Настоящее издание посвящено всемирно известному океанскому лайнеру "Титаник". В него включены художественные произведения, посвящённые рождению и гибели этого корабля, вышедшего в свой первый рейс и упокоившегося на дне мирового океана! Приятного чтения, уважаемый читатель!
Содержание:
"Титаник" и всё связанное с ним
1. Екатерина Барсова: Проклятие Титаника
2. Кэтт Дaмaн: Титаник 1912
3. Лия Флеминг: Спасенная с «Титаника»
4. Клаудия Грэй: Обреченная
5. Эрик Фоснес Хансен: Титаник. Псалом в конце пути
6. Эйлин Энрайт Ходжеттс: Девушка из спасательной шлюпки
7. Клайв Касслер: Поднять "Титаник"!
8. Алма Катсу: Глубина
9. Меир Ландау: Вернуться на «Титаник»
10. Владимир Лещенко: Русский с «Титаника»
11. Стейси Ли: Удача на «Титанике»
12. Лес Мартин: Молодой Индиана Джонс и тайна гибели Титаника
13. Джилл Пол: Сначала женщины и дети
14. Даниэла Стил: Больше, чем любовь
15. Лорен Таршис: Я выжил на тонущем «Титанике»
16. Ольга Тропинина: Титаник-2
17. Марина Андреевна Юденич: «Титаник» плывет
© Барсова Е., 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016
Все было как обычно, и тем не менее он почувствовал странное беспокойство. Это беспокойство не исчезало, и он не знал, что с ним делать.
Капитан «Титаника» Эдвард Джон Смит был опытным моряком и знал, что поддаваться панике на море – последнее дело. Капитан должен внушать чувство уверенности, спокойствие, потому что в его руках не только корабль, в его руках судьбы людей, вверенные ему на время. Но сам себе он не хотел признаваться, что с утра его мучает головная боль и боль эта не проходит. Он был несуеверным человеком, но почему-то ему хотелось поскорее закончить этот рейс, несмотря на то что он обещал быть самым громким и знаменитым за всю историю мореплаванья. «Титаник» подавлял своим великолепием, ошеломлял тем, что он, казалось, бросает вызов океану, дерзкой стихии. На нем было все, что можно только пожелать – никогда еще людям не предлагалось путешествовать с таким комфортом и в такой роскоши.
Корабль был непотопляемым, капитан слышал это со всех сторон, что настораживало. Здесь крылся какой-то подвох. Какая-то неправильность. В море нельзя быть ни в чем уверенным. Это стихия, неподвластная людям.
Но рейс закончится через несколько дней, и если он постарается, то получит «Голубую ленту Атлантики» – приз за быстрое судоходство. И плаванье на «Титанике» останется позади, станет еще одной вехой в его биографии, о которой Смит станет вспоминать, когда выйдет на пенсию. Он был самым известным капитаном в Северной Атлантике. Триумфальное плаванье на «Титанике» должно было завершить его карьеру и стать последним рейсом.
На корабле был один груз, о котором он старался не думать. Мумия в деревянном ящике около капитанского мостика. Сначала он не понял, в чем дело, а потом ему объяснили, что ее нельзя везти в трюме, как обычный груз. Она слишком ценная. Капитан поморщился, но сделал так, как его просили. Он был обязан выполнять пожелания пассажиров «Титаника». На судне плыли самые богатые и знаменитые люди мира, чье слово являлось законом, и он должен был делать то, о чем его попросят.
Смит старался не думать о том,
14 апреля в девять часов вечера, стоя на капитанском мостике, Смит обсудил со вторым помощником погоду. Сильно похолодало. Радиограммы передавали о скоплении льдов на их пути. Ситуация была рискованной, но корабль казался надежным, а риск – постоянный спутник моряков. Капитан хотел поскорее уйти в каюту и забыться сном. Никогда у него не было рейса, когда бы его так мучили головные боли и внезапно нападала слабость, которую он был вынужден от всех скрывать.
В этот день слабость появилась с самого утра. Как во сне он смотрел на телеграммы, предупреждавшие о льдах. Нужно было снизить скорость, но все внутри противилось этому. Он не узнавал сам себя…
Он уснул… И во время сна перенесся на мостик. И с ужасом почувствовал дрожь и вибрацию, исходящую от ящика. Он понял, что сейчас произойдет нечто ужасное, хотел крикнуть, проснуться, предупредить вахтенного, но не мог. Он видел безлунное небо с яркими звездами, темную маслянистую воду, айсберг, выросший на пути корабля внезапно, словно ниоткуда, который шел прямо на корабль… Язык Смита был скован, он зашелся в немом крике, и вскоре резкий толчок сотряс лайнер.
Он открыл глаза: «Какой ужасный сон».
Но ему требовалось подтверждение, что весь этот кошмар – всего лишь сон.
Капитан быстро выбежал из каюты на мостик.
– Что это было?
И услышал в ответ:
– Айсберг, сэр.
Скоро я отправлюсь в большое путешествие. Первое в моей жизни. Моя няня Мэгги говорит, что я должна не волноваться, а радоваться, ведь если бы на семейном совете не было решено, что я должна повидать мир – я бы так и осталась дома.
Нельзя сказать, что я не любила наш городок и наш дом. Все было привычным и знакомым. Тихий город на севере Англии – покатые холмы, древнее аббатство, река, разделяющая город на две половины, наш дом – большой, красивый – мир, в котором я росла с самого раннего детства.
Но океан… Это всегда наполняло меня странным ожиданием чего-то. Может быть, чуда? Перед моим отъездом мама всплакнула, она не хотела отпускать меня, но отец сурово нахмурил брови и сказал, что это лишнее, я уже взрослая, и меня можно отпустить одну.
– Но она же едет не совсем одна, – возразила мама. – Там будет кузина Бетти. – При этих словах лица у всех вытянулись, как будто они услышали что-то непристойное. Краем уха я слышала про свою кузину, но обычно разговоры о ней шли вполголоса и без продолжения – как только меня обнаруживали поблизости, разговор обрывался. Однажды я подошла к двери, но, услышав голоса родителей, затаилась и стала невольной свидетельницей разговора, происходившего между ними.
– Она сошла с ума! – сердито говорил отец. – И просит уж совсем большую сумму. Мы не так богаты, как она думает, и не можем ей помочь. Пора бы ей научиться жить самой, а не рассчитывать на других.
– Она старается, – виновато сказала мама, – но у нее не всегда получается. Ты же знаешь, после той истории… Рэндольф… – просительно молвила она.
Наступила пауза, потом я услышала бесконечно усталое, как будто из отца выжали все силы:
– Хорошо. Я сделаю, как ты просишь, Энн…
Потом раздался звук поцелуя, и я, отпрянув от двери, быстрыми шагами направилась в противоположную сторону.
Имя кузины Бетти всегда было окружено в нашей семье некой тайной. Мама никогда о ней не говорила, а я согласно старой семейной традиции – не спрашивала. Кузина Бетти жила в Париже, давно покинув нашу нежную Англию, изредка отправляя нам письма и открытки. Мама их не читала, а сразу складывала в красивую шкатулку из розового дерева, которую закрывала на ключик. Пару раз я видела, как она доставала письмо и плакала, читая его. Меня к шкатулке не допускали, хотя она стояла в маминой спальне на видном месте, но ключ мама всегда носила с собой.
Однажды она вышла из спальни, ее срочно позвали. Я пробралась туда и стояла около трюмо, вдыхая сладкий аромат духов. Шкатулка была приоткрыта, я оглянулась: мамины шаги удалялись от двери. Я решилась в один момент. Быстро открыла шкатулку и, сунув наугад туда руку, достала открытку. Она слабо пахла сладким обворожительным запахом… На ней была изображена красивая темноволосая молодая женщина с розой в руке и в обрамлении гирлянды цветов. Она стояла вполоборота и улыбалась. А за ней была парижская улица и высилась Эйфелева башня.
Раздались легкие шаги, и я, сама не зная почему, сунула эту открытку в рукав и отскочила от трюмо.
Мама вошла сияющая, с улыбкой на лице.
– Ты здесь? – спросила она.
– Да, я искала тебя и поэтому зашла в спальню.
Потом долгими вечерами перед сном я смотрела на эту открытку и любовалась женщиной и кусочком Парижа. Все это было внове, мучительно-сладко, таинственно. Огромный мир существовал за окном моего дома, а я пока была всего лишь зритель, но не участник событий в нем. Но события ждали меня, ждали, когда я вырасту…
Порой мне казалось, что время течет преступно медленно… И я никогда не повзрослею, не вступлю в другой, не похожий на наш мир.
И когда мама за вечерним чаем сказала, что мы с ней поедем на «Титанике» в путешествие, я невероятно обрадовалась. Да что там, я была уверена, что ослышалась. Но когда она повторила: да-да, дорогая, мы плывем на «Титанике», я едва усидела за столом, а потом, когда чаепитие закончилось, выбежала в сад и стала рассказывать о своей поездке нашему рыжему сеттеру Чарли. Собака слушала меня внимательно, наклоняя морду то в одну, то в другую сторону, а я присела и зарылась лицом в ее шерсть. Ах, Чарли, прошептала я, как я счастлива, ты даже не представляешь, моя рыжая родная собачища.
Перед сном я, как обычно, достала открытку и долго смотрела на нее.
Иногда я разговаривала с этой дамой, «кузиной Бетти», иногда просто смотрела на ее лицо и мечтала о Париже, о путешествиях, о том, что, возможно, когда-нибудь я объеду весь мир.
Иногда мне казалось, что она в любой момент может сойти с этой открытки и заговорить со мной.
В тот вечер, когда я узнала о поездке, я долго не спала, словно грезила наяву, в ушах звучала музыка, Я представляла, что уже плыву на этом пароходе, любуюсь морем, закатами, рассветами…
Время перед отъездом пролетело быстро, но буквально накануне выяснилось, что мама не сможет поехать со мной. Смущаясь, она сказала, что скоро у меня будет братик или сестричка. И поэтому она вынуждена остаться дома, путешествие для нее – слишком рискованное предприятие. Я поняла, что она была не прочь поехать, но отец протестовал, и ей пришлось подчиниться ему. Со мной поедет наша дальняя родственница, старая тетушка Флосси. Эту тетушку я видела всего два или три раза в жизни, она носила старомодные одежды и выглядела крайне уныло, но меня согревала мысль, что со мной будет кузина Бетти. Да-да! Она должна присоединиться к нам в Шербуре во Франции, где мы остановимся, прежде чем выйдем в Атлантический океан. Я была рада наконец-то увидеть свою родственницу и познакомиться с ней.
За день до отплытия мы переночевали в Лондоне, а оттуда поехали в Саутгемптон.
Настроение у меня было чудесное. Я вертела головой в разные стороны, несмотря на замечания матери, которая все время с мягкой улыбкой призывала меня не отвлекаться, а сосредоточиться перед отплытием. Мне все хотелось запомнить, запечатлеть в памяти, подспудно я чувствовала, что день, когда я ступлю на борт «Титаника», будет одним из самых замечательных в моей жизни.
И вот мы уже подходим к кораблю… Когда я его увидела, чуть не лишилась дара речи: таким огромным и величественным он был. Из его труб поднимались клубы дыма. Родители взошли на палубу вместе со мной и Флосси. Мама была ошеломлена открывшимся великолепием и даже не пыталась скрыть своего потрясения. В ее взгляде, обращенном к отцу, читался скрытый упрек. Было видно, что она очень хочет отправиться в это путешествие, но, как я уже говорила, отец отговорил ее под предлогом заботы о здоровье будущего малыша. Всюду царило оживление, слышались веселые голоса. Мы подошли к шикарной широкой лестнице, в верхнюю часть которой были встроены большие часы с бронзовыми фигурами. А над лестницей возвышался огромный стеклянный купол.
– Ах, Элли! Как все красиво! – прошептала мама, склоняясь ко мне, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы. – Как бы я хотела… – И она замолчала.
Мы прошли в читальный зал, а потом в зимний сад, миновали холл…
Мы старались все рассмотреть, запомнить…
Нас потряс ресторан в стиле Людовика XVI: большие оконные ниши, задернутые шелковыми шторами, стены, отделанные под светлый орех. А рядом – кафе «Паризьен» – по-летнему легкое и изящное: вьющиеся растения и плетеные стулья вокруг столиков.
– Мне это напоминает Париж, – прошептала мать.
Один-единственный раз моя мама с семьей, еще до замужества, была в Париже, и та поездка оставила в ее душе неизгладимый след на всю жизнь. Хотя она не любила вспоминать о том путешествии, но когда хотела подчеркнуть значимость момента, говорила: «Мне это напоминает Париж!»
Восхищение вызвал бассейн и комплекс турецких бань. Потом маме почему-то стало плохо. Она остановилась и, виновато улыбаясь, сказала: «Кажется, прихватило сердце».
– Что с тобой, дорогая? – наклонился к ней отец. Он бросил сердитый взгляд на меня, как будто я была виновата в мамином недуге. – Я же говорил тебе: останься дома, я и один смогу проводить Элли. Ты сама вызвалась…
– Да-да. – Мама по-прежнему виновато улыбалась, словно она испортила детям праздник, который они давно с нетерпением ожидали. – Но мне очень хотелось все осмотреть самой, увидеть, на чем будет путешествовать моя маленькая Элли!
Они решили вернуться на берег. Мама тяжело дышала, над верхней губой и на лбу у нее выступили бисеринки пота.
Мы тоже решили постоять на берегу рядом с ними. Мимо нас проходили пассажиры третьего класса.
– Надеюсь, здесь приняты санитарные меры, – прогнусавила Флосси.
– Рэндольф, как ты думаешь, с этим все в порядке? – Мать с беспокойством посмотрела на отца.
– Я навел справки, все пассажиры пройдут медицинский осмотр, так что за Элионор не волнуйся.
Я невольно взглянула на Флосси. Даже ее невозмутимое лошадиное лицо выражало скрытый восторг: очевидно, «Титаник» никого не мог оставить равнодушным.
Когда наступило время прощания, я обхватила маму руками. А она, обычно такая сдержанная, вдруг тоже крепко прижала меня к себе.
– Будь умницей, Элионор, – шепнула она. – И слушайся, пожалуйста, Флосси.
Стыдно сказать, но я не сильно переживала из-за грядущей разлуки с матерью, настолько предстоящее путешествие захватило меня. Мне не терпелось отправиться в путь.
Раздался удар сигнального колокола, и далеко разнеслось эхо судового гудка. Это был знак, что «Титаник» выходит в плаванье.
Мы прошли в каюту. Я разобрала свои вещи, под подушку положила фотографию Бетти.
– Я такая счастливая, – пробормотала я.
На другой день праздник продолжался. Иногда я останавливалась и щипала себя за руку, чтобы убедиться: все вокруг меня не сон, а действительность, которая похожа на волшебную сказку.
Мне хотелось все осмотреть, побывать в каждом уголке «Титаника», но Флосси была начеку. Она пожаловалась на мигрень и под этим предлогом после завтрака лежала в каюте, крепко-накрепко запретив мне покидать пределы нашей плавучей комнаты, как называла каюту Флосси. Я сидела и смотрела в окно, где волна бежала за кораблем, и думала, что, вместо того чтобы бродить по палубам, я сижу здесь и смотрю на Флосси. Когда она уснула, я выскользнула из каюты и пошла по коридору. Я очутилась на палубе, где побродила какое-то время среди толпы, потом снова спустилась вниз, но попала в другую часть корабля. Короче, я заблудилась, но звать кого-то на помощь не хотела. Потом я вообще свернула непонятно куда и в отчаянье остановилась.
И здесь на меня налетела Флосси в сопровождении симпатичного мужчины.
– Томас Эндрюс, – представился он. – Ваша тетя очень беспокоится о вас, разве можно молодой леди покидать каюту без разрешения, корабль очень большой, и тут можно легко заплутать, переходя из одной части в другую.
– А откуда вы это знаете? – спросила я.
Он улыбнулся.
– Я главный конструктор этого корабля. Он вам нравится?
Я смущенно кивнула. Флосси же рассыпалась в благодарностях.
До каюты она шла молча, крепко держа меня за руку, словно я могла в любой момент ускользнуть от нее.
Когда же мы оказались в каюте, она ледяным тоном запретила мне куда-либо ходить без ее сопровождения. Она, мол, отвечает за меня перед моими родителями.
Я расплакалась, так мне стало обидно. Обидно по-настоящему. В то время, как все гуляют по «Титанику», я должна сидеть в каюте рядом с Флосси, которая портит мне все путешествие своими нотациями и наставлениями.
Во второй половине дня корабль прошел залив Ла-Манш. Дул легкий ветерок, море было спокойным, я с нетерпением ждала, когда мы причалим в Шербуре, где к нам присоединится кузина Бетти. Вот показались побережье Франции и маяк на мысе Аг. Мы с Флосси стояли на палубе, и я считала про себя минуты, крепко сжав кулаки. Хотелось, чтобы мы поскорее причалили. Иногда меня прошибал холодный пот: в воображении рисовалось, что кузина Бетти опоздала или вообще не приехала, ее планы изменились, и она решила остаться во Франции, а не плыть на «Титанике». Но вот корабль замедлил ход, остановился, покачиваясь на волнах, к нему подошли два судна, и появились первые новые пассажиры.
Я смотрела во все глаза и все-таки проморгала момент, когда появилась Бетти. Она возникла позади нас и окликнула:
– Элионор!
Я резко обернулась. Передо мной стояла сияющая дама лет тридцати. Необыкновенно красивая. Особенно красила ее улыбка. Когда она улыбалась, казалось, что вокруг разливается сиянье, улыбка порхала по ее лицу подобно солнечному лучу и освещала все вокруг.
Бетти протянула ко мне руки для объятий, и я осторожно приблизилась к ней.
– Кузи… Бетти! – Я покраснела. Я не знала, как правильно обращаться к ней. «Кузина Бетти» – это же ее домашнее прозвище.
– Беттина, – прошипела Флосси. – Мадемуазель Беттина.
– Ох, Флоренс, к чему эти церемонии, – с досадой сказала кузина. – Зови меня просто Бетти.
Она заключила меня в свои объятья и поцеловала в щечку. От нее пахло тонкими духами.
– Какая ты большая, – молвила она с легкой грустью. – Как летит время.
– Мне уже четырнадцать лет.
– Элионор, Беттина, наверно, хочет отдохнуть с дороги, а ты ее задерживаешь, – пробурчала Флосси.
– Ничуть, пойдем со мной. Я переоденусь, а потом мы пойдем на палубу. Да, Флоренс? – полувопросительно-полуутвердительно обратилась она к Флосси.
Та нахмурилась, но кивнула в знак согласия.
Мы пошли, нет, побежали вместе по палубе, а потом вниз – по лестнице. Кузина Бетти, я не могла ее называть про себя иначе, так прочно это имя приклеилось к ней, ходила легко и стремительно, я едва поспевала за ней. Обычно я ходила степенным шагом, мама меня учила, что леди должна обладать приличными манерами и никуда не торопиться. Сначала я старалась идти медленно, потом все быстрее, и затем мы чуть не побежали наперегонки. Я всегда до самой смерти помнила тот вдохновенный полет. Бетти обернулась ко мне и расхохоталась, потом взяла меня за руку, и мы как школьницы-подружки весело помчались вперед. Мы чуть не сшибли с ног какого-то пожилого усатого господина. Тот остановился, крякнул в усы и обернулся посмотреть на красивую стремительную Бетти.
Мы влетели в каюту, и тут Бетти принялась хохотать и тормошить меня.
– Ты видела, как этот тип на нас посмотрел. С усами, важный, как морж… – И она так смешно передразнила встреченного нами господина, что, глядя на нее, я тоже принялась смеяться.
Смех Бетти внезапно оборвался.
– Ах, Элионор. – Она протянула вперед руки. – Как я рада, что наконец увиделась с тобой, ты даже не представляешь. Мне Энн писала о тебе почти в каждом письме, так что о твоей жизни я имею представление. Хотя и очень смутное.
Она замолчала, как будто увидела нечто, чего не могла видеть я. Ее взгляд затуманился, и мне стало как-то неуютно.
– Кузина Беттина!
– Что это еще за «кузина Беттина», – сердито одернула она меня. – Бетти, и все. Никаких «теть» и «кузин». Ладно, не будем грустить. Ни к чему это. Впереди у нас много радостных дней. Так что будем веселиться. Мой багаж уже здесь. И я тебе сейчас покажу много интересного.
Кузина Бетти доставала разные чудеса: китайский веер, зеркальце с перламутровой ручкой, шкатулку с драгоценностями.
Мне все нравилось, я трогала вещи и вертела их в руках.
Наконец, Бетти села к столику с зеркалом и разложила свою женскую артиллерию. Духи, пудру, губную помаду… Мне все было в новинку. Духи пахли так сладко и нежно, как та открытка, что лежала у меня под подушкой.
Я набралась храбрости.
– Так же пахнет открытка, которую вы прислали моей маме. Я взяла ее себе.
Бетти стремительно обернулась ко мне:
– Ты лазила в ящик с письмами, маленькая шалунья?
Я покраснела.
– Нет. Только один раз. И взяла оттуда открытку. Она здесь, на корабле, я как-нибудь покажу ее вам.
Мне показалось, что кузина Бетти вздохнула с облегчением.
– Значит, ты не читала письма? Маленьким девочкам не полагается читать переписку взрослых. Там может быть много непонятного…
Так состоялось мое знакомство с кузиной Бетти. Я буквально дневала и ночевала у нее в каюте. С ней было по-настоящему весело. Она умела быстро знакомиться с людьми и становиться душой любой компании. Вместе с ней мы облазили почти весь корабль, совершая вылазки в разные его части. Кузина особенно полюбила французский ресторанчик, где мы часто заказывали себе еду. Попутно она рассказывала мне о Париже, о своей жизни и парижанах забавные истории.
На корабле плыли важные лица. Мультимиллионеры Джон Джекоб Астор и Бенджамин Гуггенхайм, вице-президент железной дороги штата Пенсильвания Джон Тэйер, журналист и общественный деятель Уильям Стед, американский писатель, полковник Арчибальд Грейси, военный помощник президента США Арчибальд Батт и другие. С некоторыми из них Бетти познакомилась и вела себя так, словно она всю жизнь вращалась в этих кругах. Пару раз мы столкнулись с высоким мрачным человеком. Он пристально посмотрел на Бетти, а потом отвел взгляд.
– Кто это? – шепнула я, когда мы уже отошли.
– Лорд Кентервиль, – также шепотом ответила мне Бетти, хотя он уже не мог вас слышать. – Важный человек. Говорят, что он перевозит мумию.
– Мумию, – остановилась я, широко открыв глаза. – Здесь у нас на корабле мумия?
– Да. Он везет ее в Нью-Йорк. Мне сказали, что это древняя жрица. – Бетти испуганно повела плечами. – Как подумаю об этом, мне сразу становится не по себе. Они такие мстительные, иногда даже способны посылать проклятья через века. Лучше бы их не тревожить.
– Ох, – схватила я Бетти за руку. Меня трясла дрожь.
– Прости, я тебя напугала, – быстро сказала Бетти. – Выкинь все это из головы, так, обычные сказки. Не думай об этом, прошу тебя. Договорились, ты мне обещаешь? – И она крепко прижала меня к себе. Я кивнула. Но в ту ночь мне снилась прекрасная молодая женщина с черными волосами, которую убивали, а она протягивала ко мне руки и говорила странные слова.
Я закричала и проснулась.
– Не нужно бегать по кораблю, – проворчала Флосси, просыпаясь от моего крика. – А то всякие ужасы снятся.
Кузина Бетти нравилась мужчинам. Я видела это по тем взглядам, которые они бросали на нее, они чаще и охотней смеялись в ее присутствии, чем при других женщинах. И они обволакивали кузину Бетти вниманием, в которое она куталась как в дорогую персидскую шаль. Но одного человека она побаивалась, пару раз я перехватила ее взгляд, устремленный на него. Это был молодой щеголь Альфред Сислей. Он смотрел на Бетти, как на вещь – сверху вниз, с брезгливо-высокомерным выражением лица.
Но он был неприятным исключением, остальные любили пошутить и поболтать с Бетти, а она, раскрасневшись, потом говорила мне:
– Мужчины странный народ. Иногда они сильно ранят, но без них в жизни пресно и скучно, когда-нибудь ты поймешь это, Элионор. Встретить своего человека в жизни – большая удача и редкость.
– А ты, Бетти, встречала? – как-то спросила ее я. Ее взгляд скользнул по мне, и я удивилась отрешенности и печали, застывшей в нем.
– Мне казалось, что встретила, но это был мираж, Элли. Он оказался не моим человеком, но я поняла это слишком поздно, к сожалению.
– Еще все впереди, Бетти, – сказала я запинаясь. – Моя мама всегда говорит, что не нужно отчаиваться, надо верить в себя, и тогда Господь вознаградит тебя за все.
– Господь находится слишком далеко, – резко возразила Бетти, – иногда он не видит отчаявшиеся души, которые нуждаются в нем, призывают Его… Ох, Элли, что я несу. Пожалуйста, не обращай на меня внимания, прошу тебя.
Она обняла меня, и я увидела в ее глазах слезы.
Что-то я расчувствовалась.
– Бетти, ты помнишь, я обещала показать тебе открытку с твоим изображением. – Я была рада отвлечь Бетти от этого разговора. – Сейчас принесу…
Я выбежала из каюты и понеслась к себе. Флосси, увидев меня, осталась недовольна.
– Ты все у Беттины, – протянула она. – Здесь ты почти не бываешь… Как, ты опять уходишь? Да что такое творится, Элионор?
Я, схватив открытку, побежала обратно, но когда подошла к каюте, услышала два голоса: Бетти и какого-то мужчины.
Я замерла.
– Но, Бетти, я говорю вполне серьезно… почему бы и нет. Я побеседую с отцом.
– Не думаю, что это хорошая идея. – В голосе Бетти звучала грусть. – Да и твой отец никогда не согласится…
– Я уже самостоятельный человек, Бетти, и сам вправе распоряжаться своей жизнью…
– Если бы это было так!
– Ты хочешь, чтобы я доказал тебе это?
Дальше, возникла пауза, раздался звук поцелуя, и легкое всхлипыванье Бетти.
– Милый мальчик, такой хороший, но еще совсем не знаешь жизни…
Я отпрянула от двери… Сам факт, что у Бетти может быть своя собственная жизнь, в которой мне нет места, поразил меня. Мне уже казалось, что Бетти – моя, и только моя… А этот молодой Эрнест Роусон… Он же моложе Бетти. И он серьезно в нее влюблен? А что будет дальше… Она что-то говорила об его отце…
Я побежала обратно в свою каюту, увидев меня, Флосси проворчала:
– Носишься туда-сюда, ты уже взрослая, а ведешь себя как ребенок.
Потом Флосси ушла, а я осталась в каюте. Никуда не хотелось выходить, так было обидно, что у Бетти своя жизнь, свое увлечение, любовь. Мы приедем в Америку, побудем какое-то время там и вернемся обратно. А потом расстанемся. И когда мы увидимся снова? Эта мысль так поразила меня, что я села на кровать и сказала: «Я не хочу расставаться с Бетти!»
В дверь раздался стук.
– Входите, – машинально сказала я.
Это была Бетти.
– Куда ты пропала?
Ее ласковый голос произвел на меня странное впечатление – я расплакалась.
– Что случилось? – Бетти подошла и села на кровать. – Тебя кто-то обидел?
– Нет. Просто…
Я уткнулась в подушку и начала всхлипывать.
– Поделись со мной? – Бетти просунула руки под подушку и развернула меня к себе.
– Мне ты можешь сказать все.
– Бетти! Мы же скоро расстанемся. Я уеду в Англию, а ты во Францию. Как будто бы ничего и не было.
Бетти смотрела на меня и кусала губы.
– А если… Если… – Она наклонилась ко мне и жарко прошептала: – А если мы убежим от всех?
Я села на кровати и посмотрела на нее:
– Как это?
– А так… – Она поднялась, прошла до стены и вернулась обратно. – Мы с тобой останемся в Америке и начнем новую жизнь. Денег мне на первых порах хватит, а потом что-нибудь придумаю. Деньги у меня есть во французском банке, я, правда, копила на старость, но сейчас такой подвернулся случай…
Я смотрела на нее во все глаза. Эта сумасшедшая мысль все больше и больше завладевала моим воображением. Это было бы так здорово! Остаться в Америке! А как же папа и мама? Что они скажут? Конечно, они не разрешат…
– Но мои родители, – прошептала я, – они никогда не согласятся.
Бетти остановилась напротив меня и посмотрела в упор.
– Есть одно обстоятельство… – протянула она. – Я скажу тебе о нем чуть позже, хорошо?
Я кивнула.
Раздался шум. Это вернулась Флосси. На ее лице, как всегда, застыло кислое выражение.
– Я на минуточку заскочила, – защебетала Бетти. – Вас не было видно, и я решила зайти. Может быть, вы расхворались?
– Мигрень, – коротко ответила Флосси. – Мне, наверное, лучше полежать.
– А мы с Элли пойдем погуляем по палубе, разрешаете?
– Да-да, идите.
Этот вечер я запомнила надолго, он оказался такой бравурно-веселый, яркий. Бетти была в ударе. Она смешила своих спутников, и они заразительно смеялись ее шуткам. А молодой Эрнест Роусон не сводил с нее глаз. Я наблюдала за ним с ревнивым чувством, мне не хотелось делить свою Бетти ни с кем. То, что она сказала мне насчет Америки, крепко засело в моей голове. Эта мысль все больше и больше казалась мне реально осуществимой, более того – она обрастала все новыми деталями. Я уже представляла, как мы будем жить с Бетти в огромном городе вроде Нью-Йорка, где куча машин, людей, много театров. У нас будут блестящие знакомые, я буду ходить в школу. И у меня появятся новые друзья. Я жила слишком замкнуто, поэтому перспектива новой жизни вскружила мне голову. Почему-то думалось, что родители согласятся, чтобы я пожила какое-то время с Бетти. У мамы будет ребенок, ей станет не до меня – новые хлопоты и заботы…
Но я видела, что Бетти одновременно что-то гложет, она пару раз посмотрела на молодого Альфреда Сислея с брезгливостью, смешанной со страхом. Она боится его, с удивлением подумала я.
Ухаживания Альфреда Бетти отвергла сразу, при любой возможности она сторонилась его и не поощряла знаков внимания, которые он ей оказывал. Однажды я краем уха услышала странный разговор между Сислеем и незнакомым мне мужчиной.
– Не понимаю, что она о себе воображает. Обычная… – дальше шло французское слово, которое я не разобрала.
Вечер закончился. Мы разошлись с Бетти по каютам, но я еще долго не могла уснуть. Потом все-таки провалилась в тяжелый сон. Проснулась оттого, что меня трогали за плечо. Я открыла глаза, Это была Флосси. И вид у нее был испуганный.
– Что случилось? – спросила я.
– Не знаю. …Мы почему-то остановились. И стоим… Корабль не плывет.
– Наверное, мелкая поломка, – со знанием дела ответила я.
– Может, выйти посмотреть. – Флосси была встревожена. – К тому же мне снился плохой сон. – Как я уже поняла, плохие сны снились Флосси с завидной регулярностью.
– Я с тобой, – мгновенно откликнулась я.
На палубе столпились немногочисленные пассажиры. Подойдя к ним, мы выяснили, что корабль прошел мимо айсберга и слегка его задел. При этом размеры айсберга никто не мог указать точно. Кто-то говорил: двадцать метров, кто-то тридцать, а один мужчина с пышными усами, взмахнув руками, утверждал, что не меньше пятидесяти.
– Скорее всего экипаж сейчас внимательно осматривает корабль, – высказал предположение один из пассажиров. – Еще немного, и мы поплывем дальше.
– Да. Уже стоять надоело, – подтвердила его спутница, утыкаясь носом в пальто. На палубе было холодней, чем обычно, и я поежилась.
Постепенно людей становилось все больше…
– Пойдем в каюту, – предложила Флосси. – А то мы здесь продрогнем.
Спускаться мне не хотелось, но я дрожала от холода и притопывала на месте, пытаясь согреться.
– Л-ладно, пойдем.
Раздался сильный скрежет, а затем толчок.
– Хорошо, что это случилось ночью, – заметила женщина с кокетливыми кудряшками. Она была одета в легкий пеньюар, поверх которого накинула накидку. – А то мы бы не потанцевали вечером.
Ответом ей были взрывы хохота.
– Зато сколько угодно льда для шампанского, – сострил высокий молодой человек в шляпе. – Лед самого лучшего качества. – И он показал на палубу, где валялись куски льда. И снова раздался хохот.
Мы спустились в каюту, но сна не было ни в одном глазу. Посмотрев на Флосси, я увидела, что она молится, сжав руки. Меня тоже охватила необъяснимая тревога, хотя на палубе все уверяли, что ничего страшного нет и мы скоро поплывем снова.
Немного спустя Флосси легла на кровать. Но я видела, что она не спит. Я тоже лежала и смотрела в потолок. Через короткое время я услышала шум воды. Мы с Флосси одновременно посмотрели друг на друга.
– Что это? – шепотом спросила я.
– Н-не знаю.
В каюту постучали. Я подумала, что пришла Бетти, но это оказалась та самая женщина в пеньюаре.
– Вы не спите? – спросила она, входя. – Кажется, поломка серьезная и скоро будут спускать шлюпки. Лучше всем одеться и выйти на палубу. И не забудьте про спасательные жилеты.
И тут мы услышали громкий мужской голос:
– Всем надеть спасательные жилеты и выходить на шлюпочную палубу! Мадам, месье… поторапливайтесь. Уже мало времени.
Мы оделись потеплее и вышли. В последний момент я окинула взглядом каюту, на столе лежали мои милые мелочи – книжки, тетрадь с сердечком, маленькая куколка, которая была со мной с детства.
Если бы я знала, что больше никогда не вернусь в каюту, я бы прихватила их с собой… Но почему-то такая мысль не пришла мне в голову, не верилось, что с самым лучшим кораблем в мире может случиться что-то серьезное. Казалось, что в любой момент мы снова отправимся дальше…
На палубе народ был одет соответствующим образом – в шубы, зимние пальто, замотан шарфами и шалями. На многих были спасательные жилеты. Увидев это, Флосси схватила меня за руку:
– Элли! Я не умею плавать.
– Это же так просто, Флосси, – бодро сказала я. – Спасательный жилет выручит, да и вообще это все…
К нам подошел офицер.
– Сохраняйте спокойствие, – сказал он. – Начинаем эвакуацию.
– Бетти! – крикнула я. – Ее нигде не видно.
Я хотела повернуться, но Флосси вцепилась в меня.
– Всех призывают выйти. Стюарды обходят каюты, и Бетти, конечно, уже разбудили. Если ты побежишь за ней – вы разойдетесь. Стой на месте.
Я осталась, но чем дольше стояла, тем сильнее меня охватывало беспокойство. Мне почему-то думалось, что Бетти крепко спит и не слышит, как стучат в дверь. Мы сейчас сядем в шлюпки, а она останется…
– Флосси! – сказала я решительно. – Все-таки я пойду. – И прежде чем она успела что-либо сказать, я развернулась и побежала вниз.
Везде царили суета и паника, хотя люди старались тщательно скрывать свой страх; кругом слышались крики на разных языках, топот ног.
Я добралась до каюты Бетти. Но ее там не было. Я прижалась к стене, меня чуть не сшиб с ног толстый мужчина, мимо пробегали матери с детьми, персонал «Титаника» носился с озабоченным видом, отдавая команды и призывая людей подняться наверх…
Я пробежала мимо одной каюты, откуда слышались резкие мужские голоса.
– Это все ты! – раздался раздраженный голос. – Ты и твой босс. Джон Морган. Ты работаешь на него, не увиливай.
– Я не скрываю этого. – Голос мужчины я узнала сразу. Альфред Сислей. – Что с того?
– Он все подстроил. И эту аварию, и гибель своих конкурентов. Только подумать, сколько достойнейших людей найдут свою смерть на дне океана!
– Я здесь совершенно ни при чем! Думай, прежде чем говорить. Я пошел, мне тут оставаться незачем, наверняка уже спускают шлюпки.
– Нет, я тебя не пущу. Скажи, сколько тебе заплатили и сколько стоит страховка? Я видел, как ты однажды выходил с пакетом из страховой компании. Вы прикидывали, сколько заработаете?
– Пусти!
Раздались звуки борьбы. Крики, удары… Наконец кто-то охнул.
– Ты убил меня! Ты… убил…
И тут я непонятно почему просунула голову в каюту и встретилась глазами с Сислеем.
Я стояла и с ужасом смотрела на него. Этот человек казался мне воплощением дьявола, а то, что он говорил, и того ужасней. Мне хотелось скрыться, исчезнуть, но я не успела сделать ни одного движения, когда он обернулся и в бешенстве уставился на меня.
Он вытянул палец и ткнул им в меня.
– Ты… ты… – Палец его дрожал, а глаза наливались кровью. – Ты вечно что-то вынюхиваешь, ходишь за мной, маленькая негодяйка.
Я стояла и слушала его. А потом развернулась и побежала.
Я снова неслась к Бетти. И я увидела ее. Она шла, шатаясь. Одной рукой она держалась за стену, другую прижимала к себе, между пальцев сочилась кровь.
– Бетти! – закричала я. – Бетти! Что с тобой?
– Элли! – безжизненным голосом сказала она. – Помоги мне дойти.
– Бетти! Пошли наверх, люди уже садятся в шлюпки.
– Мне нужно полежать и чуточку отдохнуть. Я совсем не могу идти.
– Что случилось, Бетти?
– На меня что-то свалилось сверху, и когда я падала, проткнула себе какой-то деревяшкой бок. Я ужасно себя чувствую, мне бы отлежаться.
Я протянула ей руку, и она оперлась на нее.
– Еще два шага, – разговаривала она сама с собой. – Чуть-чуть.
Мимо нас пробежали люди.
– Эй, мадам! Всем нужно наверх, здесь оставаться нельзя. Корабль тонет.
– Да-да, мы сейчас.
– Поторапливайтесь, скоро будет поздно. Времени осталось в обрез.
В каюте Бетти без сил повалилась на кровать. Она тяжело дышала.
– Бетти! – начала я. – Случайно я слышала ужасный разговор.
– Что случилось, моя маленькая? – Она прижала мою голову к груди и поцеловала в макушку. – Что, воробышек?
– Я услышала ужасный разговор, Бетти! Я даже не верю, что он был. Может, это дурной сон.
– А может, и правда – сон?
– Нет, Бетти! Я все слышала очень хорошо. Говорил мистер Сислей. Я не знаю, с кем он беседовал. Но тот обвинял его в том, что мистер Морган отправил корабль на верную гибель ради страховки. И Сислей был в курсе.
– Это очень серьезная тема для такой юной леди, – перебила меня Бетти, но по выражению ее глаз я поняла, что она обеспокоена. – Сислей дурной человек, и лучше держаться от него подальше, Элли!
– Я заходила в твою каюту, Бетти, но тебя не было.
– Я была… – По ее губам скользнула легкая улыбка. – Это взрослые дела, не для маленькой девочки. Бывает, что счастье улыбается слишком поздно. Мне кажется, что кто-то скинул сверху на меня этот кусок дерева. Падая, я посмотрела наверх, и мне показалось, что мелькнуло лицо Сислея. Он, наверное, видел, как я заходила к… одному человеку, и разозлился на меня за это.
– Но что ты ему сделала, Бетти?
– Ничего. Просто есть такой сорт мужчин, которые не любят, когда им… – она оборвала себя, – когда их не воспринимают всерьез и не хотят с ними дружить.
Бетти становилось все хуже и хуже. Я держала ее за руку и видела, как она тяжело дышит.
– Бетти! Как ты? Тебе лучше?.. – твердила я как заведенная, боясь поверить в самое худшее.
Ее взгляд затуманился, а из горла вырывался хрип.
– Я… я уже не поправлюсь, Элли. – На ее глазах выступили слезы. – Никогда. Моя могила будет в море. Уходи, Элионор, спасайся.
– Я не могу оставить тебя, Бетти, – залилась я слезами. – Я никогда не прощу себе этого.
– Уходи, Элионор… Я прошу, я приказываю тебе. Я… – Она приподнялась на подушках, а потом в изнеможении откинулась назад. – Умоляю тебя.
– Бетти! – вскрикнула я. – Не надо.
– Я приказываю тебе, я – твоя мать. – И она замолчала, словно это признание лишило ее сил.
Пораженная вырвавшимися у нее словами, я замолчала и выпустила руку Бетти.
– Элли, – шептала она, – моя девочка. – Она дотронулась до моих волос и потянула меня за локон. – Как я мечтала увидеть тебя, погладить по голове. Сколько раз я ложилась спать, заливаясь слезами оттого, что ты так далеко от меня. Ах, Элли, Элли. Будь проклят тот день, когда я согласилась расстаться с тобой. Но я была презираема всеми, твой отец бросил меня. А Энн милостиво предложила взять тебя на воспитание. У них с Рэндольфом не было детей. Я согласилась. И зачем только пошла я на это? Но у меня, девочка, не было выхода. Вся родня отвернулась от меня. Я была молода, влюблена в твоего отца, а он оказался слабым человеком. Его семья хотела, чтобы он женился с выгодой для себя, сделал достойную партию. Вот он и отказался от меня. Как же все глупо получилось…
– Бетти! – шептала я. – Бетти! Как же так…
– Я понимаю, ты, наверное, думаешь, что я бестолковая, бездарно распорядилась собственной жизнью. И кого теперь в этом винить? Мне некого… Только себя. Ни за что и никому я не желаю такой судьбы, как у меня. Никому.
Бетти, нет, моя мать, теперь я могла называть ее так, смотрела на меня с бесконечной нежностью и печалью. А я глядела на нее, и у меня сжималось сердце.
Сверху раздался грохот, и я прижалась к койке.
– Мама! – шептала я. – Мама.
Мы обе залились слезами и упали друг к другу в объятья.
– Все, Элли! Беги. Будь счастлива. А я буду молиться за тебя с того света. У меня есть небольшие сбережения в Лионском банке. Там работает мой старинный друг, он отдаст тебе мои деньги. Его зовут Морис Шаво. Он все знает… скажи ему… – Ее глаза затуманились, силы покидали мою маму.
Я целовала ее руку и обливалась слезами, у меня не осталось сил.
– Все, Элли! – Голос Бетти прозвучал строго, почти сердито. – Времени осталось совсем мало, «Титаник» вот-вот пойдет ко дну. Иди, спасайся. Ради меня, Элли! Вот возьми. – Мама сняла с шеи медальон и протянула его мне. – Накануне поездки я отдала медальон знакомому ювелиру, и он выгравировал сверху надпись «Титаник». Я решила, что этот корабль соединит нас. – Легкая улыбка скользнула по ее губам. – Да, чуть не забыла. Возьми деньги, я их везла с собой, думала, что мы начнем новую жизнь в Америке. Открой стол и возьми пояс, там деньги… Они твои. Это медальон на память, доченька, вспоминай меня хотя бы иногда. Поцелуй меня. И поторопись!
Я поцеловала ее в губы и встала, все прыгало перед моими глазами, расплывалось как в тумане. Но я понимала, что должна идти. Ради мамы. Она мне велела жить дальше. И я должна выполнить ее наказ.
То, что было потом, будет навечно записано в книгу людских страданий, ужаса и боли. Я успела сесть в шлюпку, меня закинул туда высокий мужчина, а потом, увидев, что я приземлилась, широким жестом перекрестил. Я его больше не видела, очевидно, он не спасся. Да хранит его Господь на том свете!
Мы, сидевшие в шлюпке, думали, что все позади, но это было только началом долгой ночи, закончившейся лишь через несколько часов. Эта ночь долго не отпускала меня. Дикий грохот, с которым корабль ушел под воду, крики и мольбы барахтающихся в ледяной воде людей: они отчаянно цеплялись за нашу шлюпку и пытались забраться в нее. Троих нам удалось взять. Остальных – не могли. Уже не было места. Эти крики будут стоять в моих ушах до конца дней. Я сгорбилась на дне шлюпки и беззвучно молилась. Передо мной все время стояло лицо матери. Бетти. И это придавало мне силы. Я понимала, что должна жить ради нее. Я ей обещала. И должна сдержать свое обещание. Мы отплыли от ушедшего в воду корабля, но при малейшем крене из-под шлюпки выходил воздух: воздушная подушка уменьшалась, и шлюпка была обречена… Помощник капитана велел всем нам стать лицом к носу и внимательно следить за каждым движением шлюпки. Он постоянно отдавал нам команды наклониться то вправо, то влево. Мы видели по его лицу, что хоть мы и спаслись, еще не факт, что мы выживем, оставшись наедине с ледяной стихией в шлюпке, которая медленно погружается в воду. Некоторые люди, не выдержав напряжения, теряли сознание и соскальзывали в океан. Брезентовые борта шлюпки неотвратимо пропитывались водой, мы были обречены. На какой-то момент я испытала облегчение: у меня не было сил бороться, я вся окоченела, практически не чувствовала пальцев рук и ног. Скоро все закончится, и я соединюсь со своей мамой – милой Бетти! Я улыбнулась и закрыла глаза. Неожиданно я ощутила толчок, меня кто-то схватил за руку.
– Ты что? – услышала я. – Держись. При малейшем наклоне можно полететь в воду.
Я открыла глаза. Вокруг было темно.
– Спасибо, – прошептала я. – Но мне уже ничего не надо.
– Ты что? – Меня крепко тряхнули. – Держись! До последнего. – Голос был сердитый. Я присмотрелась к своему соседу. Это был молодой человек с аккуратными тонкими усиками. Но голос у него оказался нежным и высоким как у девушки.
– Я вас… не знаю.
– Познакомимся потом. Прислонись ко мне. – Меня схватили за руку. В темноте я увидела глаза, в которых горел мрачный огонь.
– Мы выживем! Вот увидишь! – Это был почти приказ.
Все до боли в глазах всматривались вдаль, надеясь увидеть корабли, идущие нам на помощь. Но их не было.
Дно шлюпки уже было под водой. На наше счастье, ветер утих, иначе количество жертв возросло бы. Но к утру стал подниматься ветер. На лице помощника капитана я видела ужас, смешанный с отчаянием. Это означало, что если в ближайшее время к нам никто не придет на помощь – мы погибнем.
Я сидела в полудреме, еще немного – и я потеряю сознание и соскользну в воду, но находившийся рядом молодой человек все время тормошил меня. Уже цепенея от холода, я услышала чей-то крик:
– К нам идет судно.
Помощник капитана дал нам команду не шевелиться. Иначе мы нарушим равновесие, и шлюпка перевернется.
И тут случилось нечто странное. Корабль остановился. Мы все принялись кричать, но нас не слышали. Тогда помощник капитана достал офицерский свисток, над водой разнеслась трель…
И к нам направилась спасательная шлюпка. Мы с трудом сдерживали стоны и рыдания счастья.
– У тебя из губы идет кровь, – услышала я рядом.
Оказывается, я так сильно прикусила губу, что пошла кровь.
– Ничего. – Я достала из кармана пальто платок, вместе с ним фотографию: «Элли от Бетти» было написано на обороте. Оказывается, я машинально сунула ее туда.
– Как зовут вас? – негромко спросила я. – Моего спасителя.
Юноша наклонился ко мне.
– Я не «он», а девушка, – услышала я быстрый шепот. – Но об этом никто не должен знать. Я из России. И зовут меня Аграфена. Грушенька.
– Мы уезжаем отдыхать. Только подумай, в нашем распоряжении шикарный лайнер «Астория», – сказал Ульяне бойфренд и выжидательно посмотрел на нее.
Отдых – это здорово. Тем более – неожиданный. Димка сюрпризами ее нечасто баловал, и вдруг – расщедрился. Ульяна с улыбкой посмотрела на него и вскинула руки вверх:
– Ура!
– Ура! – подтвердил он. – Если честно, я и сам не верю. Роскошный лайнер, каюта – первый класс. Премировала родная редакция меня таким способом впервые за все время, что я пахал на нее. Наконец-то оценили мои труды по достоинству.
– Вот видишь, а ты говорил, что тебя затирают.
– Затирают, затирают, только поняли, что меру нужно знать, иначе восходящая звезда российской и международной журналистики Дмитрий Дронов уйдет в свободное плаванье. А за честь иметь его публикации на своих страницах будут драться «Фигаро», «Таймс».
– Надеюсь дожить до этого времени, – поддела его Ульяна.
– Доживешь, доживешь, куда ты денешься. – Дмитрий говорил на ходу, засовывая бутерброд в рот и отпивая кофе из кружки.
– Я рада, – сказала Ульяна. – А то ты совсем скис…
Но он, похоже, ее уже не слышал…
Дмитрий был доволен, таким Ульяна его не видела давно. Когда они познакомились год назад, Дмитрий произвел на нее впечатление вечного нытика. Нет, он был в меру обаятелен, имел чувство юмора – было видно, что он старается изо всех сил произвести на нее впечатление.
Они познакомились на вечеринке, организованной рекламной компанией, где работала Ульяна. А Дмитрий был журналистом в газете «Глас города» – издании, которое бесплатно рассовывали по почтовым ящикам, его обожали читать пенсионеры. Там было все про город: как он расцветает и хорошеет на глазах; какие здания и дороги собираются строить и ремонтировать, как градоначальник денно и нощно заботится о горожанах и как повезло им, что они в нем живут. Как сказал Дмитрий, когда их представили друг другу: мы «распространяем сплошной позитив в эпоху всеобщего уныния. Кстати, милая девушка, это самый востребованный товар на сегодняшнем рынке. Позитива, вот чего нам всем не хватает». Свой позитив молодой человек подкреплял спиртным, лившимся на халяву, а также канапе с красной икрой, которые регулярно исчезали у него во рту.
Коллега Ульяны Зоя Владимировна, рыжая стерва, разведенка с десятилетним стажем, бросала на нее взгляды, полные ненависти. Очевидно, она строила планы на Дмитрия, а Ульяна невольно разрушила их.
– Слушайте, – прошептал Дмитрий, наклонившись к ней, – эта рыжая так на меня смотрит, я ее боюсь. Давайте удерем с вечеринки, здесь уже все приелось, хочется на свежий воздух.
Ульяна обвела взглядом небольшой зальчик, который был арендован ее начальником Виктором Степановичем для привлечения журналистской братии с целью «установления полезных и взаимовыгодных контактов», как было написано в пресс-релизе, и решила, что уже можно и на воздух.
Стоял апрель. На улице была приятная весенняя прохлада.
Дмитрий шел и молчал. Спустя три месяца он признался Ульяне, что боялся ляпнуть что-то невпопад или выглядеть в ее глазах тупым и неловким. Они дошли до метро, и тут он предложил Ульяне прогуляться еще. Она подумала: соглашаться или нет, и неожиданно для себя сказала: «да». Они прошли пешком до Александровского сада, и здесь Дмитрия словно прорвало. Он вдруг стал необычайно красноречивым и остроумным. Он сыпал анекдотами и разными журналистскими байками. Судя по его рассказам, выходило, что он чуть ли не главный редактор, хотя его роль в газете была намного скромнее. Но это выяснилось значительно позже и мимоходом. Ульяна скептически улыбалась: она была девушкой разумной, и вешать лапшу ей на уши не стоило. Но этот застенчивый молодой человек, изо всех сил старающийся выглядеть храбрым львом, чем-то ей понравился. Он напоминал нахохлившегося птенца, который трясется перед крадущейся кошкой, но изо всех сил старается выглядеть отчаянным смельчаком. Да и потом, ей наскучило собственное одиночество. После смерти родителей она жила одна. Отец умер от инфаркта три года назад. Через год умерла мать.
Тот мир, в котором она жила и который казался ей незыблемым, постоянным и устойчивым, вмиг разбился как хрупкая фарфоровая статуэтка, по неосторожности уроненная на пол. Ульяна хороша помнила день, когда умер отец.
Это был декабрь, выпал первый снег – робкий, неуверенный. Он таял и выпадал снова. Папа должен был прийти с работы, он приходил всегда в одно и то же время – в половине седьмого. А в тот раз не появился. Мама спохватилась в половине девятого.
– Папы до сих пор нет, – сказала она с беспокойством. – Звоню ему на сотовый – он не отвечает. Что случилось, не пойму, он обычно сразу берет трубку, а сейчас – «абонент недоступен». Пойду посмотрю.
– Куда? – спросила Ульяна. – Может быть, он на работе…
Отец работал в гуманитарном институте, располагавшемся в старинном здании в центре Москвы. Что было потом, Ульяна смогла восстановить спустя некоторое время со слов матери: по ее сбивчивым объяснениям.
…В институте отца не оказалось, вахтерша тетя Люся пояснила, что Константин Николаевич ушел вовремя, как всегда, не задерживаясь и пожелав ей хорошего вечера. «Правда, в последнее время он был слишком задумчивый, – после недолгой паузы сказала тетя Люся, – но я приписывала это возрасту». – «Ах, какой возраст, – отмахнулась мама. – Шестьдесят четыре года всего лишь… Разве это много?»
По наитию мать стала кружить вокруг института, она заходила во дворы, улочки и все время звонила… Но абонент по-прежнему был «недоступен». И вдруг ей пришла мысль позвонить по старому телефону. У отца был еще один мобильный, со старым он не расстался, брал его с собой. Родители вообще неохотно расставались со старыми вещами, они называли их реликвиями с «историей» и говорили, что в каждой такой вещи живет душа владельца…
Уже темнело. Крупными хлопьями валил снег, на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно, и вдруг мать услышала тонкую мелодию – Шопен. Звук был приглушенным, но слышным. Едва-едва. И она пошла наугад на эту мелодию. Из-за снега, валившего отвесной стеной, звук пробивался с трудом, то появляясь, то исчезая. Ульяна представила, как мать раздвигает руками летящие хлопья, пытаясь уловить мелодию, звучавшую то глухо, то отчетливо… Это была смертельная игра в прятки… Звук становился все слышней, и мама поняла, что идет правильно. Она нырнула под арку и остановилась во дворе. Сквозь пелену снега тускло светились окна в домах, они расплывались у нее перед глазами. От колкого снега мать боялась задохнуться, кружилась голова, взмахнув руками, она чуть не упала, и в этот миг ее рука нащупала что-то твердое. Это был ствол дерева, росшего во дворе. Мелодия уже раздавалась почти рядом и вдруг заглохла. Видимо, садился заряд батареи старого мобильного. «И меня охватил страх, – рассказывала мать, – я поняла, что могу потерять Костю в любой момент, а он где-то рядом. И тут я ударилась коленкой о доску». Справа что-то смутно чернело… Она сначала увидела рукав пальто, и теплая волна прилила к сердцу. Костя! «Это был твой отец, Уля, понимаешь». – Она смотрела на дочь потемневшими глазами, вспоминая, как радость сменилась робкой надеждой, а потом – отчаянием.
«Я тронула его за рукав, – вспоминала мать, – но он даже не шевельнулся. И меня посетила глупая мысль, что он просто замерз, я взяла его руку и поднесла к губам, он накренился ко мне, и я поняла, что случилось непоправимое, ужасное, только все еще отказывалась в это верить.
И тут я закричала… собственный крик отдавался у меня в ушах, а я все кричала, пока ко мне не подошли люди… Дальнейшее не помню. Приехала «Скорая».
Мать говорила, спешно проглатывая слова, самое главное она сказала, остальное было неважно…
Ульяна помнила, как приехала мама с двумя незнакомыми людьми – они согласились помочь ей доехать, как она легла ничком на кровать, отвернувшись к стене, не сказав ни слова, а эти незнакомые Ульяне люди, наконец, рассказали, что случилось…
Ульяна не верила их словам, ей казалось, что произошла чудовищная ошибка и сказанное относится не к ее отцу, а к другому человеку. И папа жив и сейчас позвонит в дверь и пробасит:
– Долго же ты мне не открывала, Уля!.. Закопалась, барышня, чем занималась?
Мама немного отошла только к концу недели. Словно в тумане прошли похороны, поминки, справили девять дней.
Дома все оставалось в том виде, как при жизни отца, мать не трогала ни его вещи, ни письменный стол.
«Сердечная недостаточность», – вынесли свой вердикт доктора. «Он раньше никогда не жаловался на сердце, – задумчиво сказала мать, когда после поминок они сидели на кухне и пили чай. – Хотя, может быть, терпел боль и не говорил мне об этом. Он с молодых лет был стойким и терпеливым. Почему он умер на скамейке? Что он делал в том дворе? Как туда попал?»
Документы были при отце, но мобильный пропал. Старый сотовый просто не заметили, оказывается, он провалился в подкладку кармана. «Кто-то успел ограбить его, – сказала мать, – до чего низко пали люди, они даже не вызвали «Скорую». Может быть, его можно было еще спасти». – «Он мог выронить мобильный и потерять его на дороге». – «Вряд ли, твой отец был аккуратным человеком, ты это знаешь, и потерять телефон… – мама покачала головой, – на него это не очень похоже… Хотя твой отец в последнее время несколько изменился. Стал каким-то… странным. Часто уходил в себя. Но я приписывала это тому, что в институте собирались проводить очередное сокращение. Он очень переживал по этому поводу. Не хотел остаться без работы. Он, историк, любил свое дело… – Ульяна услышала легкий вздох. Неожиданно мать тряхнула волосами. – Я хочу разобрать его вещи».
Она решительно прошла в комнату и потянула ящик письменного стола. Бумаги мать разбирала молча, сосредоточенно, когда Ульяна предложила свою помощь – отказалась. «Не надо, – сказала она, откидывая со лба светлую прядь, – я сама».
Отец был выше среднего роста, седые волосы, аккуратная щеточка седых усов, а мать – легкая, стремительная, тонкая кость, светлые волосы, которые всегда развевались вокруг лица подобно легкому облачку. «Мой одуванчик», – ласково называл отец жену.
«Жаль, что я не в мать, – часто думала Ульяна. – Высокая, крупная кость… – вся в отца. Правда, глаза у меня мамины – светлые. А характер взяла от обоих. Упрямство мамы и деликатность, мягкость папы. От него же привычка резать правду-матку, невзирая ни на что, и никак мне от этой привычки не избавиться…»
Ульяна сидела на кухне и пила чай, пойти спать, когда мама разбирает бумаги папы, ей казалось кощунственным. Она может понадобиться ей в любую минуту… Та позвала ее примерно через полчаса:
– Уля! Смотри, что это?
Ульяна выросла в дверях. Мать сидела на диване в домашнем халате и смотрела на нее ввалившимися от бессонницы и переживаний глазами.
– Вот, – она махала в воздухе двумя билетами. – Билеты в Тверь. Он ездил туда дважды и ничего мне об этом не сказал. Только подумать, у твоего отца были от меня секреты, и это после стольких лет, что мы прожили вместе. – Она закусила губу. – Уля! – Слезы брызнули из ее глаз. – Да что же это такое! Может, у него появилась женщина, он хотел от меня уйти, ездил к ней тайком в Тверь, не знал, как мне все это объяснить, и поэтому его сердце в конце концов не выдержало.
Ульяна подошла, села рядом с ней и погладила ее по голове. Только сейчас она обратила внимание, как высохла и похудела ее мама за это время, в волосах блестела седина, которую раньше она регулярно подкрашивала, а теперь стало незачем. И руки стали похожими на тоненькие веточки. Ульяна обняла и прижала маму к себе.
– Ну что ты, какая женщина. Папа тебя любил…
– Я знаю. – Мама вытерла слезы тыльной стороной ладони. – Я знаю, но откуда эти билеты, – он же никогда ничего от меня не скрывал.
Ульяна кивнула. Ее родители были на редкость дружной парой, никогда не ссорились, все делали вместе и не имели секретов друг от друга… по крайней мере до последнего дня.
– Это какое-то недоразумение…
– Нет. Два билета. И еще… – она запнулась… – я только сейчас вспомнила: последнее время он стал уходить в себя, не откликался на мои вопросы, несколько раз я входила сюда, когда он работал, и Костя торопливо прикрывал листы журналом. Я тогда еще удивилась, подумала: он что, занимается какой-то сверхсекретной работой? А он, наверное, переписывался с той женщиной.
– Ма! Ну, о чем ты? Выброси это из головы. Папа любил только тебя.
Мать крепко сжала губы и ничего не ответила.
– Сейчас я бы из него всю душу вытрясла, – сказала она сердито. Она словно негодовала на отца, что он умер вместе с какой-то тайной, которую так и не открыл ей, что у него было нечто, чем он не захотел делиться с ней…
После смерти отца мама утратила волю к жизни. Раньше Ульяна думала, что слова «воля к жизни» – пустой звук, но оказалось, что воля – это нечто вполне осязаемое. Вроде железного каркаса, который скрепляет все, нет воли, и человек рассыпается на глазах. Мама все делала по инерции, она жила, повинуясь привычному ритму, но мыслями была где-то далеко, там, где обитал ее обожаемый Костя. …Однажды Ульяна зашла в кухню и увидела, как мама чему-то смеется, покачивая головой.
– Мам! Ты что? – спросила Ульяна, подходя к ней ближе.
Та посмотрела на нее, и ее взгляд стал пустым.
– Ничего, – ответила она. – Вот Костя сказал… – и осеклась.
Мать умерла осенью. Щедрой солнечной осенью, когда густым золотисто-багряным ковром были усыпаны все тротуары в городе, и дворники только успевали сметать с дорожек листья.
Она ушла во сне ночью. Утром Ульяна подошла к кровати и увидела, что она умерла легко, ей даже показалось, что мама сейчас откроет глаза, улыбнется и скажет:
– Улечка! Приготовь, пожалуйста, завтрак. И мой любимый кофе с молоком. Только молока налей погорячее и побольше, как я люблю…
После смерти родителей Ульяна впала в оцепенение. Она работала в маленькой конторе, где платили сущие гроши, денег не хватало, перспектив никаких, знакомые и подруги все незаметно рассосались. Она погрязала в трясине, откуда не могла выбраться.
И вот однажды, спустя полгода после смерти матери, весной Ульяна подошла к зеркалу, как она всегда делала перед выходом на улицу, и поразилась своему виду. На нее смотрел абсолютно старый человек, с тусклым взглядом, сутулой спиной и бледным лицом. Она смотрела на себя будто со стороны, как на чужую. И поняла: то, что она видит в зеркале – ей категорически не нравится. У нее были длинные волосы, которые она любила распускать по плечам. Но сейчас, глядя на себя в зеркало, она поняла, что ей нужно сделать.
Она взяла ножницы и отрезала волосы, а потом засела в Интернете на целый день и нашла себе работу. То ли постарался ее ангел-хранитель, то ли было счастливое расположение звезд, но место она нашла на удивление быстро, в хорошем офисе и с приличной зарплатой. А главное – работа оказалась творческая, то, что нравилось Ульяне. Она участвовала в создании рекламы. Заказчики попадались разные, но к каждому Ульяна старалась найти подход, пыталась увидеть нечто интересное – даже в самом безнадежном проекте. Ульянина реклама нравилась и заказчикам, и ее начальнику. Обычно она допоздна засиживалась в офисе, когда уже все рассасывались по домам. Она просто не могла признаться себе в том, что в пустой дом идти не хочется.
Так прошло полгода. Ульяна не притрагивалась к вещам родителей, но в начале марта решила разобрать их. Одежду родителей она рассортировала на две стопки. Одну собиралась отдать в благотворительный фонд, другую – оставить на память.
В старой папиной кожаной куртке она нашла пропуск в тверскую историческую библиотеку, выписанный на его имя. Опять Тверь, подумала Ульяна и нахмурилась. Может быть, у отца действительно появилась женщина в Твери, и она работает в библиотеке? Пропуск был датирован октябрем прошлого года. Это было за два месяца до смерти отца.
Ульяна повертела пропуск в руке, она хотела разорвать его в клочья и выбросить в мусорное ведро, но почему-то не сделала этого. Она аккуратно разгладила пропуск и положила его в одно из отделений своего кошелька. Надо бы, когда станет тепло, съездить в Тверь и зайти в эту библиотеку. Может быть, я узнаю, что папе понадобилось там. Или все-таки лучше не ворошить прошлое? Пусть папа останется без малейшего пятнышка. А вдруг здесь дело не в женщине, а в чем-то другом?..
Жизнь шла по накатанной колее: дом – работа – дом, когда она встретила Дмитрия…
И вот они идут по ночной Москве и молчат.
– В-вас проводить? – Когда Дмитрий сильно волновался, он начинал слегка заикаться. – Наверное, родные уже волнуются.
– У меня нет родных. Все умерли.
Наступило молчание.
– П-простите.
– Ничего.
Несмотря на возражения Ульяны, Дмитрий все-таки проводил ее до дома, а на следующий день позвонил и предложил сходить в кино. Фильм, на который они пошли, был совершенно дурацким американским боевиком, из тех, где все вокруг стреляют, мутузят друг друга, а роковые красотки занимаются сексом при каждом удобном случае.
После кино они отправились в буфет. Дмитрий принес Ульяне кофе и воздушное безе, и только она откусила от него кусочек, как он предложил ей жить вместе.
– Так будет лучше, – убеждал ее он. – Вы совсем одна, вам нужен уход.
– Я еще не старая. – Ульяна не знала, плакать ей от этого предложения или смеяться.
– Но присматривать-то за вами надо.
– Я не породистый кот и не рыбка в аквариуме.
– Ерунда! – солидно ответил Дмитрий – Вы девушка легкомысленная и можете наломать дров.
– Откуда вы знаете?
– Все девушки такие, – отмахнулся он.
Ульяна хотела возразить, что она жила как-то без него все эти годы, проживет и дальше, но вместо этого она встала и выпалила:
– Не трудитесь меня провожать. Всего хорошего.
Но Дмитрий был настойчив, он звонил по нескольку раз в день, несмотря на то что она вешала трубку, наконец, подкараулил ее около работы с букетом цветов, извинился и протянул два билета в театр.
– Надеюсь, в буфете между антрактами вы не будете делать мне никаких предложений? – спросила Ульяна.
Дмитрий завоевывал ее постепенно: шаг за шагом – медленно, но неуклонно. Осада крепости велась по всем правилам. Ульяна постепенно привыкла к нему, и через два месяца он переехал к ней со всеми своими нехитрыми пожитками. Дронов был из Рязани и снимал квартиру где-то в Гольянове, ездить на работу ему было страшно неудобно, а на жилье получше не хватало денег. Вопреки «распространяемому позитиву» платили в газете мало, считая, что хватит и этого. Но все это Ульяна узнала позже. Дмитрий сразу поразил ее своей прагматичностью. Он тушил свет и не давал зря жечь электроэнергию, воду в кране закручивал до упора, из продуктов никогда ничего не выбрасывал, потом собирал остатки еды, заливал их майонезом и получался «дроновский салат», так он называл это «блюдо». Порвавшиеся носки не выбрасывал, а аккуратно штопал, одежду покупал практичную и неяркую. Машиной не обзавелся, потому что считал, что автомобили жрут слишком много бензина, а метро и другим общественным транспортом зачастую добираться удобнее. Ульяна зарабатывала больше Дмитрия, что было тяжелым ударом по его самолюбию. Он ворчал и говорил, что творческим людям всегда живется труднее, а сейчас рулят «эффективные манагеры». Время такое…
Ульяна чувствовала, что она незаметно превращается в тихую серую домохозяйку, которая на всем экономит и боится лишних трат. На Новый год все в Ульяниной конторе уехали отдыхать: кто в Альпы кататься на зимних лыжах, кто – в Турцию или Таиланд.
Дима же приехал в десять часов вечера после корпоративной вечеринки с елкой.
Ульяна подозревала, что елка была подобрана на елочном базаре или выброшена кем-то за ненадобностью. Один ее бок был ощипан, а макушка – срублена.
– Живое дерево, – топтался в коридоре Дмитрий. – И пахнет хвоей. Хвоя и мандарины – приметы Нового года. Кстати, я успел забежать в магазин и купить килограмм мандаринов.
– А шампанское?
– Уже не было. Купил красного вина. А чем это пахнет? – спросил он, поводя носом.
– Гусем с яблоками.
Ульяна вспомнила свой прошлый Новый год, который отмечала с девчонками. Они уехали в Суздаль, сняли там небольшой коттедж в лесу и оторвались на славу. Когда ударили куранты, они, не сговариваясь, выбежали на улицу и стали что-то кричать, хохотать, петь песни. Ульяна помнила, как Маринка выписывала немыслимые акробатические па вокруг елки, а потом упала в снег и расхохоталась:
– Ой, девчонки, как же здорово!
Их компания вскоре распалась. Маринка через месяц познакомилась с чехом, они поженились, и она уехала к нему в Прагу, а Татьяна ухаживала за парализованной капризной бабкой, и ей стало ни до чего.
Но несмотря ни на что, Ульяна себе все-таки признавалась, что привыкла к Дмитрию, и, пожалуй, с ним все-таки лучше, чем одной. Хотя иногда она задумывалась, неужели ей суждено прожить с Дроновым всю жизнь? По ее мнению, они были слишком разными людьми…
В самолете Ульяне досталось место у иллюминатора, она смотрела, не отрываясь, на пенистые облака, проплывавшие мимо.
Она с трудом оторвалась от неба и открыла рекламный буклет. «Круизное судно «Астория» (Astoria) было построено на верфях Финкантьери в Сестре-Поненте (Генуя, Италия). Сразу после спуска на воду оно заняло 8-е место в десятке самых больших круизных судов в мире. Строительство лайнера обошлось заказчику в 450 миллионов евро.
После окончания строительства корабля в европейских СМИ о нем писали: «
– Ну как? – спросил Дмитрий, отрываясь от своего ноутбука. – Впечатляет?
– Здорово!
– Я так и думал, что это нечто грандиозное, – пробормотал он, снова утыкаясь в какой-то журналистский материал.
Каюта была уютной и комфортабельной.
Они не стали распаковывать вещи, переоделись и вышли на палубу. Публика, как заметила Ульяна, была интернациональная. Англичане, французы, итальянцы. Также слышалась и русская речь.
Было тепло, но с моря дул легкий ветер, и она вернулась в каюту, чтобы взять теплый длинный шарф, в который можно было завернуться и согреться.
Когда она вышла на палубу, Дмитрий стоял, облокотившись о борт, и смотрел направо. Проследив за его взглядом, Ульяна заметила, что он смотрит на невысокого мужчину, который шествовал под руку с блондинкой, девушка чему-то смеялась, демонстрируя безупречные зубы, и прижималась к своему спутнику.
– Это твои знакомые? – спросила Ульяна, подходя ближе. Ей показалось, что Дмитрий смутился.
– Ты что? Я просто засмотрелся, пока ждал тебя, что-то ты долго ходила. Это, Уля, только начало нашей новой жизни. Скоро все изменится.
– Тебе поручили новую колонку?
– Вот что. – Дмитрий отстранился от нее и принял серьезный вид. – Мои дела – это журналистские секреты. И раньше времени обнародовать их не стоит. Сама понимаешь, конкуренты не дремлют. Я человек суеверный, поэтому заранее о своих новых планах говорить не хочу. Когда наступит время – все скажу. А пока извини – молчок.
Раньше вроде никакой секретности и конкурентности не было. Но может, и правда на горизонте ее бойфренда замаячило что-то денежное. Журналисты – народ, который зависит от многих факторов. От удачи, умения оказаться в нужное время в нужном месте, от расположения сильных мира сего, от быстроты реакции, важности темы… Отсюда и суеверие, чтобы не сглазили и не обошли.
«В конце концов, вывез же он меня в это замечательное путешествие. И на том спасибо». Ульяна поежилась и прижалась к Димке.
– Что-то холодновато.
– Ничего! Терпи, мне нужно сейчас один материал обработать. Ты подожди меня, погуляй пока одна по палубе. Я скоро.
Народу на палубе прибывало. То там, то здесь раздавался смех.
Ульяна облокотилась о перила и посмотрела на воду. А потом вверх. Красивый закат: яркие хвосты разметались по небу: золотистые, оранжевые, ярко-красные, бирюзовые. Эти всполохи отражались в море, и блестящие струйки вспенивали воду. Красота! Почему она раньше не ездила в круизы? И вообще почти никуда до встречи с Димкой не ездила, только один раз в Турцию, и все.
Ей надоело стоять на палубе, и она решила спуститься вниз, познакомиться с кораблем. В коридоре Ульяна наткнулась на человека, показавшегося ей знакомым. Тут она вспомнила, что это мужчина, на которого смотрел Дмитрий, когда она подошла к нему на палубе. Ничем не примечательное лицо, средних лет, сухощавый, на лице – загар.
Он шел от рубки капитана, дверь в которую была приоткрыта, у Ульяны возникло искушение заглянуть туда. Капитан представлялся ей человеком с окладистой седой бородой, как в фильме про «Титаника» – мужественный и подтянутый. Настоящий морской волк.
Ульяна снова поднялась наверх, погуляла по палубе, потом позвонила Дмитрию, он сказал, что скоро все закончит и присоединится к ней. Через пятнадцать минут Дима показался в ее поле зрения нахмуренный и чем-то озабоченный. По его словам, у него жутко разболелась голова, чувствует он себя неважно и поэтому быть галантным кавалером при всем желании не может, пусть Ульяна на него не сердится. Несмотря на ее попытки как-то растормошить Димку, он по-прежнему оставался насупленным и на ее вопросы отделывался краткими междометьями.
Потом Димка внезапно сказал, что хочет пораньше лечь спать, так как он устал: день был суматошным – перелет, то, се… Ульяна может оставаться на палубе и гулять, сколько ей вздумается. Но оставаться одной в шумной веселой толпе Ульяне не хотелось, и она спустилась вместе со своим бойфрендом в каюту.
Раздевшись, она уснула, между тем как Дмитрий что-то строчил на компе, несмотря на то что десятью минутами раньше уверял ее в том, что буквально спит на ходу.
Они с Дмитрием позавтракали, кроме них за столиком сидели пожилая англичанка, которую звали Мэри, и мужчина, представившийся как Герберт. Хорошее знание английского позволяло Ульяне общаться со своими соседями. Выяснилось, что Мэри уже много раз плавала по Средиземному морю, а мужчина как-то неопределенно мотнул головой, и Ульяна решила к нему ни с какими вопросами не приставать. Может, у человека голова болит или он вообще немногословен.
Дмитрий же сидел и вертел головой в разные стороны.
Случайно перехватив его взгляд, Ульяна с удивлением обнаружила, что он пялится все на того же мужчину, что и в прошлый раз. Тот был не один, с той же молодой девушкой-блондинкой, она заразительно смеялась, а он накрыл своей рукой ее ладонь. «Поймала папика», – подумала Ульяна. Сейчас это в порядке вещей, молодые девушки ловят богачей и живут за их счет. Мужчина выглядел как человек с солидным достатком. Часы «Rolex Daytona» стоили немало. Ульяна это знала, совсем недавно ее компания участвовала в их рекламе. Так что подлинная стоимость «ходиков» ей известна.
Но что Димка в нем нашел? Может, и вправду он его знает? Он – журналист, у него куча знакомых, с которыми он мимолетно сталкивается, пересекается на разных фуршетах-банкетах, пресс-конференциях и съездах… Его синяя записная книжка вспухла от телефонов и адресов. Контакты и связи журналиста – его золотая жила, которую нужно неустанно разрабатывать, любил говоривать Дмитрий.
После завтрака Ульяна фланировала по палубе, вид на побережье был красоты сказочной: скалы, городки, прилепившиеся к ним, разноцветные домики…
Остановились они в городе Савона, откуда планировалась экскурсия в Геную.
Еще до поездки Ульяна обзавелась путеводителем, чтобы при удобном случае можно было заглянуть в него и почерпнуть информацию.
Оставаться в Савоне предполагалось пять часов, а потом снова в путь. Курс на Марсель! В программе значилось посещение замка Иф, куда Александр Дюма поместил своего знаменитого персонажа – графа Монте-Кристо. Ульяна представляла, какие красочные она сделает фотки и как потом будут ахать-охать ее подружки.
Правда, Маринка сейчас в Чехии, а Татьяна ухаживает за парализованной бабкой, с грустью подумала Ульяна. Ну ничего, Маринке она пошлет снимки по электронной почте, а с Татьяной встретится в кафе, угостит ее кофе со сливками и пирожными. Надо же отвлечь подругу от мрачных мыслей.
Когда они сошли на берег, экскурсовод бойко провела их по основным достопримечательностям Генуи. Они осмотрели старинные дворцы и церкви – дворец Сан Джорджио на площади Карикаменто, дворец Мелограно на Пьяцца Кампетто, кафедральный собор Сан Лоренцо, Палаццо Дукале и церковь Джесус.
Генуя была городом света и тени, резкий переход от светлых, залитых солнцем площадей к темным улицам – узким, наполненным прохладным полумраком, поражал контрастом. Город карабкался на скалы, на улицу выходили лифты, которые поднимали людей вверх. Здесь царил дух древности, печали и покоя. Вечная соперница Венеции когда-то выиграла у нее пальму первенства, но теперь Генуя находилась вдали от основных туристических троп.
А потом у них появилось свободное время, и Ульяна потянула Дмитрия в сторону старого города, но он схватил ее за локоть и потащил за собой, ничего не объясняя.
– Куда мы?
– Все – потом. Не задавай лишних вопросов. Я тебя умоляю.
Они едва не бежали, впереди шла нестройная кучка туристов, среди них Ульяна, к своему удивлению, опять увидела того самого мужчину, за которым Дмитрий, казалось, наблюдал уже не в первый раз.
– Дим! – устало сказала она. – Ты не мог бы мне объяснить: почему…
– Быстрее! – подстегнул ее жених, и они рванули почти со спринтерской скоростью.
– Так мы ничего не увидим… – посетовала Ульяна. – Мне кажется, что старые города в таком темпе не осматривают, это напрасная трата времени.
От того, что она бежала – из нее в бодром темпе выдавливалось: «го-ро-да-не-ос-мат-ри-ва-ют».
Дмитрий вдруг неожиданно резко потянул ее за руку и втащил в какой-то магазин.
– Тише! – прошипел он.
Это был магазин сувениров, но, похоже, Дмитрия подарки не интересовали. Он подошел к витрине и уставился на улицу. Проследив за его взглядом, Ульяна увидела в магазине на противоположной стороне улицы все тех же мужчину с блондинкой. Они делали покупки.
– Дим… – начала Ульяна, но он сердито посмотрел на нее.
– Все – потом.
Когда мужчина со своей спутницей вышли на улицу, Дмитрий потянул ее за руку, и они снова понеслись галопом по генуэзским улицам.
На площади Дмитрий встал неподалеку от преследуемых и сделал вид, что его интересуют сувениры. Хлынувшие туристы на какое-то время закрыли мужчину с его спутницей. Когда же туристы рассосались, Дмитрий напрасно вертел головой: его «подопечные» исчезли.
Спустя десять минут они сидели в кафе и ели пиццу, и Дмитрий сердито объяснил Ульяне, что у него «редакционное задание». Мол, этот мужик связан с наркотрафиком, и его, как журналиста, попросили «попасти его». Задание секретное, и распространяться о нем он не имеет права.
Ульяна, уткнувшись в пиццу, делала вид, что поверила. Хотя ей казалось, что здесь что-то не так. Но по Димкиному виду она поняла, что к нему с расспросами лучше не подступать.
Вернувшись на лайнер, Ульяна почувствовала усталость и осталась в каюте.
Дмитрий какое-то время был с ней, но потом сказал, что хочет выйти и подышать свежим воздухом.
– Иди! – бросила она.
Оставшись одна, Ульяна подумала, что отдых, о котором она мечтала, превращается в нечто скучное и непонятное из-за странного поведения Дмитрия. «Не может он обойтись без своих «редакционных заданий», – злилась она, – ну и ехал бы один. При чем здесь я?»
Лежать в каюте ей надоело, и Ульяна решила найти Димку. На палубе его не оказалось, она спустилась вниз, дошла до конца коридора и повернула обратно. Дверь рубки капитана была приоткрыта, оттуда слышался женский голос. Говорили, кажется, на итальянском языке. Раздался игривый смешок. Наверное, какая-то не в меру ретивая пассажирка решила заглянуть к капитану и разговорилась с ним. Но это не ее, Ульяны, дело…
Она дошла до конца коридора и обернулась. К ее удивлению, из рубки капитана вышла та самая блондинка, спутница мужчины, за которым следил Дмитрий. Ульяна быстро отвернулась, чтобы блондинка не заметила, что она за ней наблюдает.
Ульяна поднялась на палубу, кругом царило непринужденное веселье, слышались громкие голоса.
Она спустилась в каюту, но долго там находиться не смогла и снова вышла на палубу.
На мостике стоял капитан, веселый, улыбающийся. Наверное, на него так благотворно подействовало общение с блондинкой, отметила Ульяна. Все-таки итальянец, темпераментный мужчина. «Мачо, – с иронией подумала она. – Но девица-то какова, крутит с двумя мужиками. Приехала с одним и не стесняется откровенно флиртовать с другим».
Тем временем капитан решил подойти ближе к берегу, чтобы поприветствовать своих друзей…
Он стоял, чуть расставив ноги, и самолично отдавал приказы рулевому, было видно, что он в хорошем настроении. Но тот выполнял приказы с замедленной реакцией, что бросалось в глаза.
Корабль шел прямым ходом к острову…
Справа и слева выросли небольшие рифы.
Нехорошее предчувствие кольнуло Ульяну. Она увидела верхушку скалы, выступающую перед кораблем, и в ту же минуту сильный удар сотряс лайнер. Над водой разнеслись аварийные сигналы. Корабль накренился, но спустя минуту выправился.
Ульяне показалось, что все выдохнули с облегчением, увидев, что опасность миновала. Корабль теперь держал курс в море. Неожиданно он стал крениться на другой борт, и судно понесло обратно к острову. Ульяна стояла, оцепенев, не в силах двигаться. Раздался толчок, она дернулась вперед и чуть не упала. «Астория» села на мель.
Кто-то рванул Ульяну за руку, и она очнулась. Толпа бежала в каюты.
Когда она очутилась в коридоре – погас свет, пришлось включить мобильный, люди вокруг чертыхались и ломились вперед.
Ульяна распахнула дверь каюты. Было темно, Дмитрий посветил мобильным ей в глаза, и она вскинула руку, заслоняясь от света.
– Что-то случилось? Я уже хотел бежать к тебе…
Она не успела ничего ответить, по громкой связи объявили:
«
– Похоже, это авария, – коротко бросила Ульяна, садясь рядом с Дмитрием. – Мы сели на мель.
– Повезло, – сказал Димка, захлопывая ноутбук. – Разрекламированное чудо техники, и на тебе. Прямо «Титаник-2».
– Не говори так, – передернула плечами Ульяна. Ей стало холодно, и она обхватила себя руками, пытаясь согреться. Вместо того чтобы утешать ее, Дмитрий нагоняет панику… – Интересно, скоро все закончится?
– Что именно? – осведомился Дмитрий. – Наше пребывание на корабле или что-то другое?
Ульяна пересела на свою койку. Глупая ситуация: сидеть в темноте и ждать непонятно чего. Как бы не случилось серьезной аварии – тогда вообще непонятно, что будет с ними со всеми…
Дмитрий нажимал на кнопки сотового, пытаясь установить с кем-то связь.
По рации раздался голос капитана: «
Ульяна перевела Дмитрию спич капитана.
– Мы и сидим в каютах, к чему нас призывают-то? Кстати, наверное, лучше выйти на палубу и посмотреть, в чем там дело. А то мы сидим здесь как кролики, – мрачно сказал ее жених.
Они замолчали, Димка то открывал ноутбук, то хватался за сотовый.
– Все работаешь? – пыталась подколоть его Ульяна.
Он бросил на нее раздраженный взгляд, и она опять замолкла. Сидеть в темноте было не очень-то уютно. Похоже, починка корабля затянулась… В голову лезли тревожные мысли. Почему-то в памяти возник любимый фильм «Титаник»… Но она сразу одернула себя: они, слава богу, не в ледяном Атлантическом океане, да и берег близко… А Димка мог бы найти какие-нибудь слова утешения. А то сидит, уткнувшись в свои гаджеты с мрачным видом, и на нее не обращает никакого внимания. Нет, все-таки они очень разные люди.
– Ты спишь? – не поднимая головы, спросил он.
– С открытыми глазами.
– Я бы на твоем месте попробовал соснуть. А то обстановка нервирует. Глядишь, пока дрыхнешь, все отремонтируют. Проснешься, а мы плывем…
Снаружи раздались крики, и Дмитрий выдохнул:
– Кажется, все намного серьезней, чем нас пытается уверить капитан-кретин.
– Дим! Давай выйдем на палубу, – предложила Ульяна.
– Ладно, пошли, – буркнул он, захватив с собой комп. Ульяна кинула свои вещи в большую сумку.
Дальнейшее напоминало сон… Некоторые пассажиры надели спасательные жилеты и стояли на сборных пунктах. Ульяна и Дмитрий искали взглядом капитана, но его не было. Краем сознания Ульяна отметила, что нигде не видно и мужчины, за которым следил Дмитрий, нет и его спутницы-блондинки. Интересно, куда они подевались, задавала себе вопрос Ульяна. Сидят в каюте? Ждут, что ситуация разрешится сама собой? Или они решили вообще не обращать внимания на аварию? Она для них вроде мелкой поломки автомобиля, которую непременно отремонтируют спешно вызванные механики?
– Может быть, нам тоже надеть спасательные жилеты? – предложила Ульяна.
Но Димка ничего не ответил.
– Ты хорошо плаваешь?
– Не-пло-хо, – отчеканила Ульяна.
Паника усиливалась. Стюарды-азиаты, одетые в жилеты, пробежали мимо них и спешно, отпихнув женщин и детей, плюхнулись в спасательные шлюпки. Ульяна истерично рассмеялась.
Корабль накренило в другую сторону, и она уцепилась за рукав Дмитрия…
– Давай, садимся в шлюпки. А то время идет…
Вокруг раздавались крики, ругательства на разных языках, чей-то надрывный смех, детский плач. Хотелось зажать уши из-за этой какофонии.
Когда Ульяна и Дмитрий сели в шлюпку, корабль сильно накренился, и шлюпки уперлись в его корпус. Спустить их уже не было никакой возможности. Ульяна взяла Димку за руку. Из шлюпки было видно, как пассажиры не могут стоять на палубе, а садятся и скатываются по ней, а в лодки спускаются по веревочной лестнице.
…Они причалили к берегу, и шлюпка тут же отошла обратно к кораблю, за другими пассажирами. Ульяна стояла и смотрела на судно, она слышала крики, доносившиеся с моря, видела огни, кто-то прыгал в воду, надеясь только на собственные силы…
Над «Асторией» кружились вертолеты…
И она, не выдержав, заплакала, уткнувшись лицом в грудь Дмитрия.
– Ты что, старушка, – прокричал он, поднимая руки к небу, как некий языческий бог. – Мы живы, и это главное…
Запах кофе был соблазнительным. Хотя они недавно позавтракали, Ульяна подумала, что нужно непременно зайти в кафе и выпить чашечку капучино. Прогулка по Риму расслабила и утомила их. Вопреки ее книжному представлению, сложившемуся еще до поездки в Рим, он был не огромным городом, а величественным и вместе с тем небольшим. И напоминал древнюю раковину, в которую была впечатана другая – поменьше, а в нее – еще одна.
Про плаванье на «Астории» они дружно старались не вспоминать. Когда они вернулись в Москву, Ульяна еще целый месяц приходила в себя. Сны ей снились беспокойные, она часто просыпалась ночью и смотрела в потолок. Ей почему-то казалось, что по потолку идут волны, течет вода, и слышался плеск волн… Она вставала и шла на кухню, выпивала стакан горячего чая. Потом куталась в белую шаль, оставшуюся от бабушки, и смотрела в окно пустым невидящим взглядом. За окном звенела-шелестела береза. Была весна, и небо зияло чернотой как-то по-особенному тревожно. Руки стремительно холодели, и пересыхало в горле. Она наливала еще чаю. Несколько раз пила водку. Не помогало…
Сна не было ни в одном глазу, и Ульяна с тоской думала, что придется идти на работу невыспавшейся. Она ложилась почти под утро. А потом вскакивала по будильнику. Голова наливалась свинцом, но, как ни странно, это не мешало ей соображать, заключать контракты и выполнять свою работу.
Эти «ночные посиделки», как она их называла, повторялись довольно часто. Один раз Дмитрий застал ее сидящей на стуле, подошел ближе и тронул за плечо:
– Ты чего? Не спится?
Она встрепенулась и поплотнее закуталась в шаль.
– Вспоминаю, – угрюмо сказала Ульяна.
Ей хотелось, чтобы Димка подошел к ней, обнял, утешил. Но вместо этого он сердито мотнул головой и сухо бросил:
– Иди спать! Завтра будешь носом клевать на работе. А что касается той прогулочки… Лучше этим вообще голову не забивать. Я так и делаю и тебе того же желаю.
– Я не забиваю, само в памяти всплывает, как бы невзначай, – тихо сказала Ульяна. – И еще сны, как повторение, снятся…
Дмитрий хотел что-то сказать, но, махнув рукой, пошел спать.
Когда Дмитрий снова предложил ей поехать в Италию, она не поверила своим ушам.
– Ты что?! Опять?!
– Это не круиз, – парировал Дмитрий. – А спокойный расслабляющий отдых в Риме. Ты в Колизее была? Нет. Вот видишь, а ведь там должен побывать каждый уважающий себя человек.
– Пусть я буду себя не уважать, – ответила Ульяна, – но больше в Италию я ни ногой.
– Ну что ты, Уля! – начал подлизываться Дмитрий. Когда он хотел, умел быть лапочкой. – Съездим, отдохнем, посидим в римских кафешках. Посмотрим кучу всего интересного. – С этими словами он взял и развернул карту Рима, испещренную кружочками. – Смотри, сколько исторических мест нам надо посетить. Ты же любишь узнавать все новое… А та катастрофа – уже прошлое, нельзя же все время думать о ней.
И Ульяна сдалась, наступал май, праздники, и поехать в Рим было очень даже соблазнительно. В конце концов Димка прав: нельзя же теперь все время шарахаться из-за той катастрофы. Слава богу, что все позади…
Они приехали вчера, а уже сегодня Димка, вооружившись картой, потащил ее в исторический центр города.
Сначала был Колизей, который должен посмотреть «каждый уважающий себя человек». Потом Палатин и Форум.
Солнце припекало все сильнее, как будто на дворе был не май месяц, а изнурительно жаркий август, не спасала ни бутылка холодной воды, ни большая шляпа, которую Ульяна купила у негра, торговавшего сувенирами у Колизея.
– Дим, а Дим! – время от времени спрашивала она, когда они обходили Форум. – Мы все посмотрели или нет?
Ее жених тотчас сверялся с картой и обводил карандашом места, которые они уже посетили. Когда Ульяна смотрела на карту, ей казалось, чтобы заполнить ее кружочками и галочками, нужно приехать в Рим не на неделю, а на месяц, еще лучше – на два.
– Дом Тиберия Августа, – чеканил Дмитрий. – И Каза Ливии. Мы сейчас идем направо, а потом – налево. И здесь упремся в дом Тиберия Августа.
На большой территории были разбросаны колонны, арки, камни. Местами участки были отгорожены, местами колонны лежали прямо на земле, и от этого создавалось впечатление, что эта старина не музейная, под пыльным стеклом, а живая, настоящая. Когда-то здесь жили люди, а теперь по этой земле ходят другие, но земля осталась та же, и тот же потрясающий запах сосен, нагретых на солнце, камней, пыли… особый запах древности.
Они зашли на прямоугольную площадку – дворик весталок. Скульптуры античных дев шли стройными рядами. А посередине зеленого ковра был прямоугольник – бассейн, в котором весталки совершали омовения. Ульяна на секунду закрыла глаза – видение было таким живым – девушки идут к бассейну, переговариваясь друг с другом, скидывают одежды и погружаются в воду…
– Дим, а Дим, – тихонько позвала она. – Как же здесь здорово…
После марш-броска на Палатин и Форум Ульяна ощущала себя римским легионером, прошедшим значительный путь в песках. Она с удовольствием бы отдохнула, сидя на террасе кафе или на лавочке в парке. Но глядя на Дмитрия, решительно отмечавшего места на карте, Ульяна подумала, что отдохнуть ей сегодня, после пятичасового обхода древностей, не придется.
– Устала? – мельком бросил на нее взгляд Дмитрий.
– Немножко. – Признаваться в том, что ноги гудят, не хотелось. – Давай зайдем в какое-нибудь кафе. Выпьем кофе, посидим немного, сделаем передышку.
– По плану мы еще должны пройти к острову Тиберина, посмотреть фонтан Треви, Трастевере и, если успеем, виллу Боргезе и Пантеон.
Смотри, какое интересное кафе. Давай зайдем сюда. Это… кажется… – он сверился с картой, – знаменитое кафе «Греко». Здесь бывали Гоголь, Стендаль, Гете, Байрон, Тютчев, Шаляпин, Гюго. Существует легенда, что за столиком этого кафе Гоголь написал большую часть «Мертвых душ». Словом, здесь был целый букет знаменитостей, это грандиозно. Нужно накатать об этом колонку в «Гласе». Читатели будут рады. – Он обнял Ульяну за плечи и подтолкнул к двери. – Ну входи же.
А ее охватило странное предчувствие – непонятно чего. Она помедлила на пороге, а потом смело шагнула в кафе. Внутри все навевало на мысль о другой эпохе – светских дамах, пышных платьях, каретах. Стены были обтянуты красной тканью, на них висели пейзажи и портреты знаменитостей, посещавших кафе. Диванчики с волнистыми линиями, круглые столики – все располагало к отдыху и неспешной беседе. Как в старину.
Они сели за изящный столик и заказали капучино, который оказался необыкновенно вкусным, с легкой терпкой горчинкой.
Ульяна подумала, что нужно попытаться уговорить Димку просто пройтись по городу, не думать ни об этих галочках на карте, ни о выполненных пунктах «программы». А просто идти и смотреть на здания, на людей, на кусты роз, которые росли в самых неожиданных местах. Ульяна подавила вздох и подумала, что он вряд ли ее поймет.
Внезапно Дмитрий переменился в лице, и Ульяна проследила за его взглядом. Наискосок от них за столом сидела девушка и пила кофе, глядя на экран своего мобильного. Внезапно она подняла голову и встретилась глазами с Димкой. Тот как завороженный не сводил с нее глаз. А Ульяна уставилась на стены, чтобы не смотреть на них.
Спустя некоторое время Ульяна перевела взгляд на Дмитрия. Он по-прежнему не сводил с девицы глаз. Это уже становилось
– Дим! – повысив голос, сказала Ульяна. – Ты хотел на остров Тиберину. Кофе мы выпили, расплатись с официантом, и пойдем дальше – выполнять программу. А то мы здесь сидим и теряем время.
– Да-да, – буркнул Дмитрий. И снова – взгляд, устремленный на девицу. Как муха, прилипшая к тазу варенья, мелькнуло в голове у Ульяны.
Она внимательно посмотрела на девушку.
Брюнетка с кудрявыми волосами. Лицо симпатичное, но не более того, а еще в девице было что-то хищное. Ее лицо почему-то показалось ей смутно знакомым. Уже глюки и мерещится черт-те что, подумала Ульяна.
– Дим! – шепотом сказала она. – Ты что уставился на эту девицу? И вообще ты ведешь себя как-то странно. Не находишь?
Будущий муж посмотрел на нее остекленевшим взглядом. Неужели вот так и влюбляются с первого взгляда, с ужасом подумала Ульяна. Стекленеют, застывают, столбенеют на месте. Был человек, и нет человека.
Ульяне показалось, что Димка не слышит ее, а витает в облаках с этой самой девицей. Они уже унеслись подальше от Ульяны, и от этого кафе, и обтянутых красной тканью стен, и от укоризненной тени Гоголя. Наверное, Гоголь, будучи скрытым женоненавистником и аскетом, не одобрил бы такое поведение ее нудного, но до сих пор преданного мужчины. Или она его совсем не знает?
Девица тоже смотрела на Дмитрия не отрываясь. Господи, что она могла найти в нем? Рост сто семьдесят один, сложение неспортивное, зануда, скупой рыцарь, во сне храпит, сворачивается калачиком и все время норовит спихнуть ее с кровати.
Иногда Димка сильно раздражал Ульяну. Когда она поделилась своими мыслями с Татьяной, та устало вздохнула: «Дура ты, Уля! Мужик есть? Есть. Не пьет, не бьет, деньги какие-никакие приносит. По вечерам тебя ждет? Ждет. А знаешь, что такое пустая квартира? Нет. Приходишь в пустой дом и хоть с тоски вой. Некуда деться. И ничего не радует. Те, у кого семейное счастье есть, обычно не ценят его и не понимают мужчин, которые находятся рядом».
– Он слишком самовлюблен и считается только с собой. Я для него – пустое место и ничего не значу, – грустно сказала Ульяна. – Я зарабатываю больше, а вынуждена считаться с его мнением по поводу расходов. Я даже не могу купить себе машину, так как это заденет его самолюбие. А собственную он купить пока не может. Ему платят сущие гроши и все время кормят баснями, что завтра повысят и переведут на другую должность. К тому же Димке еще приходится пересылать деньги своей родне в Рязань. И он хочет хорошую дорогую машину, а не абы что. Средний вариант его не устроит. А я виновата в этом раскладе и хожу пехом. Хотя в моей конторе все на собственных тачках ездят.
Временами Ульяну грызли сомнения. Неужели вся жизнь – тягомотное размеренное существование, когда все подсчитано, распланировано и обозначено заранее. Все ложится четко на свое определенное место, как бильярдный шар в лузу. И нет никакой спонтанности, легкости, импровизации на ходу, как это было у родителей. Мать любила рассказывать, как однажды они с отцом внезапно решили поехать в Крым. У них был отпуск, но они проводили его в Москве и никуда ехать не собирались. Они гуляли по Никитскому бульвару после недолгого июньского дождя. Неожиданно сквозь тучи прорезалось солнце и так красиво зажгло капли дождя, висевшие на ветках деревьев словно прозрачные крупные виноградины, заколосило золотистой рябью огромную лужу посередине бульвара, что они вдруг почувствовали запах большой воды и тоску по ней. Они расхохотались и через день уже ехали в поезде в Крым, достав какими-то немыслимо сложными путями билеты. А потом была малюсенькая комнатенка, снятая у бабки-татарки, вино, пахнувшее земляникой, море в белой кружевной пене… И все было решительно-быстрым, стремительным…
Девица, сидевшая за столиком в углу, плотоядно улыбнулась.
И Димка как под гипнозом встал и направился к ней.
Ульяна подумала, что должна немедленно на это отреагировать, вот только как – она не знала. То ли устроить скандал, то ли подойти к Димке как ни в чем не бывало и, взяв его под руку, увести из кафе. Что-то нужно делать. И немедленно.
Она поднялась со стула, но вместо того, чтобы закатить скандал или подойти к брюнетке, прошла к стойке бара и сделала вид, что рассматривает на витрине пирожные. Она вспомнила, как учила ее мать. Если ты хочешь что-то сделать – сосчитай до пятидесяти или отойди в сторону. Тогда ты успокоишься, совершать поступки на горячую голову – себе дороже. Ты будешь выглядеть некрасиво в глазах других и позже об этом сильно пожалеешь.
Пирожные выглядели аппетитно. Она заказала парочку и уже с холодной головой собралась вернуться к своему столику, как неожиданно обнаружила, что жених исчез. С той самой девицей. Она задержала дыхание и закрыла глаза. Ей почему-то казалось, что так она отгонит неприятное видение: а когда откроет глаза, то увидит, что все на своих местах: Дима ждет ее за столиком, а девицы – нет.
Но ни ее жениха, ни брюнетки не было. Они исчезли, испарились.
Ульяна без сил опустилась на стул.
– Ваш заказ?
Она совсем забыла, что заказывала еще капучино.
– Сэнкью, – прошептала она побелевшими губами. – Сэнкью вери мач.
Дело приняло совсем неожиданный оборот, не предусмотренный никакой программой. Неужели она стала свидетельницей любви с первого взгляда, и ей, Ульяне, дали окончательную и бесповоротную отставку?
Дмитрий Дронов, ее жених, несколько минут назад удрал с неизвестной девицей, влюбившись в нее с первого взгляда. Так бывает только в дешевых дамских романах. И тем не менее – это случилось. Ульяна почувствовала, как заныл зуб. И что ей теперь делать? Ждать, когда он вернется? Он ушел и наплевал на карту Рима в галочках и кружочках. Или он ставит галочки и кружочки уже вместе с этой наглой незнакомкой. И ведет ее на Тиберину. Воспоминание о Тиберине вывело ее из оцепенения. Теперь было ясно, что делать, нужно найти этот остров и застукать парочку там. И устроить, наконец, грандиозный скандал.
Заплатив за пирожные и залпом выпив принесенный кофе, она спешно покинула кафе. На улице Ульяна невольно прищурилась от солнца и вспомнила, что темные очки остались у Димки. Она сунула ему их перед тем, как они зашли в кафе: в его рюкзаке было свободное место. Ульяна шла по улице, сощурившись, и думала, что если бы она не захотела кофе, они бы не зашли в кафе и ничего бы не произошло. Теперь ей все казалось диким нагромождением случайных обстоятельств, которые она сама и спровоцировала. Это же надо так специально испортить себе долгожданный отдых. Она сто лет нигде не была. Плаванье на лайнере – не в счет. Раньше было некогда, болел отец, потом – мама. А когда она осталась одна – было как-то странно и дико ехать на отдых в одиночестве. А теперь, когда есть с кем, она взяла и все испортила. Собственными руками. Как-то некстати вспомнились слова Татьяны: «Держись за парня обеими руками. Он человек надежный, как столп».
А столп на деле оказался трухлявым пеньком. Или это Ульяна оказалась недостаточно красивой для своего жениха, раз он втрескался в случайную девицу. Хотя она раньше на эту тему не задумывалась: красива она или нет. Мать всегда говорила ей, что нужно прежде всего иметь чувство собственного достоинства и характер, тогда в жизни не пропадешь. По салонам она не ходила, косметикой практически не пользовалась. Дмитрий однажды сказал, что у нее «свежий вид». И этот вид, похоже, перестал ему нравиться. И в сексе у них все было спокойно и размеренно. Может быть, слишком спокойно, как… у супругов с многолетним стажем. Да еще его вид во сне калачиком не располагал к бешеной страсти. Наверное, она все-таки виновата: успокоилась и решила, что он никуда не денется, поэтому их отношения подернулись рутиной, как болотце ряской. А нахальная аппетитная девица с крутыми бедрами, так и выпиравшими из белых брюк, сразу поразила воображение ее жениха. Он встал и пошел к ней, как бычок на красную тряпку, и пропал… С концами…
Ульяна спросила, где находится остров Тиберина, и пошла в том направлении.
Размеренная жизнь с Дмитрием, которая еще совсем недавно казалась ей скучной и неинтересной, вдруг предстала в новом свете. Димка из зануды и нытика превратился в талантливого молодого человека с большим будущим. Журналиста, перед которым открываются двери лучших отелей мира и самых закрытых пафосных тусовок. К тому же Дмитрий недавно стал намекать, что у него есть новый проект, и их жизнь скоро изменится как по мановению волшебной палочки. Тогда она не придала значения его словам, и очевидно – зря. Сейчас на острове Тиберина поставлен красный кружочек. Без Ульяны. А на ее совместной жизни с Дмитрием поставлен жирный крест. От этой мысли у нее подкосились ноги, и она почувствовала слабость. Сойдя с дороги, Ульяна опустилась прямо на газонную траву. На нее никто не обратил внимания, она провела рукой по лбу и глубоко вздохнула.
– Вот тебе и Рим! – с тоской произнесла она вслух.
От Тибра повеяло свежим вечерним ветерком, Ульяна решительно поднялась на ноги. За свое счастье нужно бороться, говорила ее мама. До конца.
Остров Тиберина своими очертаниями напоминал корабль. Он был совсем маленьким, и его можно было легко обойти за несколько минут. Интересно, где они скрылись? Может, стоят вот за той церковью и целуются?
Ульяна торопливо обошла церковь – никого. Где же они? Вода была зеленая и мутная как бутылочное стекло. Справа извергался небольшой водопад. Где же они могли спрятаться? В кафе сидели парочки – молодые, смешливые, и еще туристы – важные, с прямыми спинами. Туристов можно узнать сразу в любой толпе. На их лицах застыло выражение озабоченности и серьезности. Это и в самом деле нелегко – везде поспеть, отметиться, запечатлеть достопримечательности и разослать в социальных сетях. На зависть другим. А если не разошлешь фотки – вроде и не был нигде. Только лайки пощекочут самолюбие и поднимут тебя в собственных глазах.
Она вдруг поняла, что хочет есть, проснулся прямо-таки волчий аппетит, который следовало немедленно утолить. Свободный столик в кафе находился почти у самого водопада. Ульяна плюхнулась на него, с наслаждением вытянула затекшие от ходьбы ноги и подумала, что римским легионерам приходилось не сладко. В меню были спагетти и ризотто. Она заказала пасту карбонара, расхожее блюдо, которое делают чуть ли не в каждом московском кафе. Макароны были именно такими, о каких она мечтала – почти горячими, с растопленным сыром и тоненько наструганной ветчиной. Наматывая на вилку спагетти, Ульяна с мрачным удовлетворением подумала, что она никогда в жизни не попадала в столь дурацкое положение. Жених исчез в неизвестном направлении, и, похоже, все ее жизненные планы потерпели жесточайший крах. Не будет ни свадьбы, ни совместных воскресных походов в магазин, ни прогулок с детьми в московских парках. Ни-че-го. Но эта мысль еще не до конца дошла до сознания Ульяны, ей казалось, что все это минутное помрачение, которое скоро пройдет. «Вопрос лишь в том, – с черным юмором подумала она, – как «скоро».
А если Дмитрий уже ждет ее в номере отеля со своей вечной иронической усмешкой? Димке казалось, что именно так и должен выглядеть прожженный популярный журналист: устало-ироничным, с усмешкой все повидавшего и все познавшего человека. Еще он в последнее время повадился носить шарфик в темно-зеленую клетку и надевать очки в черепаховой оправе. Шарфик ему привезла в подарок Леночка Бегунова-Бодуэн из Лондона, куда она с французским мужем ездила на уикэнд. Дмитрий считал, что в этом шарфике он выглядит по-европейски импозантно. А очки в толстой оправе – вообще верх шика. Ульяна же звонко расхохоталась, когда он нацепил эти окуляры первый раз.
– Ты чего? – с легкой обидой спросил Димка.
– Ты похож на старомодного профессора.
– Это плохо?
– Это ужасно, тебе же не сто пятнадцать лет.
– Почему сто пятнадцать? – спросил немного обалдевший Дмитрий.
– Ну, девяносто пять. Тебя такая цифра устраивает?
– Значит, не понравилось, – подытожил ее жених. – А вот в журнале «Ваш стиль» написано, что такие очки придают значительность и уверенность в собственных силах. С таким человеком сразу хочется иметь дело.
– Это тоже в «Вашем стиле» написано? Любит ваш брат журналист морочить голову простому народу.
– То, что ты называешь «народом», зачастую просто серая необразованная масса. – В голосе Димки слышались нотки раздражения.
Он хотел, чтобы она его похвалила, сказала, что выглядит он замечательно и вообще он – клевый парень и отличный журналист. Ульяна его, конечно, мало хвалила, любила резать правду-матку в глаза, вот он и решил избавиться от нее при первом удобном случае.
Теперь она грызла себя за невнимательность, черствость и недостаточное преклонение перед любимым мужчиной. «Мужики как павлины, распушат хвосты – и вперед. А ты считала, что можно смело указывать на недостатки и не бояться этого. Так чего ты теперь удивляешься, что тебе предпочли другую», – разговаривала сама с собой Ульяна.
«Если он ждет меня в отеле, я изменюсь, ей-богу, пересмотрю свой характер и избавлюсь от вредных привычек, я стану совсем другой – настоящей женщиной: милой, нежной и кроткой». Хотя Ульяна подозревала, что это ужасно скучно – все время смотреть в рот мужику и во всем ему поддакивать.
Закончив есть и расплатившись, Ульяна поехала в отель. В номере, вопреки ее ожиданиям, никого не было. Она спустилась к стойке и спросила: появлялся ли синьор Дмитрий. Портье – высокий темноволосый итальянец лет сорока – наклонил голову так, что блеснул аккуратный пробор, и отрицательно покачал головой:
– Ноу, – и повторил для большей убедительности: – Ноу.
– Грацие. – На глазах Ульяны выступили слезы: она вдруг ощутила себя старой, неуклюжей и никому не нужной. Так вот и бросают мужики надоевших им женщин: уходят гордо и красиво, влюбившись с первого взгляда в загадочных незнакомок, с которыми могут ходить в европейских шарфиках и очках с тяжелой оправой. А такие серые мышки, как Ульяна, которые вечно все критикуют и всем недовольны, остаются одни.
Она побежала к лифту, ей хотелось спрятаться от всепонимающего взгляда портье и дать волю слезам. В номере Ульяна бросилась ничком на кровать и расплакалась, уткнувшись в пухлую подушку, остро пахнувшую мятой и лавандой. Наволочка была прохладной и освежала разгоряченное лицо Ульяны. Жених исчез, она в Риме одна. И возвращаться он, видимо, не собирается. Он нашел свою вторую половинку, подкараулившую его в старинном кафе с тенью Гоголя. Вторая половинка была свежей, аппетитной, хрустящей как поп-корн и упругой как теннисный мячик. Ульяна была не такой и поэтому выбыла из конкурентной борьбы за сердце журналиста Дмитрия Дронова.
Что делать? Ночной Рим шумел, плескался весельем за окнами, оставаться одной в номере стало невыносимо. Хотелось куда-то бежать, суетиться, искать Димку – это все лучше, чем бездействие. Она прошла в ванную и сполоснула лицо холодной водой. Из зеркала на нее смотрела бледная девушка с покрасневшими глазами. Приехал лифт, где-то громко стукнула дверь, и она навострила уши – кажется, идут по коридору. Шаги приближались, рванув к двери, Ульяна распахнула ее и выглянула. Пожилой мужчина, судя по виду, американец, стоял около своего номера, который находился рядом. Он улыбнулся Ульяне во все тридцать два ослепительно-белых зуба и кивнул.
– Хау а ю? – услышала она.
– О’ кей. Хау а ю?
– Гуд. – И он скрылся за дверью.
Это была ложная тревога. Ульяна посмотрела на дисплей сотового. Двадцать два ноль-ноль. Время пролетело не просто быстро, а молниеносно. Значит, остров Тиберина пройден, остальная обязательная часть программы тоже выполнена. И что теперь? Произвольная программа в отеле, где остановилась коварная девица?
Здесь он не был. Или все-таки успел побывать? Ульяна зажгла свет и посмотрела на вещи. Все – насколько она могла судить – было на месте. И новенький темно-коричневый пластиковый чемодан, который они взяли один на двоих, большая сумка с надписью «SPORT». И пакет поменьше. Она обвела взглядом комнату. На столе стоял маленький ноутбук. «У журналиста работа не прерывается ни на час, – с гордостью говорил ей Дмитрий. – Мы стоим на страже самой последней информации». Самая последняя информация состояла в том, что ее, Ульяну Павлову, бросили средь бела дня в славном городе Риме и даже не удосужились объясниться. Так с ней еще никто не поступал за все ее двадцать семь лет жизни. Никто и никогда.
Она без конца звонила Димке на мобильный, но телефон был отключен и не подавал никаких признаков жизни. Она держала сотовый в руке, потом легла на кровать и незаметно заснула, не раздеваясь.
Солнце било в глаза, первые минуты Ульяна растерянно озиралась, соображая: что с ней и как она сюда попала. Потом все до боли четко встало на свои места, истина явилась во всей своей неприглядной красе. От нее удрал жених, который был надежен как шкаф советского периода. И что теперь прикажете делать? Где его искать, если «абонент недоступен» и не подает никаких признаков жизни?
День прошел бестолково и тускло. Рим отошел на второй план, она даже удивилась, что так бывает. Вроде бы она в Риме, и в то же время далеко. Вся она свернулась в тонкую мембрану и ждет сигнала мобильного или прислушивается к лифту. Она разрывалась между желанием рвануть на популярные туристические объекты и там разыскивать пропавшего жениха и засевшей в голове мыслью, что он может приехать в отель за вещами и надо остаться здесь, чтобы не проморгать возвращения «блудного сына». Что она будет делать, когда его увидит – Ульяна не знала. Плакать, уговаривать его вернуться к ней или просто укажет ему на дверь…
В конце концов она решила остаться. Если честно: не было сил бегать по городу, да и куда бежать – она себе не представляла. Смутно она помнила еще много непроставленных галочек на карте Дмитрия. Куда он поедет в первую очередь, а куда – во вторую… И будет ли сладкая парочка мотаться по городу? Скорее новоиспеченные любовники предпочтут остаться в номере отеля и заниматься любовью за плотно зашторенными окнами. И может, ее робкий и скучный в сексе жених наконец превратится в мачо и секс-героя. Нужно было ей быть смелее, отчаянней, раскованней. Их секс никогда не был спонтанным, они им занимались словно по расписанию. Он шептал ей положенные слова, она тоже отвечала «как полагается».
Когда все заканчивалось, Дмитрий проводил рукой по ее волосам и уже через несколько минут сворачивался калачиком и засыпал.
Он любил все «приличное», без выкрутасов. А ей иногда хотелось послушать тяжелый рок или лечь в ванну, наполненную пеной, и громко, во весь голос, запеть.
Дмитрий любил, когда вещи находятся на своих местах – его ноутбук, чашка с видом Биг-Бена, одежда в шкафу.
В памяти Ульяны всплывали какие-то мелочи, детали, которые казались безвозвратно забытыми, но сейчас им был дан некий импульс, и они ожили, потянулись из прошлого, как трава под воздействием солнца.
В обед Ульяна спустилась в ресторан при отеле и быстро поела, посматривая на экран мобильного: не раздастся ли звонок.
Телефон молчал весь день, вечер и половину ночи. Сон не приходил, в голову лезли жуткие мысли.
А вдруг все не так, как она думает.
Память имеет свойство возвращаться к тому, что хочется настоятельно забыть. Ульяна решила снова воскресить тот момент, когда они пришли в кафе «Греко» попить капучино.
Обворожительно-дурманящий запах кофе, контраст между золотисто-синим небом и красными стенами со старинными картинами. Столик в углу, незнакомка – нога на ногу в брючках, обтягивающих бедра. Копна кудрявых волос, насмешливые глаза. Дмитрий увидел ее не сразу… девица смотрела на экран мобильного: вот она подняла голову и встретилась глазами с Димкой, и он застыл, прилип к ней взглядом. Ульяна помнила, что она в тот момент испытала приступ сильного раздражения. Ей эта ситуация показалась крайне неприличной. Он смотрел на девицу… как? Был ли в его взгляде восторг, восхищение? Вроде нет, с удивлением поняла Ульяна. Нет. Восторга не было. Она села на кровати. Не было и «сладкого взгляда», он был каким-то… Ульяна задумалась. Остекленевшим… Она схватила подушку и сжала ее. Да, застывшим, как будто увидел… Что? Он не сводил с девицы взгляда, как ни пыталась Ульяна отвлечь его и переключить внимание на себя. Но Дмитрий был погружен в созерцание незнакомки и ни на что не реагировал. Он был как сомнамбула. А потом направился к ней.
И вот теперь, все заново проанализировав, прокрутив в памяти, Ульяна поняла, что жестоко ошиблась. В глазах Дмитрия таился страх. Но в тот момент она, ослепленная ревностью, не поняла и не разглядела этого.
Ульяна сидела на кровати, крепко стиснув руки. «Да, страх владел Димкой. Не влюбленность с первого взгляда толкнула его к незнакомой брюнетке, а страх. И то, что он до сих пор не подает никаких известий о себе – плохой признак». Подушка выпала из рук Ульяны. Где он? Если бы это была любовь или страсть, он бы приехал за своими вещами или позвонил и сказал: «Ариведерчи, я ухожу к другой». Станут мужчины церемониться с брошенными женщинами, как же, это не в их стиле. А Димка пропал с концами и даже не забрал свой ноутбук, над которым трясся и говорил, что вся ценная информация там. Нужно залезть в ноутбук и… Стоп-стоп… Ульяна подняла подушку с пола и провела рукой по лбу. Лоб был горячим.
– Это температура, – хриплым голосом сказала она вслух. – От нервного перенапряжения и стресса. Нужно принять горячую ванну.
После водных процедур от кожи, розовато-молочной, поднимался легкий пар и капельки пота блестели на лбу и над верхней губой. Ульяна поразглядывала себя в большом зеркале шкафа-купе и решила осмотреть вещи Дмитрия.
Большой темно-коричневый чемодан стоял в углу. Ульяна внимательно изучила его содержимое. Никаких зацепок.
Теперь настала очередь ноутбука. С самого начала Ульяна и Дмитрий договорились, что у каждого из них будет свое личное пространство, куда другой не станет вторгаться. Пространство Ульяны включало в себя редкие встречи с подругами, о которых она извещала заранее, сверхурочную работу и вылазки в магазин.
Пространство Дмитрия было сложнее и больше. Оно включало в себя спонтанные и запланированные встречи с нужными людьми, внезапные командировки, отсутствие по вечерам, когда «горел материал» и что-то нужно было срочно поправить, утрясти и уладить, «творческую лабораторию» – это когда Дмитрий молчал и чиркал в блокнот заметки, а потом морщил лоб и смотрел на Ульяну отсутствующим взглядом…
Ульяна поставила ноутбук Димки на стол и открыла его.
Однажды она случайно увидела, как он набирал пароль, и запомнила его. Он не успел перехватить ее взгляд, Ульяна сразу отвернулась и сделала вид, что изучает собственные ногти. Димка никогда бы не позволил ей иметь доступ к его материалам и «творческой лаборатории». Он ревностно оберегал свой мир от нее и не хотел, чтобы она вторгалась на запретную территорию.
И вот сейчас Ульяна собиралась нарушить это негласное правило.
Только бы он не сменил пароль, подумала она, набирая знакомую комбинацию букв и цифр.
Она щелкнула мышкой и зашла на рабочий стол компьютера.
Рабочий стол содержался в почти идеальном порядке. Аккуратные папочки слева и справа. Фон – красивый корабль, плывущий в закат. Брови Ульяны взлетели вверх: раньше, насколько она помнила, заставкой были разные «пейзажи» – виды гор, непроходимых лесов и сверкающих радужных водопадов. А теперь – корабль.
Она присмотрелась внимательно: на боку надпись «Титаник».
В голове шумело, гудело. Ульяна подумала, что нужно сконцентрироваться, чтобы найти ценную информацию, иначе она пропустит что-то важное. Большая чашка крепкого кофе могла бы привести мозги в порядок, но спускаться вниз не хотелось. В номере имелся электрический чайник. Она вскипятила воду, налила в чашку и бросила туда пакетик растворимого кофе. Теперь можно приступать к работе.
Самая большая папка носила название «Глас. Стат». Как она поняла, это были статьи для «Гласа народа». Открыв папку, Ульяна убедилась в том, что не ошиблась. Все статьи располагались в алфавитном порядке и по датам публикаций.
Она пробежала их глазами.
Дмитрий был прав, когда говорил о мелочовке, которой его загружают.
Дронов был всеядным журналистом, писавшим о чем угодно: от городского благоустройства до злободневной политики.
Вздохнув, Ульяна принялась читать статьи, или, как говорил ее начальник, «систематизировать материал».
– Дим! А Дим! Тебя кто-то спрашивает. – Леночка Бегунова-Бодуэн оторвалась от компьютера и помахала ему рукой: – Дим! Ты слышишь меня или нет?
– Да, – машинально отозвался он, дописывая очередную заметку в рубрику «Городские новости». Заметка не шла. Такое состояние Дима называл «ступор творчества». Маленькая статейка о состоянии автомобильных пробок и о том, как их ликвидировать, не шла, хоть вой. Это были риторические вопросы и риторические ответы, разбавленные двумя вескими комментариями, один из которых принадлежал председателю Союза автомобилистов России, второй – шишке из ГИБДД. Но почему-то этот простенький опус застопорился посередине. Наверное, дело не в материале, а в Димином состоянии, далеком от идеального. Во-первых, с утра он поссорился с Ульяной, что в последнее время случалось все чаще и чаще. Ссора возникла на пустом месте и не была ликвидирована перед выходом из дома. Во-вторых, он зарабатывал меньше Ульяны, и его мужское самолюбие порядком страдало. Такое положение дел его не устраивало и требовало срочного исправления. Нужно было искать другую работу, вот только где – он не знал.
Леночка Бегунова была тоненьким миниатюрным созданием с прямыми волосами, похожими на растопленное золото, розовыми щечками и светлыми русалочьими глазами. На нее Дима положил глаз, как только пришел в редакцию, но она не обратила на него внимания из-за его скудных заработков и отсутствия столичного жилья. Раскинув сети в социальных сетях, Леночка успешно поймала золотую рыбку, француза по имени Патрик Бодуэн, который сделал ей приглашение и визу во Францию, и предложил руку и сердце на второй день после ее приезда. А еще предложил навсегда переехать в страну мушкетеров и фуа-гра. Леночка рассудила, что француз никуда не денется, сидеть дома даже в Лионе не хочется, а работы там нет. Кому нужна журналистка Бегунова с плохим знанием французского и тематикой «все обо всем».
Леночка фактически жила на два города: Москву и Лион. Каждый месяц она приезжала на неделю, потом отбывала в Лион, затем этот круговорот повторялся. У нее был талант заводить виртуальные знакомства, она умело меняла свои статусы, размещала фотографии, где представала в самом выигрышном и удачном ракурсе.
– Дим! Да иди же к телефону, – настаивала Леночка.
– Иду! – Он поднялся со стула и пошел к столику в углу, где стоял редакционный городской аппарат. – Да, – он откашлялся. – Алло!
– Дмитрий Дронов? – Женский голос был высоким и пронзительным, и он слегка отодвинул трубку от уха.
– Я. – В голове промелькнули обиженные интервьюеры.
– Мне нужно поговорить с вами.
– По какому поводу?
Он смотрел на Леночку Бегунову-Бодуэн. На солнце ее ухо отсвечивало нежно-розовым, а прядь выбившихся волос красиво обрамляла тонкий профиль. «Вот бы заработать денег, – мелькнула мысль, – и пригласить ее в зарубежный роскошный вояж. На Багамские острова. Плевать, что она замужем. Ей, наверное, иногда хочется отдохнуть от мужа. А если бы я прилично получал, я бы предложил ей уйти от французика и стать моей женой. Если разобраться, то в Патрике Бодуэне нет ничего стоящего, кроме солидного финансового положения. Леночка приносила свадебную фотографию: маленький, хлипкий, невзрачный мужичонка. И все его достоинство – заграничный статус и счет в банке».
Себе Дима честно признавался, что Ульяна для него некий трамплин. Он не хотел связывать с ней свою жизнь всерьез и надолго. Она была высокой – выше его, слишком прямолинейной, всегда говорила что думает, не щадила его самолюбия, любила экстрим, арт-хаусные фильмы, простую еду типа селедки с картошкой или яичницы с салом. Он же, наоборот, любил тишину, размеренность, вкусную еду, домашнюю готовку, Леночка иногда приносила на работу свой фирменный пирог со шпинатом и сыром. Пальчики оближешь. Ульяна готовить не любила, предпочитала полежать на диване с книгой или выехать на природу в лес.
Природу он не любил. Летом это были комары, влажная трава, прилипавшая к брюкам, зимой – холод, проваливающиеся в снег лыжи, осенью – туман и сырость. Несколько раз он уступал Ульяне и выезжал с ней за город. А потом непременно заболевал, подцеплял простуду и кашель.
С Леночкой можно было остаться дома, посмотреть американскую или французскую комедию, поесть пирогов, сходить в магазин. Ульяна терпеть не могла походов за покупками и была готова переплатить, только бы поскорее уйти из толкотни и гама. На нее навевали скуку даже огромные светлые торговые центры, а рынки Ульяна презирала.
– При встрече…
Здесь Дмитрий Дронов понял, что поймал за хвост только обрывок фразы, сама же фраза, взмахнув хвостом, как золотая рыбка, благополучно уплыла, ускользнула от него.
– Не могли бы вы повторить еще раз.
На том конце замолчали.
– Вы Дронов?
– Да.
«Соберись, – приказал он себе, – немедленно, иначе будешь выглядеть полным придурком». Он оторвал взгляд от Леночки и уставился на стену перед собой.
– Я хотела бы поговорить с вами, у меня есть одна информация, которая может представлять для вас интерес.
Голос был трескучим, как будто в спичечном коробке трясли засушенного кузнечика.
Фраза была расхоже-дежурной, и он подавил вздох. Журналистам так обычно и говорят: «есть информация». Что его может интересовать: замусоренные дворы, неправильная парковка или жалобы московским властям на плохие погодные условия?
– Я жду вас сегодня в семнадцать ноль-ноль…
Она назвала ресторан, и он чуть не присвистнул. Один из самых крутых в Москве, он славился своими ценами и кухней. Говорят, там подают настоящие русские изыски вроде молочного поросенка с хреном, курников, расстегаев, наваристых щей.
– Хорошо. Я буду.
На том конце положили трубку, и он подумал, что у него есть еще два часа до встречи, чтобы сдать материал, над которым он мучился с утра.
– Кто это? – крикнула Леночка.
Он махнул рукой, отгоняя невесть откуда взявшуюся муху.
– Бог его знает. Кажется, очередная городская сумасшедшая!
Он опоздал на пять минут, дама, сидевшая за столиком в углу, обдала его взглядом, в котором читалось легкое презрение. Но он не стушевался, напротив – выдавил дежурную улыбку и сел на стул, готовясь играть роль «милого парня», обаяшки, готового выполнить любое задание за кругленькую сумму.
Он нуждался в деньгах, а дама, сидевшая напротив, судя по всему, располагала солидным счетом в банке. Ей было хорошо за сорок, уж Дмитрий разбирался в этих вещах – несколько репортажей, сделанных из клиник пластической хирургии, заставили его разбираться в возрасте не хуже любого спеца. Никакие ухищрения не могли скрыть ее годы: они читались в усталом взгляде и опущенных уголках губ. Как ни крути, а возраст скрыть нельзя, можно только обмануть, и то на некоторое время.
Одежда женщины тоже явно куплена не на рынке, что она дорогая, видно невооруженным глазом. Словом, богатенькая упакованная дамочка. И чего ей от него нужно? Сейчас он это немедленно выяснит. И если сложится все удачно, еще и подзаработает.
Он немного наклонился вперед и спросил с обаятельной улыбкой:
– Чем обязан?
Задание, которое он получил от дамы, было не особенно обременительным, а деньги сулило хорошие. Ему надлежало проследить за ее мужем и составить подробный отчет о его времяпрепровождении. Сначала Дмитрий хотел возмутиться и сказать хотя бы для проформы:
– За кого вы меня в конце концов принимаете?
Но дама опередила его и произнесла тоном, не терпящим возражений:
– Ваши услуги будут хорошо оплачены.
Она назвала сумму, и он чуть не присвистнул: да, дельце наклевывается золотое. А когда она прибавила, что он будет осуществлять слежку за объектом во время круизного путешествия, Дима ощутил внутреннее ликование. Вот он, его звездный час, в «Гласе» еще пожалеют, что держали его на вторых ролях. Тут Дмитрий набрался наглости и сказал, что лучше всего, если у него будет «прикрытие» – его девушка, так он ни у кого не вызовет подозрений. Одинокий шатающийся человек скорее привлечет ненужное внимание. В глубине души ему хотелось щелкнуть Ульяну по носу, показать, на что он способен, повысить свою оценку в ее глазах.
Женщина смотрела на него в упор, у нее были светлые волосы, подстриженные «каре», и светлые глаза. В молодости она, наверное, была симпатичной, но сейчас приобрела стервозный вид: выражение лица недовольное, челюсть несколько выдается вперед, как будто она собирается клацнуть ею. Дмитрий заерзал на стуле. «Может быть, зря я сказал об этом, вдруг она передумает, найдет другого, более покладистого журналюгу, который не станет выдвигать никаких требований». Молчание тяготило его, и он уже проклинал себя за свою просьбу, как вдруг женщина разжала губы и сказала:
– Хорошо. Я согласна. Дайте адрес, я пришлю курьера, вы отдадите ваши загранпаспорта, и вам поставят визы. А это ваш задаток. – И она положила на стол белый конверт.
У Дмитрия возникло искушение пересчитать деньги. Но его опередили.
– Здесь ровно пять тысяч долларов. Это составляет половину суммы. Остальное получите по возвращении. Естественно, вы понимаете, что это поручение должно сохраниться в тайне от всех. Даже от вашей девушки, – добавила она.
– Я понял. – Дмитрий старался говорить уверенным солидным тоном. – Сделаю все согласно нашей договоренности. Как с вами связываться?
Она достала клочок бумаги и написала на нем размашистым почерком цифры.
– Это мой личный телефон. Кажется, мы с вами все обговорили. Если будут вопросы – звоните.
– Когда выезжаем?
– Ровно через две недели.
Информация, которую она искала, нашлась в папке «Астория».
Это было дело, которое он скрыл от нее и ничего не сказал, держа ее за слепого котенка. Ульяне стало обидно. Надо же, Дима получил задание проследить за бизнесменом Евгением Егошиным, который был со своей спутницей, а ей, Ульяне, ни словом не обмолвился. Она вспомнила странное поведение Дмитрия на «Астории», его слежку за Егошиным и молодой блондинкой…
Евгений Егошин был русский бизнесмен, который вел дела с итальянцем Марио Мачелли, в свою очередь работавшим на руководящей должности в компании Аstoria Corporation, которой и принадлежал лайнер.
Ей захотелось взять билет в Москву и улететь немедленно, спрятать голову как страус в песок и предоставить событиям течь своим чередом. Она не была суперменшей или волевой бизнесвумен. Но и не привыкла пасовать перед трудностями или давать слабину. Иначе просто перестала бы уважать себя.
Значит, нужно найти Дронова: но – как и где? Судя по всему, он вляпался в какую-то сомнительную историю.
Хорошо, что Дмитрий любил все четко фиксировать в своих записях, аккуратно вести их и протоколировать все беседы. Иначе Ульяна никогда не узнала бы, что и в Рим Дмитрий поехал не просто так, а потому что получил новое задание от жены Егошина. Оказывается, этот Евгений спасся при крушении «Астории», а потом исчез. Домой он не вернулся и никаких сигналов о себе не подавал. Жена, естественно, забеспокоилась и решила выяснить: что и как. К тому же ей стало известно, что некий друг семьи видел Егошина в кафе «Греко».
Ульяна замерла. Стоп-стоп… Значит, они попали в «Греко» не случайно. А она-то думала… И тут ее накрыла волна праведного гнева. Как же Димка ее дезинформировал! Точнее, ни о чем не информировал. Вел ее как теленка на убой… А как красиво все обставил – хочу, мол, с тобой отправиться в романтическое путешествие в Италию. Тогда у нас ничего не получилось, а вот теперь…
А она-то думала…
На глазах выступили слезы. Плакала Ульяна не часто, но ей стало так обидно!
Почему Егошин ничего не сообщает жене о себе? А если он просто ее бросил? Поспешил откреститься от нее и отправиться в самостоятельное жизненное плаванье, а любовница была его рыбкой-лоцманом, плывшим впереди.
Фотография любовницы тоже прилагалась. Звали ее Алина Лифанова. Ульяна раскрыла файл и вздрогнула.
Это оказалась та самая девушка из кафе, только на «Астории» цвет волос у нее был другой. Из блондинки она стала брюнеткой. Поэтому не случайно Ульяне показалось, что она ее видела раньше.
Но Димка точно не ожидал ее встретить в этом кафе! Увидев любовницу Егошина, он был потрясен. Если бы он ждал ее там, то реагировал бы иначе! Значит, она пришла туда случайно? Но какая-то это странная «случайность». Димка ушел с ней. Зачем? Что он хотел выяснить у нее? И почему его нет до сих пор? А если его удерживают где-то насильно? Тогда многое объясняется. В частности – почему она не может до него дозвониться…
Зубы Ульяны выбивали мелкую дробь.
Ей обязательно нужно найти Димку! Обязательно!
Вот только к кому обратиться за помощью?
К кому?
Выпив вторую чашку крепкого кофе, Ульяна посмотрела на часы. Половина пятого утра. И сна ни в одном глазу. Это от перенапряжения и нервов, сказала она себе.
Итак, кто же может помочь ей в поисках?
Ей нужен какой-нибудь иностранный журналист. Желательно – итальянец, который поможет разыскать Евгения Егошина, а вместе с ним и Дмитрия. Ульяна не сомневалась, что рядом с Егошиным находится и Дмитрий. И вообще, что все это значит?
Банальный адюльтер или…
Неожиданно Ульяна поняла, кто ей нужен.
Леночка Бегунова-Бодуэн.
Журналистка из Димкиной редакции. О ней он всегда рассказывал с придыханием. Ульяна никак не могла взять в толк: то ли он неровно дышит к этой Бегуновой-Бодуэн, то ли просто завидует, что она так ловко устроилась на две страны.
Ульяна понимала, что журналист, так же как и артист, чаще всего пола не имеет и к успехам коллег относится одинаково пристрастно вне зависимости от их гендерной принадлежности.
Или все-таки Леночка нравилась Димке?
Саму Бегунову-Бодуэн Ульяна видела всего несколько раз, когда бывала на корпоративных вечеринках. Но надеялась, что та вспомнит ее, когда она свяжется с ней.
Ульяна подумала, что нужно поспать хотя бы часика четыре, иначе она ни на что не будет способна. А утром уже можно дозваниваться до этой Бегуновой-Бодуэн. Наверняка у нее есть знакомые иностранные журналисты.
Все координаты Леночки нашлись в Димкином компьютере в папке «Контакты». Ульяна подумала, что занудство и педантичность ее жениха имеют и положительные стороны.
Она поставила будильник на девять и провалилась в тяжелый сон.
Проснувшись, Ульяна села к столу и проверила сотовый. Звонков от Дмитрия не поступало, он по-прежнему был «недоступен».
Первым делом Ульяна решила заглянуть в «Фейсбук» Леночки и попробовать связаться с ней через него.
В «Фейсбуке» журналистка умело использовала для собственного пиара кастрированного кота британской породы – с короткой шеей, хвостом-обрубком и вытаращенными голубыми глазами. Кота звали смешным именем Гурфик, в редакции «Глас народа» его дружно называли Гульфиком. Нужно найти журналистов, которые писали об «Астории», наверняка Леночка Бегунова-Бодуэн знает кого-нибудь. У нее сеть по всему миру, да и Гурфик исправно работает на пиар – старается, позирует.
Ульяна обнаружила свеженькую фотку с Гурфиком. Он лежал на столе, накрытом скатертью в бело-голубую клетку, рядом с тарелкой с воздушной яичницей в обрамлении тонко нарезанной ветчины. Рядом дымилась чашка капучино и золотились свежеиспеченные булочки.
«Гурфик и завтрак в стиле Прованс» – красовалась подпись под фоткой.
«Прованс» уже собрал 51 лайк, учитывая раннее время, к вечеру можно ожидать увеличение рейтинга.
На счастье, Леночка была в сети, Ульяна быстро настрочила ей сообщение, кратко изложив просьбу – найти итальянского журналиста, из тех, кто писал о катастрофе лайнера «Астория». Но прежде она добросовестно поставила лайк под «Гурфиком и завтраком в стиле Прованс».
«Значит, Димочка не с тобой, – накатала ей в ответ Леночка. – Жаль, а то я передала бы ему привет».
«Я передам, – пообещала Ульяна, – непременно, но сейчас он находится в местах, труднодоступных для Интернета, поэтому я передаю тебе его просьбу».
Объяснять что-либо Леночке было себе дороже. И уж точно – дольше. А времени у Ульяны не было.
«Хорошо, скоро свяжусь», – пришло в ответ.
Связалась с Ульяной мадам Бегунова-Бодуэн через пятнадцать минут.
Она дала ссылку на контакт в «Фейсбуке». А ниже приписала: «Это контакт Андреа Тоньяцци. Он – журналист. Писал об «Астории». Помешан на мотоциклах. Приглашал меня в Рим, но я замужем, как ты знаешь, Патрик не одобрил бы такого вероломства с моей стороны. Он у меня честный и тихий». После «честного и тихого» был поставлен смайлик.
Ульяна накатала сообщение Андреа с просьбой о встрече и стала ждать его реакции. Андреа ответил через полчаса. Да, сегодня вечером он свободен и может уделить ей время. Они договорились встретиться на ступеньках Испанской лестницы.
После этого Ульяна с чистой совестью завалилась спать. Время до вечера было.
Испанская лестница утопала в цветах. Своими изгибами и формой она напоминала песочные часы. Ступеньки шли по бокам, они взлетали вверх и упирались в ярко-розовые ряды цветов. Люди текли вверх и вниз по лестнице разноцветным потоком; те, кто устал, сидели на ступеньках, как воробышки.
Звучали речи на многих языках: сухой отрывистый английский, гортанный немецкий, стрекочущий японский, тягучий русский. И то там, то здесь, перекрывая все, соловьиной трелью разливалась мелодичная итальянская речь. Лучи заката окрашивали лестницу в золотисто-розовые тона, воздух был теплым, нежным, словно бархатистым.
Андреа Ульяна увидела сразу.
«Нижние ступеньки Испанской лестницы, там я буду вас ждать», – написал он в сообщении.
Андреа был вызывающе, неприлично красив, как фотомодель, как античный бог, и Ульяна сразу пожалела, что оделась слишком просто. Она вспомнила, что голубое платье в мелкий цветочек – куплено два года назад, туфли тоже могли быть поновее, а макияж поярче, хотя она не любила краситься и считала это обременительной необходимостью.
Андреа внутренне потешался над ее смущением, но внешне держался вполне прилично. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел, как она приближается к нему. На нем были темно-синие джинсы и белая рубашка с короткими рукавами, открывающими загорелые руки.
Ульяна почувствовала, что краснеет, хотя это состояние испытывала очень давно, кажется, в десятом классе, когда незаслуженно получила двойку по геометрии и учительница Маргарита Львовна распекала ее при всех учениках.
«Павлова, ты же можешь, я знаю, ведь я собиралась послать тебя на городскую олимпиаду, а ты подвела меня…»
«Подвела» звенело в воздухе, и от этого мучительный стыд заливал щеки.
Сейчас стыд был другого порядка, но все равно прилив крови к щекам ей категорически не нравился, и она напустила на себя строгий вид.
– Ульяна, – кивнула она, приблизившись к фотомодели на опасное расстояние. Бог мог растаять в воздухе, воспарить, исчезнуть, кто знает, что могло прийти в голову богу. У него была медовая кожа, темные волосы, зачесанные назад, ярко-синие глаза с золотистыми искорками, неприлично накачанная фигура атлета, – таких они с Дмитрием видели в музеях, и белозубая улыбка.
– Ульяна? – Голос был низкий, мужественный. – Добрый вечер, – сказал он по-русски. – Как дела? Приятно знакомиться.
– Вы знаете русский язык? – удивилась Ульяна.
Ей показалось, что итальянец смутился.
– Чьють-чьють. Мало. У меня есть русские корни.
И он широко улыбнулся.
«Черт, черт, черт! Не хватало мне только растаять как мороженое от этого итальянца», – сердито подумала Ульяна.
– Мне вас рекомендовала Елена Бегунова-Бодуэн.
На лице Андреа отразился мучительный мыслительный процесс, впрочем, складка, образовавшаяся на лбу, быстро разгладилась, и он улыбнулся.
– Не помню, если честно – я вас перепутал с одной девушкой. Но ладно… О чем вы хотите поговорить?
– Может быть, пройдем в кафе. На ходу беседовать неудобно. Вопрос непростой…
Сейчас она была признательна своему начальнику, который отправил ее на курсы английского, и теперь благодаря этому она может свободно разговаривать с итальянцем.
– Я знаю одно очень хорошее кафе неподалеку. Можем пройти туда.
– О’ кей, – согласно кивнула Ульяна.
Испанская лестница была залита теплым закатным солнцем, что еще больше золотило бога, затесавшегося на грешную землю. Ульяна шла за Андреа, изо всех сил стараясь не смотреть на рубашку, обтягивавшую его спину.
Словно почувствовав ее взгляд, Андреа остановился и посмотрел на Ульяну:
– Вы первый раз в Риме?
– Да.
– И как вам здесь?..
– Замечательный город. Жаль, что все не осмотришь за короткий срок.
– Это верно! Чтобы узнать Рим ближе – в нем нужно пожить какое-то время.
Несколько раз Андреа останавливался и осматривался, как будто кого-то искал глазами. Потом снова шел вперед, с улыбкой оглядываясь на Ульяну. Это была вежливо-формальная улыбка, но Ульяна чувствовала себя не в своей тарелке. Она ощущала, что краснеет, волнуется, дыхание у нее учащается – и от этого она казалась себе девчонкой, а не молодой самостоятельной женщиной.
Кафе неподалеку представляло собой столики на улице с плетеными стульями.
– Я собираюсь поужинать и закажу спагетти. А вы? – спросил Андреа.
– Не знаю.
Ульяна уставилась в принесенное меню. Буквы прыгали и расплывались перед глазами: названия были незнакомы, горло от волнения сжало спазмом, вряд ли она в таком состоянии смогла бы проглотить кусок.
– Я буду кофе, – решительно сказала она, захлопывая меню. – И все.
Андреа заказал спагетти.
– Ну, что у вас? Рассказывайте, какое у вас дело.
Ульяна положила локти на стол и попыталась придать лицу серьезное выражение.
– Вы писали о катастрофе «Астории»?
– Писал.
– Меня интересует один пассажир с этого лайнера. Русский бизнесмен Евгений Егошин.
Андреа внимательно посмотрел на нее, словно пытаясь определить: лжет она или нет.
– Он ваш родственник? Друг?
«Самая лучшая правда – это полуложь, клиента не надо принимать за придурка и морочить ему голову, – учил ее начальник, – нужно говорить почти правду, потому что проколоться очень легко, если вы только не асы шпионажа, в чем я сильно сомневаюсь. А вот восстановить утраченное доверие клиента очень трудно, если вообще возможно».
– Нет. Он имеет отношение к моему пропавшему другу. Журналисту, как и вы. Он занимался расследованием исчезновения Евгения Егошина и пропал сам.
Ульяна чувствовала, что у нее выходит не очень складно, и сердилась на себя.
– То есть ваш друг пропал? И когда же? Где?
– Здесь, в Риме. Вчера.
Брови Андреа взлетели вверх.
«Похоже, он мне не верит», – обреченно подумала Ульяна.
– Не могли бы вы еще раз все повторить.
Принесли спагетти: в середине тарелки лежали под хрустящей корочкой растопленный сыр и масло. Запах стоял изумительный, Ульяна сглотнула. Она старалась изо всех сил не смотреть на Андреа, на то, как он ловко наматывает на вилку тонкие спагетти, и как они исчезают у него во рту… Его руки – крепкая кисть, пальцы тонкие, длинные – напоминали руки пианиста или хирурга.
«Я пялюсь на его руки, – подумала Ульяна, – потому что боюсь посмотреть в глаза… Боюсь утонуть в них. Что со мной вообще происходит?»
Ульяна монотонным голосом рассказала о Егошине, потом о Дмитрии. После краткой паузы добавила, что не знает, как быть дальше и где искать своего пропавшего друга.
– В полицию не обращались? – спросил он.
Ульяна с силой замотала головой:
– Нет. Дмитрий бы этого не одобрил. А потом я не знаю, что точно случилось с ним. Вдруг… – Она не закончила. – Поэтому я хочу попросить вас о помощи…
Принесли кофе. Он был таким крепким, что Ульяна чуть не поперхнулась, сделав первый глоток.
– Чем я могу помочь конкретно? – наконец услышала она от бога.
– Мне бы хотелось достать точные списки пассажиров и попробовать узнать, что случилось с Егошиным. Если он спасся, то почему не выходит на связь с семьей?
Андреа подался вперед.
– Сложновато будет, вы не находите?
– Вы же сами предложили помощь, – вспыхнула Ульяна.
– Предложил, да, – протянул Андреа. Он смотрел на нее, словно взвешивая, решая про себя: стоит ли помогать этой сумасшедшей девице, свалившейся ему на голову…
– Хорошо, – сказал Андреа. – Можем приступить прямо сейчас. Пойдем ко мне. Я живу недалеко отсюда. И там, у меня дома, мы попробуем распутать вашу историю. Согласны?
Он смотрел на нее, не отрываясь, и Ульяна ответила:
– Я согласна.
Сердце тут же упало в пятки. Что ее ждет?
Квартира Андреа была небольшой, уютной, идеальное гнездышко записного холостяка – вещи на своих местах, минимум мебели, никаких сувенирчиков, глупых постеров на стенах и лишних тумбочек.
Комнат было две. Спальня и гостиная.
Они находились в гостиной в терракотово-зеленых тонах. Большой бежевый диван был завален подушками разных цветов и форм.
Андреа нырнул в кухню, вышел оттуда с подносом и двумя чашками капучино.
– Люблю вечером пить кофе.
Он открыл балкон, вечерний гул улицы ворвался в квартиру: шуршанье автомобильных шин, рев мотоцикла, где-то совсем рядом переговаривались – резко, громко; звенел высокий девичий смех.
– Я писал об «Астории». – Андреа сел напротив нее с чашкой капучино. – Было много странностей с этой катастрофой. Почему опытный капитан вдруг решил подойти на такое опасное расстояние к берегу? Что его подтолкнуло к этому? Он ходил и раньше по этому маршруту, и вдруг – нарушил его.
Почему не было толком составленной карты побережья и не обозначены рифы? Тоже – странно.
Почему не сразу объявили эвакуацию, а тянули с ней до последнего? Вместо того чтобы запросить помощь, капитан успокаивал людей и пытался справиться с аварией сам.
Андреа замолчал. Его ярко-синие глаза смотрели на Ульяну. Она уткнулась в чашку с кофе.
– Я плыла на «Астории», – тихо сказала она. – Но я… Не могу говорить об этом.
– Понимаю. – Возникла пауза. – Все газеты сразу запестрели сообщениями, что эта катастрофа сильно напоминает другую, случившуюся ровно сто лет назад…
– «Титаник», – машинально прошептала Ульяна. И внезапно ей стало очень холодно, несмотря на чашку горячего напитка в руках.
– Да. «Титаник». Как будто тень давней катастрофы дотянулась до нашего времени.
Андреа поставил чашку на стол и сложил пальцы домиком. Голос его зазвучал монотонно, без выражения, словно он разговаривал сам с собой и повторял уже неоднократно озвученные факты.
– Все, что связано с «Титаником», овеяно легендами и предсказаниями. Интересно, что еще до его строительства появлялись различные сообщения, носившие странный пророческий характер. Так, в 1880 году в журнале «Палл Малл Газетт» и позже, в 1892 году, в журнале «Ревю оф Ревю» публикуется история о корабле, который по своим размерам напоминает будущий «Титаник». После столкновения с айсбергом корабль тонет посреди Атлантического океана. Самое невероятное в этой истории, что проходящий мимо лайнер «Маджестик» спасает нескольких пассажиров. В чем здесь соль? А в том, что капитаном на «Маджестике» в то время служил Эвард Дж. Смит, который позже стал капитаном «Титаника». Ну, невероятно же, правда?
Капучино таял во рту, с улицы доносились чьи-то голоса.
– Фантастика! – выдохнула Ульяна.
– Кто-то словно прогнозировал эту трагедию.
– Некоторые вещи весьма опасно озвучивать.
– Сущая правда! Речь идет не только об озвучивании, но и о том, как делаются потрясающие прогнозы-предсказания. Словно в настоящее прорывается ткань будущего. И это еще не все. В 1898 году Морган Робертсон в издательстве «Мэнсфилд» опубликовал роман «Тщетность». Он писал о гибели трансатлантического лайнера «Титан», который был самым быстрым, самым непотопляемым, самым роскошным в мире. Ночью пароход налетел на айсберг и затонул. Из-за нехватки спасательных шлюпок большая часть пассажиров утонула. И все это случилось, заметь, в апреле! Это трагическое пророчество потрясает. Потрясают также совпадения, начиная с названия пароходов.
В книге – «Титан», в реальности – «Титаник».
Длина «Титана» – 260 метров, «Титаника» – 268.
Дальше… У обоих лайнеров одинаковое количество труб и винтов. Одинаковая максимальная скорость.
И терпят они аварию в одном и том же месте и в одно и то же время – в апреле.
Было видно, что Андреа хорошо знает эту тему.
– К слову сказать, Морган Робертсон после катастрофы «Титаника» был вынужден скрываться от родственников погибших, которые обвиняли его в колдовстве.
И еще один факт напоследок. За четыре недели до гибели «Титаника» в немецкой бульварной газете «Берлинер тагеблатт» был опубликован роман Герхарта Гауптмана «Атлантис». В романе описывалась гибель корабля «Роланд», столкнувшегося с айсбергом в Атлантике. Ну что ты скажешь об этих совпадениях?
– Удивительно, – тихо сказала Ульяна. Ей стало не по себе, и она поежилась.
– Я тоже так думаю. В гибели «Титаника» много загадочного. Выдвигались и выдвигаются разные версии катастрофы. Например, виновницей называют… Луну, которая приблизилась к Земле на опасно близкое расстояние впервые за 1,4 тысячи лет. В результате чего произошли сильные морские приливы, изменившие курс айсбергов. Все отмечают, что на пути корабля оказалось много дрейфующих льдин, одна из которых и стала для «Титаника» роковой.
И сам айсберг мог быть необычным, так называемым «черным айсбергом», перевернувшимся, у которого на поверхности находилась подводная потемневшая часть. Его разглядеть очень трудно, иногда – невозможно.
О льдинах капитана предупреждали, но он не снижал скорость корабля. Почему? Возможно, здесь сыграло свою роль тщеславие. Вероятно, он гнался за «Голубой лентой Атлантики» – призом, который присуждали за самое быстрое пересечение Атлантического океана. Корабли класса «Олимпик», одним из которых был «Титаник», строились компанией «Уайт Стар Лайн» для того, чтобы они успешно конкурировали с кораблями компании «Кунард Лайн». Лайнер «Мавритания», принадлежавший «Кунард Лайн», был лидером скорости на маршруте между Европой и США. У капитана «Титаника» Эдварда Джона Смита могло взыграть самолюбие и желание получить заветный приз. Говорили даже, что затонул не «Титаник», а другой корабль – «Олимпик». В 1911 году «Олимпик», близнец «Титаника», столкнулся с английским крейсером, но страховки не получил. Компания «Уайт Стар Лайн» надеялась с помощью страховки поправить свое финансовое положение. Но просчиталась. И тогда компания якобы решила пойти на обман. «Олимпик» выдали за «Титаник» и специально направили в зону айсбергов, чтобы тот наконец-то получил пробоину, а с ней страховку. Но компания не рассчитывала на смертельный исход с большим количеством жертв. Эту версию развенчали как несостоятельную. Ходили слухи, что «Титаник» протаранила немецкая торпеда. В то время Германия усиленно строила подводные лодки, готовясь к войне, и «Титаник» мог стать мишенью для немецкой субмарины. Но веских доказательств для этой версии не нашли.
Странным считалось отсутствие биноклей. Второй помощник перед выходом корабля в плаванье положил бинокли в сейф в своей каюте и после списания на берег забыл передать ключ своему преемнику. А впередсмотрящим полагалось их иметь обязательно.
Что касается совпадений гибели «Титаника» и «Астории»… Вот, например, Джон Морган. Почему он, в конце концов, отказался от поездки. Почему? Кстати, после всех судебных разбирательств компания-судовладелец получила в чистом виде около миллиона фунтов стерлингов в 1913 году.
Итак, владелец корабля в самый последний момент отказывается от плаванья на нем. А на «Астории» все повторилось один в один. Не поехал, точнее, не поплыл, главный владелец «Астории» – Мартин Пейли, хозяин компании «Acтория Корпорейшен», хотя каюта для него была забронирована. Почему он отказался? Какие на то были причины? – Андреа помолчал, а потом продолжил: – Неизвестно. Можно говорить что угодно, но это не приблизит нас к истине. Между прочим, в последний момент отказался от плаванья и главный конкурент Пейли Джон Брайт. И тоже возникает вопрос: почему? Тут вообще история непонятная. Под его именем зарегистрировался человек, очень похожий на него. Может быть, Брайт послал вместо себя на «Асторию» двойника? Зачем? То, что он не поплыл, выяснилось позднее.
Ульяна слушала его, открыв рот.
– Я начал заниматься этим делом и наткнулся на эти удивительные факты. Владельцы кораблей в самый последний момент отказываются от плаванья, а потом происходит катастрофа. Вам не кажется, что это преступление как две капли воды напоминает то, что случилось с «Титаником»?
– И что?
– Тогда истоки преступления нужно искать там. Интересный штрих. Как только я стал заниматься этой темой, мне посыпались звонки с угрозами, требованиями, чтобы я прекратил свое расследование. И все это стало происходить, когда я упомянул именно об этой детали – об отказе владельцев кораблей плыть на них накануне катастрофы. До этого все шло нормально. Многие издания писали о «Титанике», о том, что все повторилось. Но никто, кроме меня, не обратил внимание на данный факт.
Андреа встал и подошел к окну, отодвинул занавеску.
Ульяна поставила пустую чашку на стол.
– Кажется, мы привлекли внимание непрошеных гостей, – заметил Андреа, резко развернулся и пошел к двери. Нажал на кнопку выключателя, и комната погрузилась в темноту. – Там на улице около дома отираются двое подозрительных типов. Похоже, за нами следят. Раньше я их не видел. Обратила внимание, когда мы шли в кафе, что я временами оборачивался и осматривался?
Ульяна кивнула.
– Таким способом я проверял, нет ли за нами слежки. Тогда я ничего странного не заметил.
Комната была залита лунным светом. Ульяна медленно поднялась, стараясь не шуметь. Андреа приложил палец к губам, призывая ее к молчанию, и жестом показал, чтобы она держалась ближе к стене.
– Надо уходить, – шепнул он. – Оставайся пока здесь, мне нужно подогнать свой мотоцикл. К тому же я отвлеку их внимание на себя.
– Я должна остаться здесь? – переспросила Ульяна. Мысль, что она останется одна, ей категорически не нравилась.
– Не надолго. Подойди к окну и посмотри. Я подам тебе сигнал фонариком, и ты спустишься по лестнице. Дверь достаточно просто захлопнуть. Ты все поняла?
Прежде чем она успела что-либо сказать, Андреа выскользнул из комнаты, и Ульяна осталась одна.
Она стояла, прислонившись к стене, и лунный свет по-прежнему заливал комнату.
Хотелось подойти к окну и посмотреть на улицу, где находились сейчас типы, о которых говорил Андреа. Но с другой стороны, ей было страшно это сделать. Ульяна замерла на месте. Ей казалось, что если она шевельнется, то тем самым обнаружит себя.
Наконец, она решилась… Медленно сделала один шаг, другой и приблизилась к окну. Отодвинула занавеску, но никого не увидела. Улица была пуста. Первой ее мыслью было: куда они делись? Неужели… Андреа расправился с ними? Убил? Но она не слышала никаких выстрелов, все ее чувства были обострены, и любой резкий звук она бы услышала сразу. А если у него пистолет с глушителем?
Ульяна стояла и напряженно смотрела на улицу. Слабый свет фонаря освещал первые два этажа дома напротив.
Внезапно она увидела, как кто-то сигналит фонариком. В глубине улицы. Значит, надо срочно спускаться и идти на огонек. Ульяна опустила занавеску, взяла сумочку, лежавшую в кресле, и пошла к входной двери. Перед тем как окончательно закрыть за собой дверь, она еще раз осмотрела комнату, словно запоминая обстановку.
На улице никого не было, и Ульяну охватил страх, что за то время, пока она спускалась с лестницы, с Андреа что-то случилось, и он пропал. Те двое могли ждать его неподалеку, подкараулить и… О дальнейшем думать не хотелось. Ульяна поборола приступ страха и пошла вперед – туда, где, по ее мнению, она видела огонек фонарика.
Ей казалось, что в этом огромном городе она совсем одна. …Неожиданно кто-то сзади обхватил ее рукой и зажал рот.
Ульяна мычала, стараясь выбраться из железных тисков.
– Тише! Это я, – услышала она шепот Андреа. – Ради бога, не кричи! Иди за мной, только быстро.
Он потянул ее за руку, и она пошла, нет, побежала вместе с ним. Они свернули в какую-то боковую улочку, и Ульяна увидела мотоцикл.
– А где эти… Ну, те, кто следил за нами?
– Какое-то время они не будут нас беспокоить.
– Ты их убил? – спросила Ульяна с ужасом.
Итальянец усмехнулся:
– Вырубил временно. Но боюсь, что ненадолго. Мы теряем время. Садись. Только крепче держись за меня, – бросил на ходу Андреа. Он обернулся к ней с улыбкой: – И ничего не бойся! Договорились?
Этот ночной полет-гонку на мотоцикле Ульяна запомнит надолго. Они словно летели по ночному городу, оставляя позади себя автомобили, другие мотоциклы, людей, здания. Ульяна сидела, крепко обхватив Андреа и прижавшись к нему. Все вокруг смешалось в одну пеструю полосу.
– Черт! – услышала она голос Андреа. – Похоже, нас все-таки засекли. Быстро же они очухались. Или был еще третий? Кто-то стоял и наблюдал за всем! – прокричал он ей.
– За нами гонятся?
– Да. Придется поддать жару. Держись!
Обернувшись, Ульяна увидела черную «Ауди», стремительно догонявшую их.
Ей стало страшно. Но всего на секунду, потом страх прошел, испарился, куда-то исчез. Ей даже стало стыдно за свое малодушие. Она же не одна! С ней Андреа! Он прибавил скорость, и Ульяна зажмурилась: возникло ощущение, что мотоцикл оторвался от земли и сейчас летит над ней, не касаясь дороги.
– Они нас догоняют? – крикнула Ульяна, Андреа как-то неопределенно мотнул головой, и она не поняла, что он хотел этим сказать: то ли «да», то ли «нет».
Между тем, когда она повернула голову направо, черная «Ауди» вынырнула сбоку и едва не поравнялась с ними.
– Они рядом! – выпалила Ульяна.
– Вижу!
Мотоцикл свернул резко влево, и они нырнули в узкую боковую улочку. Они мчались в хитросплетении лабиринта старинного города, иногда Ульяне казалось, что они вот-вот врежутся в стену дома или не впишутся в очередной поворот. Она не понимала, как Андреа вообще ориентируется в этих каменных джунглях.
Она уткнулась носом в его спину, тяжело дыша, замерла, слилась с этой ночью, тусклым светом фонарей и молила только об одном: чтобы скорее закончилась эта сумасшедшая гонка.
Неожиданно стало холодней, ветер хлестнул по щекам.
Ульяна робко открыла глаза, город остался позади, а перед ними расстилалась ровная дорога с одиночными, попадавшимися им навстречу машинами. Ветер свистел в ушах. Она еще крепче прижалась к Андреа. Так бы и мчалась с ним всю ночь…
Уже светало. Небо окрашивалось в молочно-кофейный цвет, постепенно все вокруг покрывалось туманной пеленой.
– Куда мы едем? – прокричала Ульяна.
– Увидишь! В замок Синей Бороды.
Грушенька рассказывала интересные вещи, оказывается, она сбежала от родных. Только подумать, ее слишком угнетали дома, и она решила почувствовать вкус свободы, как говорила она, оставить всех с носом. К тому же ее собирались выдать замуж за старика, занимавшего важный пост в губернии. А она вздыхала по соседу. Но он не замечал ее знаков внимания, тогда она вызвала его на решительное объяснение, и вот корнет Володя, краснея и бледнея, объявил, что он давно влюблен в актрису московского театра Натали Розен и при каждом удобном случае ездит в Москву повидаться с ней. Когда же Грушенька попыталась объяснить, что актриса явно использует Володю, так как все знают, что он – единственный наследник, а его отец богат, тот оборвал ее и сказал, что это не ее дело, он вполне счастлив с Натали. Такая женщина, как она, достойна самого лучшего, а ей, Грушеньке, лучше бы следить за своим воспитанием и не объясняться мужчине первой. Времена сейчас, конечно, эмансипированные, но все же иногда и о девичьей чести надо помнить.
«Он разбил мое сердце, – повторяла Грушенька пересохшими губами, – а тут еще это нелепое сватовство. Николай Павлович старше меня в три раза. Ему пятьдесят четыре года, а считается, что он молод и в самом соку».
Мама Грушеньки умерла, жила она с мачехой и отцом. На нее они не обращали столько внимания, как на младшего сына – Петеньку – оболтуса и эгоиста, который вил из родителей веревки и, чтобы добиться своего, при каждом удобном случае повторял, что у него страшно болит живот, в глазах темно, и вообще он сейчас умрет.
Выход был один – бежать. Замужество казалось ей хуже тюрьмы. Николай Павлович, когда они гуляли в саду, пытался объясниться с ней, взял ее руку и поцеловал, потом приблизил свое лицо к ней, и на нее дохнуло перегаром и гнилыми зубами. Грушеньку чуть не вытошнило. Вечером, лежа в кровати, она представила, что он касается ее своими толстыми пальцами, кладет руку на грудь… И от этого тугая волна поднималась в животе – отвращение. Она уже знала, что происходит между мужчиной и женщиной, ее просветила старшая кузина Валечка, которая приезжала к ним прошлым летом погостить в усадьбе. Так что от представления первой ночи с Николаем Павловичем ей делалось совсем плохо.
Та же Валечка и помогла ей приобрести билет на «Титаник», при этом Грушенька записалась молодым человеком Жоржем Дювалем, подданным Российской империи, ехавшим в Америку к своему дяде. Такова была легенда. Валя снабдила ее деньгами на первое время, а потом Грушенька собиралась все рассказать старой бабке со стороны матери Клавдии Пантелеймоновне, та была женщиной доброй и не оставила бы внучку без копейки денег.
– Но как тебе в голову вообще пришла такая мысль? – поразилась я.
Грушенька посмотрела на меня и усмехнулась:
– У нас в России была одна отчаянная мадам Блаватская Елена. Может быть, ты слышала о ней, она организовала Теософское общество…
Я помотала головой:
– Нет.
– Так вот она тоже однажды удрала от своих родных. Устроилась на корабль юнгой. Правда, она сбежала от мужа, у меня же до этого дело не дошло. Просто мысль о мадам Блаватской мелькнула в голове, и я подумала: если она могла, то почему не могу я.
Мы жили у Эрнеста Роусона, сбежали от всех, пользуясь заминкой, когда спасшиеся покидали «Карпатию». Я не хотела обнаруживать себя, не хотела, чтобы Сислей знал, что я жива. Иначе он меня уничтожит. Он – страшный человек, и я всегда об этом помнила…
К своему ужасу, я увидела на «Карпатии» Сислея. Он тоже спасся. Я никогда не забуду взгляда этого человека, полного ненависти оттого, что я узнала его позорную тайну. Хотя он все отрицал.
Я сидела и думала: обнаруживать себя нет никакого смысла, потому что если меня найдут, то убьют, не задумавшись. Лучше всего мне скрыться от всех, сменить имя, фамилию… И еще… вряд ли я могу вернуться домой и жить как ни в чем не бывало. Ну, не могу я с мачехой общаться, как прежде, и называть ее мамой. Если честно, то я не думаю, что она будет сильно переживать из-за меня. Ведь у нее скоро появится свой ребенок. Родная кровь. Рассудив так, я решила не возвращаться в Англию. А начать новую жизнь в другой стране…
И я теперь не одна. У меня есть Грушенька…
Начались слушания по делу о гибели «Титаника». Эрнест присутствовал на них и передавал мне вести оттуда. Мне было жаль Джозефа Брюса Исмея, директора «Уайн Стар Лайн», на которого обрушились все, обвиняя его в гибели «Титаника». Как я поняла, это была какая-то тонкая бизнес-игра. Исмей выгораживал Джона Моргана, владельца «Титаника». Об этом мне сказал Эрнест. Когда он узнал, что Бетти умерла, в его глазах появились слезы. Я не сразу узнала его, столкнувшись с ним на «Карпатии». Он стал абсолютно седым. Молодое лицо и седые волосы. Когда я окликнула его, он кинулся ко мне и сразу выпалил:
– Бетти? – В его вопросе звучали страх и мольба, он страстно хотел ошибиться, хотел, чтобы я опровергла его худшие опасения. Но я только отрицательно покачала головой, и он все понял, взгляд его моментально потух, он съежился и стал меньше ростом.
Я объяснила ему, что не хочу объявляться в живых, у меня есть на то причины. Он не стал меня ни о чем спрашивать, только кивнул и сказал, что сделает все, что в его силах. Я познакомила его с Грушенькой, но уже видела, что он ни на что не реагирует, он остался там, на погибающем корабле. Вместе с Бетти.
– Я ее искал, – глухо сказал он, – но напрасно… Она была самой… – Он запрокинул голову, и его кадык судорожно дернулся, – замечательной, – поспешно сказал он и отвернулся.
Нам удалось ускользнуть от всех. Мы с Грушенькой переехали к Роусону на квартиру. Он жил вместе с прислугой – дородной женщиной лет пятидесяти. У нее было строгое лицо, но она оказалась добрейшим существом. Ее звали Гертруда. Эрнест ей сказал, что мы его дальние родственницы, у нас умерли матери (впрочем, так оно и было. Ему даже ничего не пришлось выдумывать) и пока поживем у него. Грушенька – он сказал – из Ирландии, поэтому по-английски говорит с акцентом.
Гертруда разохалась и принялась нас активно подкармливать. Мы с Грушенькой пытались есть, но кусок застревал у нас в горле. Мы вспоминали «Титаник», крики людей, ледяную воду, поглощавшую жертвы, как Молох…
За окном шумел Нью-Йорк, но нам было не до него…
Сенатор начал расследование гибели корабля и опрашивал с этой целью важных свидетелей… И все события, о которых я хотела забыть, всплывали в моей памяти. Я еще не знала, что они останутся со мной до конца дней.
А вот Грушеньке удалось справиться с пагубными воспоминаниями. Но русские другие. Они – бесшабашные, отчаянные, любят играть с судьбой, и чаще всего судьба благоволит к ним. Это я поняла уже после, прожив жизнь.
– Ты не хочешь вернуться? – спросила я однажды Грушеньку.
Она задумалась и посмотрела на меня:
– Наверное, нет. Мачехе я не нужна, отец во всем слушается ее. Я там лишняя, – с горечью сказала Грушенька. – Правда, я и для тебя обуза.
– Прекрати! – Я рассердилась на нее. – На первых порах мы как-нибудь проживем. А потом придется ехать во Францию и разыскать одного человека, в банке которого лежат деньги моей мамы. Думаю, мы не пропадем, – сказала я.
У Грушеньки задрожали губы. И через минуту мы уже рыдали друг у друга в объятьях. Гертруда прибежала из кухни.
– Что случилось?
– Так… вспомнили родных, – объяснила я, всхлипывая.
Глядя на нас, Гертруда тоже стала утирать слезы фартуком.
– Хорошая вы женщина, – сказала Грушенька. – И очень мне мою няню напоминаете – Арину Спиридоновну.
– Кого? – спросила с удивлением Гертруда.
– Это я так. Заговариваюсь, – вывернулась Грушенька.
Я никогда не забывала Сислея, вспомнила его слова, что он уничтожит меня, и тогда черный комок подступал к горлу. Иногда на меня нападал бесконечный страх, и я даже боялась выйти из комнаты. Но Грушенька была рядом, она утешала, подбадривала меня, говорила, что все это глупости…
Я остригла свои чудесные локоны и выкрасилась в черный цвет. Теперь меня действительно стало трудно узнать.
Мы съездили во Францию и забрали деньги. Морис Шаво, низенький толстенький человечек, охал и ахал, когда узнал о гибели Бетти. Он погладил меня по голове и сунул в руку большой леденец.
– Твоя мама так любила сладкое, – вздохнул он, проводя рукой по пышным усам. – Бедняжка Бетти. Я, например, страшно боюсь ездить. Даже на паровозе. Просто сердце ухает в пятки…
– И куда мы теперь? – спросила я Грушеньку, когда деньги были у нас. – В Париж, Италию? Или Вену?
Она задумалась.
– Париж пока не для нас. Может быть, Вена?
Так начались наши многолетние скитания…
«Замок Синей Бороды» оказался уютным двухэтажным домиком, обвитым виноградом. Белая каменная лестница вела на второй этаж, на бетонной платформе внизу стояли горшки с цветами и зеленью. Ярко-розовая и голубая гортензии эффектно смотрелись рядом. На веранде находились круглый стол, покрытый бледно-желтой скатертью, и плетеные стулья.
Ульяна стояла посреди веранды. Андреа завел мотоцикл в гараж и вернулся к ней.
– Нравится?
– Может быть, ты все-таки объяснишь мне, в чем дело?
– Объясню. Но чуть позже. А то я ужасно прогодался… Сейчас я сварю кофе и посмотрю, что есть в холодильнике. А ты устраивайся поудобнее. Как тебе поездка? Голова не кружится?
Голова кружилась, но признаться в этом – значит признаться в женской слабости, а этого Ульяна не любила.
– Ничуть. – И как бы в подтверждение этого тряхнула головой. Лучше бы она этого не делала, ее повело в сторону, Ульяна пошатнулась и упала бы, если б Андреа не поддержал ее и чуть ли не силком усадил на стул.
– Осторожней. – Он держал ее за руку. – Я понимаю, ты девушка гордая, но лишняя бравада здесь не нужна.
– Откуда ты знаешь, что я гордая, – не удержалась Ульяна.
– Уже изучил. Журналистская профессия, видишь ли, обязывает быть, помимо всего прочего, психологом. Так что… – Свою мысль Андреа не закончил и скрылся в глубине дома.
Пахло розами и еще чем-то сладким. Ульяна закрыла глаза, а когда открыла, перед ней уже стоял поднос с завтраком.
– Кушать подано. Есть все для услады души и желудка.
На подносе дымилась чашка капучино, стояла тарелка с аккуратно нарезанными тостами с ветчиной и сыром, банка джема и кувшин со свежим апельсиновым соком. И еще на столе появилась вазочка с розами, капельки росы застыли на лепестках.
– Спасибо, – прошептала Ульяна.
После завтрака они прошли в дом. На стенах висели пейзажи и маленькие полочки с разными сувенирами.
– Это дом моего дяди Сандро, – пояснил Андреа. – Сейчас он уехал к своей дочери в Вену, и поэтому мы здесь одни. Можем располагаться как нам удобно, надеюсь, эти типы от нас отстали, и надолго. Когда я ехал по автостраде, ничего подозрительного не заметил. Лихо мы оторвались от них. А ты молодец, – усмехнулся он. – Другие девушки на твоем месте сдрейфили бы. А ты – нет.
Эти слова были не просто приятны, прямо бальзам на душу.
Андреа посмотрел на нее искоса, и Ульяне показалось, что он хочет взять ее за руку. Или померещилось от бессонной ночи и усталости?
– Наверное, ты хочешь спать. Я покажу тебе комнату, которая пока станет твоей. А потом мы продолжим разговор. Я нашел одну улику у бандитов. Эта бумажка может оказаться нам полезной.
– Я не хочу спать.
– У тебя глаза слипаются, ты спишь на ходу, но никогда не признаешься в этом. Характер такой… – усмехнулся Андреа. – Все, молчу, молчу, – сказал он, увидев, что Ульяна нахмурилась. – А поспать все-таки надо.
Спать и впрямь хотелось, голова постепенно наливалась свинцом, и все тело становилось ватным…
– Ладно, иди. Показывай мне спальню.
Комната оказалась небольшой: там были кровать, небольшой комод, низкая тумбочка и маленький круглый стол, на котором стояла декоративная ваза. Окна выходили в сад. Как только Андреа закрыл дверь, Ульяна побрела в ванную, приняла душ и без сил повалилась на кровать.
Проснулась она от того, что кто-то свистящим шепотом звал ее по имени.
Она повернула голову. Окно было распахнуто, около него стоял Андреа и звал ее.
– Проснулась?
Ульяна натянула одеяло до подбородка.
– Угу!
– Тогда вставай. Устроим небольшое совещание на «тему»… Идет? К тому же готов ужин. Я старался.
Ужин был простым и очень вкусным. Сыр, сбрызнутый оливковым маслом, хлеб с чесноком, помидоры, жареное мясо со специями.
– Помнишь, я тебе говорил, что нашел одну улику у бандитов? – перешел к разговору Андреа.
– Да. – Апельсиновый сок во рту сразу стал горьким.
– Это листок бумаги с одним адресом. Пока ты спала, я в Интернете нашел его. – Он сделал паузу, как бы поддразнивая ее. – Это адрес антикварного магазина во Флоренции. Интересно, как он оказался в кармане этого типа? Вряд ли тот причастен к искусству и к антиквариату. Скорее, тут что-то связанное с криминалом. Этот криминал может иметь отношение к нашему делу, а может – и нет. Наша задача в ближайшее время это выяснить.
– Как к тебе попал этот листок?
– Когда я отключил бандита, – усмехнулся Андреа, – решил проверить его карманы на предмет нужных нам улик. Содержимое его кошелька меня не заинтересовало, а вот этот листок с адресом показался полезным. И как видишь – я не ошибся.
– И что теперь?
– Завтра я еду во Флоренцию. Могу подбросить тебя до остановки, откуда ходят автобусы на Рим.
– Нет, – почти выкрикнула Ульяна и тут же стушевалась. – Я поеду с тобой. – Во рту у нее пересохло. – Я должна выяснить, куда пропал мой друг. А все это взаимосвязано друг с другом, и поэтому – я с тобой.
– Тогда едем во Флоренцию. Мы не можем терять время, чем скорее мы там окажемся – тем лучше. Выезжаем завтра рано утром. Подъем в пять часов.
– Едем на мотоцикле?
– Зачем? У дяди Сандро есть машина, так что поедем как белые люди.
Всю дорогу до Флоренции Ульяна дремала. Андреа вел автомобиль аккуратно, не лихача, дорога была прекрасной, и когда временами Ульяна открывала глаза и смотрела по сторонам, она поражалась видам за окном, словно тающим в легкой дымке. Зеленые холмы, красная черепица домиков, разбросанных то там, то сям. Умиротворяющий пейзаж. Если бы не дело, которым они занимались, и не пропавший жених…
Ульяна вздрогнула. Андреа истолковал ее движение по-своему.
– Холодно?
– Н-нет. Просто я думаю о том, что нас ждет у этого антиквара.
– Как только остановимся на перекус, я ему позвоню.
Они позавтракали в придорожном кафе, народу было мало. Около стены парочка пожилых англичан поглощала рыбу. Они тихо переговаривались между собой. Ульяна съела сэндвич и выпила кофе. Почему-то захотелось курить, хотя курила она очень редко. Солнце еще не поднялось, розовая полоса окрашивала небо, было прохладно, и она поежилась. Перед тем как выйти из дома, в последний момент Андреа сунул ей в руки темно-зеленый кардиган дочери дяди Сандро Бьянки. «Будет холодно, возьми, еще простудишься», – настойчиво говорил он. Когда Андреа передавал кардиган, его ладони стиснули ее пальцы, Ульяна чуть не охнула от его силы, и в этот момент ей стало трудно дышать. Она поймала себя на мысли, что старается не смотреть Андреа в глаза. Взгляд ярко-синих очей смущал ее, волновал…
С Дмитрием она не испытывала ничего подобного даже близко. Рядом с Андреа ее раздирали противоречивые чувства: желание убежать, спрятаться и быть рядом с ним.
Андреа позвонил антиквару и договорился с ним о встрече.
– Все в порядке, – сказал он, поворачиваясь к ней. – Он нас ждет. Его зовут Франсуа Фабиан.
Флоренция была совсем не похожа на Рим. Если Вечный город часто напоминал любой огромный мегаполис: шумный, многоголосый, бестолковый, наполненный разномастной архитектурой, где одна эпоха мирно соседствовала с другой, то Флоренция напоминала цельную статую, отлитую из одного куска мрамора. Она была величава, медлительна и элегантна. В ней никто никуда не спешил, напротив, все словно растворялись в этом городе, подавленные и восхищенные его величием.
Время замедляло здесь свой бег, расшибалось об углы изящных зданий, запутывалось в каменном кружеве улиц, сменяло свой бег на шаг, а потом как будто останавливалось и шло вспять. Ульяне казалось, что нигде с такой легкостью нельзя переместиться в другую эпоху, как во Флоренции. Причем это происходило без особых усилий, а как-то естественно, мимоходом.
Река Арно, разделявшая город на две части, была сонной и спокойной, она не текла, а неподвижно застыла, блестя мутной зеленью. И над всей Флоренцией возвышался, как огромный глаз, терракотовый купол знаменитого собора Санта Мария дель Фьоре. Этот купол парил над городом как страж Вечности.
Андреа оставил машину на стоянке, к антикварной лавочке они пошли пешком.
Улочка-колодец стремительно сужалась, но если поднять голову вверх, то можно было увидеть светло-голубое небо с редкими, застывшими, словно наклеенными облаками.
– Старые улочки Флоренции, – пояснил Андреа. – Город искусств, сюда любят приезжать туристы со всех концов света, наверное, наш антиквар процветает.
Вывеска магазина, обрамленная гирляндами цветов, приглашала войти.
– Пришли.
Хозяин магазина стоял за прилавком. Это был мужчина лет семидесяти – худой, выше среднего роста, когда-то рыжий, но сейчас его редкие волосы стали буро-ржавого цвета. Острый нос, как у старого лиса, руки и лицо усыпаны веснушками. Глаза, словно без ресниц – светло-зеленые, выцветшие… Одет он был в серые брюки и черную курточку. На шее – платок в серо-белую клетку.
– Чем обязан? – спросил он по-английски.
– Мы вам звонили недавно. Я – Андреа Тоньяцци. Это – Ульяна, она из России.
Брови антиквара на секунду взлетели вверх, и он окинул Ульяну цепким взглядом.
– Ах, да. Минуту. – Франсуа Фабиан подошел к двери и повесил табличку. «Закрыто».
Он ходил медленно, его спина была немного скрюченной, походка неуверенной. Ульяна осмотрела магазинчик. Все пространство было заставлено разными предметами: фарфоровыми статуэтками, посудой, старинной мебелью, бронзовыми канделябрами, вазами с расписными боками. Было много часов: больших и маленьких. Ульяне запомнились часы из фарфора, на которых были изображены беседки с пастухами и пастушками, вьющиеся растения, амур со стрелой.
На одной из стен висела большая картина, изображавшая «Титаник» – корабль плыл в закат, напоминавший зарево пожара, нос судна казался охваченным пламенем. Ульяна замерла возле полотна.
Франсуа Фабиан вырос рядом с ней незаметно.
– Леди говорит по-английски?
Ульяна кивнула.
– Очень хорошо. Вам нравится эта картина? – спросил он вкрадчиво.
– Да. Корабль как будто бы в огне, художник, видимо, стремился передать тревогу перед катастрофой.
Ответом ей был короткий смешок.
– Не только. Эта картина почти документальное свидетельство катастрофы. По одной из версий, весьма вероятной, корабль вышел в плаванье с непотушенным пожаром на борту, но эта информация тщательно скрывалась от всех. Этот пожар и стал причиной гибели «Титаника». – Франсуа наклонил голову набок. Ульяна была выше его и сверху видела белый пробор.
Андреа стоял сзади.
– Это ваша версия? – спросил он.
Фабиан быстро обернулся.
– Не моя. И всего лишь одна из версий. «Титаник» погиб, но его гибель до сих пор будоражит людей. Как могло случиться, что символ своего времени – самый роскошный, самый красивый и знаменитый лайнер, олицетворение прогресса, наступающей мощи ХХ века, столь бесславно сгинул в пучине Атлантики? Многие задавали себе этот вопрос и не находили ответа. «Титаник» был больше чем корабль, как я уже сказал – это символ эпохи. Тогда именно транспорт – паровозы, автомобили, корабли – олицетворял мощь человеческого разума. Это еще и символ гибели целого века – мужественных мужчин, которые при любых обстоятельствах вели себя как джентльмены, и женщин, которые никогда не забывали о своем призвании – нести в мир красоту, гармонию, тихую прелесть. Вы знаете, как вели себя мужчины на «Титанике»? Они без звука уступали свои места в шлюпках женщинам, которые были ниже их по социальному статусу. Они были джентльменами до мозга костей. Так поступил Джейкоб Астор – миллионер, а он мог купить весь «Титаник». Сталелитейный магнат Артур Райерсен отдал свой спасательный жилет горничной, которая села в шлюпку вместе с его женой и детьми. Владелец шахт и сталелитейных заводов Бенджамин Гуггенхайм вышел на палубу вместе со своим камердинером в великолепных вечерних костюмах со словами:
– Мы надели все самое лучшее. И готовы погибнуть как джентльмены.
Голос антиквара звучал тихо и торжественно. Он напоминал священника, который служит мессу. Наступила легкая пауза.
– А музыка… Оркестр «Титаника» играл для людей, собиравшихся перенестись на небо. Музыканты отказались сесть в шлюпки, они стояли и играли вальсы, зная, что обречены. Каждый из них был героем в высшем смысле этого слова…
Я немного интересуюсь «Титаником». Но это уже семейная история.
– У вас здесь много часов, – сказала Ульяна.
Антиквар усмехнулся.
– Часы – это моя слабость. Символ времени, его мерило. На самом деле абсолютного времени не существует, а часы пытаются привести всех к единому знаменателю. Время не одинаково для людей разных возрастов, разных рас и наций. У каждого свое время. А часы создают иллюзию, что время – едино. Это игрушка, призванная обмануть человечество. Время можно повернуть вспять, можно ускорить, можно остановить, сжать… Это очень пластичная субстанция. Например, время «Титаника»… Когда вышел знаменитый фильм Камерона – можно ли сказать, что время «Титаника» вернулось, ведь, смотря этот фильм, люди переносились в ту эпоху?..
Вопрос повис в воздухе.
– Но как я понимаю, вы здесь не для того, чтобы заниматься философией или рассуждениями о времени. Слушаю вас.
– Дело у нас щекотливое, – начал Андреа. – Даже не знаю, как приступить к нему. В общем, бумажку с вашим адресом я нашел в кармане одного бандита. Вчера ночью. Это случилось при… определенных обстоятельствах. Эти люди следили за мной. Я – журналист. Вы что-нибудь можете сказать по этому поводу?
Лицо антиквара сразу замкнулось.
– Ничего. Простите, но наш разговор окончен. Честно, я не понимаю, о чем вы говорите. Когда вы позвонили, я подумал, что вы хотите купить какую-то вещь, и поэтому согласился принять вас без свидетелей. У меня бывают покупатели, которые требуют полной конфиденциальности. И я иду им навстречу. А то, о чем вы говорите – я не понимаю.
– Мне трудно судить: понимаете вы меня или нет. Но все это очень опасно, нельзя взять и отмахнуться от факта наличия бумажки с вашим адресом в кармане криминального типа. Я – журналист, писал об «Астории». Эта катастрофа сильно напоминает то, что случилось с «Титаником». Как только я стал раскапывать это дело, начались разные малоприятные события – звонки с угрозами, слежка. Вчера вечером я обезоружил двоих бандитов. Ваш адрес нашел в кармане одного из них. Но это еще не все. – Андреа подошел к конторке совсем близко. – У этой девушки, – он кивнул в сторону Ульяны, – исчез друг, пропал совсем недавно – несколько дней назад – здесь, в Италии. Он тоже раскапывал обстоятельства гибели «Астории». И у меня есть сильное подозрение, что бандит с вашим адресом имеет к его исчезновению самое непосредственное отношение. Это вопрос жизни и смерти – в прямом смысле. Поэтому разговаривать с нами вам придется, хотите вы этого или нет. Если вы не желаете дальнейших неприятностей. А они, судя по всему, у вас уже были, раз вы даже не хотите обсуждать этот вопрос.
При этих словах Фабиан побледнел, даже в полутьме антикварной лавочки бросилась в глаза бледность, разлившаяся по его лицу.
– Уходите, – хриплым голосом сказал он. – Уходите.
– Я просто стараюсь предотвратить нежелательные события. Подумайте об этом. Вот моя визитка. – И Андреа бросил на стойку карточку. Ульяна уже повернулась к двери, собираясь уходить, когда услышала:
– Останьтесь…
Франсуа Фабиан лихорадочно потер руки.
– Подождите… Я сейчас. – Он нырнул в подсобку, а через минуту вынырнул обратно.
– Лучше поговорить не здесь, а в другом месте. Можем пойти ко мне домой. Это в двух кварталах отсюда.
Антиквар закрыл магазинчик, и они пошли за ним. Все молчали, иногда Фабиан оглядывался, словно проверял – идут его гости за ним или нет.
Они подошли к старинному дому и вошли внутрь.
Квартира антиквара – очень просторная – находилась на третьем этаже. Ульяна и Андреа расположились на большом кожаном диване светло-серого цвета. Франсуа предложил им чай или кофе. Они выбрали черный чай, и спустя несколько минут перед ними дымился крепкий напиток в небольших фарфоровых чашках со старинными гербами. На столе стояла ваза с фруктами – настоящий натюрморт: сочные бархатистые персики, прозрачные ягоды винограда.
Они пили чай, а Франсуа сидел в низком кресле напротив с чашкой эспрессо в руках.
– Эта история, кажется, без конца и начала, длится уже целый век. Буду с вами откровенен: мне все это сильно не нравится. Более того, каким-то косвенным образом я оказался в нее замешан и теперь не знаю, как выбраться из нее без серьезных последствий. Кто-то с некоторых пор очень сильно интересуется «Титаником» и всем, что с ним связано. Да, кстати, – он усмехнулся. – Забыл сказать главное: мой дед Франсуа О’Конелли плыл на «Титанике» в ту роковую ночь. Он был ирландцем, ему сильно повезло – он выжил. Другим повезло меньше, они навечно остались на дне океана. Как подумаю, сколько людей нашли свою смерть в холодных водах, и, умирая, еще не до конца осознавали, что с ними происходит, казались брошенными всеми – один на один с первозданной стихией… Говорят, до сих пор место гибели «Титаника» корабли стараются обходить стороной, не заплывать в те воды. Аура места, где раздавались крики на многих языках, мольбы о спасении, проклятья, стоны отчаяния, действует губительно. Моя мать рассказывала, что дед часто кричал во сне, а когда просыпался утром – его подушка была мокрой от слез. Однажды он сказал ей, что у него до сих пор в ушах звучат крики погибающих людей… Он не любил рассказывать о том злополучном плаванье, к тому же он рано умер от инфаркта, видимо, переживания той ночи не прошли бесследно для его здоровья. Фабиан – это фамилия моей матери, мой отец был французом, потом переехал в Италию.
Так как мой дед плыл на «Титанике», и мама часто рассказывала об этом, меня с ранних лет интересовало все, что связано с этим лайнером. Я собирал картины художников, издания, вещи уцелевших, словом, все, что так или иначе связано с легендарным кораблем. Не могу сказать, что эта моя деятельность приобрела широкую известность, но в узком кругу многие знали о ней. И вот однажды, три с половиной года назад, ко мне явилась одна дама. Уже немолодая, но крайне легкомысленная. Такой сорт дамочек я называю «бабочками». Она все время смеялась, пыталась строить мне глазки, и это несмотря на свой возраст – ей было уже за семьдесят!
Но женщиной она была приятной. Мы разговорились. Знаете, один из секретов успешной работы антиквара – умение общаться с людьми. Даже если они ничего не купят, то, по крайней мере, порекомендуют тебя своим знакомым. И вот она, остановившись около картины, изображающей «Титаник», говорит следующее: «А ведь я тоже связана с «Титаником». Я чуть не подпрыгнул на месте… И рассказал ей историю деда, естественно, в кратком виде, в подробности он нас не посвящал. Очевидно, щадил нервы родных. Я ждал от нее развернутого рассказа о себе, но она ничего мне не поведала, только обмолвилась, что знает тайну гибели корабля. Нужно ли говорить, что это чрезвычайно заинтересовало меня.
Смотрит она на картину, около которой стояли и вы, – кивок в сторону Ульяны, – а у самой слезы на глазах выступают. Я перепугался, понимая, что эта женщина впечатлительная, эмоциональная. Спрашиваю, может, какая помощь требуется. Но она отказалась. А потом говорит: «Я скоро уезжаю в Россию, в Туарь, и хочу у вас одну дорогую для меня вещь оставить… Не откажете?» Я сдуру брякнул: «Конечно, оставляйте».
А потом пожалел об этом. «Вещь» оказалась попугаем, тоже мне дорогое приобретение, – проворчал Франсуа Фабиан. – Но деваться мне было некуда. Я обязался поступить как джентльмен, тем более – дама связана с «Титаником». Хотя в тот момент она показалась мне немного… не в себе. Как антиквар, – скорбно улыбнулся Франсуа, – я насмотрелся всякого. И меня на восьмом десятке уже трудно чем-то удивить. Слово дано, пришлось выполнять. Через час она пришла ко мне с клеткой, где сидел роскошный жако. Вид у него был довольно сердитый, ну в самом деле, кому понравится, что тебя передают из рук в руки и при этом совершенно не спрашивают твоего согласия. Дама, видимо, куда-то торопилась, передала мне клетку и сказала «огромное спасибо».
По-английски, кстати, она говорила без акцента. Я спрашиваю: вы русская? «Да». – «А как ваше имя?» – Она замялась, а потом говорит: – Вы все равно не поймете. И развернулась. А когда она уже уходила, у нее из сумочки выпала открытка. Но я обратил на это внимание не сразу, а когда уже за ней захлопнулась дверь. Вот тогда я и увидел открытку, поднял ее, смотрю – старинная. На ней надпись: «Элли от Бетти». Пока я рассматривал открытку, прошло время, и когда я спохватился и вышел на улицу, никого там уже не было.
– А можно посмотреть открытку и попугая? – быстро спросила Ульяна.
– Пожалуйста. Только вот, – он нахмурился, – не думал, что у этой истории будет продолжение, честное слово. А оно вон как вышло…
– Что вы имеете в виду? – Андреа подался вперед, и Ульяна увидела, что он взволнован.
– Это было через полгода после того, как у меня побывала та женщина. Зашли ко мне посетители, я сразу понял, что это люди серьезные. Не праздные туристы. Один из них остановился около полотна с «Титаником» и говорит: «Хорошая картина». Я думал, он ее купит, и рассказал свою семейную историю, про личный интерес к этой теме. Он слушал меня внимательно. А я продолжал рассказывать, – с горестным вздохом сказал Франсуа Фабиан. – Нет, чтобы остановиться, дурак старый, и говорю, что, мол, не так давно у меня была женщина, говорила, что связана с «Титаником» и знает, почему он погиб.
И как только я произнес эти слова, тот, что небольшого роста, с тонкими губами, так резко схватил меня за руку, что я даже вскрикнул.
– А где она сейчас? – спросил он.
– Ушла. – И здесь у меня хватило ума не говорить ни о попугае, ни о снимке. Фото они бы выбросили, а попугаю, наверное, свернули бы шею, – криво улыбнулся Франсуа. – Я чуть было не сказал, что собираю сведения об уцелевших пассажирах «Титаника», о том, как сложились их судьбы. Правда, боюсь, что эта информация о моем хобби все равно гуляет, как говорится, в узком кругу.
– А можно посмотреть эти данные? – поинтересовался Андреа.
Но антиквар покачал головой:
– Пока нет. В дальнейшем – может быть… Все не так просто. – И он продолжил: – Они попросили меня в точности повторить все, что дама говорила, и я повторил. В этих людях было нечто, что не подразумевало отказа.
– Как они выглядели? – спросил Андреа. Он полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда несколько фотографий.
– Кто-нибудь был из этих?
Франсуа внимательно всматривался в снимки.
– Вот эти двое. – И он показал на Мачелли и Егошина. – И этот, – ткнул он пальцем в Мартина Пейли.
– Понятно. – Андреа убрал снимки обратно.
Ульяна сидела, как пригвожденная к месту. Евгений Егошин был здесь, правда, давно… Но какая связь…
– Вы хотели показать еще открытку и попугая, – напомнил Андреа.
– Тогда пойдемте, – пригласил хозяин. – Нам надо пройти в другую комнату. Только прошу вас, не шумите, Чарли не любит громких звуков.
– Вы его назвали Чарли?
– Не я. Она, та самая русская. Пиа, как она сама себя назвала. Сказала, так когда-то звали любимую собаку одного человека.
Огромный желтый попугай жако сидел в клетке и, нахохлившись, смотрел на них.
– Вот он, красавец, – пропел Франсуа. – Птичка моя, драгоценный воробышек… – проворковал он.
– Морган – убийца. Элли, спасайся, Элли… Зачем твой хозяин в последний момент покинул лайнер? Зачем? – заорал жако.
Ульяна с Андреа переглянулись.
– Видите, какая… своеобразная птичка, – сказал Франсуа. – Это его так обучили! Вы что-нибудь понимаете?
– Нет, – качнул головой Андреа. – Все это непонятно и странно. А больше те типы к вам не приходили?
– Нет. И слава богу, зачем они мне нужны? Вы хотели посмотреть открытку. Вот она. – И антиквар протянул Ульяне старинную открытку, где была изображена дама в гирлянде роз. Снимок был надписан, чернила уже потускнели от времени, высохли как засушенная роза, которую кладут между страницами книг. Ульяна несколько раз находила засушенные цветы в книгах, которые читала ее мама. Когда-то это называлось гербарием…
«Элли от Бетти» – написано было наискосок стремительным летящим почерком. Красивую темноволосую женщину с капризным манящим ртом звали Бетти. Кажется, таких женщин называют роковыми красавицами, они разбивают мужские сердца легко, играючи, не задумываясь о последствиях.
Ульяна незаметно посмотрела на Андреа. Но он стоял, уставившись куда-то в сторону и засунув руки в карманы.
– А можно, – голос Ульяны дрогнул. Она поняла, что не может вот так просто расстаться с этой открыткой, отдать ее обратно в руки Франсуа. – Можно ее у вас купить?
– Купить? – переспросил Франсуа, словно пробуя это слово на вкус. Очевидно, эта мысль раньше не приходила ему в голову.
– Да. За сколько вы могли бы ее продать?
Осторожность и нерешительность хозяина антикварного магазинчика на секунду показали клыки. Он не знал: вернется ли когда-нибудь за своими вещами «бабочка», но потом все-таки рискнул. Антиквар взял в нем верх.
– Триста евро.
– О’кей. – Ульяна достала из кошелька деньги. – Пожалуйста.
Снимок нырнул в ее сумочку, и она вопросительно посмотрела на Андреа.
– И вот еще… – Тот замолчал, как будто бы раздумывал, говорить или нет, затем решился:
– Двое бандитов, что следили за нами, могут появиться в поле вашего зрения. Вряд ли они таскали в карманах бумажку с вашим адресом как памятный сувенир. Вам следует быть наготове. Может быть, лучший выход – уехать временно из города. Судя по всему, это отморозки, которым нечего терять. Я не знаю, какие у них в отношении вас намерения, но лучше бы вам с ними не пересекаться. Это мой совет вам. Господа, которых вы только что опознали по фотографиям, солидные люди, они интересуются «Титаником» и всем, что связано с его гибелью. Им нужна информация, которую вам удалось собрать. Вряд ли они перед чем-то остановятся. В их руках деньги, связи, это криминальные типы, готовые на все…
– Да-да, я понимаю. – Франсуа криво усмехнулся. – Думаю, если что – я смогу постоять за себя. Когда-то я неплохо стрелял, сейчас, правда, уже реакция не та и зрение – тоже, но мое старое ружье всегда со мной. Если кто сунется – получит отпор. Так что спасибо за предупреждение, но я не привык бежать как заяц. Сейчас туристический сезон, не хочется оставлять магазин. Я человек одинокий, жена умерла, сын живет в Америке, но свою жизнь я так просто не отдам.
Андреа посмотрел на Фабиана с сожалением:
– Я бы все-таки на вашем месте…
– Спасибо за совет, – голос антиквара прозвучал неожиданно резко, – но я уже все сказал…
Андреа поднял вверх руки, как бы соглашаясь.
– Мы пойдем. Если что понадобится, моя визитка у вас есть. Звоните в любое время.
Франсуа проводил их в прихожую, потом тугая тяжелая дверь за ними захлопнулась, и они остались одни на узкой флорентийской улочке, залитой солнцем.
– В сущности, – начал Андреа, – пару важных вещей мы выяснили… Но, похоже, проблемы умножились… Нам нужно найти какое-нибудь место и поговорить.
Они нырнули в церковь, которая возникла перед ними, в ней почти никого не было – только один мужчина молился, сидя на скамье и ничего не замечая вокруг. Они вышли и оказались в замкнутом прямоугольнике. По всему периметру шла опоясывающая балюстрада с колоннами. Это был внутренний двор.
Молодой парень с длинными кудрявыми волосами сидел на ступеньках и тихо бренчал на гитаре.
– Давай сюда, – кивнул Андреа на противоположную сторону.
Они сели на прохладные ступени. Парень, подняв голову, окинул их равнодушным взглядом и снова принялся перебирать струны гитары.
– Итак, что мы имеем? – Андреа говорил тихо, они сидели, чуть ли не прикасаясь друг к другу, и Ульяна почувствовала, как ее моментально бросило в жар. – Егошин и Мачелли интересуются всем, что связано с «Титаником». Особенно с его гибелью. Теперь я не сомневаюсь, что именно они стоят за теми угрозами, которые посыпались в мой адрес. Им не хочется обнародовать странные факты, связь между «Титаником» и «Асторией». Почему? Только ли дело в том, что владелец корабля отказался на нем плыть? Но самое странное знаешь что? То, что они интересовались гибелью «Титаника» еще до того, как «Астория» была построена и спущена на воду. Они что, заранее программировали ее гибель? Ну не абсурд ли это? Или… – Он замолчал.
Несмотря на теплую погоду, Ульяну била дрожь, и она плотнее закуталась в кардиган Бьянки.
– Покажи открытку, – попросил Андреа.
Ульяна раскрыла сумочку и достала оттуда снимок.
Он взял его в руки и тут же потерял к снимку всякий интерес.
– Возьми. – И он протянул Ульяне его обратно. – Мачелли и Егошин партнеры. При этом один из них после катастрофы «Астории» не выходит на связь с семьей. Он словно растворился в воздухе. Но его видели в кафе «Греко», и потенциальная вдова посылает вашего… – при этих словах Андреа запнулся, – друга на поиски блудного мужа. Вопрос номер один. Куда и почему пропал Егошин? Ему что-то угрожает? Или он просто решил сбежать от жены? Но зачем придумывать для этого такой экстравагантный способ? Вопрос номер два: что делала подруга Егошина в кафе «Греко»? Что-то мне подсказывает: вряд ли ее появление там случайно. Обычно каждая подобного рода случайность есть результат хорошо продуманной комбинации. Ну и третий вопрос: почему Мартин Пейли, владелец «Астории», так заинтересовался гибелью «Титаника»? И той русской женщиной. Хотел ее найти? Интересно, где ее искать?
– Туарь, – машинально подсказала Ульяна. – Такого города в России нет. Если только совсем уж маленький городок. Нужно внимательно посмотреть карту. А вдруг мы его найдем…
Андреа кивнул.
– А еще интересно, что через полгода после той встречи Мартин Пейли начинает строительство «Астории». И он отказался от поездки в самый последний момент. Мне кажется, что мадам Егошина могла бы нас просветить на этот счет. Как ты думаешь? Она заставила твоего друга следить за ее мужем.
«Причем дважды, – подумала Ульяна. – Сначала на «Астории», а потом отправила его в «командировку» в Рим. Похоже, Дмитрий стал у нее кем-то вроде помощника по особым поручениям. Хочу пошлю туда, хочу – сюда. И теперь, когда он пропал, беспокоится ли о нем Егошина. Или ей наплевать?»
– Твой друг не давал о себе знать? – спросил Андреа.
– Нет. Мне кажется, что надо бы выйти на жену Егошина. И расспросить ее обо всем этом. Хотя не представляю себе, как это сделать. К ней же не пойдешь просто так… Но ясное дело, что у нее есть информация, которая может нам понадобиться. То, что успел узнать Дмитрий, недостаточно для наших поисков.
– У тебя есть адрес или телефон Егошиной?
– Есть. Я переписала его в свой сотовый. На всякий случай.
– Отлично. Я представлюсь иностранным бизнесменом, которому порекомендовали Егошина для бизнеса. Мне нужны его контакты, а он на связь не выходит, и поэтому я обращаюсь к его жене. Логично. Как ты думаешь, она знает английский?
– Думаю, что нет.
– Тогда я солидный иностранный бизнесмен, и ты моя переводчица.
Мадам Егошина сняла трубку после третьего гудка. Ее голос был сонным, как будто она только что проснулась. Она не сразу взяла в толк, чего от нее хотят, а потом сон моментально слетел с нее, и по тону чувствовалось, что она подобралась, как кошка перед прыжком. Она ничего не знает о муже, он сейчас… находится в командировке, связи с ним некоторое время… э-э-э-э-э… не будет. Но как только он появится, она даст им знать. Пусть только мистер оставит свои координаты.
Андреа настаивал на своем. Ему необходимо увидеть мадам, так как дело срочное, возможно, какие-то детали будущего сотрудничества можно уже уточнить. Наверняка она в курсе дел супруга. Дело очень выгодное и перспективное в финансовом плане… Он не может долго ждать. Если Егошин откажется, он будет искать другого компаньона. Крючок был закинут. Ульяна физически, буквально кожей ощущала, как Егошина мечется у телефона в растерянности. Ей не хотелось упустить этот шанс, но и где ее муженек, она явно не знала… Напоследок Андреа нажал на нее, сказав, что готов подъехать и обговорить с ней детали. Егошина сказала, что в данный момент она находится на своей вилле в Ницце. В ответ на это Андреа после легкой паузы сообщил, что он в Италии, и ему даже очень удобно заглянуть в Ниццу. На это Егошина ответила, что в таком случае она будет рада его видеть. Пусть только позвонит заранее и поставит ее в известность о визите.
После разговора Ульяна посмотрела на Андреа.
– Ты едешь в Ниццу? – спросила она.
– Мы, – поправил ее он. – Мы едем в Ниццу.
– А виза?
– Все проблемы с визой я беру на себя.
Как же здорово, просто замечательно ехать на машине с открытым верхом, подставляя лицо и руки неистовому ветру. Ветер как нетерпеливый любовник то яростно теребил волосы, то нежно скользил по плечам и груди, затихая у губ. Если разомкнуть их, то можно глотнуть эту частицу сумасшедшего, нереального счастья. Андреа изредка бросал на нее взгляды. А ей хотелось петь или тихонько визжать от драйва. Вся ее прошлая жизнь осталась позади, как будто есть четкий разделитель: до и после. До – была скучная размеренная жизнь, расписанная как по нотам. Сейчас – чистая импровизация. Неожиданность поджидала ее за каждым поворотом. И это пьянило, будоражило, волновало…
Дорога была необыкновенно живописной: зеленые холмы и горы, пальмы и оливковые рощи, агавы, радостная синева моря и башни церквей, которые высились как маяки.
Они остановились в отеле и, еще раз предварительно созвонившись, отправились к Егошиной.
Вилла ее оказалась дворцом в миниатюре. Зеленая лужайка радовала глаз. Внизу, у лестницы на террасу, красовались мраморные львы.
К мадам Егошиной их провела служанка лет тридцати пяти, с трудом говорившая по-русски.
Мадам уже ждала их на террасе, потягивая коктейль из бокала. На ней были темные очки, черные шелковые брючки и белая кофточка. На голове – шелковый платок. Ноги вытянуты. Все было продумано: от позы до поворота головы. Скучающая богатая женщина, ожидающая посетителей.
При виде Андреа она напряглась. Наверное, не ожидала увидеть такого красивого мужчину, подумала Ульяна. Красота Андреа существовала как бы отдельно от него. Он нес ее так, словно не придавал ей никакого значения.
– Прошу! – взмахнула рукой мадам Егошина, отрепетированным изящным жестом снимая очки. – Вы…
Ульяна перевела ее слова.
– Марчелло, – представился Андреа.
– Мастроянни, – подхватила Егошина, светски улыбаясь. – Любимец российских женщин.
– Я переводчик, – вставила Ульяна. – Меня зовут Наташа.
Егошина слегка сдвинула аккуратно выщипанные брови. Переводчица была для нее немногим выше прислуги. А может, и ниже.
– Садитесь, – опять махнула она рукой. – Владислава Александровна, – представилась она. – Что вы будете пить?
Ульяна перевела ее вопрос Андреа.
– Можно кофе, – ответил он.
– Я буду чай. Черный, – вставила Ульяна.
– Елена! – крикнула Егошина. – Кофе и чай. Прислуга из Румынии, – пояснила она. – Не очень расторопна. Но в Ницце хорошую прислугу найти трудно, так что приходится мириться с тем, что есть.
– Вы первый раз в наших краях? – спросила Владислава у Андреа, стойко игнорируя Ульяну. На нее она даже не смотрела.
«С каких это пор Ницца стала для нее «нашими краями»? – ехидно подумала Ульяна. – Быстро же освоилась мадам на Лазурном Берегу. Наши везде так. Не успеют приехать, как уже «свои».
– Нет. Не первый. Ницца восхитительна, – подхватил светский тон Андреа. – Один из самых очаровательных уголков на Земле.
Ульяна переводила, стараясь смотреть как можно реже на Андреа, он расточал любезности и поддерживал имидж светского плейбоя. «Нашел верный подход к скучающей дамочке, – с раздражением подумала Ульяна. – Все верно чувствует, правильно. Мужчины всегда пользуются слабостями женщин».
Андреа выглядел особенно выигрышно на фоне аккуратно подстриженной зеленой лужайки, белых мраморных колонн и ярко-голубого неба, прошитого солнечным светом. Его черные кудри эффектно вписывались в синеву неба…
А глаза…
Ульяна поймала себя на том, что на нее вопросительно смотрят и Егошина, и Андреа. Это значит, что она, вместо того чтобы добросовестно переводить, увлеклась своими размышлениями и упустила нить разговора.
– Простите, – выдавила она. – Я, кажется, немного отвлеклась.
– Что с тобой? – понизив голос, спросил Андреа.
– Голова. Утомилась с дороги. Но ничего страшного, сейчас пройдет.
Чай, принесенный Еленой, чуть горчил, но Ульяна была рада и этому: у нее пересохло в горле. Хотя простая вода утолила бы жажду намного лучше, однако лишний раз беспокоить Егошину почему-то не хотелось.
– Я хотел бы э… уточнить, – начал Андреа, откидываясь в плетеном кресле. – Когда вы в последний раз видели вашего мужа? Мне отзывались о нем как о крайне обязательном человеке, а тут он пропал и не дает о себе знать. Я даже не знаю, как мне поступить с нашим будущим бизнесом.
Егошина выставила вперед руку, словно отметая все обвинения в адрес мужа.
– Так бывает в бизнесе, сложный период. Думаю, он скоро объявится. Это всего лишь вопрос времени. Подождите немного.
– И все же, когда вы с ним виделись последний раз?
Владислава сдвинула брови, словно вспоминая.
– Месяц назад, кажется…
– И с тех пор он не объявлялся?
Владислава заерзала.
– Ну… так бывало и раньше. Бизнес сложная штука. Иногда некоторые сделки лучше проворачивать в полной тишине. Вы меня понимаете?
Андреа кивнул.
– Я просто хочу получше узнать своего будущего партнера. Мне известно, что у него были контракты с судостроительными компаниями.
При этих словах Владислава впилась взглядом в Андреа.
– Да. Это… выгодное сотрудничество. Серьезная итальянская компания… Но это все крайне конфиденциально. – Она напустила на себя важный вид.
– Понимаю, понимаю… – протянул Андреа.
Она допила коктейль и позвала:
– Елена!
Румынка выросла перед столиком.
– Еще коктейль. Вы будете? – обратилась Владислава к Андреа.
– Спасибо. Мне достаточно кофе.
– А чем вы занимаетесь? – закинула удочку Егошина. – Каков основной профиль работы?
– Я занимаюсь многопрофильным бизнесом в сфере недвижимости, есть и инвестиционные проекты.
– Понятно. – Егошина пристально, в упор посмотрела на Андреа. В ее зрачках плавилось сумасшедшее южное солнце.
Ульяне вдруг стало так жарко, что захотелось выпить чего-то прохладительного.
– Можно воды? – попросила она почти шепотом.
– Со льдом?
– Со льдом.
– Елена! – позвала Егошина.
Потягивая холодную воду, Ульяна переводила взгляд с Егошиной на Андреа. Владислава напоминала кошку перед прыжком. Андреа, напротив, был спокойно расслабленный.
– Если у меня возникнут еще вопросы или срочное дело, – начал он, – я могу связаться с вами?
– Естественно. Звоните в любое время. – Егошина лучезарно улыбнулась, но Ульяну она не могла сбить с толку своими улыбками. «Ты можешь мне звонить в любое время, – сигналил призывный взгляд Егошиной, – и я откликнусь, ты можешь вытащить меня хоть из постели, хоть из ванны, я вся буду в твоем распоряжении, – вот что хотели сказать ее порочно изогнутые губы. – Мой телефон и я в твоей власти. И учти – я всегда беру то, что мне полагается».
Андреа достал из кармана визитку и написал на ней телефон.
– Вот мои координаты.
– Спасибо. Вы надолго здесь?
– Это зависит от обстоятельств, которые нужно решить в срочном порядке.
Они ушли от Егошиной, и все время Ульяна чувствовала на своей спине ее сверлящий взгляд. «Интересно, что связывает эту невзрачную девицу и божественного итальянца», – казалось, вопрошал этот взгляд.
Как только они оказались за воротами виллы, Андреа взял Ульяну за локоть.
– Сегодня вечером у меня будет встреча.
– С Егошиной? – спросила Ульяна, внутренне холодея. Ощущение было не из приятных, словно ее с размаху ткнули носом в снежный сугроб.
– С ней. Нужно свести более близкое знакомство с потенциальной вдовушкой. По-моему, она тоже жаждет этой встречи. У нее есть информация, которая нам нужна. Сейчас она говорила намеками, не вдаваясь в детали. А нам интересны именно детали. Ради них мы сюда и приехали. Любопытно, она врала или нет, когда утверждала, что ее муж не выходит на связь целый месяц. Она же говорила твоему другу, что связи с мужем нет со времени катастрофы на «Астории». Или ей неудобно признаться в том, что она так долго не имеет о нем никаких сведений. В любом случае – надо попытаться узнать подробнее об этих обстоятельствах. Намеренно ли она впаривает нам информацию, что месяц назад видела своего супруга.
И моим «бизнесом» она заинтересовалась, сдается мне, что в скором времени стоит ждать ее звонка.
– Я раньше думала, что интуиция – это женская прерогатива, – съехидничала Ульяна.
Андреа остановился и взял ее за плечи. Отчего все внутри у Ульяны сладко заныло.
– Не только, у мужчин тоже интуиция работает, и даже чаще, чем ты думаешь…
– Слушай… – Ульяна пыталась перевести тему, но он держал ее довольно крепко, словно испытывая, сколько она может выдержать его объятья. Ульяне же больше всего хотелось податься вперед и провести ладонью по его груди… – Я ужасно хочу пить, – сердито сказала она. – Просто умираю от жажды.
Жара становилась все сильнее, небо приняло белесый оттенок, беспощадные лучи солнца добирались до каждого уголка города, и только в тени можно было ненадолго перевести дух.
– Какая-то аномальная жара, – рассмеялся Андреа. – Солнечный драйв.
Он словно хотел сделать ей незабываемый подарок – подарить Ниццу, яркую, шумную, солнечную… Они бродили по городу бесцельно, наугад, шли в одно место, потом сворачивали в другое. Город закружил их. Солнце пропитало каждую клеточку тела. И в ярко-синих глазах Андреа тоже плавилось солнце. Иногда они останавливались и смотрели друг на друга, и тогда странная дрожь пронзала тело Ульяны. Они молчали, и каждый из них боялся заговорить первым, пауза висела в слепящем мареве – тугая, плотно-осязаемая. Пауза, в которой бродили невысказанные мысли и чувства. Ульяне хотелось, чтобы Андреа взял ее за руку или дотронулся до лица. Пару раз он делал движение, словно хотел прижать к себе Ульяну, но тут же отстранялся. «Он не хочет идти на сближение, – подумала Ульяна, – он хочет, чтобы мы остались партнерами. Только и всего…» От этой мысли ее охватили усталость и раздражение, но они исчезали, когда он смотрел на нее. И тогда робкая, нереально счастливая надежда поселялась в душе Ульяны. Однажды у нее подкосились ноги, и Андреа схватил ее за руку, а она представила, как он прижимает ее к себе. Во всем виноваты солнце и этот город, ставший как будто выбеленным от зноя.
Когда они выходили к морю, свежий ветер ударял им в лицо, и тогда они дышали полной грудью, но отдыхали так недолго, потом их снова тянуло в город, словно привлекала игра контрастов, переход от жары к прохладе… Они прогулялись по набережной и полюбовались гаванью, где сгрудились красавицы яхты, ожидая своего выхода в море. Старый порт Ниццы был великолепен. На северной стороне гавани эффектно смотрелась церковь Нотр-Дам дю Порт, а с запада над портом нависал огромный холм Шато с замком наверху.
И конечно, рынок цветов… Это море цветов всевозможных оттенков и красок радовало глаз, волнами захлестывало прилавки, и посетители ходили, любуясь ими как произведениями искусства.
Ульяна видела и чувствовала, что Андреа внутри собран и сосредоточен и ждет звонка. Насчет этого она не обманывалась, хотя ей хотелось, чтобы он расслабился и забыл о деле, которое их связывает. «Ты идиотка! – говорила себе Ульяна. – Настоящая идиотка. Он блестящий красавец, а ты… перестань терзаться и признай раз и навсегда – этот мужчина не для тебя. Для тебя существует Дмитрий, которого ты, кстати, разыскиваешь. А ты размечталась о других мужчинах! Как тебе не стыдно, Ульяна, – призывала она к порядку свое второе «я». Но губы помимо воли растягивались в улыбке. Андреа был так неприлично, вызывающе хорош, что хотелось смотреть на него, не отрываясь. Они говорили мало, отрывисто, словно слова были ненужными, лишними или причиняли им боль.
Когда они собирались нырнуть в очередную улочку, раздался звонок, он ввинтился противным звуком в уши, и Ульяна остановилась.
Андреа выхватил из барсетки телефон и ответил мелодичным голосом:
– Алло!
Он говорил по-итальянски.
Ульяна отошла в сторону и незаметно наблюдала за ним. Когда он сердится или выглядит серьезным, у него на лбу образуется легкая вертикальная морщинка, отчего его лицо становится очаровательно солидным. Он словно играет в эту игру, притворяется серьезным человеком, а на самом деле остается своим парнем, перед обаянием которого просто невозможно устоять.
Закончив разговаривать, Андреа повернулся к Ульяне:
– Звонила наша мадам.
– Да? – встрепенулась Ульяна. – И что?
– Вызывает меня на рандеву.
– И когда мы пойдем?
– Я, – мягко поправил ее Андреа. – Я иду один. У нее будет свой переводчик. Итальянец. Она только что сказала мне об этом. Очевидно, Егошина решила общаться со мной на моем родном языке. Это ее право.
– Таким способом она собирается расположить тебя к себе, – высказалась Ульяна. – Обычная уловка. Не нужно быть большим психологом, чтобы понять это.
Такой поворот событий Ульяне совершенно не нравился.
– Возможно. Но тут она диктует условия, а не мы. Наше дело – согласиться с ней. В противном случае она не станет с нами встречаться. А мы сюда приехали ради этого.
– А если она собирается тебя дезинформировать? Тебе такая мысль не приходит в голову?
– Ты думаешь, я не предвидел этот вариант? – усмехнулся Андреа. – Предвидел, не беспокойся. Но все равно нужно идти и разговаривать с ней, пытаться наладить контакт. Другого выхода у нас нет, если мы хотим продвинуться дальше в расследовании.
– И где же я буду находиться все то время, пока ты будешь общаться с мадам Егошиной?
– Посиди в отеле. Отдохни. У тебя вроде бы с утра голова болела.
– Уже прошла – это во-первых, а во-вторых, очень весело сидеть в отеле, лучше уж я погуляю по набережной, подышу свежим воздухом, да и на людей посмотрю.
– К тебе могут приставать разные сомнительные личности. Ты об этом не подумала? Я буду переживать. Лучше останься в отеле. Так мне будет спокойней. А тебе – безопасней.
Он смеется или говорит правду? Ульяна искоса взглянула на Андреа – неужели ревнует?! Боже мой! Ему есть дело до того, КАК я проведу вечер? Это просто фантастика!
– Тогда решено: я пройдусь по набережной, развеюсь. Думаю, со мной ничего не случится. Постоять за себя в случае чего я смогу.
– Ты забыла о тех типах, что преследовали нас в Италии?
– Не забыла. Память у меня хорошая. Но вряд ли они решатся на радикальные меры при таком скоплении народа на набережной. Это абсурд. Не самоубийцы же они, в конце концов.
Андреа сверлил ее глазами.
– Мне это не нравится, – отчеканил он.
– Тогда возьми меня с собой. Раз не нравится!
– Это глупо! Не веди себя как девчонка.
– Мы ссоримся, – пробормотала Ульяна. – Как это мило!
– Что ты бормочешь?
– Ничего. Просто ворчу как старая бабка. Это мне делать можно? Или тоже опасно?
– Не глупи! Посиди в отеле, прошу тебя.
– Я подумаю, – сказала Ульяна. – Но не обещаю.
Когда Андреа ушел, она какое-то время находилась в отеле. Но долго просидеть там не могла, поэтому решила прошвырнуться по вечерней набережной. «Пройдусь совсем немножко, – уговаривала себя Ульяна, – и вернусь в отель. А то вконец изнервничаюсь. И так сижу как на иголках и поминутно смотрю на часы или прислушиваюсь к телефону. Жду его. Так недолго и с ума сойти. В толпе я отвлекусь от собственных мыслей, что мне необходимо сейчас просто позарез…
…Толпа на набережной Ниццы напоминала толпу в любом южном городе. Шумную, расслабленную…
Лохматые, растрепавшиеся от ветра пальмы, беспечная лень, разлитая в воздухе, смех и веселые возгласы…
Ульяна миновала кафе, и в ней росло чувство лихорадочного возбуждения. Казалось, все люди, которые днем ходили по музеям или сидели дома и в отелях, выплеснулись на набережную, чтобы глотнуть вечерней лихорадки курортного города.
Ей отчаянно не хватало Андреа. Пару раз Ульяне казалось, что за ней кто-то следит, она останавливалась и всматривалась в толпу, но ничего подозрительного не обнаруживала и шла дальше. Андреа не звонил, от него не было никаких вестей, воображение рисовало, как он сидит в кафе и смеется вместе с мадам Егошиной. Эта женщина не остановится ни перед чем, чтобы затащить его в постель. Было видно невооруженным взглядом, что она запала на него.
Ульяне вдруг стало ужасно грустно и одиноко. Она решила еще немного побродить по набережной и вернуться в отель. Вдруг он уже там?! Явился без звонка и устроил ей проверку. К отелю она почти бежала, но в номере никого не оказалось. Она с раздражением бросила сотовый на кровать и уснула.
Проснулась она от шепота:
– Ты спишь?
Ульяна раскрыла глаза. Андреа стоял около кровати и смотрел на нее.
– Разбудил?
– Н-нет. Я просто прилегла. Как ты сюда попал?
– Ты забыла закрыть дверь.
Ульяна села на кровати.
– Ну как прошла встреча? Рассказывай.
Но он по-прежнему смотрел на нее. Она протянул ему руку, чтобы опереться и подняться с кровати, но он рывком притянул ее к себе.
У Ульяны перехватило дыхание. Она не могла вымолвить ни слова.
– Все это время я думал о тебе, – услышала она его хриплый шепот. – Все время.
Он провел рукой по ее щеке, потом по волосам. Она по-прежнему молчала. Ей вдруг стало страшно. Это был настоящий страх, который буквально парализовал ее. Она боялась пошевельнуться, чтобы сделать что-то не так. Ей казалось: если она скажет хоть одно слово, то разрушит это волшебство.
Андреа сделал к ней шаг, Ульяна же инстинктивно подалась назад, выставив перед ним руку. От кого она защищалась? Может быть, от самой себя? Андреа перехватил ее руку и стиснул пальцы, а потом положил ее ладонь себе на грудь, и Ульяна ощутила, как под ее горячей ладошкой бьется его сердце. Наверное, и ее сердце колотилось так же. От волнения, от предвкушения того, что должно наступить… Она вздохнула, и ее вздох гулким эхом отразился от стен и вернулся обратно.
– Ульяна, – услышала она совсем близко. – Уля.
Его мягкие пальцы скользнули по ее подбородку, обжигая прикосновением, губы стали горячими и сухими, он ощупывал ее лицо, словно стараясь запомнить, запечатлеть в памяти каждую ее черту. Это последнее расстояние между ними в несколько сантиметров казалось непреодолимым. А потом исчезло и оно…
…Тишина оглушала, но вот она расцвела звуками: сдержанными стонами, торопливым шепотом, скольжением-переплетением рук, ритмичным дыханием, шелестом простыней. Тишина оживала, она была не застывшей, мертвой, она стала живой.
Ульяне казалось, что она слышит, как бежит кровь в жилах – шумно, горячо, как его дыхание сливается с ее… Ей нравилась тяжесть тела Андреа, его запах, его поцелуи – то нежно-томные, от которых она почти теряла сознание, то бурные и горячие, влажные, втягивающие ее в себя целиком. Никогда раньше она не испытывала такого желания – яркого, неистового, которое отдавалось в каждой клеточке ее тела. Оно растопило и заполнило его до краев. И когда дыхание Андреа участилось – она выгнулась ему навстречу, и только его губы, закрывшие ее рот, не дали торжествующему крику затопить комнату.
Андреа лежал на спине, раскинув руки, и молчал. Они не задернули шторы, и мягкий призрачный лунный свет лился в комнату. Она дотронулась до его бровей, он перехватил ее руку и куснул пальцы.
– Давай выйдем на балкон… постоим, посмотрим на Ниццу.
– Давай, – мгновенно откликнулась Ульяна.
Она обмоталась простыней и вышла на балкон. Андреа завязал на бедрах рубашку.
Небо расцвечивалось огнями, и золотистые всполохи вспенивали воду.
– Красота. – Он смотрел вперед, а потом перевел взгляд на Ульяну.
– И что тебе сказала Егошина? Удалось узнать что-то важное?
Андреа притянул ее к себе.
– Возможно, но сейчас мне совсем не хочется это обсуждать.
Утро было удивительным, как подарок неба: чуткий сон, который перешел в ласки, сменившиеся любовным поединком, из которого они оба вышли с приятной усталостью.
В зеркале в ванной Ульяна посмотрела на себя. Глаза блестели. Губы припухли от поцелуев, а кожа мерцала молочно-розовым светом, идущим изнутри.
Они завтракали в кафе на первом этаже. Свежие булочки, вкуснейшее масло, сливки, апельсиновый сок, кофе, тосты с ветчиной и сыром. Стол был накрыт белоснежной скатертью. Все вокруг казалось легким, радостным и праздничным. Время от времени они смотрели друг на друга и улыбались.
– Ты, наверное, все-таки хочешь узнать, чем закончилась наша встреча с Егошиной? – услышала Ульяна через некоторое время.
– Что же там у вас было? – поддела она его. – М-м… Поделись…
– Егошин и Мачелли были партнерами. У них совместная фирма. Это мы уже знаем, Егошина только подтвердила этот факт, – начал Андреа, намазывая масло на аппетитную булочку с хрустящей коркой. – В последнее время, по словам Егошиной, у них возникли серьезные разногласия, да такие, что они друг другу стали угрожать. Но что там случилось конкретно, она не знает. Этот факт ее настораживал, да и Егошин ходил в последнее время сам не свой.
– Это она так сказала?
– Да. И я склонен ей верить. Но встает вопрос: зачем Егошин поплыл на «Астории»? И почему он потом пропал? Мы сначала выдвигали версию, что он решил скрыться от своей жены и начать новую жизнь с молодой любовницей, но в свете открывшихся фактов данная версия отметается как несостоятельная. – Андреа замолчал. – Ему могли угрожать, и поэтому он скрылся.
– Но он мог и не плыть на «Астории». Здесь что-то не так.
– Да, ты права. Может, у него там была с кем-то встреча назначена? Или этим фактом он кому-то что-то сигналил?
– Между прочим, перед самой катастрофой в рубку капитана заходила подруга Егошина.
Андреа, пораженный, уставился на Ульяну:
– И ты молчала об этом?!
– Честно – только что вспомнила. Видимо, память поставила блокировку на мои воспоминания о той трагедии.
– Слушай, давай все по порядку. Как это было? Только ради бога, ничего не пропусти. Постарайся все рассказать подетально. Но если тебе трудно говорить… – И он накрыл ее руку своей.
– Нет-нет, все в порядке.
– Я со своим другом, – начала она и запнулась… – Короче, он работал над своим журналистским материалом и сказал, чтобы я развлекалась сама. Я пошла погулять на палубу, потом спустилась вниз и, проходя мимо рубки капитана, услышала смех, а потом увидела блондинку, выходившую оттуда. Я была в недоумении. Она же вроде появлялась везде с Егошиным. В то время я не знала, что он Егошин. Но обратила внимание на эту парочку, потому что Дмитрий не спускал с них глаз и старался держать их в поле своего зрения. А тут вроде девушка завела шуры-муры с капитаном.
А когда я снова вышла на палубу, то увидела, что капитан стоит на мостике и отдает приказания. Тогда корабль и стал подходить к острову.
– Так-так, получается, что эта блондинка спровоцировала капитана на столь «геройский поступок»? Правда, потом он ее не выдал и словом не обмолвился о том, что у него в рубке была женщина. Но как-то странно и подозрительно, что после ее «визита» он и надумал подойти к острову на опасно близкое расстояние. Ты не находишь?
– Да, странно, – рассеянно сказала Ульяна и поежилась. События той ночи живо встали перед ней.
После недолгой паузы она продолжила:
– «Астория» стала приближаться к острову. И тут… раздался толчок, корабль накренился. А спустя некоторое время выпрямился. И все успокоились. Как будто вздох облегчения пронесся в воздухе. Но затем корабль стал снова крениться, и все побежали в каюты. В это время погас свет. Несколько раз объявляли по рации, чтобы люди сохраняли спокойствие, но все равно тревога нарастала, и мы с Дмитрием решили выйти на палубу.
– Капитан позже объявил, что медлил с эвакуацией, потому что не хотел лишней паники, но тут он либо лукавит, либо что-то еще. Экипаж ничего не предпринимал и тем самым терял драгоценное время, когда еще можно было спасти людей. Чего он тянул? А экипаж объяснял свое бездействие тем, что не было указаний от капитана. Получается замкнутый круг. Время шло, и пассажиры гибли…
По телу Ульяны пробежала дрожь.
– Мы вышли на палубу, когда там уже стояли люди в спасательных жилетах. А после… азиатские стюарды отпихивали пассажиров и сами лезли в шлюпки. Ужас, смотреть на это было невыносимо.
– Понимаю… – Андреа погладил ее по руке.
– Крен корабля стал уже очень сильным. Люди не могли стоять на палубе, соскальзывали вниз… Мы сели в шлюпку и поплыли к берегу. Только мы высадились, как шлюпка уплыла обратно. В воздухе над нами уже кружили вертолеты…
– Ни блондинку, ни Егошина ты не видела во время эвакуации?
Ульяна покачала головой:
– Нет.
– Правда, ты могла их и не видеть. Если только они не сбежали с лайнера перед катастрофой. Сколько времени прошло между тем, как ты видела блондинку выходящей из рубки капитана, и моментом, когда он отдал команду подойти к острову?
Ульяна задумалась.
– Наверное, минут тридцать. Точно сказать не могу.
– Кстати, непонятна и преступна позиция капитана. Он как будто специально вел судно к гибели. Его общение с блондинкой, которая в свою очередь является близкой подругой Егошина, дает пищу для размышлений. Представители компании пытались свалить всю вину на капитана. Выяснилось, что даже не было масштабной карты, где был бы обозначен злополучный остров. Карта была, но остров на ней не существовал. К тому же капитан не подавал сигналов SOS, не просил о помощи, уверял, что ситуация под контролем. Почему он это делал? Зачем ему понадобилось приветствовать своего знакомого на острове? Вопросы, вопросы, вопросы… Все недоумевали: ведь этот маршрут не предполагал такого отклонения от курса. Это оказалось для корабля роковым. Посмотри, какая получается связка. Вспомни, что говорил Франсуа Фабиан. Они заинтересовались гибелью «Титаника», через какое-то время начинают строить «Асторию», и по странной случайности она повторяет судьбу знаменитого лайнера. А когда твой друг российский журналист Дмитрий Дронов начинает расследовать причины пропажи Евгения Егошина, он исчезает сам. Да еще при весьма загадочных обстоятельствах – вместе с подругой Егошина.
Андреа замолчал.
– Ты знаешь, чего я сейчас хочу больше всего? – спросил он с улыбкой.
– Нет.
– Подняться в номер и…
Ульяна улыбнулась, жаркая волна прилила к сердцу.
Через два часа Андреа сказал, что они возвращаются в Италию. Первый пункт назначения – Флоренция.
– Хочу еще раз побеседовать с Франсуа, – объяснил он. – Надо у него кое-что уточнить.
Но когда Ульяна пристала к нему: о чем он собирается конкретно поговорить с антикваром, Андреа замкнулся и перестал реагировать на окружающий мир. Ульяна видела, что он мучительно над чем-то размышляет.
Во Флоренции они остановились в отеле на улице де Фосси. Они поселились в одном номере – в сине-бежевых тонах, на полу серебристый ковер. Тяжелые портьеры обрамляли окно.
Андреа сразу позвонил хозяину антикварной лавки, но тот не поднял трубку, и журналист нахмурился.
– Не отвечает. Что делать? Идти без звонка? Или еще подождать? – забеспокоился он.
– Подождем, – сказала Ульяна.
Он бросил на нее быстрый взгляд, но промолчал.
В течение часа они набирали номер, однако в ответ слышались лишь длинные гудки.
Они сидели в отеле на балконе и смотрели на город. Но все красоты меркли перед чувством тревоги. Ульяна видела, что Андреа сильно нервничает, и это чувство сильнейшего беспокойства передалось ей. Наконец, он в раздражении взмахнул рукой:
– Надо ехать. Здесь сидеть еще хуже.
Они вышли из отеля и направились в сторону антикварного магазина. Почему-то сразу сбились с курса и пошли в неверном направлении, но потом все-таки вышли на нужную улочку. Тут их ждало первое разочарование: на двери висела табличка «Закрыто». Увидев ее, Андреа присвистнул:
– Странно.
– А чего странного, – откликнулась Ульяна. – Ты же сам посоветовал ему на время уехать. Скрыться от всех.
– Но он был против. Сказал, что не тронется с места и будет защищать себя до последнего. Ты думаешь, он так быстро переменил свои планы? – Итальянец покачал головой. – Что-то мне с трудом в это верится.
– Ну почему, – возразила Ульяна. – Вполне возможно, Франсуа поразмыслил над твоими словами и решил, что бравада в данной ситуации неуместна. И поэтому уехал из города. Он мог переменить первоначальные планы под воздействием каких-то обстоятельств.
– Вот именно, – подчеркнул Андреа. – Под воздействием обстоятельств. Каких?
Ульяна ничего не ответила.
– Давай зайдем туда, – кивнул Андреа на магазинчик напротив. – Может быть, там что-то знают о том, куда делся Франсуа.
В магазине, куда они обратились, торговали сумками и обувью. Бойкая итальянка стрельнула глазами в Андреа и сказала, что ничего не знает об антикваре. «Нет, не видела, – щебетала она, встряхивая копной черных волос. – Не знаю, где он…»
– Плохо дело, – подытожил Андреа, когда они вышли на улицу. – Я бы сказал, совсем скверно.
– Зачем поднимаешь панику раньше времени, – поморщилась Ульяна. Ей тоже было не по себе, но она не хотела поддаваться тревоге. – Давай еще подождем, может, он объявится.
– Подождем…
Они названивали ему каждые пятнадцать минут, но Франсуа не объявлялся. Они решили погулять по городу. Пошел дождь. Из туманно-серого воздуха выступали здания, нависая над туристами. Разноцветные зонтики яркими пятнами светились в сером мареве. Андреа купил им два зонта у торговца сувенирами на площади перед Санта Мария дель Фьоре. Себе – черный, Ульяне – ярко-желтый. Раскрыв зонт, она подняла вверх голову, любуясь собором. Он был громадным что вблизи, что издали. Терракотовый купол и белые стены словно прошиты изящными зелеными и светло-терракотовыми нитями. Несмотря на размеры, собор производил впечатление легкости и воздушности. Из-за струй дождя, которые размывали его очертания, он казался кораблем, плывшим неведомо куда.
Они посетили галерею Уффици, где Ульяна смотрела на картины Боттичелли – «Рождение Венеры» и «Весна», пока Андреа не взял ее за локоть.
– Ты еще не видела шедевра Леонардо, – сказал он.
– Как Франсуа?
– Я послал ему эсэмэску с просьбой перезвонить, но пока – ничего. Никакого отклика.
Они поужинали вкуснейшей пиццей, за приготовлением которой наблюдали с улицы через витрину. Это было настоящее шоу. Повар двигался по кухне как будто исполнял некий ритуальный танец. Раскатывал тесто и точным жонглерским движением подбрасывал лист под потолок. Его руки порхали-колдовали, споро раскладывая начинку…
Пицца таяла во рту, и Ульяна призналась себе, что не ела ничего вкуснее.
К вечеру они снова пришли к магазину, где по-прежнему красовалась табличка «Закрыто». Ульяна приблизила лицо к витрине. Темнота. Никаких признаков жизни. Они позвонили и подергали дверь. Но им никто не ответил.
– Что будем делать? – спросила Ульяна.
– Попробуем зайти к нему домой. Вдруг он там. Хотя странно, что он не отвечает на звонки.
Они стояли и бесполезно нажимали на звонок, расположенный над номером квартиры.
– Отбой? – Ульяна вопросительно посмотрела на Андреа.
– Постой! Давай еще раз сходим в лавочку.
– Мы уже убедились, что это бесполезно.
– Да. Ну, а вдруг…
Что он имел в виду – Андреа не расшифровал, Ульяне ничего не оставалось, как покорно пойти за ним, думая о том, что неожиданная пропажа антиквара, возможно, уже попала в поле зрения полиции. Андреа словно прочитал ее мысли.
– Можно обратиться в полицию. Но не хочется привлекать к себе повышенное внимание. Франсуа говорил, что здесь он совсем один. Жена умерла, а сын живет в Америке. Даже не к кому обратиться. Наверняка у него есть прислуга, которая приходит убираться в дом, но как ее найти? Вероятно, она могла бы прояснить ситуацию. Он мог оставить ей какие-то указания. Завтра с утра попробую задействовать свои журналистские связи, чтобы решить этот вопрос.
Лавка была закрыта. В наступающей темноте она выглядела довольно зловеще, Ульяна вздрогнула.
– Здесь есть черный ход, я думаю. – Андреа сказал это, не глядя на нее. – Если попробовать проникнуть через него…
Но пробовать им не пришлось. Неожиданно с правой стороны послышалось:
– Разрешите.
Они дружно повернулись на голос.
Перед ними стояла немолодая женщина в длинной юбке и блузке с короткими рукавами.
– Вы к кому?
– К Франсуа, – ответил Андреа. – Вы тоже к нему?
Она кивнула.
– Я обычно у него убираюсь два раза в неделю. Но вот уже второй день не могу с ним связаться. Мне нужно получить деньги. Человек он аккуратный и с оплатой никогда не задерживался. Однако он не отвечает на мои звонки. Я была у него дома – там никого нет. Подумала, может быть, он у себя в лавке.
– Мы весь день стучали и звонили, – сказал Андреа. – Бесполезно. Мы тоже хотели выяснить: куда он пропал. У вас есть ключ от магазина?
– Да.
– Тогда откройте. Вдруг он там, внутри, и ему внезапно стало плохо.
– Вы думаете? – с беспокойством произнесла она. – Вообще-то я сюда никогда без него не входила. – На ее лице была написана нерешительность.
– Давайте убедимся, что тут его тоже нет, – подстегнул ее Андреа. – А то если он лежит без сознания…
Эти слова убедили женщину, она достала из сумки ключ и, вставив его в замок, повернула два раза. Потом толкнула дверь… и замерла.
– Франсуа… – Ее голос растаял в воздухе.
– Зажгите свет, – предложил Андреа.
Она щелкнула выключателем, расположенным на стене.
В лавочке все стояло на своих местах. Неожиданно женщина прошла вперед.
– Там дверь… – начала она, вытянув руку. – Посмотрите.
Дверь комнаты, куда в прошлый раз нырял Франсуа, была приоткрыта. Ульяна машинально подалась назад. Она вопросительно посмотрела на Андреа, он лишь пожал плечами и двинулся вперед. Женщины остались на месте.
– Что это за дверь? – спросил Андреа, обращаясь к прислуге.
– Не знаю. Подсобное помещение. Оно обычно закрыто. Только хозяин там бывает.
– Вы не убирались у него в магазине?
– Редко. А в это помещение не заглядывала.
Андреа толкнул дверь, она с громким скрипом открылась.
Ульяна чувствовала, как дрожит от испуга стоявшая рядом женщина.
Андреа обернулся к ним.
– Стойте и никуда не ходите. Франсуа здесь. – Он откашлялся и добавил: – Он мертв. Его убили.
Ульяна услышала сдавленный всхлип уборщицы, она с неожиданным проворством рванула к открытой двери и через секунду уже стояла рядом с Андреа, зажимая рот.
– Боже мой! – вырвалось у нее. – Боже мой!
Как заведенная кукла, Ульяна сделала несколько шагов вперед.
Франсуа лежал на полу, прижимая правую руку к груди. Рядом с телом темнела лужица крови, Ульяна развернулась и выбежала на улицу. Не успела она пройти нескольких метров, как ее вырвало прямо на тротуар.
Она прислонилась к стене, ее трясло. Андреа присоединился к ней через пару минут.
– Пойдем! – Он взял ее за руку. – Сейчас приедет полиция. Мария уже вызвала ее. Пойдем в отель. Тебе плохо?
Ульяна помотала головой.
– Как же так… он не успел уехать?
– Не успел. Пойдем.
Андреа повел ее по улице. Ульяна шла, с трудом передвигая ноги, как во сне. Голова была тяжелой, во рту – привкус горечи. В отеле она легла ничком на кровать и заплакала.
– Скверно, – присвистнул Андреа. – Он не успел воспользоваться нашим советом. Но скорее всего не хотел уезжать, антиквар собирался достойно встретить бандитов. Ну куда ему против отпетых головорезов. – Он помолчал, потом добавил: – Его перед смертью пытали.
Ульяна подняла лицо от подушки.
– Откуда ты знаешь?
– На его запястьях синие следы проволоки. Видимо, они наведались сразу после нашего ухода. Думаю, он мертв уже сутки.
Она вскочила с кровати.
– Но зачем они его пытали? Что хотели узнать?
– Не знаю. Мы можем только предполагать. Он собирал все, что связано с «Титаником». Помнишь, он говорил, что ему удалось достать списки пассажиров и проследить, что стало с теми, кто выжил. Пусть его информация не обладает стопроцентной точностью, но думаю, что кому-то она оказалась нужна позарез. Так что этот «кто-то» пошел на все, чтобы получить ее.
– Теперь Франсуа нет, – устало сказала Ульяна, – и те, кто хотел, чтобы он замолчал, добились этого. Он мертв и уже не представляет для них опасности.
– Если только эти данные не окажутся еще в чьих-то руках. Например, в наших.
Ульяна усмехнулась:
– Фантазия дело, конечно, хорошее, но часто подводит. Нельзя мечтать о том, чего нет.
Андреа достал из рукава записную книжку. И потряс ею.
– А это ты видела?
– Где ты ее взял?
– У Франсуа. Когда я вошел, первым делом подумал об этой книжке с массой полезных сведений. Но я не знал, где ее искать. В моем распоряжении были всего лишь секунды. Поэтому пришлось действовать быстро и напрячь мозговые извилины. Но, как видишь, мне удалось ее найти.
Ульяна смотрела на него во все глаза.
– И как ты это сделал?
– Просто я стал смотреть по сторонам, у него шикарная библиотека в кабинете. Я обежал книги глазами. Все тома по искусству, антиквариату, но один томик бросился в глаза. Называется «Падение Титанов». И тут у меня в голове что-то щелкнуло, я отодвинул эту книгу, за ней была спрятана записная книжечка антиквара. Я едва успел сунуть ее в карман брюк, как на пороге комнаты выросла Мария. Так эта книжка оказалась у меня.
– И что там?
– Сейчас посмотрим.
Книжка была испещрена записями. Мелкий неровный почерк…
– Все это нужно внимательно расшифровать. Смотри, здесь есть раздел «Русские».
Андреа стал зачитывать вслух:
– Точное количество русских пассажиров «Титаника» неизвестно. Возможно, их было около ста человек. Может быть – значительно меньше.
Михаил Жадовский, Симон Литман, Жанна Драпкина, Зельман Злоковский, Белла Муур…
Здесь есть и пометки, кто из них погиб, кто выжил.
Выжили Берта Трембицкая, Анна Гамалян, Анна Высоцкая из Одессы, Давид Вардарян, Белла Муур с шестилетним сыном…
Смотри дальше. Пометка «Русские-Уругвай». Здесь речь идет о русских колонистах из Ростовской области, которые после революции 1905 года решили уехать в Канаду или Уругвай. Канада им отказала, а вот Уругвай согласился принять русских крестьян. На «Титанике» плыла целая «команда» колонистов для воссоединения со своими семьями в Уругвае. Вот их фамилии: Геннадий Слоковский, Петр Найденов, Василий Плотошарский, Иван Мишин, Филимон Мелкевук…
Некоторые из них выжили и добрались до Америки. Примечание сбоку: многие из выживших вернулись через семнадцать лет в СССР. Инженер Герман Регастик, подданный Российской империи, провел в воде десять с половиной часов. Выжил.
Мурзакан Кучиев, 24 года, казак с Северного Кавказа. Пассажир третьего класса. Спасся. Подобрала шлюпка. Был в спасательном жилете, держался за стул.
Михаил Жадовский обведен кружочком. Русский офицер, 68 лет. Участник Русско-турецкой войны. Вышел в отставку, поступил на службу земским начальником в Казанской губернии. В начале века Жадовского обвинили в мошенничестве, он был лишен всех прав и осужден на четыре года тюрьмы. Он решил попытать счастья за границей. Так случилось, что он познакомился с одним из директоров компании «Уайт Стар Лайн», и тот порекомендовал Жадовского на должность кассира «Титаника». Записан под чужой фамилией.
– Да здесь детектив целый. – Андреа посмотрел на Ульяну: – Вы, русские, любите разные авантюры. Вам жить скучно, подавай что-нибудь остренькое, с перцем. Во время катастрофы Жадовский имел полное право, взяв кассу, сесть в спасательную шлюпку. Но он остался, передал деньги боцману. А свое место уступил француженке со словами: «Я останусь вместе с капитаном».
Андреа захлопнул книжку.
– Но никаких упоминаний о той женщине, о которой говорил Франсуа Фабиан – нет. Однако здесь куча ценной информации. Нужно еще все внимательно просмотреть и изучить. – Он помолчал. – Завтра мы возвращаемся в Рим.
– Слушай, Андреа, ты говорил о своих русских корнях. У тебя в роду есть русские?
– Да. Мою мать нашли среди развалин дома во время бомбежки Италии в 1943 году. Ей было три года. На ее шее висел медальон с надписью по-русски «Елена». Она ничего не знала, не помнила, но потом стала повторять одно слово: «Титаник». Почему? Почему она повторяла это слово?
– Может быть, когда-нибудь все тайны будут раскрыты?
– Надеюсь.
Ночь Ульяна спала беспокойно, часто просыпалась, ворочалась, и только нежные объятья Андреа, его голос и ласковые прикосновения успокаивали ее.
Один раз она всхлипнула и заплакала, уткнувшись ему в грудь.
– Ну что ты, маленькая, – шептал он, зарываясь в ее волосы, – что ты, моя дорогая…
Сердце замерло, его губы дотронулись до ее губ. Он нежно целовал ее, словно пил соленую влагу слез, и она обвила его шею руками.
– Андреа! – прошептала она. – Как же с тобой хорошо…
– Ты меня не знаешь. – Ей показалось, что в темноте он улыбается. – Я вредный, с плохим характером.
– Ты – замечательный. – Она коснулась губами его груди. Здесь ей было уютно и спокойно.
И тут страшная усталость навалилась на нее.
– Я засыпаю, – пробормотала она. – Сплю…
Утром Андреа побывал в полицейском участке, с него сняли показания и отпустили. Он вернулся в отель, когда Ульяна сидела на кровати, стиснув руки. Перед ее глазами все время вставало лицо мертвого Франсуа, лужа крови…
Вдруг то же самое с Димкой случилось, переживала она. Господи, лучше об этом не думать, только бы он был жив-здоров. Но если с ним все в порядке, то почему он не объявляется! Почему?!!
Всю дорогу до Рима Ульяна пыталась прокрутить в голове события последних дней и привести их к единому знаменателю. Но ничего не получалось. Вопросов было больше, чем ответов. Ей казалось, что они в своем расследовании не приблизились к истине, а наоборот, все еще больше запуталось. Куда пропал Егошин после катастрофы «Астории», что делала его подруга в кафе «Греко»? Андреа прав: вряд ли она оказалась там случайно. Значит, она хотела выйти на Димку. Что за женщина посетила антиквара три с половиной года назад? Как она связана с «Титаником»? Почему Мартин Пейли так заинтересовался этой дамой? Что хотели узнать бандиты у Франсуа? Зачем его пытали? И главное: куда пропал Димка?
– И что теперь будет с попугаем? – сказала вслух Ульяна.
– Попугая возьмет к себе Мария. – Андреа сидел за рулем и сосредоточенно смотрел на дорогу. – А тебе даю инструкцию: сидишь в отеле и никуда ни шагу.
Оставив Ульяну в ее отеле, Андреа уехал. Перед тем как уйти, он сказал, что едет ночевать к другу, так как из-за случившихся событий ночевать дома опасно. Он не остается с ней, потому что у него есть разные дела. Но он будет скучать и звонить ей. Андреа поцеловал Ульяну и ушел, оставив ее в растрепанных чувствах. Как только Андреа исчез за дверью, тревога охватила ее с новой силой. С ним она чувствовала себя в безопасности, и страхи отступали…
Ульяна осмотрела номер. Все было на своих местах. Димка не приходил. И тут ей показалось, что между моментом, когда она с женихом приехала в Рим, и сегодняшним днем прошла целая жизнь.
Сначала Ульяна подумала, что звонок ей снится, но мобильный заливался трелью, и она схватила его спросонок, подумав, что это Андреа.
– Алло!
– Это я.
Она не сразу узнала Дронова, а когда до нее дошло, кто звонит, сон моментально испарился.
– Ты?! – выдохнула она. – Дим! Ты-ы-ы-ы???
– Ну я, да. Ульян, ты где?
– В Риме.
– В Риме? – На том конце провода, похоже, выпали в осадок. – А что ты здесь делаешь?
– Ищу тебя.
– Слушай! Ты не уехала, а осталась? – Казалось, ее жених не верит собственным ушам.
– Ну да. – Ульяна была готова обидеться. – Ты считаешь, что я могу бросить тебя и уехать домой как ни в чем не бывало? Не зная: жив ты или… – Она замолчала.
– Ясненько, – протянул Дмитрий в своем обычном тоне. Похоже, он уже оправился от Ульяниного сообщения. – Значит, ты в Риме?
– Я тебе звонила, но безуспешно.
– Я потерял сотовый. А звонить тебе было небезопасно. Я решил не подставлять тебя. Понимаешь?
– Это ты дело, связанное с Егошиным, расследуешь?
На том конце замолчали.
– Алло! Алло! Ты меня слышишь? – забеспокоилась Ульяна.
– Слышу, не глухой. Откуда ты это знаешь?
Ульяна замолчала, признаваться в том, что она лазила в его компьютер, не хотелось, но выхода не было.
– Ты пропал, – заговорила она в быстром темпе, чтобы он ее не перебил. – Я не знала, что и думать. Твой ноутбук остался в номере, ну и я… – Она замолчала. Самое главное было сказано…
– А тебя не учили, что лезть без спроса в чужие вещи нельзя? Мама в детстве не воспитывала?
– Но ты же мне не чужой.
Ульяна осязала его молчание – упорное, тяжелое.
– Может быть, ты и права, – выдохнул Дмитрий. – Только учти, не факт, что я простил тебя за твой… проступок. Ладно, заметано. Что сделано, то сделано, назад пленку не перемотаешь.
– А ты где?
– Тоже в Италии.
– Дим! Я, между прочим, не сидела сложа руки. А занималась твоим расследованием.
– Как это?
– Объяснять долго. Я познакомилась с одним журналистом, он тоже занимается катастрофой «Астории». И нам с ним удалось кое-что узнать…
Но ее перебили:
– Слушай, нам нужно поговорить.
Она с такой силой сжала телефон, что побелели костяшки пальцев.
– Конечно! Где ты находишься конкретно?
– Тоже в Риме.
– И где мы встретимся?
– Давай около Пантеона. Через два часа. И еще… – Он замолчал, а потом прибавил: – Будет лучше, если ты не скажешь своему журналисту о нашей встрече. Мало ли что. Это я тебе говорю как представитель «второй древнейшей». Поняла? И не забудь прихватить мой ноутбук.
– Я все поняла, Дим. Нет так нет. Ты еще позвонишь?
– Только в случае необходимости.
Ульяна несколько раз порывалась позвонить Андреа, но каждый раз останавливалась. Нельзя так нельзя. Она дала слово.
Ульяна увидела его сразу. Димка стоял и вертел головой, высматривая ее. На минуту ей захотелось подпрыгнуть и помахать рукой: «Эй, я здесь!» Но она понимала, что этого делать нельзя. Нельзя привлекать к себе внимание. Они оба должны вести себя максимально осторожно. Ульяна приблизилась к жениху и негромко сказала:
– Вот и я.
Он резко обернулся и с минуту-другую смотрел на нее, не произнося ни слова. Как будто они не виделись длительное время, по меньшей мере – полгода или год. Дмитрий очень изменился, глаза запали, а лоб прорезала вертикальная морщина.
– За тобой не следили?
– Вроде бы нет, – успокоила его Ульяна. – Я ничего не заметила.
– Это хорошо. – Он взял ее за руку и потащил за собой.
– Сейчас мы найдем тихое кафе, где поговорим без помех и без нежелательных свидетелей. Тет-а-тет.
Они миновали бутики, магазинчики с сувенирами и вышли на улицу, где было больше зелени. Пройдя через переулки, оказались в маленьком дворике, там находилось летнее кафе.
– Сядем здесь. Ты голодна?
– Нет.
– А я поем. Проголодался.
– Бери свой ноутбук. – Ульяна протянула ему сумку с компьютером.
– О’кей. Я не мог появляться в отеле. Это было опасно.
Димка заказал тарелку ризотто и накинулся на еду, будто не ел несколько дней.
– Слушай, все это так невероятно, – пробормотал Дмитрий с набитым ртом.
– Что именно?
– Все. – Он обвел руками пространство. – Все, что происходит.
Ульяна чувствовала его возбуждение, беспокойство, азарт.
– Но скоро все закончится, я в этом уверен. Осталось недолго.
– До чего – недолго?
Он вскинул на нее глаза.
– До конца. Ну, давай выкладывай, что ты там накопала со своим знакомым. По порядку и ничего не напутай.
– Когда это было, – вспыхнула Ульяна, – чтобы я что-то путала!
– Ладно, не сердись… Это я для красного словца.
Ульяна рассказала об Андреа, об их визите к Егошиной, о том, что их преследовали, о Мачелли и Егошине, о странной женщине, посетившей лавку антиквара, о его страшной смерти… Дмитрий перестал есть, отодвинул от себя тарелку с едой и слушал ее.
– Так-так, – сказал он. – Забыл сигареты.
– Ты же бросил курить?
Он скривился.
– Журналистские привычки так просто не победить. Только хочешь бросить, а они вылезают – тут как тут. Как черт из табакерки. Не дают стать праведником, как ни старайся.
Дмитрий встал и направился к барной стойке, которая виднелась в глубине кафе. Свою барсетницу он оставил на столе. Она была полураскрыта, Ульяна сделала то, чего не ожидала от самой себя. Она быстрым движением, глядя на спину Дмитрия, достала его блокнот и быстро пролистала. Выпал клочок бумаги, где крупными буквами было написано – ASPF. Ульяна подобрала этот клочок с земли и быстро сунула к себе в сумку.
Купив сигареты, Димка вернулся обратно и плюхнулся на стул.
– Продолжай, – коротко бросил он, затянувшись.
Во время рассказа Ульяны Дмитрий временами поднимал голову к небу и хмурился. Как будто что-то вспоминал.
Закончив, Ульяна замолчала. Дмитрий стряхнул пепел с сигареты. Он курил уже пятую. Беспрерывно.
– Н-да… – выдохнул он вместе с дымом. – Заварилась каша.
– Жена Егошина с тобой связывалась?
Он посмотрел на нее рассеянным вглядом.
– Ты о чем? А… эта… Да, выходит на связь время от времени. По версии, которую я ей скармливаю – я ищу ее пропавшего муженька. Об остальном – молчок. Пока все не распутаю до конца.
– Ты еще ничего не рассказал о себе, – робко начала Ульяна. – Ты пошел за Алиной… И что дальше?
– Дальше… – Он смотрел на Ульяну таким взглядом, словно видел ее впервые. – Ох, старушка, лучше не совать тебе нос во все эти дела. Алина… в общем, там все запутанно и круто. Круто в смысле опасно. Меньше знаешь, крепче спишь – актуальный лозунг на все времена. Подумай об этом на досуге.
– Ты Егошина-то видел? Куда он пропал?
– Все потом…
Он замолчал, потушил сигарету и забарабанил пальцами по столу.
– Слушай, ты, кстати, мне понадобишься в самое ближайшее время. Я собираюсь связаться с Мачелли.
– Зачем?
Он нахмурился.
– Чтобы до конца разобраться во всем. Я представлюсь журналистом из России, который собирает материал о судостроительном бизнесе. – Он посмотрел на Ульяну, потом махнул рукой. – А, ладно, что-нибудь придумаю. Первый день в журналистике, что ли. Мне ты нужна для связи.
– Я? – удивилась Ульяна.
– Я не могу сразу выйти на него сам. Он насторожится. А ты будешь передаточным звеном. Усекла?
– Усекла, – машинально повторила Ульяна. – А что именно ты мне предлагаешь?
– Надо как следует подумать. Я тебе позвоню на днях и скажу. Может быть, даже завтра. Где ты живешь?
– В нашем отеле. Ты так неожиданно исчез и не подавал никаких признаков жизни. Я уже не знала, что и думать…
– Ладно, все, сама понимаешь, я, как на горячей сковороде, кручусь-верчусь, и мне еще задницу поджаривают. Побыла бы сама на моем месте – взвыла бы сразу.
– А зачем тебе все это надо? – спросила Ульяна и тут же прикусила губу. Может, она зря спросила, сейчас Дмитрий вспылит, отчитает ее, опять исчезнет…
– Это бабки, – коротко бросил ее жених. – Не просто большие бабки, а охренительные. Надоело горбатиться за копейки. Сама знаешь, как я работаю. Гибрид лошади и волка. А что толку? Практически никакого. А здесь шанс, который выпадает, прямо скажем, не каждый день. И даже не каждый год. Думаешь, я упущу его? Ни за что, буду лохом последним, если упущу.
Голос Дмитрия зазвенел, он тут же обернулся, словно кто-то мог их подслушать.
– В общем, ты все поняла? Значит, так, сиди в отеле и жди моего звонка. Ты мне можешь понадобиться в любую минуту.
– А ты где остановился? Ты мне так ничего и не сказал.
– Конспирация, – глубокомысленно заявил Дмитрий. – Пока тебе этого лучше не знать. Я же сказал: меньше знаешь, крепче спишь. Ничего, Уль, скоро все закончится. Я получу свои бабки, и мы куда-нибудь рванем. Хочешь, поедем в Таиланд или на Сейшелы. Или махнем на Маврикий. Один чел из нашей редакции ездил туда, говорит, балдеж полный, рай во плоти.
– Не знаю… – протянула Ульяна. Странное дело, сейчас ее не прельщали никакие поездки, хотя месяц назад она бы, наверное, визжала от восторга, если б Дмитрий предложил ей это. А сейчас… Только ли напряжение последнего времени в этом виновато? Или все-таки дело в другом… Она смотрела на Дмитрия и не испытывала ни чувства восторга, ни любви. Только облегчение от того, что он жив-здоров. И это пугало ее. Неужели стоит побыть какое-то время врозь, чтобы понять, что они разные люди, слишком разные. Ульяна подавила вздох.
– Не вешай нос, старушка, я понимаю, что ты сейчас в трансе из-за всей этой ситуации, но скоро все наладится. Вот увидишь, это произойдет очень скоро.
– Дим! Ты мог вообще-то позвонить, как-то дать о себе знать. Я же места себе не находила. В голову всякие ужасы лезли. Ты обо мне подумал или я для тебя ничего не значу?
Дмитрий сморщился как от зубной боли, было видно, что Ульянины слова ему не очень-то понравились.
– Ладно, ладно, – торопливо сказал он. – Я немного, конечно, виноват. Но не мог свободно выходить на связь, за мной следили. А если бы тебя вычислили, представляешь, что было бы. Мне не хотелось тебя подставлять. Понимаешь? Здесь такие аферы обнаружились…
Дмитрий взглянул на часы.
– Ну что – чмоки-поки. Нежности и все такое. – Он потрепал ее по руке. – Первым пойду я. А ты еще какое-то время посиди. Жди моего звонка, ясно?
Дмитрий ушел. Глядя ему в спину, Ульяна поймала себя на мысли, что это абсолютно
Вечером позвонил Андреа.
– Как прошел день?
– Отлично. А у тебя?
– Нормально. – Он замолчал, а потом неожиданно сказал: – А я скучал по тебе.
– Правда?
Возникла пауза.
– Алло! Алло!
Он откашлялся.
– Правда.
– Спасибо.
– Чем ты сейчас занята?
Она была в ванной и, бросив мимолетный взгляд в зеркало, сказала:
– Ничем особенным. Стою под душем.
– А я могу предложить нечто лучшее.
– И что же?
– Прогулку по ночному Риму с заходом в симпатичное кафе.
Опять возникла пауза. Сердце билось ровно, а вот губы растянулись в улыбке. Хорошо, что он не мог видеть, как она пялится на себя в зеркало.
– Ты меня слышишь? – спросил он.
– Слышу.
– А почему молчишь?
– Думаю. Сразу ответить или подождать.
Ответом ей был звонкий смех.
– С тобой не соскучишься.
При виде Андреа она почувствовала, как ее сердце ухнуло в пятки, а потом взмыло вверх. Как птица, выпущенная из клетки. И из-за этой внезапно нахлынувшей радости она ощутила слабость, и у нее закружилась голова.
– А вот и я. – Андреа широко улыбнулся.
«Красив как бог, – в который уже раз подумала Ульяна. – Я рядом с ним – серая мышка. Без вариантов. Хотя у меня всегда была заниженная самооценка по поводу собственной внешности, это мне еще Маринка говорила: «Меняй, подруга, приоритеты. На первом месте всегда должна быть ты сама. Самая красивая и любимая. Если женщина себя не обожает, вряд ли ее будут обожать другие. Есть хорошее упражнение для этого: встань перед зеркалом и признавайся себе в любви. Да не тихим шепотом. А во всю глотку. Можно даже целую оперную арию спеть». И чего я только раньше арии не пела?»
– Привет!
Андреа наклонился и чмокнул ее в щеку.
– Отлично выглядишь! – сказал он.
– В темноте?
– В темноте особенно.
Ульяна почувствовала, что краснеет.
– Умеете вы, итальянцы, говорить комплименты.
– Национальные традиции. Надо же ее как-то поддерживать. Во всяком случае, я стараюсь. А то ты подумаешь: какой странный итальянец, не умеет говорить приятные слова.
– Видно, что стараешься, – сказала Ульяна и тут же укорила себя за это. Не обидится ли Андреа за ее выпад?
Но он взял ее за локоть.
– Я обещал показать тебе ночной Рим, а обещания надо выполнять.
Рим был великолепен и ночью. И Ульяне было немножечко стыдно от того, что она почти забыла Дмитрия: вместо того чтобы радоваться, что с женихом все в порядке, она испытывает почти безразличие. А вот от взгляда этого итальянца, которого она знает без году неделя, голова так странно и сладко кружится, и все вокруг временами прячется в легкой дымке, а временами – так четко и ясно видно, как будто она смотрит на мир в бинокль.
Ночные огни плавились, дрожали, переливались… Здания освещались цветом тусклого золота, а сверху бархатная темнота окутывала город…
На ночь Андреа остался у нее. В темноте в его глазах горел, отражался тот же мягкий золотистый свет огней ночного Рима. Его руки скользили по ее телу, и от этих прикосновений оно плавилось, и все в ней откликалось навстречу ему… И возникло чувство, что они знакомы много-много лет…
«Интересно, – думала Ульяна, прислушиваясь к мерному дыханию Андреа. – С Дмитрием я прожила почти год, но мы так и не стали по-настоящему близкими людьми. То ли оттого, что разные по характеру, или дело в другом. В том, что нам не судьба быть вместе, не положено…»
Она приподнялась на локте и посмотрела на спящего рядом мужчину. Ей вдруг захотелось разбудить его и поговорить, ей казалось преступным спать, когда им так много нужно сказать друг другу. Она ничего не знает о его детстве, о его друзьях, увлечениях. Ей почему-то показалось страшно важным узнать это…
Но она не стала будить Андреа, только положила руку ему на грудь и прикорнула рядом. Однако уснула не сразу, какое-то время просто лежала и смотрела в темноту.
Утром Андреа ушел, пообещав позвонить, как только освободится.
А вот Дмитрий так и не объявился, хотя Ульяна прождала весь день его звонка.
Его телефон по-прежнему был «вне зоны доступа». Куда он пропал, злилась Ульяна. Появился и исчез. Он ей толком ничего не рассказал, дал задание дожидаться его звонка. Несколько раз она доставала клочок бумаги с записанной аббревиатурой ASPF, словно он мог рассказать ей, в чем дело. Она понимала, что нужно обо всем рассказать Андреа, и вместе с тем оттягивала этот момент. В таком случае придется рассказать и все остальное. О встрече с Дмитрием, о том, что она разболтала об их расследовании… То есть фактически расписаться в предательстве.
Она терзалась весь день, под вечер у нее разболелась голова. Андреа почему-то не звонил, и это тоже было плохим знаком. Возникла мысль все бросить и уехать в Россию. Она же выяснила главное – с Дмитрием все в порядке, он объявился, хоть и с опозданием. Занимается собственным расследованием, за которое получит большие деньги. Она, по большому счету, ничем не связана и может уехать. Так что ее держит? Встретились они с Дроновым как чужие люди, и как они будут жить дальше… Ульяна почему-то не могла себе представить, что Дмитрий приезжает в Москву и у них все идет по-прежнему. Ей нужно собрать чемодан, узнать про билеты на самолет и вылететь первым же рейсом. Попрощаться с Андреа и уехать. Можно сделать это и по телефону. Итальянец – человек занятой, зачем его лишний раз беспокоить.
Как только Ульяна представила себе, что она собирает чемодан и летит в Москву, ей стало физически плохо. Так плохо, что она опустилась на кровать и замотала головой. Нет, это очень плохой выход – взять и уехать в Россию. Она не хотела признаваться, что расстаться с Андреа было выше ее сил. «Вот дура-то, – злилась на себя Ульяна, – ты же не можешь сидеть здесь до скончания века». Она еще раз повертела в руках клочок бумаги с записанными буквами и расплакалась непонятно почему. Просмотрела новости в Интернете и легла спать, так и не придя ни к какому решению. Уезжать ей в Москву или нет?
Утром она решилась. Позвонила Андреа, но тот сказал, что занят и освободится позже. Ульяне показалось, что он с ней разговаривает сухим тоном, и расстроилась еще больше. Чтобы не сидеть в номере и не ходить из угла в угол, Ульяна решила погулять по городу. Она пошла буквально куда глаза глядят и забрела в какой-то старый квартал Рима. Ей показалось, что она попала в другой мир.
И в этот момент ее настиг звонок Андреа.
– Как ты?
– Гуляю по Риму. Слушай! – Ульяна наконец решилась. – Мне нужно с тобой встретиться. Это очень, очень срочно. Дело в том, что я встречалась с Дмитрием. Он жив-здоров и находится в Риме.
«Ну все, – подумала Ульяна, на секунду прикрыв глаза. – Сейчас он пошлет меня далеко и надолго, и будет прав».
Возникла пауза.
– Когда ты с ним встречалась?
– Позавчера.
– И ничего мне не сказала? – В его голосе читался явный упрек. – Ульяна?
– Да. – Она чувствовала себя ужасно виноватой. – Прости, – добавила она.
– Ты сейчас где?
– Не знаю.
– Как это?
– Так. Гуляла по Риму и куда-то забрела. Сейчас спрошу и перезвоню.
Узнав у прохожего, где она находится, Ульяна позвонила Андреа.
– Ладно, иди прямо. Выйдешь к церкви Санта-Мария ин Трастевере. И жди меня около нее. Скоро буду.
Андреа пришел через полчаса. Они зашли в кафе, и там Ульяна рассказала ему о встрече с Дмитрием. Выслушав ее, Андреа не проронил ни звука. Его молчание заставило Ульяну нервничать еще больше. Она ерзала на стуле и ощущала себя не просто плохо, а ужасно. Как нашкодившая школьница.
– Ну что? – не вытерпела она. – Чего ты молчишь?
– Размышляю. Если бы ты сказала мне это раньше…
– То что?
– Все могло быть по-другому.
– Что именно? Зачем ты говоришь загадками?
– Пытаюсь постигнуть масштаб бедствия. Обрати внимание, что Дмитрий вышел на тебя после того, как мы побывали у Егошиной. Стало быть, между ними существует связь. И весьма оперативная. Похоже, он обо всем докладывает ей.
– Да. Вот еще… – Ульяна протянула ему клочок бумаги. – Это… Выпало из барсетки Дмитрия. Может быть, это важно?
Она ни за что бы не призналась, что тайком просмотрела блокнот своего жениха. «Бывшего, – поправила себя Ульяна. – Вряд ли после всего наши отношения увенчаются маршем Мендельсона».
Вай-фай они поймали довольно скоро. Андреа искал в Интернете расшифровку аббревиатуры ASPF, но ничего не нашел.
– Мне нужно прокачать эту информацию по другим каналам. Да, я нашел упоминание об Элионор Мэй в книжке Франсуа. Она плыла на «Титанике». Но нет ничего о том, что она спаслась или осталась в живых. И по-прежнему ничего о русской пассажирке с «Титаника». Ни-че-го, – раздельно произнес он.
Они расстались, но вечером Андреа позвонил ей.
– ASPF – это фирма, зарегистрированная в офшорной зоне на Багамских островах. Но как она связана с «Асторией» – это предстоит еще выяснять.
Андреа перевез Ульяну на квартиру к своему другу, который в настоящий момент отсутствовал. По его словам, оставаться в отеле было рискованно. В любой момент на нее могли выйти. Лучше отсидеться в тихом месте, где никто не сможет ее найти. Можно, конечно, опять поехать в дом к дяде Сандро. Тем более что он до сих пор пустует. Но дела требовали присутствия Андреа в Риме, поэтому этот вариант отпадал. Ульяна переехала к другу Андреа вместе с чемоданом, квартира была просторной, окна выходили во двор, заставленный горшками с цветами. Андреа сказал, чтобы она располагалась, а сам умчался, не сообщив куда.
Он разговаривал с ней сухо, Ульяна поняла, что
Объявился Андреа ближе к обеду.
– Ты ела?
– Нет.
– В холодильник не заглядывала?
Ульяна покачала головой.
– Черт! – почесал затылок Андреа. – Забыл сказать, чтобы ты брала из холодильника все, что захочешь. Так и сидела голодная?
– Я не хочу есть.
– Ладно, ладно, сейчас что-нибудь соорудим на скорую руку.
Андреа сделал овощной салат и пожарил мясо с приправами.
После обеда они прошли в гостиную. Андреа принес туда кофе и вздохнул.
– Я работаю сейчас в двух направлениях. Пытаюсь раскопать сведения о той фирме в офшоре, а во-вторых, занимаюсь списком, который получил от Франсуа.
Ульяна подумала, как они эти данные достали, или, попросту говоря,
– В списке Франсуа куча народу, чтобы прошерстить всех, нужно время. Но кое-что я обнаружил. Совпадение двух имен. Мэри Джонсон плыла на «Астории» с египетским артефактом – статуэткой богини. И она является дальней родственницей лорда Кентервиля, того самого, который перевозил мумию на «Титанике». Между прочим, по одной из версий, эта мумия и погубила корабль. Одним словом, без мистики здесь не обошлось.
– Никогда об этом не слышала. О мумии на «Титанике».
– Конечно! Эта версия никогда не рассматривалась всерьез. Так, ходили слухи. Но ты наверняка знаешь про знаменитое «проклятие фараонов», которое действовало неукоснительно. Те, кто раскапывал могилы в Египте, рано или поздно умирали страшной смертью. Вот и не верь после этого в мистику. Этот факт до сих пор никак не объяснили.
– Может быть, там был какой-нибудь вирус.
– Версия такая ходит, да. Но на «Титанике» не только мумия была. В это плаванье отправились самые богатые люди мира. У некоторых из них были при себе уникальные драгоценности. Например, редкий камень с дурной репутацией. На «Титанике» перевозили коллекцию бриллиантов стоимостью 300 миллионов долларов. Вокруг самых известных сокровищ, которые находились на корабле, ходят легенды. Это египетская мумия, рукопись Омара Хайяма в роскошном переплете и огромный голубой бриллиант весом более 45 карат. Вот вокруг этих артефактов и плодятся мистические версии о гибели судна.
– Бред какой-то! – пожала плечами Ульяна. – Как бриллиант может погубить корабль?
– Сейчас такие факты уже не кажутся бредом. Наука пришла к пониманию пределов своих возможностей, а древние артефакты обладают огромными энергиями разрушительной силы. То, что кажется на первый взгляд бредом, при ближайшем рассмотрении таковым не является.
Андреа раскрыл свой блокнот.
– Начну по порядку. Вместе с древней мумией на борту «Титаника», как говорят, находился редчайший голубой бриллиант Хоупа. У вас в России его называли «Надежда». Стопятнадцатикаратный голубой бриллиант был вывезен из Индии в середине XVII века и продан версальскому двору. Королевский ювелир изготовил из него несколько бриллиантов поменьше. Один из них украшал королевскую подвеску с орденом Золотого Руна. А затем он перешел к жене Людовика ХVI Марии-Антуанетте. Во время революции 1792 года камень был похищен. Далее следы его теряются во мраке времен, и всплывает он только в 1939 году, когда британский аристократ Генри Хоуп приобрел редкий бриллиант весом 45,5 карата. Выяснилось, что он получен при переогранке знаменитого королевского бриллианта. Существует легенда, что он был проклят. Камень попал в Европу одновременно с чумой, унесшей тысячи жизней. Также общеизвестно, что Мария-Антуанетта гильотирована. Легенда о проклятии возродилась вновь, когда владельцем камня стал Генри Хоуп. Его сына отравили, а внук потерял наследство. В начале ХХ века камень приобрел торговец из Ирана. А через три месяца он покончил жизнь самоубийством. Смерть шла по пятам и следующих хозяев камня. Теперь уже ясно, что она забрала супружескую пару, которая путешествовала на «Титанике» вместе с бриллиантом.
Камень с кровавой историей погубил вместе со своими хозяевами и остальных пассажиров «Титаника». Так утверждают сторонники мистической версии гибели судна.
Но с другой стороны, есть и несостыковки, которые не вписываются в эту картину, потому что этот алмаз… хранится за бронированным стеклом в Музее естественной истории при Смитсоновском институте в Вашингтоне, куда его в 1958 году передал американский ювелир Гарри Уинстон. Если бы камень был поднят со дна океана – об этом бы знали все.
– А если алмаз все-таки нашли на дне океана, но держали это в секрете?
– Ты уже заразилась мистическими версиями? А несколько минут назад утверждала, что это бред, – поддел ее Андреа.
– Может быть, в этом что-то есть… – Ульяна поставила чашку с кофе на стол. – Сам же говоришь, что толком ничего не доказано.
– Ты наш человек! – присвистнул Андреа. – Это называется гибкость мышления. А еще говорят, что русские упрямы.
– Говорят по другому поводу.
– Переходим к следующей версии. Кажется, здесь душновато. Включить кондиционер?
– Лучше открой окно.
– Есть! Итак, следующая версия. – Андреа перелистнул блокнот. – Связана она с рукописью знаменитых рубаи персидского ученого и философа XI века Омара Хайяма. Это был манускрипт в эмалевом переплете, украшенный драгоценными камнями.
– А манускрипт как повлиял на гибель «Титаника»?
– Выжившие пассажиры рассказывали, что в момент гибели лайнера по воде разлетелись страницы старинной рукописи.
Найти сокровища «Титаника», которые покоились на дне океана, пытались не раз. Первые глубоководные аппараты спустились к лайнеру только в 1985 году. Были обнаружены фарфор и личные вещи пассажиров. И все. Никаких сокровищ.
В период с 1987 по 2002 год американская компания RMS Titanic, получившая эксклюзивные права на исследования и подъем лайнера, организовала шесть экспедиций к «Титанику». Было обнаружено более шести тысяч предметов общей стоимостью сто десять миллионов долларов. Но ни коллекцию бриллиантов, ни мумию, ни эмалевый переплет рукописи Омара Хайяма исследователям обнаружить не удалось. – Андреа захлопнул блокнот и посмотрел на нее: – Вот такая история.
– Может быть, они до сих пор находятся на дне океана, – задумчиво сказала Ульяна. – И ждут своих исследователей.
– Но самое интересное связано с египетской мумией, – продолжил Андреа.
Британский историк лорд Кентервиль перевозил на «Титанике» в деревянном ящике прекрасно сохранившуюся мумию египетской прорицательницы времен фараона Аменхотепа IV (XIV век до н. э.). Под ее головой находился амулет с изображением Осириса – бога возрождения и царя загробного мира в древнеегипетской мифологии. Надпись на амулете гласила: «Восстань из забытья и одним взглядом победи всех, кто встанет на твоем пути».
Эту мумию археологи обнаружили в 80-х годах XIX века близ Каира. Долгое время она хранилась в Британском музее, но в 1912 году редкий экспонат выкупил один американский коллекционер. К новому владельцу мумия должна была отправиться на «Титанике» в сопровождении лорда Кентервиля.
Останки прорицательницы были слишком ценным грузом, чтобы хранить их в трюме, поэтому ящик с мумией поместили рядом с капитанским мостиком. Именно это, согласно легенде, и привело к трагедии: якобы дух прорицательницы решил отомстить людям, потревожившим ее покой. По этой версии, мумия оказала влияние на рассудок капитана Смита, который, несмотря на многочисленные предупреждения о льдах в том районе, где плыл «Титаник», не сбросил скорость.
Через некоторое время после катастрофы в газетах появились рассказы выживших пассажиров о трагедии. Многие утверждали, что буквально за несколько минут до катастрофы капитана видели рядом с ящиком, в котором везли мумию. После этого он якобы вел себя очень странно и ни на что вокруг не реагировал.
В пользу этой версии говорят известные случаи загадочной гибели людей, побеспокоивших покой древних захоронений, в особенности – мумифицированных египетских правителей. Причем смерти эти были связаны именно с помутнением рассудка, в результате которого люди совершали необдуманные и неадекватные поступки.
Ульяна слушала Андреа, и вдруг резкий звонок мобильного вывел ее из задумчивости.
Он схватил сотовый.
– Да… да… Понятно. Скидывай… буду смотреть. Спасибо. За мной… – дальше последовало что-то неразборчивое.
– Сейчас открываем комп и смотрим материалы, которые прислал мне один друг. Я уже говорил, что на «Астории» плыла женщина, связанная с лордом Кентервилем, тем самым, что перевозил мумию на «Титанике». Сейчас посмотрим ее фото.
К изумлению Ульяны, перед ней возникло лицо женщины, которая сидела с ними за столиком на «Астории».
– Я ее знаю! – воскликнула она. – Эту женщину зовут Мэри.
– Ты с ней знакома?
– Мы с Димой сидели с ней за одним столиком на корабле. Я с Мэри еще мило беседовала. Мне она показалась приятной женщиной, увлеченной археологией и раскопками. Как я поняла, она историк по образованию. А вот англичанин, который сидел рядом с ней, как будто в рот воды набрал. Угрюмый, неразговорчивый тип.
– Кстати, он тоже замешан в этой истории.
– Они разве знакомы? Мне так не показалось.
– Он арт-дилер, помог ей достать редкую египетскую статуэтку и каким-то образом обойти препоны египетского законодательства, препятствующего вывозу исторических и культурных ценностей за границу. Вероятно, для маскировки они делали вид, что незнакомы друг с другом.
– Это твой друг раскопал?
– Да. Ушлый молодой человек, – усмехнулся Андреа. – Он иногда редкую информацию поставляет. Сегодня он мне помог, завтра – я ему. Так что, как ты догадываешься, наш путь теперь лежит в Лондон. Даже не думал, что нам придется мотаться по разным странам и городам.
– Послушай, – растерянно сказала Ульяна. – А как же виза?
– Предоставь решение данного вопроса ловкому и умному молодому человеку.
– Это ты о ком?
– Не догадываешься?
– Умный молодой человек не догадывался, что я хочу еще кофе.
Они подкалывали друг друга, но Ульяна, перехватывая взгляд Андреа, читала в его глазах отрешенность и печаль, и ей тоже становилось не по себе. Они словно боялись показать, что когда-то были близки, боялись обнаружить свои чувства. И старались спрятаться за насмешками и ироничным тоном, словно именно этот небрежный тон был стеной, барьером, за которым можно отсидеться.
Через два дня вожделенная английская виза была добыта. Каким образом Андреа это сделал, какие связи пришлось ему задействовать и за какие ниточки дернуть, этого Ульяна не знала. Когда она спросила его о визе, он только отмахнулся от нее. Получила, мол, и радуйся, а детали тебе знать не нужно. Ульяна вертела в руках паспорт с английской визой.
– Долго ты будешь на нее любоваться? – спросил Андреа.
– Я не любуюсь. Я ее изучаю.
– Изучила? А теперь собирай чемодан. Завтра вылетаем.
Лондон вопреки распространенному мнению встретил их не дождичком и туманом, а ярким солнцем. Город был залит теплым желтым светом, Ульяна старалась поспевать за Андреа, который шел впереди нее в отель.
Отель находился недалеко от метро. Не самый лучший, но Андреа объяснил, что так проще затеряться в городе, если вдруг их снова будут искать. Неприметный отель – это то, что надо. Не согласиться с ним было трудно. Когда Андреа стал сосредоточенно смотреть на навигатор, Ульяна не выдержала:
– А ты уже созванивался с ней?
– С Мэри Джонсон? – машинально откликнулся Андреа. – Да, созванивался. О тебе, правда, пока ничего ей не говорил. Мэри когда-то работала в Британском музее и любезно согласилась встретиться c нами и побеседовать. Мадам уже под восемьдесят, но говорят, что память у нее отменная.
– Восемьдесят? – не поверила Ульяна. На ее взгляд, Мэри было от силы семьдесят лет, никак не восемьдесят.
– Именно так. Видимо, общение с древностями способствует консервации организма, – пошутил Андреа. – Когда дядюшка Мэри плыл на «Титанике», ее еще не было на свете. Надеюсь, что семейную историю она помнит и станет для нас ценным источником информации.
Мэри Джонсон встретила их у себя дома в большой квартире, заставленной темной мебелью. На столиках, шкафах, полках стояли разные предметы, связанные с Востоком. Статуэтки людей с головами животных, картины, изображающие сцены из египетской жизни, вещи, назначения которых Ульяна не знала. По комнате плыл пряный запах восточных благовоний.
– Мы, кажется, знакомы, – улыбнулась Ульяне Мэри. – Вас я помню. Мы плыли на «Астории», такая ужасная катастрофа, хорошо, что большинство пассажиров не пострадало. Был момент, когда я сказала себе: «Все, Мэри, готовься к переходу в другой мир». Но, как видите, обошлось.
От волнения Ульяна только и смогла, что кивнуть.
– Как вы, милая? С вами был молодой человек, я не ошибаюсь?
Да, память у Мэри Джонсон отменная, утвердилась в этом Ульяна.
Она подавила вздох.
– Не ошибаетесь. Молодой человек… уехал по делам.
– А вы остались? Очень мило… Располагайтесь.
Мэри жестом попросила их присаживаться. Ульяна села на темно-коричневый кожаный диван. Андреа – на стул с высокой спинкой, отчего складывалось впечатление, что он восседает на троне.
Сама Мэри уселась на стул с львиными ножками.
– Чай, кофе? – осведомилась она.
– Я буду чай, – сказала Ульяна.
– Присоединяюсь, – кивнул Андреа.
Около них выросла индианка маленького роста, которой Мэри дала указание насчет чая.
После этого она внимательно посмотрела на гостей.
– Вы о чем-то хотели поговорить со мной? Я толком ничего не поняла из ваших объяснений.
Андреа посерьезнел.
– Мы хотели, чтобы вы рассказали все, что знаете о мумии, перевозимой на «Титанике». Мы знаем, что лорд Кентервиль, ответственный за сохранность мумии, ваш родственник. Наверняка в вашей семье сохранились какие-то легенды или предания об этом…
Мэри на секунду задумалась.
– А зачем вам это надо знать?
– Я собираю материал о «Титанике».
– Ближе к делу, милый. Ты думаешь, если я старая, то у меня не хватает мозгов, но они есть в наличии. Поэтому вы сейчас выкладываете мне подлинные причины вашего визита, или мы расстаемся. Ведем светскую беседу в течение некоторого времени и расходимся. Выбирайте, какой вариант вас больше устраивает.
Ульяна подумала, что пытаться обмануть Мэри Джонсон не стоит. Слишком она проницательна, слишком умна. С такими людьми лучше говорить напрямую, без околичностей.
– Хорошо. – Андреа поднял вверх ладонь. – Это очень запутанная криминальная история, которую мы пытаемся разгадать. У моей знакомой пропал тот самый молодой человек, о котором вы спрашивали. Ульяна не могла сказать вам сразу правду. У меня есть подозрения, что катастрофа «Астории» была не случайной. И по странному совпадению в некоторых моментах она напоминает давнее крушение «Титаника». Я пытаюсь найти нити, связывающие эти два события, разделенные во времени. Версия о том, что древняя мумия погубила корабль, очень популярна. Я надеюсь, что вы поделитесь с нами семейными тайнами. Речь идет о людях. Некоторые уже погибли, другим угрожает смертельная опасность.
Андреа вкратце рассказал о гибели антиквара. Мэри Джонсон слушала его с недоверчивым выражением на лице, но под конец это выражение сменилось другим – сосредоточенным и серьезным. Когда Андреа замолчал, она кивнула:
– Это больше похоже на правду. Вообще-то есть вещи, о которых лучше не говорить и не трогать их. История с мумией из их числа. Но если это поможет вам найти убийцу несчастного антиквара, к которому я отношусь как к своему коллеге – тогда, пожалуйста. Только закажу индийский чай
Индианка принесла чай, и в воздухе разлился аромат специй.
Мэри Джонсон сделала глоток и замерла, словно смакуя его вкус.
– Люблю милые привычки, которые скрашивают жизнь.
Она поправила аккуратные букли – один к одному, и начала рассказывать, делая длинные паузы.
– Как вы знаете, несчастный лорд Кентервиль нашел свою смерть в ледяных водах Атлантического океана в ту роковую ночь, когда «Титаник» пошел ко дну. В нашей семье остерегались говорить на эту тему, старались обходить ее молчанием. Я родилась, когда его уже давно не было в живых. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, мама рассказала мне эту историю. Почему не рассказала раньше? – Мэри пожала плечами. – Мне трудно ответить на этот вопрос. Может быть, она боялась, что эта легенда произведет слишком сильное впечатление на такую эмоциональную девушку, какой была я в то время? Теперь мне трудно об этом судить.
Она замолчала, а потом продолжила:
– Может быть, моя мать боялась другого. В нашей семье тоже были свои тайны и загадочные истории. Мой отец когда-то служил в Индии, это был бравый офицер ее Величества английской королевы. Служба в Индии в то время считалась довольно опасной. Климат, неподходящие условия. Офицерское сословие жило довольно замкнуто в своем кругу, и когда они потом переехали в Англию, у них возникло нечто вроде цехового братства: они узнавали друг друга издалека по военной выправке, смуглой коже, пропитавшейся палящим индийским солнцем, по быстрым взглядам, моментально оценивающим обстановку. Ведь в Индии им приходилось жить среди чужих людей и во враждебном окружении.
– Интересно другое. – Мэри Джонсон снова сделала паузу. – Придется углубиться в эту историю. Мой отец умер, когда я была совсем маленькой. И его смерть предсказала одна гадалка – та самая, которая, если верить словам моей прабабки, предсказала гибель «Титаника».
Ульяна подалась вперед.
– Моя прабабка Молли была энергичной и эмансипированной дамой, вполне в духе времени. Она вышла замуж за американца и переехала в США, а ее дочь вышла замуж за офицера и отправилась вместе с ним в Индию. Она должна была рожать, и вот моя прабабка, которая ни во что не верила, а все считала предрассудками и чепухой, вдруг почему-то забеспокоилась и решила узнать судьбу любимой и единственной дочери у гадалки. Ворожею ей порекомендовали. Как она впоследствии рассказывала – это был какой-то убогий райончик Нью-Йорка, скромная квартирка и очень странная молодая женщина экзотической внешности – черные волосы, огромные черные глаза, смуглая кожа. И она предсказала, что муж моей матери умрет рано, и она останется с сыном на руках. Насчет сына она тоже предсказала что-то не очень хорошее, во всяком случае моя прабабка была сильно взволнована. Наш род очень именитый, и Молли водила дружбу со многими знаменитыми и влиятельными людьми того времени. В числе ее знакомых был и Джон Морган – богатейший человек, владелец «Титаника». Нервное состояние моей прабабки не укрылось от проницательного Моргана, он вызвал ее на разговор, и она рассказала ему о своем визите к гадалке. Джон Морган заинтересовался ею. И попросил адрес.
Он навещает гадалку, а спустя некоторое время отказывается от плаванья на «Титанике»…
Краем глаза Ульяна видела, как Андреа что-то черкнул в блокноте, который он достал из кармана пиджака.
– Как вам эти совпадения? – Мэри Джонсон отпила кофе. – Прекрасный напиток, мне его готовит Синди – она родом из Калькутты, а там знают толк в чае и кофе. Моя мать рожает мальчика, он умирает, не дожив до года. Через пять лет ее муж погибает от непонятной болезни… И она остается одна. Мама переезжает в Англию и живет там. Но в тридцать пять лет она покидает остров и оседает в Египте. Когда ей исполнилось сорок, она с кем-то познакомилась, и через год родилась я. Имени своего отца я не знаю. Для того времени это был неслыханный скандал, но дело как-то замяли. До восьми лет я жила в Египте, потом все изменилось, в воздухе запахло войной, и мы вернулись в Англию. Во время войны моя мать умерла, ее сердце не выдержало ужаса воздушного налета. Что касается меня, то перед смертью мама сказала, чтобы я держалась подальше от всего, что связано с Востоком, с Египтом… Я попыталась расспросить ее, но от ответа она уходила. Она считала, что моего отца сгубил не столько климат Индии, как то, что когда-то он помог знаменитому лорду Карванарону в египетских раскопках. В то время Египет представлялся подлинной сокровищницей разных артефактов.
Мэри держала чашку в руке, изъеденной пигментными пятнами. Ульяна подумала, что в старости точно нет ничего хорошего, но если ее принимать с достоинством, то можно со многим смириться.
– Имя лорда Карванарона вы, конечно, слышали, как слышали и о его сенсационной находке века – гробнице Тутанхамона. Лорд Карванарон откопал и эту жрицу. Или, может быть, она сама захотела, чтобы ее откопали… – Слабая улыбка тронула губы Мэри Джонсон. – С этими древностями никогда ничего не знаешь наверняка. Надо помнить, какая археологическая лихорадка охватила в то время Англию и другие западные державы. Все словно соревновались, кто больше откроет древностей и пополнит свои коллекции.
Мэри встала, вышла в соседнюю комнату и вернулась оттуда с фотографией, на которой были запечатлены люди на фоне песков и пирамид.
– Это мой отец, – ткнула она пальцем в одного человека, стоявшего рядом с низеньким египтянином. И положила снимок на стол.
– Незадолго до своей смерти мать мне рассказала, как все было. Со слов отца, который в свою очередь поделился с ней…
Мэри замолчала и вскоре продолжила:
– Как рассказывал мой папа, они целенаправленно искали тело жрицы бога Солнца, знаменитой прорицательницы Амен-Оту в Долине Царей. Сведения о ней нашли в гробнице Аменхотепа IV. Отец рассказывал моей матери, что все они находились в каком-то странно приподнятом состоянии, словно предчувствовали необычную находку. Это ожидание заставляло их работать с удвоенной силой, они верили в себя и свое будущее открытие. И вот раздался радостный крик – нашли! Каменная плита была отодвинута, внутри царил мрак, участники раскопок посветили факелами и застыли от изумления. Перед ними был саркофаг, довольно хорошо сохранившийся. На его крышке – лицо молодой красивой египтянки. Эта красота завораживала и одновременно пугала. Однако она притягивала взгляд, и было трудно переключить свое внимание на что-то иное. Примерно такими словами мой отец описывал маме свое впечатление от находки.
В отличие от саркофага, мумия жрицы не столь хорошо сохранилась. Гробница, судя по всему, как и многие захоронения в Долине Царей, была разграблена, и никаких украшений в ней не имелось. Но самое страшное заключалось не в этом. Самым страшным была легенда о проклятии жрицы. Жители ближайшего селения рассказывали о том, что жуткая кара ждет тех, кто потревожит ее покой. На саркофаге было начертано: «Очнись от своего обморока, и один твой взгляд сокрушит каждого, кто встанет на твоем пути».
Примерно такое же предупреждение было начертано и на саркофаге Тутанхамона. Известно, что лорд Карванарон умер. За ним последовали и другие участники экспедиции.
Умирали они по разным причинам, но главное: смерть как будто шла за ними по пятам.
Владельцы саркофага с мумией, которые тоже подверглись смертельному проклятию, решили в конце концов избавиться от нее и передали мумию в дар Британскому музею.
Но там приключения мумии не закончились.
Мэри Джонсон сидела с прямой спиной и смотрела куда-то поверх головы Ульяны.
– Администрация музея захотела включить новое приобретение в музейный каталог и с этой целью поручила одному фотографу сделать ее снимок. Съемка прошла нормально, а вот вечером, когда фотограф стал проявлять отснятую пленку, он увидел странный кадр. Он решил детально рассмотреть, что же на нем изображено. Он погрузил бумагу в проявитель. И на листе стало проступать красивое женское лицо в обрамлении черных волос. Лицо казалось живым, на губах женщины блуждала зловещая усмешка.
Бедному фотографу показалось, что он сходит с ума. О своем открытии он рассказал жене. А вскоре умер от сердечного приступа.
Саркофаг с мумией выставили в Британском музее. Через несколько лет сотрудники обратили внимание на то, что смертность среди тех, кто непосредственно работал в египетском зале, возросла, а посетители, особенно посетительницы, бывает, теряют сознание, когда засматриваются на саркофаг. Он словно гипнотизировал их. Его решили убрать в запасник вместе с мумией, а в зале выставить копию саркофага, но уже без мумии.
Но все же администрация решила избавиться от опасной и сомнительной древности. И в 1912 году продала саркофаг с мумией американскому миллионеру. Саркофаг должны были переправить через Атлантику на «Титанике». Так как груз имел большую ценность, его поместили в деревянный ящик и поставили за капитанским мостиком. Хранить мумию в трюме было рискованно. Существует гипотеза, что капитан видел мумию, и это свело его с ума. Его поведение, если его детально проанализировать, было во многом неадекватно. В частности, курс «Титаника» неоднократно менялся, корабль шел на повышенной скорости, хотя после получения сигнала о наличии айсбергов скорость, напротив, должны были снизить, сигнал о помощи был передан с опозданием. Можно ли назвать причиной этого проклятье египетской мумии, чей покой был потревожен?
Где-то в глубине квартиры звякнул колокольчик. Ульяна вздрогнула.
– Я не знаю, – заключила Мэри Джонсон, с легким стуком ставя чашку на стол. – В мире много непознанного и непонятного. Во всяком случае, эта версия не хуже других. Священный покой Амен-Оту был потревожен, и месть жрицы не замедлила себя ждать. Разве не так? Кстати, чиновник, отвечавший за погрузку мумии на «Титаник», через некоторое время скончался от острой сердечной недостаточности. А лорд Кентервиль, который был «приставлен» к мумии, погиб в Атлантическом океане вместе с другими пассажирами «Титаника». Такая вот история.
Андреа кашлянул. Кожей Ульяна чувствовала его смущение.
– Мэри! Вы ведь тоже везли с собой египетский артефакт? Зачем? И что с ним произошло?
Ничто в лице пожилой женщины не дрогнуло.
– А-а… вы об этом? Вы не из Интерпола? Из отдела по контрабанде предметов искусства? – с иронией спросила она. – Слишком много вопросов задаете. Вы не находите?
– Если бы не криминал, который тянется за всей этой историей, я бы их никогда не задал. Артефакт с вами?
Джонсон молчала, Ульяна посмотрела на Андреа, но тот не спускал глаз с Мэри.
Наконец ее губы разжались:
– Вы требуете невозможного. Вы это понимаете? Ну как вам объяснить…
– Мэри! Вы не поняли. Это останется между нами. Факты не выйдут за пределы этой комнаты. Они останутся здесь, эти данные нужны мне, а не Интерполу. Я представляю только себя. Поверьте! – воскликнул Андреа.
– Ну, хорошо. Предположим, что это так. – Было видно, что в душе Мэри Джонсон происходит мучительная борьба. – Я вам поверю. Я везла один артефакт. Дело в том, что хотя моя мать и заклинала меня держаться подальше от Египта и всего, что с ним связано… у меня это не получалось. Видимо, голос крови взял верх. Когда мне было двадцать лет, я посетила Египет. Я поехала туда как туристка, но у меня была цель – найти отца. Я понимала, что только там могу найти ответ на этот вопрос. Не буду посвящать вас в свои поиски, могу только сказать, что нашла его. Он оказался ученым, тесно связанным с изучением египетских древностей. Так я пошла по этой стезе…
– Еще чай? Кофе? – обратилась к ним пожилая женщина.
– Нет, спасибо, – ответили они чуть ли не в унисон, и Ульяна про себя подумала: вот мы и стали как попугаи-неразлучники.
– Я везла статуэтку Изиды. Уж не Джеймс ли Готлиб выдал меня? – спросила она с подозрением. – Было бы жаль расстаться со своим арт-дилером.
– Готлиб вас не выдал. Будьте спокойны. Однако сам факт его присутствия говорит о многом. Как бы он ни маскировался.
Неожиданно Мэри Джонсон звонко расхохоталась.
– Репутация бежит впереди человека? Джеймс всегда ходит по лезвию ножа, что есть, то есть. В некоторых случаях, весьма скандальных, ему все же удавалось выйти сухим из воды. Ну, хотя бы на этот счет успокоили старуху. Не хотелось ошибаться в людях, от которых точно знаешь чего ждать.
– И где сейчас эта статуэтка?
Едва заметная улыбка скользнула по губам пожилой дамы.
– А как вы думаете? Если расследуете это дело? На дне моря. Уже ныряли за ней. Никаких следов. Так что, возможно, проклятье египетских артефактов продолжает действовать. Можно, конечно, это отрицать, но стоит ли, если факты говорят об обратном. Двадцатый век был веком сплошного рационализма, а сейчас, в двадцать первом, мы пришли к выводу, что все не так просто и однозначно. Наука не объясняет многие факты. Может быть, человечество стоит перед взрывом новых знаний?
– Спасибо за ответ.
– Спасибо за нахальство. Вы попали под мое хорошее настроение, в другой день разговора бы не получилось. И что вы собираетесь делать с моими ответами?
– Осмысливать их. Как я уже говорил – никто ничего не узнает.
На секунду Ульяне показалось, что Мэри Джонсон подмигнула Андреа, но, возможно, ей это почудилось.
– Вас вскоре ждет еще одно путешествие, – сказала Мэри. – И далеко.
– Откуда вы знаете?
– Общение с древнеегипетской культурой не прошло для меня бесследно. Можно сказать и так. Синди! Проводи гостей. Извините, я вас провожать не буду, что-то разболелась голова. А вам, милая, всего хорошего, – обратилась она к Ульяне, – счастье свое вы непременно найдете. Не сразу, но найдете. Разные будут новости, но не отчаивайтесь. Плохое вас лично, – подчеркнула она, – минует.
– Спасибо, – пробормотала Ульяна. – Спасибо…
Маленькая индианка проводила их до дверей.
Когда за ними захлопнулась дверь, Мэри Джонсон бодрым шагом прошла в маленькую темную комнатку и опустилась на колени.
– О, Амен-Оту, спасибо, что надоумила меня дать ответ этим пришлым людям. Твой знак был кстати. Я ведь собиралась выставить их за дверь.
На улице Ульяна спросила:
– Ты во всем разобрался?
– Точнее – запутался. Но у тебя все будет хорошо, плохое минует, – поддразнил он ее. – Насчет меня Мэри ничего не сказала. Вот и понимай как хочешь.
В Чайна-тауне было много народу. Сам квартал, или город в городе, напоминал район настоящего Китая в сердце европейской цивилизации.
Обилие красного цвета, красные шары и фонарики, пагоды, магазинчик с китайскими вывесками…
В маленьком ресторанчике было шумно, чтобы услышать друг друга, приходилось говорить громко.
– Может быть, неадекватность капитана «Астории» тоже объясняется наличием на судне египетского артефакта. Хотя, возможно, он не столь древний, как мумия лорда Кентервиля.
– Но и не хиленький, – усмехнулся Андреа. – Не волнуйся, Мэри Джонсон не тот человек, чтобы связываться с сомнительными подделками или псевдоискусством. Прежде чем пойти к ней, я навел справки у знающих людей. Она коллекционер с именем, да и Готлиб не станет впаривать ей чепуху. Он прибережет это для других, не столь весомых клиентов. Так что артефакт был настоящий, даже не сомневайся.
– И ты думаешь, что этот артефакт погубил «Асторию»?
– Я пока ничего не думаю, я собираю и анализирую факты. Вот и все. Сегодня мы можем немного расслабиться.
– А завтра?
– Завтра будет видно.
Лондон показался Ульяне не огромным мегаполисом, а маленьким и уютным городом. Масеньким, как сказала бы ее подруга Татьяна, обожавшая это словечко. Даже суперсовременные здания не подавляли город, а органично вписывались в него. То там, то здесь возникали милые приметы старины. То древняя церквушка, стиснутая с двух сторон зданиями из стекла и бетона, то старинный дом, словно сошедший со страниц Диккенса…
И народу было меньше, чем в Москве. Они прогуливались вдоль Темзы, а потом прошлись по мосту Миллениум и вышли к Галерее Современного искусства, рядом был знаменитый театр «Глобус», связанный с именем Шекспира.
Они вели себя как друзья, как приятели.
Уже в темноте они вернулись к себе в отель. На первом этаже располагался бар, куда двое местных англичан зашли поболтать за бокалами пива. Работал телевизор, по которому шел футбольный матч.
– Я останусь здесь, – сказал Андреа. – До завтра! – Он нарочно не смотрел на Ульяну.
– До завтра, – откликнулась она. Ее охватила грусть.
Наверху в своей комнате Ульяна подумала, что во всем виновата она сама. Андреа до глубины души оскорбило то, что она встретилась с Дмитрием, не поставив его об этом в известность. Да еще выдала ему секретную информацию, не предназначенную для посторонних.
Она сидела на кровати, не зажигая света. В потолочном окне было видно темное беззвездное небо. Раньше она никогда не видела таких смешных окон, выходящих прямо на крышу. Не хотелось зажигать свет, она быстренько разделась в темноте и нырнула под одеяло. Уже засыпая, подумала, что забыла поставить будильник.
Утром ее никто не разбудил. Это было странно, и на сотовый никто не звонил. Когда она позвонила Андреа, абонент был недоступен. Спустившись вниз, Ульяна узнала, что он позавтракал и уехал по делам. Барменша – высокая рыжеволосая девица – посмотрела на нее с явным сочувствием. Позавтракав без всякого аппетита, Ульяна поднялась наверх. Разбирать чемодан не было никакого смысла. Сколько они здесь еще пробудут? День-два? А что потом? Димка по-прежнему находится непонятно где, Андреа… Он может в любой момент сказать, что в ней больше не нуждается. Ей тогда останется только вернуться к себе в Москву.
Ульяна поежилась. И тут пришло сообщение: «Можешь выйти в город. Буду после обеда. Андреа».
Машинально посмотрев на часы – было около одиннадцати, – Ульяна подумала, что «время обеда» понятие для каждого свое. У них в семье обедали по выходным дням строго в два часа. И ни минутой позже. А вот завтракали не раньше десяти. И к завтраку их звал отец. Он вставал раньше своих «девочек» и готовил блины. Первым делом, когда Ульяна просыпалась, она чуяла запах блинов. И знала, что все будет хорошо: впереди – долгий день и долгий вечер. В детские и школьные годы выходные они всегда проводили вместе – выбирались в лес или в город. Никогда не сидели дома.
Когда родители умерли, Ульяна ощутила почти физический холод. Дом стал ледяной, она не знала и не задумывалась над тем фактом, что смех и улыбки несут в себе тепло…
Она поддала ногой чемодан, и тут пришло второе сообщение: «Удалось накопать нечто важное. Сиди. Жди».
Настроение поднялось. Возможно, слова «сиди и жди» сигналят о том, что с ней пока не расстаются, а дают ей еще один шанс.
Может, выйти в город и прогуляться? Или лучше сидеть и ждать?
Немного поразмыслив, Ульяна решила пройтись. Если запомнить дорогу, то она не заблудится, нужно только не сбиться с пути при возвращении.
Она вышла из отеля. Перед ней расстилался ряд уныло серых домов, как будто она находилась не в Англии, а в забытой богом российской провинции. Она пошла налево, потом свернула за угол. Темно-коричневые домики с аккуратными палисадниками перед ними радовали глаз.
Она шла вперед и не сразу услышала звонок. Это был Андреа, через полчаса он уже собирался быть в отеле.
– Иду обратно, – откликнулась Ульяна.
– А ты где?
Она задумалась: говорить ему, что она пошла куда глаза глядят, по меньшей мере странно, хотя так на самом деле и было.
– Недалеко от отеля, – уклончиво сказала она.
Ульяна повернула назад. Пройдя пять минут, она поняла, что идет не туда, по какому-то внутреннему ощущению. Пейзаж был другой. Она собиралась спросить дорогу, но вспомнила, что не знает названия улицы, где находится отель. Визуально помнила, а вот адреса не знала. Ульяна ругала себя за то, что не подумала взять у барменши визитку отеля. Может быть, сориентироваться по названию отеля. Но ни первый встретившийся ей прохожий – немолодой мужчина с черным пуделем, ни вторая женщина с двумя пакетами ничего не смогли ей подсказать. Чувство, возникшее в душе Ульяны, напоминало легкую панику. Звонить Андреа не хотелось, но как самой выпутаться из этого положения, она не представляла. Ее расспросы ни к чему не привели, и ей ничего не оставалось, как набрать номер Андреа и признаться в том, что она заблудилась.
– Где ты?
– Сейчас спрошу.
У проходившего мимо подростка она узнала название улицы.
– Стой на месте. Я подойду.
– Хорошо. Жду.
Она отошла к магазину на углу, ее поразило отсутствие скамеек около домов. Она уже устала стоять, когда увидела нахмурившегося Андреа, стремительно приближавшегося к ней.
– Привет! – Ульяна попыталась улыбнуться, несмотря на его грозный вид.
– Слушай! – Он приблизился к ней вплотную и взял за плечи, а потом крепко тряхнул ее. – Ты соображаешь, куда попала? Это один из самых криминальных районов Лондона. А если бы с тобой что-нибудь случилось? Что тогда?
– Да? – Она захлопала глазами. – Но все же обошлось.
Честно говоря, ей была приятна его забота, даже выраженная таким способом. Плечи после его хватки ныли, но это пройдет, главное – внимание и беспокойство, и за это ему можно простить многое. Может, он когда-нибудь и простит ей невольное предательство.
Они шли вдоль набережной Темзы. Вода была угрюмо-свинцовой, погода начала стремительно портиться. Серые тучи захватывали небо в спешном порядке, как будто объявили всеобщую мобилизацию из-за надвигающегося дождя. Мимо них пронеслась молодая женщина в коротких шортах и майке. Она совершала пробежку.
– С «Титаником» связаны не только артефакты, – Андреа говорил громко, чуть ли не кричал.
– Ты чего орешь?
Он посмотрел на нее и невольно рассмеялся.
– Не заметил, прости. Это на меня так вода действует. Когда мы выезжали на море в детстве, я помню, как собирались тучи и наступал шторм, а до того свистел сильный ветер, и чтобы слышать друг друга, приходилось кричать. Наверное, с тех времен привычка и осталась.
Андреа улыбнулся, но тут же, словно вспомнив что-то, нахмурился, и лицо его приняло строгое выражение. «Это он забыл, что мы в ссоре, – поняла Ульяна, – и расслабился. А потом, вспомнив, сразу переменился».
– На чем я остановился? Да… Есть еще один непонятный факт: «петля времени». Когда объекты и люди, перемещаясь в другом времени, попадают во временной портал.
– Это уже фантастика! – выдохнула Ульяна.
– Согласен. Но здесь вообще много фантастики. И то, что сегодня выглядит фантастично, завтра таким не будет. Наука уже накопила много фактов, которые не может объяснить…
В случае с «Титаником» некоторые такие факты получили известность. Так, 15 апреля 1972 года радист американского линкорна «Теодор Рузвельт» Ллойд Детмер получил сигналы SOS c «Титаника». Повторный сигнал он принял спустя шесть лет. И после этого был помещен в психиатрическую больницу. Любопытно другое, что такие же сигналы принимались и раньше: в 1924, 1930 и 1936 годах. Это то, что известно. Есть вероятность, что информация об этом была засекречена. Военные США иногда сталкиваются с разного рода феноменами, которые не предают огласке. Все это проходит под грифом «секретно».
Тяжелая капля дождя расплющилась о руку. Ульяна подумала, что было крайне легкомысленно выйти на улицу без зонта.
– А в апреле 1996 года в канадской газете «Сан» была опубликована заметка о том, что канадское судно «Квебек» получило очередной сигнал SOS c «Титаника». Говорят даже, что нашли женщину, ее подобрали в лодке недалеко от Исландии. Она была одета по моде начала XX века, назвала свое имя и сказала, что плыла на «Титанике». И вдруг она стала стареть буквально на глазах и вскоре умерла. И эти факты не единичны. В августе 1991 года норвежское научно-исследовательское судно «Ларсон Нейпер» недалеко от того места, где была обнаружена женщина, подобрало спасательную шлюпку, в которой находился человек. Он представился капитаном «Титаника» Джоном Смитом. Он стремительно в течение нескольких недель постарел и умер в Сэтерской психиатрической клинике.
В 1994 году в океане подобрали десятимесячную девочку, привязанную к спасательному кругу с надписью «Титаник».
Тяжелые капли падали с упрямой методичностью, ударяясь о руки, плечи, голову. Пробежала обратно женщина в цветных шортиках. Майка на спине была мокрой – то ли от пота, то ли от дождя. Андреа снял пиджак и накинул его на Ульяну.
– Это не спасет, – тихо сказала Ульяна.
– Давай куда-нибудь нырнем.
Они зашли в музей дизайна, на первом этаже которого находился магазин с разными дизайнерскими штучками и канцтоварами. Ульяна купила себе блокнот на прищепке и пару ручек. Они увидели в глубине кафе и двинулись туда. Капучино оказался дрянным. В Италии кофе был намного вкусней, ароматней…
Андреа достал из кармана сотовый и положил на стол. Потом открыл блокнот и сверился с записями.
– Продолжаю. В 1991 году составили каталог предметов, поднятых с «Титаника». В нем отмечен кейс с 10 000 долларов, дата их выпуска – 1996 год. Найдено ружье, из которого капитан Смит стрелял в паникеров. Оно изготовлено в 1928 году.
Данные факты указывают, что, возможно, корабль прошел через дыру времени, или, как еще говорят – временной портал. А теперь внимание! Самое главное…
Рядом зазвенели детские голоса, и Ульяна обернулась. Высокая худая англичанка рассаживала двух детей примерно шести лет за соседним столиком. Мальчика и девочку. На улице по-прежнему шел дождь. Ровный молочно-серый свет проникал сквозь стеклянную стену, и в этом свете рыжие волосы девчушки и ее веснушки светились, как будто их подсвечивали изнутри.
– Сегодня я обнаружил еще один факт, связанный с Россией. С маленьким городом Тьерь. Знаешь такой?
Ульяна покачала головой.
– Смотри в навигаторе. – Андреа приблизил к ней стул и открыл в сотовом карту России. – Вот, видишь?
– Это не Тьерь, а Тверь. Ты неправильно перевел.
– Спасибо, – галантно поклонился Андреа, – за поправку.
А Ульяна чувствовала себя по-дурацки. «Когда же я перестану поправлять и одергивать мужиков. Это ударяет по их самолюбию. Вот и Дмитрия я тоже пыталась воспитывать… И из-за этого возникали мелкие стычки и конфликты».
– И что? – Ульяна вдруг почувствовала жгучий интерес.
– Ничего, – нахохлился Андреа.
Похоже, он решил ее проучить за все. Спорить с ним бесполезно, Ульяна уже поняла, что он может быть жутко вредным, когда захочет. Принципиальным, поправила себя Ульяна. И с характером. Она решила отныне мыслить исключительно в позитивном ключе, а не лезть со своими нравоучениями куда надо и не надо.
Кофе она допила в молчании. Ульяна, порядком заинтригованная, ждала, когда же Андреа ей все расскажет, но тот явно не спешил делиться с ней информацией. Похоже, он тянул время, играя на ее нервах. Иногда Андреа посматривал на нее, и Ульяне казалось, что в его глазах пляшут искорки смеха.
– Не томи меня, – не вытерпела она. – Рассказывай.
Он вытянул ноги и, сложив руки замком на затылке, уставился в потолок, словно нашел там нечто интересное.
– Потом, давай сходим наверх. Говорят, здесь есть музей обуви.
Дита фон Диз, блиставшая в видеоролике, который без конца крутили в полутемном зале, была холодно великолепна. Как мраморная статуя.
Туфли самых разных моделей кружились на вращающихся постаментах или свисали сверху на изящных веревках. Каждая пара была произведением искусства, Ульяна подумала, что в другое время она с большим вниманием отнеслась бы к этой экспозиции. Но сейчас ее терзала мысль о том, что Андреа не хочет менять гнев на милость, и еще о том, что она совсем не умеет обращаться с мужчинами. И эта истина неприятно поразила ее.
Когда они вышли на улицу, уже было предвечернее время, дождь закончился, но в воздухе царила сырость. Они взяли такси и доехали до отеля. Там Андреа, похоже, немного оттаял. Или ему стало ее жалко, Ульяна не сомневалась, что вид у нее измученный. Он заказал им ужин: жареную картошку с ростбифом, и Ульяна подумала, что англичане совсем не гурманы, питаются они более чем просто. Никаких тебе итальянских или французских изысков, но картошка была вкусная, мясо хорошо прожарено, она ощущала на себе взгляд Андреа, но глаз на него не поднимала. Она боялась расплакаться.
Андреа заказал им пива. Пиво Ульяна употребляла редко, но решила, что выпьет за компанию.
Рыжеволосая барменша за стойкой с интересом поглядывала на них.
– Примерно три с половиной года назад в Твери обнаружилась женщина странного вида в платье по моде начала прошлого века. Ни слова не говоря, она вселилась в старый дом на окраине. Он был полуразрушенный, она отремонтировала его и стала в нем жить. И, судя по всему, живет там до сих пор. С соседями общается мало, живет одиноко.
– Постой, постой, – перебила его Ульяна. – А с чего ты взял, что она с «Титаника»?
– Вычитал в газете «Тверской вестник» в рубрике «Очевидное-невероятное». Подавалось это как легенда. Люди не верят, что это может быть правдой. Так вот, спрашивается, дeйcтвительно ли было так, как эта баба говорит. Или она все выдумала?
– Если бы это было правдой, то стало бы сенсацией, а судя по всему, никто не придал ее словам значения. Так что на сенсацию никак не тянет. А бабка, может быть, сбежала из психушки. И всех делов-то. А ты уже решил, что она с «Титаника».
Андреа отлучился в туалет, Ульяна осталась одна. Теперь ее грызли сомнения, что она отвергла с ходу эту версию, хотя, если честно, история эта отдавала розыгрышем.
Когда он вернулся, Ульяна попросила:
– Расскажи поподробней об этой бабке из Твери.
– Заинтересовалась?
– Ты сам говорил, что в нашем положении любая версия сгодится, лишь бы продвинуться вперед.
– Рад слышать разумные речи.
– А я вообще девушка разумная, – обиделась Ульяна.
Ну никак не получается у нее с Андреа нормальный разговор – то он ее подкалывает, то она его. В глубине души она понимала,
– Тогда слушай продолжение… Эта бабка иногда рассказывает странные вещи о том, что она плыла на «Титанике», но спаслась. Ее подобрали в море: как – она не помнит. Она поехала к себе на родину в Тверскую губернию и стала жить там, иногда пугая соседей странными рассказами. Ей, естественно, никто не верил, считая, что она окончательно чокнулась и выжила из ума.
– Откуда ты это знаешь?
– Почерпнул все из той же рубрики.
– В каком году это опубликовали?
Андреа раскрыл блокнот.
– 1 апреля 2009 года.
Ульяна закатила глаза.
– Первое апреля… Это меняет дело.
– Почему?
– Есть такая русская национальная традиция: писать разного рода шутки именно первого апреля. А потом, когда доверчивые лохи на них клюнут, объявлять: «Первое апреля, никому не верю!».
– А может быть, это сделали специально. Рубрика такая – не придерешься, что хочешь, то и думай: то ли правда, то ли нет.
Ульяна задумалась.
– А бабка жива?
– Неизвестно. – Андреа придвинул свое кресло ближе к ней. – Эта информация прошла в прессе три года назад. Так что старухи может уже и не быть в живых.
– Евгений Егошин тоже родом из Твери… – задумчиво протянула Ульяна.
– Что ты сказала? Повтори!
– Евгений Егошин – родом из Твери…
Андреа присвистнул:
– Опа! Любопытно… Интересная получается комбинация.
– Во-первых, не свисти, – заметила Ульяна. – А во-вторых, ничего не получается, это может быть случайным совпадением.
«Опять я делаю замечания, – ужаснулась Ульяна, – срочно пора исправляться».
Она кашлянула и добавила:
– Тверь… – И вдруг ее осенило: – Туарь, помнишь, антиквар Франсуа говорил о пожилой женщине из «Туари». Это и есть Тверь, просто он неправильно произнес, как и… – Она замолчала.
Андреа сделал вид, что не слышал ее.
– А как ее зовут?
– Кого?
– Ну… эту бабку с «Титаника».
– Поликсенова Аграфена Михайловна.
– Час от часу не легче, – покачала головой Ульяна. – Ну и имечко.
– Редкое русское имя? – осведомился Андреа.
– Дореволюционное. Так давно детей никто не называет.
– Естественно, дореволюционное, – ехидно сказал Андреа. – В каком году утонул «Титаник»? По-моему, еще до вашей Октябрьской революции.
– Пиа, – торжествующе сказала Ульяна и посмотрела на Андреа. – Она представилась антиквару как Пиа. Это по-английски «груша». А по-русски Груша – уменьшительное имя от Аграфены.
Ее охватило ликованье, которое она не могла скрыть.
Андреа посмотрел на нее, как будто видел впервые, потом выдохнул:
– Ты знаешь, какие у нас планы?
Ульяна пожала плечами. Ликованье внезапно пропало, она подумала: сейчас он скажет, что они расстаются. Он возвращается в Рим, а она едет куда хочет.
Андреа что-то смотрел в мобильном.
– Паршивый здесь вай-фай. Ловит с трудом, связь пропадает. А… вот…
Он сосредоточенно что-то искал.
– Завтра мы выезжаем в 10 утра.
– Куда?
– В аэропорт. Берем два билета до Москвы. Дальше пункт назначения – Тверь. Теперь мой план тебе понятен?
Только в самолете Ульяна поняла, что Андреа, несмотря ни на что, по-прежнему сердится на нее. Он разговаривал сухо, как бы нехотя, а когда улыбался, было видно, что улыбается он сугубо из вежливости. По долгу службы, но никак не от души.
Ульяна уставилась в иллюминатор. Мимо проплывали пышные как взбитые сливки облака. Белые облака и голубое небо – сказка. Почему она раньше не летала? Потому что никуда не хотелось ездить одной?
«Оказаться бы отсюда далеко-далеко, – с тоской подумала Ульяна. – На необитаемом острове. Совсем одной…» Она скосила глаза на Андреа, он смотрел в планшетник.
«Таким мужчинам я не нужна, если только в качестве помощницы в расследовании…»
Разносили еду. Ульяна съела без аппетита что-то в пластиковом боксе и снова уставилась в иллюминатор. Незаметно она задремала. Проснулась от того, что Андреа позвал ее громким шепотом:
– Слушай!
– Да? – откликнулась Ульяна.
– В записной книжке Фабиана я нашел потрясающий факт. Оказывается, Мартин Пейли – потомок человека, который был на «Титанике». Плыл его отец, четырехлетний мальчик – Уильям Пейли, со своей матерью. Она погибла на глазах малыша. А Джон Брайт – главный конкурент Пейли – потомок Джона Моргана, владельца «Титаника». Пейли мог подстроить катастрофу «Астории» из мести.
Андреа был бледен.
– Это звучит несколько… невероятно, – сказала Ульяна.
– В жизни и не такое бывает, – тихо сказал он. – Месть через сто лет? Нам обязательно нужно найти Аграфену Михайловну.
Вскоре объявили посадку. Они решили сразу ехать в Тверь, не теряя времени.
В электричке Ульяна вместе с Андреа составляла план действий. Андреа предлагал первым делом отправиться в редакцию газеты и там побеседовать с журналистом, опубликовавшим заметку, Еремеем Купалиным. Ульяна же хотела посетить справочное бюро и разузнать там о Поликсеновой. Они не пришли к согласию, и Ульяна предложила бросить жребий.
Короткую бумажку вытянул Андреа, и поэтому его план был принят.
«Ну ладно, – злорадствовала в душе Ульяна, – посмотрим, как тебя этот Еремей обломает». После Дмитрия она была весьма невысокого мнения о всех журналистах. Интересно, где он сейчас и почему опять не выходит на связь? Говорил, что скоро все закончится, и они поедут на роскошный отдых. Трепач.
На вокзале в Твери они купили минеральную воду в бутылках и сели на скамейку.
Андреа сообщил, что уже выбрал гостиницу с красивым названием в историческом центре старого города. «Золотая Тверь». Два одноместных приличных номера рядом, замечательный вид из окон.
– Это так в рекламном сайте написали? – поинтересовалась Ульяна.
– Ну да!
– Хм… – Как профессионал рекламы Ульяна прекрасно понимала, кто и как составляет эти объявления. Скорее всего, «прекрасный вид из окон» означает обзор какого-нибудь замусоренного двора или бетонной стены, а в «приличном номере» сломан душ или стоит видавшая виды кровать.
– Ты чем-то недовольна?
– Нет. Все о’кей, – бодро ответила она.
Пустая бутылка из-под воды отправилась в мусорный бак около скамейки.
– Ну что? В путь-дорожку… – сказала она.
– Русское выражение?
– Да. И весьма популярное.
Гостиница действительно размещалась в историческом центре Твери. Это было трехэтажное здание дореволюционной постройки бледно-желтого цвета.
Женщина на ресепшен с подозрением посмотрела на них, когда Ульяна сказала, что им нужно два одноместных номера.
– Вы супруги?
– Нет, – быстро ответила Ульяна. – Это иностранец. А я – сопровождающая.
– Ясно.
Два одноместных номера оказались не рядом, а на разных этажах. Ульяне предложили на втором, Андреа – на третьем. Когда Ульяна сказала итальянцу об этом, тот с досадой пожал плечами.
– На сайте было сказано рядом.
– Так то сайт. А это – суровая российская реальность. Привыкай!
– Других вариантов нет?
– Нет. И судя по всему, не предвидится.
– Тогда берем что есть.
В номере Ульяны витал легкий затхлый запах, так обычно пахнет в комнатах, которые давно не проветривали.
В дверь постучали. Это оказалась горничная – молодая девчонка лет девятнадцати. Темноволосая, с пухлыми щечками и пухлыми губками.
– Ой, вы уже здесь, – затараторила она. – Мне велели к вам прийти. А еще кто сюда заселился? Мне сказали, какой-то иностранец.
– Итальянец, – ответила Ульяна, – живет он этажом выше.
Девица моментально скрылась за дверью.
«Поскакала, дуреха, распустила хвост, – подумала Ульяна. – Итальянца охмурять. Думает, он сейчас поддастся ее чарам. Как же!» Через минуту Ульяна поняла, что не знает, как Андреа отнесется к поползновениям знойной тверянки. А вдруг ответит взаимностью? Еще через пару минут Ульяна с удивлением отметила, что этот вопрос ее сильно беспокоит. Она вышла из номера, закрыв за собой дверь, и направилась к Андреа.
Еще издалека она услышала взрывы хохота.
«Так и есть, – с раздражением подумала она. – Уже вовсю веселятся».
Горничная стояла у окна и делала вид, что протирает пыль, а Андреа, путая итальянские и русские слова, пытался ей что-то втолковать.
– Уже нашли общий язык? – спросила Ульяна, застыв на пороге.
– Машенька такая смешная, – откликнулся Андреа, поворачиваясь к ней. – И веселая. Все время смеется.
– Работа у нее такая, – процедила сквозь зубы Ульяна. – Постояльцев смешить… Я думаю, что нам нужно в город, или ты будешь веселиться с Машенькой, забыв о наших планах?
– Как можно забыть о делах. – В голосе Андреа зазвучала ирония.
– Мария, – приложил он к груди руки, обращаясь к горничной. – Мы уходить. Вечер прийти.
– Это еще неизвестно, – пообещала Ульяна. – Придем мы вечером, ночью или на следующее утро. Тайна сия великая есть.
Горничная вертела головой, не понимая, о чем они говорят.
– Хорошо уберитесь, пожалуйста, – сказала Ульяна. – Андреа не любит пыли. Чистюля, каких поискать. Не уроните имидж города Твери в глазах иностранца. Что они потом будут думать о России и ее жителях? На вас лежит важнейшая политическая задача – формирование позитивного образа города.
Редакция газеты «Тверской вестник» размещалась во дворе большого дома. К ней вел указатель – жирная стрелка, нарисованная на асфальте и ныряющая под арку.
В доме было еще несколько фирм, о чем свидетельствовали рекламные щиты и вывески.
Вывеска «Тверской вестник» висела на двери, обитой темно-коричневым дерматином. Над входом нависал кованый козырек. На крылечке стоял мужик с окладистой бородой и курил трубку, не обращая на них никакого внимания.
Они подошли ближе.
– Простите, – начала Ульяна. – У вас работает Еремей Купалин?
– Это я.
– Замечательно.
– Я бы так не сказал, – философски ответил мужик.
– Я не представилась…
– В этом нет никакой надобности. Я вижу, что девушка вы бестолковая, часто ввязываетесь в разного рода авантюры, про таких в народе говорят: без царя в голове, но сердце у вас доброе, не очерствевшее. А вот мужчина с вами – темная лошадка. Не просвечивается. Это вы хотели узнать у меня?
– Вообще-то нет. Мы к вам по другому поводу.
– А есть повод?
– Есть. Три года назад вы писали…
– Три года назад я не помню, где был, а вы хотите, чтобы я помнил, о чем писал.
– Андреа! Покажи, пожалуйста, ту статью.
Уставившись на свое произведение, Еремей погладил бороду.
– Кажется, было, да.
– Вы не узнаете своей статьи?
– У нас коллективное творчество. Под этим псевдонимом пишут еще двое. Марианна и Виктор.
При этом имя Виктор он произнес на французский манер, с ударением на второй слог.
– Но это писали вы?
– Я. Кстати. Была более развернутая статья, которую так и не опубликовали. Она осталась в архиве редакции.
– Почему ее не опубликовали?
Еремей фыркнул:
– Потому что наш главный – осел. И посчитал, что все это выдумка.
– А вы? Как считаете вы?
– Что считаю я, известно только мне и Господу Богу. Мое мнение – это интересный феномен. И мало изученный.
– Вы сами беседовали с Аграфеной Михайловной?
– А кто ж еще! Конечно, я, собственной персоной.
– Как вы на нее вышли?
– Столкнулся на улице в первый же день, как она сюда приехала. Познакомился. Фактически Аграфена Михайловна – моя соседка. Живем почти рядом. Она с моей покойной мамашей познакомилась, и та все уши мне про нее прожужжала. Вот я и заинтересовался. Решил сходить, побеседовать…
– Она жива? – перебила его Ульяна.
Еремей пожал плечами:
– Даже не знаю. Давно ее не видел.
– Но вы же соседи!
– Девушка, у нее свой частный дом, обнесенный глухим забором. Поэтому что она там делает, никому неизвестно. Хоть мы и строим непонятное общество: от социализма ушли, а к капитализму не приплыли, но частная собственность пока еще неприкосновенна. А профессия взломщика меня никогда не привлекала.
– Может быть, ты переведешь беседу с этим занимательным отшельником? – вставил Андреа.
– Он не отшельник, а журналист.
– А выглядит как лесной житель.
Ульяна кратко перевела ему содержание своей беседы с Еремеем.
– И что будем делать?
– Вперед! К этой Аграфене.
– Вы не могли бы нас провести к ней? – спросила Ульяна у Еремея.
– Что значит провести? Я что, Иван Сусанин? Могу дать вам адрес за умеренную плату. Каждый труд, как известно, по законам кармы, должен быть оплачен, иначе оскуднеют финансовые потоки.
– Сколько…
– Тысяча рублей.
Ульяна отдала тысячу. Еремей положил ее в карман пиджака и сказал:
– Вам лучше подождать. Визуально я помню, как идти, но вам же нужен точный адрес. А дом ее не на нашей улице. Там улочка странная, всего несколько домов.
Еремей скрылся за дверью.
Вернувшись через несколько минут, он протянул им маленький клочок бумаги, на котором печатными буквами было написано: улица Валежная…
Валежная начиналась за старыми двух– и трехэтажными домами. Перед ней располагались строительная площадка, потом какой-то старый заброшенный дом, похожий на бывший детский сад. Затем они уперлись в глухой забор, выкрашенный ядовито-зеленой краской. У калитки не было никаких звонков.
На их громкий стук никто не ответил. Ульяна постучала вторично. Опять безуспешно. Она посмотрела на итальянца:
– Что теперь?
– Попробуем обойти участок еще раз.
Они пошли вдоль забора. Участок был не очень большим. Соток десять. И никаких признаков жизни.
– Приплыли, – огорчилась Ульяна. – Похоже, там никого нет. Придется опросить соседей.
Она повернула голову в сторону старого двухэтажного дома. Когда-то он был розовым, но сейчас его цвет напоминал топленое молоко. Кое-где облупилась штукатурка, ступеньки перед дверью в подъезд были основательно разбиты.
– Ну что, пойдем? Только кого мы будем опрашивать? Прямо всех подряд?
– Кто будет дома – того и спросим. У меня есть большие сомнения, что дом полностью обитаем.
На первом этаже было пять квартир. Открыли им во второй. Пьяный мужик уставился на них, с трудом фокусируя взгляд. Затем быстро захлопнул дверь, прежде чем они успели что-либо сказать.
– Этот вряд ли скажет что-то путное, – махнула рукой Ульяна. – Похоже, запой его обычное состояние.
Опрос жильцов, тех, кого удалось застать, ничего не прояснил. Об Аграфене Михайловне никто не знал и дать информацию о ней, соответственно, не мог.
Они вышли на улицу.
– Нам опять нужен Еремей, – сказал Андреа. – Ты говорила, что у него есть неопубликованная статья.
Ульяна почувствовала, что ей хочется есть.
– Ты не голоден?
– Терпимо. Но можно и перекусить. Попробовать традиционные блюда русской кухни.
– Традиционные русские блюда не гарантирую, но голод утолим.
В кафе с многообещающим названием «Бабушкины пироги» пекли пироги на выбор с разными начинками.
Андреа взял курник. Ульяна – два пирожка с капустой.
– Кофе, чай? – спросила она у него.
– Что-нибудь русское.
– Бери тогда сбитень. Это вообще древнерусское. Погрузишься в идентичную старину.
– Отлично! Будет что вспомнить.
– Конечно – воспоминания будут первый класс, – зловеще протянула Ульяна. – Зашибись. Странная бабка, капризная русская девушка.
– Я этого не говорил…
– Но зато подумал, – заметила Ульяна, отправляя порцию пирога в рот. Пироги оказались вкусными, таяли во рту.
Андреа взял по ее совету сбитень, Ульяна – кофе.
Только подумать, какой странный вираж сделала ее судьба. Еще недавно она бродила по улицам Рима, а сегодня в Твери, разыскивает чокнутую бабку: в том, что у Поликсеновой Аграфены Михайловны не все дома, Ульяна не сомневалась.
А Андреа… сердце Ульяны екнуло. Лучше вообще ни о нем, ни об их отношениях не думать, иначе она расплачется прямо здесь и сейчас.
В редакции их ждал облом, девица, к которой они обратились, сказала, что Еремей Купалин уже ушел и скорее всего будет только завтра утром. Когда же Ульяна попыталась уточнить: когда именно, услышала в ответ, что Еремей о своих планах не отчитывается, контактирует с главным. Но главный сейчас в командировке в Москве, поэтому связаться с ним никак невозможно.
– А можно узнать телефон Купалина? Нам он срочно нужен.
Шмыгнув носом, девица сказала, что телефонов они не дают, не имеют права. После недолгого препирательства номер Купалина они все-таки получили.
Еремей звонку не удивился, продиктовал адрес, по которому они могут его найти, и на этом связь прервалась.
По указанному Купалиным адресу находился салон психологической помощи и оккультных наук «Гелея». Секретарша, девушка в бежевой мини-юбке и с русыми волосами, распущенными по плечам, пыталась сослаться на то, что шеф занят. Но несмотря на ее возражения, они вошли в кабинет. Еремей сидел за столом и с кем-то разговаривал по телефону. Он уже переоделся в светло-серый костюм. Если бы не окладистая борода, он выглядел бы вполне цивильным бизнесменом.
– Ну что? Какие-то вопросы остались? А я думал, что мы с вами все обсудили, – откровенно скучающим тоном сказал он, когда они обозначились на пороге. – У меня времени не так уж много. – И журналист демонстративно посмотрел на наручные часы.
– Это ваша основная работа? Салон оккультных наук? – поинтересовалась Ульяна.
– У меня все основные.
– Мы много времени не займем.
– Давайте оформим нашу беседу как консультацию. А то кто-нибудь придет, а я занят. Оформим все по тарифу… Один час – полторы тысячи рублей.
Он заполнил квитанцию и отдал ее Ульяне. Она в ответ протянула ему три пятисотенные бумажки.
– Слушаю.
– Аграфены Михайловны в доме, судя по всему, нет… – начала она.
– Ну… может быть. Я предупредил, что давно ее не видел. Так что претензии по поводу отсутствия Аграфены Михайловны – не ко мне. Что еще?
– Можно посмотреть статью, которую вы писали об Аграфене Михайловне, но ее так и не напечатали?
– А зачем она вам?
– Мы заплатим, – пообещала Ульяна.
– Это само собой. Творческими материалами за здорово живешь никто не разбрасывается. Но вы не ответили на мой вопрос.
И тут Ульяна нашлась:
– Это итальянский журналист…
– Вижу, не слепой.
– Он интересуется материалами, связанными с «Титаником». Пишет об этом книгу.
– Могу предложить помощь и соавторство. У меня есть друг англоязычный переводчик. Это для дальнейшей популяризации и распространения книги в англоязычных странах.
– Он подумает, – пообещала Ульяна. – Так можно вашу статью посмотреть?
– Сто евро.
Получив на руки статью, Ульяна и Андреа покинули салон.
Пройдя несколько метров, они наткнулись на маленький сквер и сели на лавочку. Статья занимала пятнадцать листов, Ульяна с интересом в нее погрузилась. В ней говорилось о том, что иногда можно наблюдать интересные феномены – так называемые петли времени, когда люди и предметы попадают в другой временной портал.
Статья была расширенным вариантом предыдущей заметки и ничего нового не содержала.
Неужели вопреки всем законам логики Аграфена Михайловна действительно плыла на «Титанике», чудесным образом спаслась и явилась в наш мир прямехонько после гибели лайнера? В статье утверждалось, что все изложенные факты правдивы, хотя найдутся скептики, которые будут отрицать очевидное.
Положим, Аграфена встречалась с кем-то, кто действительно спасся, и запомнила эти рассказы. Ни в какую «петлю времени» сама Ульяна не верила. Но какая цель у бабки? Морочить всем голову? И где ее искать?
– Надо дождаться ночи, – предложил Андреа.
– И что? – сурово спросила Ульяна. – У тебя есть навыки взломщика чужих домов?
– Нет. Только собственных. Однажды моя мама забыла ключ от нашего дома, и мне пришлось применить те самые навыки, о которых ты говоришь.
– Отлично, теперь понимаю, на кого из своих знакомых в случае чего я могу положиться.
Андреа расхохотался.
– С тобой не соскучишься.
– Еще чего! Скуки точно не обещаю, учитывая обстоятельства, в которые мы попали.
– А я даже рад… этим самым обстоятельствам…
Ульяна замерла. Ей послышалось или… он действительно произнес эти слова? Неужели лед между ними растаял?
Возникла легкая пауза.
– Красивый город Тверь. Цветущий. Как называются эти деревья?
– Сирень.
– Си-рень. Надо зайти в магазин и купить все необходимое для нашей… вылазки.
– Мы с тобой напоминаем сильно поредевший отряд Оушена, – заметила Ульяна. – Только вместо банка – чужой дом. Пора идти приобретать экипировку. А то скоро наступит вечер, и все магазины закроются.
Они купили в близлежащем магазине пару черных комбинезонов, фонарь, удобные кроссовки…
– Вроде бы ничего не забыли…
Через забор они перелезли легко. Спрыгнув, замерли и прислушались. Никаких звуков, в темноте дом выглядел неуютным и зловещим. Перед ним росли кусты сирени и раскидистые старые деревья. Заросшая травой тропинка вела к крыльцу.
Крадучись, они шли между деревьями, стараясь не попадать в полосы лунного света. Тусклый свет падал из окон двухэтажного дома рядом. Но Ульяна надеялась, что никто не смотрит из его окон и не видит темные фигуры двух людей. Объясняться в полиции ей не хотелось.
Ступеньки на крыльце жалобно заскрипели. Андреа подошел к двери, приложил к ней ухо и слегка подергал ручку.
– Заперто, – шепотом сказал он.
Повозившись с замком несколько минут, он нажал на него, и дверь раскрылась. Они вошли, Андреа включил фонарик. Раздалось какое-то шуршание.
– Что это? – испуганно спросила Ульяна.
– В таких домах может обитать живность, например мыши и крысы.
Ульяна собралась завизжать, но Андреа мягко закрыл ей рот рукой.
– Шш-ш… Не надо. Не бойся.
– Крыс и мышей я боюсь с детства, – призналась Ульяна.
Свет фонарика метался по стенам, выхватывал то стулья с изогнутыми спинками, то картины, то открытый рояль. Дом не выглядел необитаемым. Складывалось впечатление, что хозяйка уехала совсем недавно. Осмотрев большую комнату, они прошли в маленькую, которая оказалась спальней: кровать, покрытая светлым ажурным покрывалом, в углу большие напольные часы-ходики. Они работали, и раздавалось мерное тиканье. Далее они заглянули в кладовку, где были свалены ненужные вещи и предметы мебели. Шуршание усилилось, и когда они покинули эту комнату, Ульяна с облегчением выдохнула.
Четвертая комната была заперта. Андреа попытался ее открыть. Потом нагнулся и посветил фонариком.
– Там ключ изнутри.
– Заперта? Вдруг там кто-то есть?
Дверь не поддавалась.
– Никак. Боюсь произвести сильный шум. Тихо вскрыть дверь не получится.
Внезапно Ульяну охватил страх.
– Тогда не надо. – И она схватила Андреа за руку.
Никого не обнаружив в доме, они решили вернуться в отель. Андреа с фонариком шел впереди, она следом. Когда проходили через большую комнату, Ульяне показалось, что от стены отделилась тень. Что-то ударило ее по голове, и она погрузилась в темноту.
Очнулась она оттого, что кто-то хлопал ее по щекам.
Ульяна открыла глаза, и тут же яркий свет ослепил ее.
– Убери! – простонала она. – Где я?
– В доме Аграфены Михайловны, – услышала она. – Ты споткнулась и упала.
И тут она все вспомнила.
– Споткнулась? На меня напали.
– Тебя могла ударить по голове доска или вещь, упавшая сверху.
– Это был человек. Я видела.
– И где же он?
Андреа ей не верил, и это было обиднее всего.
Ульяне хотелось поскорее убраться отсюда. Ей казалось, что в любой момент на нее нападут снова.
Опираясь на руку Андреа, она сделала попытку подняться, но тут же, охнув, села.
– Нога! Я на нее ступить не могу.
Ни слова не говоря, Андрея подхватил ее на руки и понес к выходу. От неожиданности Ульяна уткнулась носом ему в шею и порадовалась тому, что здесь темно, потому что краска залила ее всю с головы до ног. От Андреа пахло свежими яблоками и морским ветром, его волосы щекотали ее шею. Когда они вышли на крыльцо, ночной воздух охладил ее.
Он подсадил Ульяну на забор, сам перелез и оказался по ту сторону, потом распахнул руки, готовясь ее принять. Ульяна соскользнула с высоты прямо к нему в объятья, ее губы оказались близко от его губ. Он крепко сжимал Ульяну, и ей почему-то подумалось, что ему не хочется отпускать ее.
Он медленно разомкнул объятья.
– Возьмем такси, – предложил Андреа.
Они приехали в отель, Андреа помог ей выйти из машины, Ульяна старалась не наступать на больную ногу, иначе острая боль отдавалась во всем теле.
– Я помогу тебе дойти до номера.
Она проковыляла мимо женщины на ресепшене, та с немым удивлением посмотрела на них, но ничего не сказала. Когда они подошли к лестнице, Андреа снова взял ее на руки. В номере он опустил Ульяну в кресло и предложил осмотреть ногу, но она отказалась.
– До завтра! Спокойной ночи.
Андреа стоял на месте и не уходил.
– Если что – звони.
– Если что – позвоню.
Он все топтался в дверях, и Ульяна почувствовала, как участилось сердцебиение.
Она нахмурилась.
– Закрой дверь плотнее.
– О’кей, понял.
Оставшись одна, Ульяна задрала брючину комбинезона и осмотрела ногу. От колена до бедра тянулась широкая ссадина. Брючина была порвана. Похоже, она за что-то зацепилась, когда падала. Щиколотка распухла и болела. До головы тоже было больно дотронуться.
– Вот угораздило! – с досадой воскликнула Ульяна. – Черт! Черт! Черт!
Она была зла на свою неуклюжесть, на то, что Андреа не поверил, что на нее напали, хотя она все больше убеждалась, что подверглась нападению, а не упала сама. И как она, скажите на милость, теперь будет передвигаться с такой-то ногой! Все время на такси разъезжать? Хороша компаньонка по расследованию, скажет о ней Андреа. Ей хотелось пить, голова раскалывалась, вдобавок ее знобило. Она доковыляла до кровати и легла, уставившись в потолок. В дверь постучали. Она хотела пойти открыть, но вспомнила, что после ухода Андреа не заперла за ним дверь.
– Входите! Не заперто!
– Это я.
Перед ней вырос Андреа с большой чашкой чая, в которой плавал кружок лимона.
– С сахаром? – шепотом спросила Ульяна.
– Две ложки. Как ты любишь.
Она почувствовала, что у нее защипало в носу, и отвернулась, чтобы скрыть выступившие слезы.
– Спасибо! Я сяду к столу.
– Не надо. Я тебе помогу. Пей лежа.
Андреа ловко взбил руками подушки, и она села, прислонившись к ним. Обхватила двумя руками чашку, чувствуя, как тепло проникает в тело, и почувствовала себя на верху блаженства. Андреа взял стул и сел рядом.
– Тебе лучше?
– Да.
Ульяна пила чай маленькими глоточками, ей хотелось продлить счастье, внезапно ее посетившее. Ну кто бы мог подумать, что для счастья нужно так мало! Сначала повредить ногу, а потом лежать в постели и пить чай с лимоном, который тебе принес мужчина, ставший близким и родным. Жаль, что это ощущение так мимолетно… Она вздохнула.
– Завтра у тебя постельный режим. Я все возьму на себя, тебе надо несколько дней отлежаться, – сказал Андреа.
– Посмотрим, – дипломатично ответила Ульяна. Ей совсем не улыбалось сидеть в номере, пока Андреа будет продолжать расследование. Ульяне хотелось быть рядом с ним. Угораздило же ее с этой ногой!
– Может, еще чаю? У тебя такой вид…
– Какой?
– Как у маленькой девочки.
– Спасибо. Я уже напилась, – церемонно ответила Ульяна.
Счастья не должно быть слишком много, иначе оно постучится в другую дверь. Счастье нужно приручать постепенно, не спеша, такие мысли вертелись у нее в голове.
Она уткнулась в чашку, боясь выдать свое смущение, боясь встретиться с ним взглядом.
Но когда она подняла глаза, Андреа в комнате уже не было.
Утром она проснулась в двенадцать часов. Солнце вовсю светило в окно, вечером она забыла задернуть занавеску, и теперь комната была залита ярким светом. Она посмотрела на сотовый: никто не звонил. Неужели Андреа тоже спит? Ульяна набрала номер, и ей сразу ответил веселый голос:
– Привет!
– Ты где? Тоже спишь?
– Я в городе.
– А почему меня не разбудил? – возмутилась Ульяна. – Уехал куда-то без меня.
– Ты вчера мучилась с ногой, и я решил, что тебе нужно отдохнуть как следует. Выспаться. Я и сам могу все сделать. Мне нужно встретиться с Еремеем и поговорить, может быть, какие-то материалы не вошли в статью. И вообще мне кажется, что он чего-то недоговаривает. Постараюсь найти к нему подход.
– Ты найдешь к нему подход, если будешь сыпать долларами и евро налево и направо. В противном случае он застегнется на все пуговицы и будет молчать как рыба.
– Посмотрим… Как твоя нога?
– Я еще не вставала с постели.
– Вот видишь! До вечера. Отдыхай!
Ульяне показалось, что в голосе Андреа снова возникли сухие нотки. Связь прервалась. Раздосадованная, она положила сотовый на прикроватную тумбочку. – Теперь самое время заняться ногой, – сказала она вслух. – Так ли она плоха, как думает мой друг, бросивший меня на произвол судьбы под видом заботы. – Нога болела, не так сильно, как вчера, но все-таки наступать на нее было больно. Вряд ли она могла сегодня составить Андреа полноценную компанию. – Если он такой заботливый, то поинтересовался бы, как я буду завтракать… – проворчала она.
В дверь постучали. Это была горничная. Ульяна попросила ее сходить в магазин и купить ей булочки, пирожки с начинкой, пачку чая и банку кофе. «Завтрак как-нибудь приготовлю сама, – решила Ульяна. – По комнате я передвигаться могу».
Пирожки оказались подгорелыми, а булочки – слишком сладкими.
Когда кофе был выпит, Ульяна вдруг поняла, что не знает чем заняться. Она приняла душ, правда, в какой-то момент у нее закружилась голова, и она схватилась обеими руками за раковину. Поэтому Ульяна постаралась поскорее выбраться в комнату и лечь в кровать. Было всего лишь два часа дня, время тянулось невыносимо медленно. Немного поколебавшись, она набрала номер Андреа. Тот оказался немногословен: отрапортовал, что с ним все в порядке, Еремей на работу еще не приходил, все его ждут, так как он обещал приехать в определенное время. Затем мимоходом вежливо осведомился, как она, и пообещал ей в скором времени позвонить.
Незаметно Ульяна уснула, а проснувшись, посмотрела на экран дисплея. Никто не звонил. Проявлять снова инициативу не хотелось. В конце концов, он обещал позвонить, но обещание не сдержал. «Но я могу набрать его и поинтересоваться, пришел ли Еремей. Я имею право знать, на какой стадии находится наше расследование. Мы же вместе работаем над этим делом», – уговаривала себя Ульяна. Через минуту она уже слышала протяжные гудки. Наконец, Андреа взял трубку, буркнул: я перезвоню, и дал отбой.
Ясное дело, разговаривать он не хочет. Настроение у Ульяны испортилось, тем более ей показалось, что недалеко слышался женский смех. «Расследует он, как же! С кем-то лясы точит, одно слово – итальянец, – с легким презрением подумала Ульяна. – Ветреный они народ».
Андреа не перезвонил ни через час, ни через два. Ульяна выпила три чашки чая, запас булочек и пирожков она почти уничтожила, нога немного ныла, но в целом все было терпимо. «Наверное, я могу доковылять до аптеки и купить какую-нибудь мазь от растяжений и ушибов. Нужно только спросить на ресепшене, где у них тут аптека».
Аптека оказалась совсем рядом, в двадцати метрах от гостиницы. Ульяна, медленно ковыляя и постоянно останавливаясь для передышки, добралась до нее. Посоветовавшись с фармацевтом, она выбрала нужную мазь и направилась к кассе. Когда Ульяна доставала деньги из кошелька, раздался звонок мобильного. Она выхватила его из сумки, мелочь раскатилась по полу.
– Простите, – буркнула она, увидев, что какой-то парнишка наклонился, чтобы подобрать ее.
– Алло! – Она отошла к окну. – Андреа? – Номер не высветился. Было написано «скрытый вызов». – Алло! – Там молчали.
«Идиоты! Балуются», – решила она. Может, все-таки Андреа решил проверить, как она. Но почему он молчит. И зачем ему скрывать свой номер?
– Возьмите ваши деньги, – сказал мальчишка.
– Спасибо. – Она взяла мелочь, не глядя на него, и направилась к кассе. Пробив чек, она опустила мазь в сумочку и вышла на улицу.
– Что у вас с ногой? – услышала она голос все того же мальчишки.
– Отстань, а! Чего к девушке цепляешься? Иди, пацан, на скейтборде лучше покатайся.
– Я не пацан. – Ульяна остановилась и посмотрела на мальчишку, это был мужчина маленького роста. Карлик.
– Извините, – пробормотала она. – Я не хотела вас обидеть. Еще раз извините.
– Ладно, принимается. – Мужчина был одет в коричневые брюки и матроску. – Откуда приехала?
– Послушайте. – Ульяна остановилась. – Я, конечно, признательна, что вы помогли собрать мелочь, мне просто сейчас трудно наклоняться из-за поврежденной ноги. Хотя если бы вы и не помогли мне, невелика потеря, но это не дает вам права преследовать меня и задавать дурацкие вопросы.
– Наверное, для этого есть причина.
– И какая?
– Ну например, твой вчерашний поход в один заброшенный дом.
Сердце Ульяны бешено заколотилось.
– А вы откуда знаете?
– Ну, знаю, положим. И что?
– Нет, так не пойдет. – Ульяна остановилась и схватила карлика за руку. – Выкладывайте все, что знаете.
– Ишь, какая прыткая. – Карлик смерил ее взглядом с головы до ног. – А если я ничего не хочу говорить. Просто интересно на твою реакцию посмотреть.
– Ну и хрен с тобой, – устало сказала она. – Не хочешь, не говори.
– Ладно, если желаешь узнать, приходи завтра к тому дому. Только будь одна, договорились? И никому обо мне не рассказывай. Может, что-нибудь узнаешь…
– Как тебя зовут?
– Пафнутий.
Ульяна уже ничему не удивлялась, вся ее жизнь с некоторых пор стала напоминать авантюрный роман, она только успевала переворачивать страницы. Карлик по имени Пафнутий был ничем не лучше и не хуже других персонажей, встреченных ею за последнее время.
Андреа явился, когда уже стало темнеть. Был он нахмуренным и сильно озабоченным.
– Еремей пропал! – выпалил он с порога. – О, булочка! – воскликнул он, вонзая зубы в последний стратегический запас Ульяны. – Вкусная. Я почти ничего не ел. В редакции меня все время поили чаем и кофе. А вот булочками угостить не догадались. А самому сходить и купить было не с руки. Я дожидался Купалина.
– Какие версии его отсутствия в редакции?
– Запой отметается. Оказывается, он, несмотря на свой… экзотический вид, почти трезвенник. Пил, но не запойно. В редакцию приходил аккуратно. Бывало, что сачковал и манкировал, но редко. Правда, сейчас главный в отъезде, поэтому Леночка высказала предположение, что Еремей решил заняться своими делами, воспользовавшись его отсутствием.
– Какая Леночка?
– Корректорша в редакции. Очень милая девушка. Напоила меня кофе и чаем. Она немного знает английский, поэтому с трудом, но мы понимали друг друга.
– А на звонки Еремей не отвечал?
– Нет. – Андреа энергично мотнул головой. – Мы его буквально атаковали звонками. Абонент был недоступен. И хоть ты тресни.
– Интересная история, – протянула Ульяна.
– Давай выпьем по чашке кофе. Я сейчас схожу за своей к себе в номер.
Андреа вернулся с чашкой, за это время Ульяна успела вскипятить воду и придвинуть второй стул к подоконнику.
– Выйдем на балкончик, посидим там, – предложила она.
– А ты уверена, что на балконе можно разговаривать? Вдруг нас услышат?
– Не думаю, что это кому-то надо. Мы приехали в город совсем недавно и врагами вроде бы обзавестись не успели.
– Если только наши враги не телепортировались из Италии.
Ульяна вздрогнула.
– Я как-то об этом не думала.
– А зря!
– У тебя… что-то конкретное есть? – нахмурилась она.
Ей показалось, что Андреа заколебался.
– Нет, ничего. Просто стараюсь рассуждать логически.
– Ну тогда будем пить кофе в комнате. Для большей безопасности. – Но его предположение о «телепортировавшихся преследователях» из Италии Ульяне уже не казалось смешным.
В номере они сели за стол друг напротив друга. В коридоре слышались чьи-то голоса.
– Не нравится мне все это, – протянул Андреа. – Мы имеем пропавшего журналиста, который упорно не выходит на связь, причем это случилось после того, как мы с ним побеседовали. Вот такое интересное совпадение. Ты не находишь?
– Думаешь, кто-то следил за ним?
– Не исключаю. Только следили, возможно, не за ним, а за нами. А его взяли в оборот, когда увидели, что он с нами активно контактирует. Ну и… кому-то это сильно не понравилось. И Еремея решили убрать из игры. На время. Или навсегда, – после недолгого молчания добавил Андреа.
По спине Ульяны прошел холодок.
Ей вдруг ужасно захотелось рассказать ему про карлика со смешным именем Пафнутий. Но она сдержалась.
– Боже мой! Но что важного сказал нам этот Купалин. Ничего, из-за чего стоило бы его убирать.
– Это означает только одно. Точнее, здесь два варианта. Первый – мы что-то пропустили из его объяснений. И второй – ему есть что сказать, но он молчит. Решил приберечь эту информацию, не выкладывать ее нам. Ну а противоположная сторона решила не рисковать и закрыть рот Еремею. Его также могли похитить, чтобы узнать, что он нам успел рассказать… В любом случае, дело принимает крайне запутанный оборот. И… я не знаю, что делать.
– Ах, боже мой! – Ульяна поставила чашку на стол. – Он не знает, что делать. Нужно посетить сегодня офис Еремея.
– Ты имеешь в виду «Гелею»?
– Ну да!
– Похоже, ты освоилась с новой для тебя профессией взломщика, – философски заметил Андреа. – Только, думаю, вряд ли ты туда так просто попадешь. Там, наверное, крутая сигнализация и все такое.
– Послушай, если человек экономит на всем и жаден до денег, вряд ли он раскошелится на крутую охранную систему. Я стараюсь рассуждать логически… – не удержалась она от сарказма.
– Я понял. Ну и как твоя нога?
– Почти в порядке. Кроме того, я могу постоять на шухере.
– А это что такое?
Ульяна рассмеялась:
– Объясню на месте. Расхожее русское выражение.
Снаружи офис «Гелея» выходил на проезжую часть, и пытаться проникнуть в здание с этой стороны было опасно тем, что их могли увидеть. После недолгого размышления они решили попробовать влезть в «Гелею» с черного входа. С обратной стороны. Это был жилой дом с чердаком и пожарной лестницей. В ближайшем подъезде не было кодового замка, и поэтому Ульяна и Андреа беспрепятственно попали в дом. После недолгого осмотра они обнаружили дверь, запертую на висячий замок.
– Интересно, через нее мы можем попасть в офис? – вполголоса спросила Ульяна.
– Похоже, да. Судя по расположению, эта дверь как раз выходит в «Гелею».
Ульяна подергала замок.
– Крепкий.
Андреа достал из сумки набор отмычек.
– А это на что?
– Когда ты успел их приобрести?
Итальянец хмыкнул:
– Вчера.
Наверху раздались чьи-то шаги, и они отпрянули от двери.
– По-моему, еще рано, – шепотом сказала Ульяна. – Нужно подождать, когда окончательно стемнеет.
Андреа посмотрел на часы.
– Думаю, час-полтора нам следует где-то побродить. Не находиться же здесь…
Они вышли на улицу и после недолгого обсуждения решили найти какое-нибудь кафе и скоротать время там.
– Кафе лучше выбрать подальше от этого места, чтобы в случае чего нас не заметили, – сказал Андреа.
Кафе с названием «Приятный досуг» они обнаружили примерно в пятистах метрах от «Гелеи». Во время ужина они почти не разговаривали друг с другом, Андреа выглядел озабоченным и, похоже, мыслями был далеко.
Ульяна тоже сидела как на иголках. Она не могла отделаться от мыслей о карлике Пафнутии. А вдруг это ловушка, куда она угодит по собственной воле? Может быть, все-таки рассказать о нем Андреа? Правда, лучше сделать это не сейчас, а позже. После того, как они побывают в «Гелее». В кафе гремела музыка, все столики были заняты. «Видимо, это заведение пользуется у местных популярностью, – подумала Ульяна. – Яблоку негде упасть». Одна из девушек, яркая блондинка в коротком голубом платье, сидела за барной стойкой и пялилась на Андреа.
– Ты пользуешься успехом у местных красавиц, – поддела его Ульяна. – Тебе уже вовсю строят глазки.
– Симпатичная.
– Девушке скучно, а местный контингент мужчин, видимо, не соответствует ее запросам.
– Женщинам всегда хочется большего.
Ульяна уткнулась в тарелку, чувствуя досаду и раздражение. «А он рад, что на него пялятся. Чувствует себя мачо».
– М-можно? – Ульяна подняла глаза. Перед их столиком, чуть покачиваясь, стояла та самая блондинка. Было видно, что она уже порядком набралась.
– Мужчина не понимает вашей речи. Он иностранец.
– Ой, как клево! – Девица, громко рассмеявшись, откинула назад длинные волосы.
– Вы что-то хотите?
– Познакомиться. Вы его… невеста? Нет! Не похоже. Я просто посижу рядом с вами. – И блондинка плюхнулась на свободный стул, не дождавшись ответа. – Я ненадолго. Немец? Француз? Американец?
– Всех своих клиентов перебрали? – осведомилась Ульяна.
Блондинка нахмурила брови, а потом рассмеялась.
– А ты… злая, – пригрозила она пальцем. – Ядовитая.
– Девушка, вас вообще-то сюда не звали. У Андреа есть невеста в Италии. Я ее сестра. Поэтому прошу вас встать и оставить нас в покое. В противном случае вызову полицию.
– Вась! – громко крикнула девушка. – Тебя зовут!
– Чего? – Через пару минут перед ними вырос амбал с короткой бычьей шеей, в джинсах и майке с надписью «Я – крутой парень».
– Вась, тебя зовут. Познакомьтесь, Василий Павлович, старший лейтенант этой самой полиции. Звали – получайте.
– Заберите свою знакомую в околоток, – посоветовала ему Ульяна, – чтобы к людям не приставала, особенно к мужчинам. Да еще к иностранцам.
– Нин! Видишь, люди жалуются. Отойди и не мешай им отдыхать. Они после трудового дня расслабляются. Чего пристала?
– А мне этот хмырь понравился, – ткнула она пальцем в Андреа. – Симпатяга. И молчаливый. Я болтунов не люблю. Только языком бла-бла-бла, и никакой серьезности.
– Ну что, идем? – решительно сказала Ульяна. – Здесь мы уже все равно спокойно не посидим. Девушка всерьез имеет на тебя виды и может сорвать наш план.
– Идти, так идти. И необязательно поднимать шум.
– А вы куда? – забеспокоилась блондинка, увидев, что они поднимаются. – Почему уходите?
Мрачные предчувствия, что девушка увяжется за ними, похоже, имели под собой основания. Как только они вышли на улицу, Ульяна увидела, что блондинка припустила за ними. Как она умудрялась идти на таких высоченных шпильках в подпитии – непонятно. Ульяна и Андреа прибавили шаг, но блондинка не отставала.
– Кра-са-а-вчик! – кричала она. – Подожди-и-и, я только тебе свой номер дам и уйду.
– Она хочет дать тебе свой телефон, – мрачно сказала Ульяна. – И, похоже, что не отстанет. Зачем мы только пришли в это кафе. Надо было просто поболтаться по улицам, меньше проблем бы сейчас было.
Они остановились, и блондинка, запыхавшись, притормозила около них.
– Сейчас, я тебе дам свою визитку. – Она порылась в крохоткой сумочке, висевшей на плече. – Позвони мне, только обязательно. – И она погрозила пальцем. – Жду…
Она достала из сумки визитку и протянула Андреа.
– Там рабочий и домашний.
На визитке красовалось: «Ковалева Нина Васильевна. Менеджер фирмы «Мир детства».
– Спасибо, – буркнула Ульяна. – Он вам позвонит. Обязательно.
– Жду-у… – Красотка снова погрозила пальцем.
Андреа выдал одну из самых своих обаятельных улыбок.
– Где-то я тебя уже видела! – Девица вцепилась в его рукав. – Точно! Красавец-мужчина.
– Он здесь, девушка, в первый раз, – сказала Ульяна, невольно отдирая ее от Андреа. – Ведите себя прилично.
– А ты ревнива-а-а-я. И не сестра ты его невесты. А его девушка. Но вы в ссоре. Правильно?
– Неправильно. Не угадали, – ответил Андреа.
– Да пошли же! – напустилась Ульяна на него. – Чего мы будем здесь ждать. Он вам позвонит, Нина, только на каком языке вы будете разговаривать?
– Ну… я английский немного знаю. Вот: а ю фром? Ай прети вумен. Май нэйм из Нина.
– Вери гуд, – улыбнулся Андреа.
– Вери, вери… – откликнулась Ульяна.
Они оставили блондинку и пошли вперед. Обернувшись, Ульяна увидела, что Нина достала из сумки сотовый и кому-то названивает.
– Пошли быстрее, пока она не увязалась за нами.
Когда Ульяна обернулась во второй раз, Нины уже не было. «Отстала, – с облегчением подумала она. – Слава богу, отделались».
Дом, где находилась «Гелея», в темноте выглядел довольно зловеще. Свет горел в редких окнах, в остальных было темно.
– Мрачноватое место, ты не находишь? – шепнула Ульяна. – Похоже, в доме людей не много.
– Это нам на руку. Меньше шансов наткнуться на кого-либо.
С замком долго возиться не пришлось. Через пять минут он лежал на ладони Андреа. Он слегка толкнул дверь, и она заскрипела. Они замерли, но никаких звуков не было слышно, похоже, их вторжение на чужую территорию прошло незамеченным. Андреа открыл дверь еще шире. Откуда-то из глубины помещения шел свет.
– Может быть, здесь кто-то есть? – забеспокоилась Ульяна.
В ответ Андреа лишь приложил палец к губам. Спустя некоторое время они снова сделали несколько шагов вперед и заглянули в первую дверь по ходу. Комната, куда они попали, оказалась кладовкой – тесной, заставленной разного рода хламом. Ульяна наткнулась на сломанный стул и чуть не упала. Она придержала стул рукой, не дав ему грохнуться на пол.
Они сделали еще несколько шагов и остановились. Впереди горел свет. Они пошли на него и оказались в следующей комнате – маленькой, с низеньким диванчиком, столом, заставленным немытыми чашками, посреди стола стояла наполовину выпитая бутылка виски «Джонни Уокер». А на стене на паре гвоздей висел тот самый светло-серый костюм, в котором они видели Еремея, когда приходили к нему в офис, рядом болталась какая-то черная хламида. Похоже, это комната отдыха, где Еремей зависал в паузах между приемами посетителей. Ульяна задержала дыхание.
Осторожно они заглянули в комнату, которая следовала за этой. Свет был здесь. Он шел от бра на стене. Кто-то, уходя, забыл его выключить. Но не это приковало их внимание, вокруг царил полный беспорядок. Здесь все перевернули вверх дном: ящики письменного стола выворочены, блокноты и папки валяются на полу, подставка с ручками и карандашами опрокинута…
Медленно они пошли дальше…
Тело Еремея они нашли в приемной. Он сидел на черном кожаном диванчике для клиентов – прислонившись к спинке, будто ему внезапно стало плохо и он решил отдышаться. Характер ранения не оставлял сомнений в том, что он мертв – посреди лба зияла дыра, и кровь, которая еще недавно стекала струйкой, запеклась и рассекла лицо на две половины. Темно-бордовая, почти черная полоса шла от лба до подбородка.
– Похоже, его предварительно чем-то ударили, а потом выстрелили. Добили, – обернулся к ней Андреа.
Ульяну заколотила дрожь. Она вцепилась в рукав напарника.
– С-с-слушай… П-пойдем отсюда. Я-я не могу. Сейчас. – Она метнулась в сторону и не успела добежать до кабинета, как ее вырвало. Голова закружилась, и чтобы не упасть, она опустилась на пол.
– Уходим! – бросил Андреа, подняв ее, он буквально тащил Ульяну за собой. Когда они миновали кладовку, сверху послышались чьи-то шаги, и они нырнули в нее. Ульяна слышала стук собственного сердца, в висках неприятно стучало, она больше всего боялась показать свою слабость, лишиться сил. И только сейчас с удивлением обнаружила, что нога почти не болит. Наверное, напряжение вытеснило эту боль, притупило ее.
Они вышли из дома, когда шаги наверху стихли. Улицы были пустынны. Они поймали частника и продиктовали адрес гостиницы. Андреа довел ее до номера и не ушел до тех пор, пока не убедился, что она плотно закрыла дверь на щеколду и на ключ. Он предложил ей переночевать в ее комнате, но Ульяна заявила, что все в порядке.
Как только она порывалась что-то сказать о смерти Купалина, Андреа мягко останавливал ее:
– Не надо… не сейчас…
Ульяна понимала, что он прав. Нервы напряжены до предела, и единственное, в чем она сейчас нуждается, – это сон. Оставшись одна, она несколько раз бегала в туалет. Ее выворачивало наизнанку, наконец, обессиленная, она прислонилась к стене, а потом медленно добрела до кровати и рухнула на нее, уткнувшись лицом в подушку.
Утром Андреа изложил свой план действий. Он собирался посетить редакцию и спросить: не объявился ли Еремей. Заодно узнать побольше о его контактах и передвижениях за последний период. В другое время Ульяна напросилась бы пойти с ним, но ее ждала встреча с Пафнутием. Так что уход Андреа был ей на руку.
– Я с Леночкой из редакции буду через гугл-переводчик общаться, – сказал Андреа. – Она знает английский, но совсем плохо.
– Успеха! – пожелала Ульяна. – Звони.
– Непременно.
Он старался не смотреть на нее, а она – на него.
Время до встречи с карликом пролетело быстро. В два часа Ульяна стояла у калитки. К ее удивлению, она оказалась открытой. С опаской она пошла по тропинке к дому. Чем ближе она подходила, тем тревожней становилось на душе. Появилось искушение повернуть обратно, но она подавила свой порыв. Около крыльца Ульяна остановилась, и тут же дверь распахнулась – ее ждали. Пафнутий стоял в коридоре и манил ее рукой.
– Заходи! – предложил он. – Да не бойся. Уже отбоялась, наверное.
И Ульяна смело шагнула за порог.
Гостиная, в которой они в прошлый раз блуждали в потемках, теперь предстала перед ней в дневном свете. Камин, пианино, зеркало в золоченой раме, картины на стенах, диван из кожи светло-кремового оттенка, кресла, журнальный столик со стеклянной столешницей. Роскошный ковер на полу.
– Вот и пришла, красавица, – вздохнул Пафнутий. – Пожалте, милая, пожалте… Давненько вас ждал, можно сказать, скучал-надеялся на встречу. – Это паясничание Ульяне было неприятно.
– Располагайся!
– Вы ведете себя так, как будто это ваш дом, – неприязненно сказала Ульяна.
– А может, и мой, – хохотнул Пафнутий. – Что, не ожидала?
Брови Ульяны взлетели вверх, но она ничего не ответила.
– Кофе-чай, пирожное-морожное? Шампанское со льдом? Водка, виски?
– Чай без сахара.
– Черный, зеленый, фруктовый?
– Черный.
– Это можно. – Карлик заковылял в кухню. – Садись, садись! – крикнул он оттуда. – В ногах правды нет.
Ульяна медленно прошлась вдоль серванта из красного дерева, пианино… Все было дорогим, стильным.
Пафнутий появился с подносом, на котором стояли серебряный чайничек, чашки и маленькое блюдечко с печеньем. Он поставил поднос на журнальный столик и, взяв чашку, подвинул ее к Ульяне.
– Все как в лучших домах Лондона и Парижа, – и он подмигнул ей. – А провожатый-то где?
– Вы же велели мне приходить одной…
– Правильно. Это я тебя проверял. Тест, так сказать, на вшивость. Дома сидит твой красавчик?
Этот развязный тон покоробил Ульяну, но она сказала себе, что ради информации можно и потерпеть… Эти слова она повторила про себя три раза.
– Я за ним не слежу.
– Разве не хочешь замуж выйти за итальяшку, а? Молодой, красивый…
– Послушайте, – не вытерпела Ульяна. – Я пришла сюда не затем, чтобы обсуждать достоинства моего… друга. Совсем не за этим. Вроде бы мы договаривались о другом…
– Точнехонько, это я прикалываюсь. Скучно мне, вот и пытаюсь себя развлечь. А ты живое лицо. К тому же очень симпатичное.
– Спасибо.
– А чего чай не пьешь? Остынет.
Ульяна сделала глоток и поставила чашку обратно на столик.
Возникла пауза.
– Ладно, поговорим, – проворчал Пафнутий. – Понимаю, что слушать старого урода тебе неприятно, поэтому приступаю к делу… Что тебе нужно? Только, пожалуйста, не ври. Боком тебе вранье выйдет. Кумекаешь? Девка ты вроде неглупая, поэтому должна соображать, что и как.
– Мне нужна Аграфена Михайловна.
– Так прям и нужна? Про Еремея слышала? В курсе? Что бывает с теми, кто на два фронта работает?
Ульяна вспомнила Дмитрия, и сердце ее сжалось. Где он сейчас?
– Я не работаю, – тихо сказала она. – Совсем. Просто хочу узнать правду…
– А кому она нужна, эта правда? Ты не задумывалась над таким простым вопросом? Порассуждай на досуге, может, и придешь к полезным выводам.
– Все, хватит! Я не затем проделала такой крюк, чтобы слушать ваши прибаутки.
– Прибаутки, говоришь. – Пафнутий перегнулся через стол, его глаза сердито сверлили ее. Потом он откинулся назад и рассмеялся. К удивлению Ульяны, у него оказались прекрасные белые зубы, которые сделали бы честь любой голливудской кинозвезде.
– Упрямая ты девка, как я посмотрю. По краю бездны ходишь. Один неверный шаг – и свалишься. Зачем тебе Аграфена?
– Узнать про «Титаник»… Правда ли она на нем плыла?
– Ты в это веришь?
– Да… нет… не знаю… – Ульяна выпалила эти слова и посмотрела на свои руки. Они слегка дрожали.
– Сама посуди, какой «Титаник»? Он затонул сто лет назад. Думаешь, бабка выпила эликсир бессмертия? Ты что? Сказок на ночь начиталась? Ну ты, девка, даешь…
– Я уже не знаю, что и думать…
– Фантазерка! – покачал головой Пафнутий. – Лечить тебе мозги надо. Это мой хороший совет тебе. Бесплатный и от души.
– Это все? – Ульяна встала. – Спасибо за чай. Я пойду. Провожать меня не надо.
– Сядь! – Пафнутий сверлил ее глазами. – За тобой какая-то история стоит. Нутром чую. Не все ты говоришь. Колись, девка. Будет тогда баш на баш. Откровенность за откровенность. Идет?
Рисковать или нет, пронеслось в голове Ульяны. Кто такой Пафнутий, не обманет ли он ее? Но, похоже, выхода у нее нет… И Ульяна рассказала все с самого начала, с поездки на «Астории», пропажи Дмитрия и о знакомстве с Андреа.
Пафнутий слушал ее внимательно. Иногда он отводил взгляд в сторону и шевелил губами. Как будто старался заучить отдельные фразы. Когда Ульяна закончила, он выдохнул:
– Ну и ну! Попала ты в переплет, девка!
– Так что у тебя? Как с Аграфеной Михайловной?
– Думаю, она сама все решит. Я ей передам, а там как ее королевское высочество пожелает. Что она скажет, то и сделаю. Через день-два тебе позвоню. Может, и раньше… Только телефончик свой оставь, чтобы я знал, по какому номеру звонить.
Ульяна ушла в сумбурных чувствах. Теперь ее грызли сомнения, она не знала: правильно ли поступила, открывшись Пафнутию.
Андреа набросился на нее, как только она появилась в отеле:
– Ты где ходила?
– Это что? – разыграла Ульяна удивление. – Ревность?
– Ты исчезла и ничего не сказала.
– Объявилась же.
– Могла бы и позвонить…
– Я исправлюсь, – пообещала Ульяна.
Она решила пока ничего Андреа не говорить. Сначала надо разобраться во всем самой. И может быть, это – маленькая месть ему. За то, что он до сих пор сердится на нее. И не хочет прощать.
У нее был еще один визит. В библиотеку – там, где бывал ее отец… Она страшилась этого визита. Боялась того, что может там узнать…
В библиотеке стояла тишина. За стойкой никого не оказалось. Ульяна подошла ближе.
– Кто-нибудь здесь есть?
– Одну минуту, – раздался веселый голос. – Подождете?
– Да, конечно.
Через несколько секунд перед ней выросла рыжеволосая девчушка с лицом, усыпанным веснушками.
– Слушаю вас.
Ульяна замялась.
– У меня дело личного характера.
– Да-да. – Девчушка смотрела на нее внимательно. – Вы не волнуйтесь. Чем могу, помогу обязательно. Может быть, вы чаю хотите? К нам разные люди ходят. Одна старушка недавно сына похоронила, так теперь почти каждый день приходит. У нее никого нет, она одна осталась.
– Нет, спасибо, чаю не надо. – Ульяна собралась с духом. – Дело в том, что мой отец Павлов Константин Николаевич посещал вашу библиотеку в октябре прошлого года.
– И что вы хотите?
– Я хотела бы узнать, какие книги он брал.
– Одну минуту. Сейчас посмотрю. У нас все компьютеризировано, – с гордостью сказала библиотекарь. – Спонсоры подарили компьютеры, и стало намного удобнее работать.
– Как вас зовут? – спросила Ульяна.
– Ирина. А вас?
– Ульяна.
– Вы присаживайтесь.
Ульяна села на стул у стены.
– Так… Вот… нашла. Павлов Константин Николаевич был у нас дважды. Брал книги, связанные с историей местного дворянства. Вы меня слышите?
– Да-да.
Получается, что ее папа интересовался тверскими дворянами. Почему? Почему его вдруг заинтересовала эта тема?
– Вы получили ответ на свой вопрос? – улыбнулась библиотекарша.
– Да… но не до конца, – честно призналась Ульяна.
– Не знаю, чем еще вам помочь.
Ульяна достала телефон и нашла в нем снимок отца.
– Вы его помните?
Девушка покачала головой и спохватилась:
– Постойте, а может, вы поговорите с Марией Игнатьевной, это наш самый ценный и старый кадр. Вдруг она вспомнит вашего отца? Если, конечно, была ее смена. Нас здесь трое работает.
– Ее сейчас нет?
– Она скоро придет, через полчаса. Вы подождете?
– Конечно.
– Тогда я приглашаю вас все-таки выпить чаю со смородиновым вареньем.
Ульяна прошла в маленькую комнату, Ирина ловко расставила на столе чашки и блюдца, вскоре закипел чайник. Девушка придвинула к Ульяне оранжевую чашку в белый горох, положила туда пакетик чая и налила кипяток.
– Вкусно, – сказала Ульяна, подцепляя ложечкой варенье густого вишневого, почти черного цвета. – Вы сами его готовили?
– Нет, это Мария Игнатьевна, о которой я вам говорила. Она у нас мастерица на все руки.
Неожиданно совсем рядом хлопнула дверь.
– Ирочка! – донесся до них звонкий голос. – Какой мне сегодня прекрасный сон приснился. Я проснулась такая радостная и счастливая! Хочу его тебе непременно рассказать…
– Марья Игнатьевна! Я не одна. У нас гости.
– Да? – В комнату вошла пожилая женщина в светлой юбке и розовой просторной блузке с большой брошью на груди. – И кто это?
– Ульяна, – представилась гостья.
– Девушка интересуется одним нашим посетителем.
Мария Игнатьевна опустилась на стул. Она была крупная, массивная. Руки унизаны серебряными перстнями с большими камнями, а на левом запястье – широкий браслет с бирюзой.
– Ирусик, можно кофейку?
– Да. Сейчас.
– И что вы хотели? – обратилась Мария Игнатьевна к Ульяне.
– Меня интересует Павлов Константин Николаевич. Это мой отец. Он был в вашей библиотеке дважды в октябре прошлого года. Может, вы вспомните его? – Ульяна показала фотографию Марии Игнатьевне.
– Помню, как же, память у меня хорошая. Очень милый интеллигентный человек. Мы с ним еще так хорошо побеседовали. Вам очень повезло с папой.
– К сожалению, он умер.
– Примите мои соболезнования. А что с ним случилось? Мне он показался довольно крепким мужчиной.
– Сердце. А о чем вы с ним беседовали? Не помните?
Мария Игнатьевна задумалась.
– Об истории нашего края, точнее, о дворянах. Спасибо, милая, кофе пахнет изумительно, – сказала она Ирочке. – Минуту, постараюсь вспомнить… Сейчас. Лучше бы я не хвасталась своей памятью… – с досадой сказала она. – А, нет, помню: он расспрашивал меня о дворянском роде Поликсеновых. Существовал в нашей губернии такой старинный дворянский род. К сожалению, он угас, как частенько бывало в те времена. Революции, войны… никого не осталось. Была одна девица из их рода, но она как-то загадочно пропала не то в 1910, не то в 1912 году. Вроде бы сбежала из дома с цыганами. Я говорю об этом, потому что разбирала газетный фонд и помню эти заметки. Что-то вроде «Юная жертва коварных цыган». Еще помню, что один купец зарезал молодую жену из ревности. Об этом тоже писали. Такие вот страсти иногда бушуют в нашей тихой провинции. Послушайте, вы так побледнели… Вам плохо?
– Душно, – прошептала Ульяна.
– Душно? – в один голос спросили Ирочка и Мария Игнатьевна. – Здесь же окно распахнуто!
Вскоре Ульяна покинула библиотеку. Она шла по улице, не обращая ни на что внимания. Значит, отец интересовался Аграфеной Михайловной. Той самой, что плыла на «Титанике» и утверждает, что чудесным образом спаслась. А потом папа умер от инфаркта на скамейке. Случайно ли? Или ему помогли умереть, учитывая тот факт, что вокруг Поликсеновой разгорелись нешуточные страсти? Тайна гибели «Титаника», строительство и катастрофа «Астории»… Мартин Пейли, Егошин и Мачелли… и ее отец, интересовавшийся дворянским родом Поликсеновых. – Н-нет, – вслух сказала Ульяна. – Это не может быть простым совпадением. Нужно немедленно рассказать обо всем Андреа.
Но итальянца в отеле не оказалось. Через два часа Ульяна услышала взрывы хохота на улице чуть ли не под ее балконом и выглянула. Андреа стоял с горничной и смеялся, отчаянно жестикулируя. Судя по выражению лица горничной, она была довольна и оживленна. Как же! С ней общается иностранец! Потом Андреа махнул рукой куда-то вперед. И девушка часто-часто закивала в знак согласия. На глазах неприятно удивленной Ульяны они пошли по дороге, все так же смеясь и жестикулируя. «Интересно, куда это они направились, – думала Ульяна, ходя из угла в угол. – Вот кобелина! Женихается, можно сказать, у меня на глазах, ничуть не стесняясь. Это в отместку за мой уход, или я для него ничего не значу?»
Ульяна села в кресло и залилась слезами. Было обидно думать, что Андреа гуляет и развлекается. А потом… О том, что может быть «потом», даже не хотелось думать, так эти мысли были ужасны, кошмарны. Она поминутно смотрела на часы и периодически выбегала на балкон посмотреть, не пришел ли Андреа. И снова мерила шагами номер, плюхалась в кресло и гипнотизировала взглядом часы.
Они вернулись ровно в полночь. Ульяна услышала шаги, смех и скрип тяжелой наружной двери.
Ульяна метнулась к выключателю: блин, забыла выключить свет, теперь он подумает, что она специально сидела и поджидала его. Не спала, а караулила. И почему она не догадалась ждать его в темноте? Курица безмозглая. Ульяна чуть не расплакалась от досады.
Она щелкнула выключателем, и комната погрузилась в темноту. Послышались шаги. Или ей показалось? Она вся обратилась в слух. Раздался робкий стук в дверь.
– Ульяна!
Она молчала.
– Ульяна! Открой!
– Я сплю.
– Я на минутку. И ты не спишь! Я видел свет с улицы.
Раздосадованная Ульяна включила свет и открыла дверь.
– Проходи! Нагулялся?
– Мы прошлись по Твери. По историческому центру. Город так похорошел за последние годы.
– Ты, я смотрю, хорошо знаешь город. Уже освоился?
Ей показалось, что Андреа смутился.
– Смотрел в навигатор. – Он протянул ей руку. – Мир? – И широко улыбнулся. – Я однажды услышал это слово от одного русского знакомого. Он объяснил мне, что это шаг к примирению.
Ульяна хотела улыбнуться в ответ, но что-то мешало ей это сделать. Может быть, напряжение и ревность? Она так хотела с ним поделиться информацией о своем отце! Но не могла вымолвить ни слова.
Она отрицательно качнула головой и скрестила руки на груди.
– Не хочешь мириться? – Глаза Андреа сузились и потемнели. – Ну и ладно. Чао! – бросил он, резко разворачиваясь к ней спиной.
Она стояла и слушала, как затихают его шаги в коридоре, как хлопнула дверь… Он закрылся у себя, но потом вроде бы дверь открылась. Или ей показалось… Она замерла и стояла, не дыша. Ну почему она отвергла его? Почему? Разве этого она хотела по-настоящему? Так почему же повела себя столь глупо?
Ульяна провела рукой по лицу. Оно горело. В ванной она умылась холодной водой. И расплакалась. Всю ночь она лежала и рыдала, ей хотелось встать и пойти к Андреа помириться… Но это будет выглядеть совсем нелепо и глупо.
Она без конца прокручивала в памяти все эпизоды, связанные с ним. Знакомство на ступеньках Испанской лестницы. Ницца, сумасшедшая ночь в отеле, Флоренция, визит к антиквару, серебристо-серый Лондон…
Воспоминания об Андреа перемежались мыслями об отце, о его визите в библиотеку. И боль стискивала сердце. Что все это значит, что?! Может, все-таки пойти и поделиться этими сведениями с Андреа?
Он пользуется таким успехом у местных дам! Она вспомнила Нину, которая пристала к Андреа в кафе, теперь он гуляет с Мариной, кажется, так зовут горничную. Совершал променад по историческому центру! Ха!
Уже освоился в городе… Кстати, Нина сказала, что вроде бы видела его раньше…
Стоп-стоп…
Неожиданно Ульяна похолодела.
А вдруг это ПРАВДА? Вдруг он правда был раньше в Твери, но скрывает от нее этот факт?
Уже засыпая, под утро она поняла, что единственный выход – это снова встретиться с Ниной и попробовать узнать у нее правду.
Утро было замечательным – легкие маленькие облачка как упругие теннисные мячики плыли по небу один за другим. Поднялся ветер, он освежал разгоряченное Ульянино лицо, прохлада привела ее в чувство. Солнце еще не поднялось высоко, деревья стояли в золотистой дымке, прохожие шли по своим делам. Бродячая собака, пробегавшая мимо, высунув язык, обнюхала Ульяну и побежала дальше.
Она не столкнулась утром с Андреа и была этому рада. Больше всего Ульяна боялась встретиться с ним – тогда пришлось бы изъясняться, о чем-то говорить, в то время как один-единственный вопрос вертелся в мозгу и мучил ее. Был Андреа прежде в Твери или нет? Если был, то… Какова цель его обмана? В этот момент у нее все обрывалось внутри, потому что признать, что любимый мужчина – подлец, ужасно.
Как же называлась та фирма, в которой работает Нина Ковалева? Что-то связанное с детством. Ах да, «Мир детства». Наверное, адрес можно узнать в Интернете.
Она зашла в кафе и там поймала Интернет. Нашла адрес фирмы и направилась прямиком туда. Трамвай дребезжал, и этот звук отдавался в голове Ульяны. Телефон разрывался от сообщений Андреа. Несколько раз он звонил. Но Ульяна стойко игнорировала все его звонки.
«Мир детства» располагался на тихой улочке недалеко от шумного шоссе. Это был небольшой магазинчик на первом этаже трехэтажного дома. На белой вывеске красовалось название, а по бокам парили розовые и голубые воздушные шарики.
Помещение было заставлено детскими товарами от колясок до игрушек. Пробираясь к кассе, Ульяна чуть не задела темно-зеленый игрушечный танк, стоявший на верхней полке.
Нина находилась за прилавком сбоку от кассы. При виде Ульяны она оживилась:
– Вас проконсультировать? Что вы хотите купить?
– С вами можно поговорить?
– По поводу чего? – насторожилась Ковалева. Сегодня она была не накрашена и выглядела прилично, а не той разбитной девицей, которая не давала им проходу.
– Это личное.
Ульяне показалось, что Нина сейчас фыркнет.
– Я вообще-то на работе, девушка.
– У вас есть перерыв? Вы не могли бы отлучиться минут на десять?
Нина смотрела на Ульяну, не узнавая ее. Видимо, события того вечера напрочь вылетели у нее из памяти.
– Это что? Срочно? – спросила она с легким вздохом.
– И срочно и важно. Я могу заплатить.
– Ладно, купи сигареты и кофе. Кафешка за углом. Тань! – крикнула она кому-то. – Тань! Замени меня! Я скоро. Тут знакомая подошла, дело есть.
В кафе они сели за столик под полосатым тентом.
– Может, и жрачку закажешь заодно? Что-то я проголодалась.
– Нет проблем. Заказывай.
После того как было съедено мясное жаркое и салат, Нина затянулась сигаретой.
– Выкладывай, что у тебя? Кажется, я тебя где-то видела. Физия знакомая. Но вот где, хоть убей, вспомнить не могу.
– Лучше не меня вспомните, а вот этого молодого человека. Где вы его могли видеть?
Ульяна нашла в мобильном фото Андреа и показала Нине.
– Хахаль твой, что ли?
– Нет. Не хахаль.
– Это так теперь называется? – усмехнулась она, стряхивая пепел сигареты прямо на тарелку. – Поматросил и бросил?
– Ближе к делу.
– Да я уже настолько близка к нему, как тельняшка к матросу. – Она прищурилась. – Знакомый тип.
– Три года назад ты могла его встретить в городе?
– Ого! Каков интервал! Подумать надо…
Нина наморщила лоб, размышляя. Вся ее веселость куда-то улетучилась, и она стала вмиг похожа на старушку.
– В кафе, ресторанах, на улицах, в музеях, театрах, ночных клубах, яхтах, – монотонно перечисляла Ульяна.
Нина встрепенулась.
– Постой, постой. – Она замолчала, а потом выдохнула. – Точно, на яхте это было. Лето. Арендованная в клубе «Три нептуна» яхта, нас пригласили из ресторана «Витязь» стол там соорудить, закуску. Да. – Она отхлебнула кофе. – Вспомнила. Я тогда в этом ресторанчике работала сезонно. Не ресторан, а говно полное. К осени уволилась, надоело пьяные хари видеть. Нас вызвали тогда и попросили обслужить яхту. Они сделали заказ нашему ресторану. Мы поехали втроем. Я, Верка и… забыла, как ее, такая кобыла стервозная. Ритка, Майка… не помню! – Нина махнула рукой и снова затянулась. – Взяли полные сумки и поехали. Нас шофер ресторана Вовка подбросил. А на причале нас этот красавчик встретил. – Она кивком головы показала на фото. – Я как его увидела – чуть сумки в воду не уронила. Глаза-а-а-а такие-е-е, – протянула Нина. – Ох, я подумала, что он кавказец. Не думала, что итальянец. Там были, кажется, еще двое…
– Кто? – подалась вперед Ульяна. – Как они выглядели?
– Один – маленький такой, глазастенький, а второго не помню…
– Эти? – протянула снимки Ульяна.
На них были Мачелли и Егошин.
– Кажется, они. Но точно сказать не могу. Не обратила я на них внимания. Как же быстро время прошло! Маленькая жизнь пролетела. Промчалась. Мне тогда двадцать пять было. Сейчас двадцать восемь. Перестарок. Ни семьи, ни детей… – В голосе Нины появились слезливые нотки. – Мы им стол сделали все как надо, чин чинарем, думали, они нас оставят за компанию. Мы девки видные были, симпатичные. Да куда там. Ручкой нам помахали, и все. А я так на этого итальянца-а-а пялилась. – В голосе Нины послышался надрыв.
– Мы с ним вас недавно в баре «Ямайка» видели. Вы к нам подходили.
– Надо же, – покачала головой Нинка. – Ничего не помню. Как напьюсь, все, в пролете. Голова тяжелая. Точно, говорю же, что твоя физия мне знакома. А что, этот итальянец еще в Твери?
– Уже уехал. Вчера. Улетел в Италию.
– Вот так всегда, – пожаловалась Ковалева. – Хорошие люди у нас в городе не задерживаются. Следуют дальше.
Вести «допрос с пристрастием» дальше смысла не было. Все, что надо, она узнала. Убедилась, что Андреа ее обманул.
Ульяна стиснула зубы.
– Я пошла, спасибо за сведения.
– Ладно, топай! – махнула рукой Ковалева. – А я еще здесь чуток посижу. Расслаблюсь.
Что делать – Ульяна не знала. Хотя вариантов в ее распоряжении было немного. Ей нужно попасть в гостиницу, но тогда она неминуемо столкнется с Андреа и вынуждена будет смотреть в его лживые глаза, видеть, как лгут его губы, как жестикулируют его лживые руки. Как будет литься нескончаемым водопадом ложь… В памяти вставал Андреа, его пальцы, волосы и открытый взгляд, а в глубине глаз мерцали медовые опасные огоньки…
– Господи! Какая же я дура! – громко, с чувством, произнесла Ульяна. – Непроходимая дура.
Ноги подкосились, и она села на лавку. Отсюда она хорошо видела Нину. Та докурила сигарету, потушила окурок и встала. Дальше все происходило, как в замедленной съемке.
Темно-синий «БМВ», стоявший у обочины, вдруг резко дернулся вперед и, как только Нина ступила на тротуар, ввинтился в нее – раздался скрежет, громкий крик, потом наступила тишина. Это длилось секунды, Ульяна вскочила со скамейки и охнула, приложив ладони к щекам. Произошедшее казалось невероятным… Только что Нина была жива, она собиралась переходить дорогу, а теперь вместо нее лежит труп, и кровь разливается по асфальту…
Машина успела скрыться, около тела собрались люди. Мужчина лет пятидесяти в клетчатой рубахе матерился на водителя, который, по его мнению, «очумел».
– Обдолбанный, точно под наркотой. Уже с утра дозу принял.
Его толстые губы шевелились словно отдельно от лица. Ульяна его почти не слышала, моментами она впадала в оцепенение.
– Девушка! Вы меня слышите? – раздалось рядом.
Она встрепенулась.
– Да-да!
– Вам нужно пройти и оформить показания. Вы видели, как все произошло?
Она подняла глаза. Около нее стоял человек в полицейской форме, среднего роста, у него были светло-карие глаза, около рта родинка.
– Да. Видела.
– Тогда, гражданочка, пройдемте, это много времени не займет.
Ульяна пошла за ним, потом обернулась. Мужчина в клетчатой рубахе собрал вокруг себя небольшую толпу и ораторствовал против «продажных городских властей и чиновников-коррупционеров». Он потрясал руками и резко вскидывал подбородок.
Ревела сирена «Скорой». Вот она затормозила, и из нее высыпали санитары и врачи.
– Нам нужно проехать, – сказал ей полицейский. – Отделение полиции рядом.
Ульяна села в машину. Там был еще один мужчина. Автомобиль сразу тронулся с места.
– Ужасно! – прохрипела она, потирая виски. – Только что она была живой.
– Вы ее знали?
Ульяна вздрогнула.
– Н-нет. Мы просто… – Она запнулась и огляделась. Стекла машины были тонированными. – Куда мы едем?
– Куда надо! – обернулся к ней водитель. – Ты, главное, не ори и не ерепенься, тогда доставим тебя живой. В противном случае ничего не гарантируем.
Сидевший рядом с Ульяной кивнул:
– Это точно!
– Вы… кто?
– Дед Пихто. Это неважно. Тебя доставят и там все объяснят. Не беспокойся. Сиди тихо-мирно, и все будет хорошо.
«А если я рвану ручку машины на себя и выпрыгну, – прикидывала Ульяна, – есть у меня шансы при этом не разбиться, а убежать?»
– Выпрыгивать не стоит! – словно прочитал ее мысли шофер. – Выкинь эту дурь из головы. Скоро уже приедем.
Место, куда ее везли, видимо, находилось за городом. Ехали они не очень долго, спутники Ульяны молчали, она же почувствовала, что ее невольно клонит в сон.
Наконец, машина резко остановилась, сидевший рядом с кем-то тихо переговорил по телефону, затем вышел и кивнул ей:
– Вылезай!
– Приехали, – подтвердил шофер.
После минутного замешательства Ульяна вышла. Перед ней высился коттедж из красного кирпича с башенкой наверху и длинной террасой, опоясывавшей дом.
– Иди! Иди! – подтолкнул ее в спину шофер, выдававший себя за полицейского.
Она сделала несколько шагов.
– Где я?
– В Караганде! – мгновенно откликнулся он. – Вот ведь настырная девка. Говорят же: иди и не перечь. Все тебе скажут.
«Андреа даже не знает, где я, – подумала Ульяна. – Так и пропаду здесь. Может, крикнуть? – Она огляделась, коттедж был обнесен глухим забором. Других строений поблизости видно не было. – Похоже, мы где-то в глухом лесу. Людей нет. И ори – не ори, никто, кроме этих бандюков, меня не услышит».
Она поднялась на крыльцо вслед за «полицейским». Он потянул на себя тяжелую дверь, та открылась.
– Иди за мной и не задавай никаких вопросов, понятно?
Ульяна промолчала. Где-то слышались голоса. Похоже, кто-то спорил или что-то доказывал кому-то. Они шли по светлому коридору, миновали большую столовую, посреди которой стоял огромный стол и стулья с высокими спинками. Свернули направо и, пройдя несколько метров, остановились перед дверью.
– Давай! – Он распахнул дверь, пропуская ее вперед.
Прежде всего в глаза ей бросился огромный камин, около которого стоял мужчина. Он резко повернулся при звуке открывшейся двери. Ульяна сразу узнала его. Это был Егошин. Темные брюки, светлая рубашка с короткими рукавами. Сухощавое лицо с тонкими губами. На лбу залысины.
– Вот, Евгений Александрович, доставили.
– Спасибо, Вить, – бросил Егошин. – Можешь идти. Да переоденься, а то твоя форма глаза мозолит.
Витя, издав подобострастный смешок, скрылся за дверью. Ульяна осталась с Егошиным наедине.
– Присаживайся! – кивнул он ей на кресло у камина. – Разговор у нас с тобой будет. Ты сейчас все расскажешь мне по порядку.
– А если не расскажу?..
– Расскажешь! Куда ты денешься!
Они все, как пауки в банке, подумала Ульяна. Однажды очень давно на уроке биологии им продемонстрировали этих насекомых. Зрелище было не для слабонервных. Неприятно видеть, как подобные пожирают себе подобных…
– Я ничего не знаю, – громко сказала она. – Все вопросы не ко мне. Я – лицо постороннее.
– Брось! – Он встал около нее. – Оставь эти сказки для других. Ты была с этим итальяшкой. Еще один предатель. Все вынюхивал и выслеживал. На свою голову.
– Он жив? – быстро спросила она.
Егошин внимательно посмотрел на нее.
– А вот это будет зависеть от тебя.
– Каким образом?
– Самым прямым. Расскажешь все, и он будет жить, нет – значит не судьба…
– Что вы хотите знать…
Егошин потер подбородок.
– Как далеко Тоньяцци продвинулся в своих расследованиях, что ему удалось узнать?
– Ну это точно не ко мне, – мотнула головой Ульяна. – Я в этих бизнес-делах ничего не понимаю. Результатами своего расследования Тоньяцци со мной не делился.
– Кто этому поверит? – Егошин подавил зевок. – Что-то мне с тобой возиться неохота. Ты то ли дура полная, то ли притворяешься ею. Мне нужны факты. Не хочешь говорить – не надо. Здесь есть подвал. Вряд ли тебя кто там услышит. Тебе только маму и осталось вспоминать. Или отца… покойного. Интеллигентный был старичок…
– Папа! – вскрикнула Ульяна. – Папа… – Из глаз брызнули слезы.
– О, да ты, деточка, чувствительная, оказывается. Папа, папа твой… тоже все вынюхивал, выслеживал, это у вас наследственное, наверное… Ему дали задание раскопать фамильное древо Поликсеновых. И все. А он начал вопросы неудобные задавать, пытался связаться с заграничными коллегами…
– Папа… – Ульяна встала с кресла, не помня себя, бросилась с кулаками на Егошина. – Скотина! Мразь, подонок!
Он оттолкнул ее, но она успела выставить вперед руку и полоснуть его лицо когтями. Три царапины прорезали щеку Егошина.
– Вот дрянь, – выругался он. – Витя! – заорал он. – Здесь эта помешанная буйствует, усмири ее!
Дверь сразу распахнулась, как будто Витя стоял под ней и ждал окрика босса.
– Это мы завсегда готовы, – лениво откликнулся он.
Витя успел переодеться в джинсы и майку, рельефно обтягивающую накачанные мышцы.
– Сразу ее тащить или повременить?
– Давай сразу, цацкаться с ней мне неохота.
– Сей момент.
Руки-ноги у нее стали ватными, Ульяну охватило странное безразличие.
«Лучше сразу умереть, чем терпеть издевательства этого ублюдка. Но так просто я не сдамся. Пусть не надеется. Буду сопротивляться до последнего…»
Телефонная трель раздалась внезапно.
Егошин отошел к окну.
– Да… – донеслось до Ульяны… – Ну что ж… Ладно… Поговорим…
Он повернулся к ней и усмехнулся:
– Твой друг сюда едет. Поспешил на помощь. Исключительно благородный молодой человек. Посмотрим, что он скажет… – В голосе Егошина слышалась ирония.
А Ульяна чувствовала себя, как приговоренный к повешению, которому внезапно отменили казнь.
Егошин вышел, она осталась наедине с Витьком. Тот был явно раздосадован неожиданным поворотом дела.
– Ну что молчишь? – не выдержал он. – Язык проглотила?
– Сказать нечего.
– Скоро заговоришь… И даже запоешь, – пообещал он.
– Это вряд ли.
– Почему? – В голосе бандита послышалось раздражение.
– Потому… ты же слышал: кое-кто сюда едет.
– А ты здесь при чем? Он, как я понял, свою шкуру спасает. Его припекли крепко, вот он и примчался.
Витек вынул из кармана брелок и стал вертеть его на пальце.
Ульяна сидела в кресле, сжавшись. Время текло медленно-медленно. Но вот где-то раздались хлопанье двери, чьи-то голоса, и она выпрямилась.
– На что надеешься? – лениво процедил Витек. – Лучше смотри в глаза суровой реальности.
– Главное – чтобы не в твои.
Его глаза сузились, и он шагнул к ней. Ульяне показалось, что Витек готов ее ударить, но тут дверь распахнулась, вошли Егошин и Андреа. Ульяна хотела рвануть к нему, но вместо этого медленно встала с кресла и сделала несколько шагов навстречу.
– Как ты? Все в порядке? – быстро спросил он, окидывая ее внимательным взглядом.
– Да. Я…
– В порядке она будет или нет, зависит отныне от тебя. – Голос Егошина прозвучал холодно-иронично. – От того, готов ли ты поделиться своими материалами и уничтожить их к чертовой матери. Я имею в виду: заткнуться раз и навсегда. Ты понял? – с нажимом спросил Егошин. – Что ты узнал, в конце концов? – Евгений довольно прилично говорил по-английски.
Голос Андреа звучал глухо.
– Ваша фирма ASPF была зарегистрирована на Багамских островах. Для того чтобы в случае катастрофы получить по страховке деньги и скрыть концы в воду. Катастрофа «Астории» была предопределена. К этому привел страстный фанатизм одних людей, желание погубить тех, кто был, по их мнению, причастен к гибели «Титаника». А с другой стороны – было желание нагреть на катастрофе руки и получить свою часть барышей. Все сплелось в один клубок. И этот клубок привел «Асторию» к гибели.
Мартин Пейли фактически выполнял наказ своего отца, который пятилетним мальчиком спасся во время гибели «Титаника», но на его глазах погибла мать. Он поклялся отомстить – и бремя этой клятвы возложил на своего сына. Тот был одержим мыслью узнать имя истинного виновника гибели лайнера. И когда он со своими компаньонами зашел в лавку антиквара Франсуа Фабиана – эта цель оказалась у него перед глазами. Вряд ли это было простым совпадением.
– Он узнал, что Фабиан собирает артефакты и предметы, связанные с «Титаником». Поэтому решил зайти к нему посмотреть. И пригласил нас за компанию, – вставил Егошин, не сводя с Андреа цепкого взгляда.
– Понятно, – кивнул тот. – И вот он узнает о странной женщине, которая выдает себя за пассажирку «Титаника» и к тому же утверждает, что знает тайну гибели лайнера. Он загорелся желанием найти ее. Евгений Егошин, услышав про город «Туарь, или «Тьер», сразу понимает, что женщина имела в виду Тверь, потому что сам родом оттуда. Он берется съездить туда и разыскать ее. Он едет в Тверь и там узнает о слухах, которые ходят по городу о странной старухе, разгуливающей в одеждах прошлого века и утверждающей, что она спаслась с легендарного «Титаника».
– Вам понадобилось подтверждение, – тихо сказала Ульяна, – что эта женщина не самозванка и не сумасшедшая. И с этой целью вы наняли одного из лучших специалистов по дворянским родословным, Павлова Константина Николаевича. Тот берется за дело и вскоре узнает о тверских дворянах Поликсеновых. Выясняет, что у них была дочь Аграфена… – Ульяна сглотнула, – его охватывает азарт ученого, и он начинает копать дальше. А это совсем не входит в планы тех, кто дал ему задание. И тогда… – Слезы текли по щекам Ульяны. – Как вы его убили? Как?
– У твоего отца было слабое сердце, – сухо сказал Егошин. – И после разговора с нашим человеком… – Он замолчал.
– Вы угрожали ему? – шепотом спросила Ульяна.
Егошин неопределенно дернул плечами.
– Кто с ним говорил? – резко спросил Андреа. – Ты?
Егошин поднял вверх руки.
– Для этого у нас есть другие люди.
– Ну, это уже не важно. Вы его убили. Вам даже не пришлось прибегать к крайним мерам. Вы убили его своими угрозами, – выдохнула Ульяна.
Андреа подошел к креслу и положил ей руку на плечо.
– У Аграфены вы забрали дневник и узнали имя главного виновника катастрофы – Джона Моргана. И тогда Мартину Пейли пришла в голову мысль повторить тот давний замысел с точностью один к одному. Пригласить в плаванье Джона Брайта, дальнего потомка Джона Моргана, и тем самым совершить акт кровной мести. Пейли строит корабль и… дальнейшее вы знаете… Это строительство почти разоряет его и поэтому… – Андреа прищурился, – неизвестно какие, в конце концов, мотивы возобладали в душе дельца. Месть или необходимость получить приличные деньги по страховке. Получилось два в одном флаконе. Истину мы уже никогда не узнаем, потому что сегодня утром Мартин Пейли застрелился, почти разоренный. Денег, полученных по страховке, не хватило для покрытия долгов.
Егошин слушал внимательно, иногда прищелкивая пальцами.
– И что дальше?
– Вы и Мачелли фактически исполняли волю Пейли, но вы одновременно и обманывали его, занимаясь двойной бухгалтерией… Тому было уже ни до чего, он был одержим мыслью исполнить завет отца. И вы этим пользовались.
Егошин снова щелкнул пальцами.
– Ну? – Его голос сел.
– Мне удалось достать эти документы.
– Где они? – перебил он Андреа.
– В надежном месте. Я отдам их в обмен на нашу жизнь…
Егошин усмехнулся:
– Где гарантия, что все будет уничтожено и забыто? А может… Ты их мне и так отдашь. Мы девку легонько попытаем, и ты все отдашь как миленький.
– Не стоит, – резко сказал Андреа. – Так вы вообще ничего не получите.
– Мы еще посмотрим… Ты не в том положении, чтобы диктовать свои условия. Неужели до сих пор этого не понял?
– В таком случае документам будет дан ход. Если я пропаду – они всплывут. Так я распорядился заранее.
– Врешь! – заорал Егошин.
Ульяна посмотрела на него. Его лицо побелело, он резко вскинул голову, дернулся кадык.
– Врешь! Витя! – Его крик разнесся по всему дому.
– Я здесь. – Бандит вырос сзади. В руке он сжимал пистолет.
– Обоих вниз, живо…
Еще двое выросли рядом с Витьком.
– Теперь тебе уже ничего не поможет. – Егошин опять щелкнул пальцами.
Дальше все напоминало сцену из триллера. В комнату ворвались люди в камуфляжной форме и в масках, в считаные секунды уложили всех на пол. Где-то слышались голоса и приглушенные крики.
«Это конец! – подумала Ульяна. – Мы попали в какую-то переделку, в бандитские разборки». Через несколько секунд она почувствовала, что ее поднимают и куда-то несут. Она открыла глаза и увидела среднего роста молодого мужчину со светло-голубыми глазами и седыми висками, одетого в камуфляжную форму.
– С вами все в порядке? – спросил он.
– Да.
– Сейчас вас отвезут в город.
– А что… это было?
– Поступил сигнал, что похитили молодую девушку, то есть вас. Был звонок, на который мы отреагировали.
Ульяна хотела его поблагодарить, но слова застряли в горле.
– Сейчас вас и вашего друга вывезут. – И тут мужчина неожиданно улыбнулся. – Похоже, мы прибыли вовремя. Еще бы немного и…
– Как вас зовут? – спросила Ульяна.
– А это зачем? – нахмурился он.
– Должна же я знать, кто меня спас.
– Не положено, «наша служба и опасна и трудна». Зовите меня Михаилом. Живите, девушка, и радуйтесь.
– Спасибо. – Ульяна прижала руки к груди. – Большое спасибо.
– Все, идите, – махнул он рукой. – Счастливо!
Их с Андреа довезли в «уазике» до города и высадили недалеко от центра. Всю дорогу Ульяна старалась не смотреть на него, с ужасом ожидая минуты, когда они останутся наедине. И вот этот момент наступил.
– Уля!
– Да.
Он обнял ее, но она оставалась безучастной.
– Ты чего? – Он отстранился от нее. – Уля? – произнес он громче.
– Ничего. – Тон ее был холоден. Или она так много пережила, что уже не могла ни на что реагировать… Смерть Нины Ковалевой на ее глазах, собственное похищение, правда о том, как умер отец, информация, что Андреа когда-то работал на Пейли…
– Давай зайдем в кафе и посидим там, а потом – в отель.
– Ты соображаешь! – внезапно закричала она. Молодая мать с ребенком и старушка с сумкой на колесиках, проходившие мимо, обернулись на них. – Ты мне лгал, ты работал на них…
Он шагнул к ней и тряхнул за плечи.
– Пусти!
Но он не выпускал ее, с ужасом Ульяна почувствовала, что силы покидают ее.
– Ты не имеешь права, – запротестовала она. – Ты меня… – И она сказала, словно выплюнула, черную струю боли: – Ты меня обманул.
Его брови взлетели вверх. Она взглянула в его глаза и, прежде чем он успел что-то ответить, поняла, что это
Но он уже отпустил ее и сделал два шага назад.
– Объясни… – начал Андреа.
– По-моему, это ты должен мне кое-что объяснить. Как ты оказался в Твери три года назад? И не один. А с Егошиным и Мачелли… и скрыл этот факт от меня. Почему? – спросила пересохшими губами Ульяна.
– Почему… – Его голос таял, растворялся в воздухе, Ульяна поняла, что все кончено, что – вот она правда – ясная и беспощадная.
– Это была моя работа. Я тогда работал у Мачелли, выполнял обязанности его помощника.
– Помощника… – Они как болванчики повторяли эхом слова друг друга. Это была невыносимая перекличка, словно сладкоголосые птицы, прощаясь, пели свою последнюю песню.
– Да. Я тогда работал в журналистике, но иногда переключался на другие проекты. Я ушел от Мачелли, когда понял, что наши пути расходятся.
– И когда же ты понял, что они расходятся, эти самые пути? Почему я должна тебе верить? Может быть, ты и сейчас работаешь на Мачелли и всю эту компанию. Или на противоположную сторону… журналисты всегда готовы переметнуться к тем, кто больше заплатит.
Он вздрогнул от ее слов, как будто ему дали пощечину.
– О чем ты?
И она взвилась.
– О т-о-о-о-о-ом!!!! – заорала Ульяна. – Ты убивал людей, занимался рэкетом, шантажом, как эти типы.
Андреа резко выдохнул и выставил вперед ладони, словно защищаясь от нее.
– Я никак с этим не связан, поверь мне.
– А мой отец… – Голос ее осекся.
– Я ничего об этом не знал, клянусь, я ушел от них к тому времени.
– Ушел… – презрительно сказала Ульяна. – Почему я должна тебе верить? Я уже никому не верю. И не поверю никогда.
Они стояли в малюсеньком скверике, выходящем на тротуар, по которому шли прохожие.
– Ульяна! Я хотел сказать… не знаю, как это все… преподнести… сядь, пожалуйста.
Ульяна опустилась на скамейку.
– Короче… сегодня в криминальной хронике было напечатано, что недалеко от Савоны вблизи Генуи нашли тело молодого человека, судя по всему, это Дмитрий. Он был мертв уже несколько дней. Показать?
– Да, – безжизненным голосом попросила Ульяна. – Покажи.
Андреа раскрыл планшетник и вывел на экран крупным планом снимок.
На нем был Дмитрий. Ульяну качнуло, и она вцепилась в край скамейки.
– Это он…
– Местная полиция связалась с российским посольством и сообщила родным в Рязань.
«Димка, – резануло ее. – Значит, все… надежды нет».
Ей казалось, что она предвидела такой конец или подспудно ждала его – как самого худшего. И неотвратимого.
Дима, Димка, наивный дурачок, захотевший внезапно разбогатеть и связавшийся с теми, для кого жизнь пустой звук. Особенно – чужая. И своя-то не очень ценилась, прожигалась в погоне за деньгами, молодыми любовницами, вечным кайфом, которого требовалось все больше и больше. Зачем он только влез в эти крутые разборки. Ульяна вспомнила его уверенный тон во время их последнего разговора, заверения в том, что скоро все будет по-другому и они поедут на Сейшелы или Маврикий. Теперь все уже будет без него. Она подумала, что в смерти самое страшное – ее будничность, миру смерть отдельного человека вообще незаметна. Один миг – и все. Жизнь будет идти дальше своим чередом.
Андреа молчал. Наверное, он ожидал от нее рыданий, восклицаний. Но внутри у нее была пустота. «А ведь я год прожила с Димкой. И теперь его нет». Эта мысль не доходила до ее сознания. Нужно время, чтобы к этому привыкнуть…
Андреа сел рядом, потом взял ее за плечи и притянул к себе. И этот простой жест словно что-то растопил в ее душе. Она заплакала, не вытирая слез. А потом уткнулась ему в грудь.
– Господи! – выдохнула Ульяна. – Боже мой! Он так хотел другой жизни… И теперь для него все кончилось.
И она резко отстранилась от Андреа.
– Ох, – выдохнула Ульяна. – А теперь уходи, пожалуйста. Уходи… Мне нужно остаться одной.
– Ты не права… – Он коснулся ее руки, и ее словно обожгло.
– Не надо.
Он ушел, а Ульяна сидела, не поднимая глаз, боясь посмотреть ему вслед, потому что иначе – окликнет его, попросит вернуться и остаться.
Он удалялся, и как будто невидимые нити, протянутые из ее сердца к нему, рвались, причиняя невыносимую боль.
Не было даже слез. Она столько пережила за это время, что ощущала только спасительное омертвение, когда не хочется ни о чем думать, ни о чем вспоминать…
Сколько она так сидела – не знала. Но все равно в памяти без конца прокручивались события последних дней.
А потом Ульяна поднялась и поехала в отель.
Нужно было собираться в Москву.
Москва встретила ее дождем под стать настроению. Яркое солнце было бы совсем некстати.
Приехав на вокзал, Ульяна взяла такси. Толкаться в метро, плыть в людском потоке, видеть лица пассажиров было невыносимо. Лучше в такси отгородиться от всего мира и смотреть в окно. Торопливые струйки дождя стекали по стеклу, превращая городской пейзаж в неразличимый набор пятен. И это было правильно, потому что все виделось, как в тумане. Реальность становилась фантомом – словно ничего и нет…
В квартире она поставила чемодан на пол и открыла все окна. Хотелось свежего воздуха. Дождь хлестал косыми струями прямо на ламинат. Ну и пусть… лужицы она потом вытрет. Воздух стал свежим, острым…
Проснулась она под утро и сперва лежала, прислушиваясь к собственному дыханию.
Нужно позвонить на работу. Но прежде еще одно дело. Еще одна встреча, из тех, что отменить нельзя. Только кое-что надо проверить…
Через три дня она позвонила по одному телефону и попросила абонента приехать в Москву для срочной встречи. Человек молчал в недоумении, и тогда она назвала «кодовое» слово…
Владислава Егошина прилетела на следующий день. Она позвонила Ульяне, и та назначила ей встречу в кафе «Японский дед».
– Это где такое находится? – В голосе Егошиной звучало недоумение.
Ульяна назвала адрес.
Кафе «Японский дед» находилось недалеко от ее места работы. Она любила иногда заходить в это кафе и сидеть там, потягивая коктейль или зеленый чай со взбитым горячим молоком. Ей нравился интерьер, казалось, дизайнер придумал его в припадке безумного вдохновения: здесь кроме названия не было практически ничего «японского», ну если только пара гравюр, стилизованных под «японские». Тут стояли ярко-оранжевые кресла и пуфики, с потолка на ниточках свисали разные фигурки, фотографии и даже надписи, боксерские груши и игрушечные пистолетики… А в углу высилась фигура одной популярной западной рок-певицы, чьи волосы были сделаны из сахарной ваты. Один раз Ульяна привела сюда Димку и пожалела об этом: он моментально скривил губы и сказал, что «атмосфера здесь несколько э… странноватая».
Димка не хотел ее знакомить со своей родней, хотя она пару раз сказала, что ей интересно съездить в Рязань, она там никогда не бывала, наверное, это красивый древнерусский город. Димка сразу насторожился, нахохлился и сказал, что как-нибудь потом, ничего особенного в Рязани нет, город как город… Таких в среднерусской полосе навалом. Это и к лучшему, неожиданно подумала Ульяна, что он не удосужился представить ее своей родне, иначе ей пришлось бы объяснять им слишком многое… Надо будет как-нибудь потом узнать в редакции, где его похоронили, и съездить на могилу. И еще нужно съездить на могилу к родителям. Она была на кладбище весной, но ей захотелось побывать там еще раз…
Егошина остановилась на пороге кафе и окинула взглядом зал, как полководец перед решающей битвой. Потом безошибочно вычислила Ульяну, сидевшую в углу, и направилась к ней. Черные брючки, черная кофточка, черная сумочка и – как единственная вольность – нежно-сиреневая блузка, расстегнутая сверху на две пуговицы.
Конечно, вся эта разношерстная богемная публика, возлежащая на оранжевых пуфиках, не очень-то импонировала этой напряженной как струна сорокалетней блондинке, у которой при более близком рассмотрении обнаружился весомый довесок в виде еще шести-семи лет, старательно спрятанный скальпелем пластического хирурга. Когда Ульяна видела Егошину в Ницце, та была другой, более раскованной, роскошной, уверенной в себе. Сейчас она выглядела как человек, попавший в капкан, откуда не знает, как выбраться.
Ульяна утопала в оранжевом кресле и молча смотрела на Егошину. Та взяла стул и села на него – строгая, с прямой спиной.
– Что вы знаете? – выдохнула она, кладя сумочку на стол.
– Может, для начала познакомимся, – процедила Ульяна.
– Для начала? – усмехнулась Егошина.
«Она меня не узнала, – решила Ульяна. – Конечно, тогда в Ницце все ее внимание было поглощено Андреа».
– Ульяна.
– Очень мило. Егошина Владислава Александровна. Я думаю, вы все сами прекрасно знаете, только почему-то валяете дурака. Набиваете себе цену? Сколько? – И она расстегнула сумочку, готовясь достать оттуда деньги. «Похоже, она привыкла за все платить, – подумала Ульяна, – то, что в мире существуют категории, неподвластные деньгам или к ним деньги имеют лишь косвенное отношение, ей в голову не приходит».
– Уберите сумочку, – сквозь зубы процедила Ульяна. Сейчас ею владела бешеная черная ярость. Хотелось ударить кулаком по этому безупречному лицу, разбить самодовольство и самоуверенность Егошиной.
– Когда вы решили избавиться от своего мужа? В какой момент эта мысль пришла вам в голову?
– Что? – Рот Владиславы округлился, а глаза стали жить отдельной от тела и лица жизнью. Сначала в них заметалась растерянность, потом в глубине вспыхнуло недоумение, вслед за ним пришел страх и, наконец – ужас. Нутряной, животный…
– Что вы… хотите сказать? – Голос ее сорвался на хрип. Не так уж они владеют собой, эти новые русские. Они привыкли быть удачливыми на волне знакомств, связей, денег, но при первом же столкновении с реальной опасностью все эти бастионы сметаются как картонная хлипкая коробочка, и человек оказывается слишком жалким для «хозяина жизни» – мелким, растерявшимся и суетливым. Лоск сполз с мадам Егошиной, как будто его и не было. Даже макияж полинял, словно по лицу провели влажной губкой. Стали видны расширенные поры в области носа, а на лбу проступили пигментные пятна, тщательно затушеванные тональным кремом.
– Могу повторить вопрос. Когда мысль избавиться от мужа пришла вам в голову? После того как вы наняли Дмитрия Дронова следить за ним и его пассией на лайнере «Астория»? Или раньше, когда вы поняли, что ваш муж может в любую минуту исчезнуть, оставив вас на мели? Когда эта мысль пришла вам в голову?
Владислава Егошина молчала, она смотрела не на Ульяну, а на свои руки, невольно сжатые в кулаки. Руки с французским маникюром – гладкие и ухоженные.
– Я вам заплачу, – резко выдохнула она. – Сколько?
– Вы что, смеетесь? – расхохоталась Ульяна. – Вы понимаете, что по вашей вине погиб мой близкий друг, журналист Дмитрий Дронов? Он не был ангелом, но смерти явно не заслуживал. А вот с вашим мужем вы просчитались. Он оказался не так глуп, как вы рассчитывали, и не так ослеплен любовью, как это кажется его женщинам. Да, он сейчас в тюрьме, но он оттуда выйдет. И тогда расквитается с вами за все.
Вы в один прекрасный момент решили вести собственную игру, испугались, что муж уйдет, и поэтому решили сдать его. Вы были немного в курсе его дел, знали, что назревает какая-то махинация с компанией, которую он основал с Марио Мачелли. Но не знали, какая именно. Однако подслушанный разговор, слежка, копанье в бумагах навели вас на мысль, что его противник Джон Брайт. Вы узнали эту фамилию, не ухватив сути дела. Но самое удивительное, что вы оказались правы.
– Я слышала его разговор с Мачелли, в котором они упоминали Брайта, – хриплым голосом произнесла Егошина. Она достала из сумочки сигареты и закурила.
– Вы слили эту информацию Брайту, и тот понял, что с «Асторией» грядут какие-то неприятности. Вы думали, что он благополучно укокошит вашего мужа и вы станете богатой вдовой со всеми вытекающими отсюда для вас бонусами. Но вы жестоко просчитались. Вы рассчитывали, что погибнет ваш муж и его любовница.
Но у вашего мужа была своя игра, он вовремя исчез, оставив всех в дураках. Он перестал выходить на связь, и вы были обескуражены. Один знакомый увидел вашего мужа в Риме, в кафе «Греко», и вы наняли для его розыска журналиста Дмитрия Дронова. Наняли вторично, но теперь задача была не проследить за ним, а разыскать его. Вы решили, что Дронов уже ваш с потрохами. И будет вам служить не за страх, а за совесть. Однако вас опередили. Ваш муж решил перекупить Дмитрия и заставить его служить себе. Весьма разумный ход. И очень распространенный в бизнесе. К сожалению, журналист Дронов, как человек алчный, решил усидеть на двух стульях разом и не понял, бедняга, к каким акулам он попал. Ему бы сидеть ниже травы, тише воды и ни с кем не связываться. Но он решил по-другому и жестоко просчитался. Его убили, когда он вышел на Джона Брайта. Трудно сказать, кто его убил: то ли люди Брайта, то ли Мачелли, потому что Дронов запутался в этих делах, сливая информацию всем заинтересованным сторонам.
Егошина слушала Ульяну, не поднимая глаз, сосредоточенно глядя в одну точку, как будто решая задачу высшего порядка, недоступную для понимания ее собеседницы. И это отрешенное лицо резко контрастировало со взрывами хохота и легкомысленным весельем, царившим в зале «Японского деда».
Егошина повторила чуть громче:
– Сколько?
Ульяна выдержала паузу.
– Двадцать тысяч долларов.
По тому, как расширились зрачки Владиславы – сначала от испуга, а потом от облегчения, стало понятно, что она готова заплатить и отделаться от Ульяны раз и навсегда.
– Хорошо. Давайте съездим в банк прямо сейчас…
Получив доллары, Ульяна пересчитала их и положила в сумку. Она найдет применение этим деньгам. Отдаст в какой-нибудь благотворительный фонд, поможет родным Дмитрия…
По дороге к дому разразилась гроза. Ульяна торопилась попасть в квартиру до ливня. И все-таки не успела. Она побежала к подъезду по дорожке, когда дождь еще мелко барабанил по зонтику, выстукивая веселую дробь. Оставалось метров тридцать, когда загромыхало, и вода полилась нескончаемым потоком, смывая все вокруг. Ульяна растерялась и остановилась, прижимая к себе сумочку. Волосы моментально стали мокрыми, как будто она только что вышла из душа. Струи воды хлестали по телу, хлюпали в намокших туфлях. Сначала за пеленой дождя она не разглядела мужской силуэт – темный, расплывчатый, потом он приблизился, и она онемела. Андреа стоял на расстоянии метра – молчаливый, в прозрачном плаще, который он моментально перекинул на нее. Теперь они были отрезаны от всего мира этим прозрачным куполом. Его мокрые кудри и ярко-синие глаза, близко-близко, рядом. Можно дотронуться до его щеки и провести по ней пальцем, а можно… Не сговариваясь, они обхватили друг друга руками и стояли, слушая, как гулко колотятся их сердца.
– Прости, – прошептала Ульяна.
– Не за что, – ответил он. – Это я виноват.
– Я…
Но он закрыл ей рот поцелуем.
В квартире Ульяна заварила крепкий чай, и они прошли в комнату. Хорошо было сидеть и пить чай с медом и смородиновым желе, когда за окном барабанит дождь.
Андреа принял душ и переоделся. В старом папином халате он выглядел забавно и одновременно трогательно.
– Сегодня пришло сообщение о самоубийстве Мачелли, хотя я думаю, что это убийство, замаскированное под суицид, и тяжелом ранении Джона Брайта. Сам Пейли застрелился некоторое время назад.
Но сперва я хочу вернуться к началу этой истории – иначе многое останется неясным.
Итак, жили-были две конкурирующие фирмы в области судостроения. Фирма, которой владел Мартин Пейли, а другой – Джон Брайт. Схватка между ними шла не на жизнь, а на смерть. Все еще осложнялось тем, что Мартин Пейли был потомком человека, который выжил во время катастрофы «Титаника». И он хотел найти виновного в той катастрофе. Эта мысль все время была у него, как говорится, на подкорке сознания. Об этом знали Марио Мачелли и Евгений Егошин, бывшие его партнерами. И вот однажды они втроем заходят в одну антикварную лавочку во Флоренции, и хозяин ее сообщает, что полгода назад у него была одна странная русская женщина, которая утверждала, что она с «Титаника» и знает тайну его гибели. Мартин Пейли уцепился за эти слова. Егошин сразу смекнул, что город, куда она направилась – это Тверь. По стечению обстоятельств он и сам оказался из Твери. Пейли дает ему поручение съездить туда и найти эту женщину. Он едет в Тверь вместе с Мачелли и его помощником, то есть со мной. И довольно легко находит эту женщину, как только забивает в поисковике данные. Он натыкается на статью, написанную Еремеем Купалиным, где тот расписывает фантастическую историю во всех красках.
Как человек трезвый, Егошин сразу смекает, что «петля времени» и все прочее высосано из пальца, но ему нужно знать, что стоит за всем этим.
Он находит Купалина, и тот прямиком ведет его к Аграфене. Та резонно решает, что лучше добровольно рассказать все, что знает, чем идти против таких людей. Они с Еремеем получают приличные деньги, и Аграфена отдает рукопись Элионор Егошину. Купалин открывает на эти деньги салон «Гелея», а Аграфена отстраивает дом. Все довольны.
Мартин Пейли обдумывает план мести Брайту, своему главному конкуренту и к тому же дальнему родственнику Джона Моргана. Месть состояла в том, чтобы, построив лайнер, пригласить его в плаванье и такую же катастрофу, какая, по его мнению, была подстроена «Титанику». Конечно, мне трудно судить о психическом здоровье этого человека. Но что есть, то есть…
Однако терять свои капиталы просто так Мартин Пейли не желал и поэтому с помощью Марио Мачелли и Егошина организовал страховую компанию АSPF, зарегистрированную в офшоре, чтобы в случае гибели «Астории» сполна вернуть свои капиталы. Правда, эта парочка тоже в свою очередь активно применяла двойную бухгалтерию. Но план стал пробуксовывать. Джон Брайт вышел на Пейли с угрозами, так они поняли, что кто-то слил информацию. Они стали подозревать друг друга. Мачелли – Егошина, Егошин – Мачелли, Пейли – их обоих. Никому в голову не пришло, что это дело рук мадам Егошиной, которая решила убрать своего гуляку-мужа чужими руками.
Они все свое получили, сцепившись как пауки в банке. Мачелли покончил с собой. Но выяснит ли кто-то правду – я сомневаюсь. Брайта тяжело ранили. Я уже говорил об этом. – Он посмотрел на нее.
– Ты надолго приехал? – после недолгого молчания спросила Ульяна.
– Это зависит исключительно от тебя. Кстати, нужно съездить в отель и забрать свои вещи.
– А у меня есть для тебя сюрприз, я хотела звонить тебе в Италию, но ты приехал сам. Я была у Аграфены и кое-что выяснила. Она дала мне дневник Элионор Мэй. Я его прочитала, сделала копию и привезла в Москву.
– Читай!
– У тебя что-то срочное и важное?
– Очень. Очень срочное и важное. Читай!
Ульяна помнила, как она читала дневник в маленькой комнатке, куда ее поселила Аграфена. Уютная спальня со шкафом, красивой тумбочкой из темного дерева, с изящным столиком. На тумбочке стояла лампа. Ульяна включила ее и села читать дневник.
Свет от лампы падал на темную листву деревьев, зажигая их тускло-зеленым цветом, этот свет проникал еще дальше – в темноту и растворялся в ней, сливаясь с ночью.
Ульяна читала описание городов, по которым девушки скитались, и дошла до начала войны.
«Грушенька познакомилась с приятным мужчиной – полугреком-полурусским. Он был моложе ее на пятнадцать лет. Начался головокружительный роман, но вскоре ее муж погиб. А спустя некоторое время Грушенька поняла, что беременна. Ей уже было почти сорок пять. Это был последний шанс. Ребенка она решила оставить. Родились близнецы. Девочки. Одну назвали Еленой, а другую – Грушенькой. Шла война, мы застряли в Италии, которую уже начали бомбить. Однажды во время одной бомбежки Леночка потерялась. Мы ее не нашли, как ни искали. Может быть, она погибла? Мы спрашивали потом: не видел ли кто светловолосую девочку с медальоном на шее. На нем было написано «Елена» по-русски»…
Ульяна легла спать под утро, положив дневник на тумбочку.
Утром ее ждал шикарный завтрак: гренки с молоком, крошечные бутерброды с сыром и маслом, кофе, сдобренный корицей, и булочки с ванильным кремом.
– Ну что, прочитала? – осведомилась Аграфена.
– Да. И я могу сказать вам очень важную вещь. Аграфена Михайловна, ваша сестра Елена жива. Она живет в Италии, у нее есть сын, тот самый итальянец, который уже приезжал к вам.
Аграфена дернулась вперед и, вцепившись в скатерть, потянула ее на себя. Красивый кофейник с грохотом упал и разбился.
– Ты не шутишь? – спросила она шепотом.
– Нет.
По щекам старушки побежали слезы.
– Боже мой! – вплеснула она руками. – Елена! А посуда бьется на счастье. Я всегда это знала. Леночка нашлась!
После прочтения дневника Андреа долго молчал, потом подошел к Ульяне и крепко обнял.
– Спасибо!
– За что? – вскинула она на него глаза.
– За все. За то, что ты есть!
Солнце шпарило во всю мощь. В средней полосе России лето всегда блаженно-сонное, тягучее, медовое. От него сладко кружится голова, хочется упасть в траву и лежать, глядя в небо. Кругом царят безмятежность и раздолье – в деревьях, небе, траве, прозрачно-переливчатом, как крылья стрекозы, воздухе… А как пахнет малиновым вареньем! Хрупкая фигурка невысокого роста в светлом платье и соломенной шляпке с розочками склонилась над большим медным тазом, помешивая в нем ложкой.
Аграфена Михайловна, увидев их, выронила ложку, да так и застыла на месте. А потом всплеснула руками.
– Пафнутий! – звонко закричала она. – К нам гости приехали.
Андреа подошел к ней быстрым шагом.
– Здравствуйте… Тетя…
– Андреа! – Она провела рукой по его волосам. – Знаешь что? Я буду звать тебя Андрюшей.
В ответ он обнял ее и поцеловал.
– Боже! – Она провела рукой по лбу. – Пафнутий, ну куда ты пропал, елки-палки, неси стулья, нет, вино, нет, сначала стулья…
– Все вместе и разом, – рассмеялся Андреа. – Скоро вам понадобится и то и другое, да еще в больших количествах. Моя бабушка и мама выезжают к вам и будут так скоро, как это возможно… Бабушка сейчас ругается в посольстве, чтобы им побыстрее дали визы.
– Да… – Аграфена опустилась бы прямо на землю, если бы Ульяна и Андреа не поддержали ее с двух концов.
– Ну где же Пафнутий! – пробормотала она.
– Я здесь, – вырос он с двумя стульями. Под мышкой зажата бутылка вина.
– Иди сюда… Разговор будет долгий… Кстати, он вас спас. Я же дала ему наказ следить за тобой, – кивнула Аграфена в сторону Ульяны. – А когда тебя схватили и повезли на машине, Пафнутий все смекнул, поймал такси и поехал следом. А потом позвонил в полицию.
– Спасибо! – с чувством сказала Ульяна.
Карлик отвесил ей шутливый поклон.
Они сидели под большой липой, пили чай с малиновым вареньем. Аграфена Михайловна сказала:
– Мне трудно поверить, что я сейчас в России. Моя мама говорила со мной только по-русски, чтобы я не забыла язык. А Елена, наверное, языка не знает.
– Я тоже буду учить его, – вставил Андреа. – Непременно.
– Потеря Елены навсегда осталась в сердце нашей матери незаживающей раной. Она умерла в 1965 году, Элли – еще раньше – в 1962-м. Я осталась совсем одна, деньги были, и я колесила по свету. Но с годами почему-то усилилась тяга к родине, где я никогда не была. Только знала о ней по рассказам матери. И чем дальше, тем сильнее. Такая тоска взяла. Она так красочно расписывала природу, липу в нашем старом саду, запах малинового варенья. Мне это варенье даже снилось. Большой медный таз и варенье… – Она незаметно смахнула слезы. – Надо же, какое счастливое совпадение, что этот кусок земли и дом оказались нетронутыми. Удивительно. Когда я через риелтора купила землю, то не могла нарадоваться приобретению. А когда приехала сюда – все, поняла: умру здесь. И липа на месте. Дом уже в сарай превратился, я все тут заново обустроила…
Перед отъездом в Россию я зашла к антиквару и оставила у него попугая. Думала, что когда-нибудь за ним приеду. Человеку же свойственно думать, что с ним ничего плохого не случится. Ни сегодня, ни завтра…
– Попугай Чарли в надежных руках, а вот антиквар умер.
Аграфена покачала головой и продолжила:
– И вот вскоре после приезда как-то раз я познакомилась с Еремеем, а потом с его мамашей. Болтливая была тетка, упокой господи ее душу. – И Аграфена размашисто перекрестилась. – Слово за слово, мы разговорились, у нее все в одно ухо влетало, в другое вылетало. Она пригласила меня на чай потрепаться-посудачить. Я пришла, рассказала немного о себе, и в ее старческом воображении я трансформировалась в пассажирку «Титаника». Она охала-ахала, подкладывала мне оладушки со сметаной. Тут пришел с работы ее сын Еремей, тоже малость чокнутый, как и мамаша. Он тогда увлекался мистикой, магией, спиритизмом, все хотел свой салон открыть. Еремей сказал, что напишет обо мне статью. Меня он представит как пассажирку «Титаника», попавшую в петлю времени…
Он нуждался в деньгах и был готов писать о чем угодно.
Если бы я знала, чем все обернется… – покачала головой Аграфена. – Ни за что не дала бы согласия на эту статью. Дальнейшее напоминало дурной сон. Статья была опубликована, для большей убедительности Еремей сфотографировал меня в одежде Элионор – кое-какие ее вещи я сохранила. Сходство с пассажиркой «Титаника» было убедительным. Для большей сенсационности Еремей выдумал, что я владею тайной гибели «Титаника».
Я ему сама намекнула об этом. Захотелось подурачиться, помистифицировать беднягу. Статья была сокращена в два раза по сравнению с первоначальным материалом и издана под интригующим заголовком «Пассажирка с «Титаника» владеет тайной его гибели». Дальше начинается самое стремное, как выражается молодежь. – Аграфена прищурилась. – В один прекрасный, точнее кошмарный, день ко мне является человек в окружении хорошо накачанных парней. Этот человек представляется Евгением Егошиным, бизнесменом, уроженцем города Твери, который перебрался в Москву, но иногда приезжает в родные пенаты. Егошина сильно интересовало все, что связано с «Титаником». Точнее – с тайной его гибели. Я сразу смекнула, что интерес этот непростой. Что-то стоит за ним. В то, что я чудесным образом спаслась, перелетев через петлю времени, он, естественно, не поверил, сразу предложил мне рассказать всю правду. Учитывая наличие качков рядом, мне пришлось это сделать.
Он заплатил приличную сумму денег, взял дневник Элионор. Конечно, я дала ему копию, оригинал, сказала я, давным-давно утерян. Напоследок Егошин предупредил меня насчет молчания. Я все поняла правильно, взяла деньги, отстроила на них дом и с тех пор ни разу не заикалась ни о «Титанике», ни о своем «спасении»… Эту тему я похоронила навсегда. Жила замкнуто, и меня никто ни о чем не расспрашивал. И только Пафнутий, безобидное создание, скрашивал мою жизнь. Мы как-то сразу нашли общий язык с ним. А вот Еремей – дурачок, видимо, урок усвоил недостаточно хорошо. И трепанул кому не надо. Или его крепко прижали…
Аграфена сняла шляпку с головы и тряхнула волосами.
– Когда вы явились к нему, он меня предупредил, и я скрылась. Пафнутий тебя маленько приложил впотьмах, но ты уж на него, болезного, не сердись. Это он ради меня старался, чтобы раз и навсегда отвадить от дома непрошеных гостей. Еремей обычно звонил мне редко, а после того, как предупредил о вашем приезде, позвонил еще раз. В тот же день, и тон его был каким-то странным. Он велел, чтобы я скрылась, уехала на время, но почему – не объяснил. Я его спросила, с чем это связано? С «девушкой и итальянцем», имея в виду вас, уточнила я, но он кратко ответил – нет. Это связано с теми людьми, которые завладели рукописью Элионор. И я похолодела. Поняла, что все очень и очень серьезно!
Нутром почуяла, что назревают неприятные события. И как в воду глядела! Когда убили Еремея, я поняла, что пора! Нужно срочно скрываться! И я скрылась на время. Если бы я знала, что ты мой племянник…
– Когда я приехал в Тверь первый раз, меня не взяли на встречу с вами, языка я не знал, они не хотели, чтобы я лишний раз как иностранец светился. В то время я был помощником Мачелли, поэтому и приехал вместе с ним, – вставил Андреа.
Ульяна рассказала старухе про Егошина и его партнеров. Про то, как была убита Нина Ковалева, как их похитили.
Аграфена слушала, покачивая изящной туфлей-лодочкой, кивая и вставляя односложные реплики.
– Гм… Теперь хоть что-то прояснилось, – протянула она. – А то я блуждала в потемках. Я все гадала: кому могли понадобиться эти события. А теперь ясно. Месть – холодное блюдо. Так считают многие. Наверное, сладко отомстить через столько лет… Не знаю, – она пожала плечами, – не пробовала. На мой взгляд, это ужасно глупо. Но я рада, что все позади и что я нашла свою родню.
А «Титаник» навсегда останется гимном человеческой стойкости и мужеству.
– Да, – подхватил Андреа, глядя то на Ульяну, то на Аграфену. – Версий – почему корабль затонул – много. Узнаем ли мы когда-нибудь всю правду? Не знаю. Время от времени открываются новые факты и сведения. Оказывается, корабль был обшит сталью плохого качества. И айсберг не виноват в гибели «Титаника»! Проводились ультразвуковые исследования затонувшего корабля. Это была своего рода сенсация. Айсберг не прорезал трещину в борту корабля, как это считалось ранее. После столкновения стальные листы разошлись, и в образовавшиеся отверстия хлынула вода. Была бы сталь прочнее… Символично, что в конце концов было решено не поднимать «Титаник» со дна. Он навсегда останется в водах Атлантики.
Наступила минута молчания.
– Я ненадолго прилягу, – раздался голос Аграфены. – Все-таки возраст и радостные волнения. Пафнутий! Проводи меня!
Карлик вскочил со стула и взял Аграфену под руку.
– Отдыхайте, дети мои, – прозвенел ее голос.
Андреа смотрел на Ульяну, она чувствовала его взгляд на себе, но не спешила поворачивать голову, ей хотелось продлить это волнующее ощущение, когда на тебя смотрит твой мужчина.
Наконец, она медленно повернула голову. Он улыбался, и эта улыбка внушала чувство уверенности, что все будет так, как надо, нужно только перестать беспокоиться и отвлекаться на пустяки.
Ульяна улыбнулась в ответ.
– Все, кажется, пошло вверх тормашками.
– По-моему, так и должно быть. Очень скучно, когда все идет по плану.
– Нам с тобой это не грозит.
– Точно.
Солнце уже садилось, и его свет заливал сад, окрашивая алым цветом липы и темно-зеленые листья. Медовый, головокружительный запах плыл в воздухе. Ульяна подняла голову вверх.
– Смотри, это облако похоже на корабль.
Действительно, ярко-оранжевое облако напоминало своими очертаниями фрегат, который постепенно растворялся в наступающих сумерках.
Они целовались страстно, самозабвенно и не слышали голоса Аграфены Михайловны.
– Слушайте, куда вы пропали? Ау? Пафнутий, тише, – донеслось до них, – кажется, молодежи сейчас не до нас…
– Здесь есть озеро, встает луна, там будет очень романтично, – прошептал Андреа. – Может, прогуляемся?
– А Аграфена?
– Она все понимает… Ну что, идем!
– Если ты обещаешь романтику… – протянула Ульяна.
– А когда я не сдерживал свои обещания?
– Пока такого не припомню.
Андреа сжал ее руку и приподнял со стула.
– Ну что? Наше путешествие продолжается?
– И что тебе удалось написать? – спросила Ульяна, глядя на гладь озера.
Они сидели на берегу, Андреа что-то писал в блокнот. Она прислонилась к его спине.
– А? – отозвался он.
– Что ты написал? Все охватил?
– Ну что ты! – Он запустил руку в волосы и взъерошил их. – Все написать о «Титанике» невозможно. Это легенда, которая вновь и вновь притягивает к себе и не отпускает. Кажется, все уже известно, написано много, но вместе с тем ощущение какой-то недосказанности остается до сих пор.
Жара немного спала. В траве без устали стрекотали кузнечики, в воздухе разливалась блаженная лень.
– Почему же недосказанности? – Ульяна отлепилась от его спины и растянулась на траве. – Почему?
– По кочану! Правильно я сказал? – И Андреа вопросительно посмотрел на нее. – Это устойчивое русское выражение?
– Ты делаешь успехи в изучении языка.
– Мама тоже стала изучать русский.
– Как там Аграфена?
– Гостит в Италии. Знакомится с итальянской родней. Мы здесь одни.
– Да. Одни. Даже Пафнутий уехал. – Ульяна взяла в рот травинку и прикусила ее зубами. – И что у тебя там?
– Смотрим по порядку. – Андреа раскрыл блокнот, исписанный вдоль и поперек.
– Версия номер один. Метеорологическая, назвал я ее.
Невероятное скопление льдов в том районе создавало ужасный риск столкновения. Лайнер должен был снизить скорость и усилить наблюдение, но не было сделано ни то, ни другое.
Версия номер два – немецкая субмарина, протаранившая «Титаник». Нужно иметь в виду, что до Первой мировой войны оставалось всего два года, немцы активно вооружались, строили военно-морской флот. Могли атаковать «Титаник», чтобы вывести из строя потенциального конкурента, ведь впоследствии многие торговые и пассажирские лайнеры выполняли во время войны боевые функции. Это высокая геополитика, но никаких убедительных доказательств в пользу этой версии нет. Однако… – Андреа сделал короткую паузу.
Версия номер три. Банальная ошибка рулевого, развернувшего корабль не в ту сторону. Но я бы расширил эту версию и дополнил ее всем, что относится к людским ошибкам.
– Человеческий фактор, – сказала Ульяна, вновь садясь. Усталость слетела с нее, и она внимательно слушала Андреа.
– Сюда бы я отнес и странное игнорирование радиотелеграмм, предупреждавших об опасности скопившихся льдов. Складывается впечатление, что команда корабля слишком беспечно отнеслась к ним. Последнее важное предупреждение, посланное с борта «Калифорниэн», вообще не дошло до капитана Смита.
Вообще в истории с «Титаником» поражает некая слепота. Причем слепота слаженная, не одна или две ошибки, а целый ряд просчетов, которые и привели судно к гибели. Все слишком уверовали в то, что с «Титаником» ничего не может произойти. И как будто бы в отместку Рок и Судьба наказали лайнер и людей, плывших на нем.
Сюда же, к человеческому фактору, я отнес бы и отсутствие биноклей у вахтенных. Это вообще из ряда вон выходящий случай, они должны были полагаться только на собственные глаза, что усиливало риск не увидеть айсберг вовремя.
Версия номер четыре – пожар в угольном отсеке, который возник еще до отплытия «Титаника». Он и спровоцировал сначала взрыв, а затем столкновение с айсбергом. По словам одного из экспертов, изучавшего причины гибели лайнера, пожар возник 2 апреля, но потушить его не удалось. Джон Морган решил, что его корабль доберется до Нью-Йорка, высадит пассажиров, а потом команда потушит огонь. Этим можно объяснить высокую скорость «Титаника», так как капитан решил как можно скорее добраться до места назначения и ликвидировать пожар.
Версия номер пять – подмена корабля. Затонул не «Титаник», а его корабль-близнец – «Олимпик». Сторонники этой версии ссылались на тот факт, что на вид эти суда практически ничем не отличались друг от друга. 20 сентября 1911 года «Олимпик» столкнулся с крейсером Британского флота «Хоук», оба корабля получили повреждения. Никакой страховки владельцы «Олимпика» не получили, так как было установлено, что полученных повреждений недостаточно для страховой выплаты. Согласно этой версии владельцы «Титаника» пошли на сознательное мошенничество с целью получения страховки. Поэтому «Титаник»– «Олимпик» намеренно направили в район большого скопления льдов для его столкновения с дрейфующими айсбергами. Интересно, что в пользу этой версии говорят те факты, что сначала с того места, где лежит «Титаник», было поднято много предметов, но среди них не оказалось тех, что имели бы название корабля – «Титаник». Но потом эта версия была опровергнута. Со дна океана подняли детали, на которых был выбит бортовой номер «Титаника» – 401. У «Олимпика» бортовой номер – 400. Но эта теория все равно до сих пор имеет своих сторонников.
Версия номер шесть – плохое качество материала, стальных листов, которыми был обшит корабль. Этим можно объяснить тот факт, что другие корабли при столкновении с айсбергами не шли ко дну так стремительно, как «Титаник». Всего два часа сорок минут – и корабль целиком ушел под воду. Эта версия возникла относительно недавно, но тогда встает вопрос: почему это случилось? Владельцы решили сэкономить на строительстве? Или тут что-то другое?
Версия номер семь – мистическая. Проклятье египетской жрицы. Так называемое знаменитое «проклятие египетских фараонов». Известно, что лорд Кентервиль перевозил на «Титанике» в деревянном ящике прекрасно сохранившуюся египетскую мумию жрицы-прорицательницы. Как особо ценный груз, мумия была помещена не в трюм, а непосредственно возле капитанского мостика. Сторонники этой версии утверждают, что мумия оказала влияние на рассудок капитана Смита. Он не внял предупреждениям о льдах и не сбавил скорость.
У этой версии есть свои сторонники и свои противники. Скептиков хватает. Но также хватает и тех, кто убежден в том, что нельзя нарушать священный покой египетских жрецов и фараонов. Если углубиться в историю, то мы найдем примеры, подтверждающие это. Вспомним хотя бы историю с гробницей Тутанхамона, когда постепенно умирали те, кто потревожил его покой.
Версия номер восемь – портал времени. Я тебе уже говорил о странных пророчествах о гибели «Титаника» задолго до того, как корабль был построен и отправился в свое первое и последнее плаванье. Возможно, он был перенесен в другой временной портал, а потом снова окажется в настоящем или в будущем. Ведь уже накоплены факты, что люди видят в лесу солдат времен Второй мировой войны или дам и юношей в старинных одеждах в Версальском парке. Мы ничего не знаем о времени и его загадках… Кто знает, может быть, в конце концов люди разгадают загадку Времени, и эта версия станет самой убедительной?
Они помолчали.
На другой стороне озера слышались взрывы смеха, крики, плеск воды.
– Знаешь что. – Ульяна взяла Андреа за руку. – Мне кажется, что такие события, как катастрофа с «Титаником», служат нам всем неким предостережением от беспечности, от того, чтобы человек не считал себя непогрешимым и неуязвимым. Всегда нужно помнить, что есть силы, которые лучше не трогать. Надо помнить также о своем долге, о том, что мужество зачастую буднично и незаметно, но оно – есть, помнить о том, что жизнь коротка, хрупка и глупо ее растрачивать на пустяки. Мне кажется, что мы часто забываем это и живем так, словно у нас в запасе вечность, не думаем о том, что любой наш поступок приводит к чему-то важному… И жизнь не заканчивается вместе с нами. Это длинная цепь, развернутая в пространстве и времени. Мы все одиноки и вместе с тем тесно связаны друг с другом. «Титаник» – это урок нам всем. Это одновременно и гимн самым прекрасным человеческим чувствам: любви, стойкости, надежде…
Голос ее дрогнул. Она почувствовала, что на глазах выступили слезы.
И в этот момент Ульяна ощутила, как пальцы Андреа сжали ее руку. Ощутила его силу и тепло. И в ответ – улыбнулась.
"Титаник" был колоссальным морским существом, дышавшим темной копотью из своих четырех дымовых труб, возвышавшихся над водой. Говард, прижимая к груди свой кожаный ранец, впервые взглянул на корабль вблизи и увидел в нем левиафана, хищного и гротескного. Пассажиры входили в его зловещие лабиринты, чтобы оказаться частью мистического, вакхического путешествия, или так он думал.
Если бы его попросили описать "Титаник", он бы использовал именно эти слова, и он вздохнул, отводя глаза в сторону, дрожа.
- Ты опять волнуешься, Говард, - сказала Делора. Ее юбки слегка зашуршали, и она повернулась лицом к солнцу, прикрыв лицо шляпой. Погода была прекрасной для плавания.
- Он такой большой. Какие тайны она хранит?
- Конечно, он большой, в этом-то и дело, дорогой. Это самый интересный корабль на земле, и мы отправимся на нем в первое плавание. Это очень захватывающе, Говард, - сказала Делора.
Она беспокоилась за своего племянника: он был красив, с приятными чертами лица и большими карими глазами, обладал блестящим умом, но всегда был чрезмерно тревожен.
- И это роскошный корабль. Я так понимаю, обстановка французская и довольно роскошная, - добавила другая его тетя, Энни. Она пригладила волосы, поправила шляпку, чтобы убедиться, что хорошо подготовилась к посадке.
- Тетя, как только мы окажемся на нем, он будет контролировать нас. Разве он не страшный зверь? Такая сила.
Энни покачала головой, злясь на его театральность: - Прекрати прямо сейчас. Это чудесный корабль, и я не могу дождаться, когда смогу насладиться всеми доступными удобствами. Ты раздражителен и до смешного болезненен, - сказала она ему, прежде чем сделать паузу, чтобы глубоко вздохнуть.
Говард был склонен к подобным настроениям, и это было не то, что он мог контролировать. Она попробовала еще раз:
- Дорогой, наслаждайся этим.
Такой шанс выпадает раз в жизни, и ты, прежде всего, должен наслаждаться чем-то уникальным.
Говард взял Энни за локоть, пока они обходили семью, остановившуюся, чтобы дать малышам возможность взглянуть на величественный "Титаник". Корабль был почти девятьсот футов в длину, более девяноста футов в ширину и почти триста футов в высоту. Несмотря на то что это был один из трех самых больших кораблей, когда-либо построенных компанией "Уайт Стар Лайн", и он был устроен как прекрасный отель, преданный роскоши, Говард с легким отвращением наблюдал, как он становился все больше и ближе, пока они шли в его сторону.
Именно этому стальному гиганту они отдавали себя.
- Не кажется ли он... угрожающим?
- Вовсе нет, - ответила Делора.
- Мы не рано? - спросил Говард.
- Мы как раз вовремя. Весь третий класс уже погрузили, и второй, а теперь наша очередь. Разве это не здорово? А вот и мистер Астор со своей новой женой... э-э-э... представься, Говард, пожалуйста.
Она отказывалась видеть что-либо зловещее на своем пути, но воспринимала корабль и колоритных пассажиров как одно из величайших приключений в своей жизни.
Грандиозная поездка за границу, полная богатой еды, прекрасной моды, интересных людей и изысканных достопримечательностей, была лишь предпосылкой к этому путешествию. Европейское турне было лишь закуской, а здесь - главное блюдо; она была в восторге.
Говард официально представил тетушек и себя, и они обменялись любезностями и формальностями. Он был очень рад познакомиться с мистером Астором, поскольку богатый бизнесмен лет двадцать назад написал книгу о путешествиях на другие планеты, а Говарду нравились рассказы о звездах. Ужасные чудовища Юпитера в книге были интересны, но Говарду очень хотелось побольше узнать о темных, тихих духах Сатурна, которые предвещают путешественникам по этой планете их собственную смерть.
Много раз перечитывая книгу, Говард не мог дождаться возможности рассказать о существовании других, древних существ на других планетах. Он надеялся, что мистер Астор объяснит ему некоторые тонкости литературы. Он хотел спросить, как писатель просто открывает себя для воображения.
Миссис Астор была застенчива и говорила тихим голосом, часто обращаясь к мужу за поддержкой.
- Ты знаком со многими людьми, дорогой?
- Больше, чем я хотел бы признать, - сказал Астор, - и больше, чем я готов разделить с ними выпивку.
Он улыбнулся своей новой жене.
Мэдлин Астор поправила рукав, прикусив губу. Она не знала, что это может означать, и не хотела спрашивать его об этом в присутствии посторонних.
Делора Филлипс успокаивающе похлопала ее по руке, и Мэдди Астор подумала, что эта женщина выглядит как женщина, которой она могла бы задать вопросы, возможно.
С Джоном Астором, ее мужем, Мэдди обнаружила, что многие желали познакомиться с ней только для того, чтобы быть рядом с ней по финансовым или социальным причинам, чтобы улучшить свое положение. Многие из коллег ее мужа были намного старше ее самой, у них были взрослые дети, старше Мэдди.
Кроме ее горничной, не было ни одной женщины, которую она знала бы достаточно хорошо, чтобы поговорить с ней. От одной мысли об этом ей хотелось вцепиться в руку Джона или раствориться в тени.
- Вон там... это Дороти Гибсон. Я видела ее фильмы. Разве она не прекрасна, Мэдди? - спросил Джон Астор.
- О... да... - Мэдди автоматически согласилась, хотя и не считала актрису особенно сногсшибательной. Она покраснела, осознав, что подумала о ревности.
- Ваша кожа гораздо тоньше, - сказала Энни Мэдди, - и если нанести на щеки немного румян, вы будете сиять позитивом.
- Я тоже так думаю, - сказал Джон Астор. Он вдруг заметил меланхолию Говарда. - Вам бывает плохо на борту кораблей, сэр? Простите за грубость, но я заметил ваше недовольство. Мне говорили, что немного мяты в чае очень успокаивает, хотя я никогда не страдал этим недугом.
Делора облегченно рассмеялась:
- Он немного обеспокоен.
Он убежден, что корабль - это какое-то чудовище, которое ждет, чтобы поглотить нас. Это всего лишь тревога и нервы.
Астор и его жена Мэдлин сочувственно рассмеялись, хотя ее глаза выглядели встревоженными. Мэдди прошептала:
- Я тоже немного нервничаю, хотя и не могу понять, почему.
Возможно... так много людей и так много сильных голосов, а наши голоса так тихи в наших собственных мыслях... о, простите мою глупость.
Астор приподнял бровь, поглаживая ее:
- Это обычное явление для девичьих путешествий и суеверий, особенно морских.
Все боятся и очарованы океанами. Мятный чай поможет.
Мэдди слегка хихикнула.
- Это правда, - согласился Говард, - миссис Астор, я надеюсь, вы почувствуете спокойствие, когда мы отплывем, и у вас будет прекрасное путешествие.
Джон Астор улыбнулся, но заговорщически наклонил голову:
- Я слышал, что сам Джей Пи Морган отменил поездку в последний момент, как и несколько других. Не позволяйте россказням и ажиотажу беспокоить вас.
Это всего лишь опасения последней минуты.
- Именно так, как мы и говорили, - невозмутимо ответила Энни. Она и миссис Астор вместе пошли к кораблю.
- В конце концов, мы же не собираемся на борт "Каллисто", - лукаво заметил Говард.
Джон Астор искренне рассмеялся:
- Я вижу, вы прочитали мою маленькую историю?
Вам понравилось приключение?
- Я нашел ваши идеи о вере и технологии гораздо более значимыми, сэр. Это блестящий комментарий к природе неизвестного, и это была замечательная история.
- Тогда мы запланируем вечер сигар, бренди и интеллектуальных дебатов, да? Я был бы рад, если бы вы присоединились ко мне.
Говард ответил, что сочтет это за честь. Он и представить себе не мог, что богатый джентльмен окажется настолько любезным.
- Добро пожаловать на борт "Королевского Почтового Парохода Титаник", дамы и господа. Я капитан Эдвард Смит, к вашим услугам, - капитан стоял неподвижно в своей униформе; его шляпа плотно сидела на голове, на ней ярко блестели золотая тесьма и металл, а на погонах - эполеты. Его седые волосы, борода и усы были аккуратно подстрижены, а голубые глаза блестели от возбуждения и удовольствия, когда он приветствовал каждого гостя рукопожатием.
Капитан был дополнительным преимуществом этого путешествия, поскольку большинство более состоятельных путешественников отправлялись в путь только с ним, и не только из-за его превосходной морской репутации, но и из-за его превосходных манер, веселости и великолепия. Его место на борту было ожидаемым, поскольку ранее он командовал родственным "Титанику" судном "Олимпик", которое пережило столкновение, одно близкое столкновение и несколько рейсов, когда у него вырвало гребной винт. Первый рейс "Титаника" был отложен на месяц, потому что строители были вынуждены отправить его детали на родственное судно, чтобы "Олимпик" мог остаться в строю.
Гордо улыбаясь, капитан наклонился, чтобы погладить эрдельтерьера "Астора" Китти, которая с интересом наблюдала за всеми происходящими событиями и пыхтела, наблюдая, как мужчины и женщины прибывают или покидают корабль. Она была одной из семи собак, взятых на борт. Многие пассажиры и члены экипажа останавливались, чтобы погладить ее.
Первый помощник Уильям Мердок, подражая капитану, крепко сжал руку мистера Астора и проявил интерес к его бизнесу в сфере недвижимости; он тепло улыбнулся всем женщинам, а затем взял за руку Говарда и поприветствовал его.
- Может быть, это что-то из вашей писательской работы, сэр? - он указал на кожаную сумку, которую нес Говард.
Предполагалось, что он должен знать немного о каждом из гостей первого класса, и если его память была такой же острой, как он думал, то этот джентльмен был американским писателем и поэтом и должен был работать во время путешествия в Нью-Йорк. При всех удобствах, которые предлагали большие корабли, мужчины и некоторые женщины проводили много времени, сочиняя тексты писем или работая над небольшими рассказами.
До конца путешествия он выслушивал стихи, рассказы и идеи для историй, а также рассматривал бесчисленные наброски чего угодно - от морских чудовищ и анатомии растений до озорных французских открыток, нарисованных от руки, и фигурок из палочек. Мистеру Мерфи всегда был доступен широкий диапазон творчества.
- Это моя работа. Я надеюсь начать несколько рассказов или, возможно, роман, пока я нахожусь на борту. Кажется, здесь подходящее настроение, чтобы позволить мне немного нездоровой изобретательности.
- Надеюсь, что вместо этого тон будет позитивным, - сказал Мердок.
- Сэр, я сомневаюсь, что все, что я напишу, будет позитивным, поскольку мы просто не хозяева своей судьбы. Среди нас так много сил, которые мы, конечно, не в состоянии понять, и хорошо, что это знание...
- Хватит! О, Говард, - укоряла Делора племянника, - мы собираемся устроить себе приключение и получить удовольствие. Пожалуйста, держи себя в руках. Итак, кто проводит нас в наши каюты? - ее взгляд предостерег Мердока от дальнейших расспросов о писательстве племянника.
Настроения Говарда раздражали ее.
Он, в свою очередь, смущался, когда его поправляли, ведь он лишь отвечал на вопрос так хорошо и полно, как только мог. Ему казалось, что если человек не хочет знать, то и не должен спрашивать.
Второй офицер Чарльз Лайтоллер покачал головой, размышляя над высказыванием молодого человека. Он был примерно того же возраста, что и первый офицер, но более закаленный, умудренный морским опытом человек с тяжелой челюстью и пронзительными глазами.
- Эдвард Дэниелс, стюард. Мистер Дэниелс, пожалуйста, проводите джентльменов и леди в их отсеки. Будьте добры, особенно внимательно следите за этими гостями.
- О, мистер Лайтоллер, как вы внимательны, - сказала Делора.
Говард кивнул, но про себя подумал, что это, скорее всего, эвфемизм для стюарда, чтобы он внимательно следил за ним на случай, если он захочет однажды вечером спрыгнуть с кормы и покончить со всем этим; это почти вызвало у Говарда улыбку.
- Уверяю вас, этот человек удовлетворит все ваши потребности и сделает ваше пребывание приятным.
К досаде Говарда, его тетушки едва не захихикали, но, поймав взгляд Лайтхоллера, он увидел в нем легкое мерцание и понял, что это еще один способ, которым офицеры кораблей "Уайт Стар Лайн" заставляют гостей чувствовать себя особенными.
Он кивком поблагодарил офицера за то, что тот заставил пожилых женщин почувствовать себя молодыми девушками. Делора и Энни ощущали себя такими же особенными, как и Асторы, а это был бесценный подарок.
Говард считал капитана способным, мистера Мердока - хорошим моряком (но, возможно, немного вспыльчивым), а мистера Лайтоллера - гораздо более умным человеком, чем многие думают.
За этим пассивным, сильным лицом скрывалась очень способная и крепкая личность, которую Говард решил использовать в качестве персонажа в одном из своих произведений.
У Лайтоллера были пронзительные глаза, которые, скорее всего, ничего не упустят.
Говард и его тетушки следовали за стюардом Дэниелсом, пока тот с гордостью, словно корабль был его собственным, указывал на различные удивительные особенности. Он спросил об их горничной.
- Она во втором классе, сэр, и сейчас поднимется для выполнения своих обязанностей, - сказала Энни. - Мы нашли ее в Лондоне и привезли с собой, но мы не привыкли, чтобы горничная была с нами постоянно.
- Нет? Как любопытно. Вы, наверное, дамы, которые умеют сами застегивать сапоги? - с усмешкой спросил он.
Делора разразилась хохотом. При всей своей суровости порой она могла отбросить свои приличествующие случаю манеры и насладиться шуткой:
- О, это замечательно.
Энни, давай не забудем рассказать об этом всем дома.
Энни вытерла слезы веселья с глаз:
- Я точно не забуду.
Говард решил, что Дэниелс ей очень понравился.
За Джоном Астором, самым богатым человеком на борту, если не во всем мире, наблюдали другие пассажиры: он и его молодая жена кивали им, следуя за своей собакой и стюардами.
Другие стюарды поприветствовали Китти и взяли ее поводок, чтобы передать другому стюарду. Хорошо одетая горничная поприветствовала их, когда они открыли дверь в люкс.
Если кому-то это показалось необычным или зрелищным, он отвернул лицо и улыбнулся. Хотя общественное мнение разделилось по поводу того, что Астор развелся с женой и женился снова, мужчин и женщин на борту корабля быстро покорили крепкая внешность мистера Астора, невинные, мягкие глаза и нежные манеры его жены Мэдди, а также то, что Астор взял за правило благодарить каждого человека, который им помог. Он приветствовал друзей, десятки раз склонял шляпу перед дамами, даже перед представительницами низшего сословия, расспрашивал о семьях друзей и при этом оставался внимательным к Мэдди.
- Здравствуйте, капитан, надеюсь, море спокойное? - женщина поприветствовала капитана сильным голосом и радостно помахала другим гостям. Она чуть не пропустила приезд Асторов, который, по общему мнению, нельзя было пропустить. Красиво одетая и ужасно богатая, она была американкой и происходила из крепкой семьи. Она и не подозревала, что многие пассажиры ожидали ее прибытия, просто чтобы увидеть откровенную миссис Браун.
- Мадам, спасибо, что присоединились к нам в этом путешествии, - капитан Смит отвесил Мэгги Браун слабый поклон и приветливо улыбнулся: - Рад вас видеть. Когда я увидел, что вы заказали билет, то, смею сказать, был вне себя от радости, что могу быть к вашим услугам.
- Я тоже рада вас видеть. Вы такой приятный собеседник. Как я могла пропустить встречу с моим любимым капитаном?
- Я польщен, мэм.
- Надеюсь, столовая и гимнастический зал уже готовы ко встрече со мной, - она громко рассмеялась. Как американка, она была громче англичан: пышнотелая и сразу же располагающая к себе. Ее жизнерадостность и дружелюбие были заразительны. Мужчинам нравились ее прямые, без глупостей манеры, а женщины чувствовали в ней надежность и рассудительность. Если ее платья и были немного устаревшими, то только потому, что она любила их в таком стиле и не позволяла другим управлять ее выбором.
- У нас есть теплый бассейн, если вам так хочется немного потренироваться. Что может быть лучше теплой ванны и укрепления мышц? - капитан Смит напряг мышцы своей руки и протянул ее миссис Смит.
- О, капитан, вы нашли заклинание. Мне кажется, вы помолодели, - заявила Мэгги Браун, и офицеры рассмеялись.
- Если это так, то я буду лежать в теплом бассейне три раза в день, - сказал Лайтоллер.
- Увидимся там, - кивнула миссис Браун, все еще наслаждаясь весельем.
Смит и его офицеры приветствовали каждого пассажира первого класса по имени, вплоть до самого маленького ребенка. В первом классе находилось триста двадцать четыре человека, которых офицеры и капитан должны были запомнить по именам и до мельчайших подробностей.
Первый помощник, Генри Уайлд, отбросил недосыпание предыдущей ночи, поскольку в последнюю минуту его призвали помочь командовать этим рейсом.
Прислушиваясь к разговорам между своими приветствиями, он заинтересовался молодым человеком, который намекнул на то, что трансатлантический переход может вызвать у него тревогу, как и у Генри. Ему тоже было не по себе, хотя он никогда бы не проронил ни слова, разве что рассказал бы о своих опасениях жене.
Моряки были известны своими суевериями, но он не стал добавлять свои опасения к другим.
Уайлд обратился к своим товарищам по экипажу:
- Я могу посещать бассейн по дюжине раз в день.
Да, в некоторые дни я чувствую себя старым.
Когда на борт поднялись последние пассажиры, посетители покинули судно, чтобы проводить сотни людей, которые махали тем, кто находился на борту, и кричали прощальные слова. Фотограф закончил делать последние снимки и сошел с корабля вместе с другими людьми.
Два члена экипажа и один безбилетник в последнюю минуту испытали страх, который они не могли объяснить, и, недолго думая, покинули корабль вместе с остальными.
Некоторые моряки клялись, что могут определить, будет ли плавание иметь плохие последствия, но у них было больше суеверий, чем у других рабочих, и они часто совершали ритуальные обряды, чтобы предотвратить невезение. Хотя остальные члены экипажа не испытывали никаких дурных предчувствий, те, кто пережил то, что им предстояло, говорили, что, покидая порт, они испытывали легкое беспокойство.
Дженни Кавендар, тоже американка, стояла рядом с Мэгги Браун и махала всем, кто махал ей с берега.
- Вы можете поверить, что мы здесь? Разве это не чудесно? - она была молода, но сильна чувствами. Не склонная к мелочам, она наслаждалась путешествием, как в первый раз.
Ее отец Питер согласился:
- Никогда не забывайте этот момент. Мы творим историю на борту самого большого корабля на Земле. Он непотопляем, а значит, и самый безопасный корабль.
Он был одним из самых богатых людей на борту, но, как техасец, скорее ковбой, чем миллионер, и его меньше интересовали изысканные манеры, чем приключения.
- Он прекрасен, - сказала Дженни, когда они осматривали корабль. Она старалась вести себя по-женски, но знала, что отец считает высшее общество преходящим идеалом, в то время как трудолюбие, характер и целеустремленность остаются навсегда. Разве он не говорил это миллион раз?
Мать Дженни умерла при родах, и хотя Дженни жалела, что мать не выжила и не вырастила ее, она знала, что Питер Кавендар был замечательным отцом. Он сделал ей такой подарок: подарил ей возможность наслаждаться самым грандиозным кораблем в мире.
Куда бы она ни посмотрела, везде не жалели средств, чтобы сделать убранство как можно более красивым и элегантным. Тонкие панели из полированного дуба, огромные окна вдоль палубы А, чтобы можно было почувствовать себя частью морского пейзажа, и роскошная мебель, сверкающие столы, диваны, кресла и лампы в таком изобилии, что нужно было сделать всего несколько шагов, чтобы до них добраться.
Парадная лестница, выполненная в стиле Людовика XIV и обшитая дубовыми панелями в стиле Вильгельма и Мэри XVII века, была увенчана куполом из кованого железа и стекла, чтобы свет извне мог проникать внутрь. Он был украшен позолоченными светильниками и бронзовыми херувимами и тянулся до самой палубы. Пассажиры часто стояли и смотрели на нее. Лестница была сердцем корабля.
Чувствуя себя принцессой, Дженни спустилась по лестнице, держась одной рукой за локоть отца. Это была самая элегантная лестница, которую она когда-либо видела.
- Тебе нужна корона, - сказал Питер Кавендар, прочитав ее мысли.
- О? Не купить ли мне комплект с изумрудами и жемчугом? Когда я буду выезжать на прогулку, мне будут завидовать другие лошади.
- Эх... - простонал мистер Кавендар, улыбаясь своей дочери.
Куда бы Дженни ни посмотрела, везде было что-то новое и интересное. В одной из столовых на стене висели шпалеры, а плетеная мебель с подушками зеленого и голубого цветов напоминала парижское кафе на открытом воздухе. Зеркала и стекло заставляли комнату мерцать, словно солнечный свет.
Они так долго гуляли, и вместо того, чтобы отправиться в каюту, отцу пришлось торопить их, чтобы подготовиться к ужину с капитаном. Дженни успела умыться и позволить горничной уложить ее волосы в сложную прическу с накладками, шпильками и перьями для придания высоты темным локонам.
Она нанесла румяна на щеки, а поверх нижнего белья одела шифоновое зеленое платье, расшитое зеленым бисером по горловине, подолу и запястьям. Подкладка была изумрудно-зеленого цвета, а сзади она развевалась.
- Ты прекрасно выглядишь, - сказал ей Питер Кавендар, - вполне по моде.
- Неплохо для отсталой девушки из Техаса?
- Ты в полном порядке, потому что я за это заплатил, - рассмеялся Питер. У него были деньги, и он не жалел дочери ни одного потраченного цента, но чемоданы парижских платьев стоили очень дорого.
Он не знал, как кусок ткани, сетка и перо могут стоить так дорого, но, видя их на дочери и зная, как она довольна своим образом, он испытывал гордость. К счастью, в следующем месяце о платьях можно будет забыть, а ей захочется новое седло или сапоги.
Когда отец проводил ее в столовую, Дженни почувствовала, что все взгляды устремлены на нее, и поняла, что такого момента у нее больше никогда не будет. Помещение длиной более ста футов и шириной с корабль было обставлено в якобинском стиле, мебель была из медового дуба, а декор - в стиле английского Хэтфилда.
Стюард встретил их и проводил к своим местам. За капитанским столом она села напротив отца, слева от нее - джентльмен по имени Говард, а справа - джентльмен по имени Джон. Оба встали и представились.
Капитан вошел в столовую, и разговоры стихли до шепота, поскольку все взгляды следили за его движениями.
На секунду он замер и позволил им запечатлеть момент, когда капитан присоединился к первому ужину первого рейса. Он оглядел всех присутствующих, и каждый почувствовал, что его лично приветствовали. Сдав шляпу стюарду, капитан Смит присоединился к сидящим за столом, еще раз представился и занял свое место во главе стола.
Дженни была так ошеломлена, что у нее затряслись руки. Дрожь была настолько сильной, что она с трудом смогла откусить кусочек закуски: миску морских гребешков с зеленью. Официант наполнил каждую миску с мясом и зеленью ароматно пахнущим кремовым супом, дополнив его крошечной ложечкой чего-то красного и серебряной ложечкой.
- Как впечатляет, - заметил Джон, - что они использовали икру морского гребешка в качестве украшения. Видите, эти крошечные бусинки. Возьмите немного мяса морского гребешка и добавьте в бульон несколько кусочков икры; это очень вкусно.
Он продемонстрировал Дженни и Говарду.
Дженни попробовала и кивнула:
- Да, разве это не прекрасно? - она была благодарна отцу за то, что он объяснял блюда, ведь она почти не слышала церемониймейстера, объявлявшего каждое блюдо.
Она была слишком потрясена, чтобы сосредоточиться.
Каждое блюдо было официально объявлено, а посетители болтали и хвалили каждое из них по мере подачи, что создавало впечатление неторопливого ужина.
Питер Кавендар указал ложкой:
- Фертильность, не так ли?
Разве раковина морского гребешка не относится к этому? Я пытаюсь вспомнить, - его техасский акцент становился все отчетливее по мере того, как он пил спиртные напитки.
Мэгги Браун открыто рассмеялась, оценив его комментарий, довольно завуалированный, но немного шаловливый. Она с усердием ела свой суп. Британские пассажиры притворились, что не слышали этого замечания.
- Я думаю, это также относится к Атлантиде, - сказал Говард.
- Правда? - спросил Питер.
Говард кивнул:
- И это немного тревожно, учитывая, что остров оказался на дне моря, а его жителей проглотили чудовища.
Несмотря на все великолепие культуры и все достижения людей, все это пропитано морской водой и оставлено для разложения.
- Мифическое место, - спросил Питер Кавендар, - из легенд? А, вы писатель, да? Вы знаете легенды об Атлантиде?
Говард пожал плечами и покраснел:
- Возможно, я хочу стать писателем.
Мои небольшие стихи уже заметили, и я работаю над новыми произведениями, но я надеюсь на вдохновение в этом путешествии. Если вы захотите прочесть что-нибудь, я буду польщен, мистер Кавендар, мисс Кавендар, миссис Браун.
Делора Филипс слегка наклонилась к племяннику, чтобы поговорить с Дженни:
- О, скажите ему "нет", иначе вы останетесь в ужасно мрачном настроении. Он такой талантливый, но склонен к нездоровому воображению.
Она преувеличенно вздрогнула и рассмеялась. Она была в восторге от того, что он предложил ей пообщаться, хотя и с его писаниной.
- Для меня это большая честь, - заявила Мэгги Браун, - ведь это прекрасная возможность прочесть зарождающуюся историю. Возможно, мы все сыграем роли персонажей в этой драме.
- Надеюсь, что нет, миссис Браун, поскольку это ужасно страшная история, - сказал Говард.
- Тем более что я хочу принять в ней участие, - сказала миссис Браун, заслужив благодарную улыбку Говарда.
Делора ворвалась в разговор, чтобы задать вопрос капитану, и перевела разговор в другое русло, прежде чем Говард успел приступить к очередному унылому описанию своей работы.
Говард был так талантлив, но склонен к мрачным настроениям, как и его отец. Делора часто боялась, что если они не помогут Говарду, его тоже могут госпитализировать из-за повышенной тревожности.
Дженни едва притронулась к другим закускам: устрицам по-русски - сырым устрицам, которые подаются без верхних раковин, а мясо поливают соусом из водки, хрена, лимона, помидоров, соли и посыпают черным перцем крупного помола. Это было замечательное блюдо, но еды было так много, что она боялась, что ее корсет лопнет, если она съест больше нескольких кусочков каждого блюда.
Несколько человек восхищались этим блюдом, спрашивая об ингредиентах, чтобы приготовить его дома. Несмотря на последующие блюда, многие съели по полдюжины или целой дюжине устриц с соусом.
Следующим было крошечное блюдо с лососем-пашот и ложкой обильно взбитого муссового соуса. Большинство было слишком возбуждено всем этим, чтобы есть много, но они попробовали по кусочку каждого блюда.
Следующим блюдом было филе Миньон Лили, посыпанное обжаренной фуа-гра с трюфелями на подушке из хрустящего картофеля и политое соусом из красного вина. Его подавали с двумя другими блюдами, но в последующие дни все говорили только о блюде из говядины.
- Как этот стейк по сравнению с вашей говядиной, мистер Кавендар? - спросил капитан. - Такой же ароматный?
- В общем-то, неплохо, - когда гости посмотрели на Питера Кавендара, тот пожал плечами: - У меня есть несколько коров в Техасе. У нас там небольшое ранчо.
Дженни чуть не проглотила морковку целиком, подавив неприличное хихиканье. То, что отец называл их ранчо "небольшим", ничуть ее не забавляло. Он, несомненно, был одним из самых богатых мужчин за этим столом и, как всегда, скромным.
Мэгги Браун поймала взгляд Дженни и подмигнула ей, чтобы женщины могли поделиться тайной шуткой. Дженни уже нравилась эта женщина, и она надеялась, что они станут хорошими подругами.
После ягненка в легком мятном соусе и жареного утенка они очистили свои вкусы сладким, терпким, как шоколад, лимонным шампанским. Подали основное блюдо: жареного сквоба с увядшим водяным крессом. Затем спаржа с шафранно-шампанским винегретом, поданная серебряными щипцами, паста, сыр, шоколадные эклеры, салат "Уолдорф", персики в желе "Шартрез" и кофе, поданный официантами.
- Вы когда-нибудь ели такую шикарную еду? - Дженни спросила Говарда и Джона, сидевших по обе стороны от нее.
- Боюсь, что нет. Капитан, все ли ужины такие экстравагантные?
- Они роскошны и разнообразны, но ничто не сравнится с ужином в честь девы в ночном плавании, - сказал он Говарду. Он велел им встать и поаплодировать церемониймейстеру и ведущему шеф-повару.
Капитан Смит приклонил воображаемую шляпу и сказал:
- Я должен проверить мостик, но буду в курительной комнате, как только смогу.
Когда мужчины удалились за сигарами и бренди, а дамы отправились в свою гостиную пить кофе, глаза капитана заблестели, когда он предложил молодым людям насладиться прогулкой, которую мистер Мерфи проведет по шлюпочной палубе корабля.
- Надеюсь, вы включите меня в это приглашение, капитан, - улыбнулась Мэгги Браун. Она взяла мистера Мерфи за руку: - Сегодня вечером я собираюсь стать моложе.
Мистер Мерфи серьезно отнесся к этому заданию и хотел ответить на вопросы о корабле и его навигации, а также продемонстрировать все его тонкости. Он с гордостью провел специальную экскурсию по кораблю.
Пока они шли, Говард, Дженни, Джон и симпатичная рыжеволосая девушка наблюдали за тем, как некоторые из других групп молодежи подбегают к ним, чтобы поприветствовать и воскликнуть о море, видневшемся вечером с шлюпочной палубы. Звезды мерцали, отражаясь на поверхности воды.
- Вы когда-нибудь скучали по жизни на суше, мистер Мерфи? - спросила Мэгги.
- Я живу на суше, просто она покрыта небольшим слоем воды, - усмехнулся он. Он уже знал, что с этой женщиной можно шутить.
Мерфи прислонился к перилам, куря сигару и наблюдая за своими юными подопечными, пока миссис Браун задавала вопросы о корабле и его службе в море. Личные горничные притаились в тени, чтобы наблюдать за ними и демонстрировать приличия, не вмешиваясь.
- Шестнадцать, - ответил Мерфи о количестве водонепроницаемых переборок.
- А сколько экипажа? - спросил Джон.
- Больше восьмисот, сэр. Команда работает круглосуточно, так что у нас есть свет и тепло.
- А бассейн подогревается, да? Это обычное дело?
Мерфи ответил Джону, что нет, и это была первая линия с подогреваемыми бассейнами.
- А турецкие бани выполнены в марокканском стиле. Вы захотите их посетить.
- Мистер Уильям Стед? - спросил Говард, заметив джентльмена у перил, который смотрел на воду. Мистер Мерфи пригласил небольшую группу подойти к нему, чтобы он мог их познакомить.
- Я сомневался, что найду вас на борту корабля, - сказал Говард мистеру Стеду, пожав ему руку. Он был так взволнован встречей с этим человеком, что не мог дождаться, когда скажет остальным: - Мистер Стид - замечательный писатель.
Стид искренне рассмеялся, вытирая глаза:
- Правда? Спасибо, но я приглашен на конференцию и встречусь с президентом Тафтом. Как я могу отказаться? Но, правда, любопытно видеть меня здесь, на этом корабле. Я ненавижу корабли.
- Пожалуйста, скажите, почему, сэр, - взмолилась рыжеволосая Бернис, чувствуя тайну и желая разобраться в ней.
- Мистер Стид, помимо того что он журналист и известный писатель, написал работы о безопасности на борту кораблей и повесть о мрачных испытаниях, происходящих на океанском лайнере, который врезается в айсберг, - сказал Говард.
- В айсберг? В океане? - спросила Бернис, смеясь.
- О, конечно, такое случается, - сказал им Стед, - и чаще, чем вы думаете. Хорошо, что мы находимся на борту непотопляемого корабля. Мы в полной безопасности, иначе меня бы здесь не было, но я представлял себе льды для рассказа, который я написал.
- Я должна буду прочитать его, мистер Стид, - сказала Дженни, - потому что он звучит восхитительно жутко.
- Есть ли на борту копия? - спросила Мэгги офицера Мерфи.
- Мммм. Этим вопросом вы ставите меня в тупик.
- А капитана тоже звали Смит? Я имею в виду, на борту того злополучного судна, о котором говорится в вашей книге? - спросил Говард.
Стед кивнул:
- Вы определенно очень начитанны, сэр.
У них было одно и то же имя. Разве это не удивительное совпадение?
- Это заставляет меня дрожать. Какое у вас обоих живое воображение, - сказала Дженни.
- Как странно, - тихо сказал Джон, слегка нахмурившись.
- Воображения? - Говард задумался вслух: - Так ли это или это склонность воспринимать реальность и думать "а что, если". И кроме того, разве вымысел - это не реальность, только более проработанная в деталях?
- Вы не думаете, что художественная литература выдумана? - спросил Стед, пораженный.
- Это то, что еще не реализовано, - сказал Говард. - Книга мистера Астора... почему мы можем однажды отправиться на Сатурн.
- Вы бы отправились на этом корабле, мистер Мердок? - спросила Дженни.
Офицер притворился, что содрогается:
- Я отправлюсь по морям, если вас это устраивает. Я не любитель звезд. Здесь безопаснее.
Когда Джон начал задавать вопросы, миссис Браун, Дженни и Бернис оставили их в глубокой дискуссии об экстрасенсорных посланиях, корабельном фольклоре и странных историях.
Темы были слишком серьезными для обсуждения после плотного обеда. Три дамы присоединились к молодым людям, которые задавали вопросы мистеру Мерфи и наблюдали за морем.
Говард, Джон и мистер Стед продолжали болтать допоздна. По мнению Говарда, это был один из самых важных для него разговоров.
Дженни и Бернис помахали миссис Браун на прощание, и в эту ночь женщины спали крепким сном, как и почти все 2224 пассажира и члена экипажа. Остается только гадать, отдыхали бы они так безмятежно, если бы знали некоторые интересные факты, о которых троица мужчин рассуждала в ту первую ночь на борту "Титаника".
Стид писал не только о том, что капитана его вымышленной истории зовут Смит, но и, в частности, об Э. Дж. Смите. Другая повесть была опубликована в 1889 году и описывала почти такую же историю, в которой пассажиры тонули из-за нехватки спасательных шлюпок.
Они не обсуждали это:
Капитан "Титаника" добавил разборные спасательные шлюпки, но их все равно не хватало и на половину, потому что судно считалось непотопляемым.
Более пятидесяти пассажиров отказались отплывать из Саут-Хэмптона после тревожных снов о катастрофе.
В ту первую ночь в море два или три десятка пассажиров заявили, что их мучают кошмары о предстоящем затоплении корабля и о морских чудовищах, нападающих на них на борту "Титаника".
В течение нескольких недель Говарда осаждали тревоги о древних чудовищах, бьющихся о железные стены и ревущих, чтобы их выпустили из водных тюрем.
Иногда Говард почти слышал их нечестивый шепот и чувствовал холодок в вибрациях от их борьбы за освобождение. Он чувствовал, что если корабль предложит кровный знак, окажется не в том месте и не в то время, и если у чудовищ будет шанс, они вырвутся из сна и обрушат несчастья на всех, кто будет на борту корабля; он просто не мог перестать думать о таких вещах.
Тетушки называли эту проблему беспокойством и воспаленным воображением, но он боялся.
В одном из грузовых трюмов за большими деревянными ящиками плакала пухлая прачка, потягивая дешевые виски. Шум двигателей наполнял ее уши, и она чувствовала себя почти подавленной запахами грузового отсека, угля, масел, крыс и мышей.
Она была расстроена потерей мужчины, неудачной беременностью и отсутствием надежды на будущее; ее снедало страдание. Поскольку она не могла поговорить об этом с коллегами-стюардессами, а подруги у нее не было, пить и сидеть вдали от всего этого великолепия - вот все, что она могла придумать.
Прачка мысленно проклинала мужчину с темными кудрями и горящими зелеными глазами, который завоевал ее доверие, лишил девственности и оставил с нежелательной беременностью. О чем она только думала, когда дурачилась с этим человеком? Она ударила кулаком по ящику; она потеряет работу и где окажется?
С отвращением и уверенностью, что другого выхода у нее нет, прачка приняла скоропалительное решение. Вооружившись лишь тупым ножом, она резала себе вены, желая покончить с жизнью и прекратить печалиться. Хотя она могла бы умереть от потери крови в холодном отсеке, ее попытки вскрыть вены были слабыми и, конечно, позволили бы ей выжить. Но именно в этот момент груз слегка сдвинулся, зажав ее между двумя ящиками так плотно, что она едва смогла перевести дух.
Широко раскрыв глаза от страха, она закричала, но ее голос был тихим среди лязга и стука двигателей, рева печей, криков кочегаров и лязга лопат. Шепот и движения пассажиров на палубах над ней были подобны грому. Океанские волны били по стальным корпусам, как гигантские руки, требуя входа.
Сначала это была серо-черная фигура, проплывающая мимо, словно молния, но потом женщина увидела, что у нее ужасная, грубая кожа. Его гладкое, но огромное тело было изломано острыми углами, образующими гигантские плавники и колючий, смертоносный хвост.
Как она могла видеть, она не знала, да и не интересовалась. Она лишь хотела перестать его видеть. Хотя она многого не знала в этом мире, например, как вернуть себе жизнь, одно она знала точно: существо было настоящим, и оно находилось прямо за стальным корпусом.
К ее ужасу, оно повернуло голову, проплывая вдоль борта, и показало ей свое лицо, если его можно было так назвать. У него было длинное рыло, мертвенно-черные глаза и пасть, полная рядов огромных острых зубов. Она увидела, что, в отличие от других рыб, эта имела злобный вид и только ждала подходящего момента, чтобы напасть. Она наслаждалась охотой и долгими мгновениями, предшествующими нападению, и наслаждалась ужасом, который она вызывала.
Ее грудь наполнилась не просто страхом, что рыба ее укусит; она представила себе бесконечное пожизненное заключение в пасти этого существа. В его чреве она будет бороться, в то время как ее душа столкнется с вечными страданиями.
По ее шее побежали кровавые струйки, когда барабанные перепонки лопнули, и она застонала, представив, как из маслянистого пола поднимаются склизкие щупальца, чтобы разорвать ее на части, когда ее мочевой пузырь освободился, под платьем поднялся ледяной холод, отвратительно ласкающий ноги.
Кровоточащие запястья не справлялись с задачей достаточно быстро, а ведь именно этого она и хотела - умереть, но теперь она боролась с этим, пиная ящики и колотя по ним своими багровыми кулаками.
Как она могла умереть среди ужасающих голосов и чудовищ, обитавших в глубине воды и в самом корабле? Огромная рыба, казалось, ухмылялась ей из темных вод, где она плавала.
"Титаник" слегка вздрогнул, но этого хватило, чтобы ящики сдвинулись еще раз, раздавив ее плоть между ними, скрежеща по костям, когда ее голова раскололась. Кровь пропитала дерево и растеклась по полу вокруг груза.
Если бы корабль добрался до берега несколько дней спустя, рабочие нашли бы разлагающееся месиво, в котором едва ли можно было узнать человека. Акула, известная под названием кархародон мегалодон - вид, вымерший миллионы лет назад, - нанесла меньше повреждений, чем могла бы нанести рыба, но и этого было достаточно, чтобы акула, увидев ее, пришла бы в неистовство от восторга. Но она лишь учуяла ее.
Ее никогда бы не нашли.
Но не только ее кровь окрасила сталь корабля. При строительстве "Титаника" не использовались каски, защитные устройства и страховочные линии, и двести пятьдесят человек получили травмы: кто-то упал с большой высоты, кто-то был искалечен или раздавлен, кто-то получил травму головы, а многие потеряли ноги, руки, ноги и руки.
Отчеты были скрыты или забыты, но более дюжины человек погибли на корабле во время его строительства.
- Столько крови, - стонал во сне Говард.
Ужасный набор событий превратился в идеальный шторм.
Каждый день на борту корабля при желании можно было найти массу развлечений. Питание: завтраки были американскими и британскими - фрукты, мясо, яйца, помидоры и картофель, а обеды состояли из различных мясных и овощных блюд.
Если откусить от каждого блюда по кусочку, то можно обнаружить, что наелся до отвала. Я не могу представить, сколько еды перевозилось на корабле, но каждый прием пищи был событием, которое вызывало ликование и воспоминания в течение нескольких часов после него.
В то время как пассажиры первого класса ужинали шикарными блюдами в изысканной обстановке, пассажиры второго класса тоже ели очень элегантно, а в третьем классе подавали сытные, ароматные блюда. Капитан Смит рассказал нам во время одного из пышных ужинов, что раньше пассажирам в третьем классе приходилось приносить свою еду, но на борту этого прекрасного корабля всех хорошо кормят. Он сказал, что в третьем классе есть гостиная и комната для курения.
Конечно, никто в первом классе не заботился о питании других классов, но он поделился с нами этой информацией. Капитан, так хорошо знающий свое судно, назвал тоннаж продуктов на борту и рассказал нам, какие запасы хранятся на кухнях и в кладовых.
В каждом классе были столовая, курительная комната и места для собраний, а спальные комнаты были удобными и просторными, но ни одна из них не могла сравниться с каютами первого класса. У нас были личные туалеты, гардеробные и спальные комнаты, образующие пять комнат, оформленных в стиле королевы Анны. Говорили, что у мистера Астора и мистера Исмея были каюты, богато обставленные и гораздо более просторные, чем остальные.
После завтрака многие пассажиры прогуливались по кораблю, а в Зале приемов с белыми стенами и потолком и темными коврами встречались и беседовали. Чтобы продемонстрировать парижскую моду, дамы надели свои богатейшие платья лиловых, голубых, зеленых, белых, бледно-желтых и кремовых оттенков. Комната представляла собой павлина ярких красок и была спроектирована (так сказал нам капитан) таким образом, чтобы цвета платьев были видны при естественном дневном свете, поскольку при газовом освещении они казались бы грязными.
Он со смехом сказал, что это позволяет женщинам носить пурпур в светлое время суток, чтобы не испортить цвет, и мы никогда не увидим даму в пурпуре вечером. Удивительно, но это было правдой.
Женатые мужчины и женщины, а также те, кто старше двадцати пяти лет, собрались в Зале приемов, чтобы поделиться новостями дня. Это было довольно формальное место, которое больше всего нравилось моим тетушкам. Я увидел, что они сидят за столом.
- Говард, познакомься с миссис Гибсон.
Я приклонил шляпу и ответил:
- Я уже знаком с ней.
Как прошло путешествие, мэм?
- Замечательно, спасибо, сэр, - отозвалась она.
Я видел, что моим благонамеренным тетушкам очень хотелось, чтобы я присоединился к ним, чтобы у них была возможность познакомить меня с более приличными дамами с богатством и титулом. Я не мог придумать ничего более однообразного, чем быть подставленным, если только речь не шла о тех ничтожных сплетнях, которым они предавались.
Я снова склонил шляпу и пошел своей дорогой.
Молодежь, а также некоторые из тех, кто постарше, собрались в гостиной на прогулочной палубе, чтобы поиграть в карты, посплетничать и познакомиться друг с другом. Она была оформлена во французском стиле с буазери, или резьбой на стенах; именно сюда я любил ходить, когда не был в библиотеке или не писал в своей каюте. Это была ликующая комната, не соответствующая моему обычному, мрачному настроению, но вполне приятная.
Пожилые женщины удалились в комнату для чтения и письма, чтобы расслабиться, укутавшись в уютные одеяла, и уселись у камина, чтобы прогнать холод. Дамы могли стоять перед большим эркерным окном и любоваться прогулочной палубой, оставаясь при этом в тепле. Это была одна из самых приятно обставленных комнат.
Мужчины наслаждались Курительной комнатой, отделанной панелями из красного дерева с инкрустацией из перламутра, витражами с изображениями портов мира и большим камином. Здесь же находился бар, где джентльменам предлагались сигары и напитки.
Обед обычно проходил в парижском кафе, где можно было вкусно поесть. Многие из нас также наслаждались плавательным бассейном с подогревом. Вода в нем всегда была теплой и очень чистой, а стюарды всегда готовы были раздать пушистые мягкие полотенца или стаканы со свежевыжатым соком.
Внутри турецкие бани были оформлены в виде иллюминаторов, так что марокканская тема не была разрушена. Дорогая плитка голубого и зеленого цветов покрывала помещение. Гимнастический зал был заполнен самыми современными тренажерами: боксерскими мешками, матами и узловатыми канатами для лазания.
Я опробовал каждое место, поскольку человек должен получать удовольствие от всего, что ему предлагают, но ничто не доставляло мне такого удовольствия, как прогулка по палубам, чтобы ощутить прохладный воздух, почувствовать запах соленой воды и понаблюдать за морями. Океаны покрывают большую часть земли; мне было интересно узнать, какие тайны они хранят и какие обитатели живут под волнами.
Вечерние трапезы были роскошными, но мой желудок, как это часто бывало, беспокоил меня. Врачи не были уверены, почему я страдал от приступов мучительной боли в животе, и думали, что это может быть связано с беспокойством. В течение нескольких месяцев меня беспокоили приступы боли в глубине кишечника, которые часто отправляли меня в постель на несколько дней.
Я мог только ковыряться в еде, пробовать каждое блюдо на вкус и набивать себя только самой скучной пищей. Я избегал алкогольных напитков. Я был полон решимости не слечь с болезнью и изо всех сил старался сохранять самообладание, отмахиваясь от беспокойства тетушек по поводу моей бледности.
Как ни умоляли меня тетушки, я не обращал внимания на свои недомогания, на боль в животе и охотно общался с джентльменами, которых встречал во время путешествия.
Я сопровождал незамужних дам по палубам, выбирая веселые темы и часто смеясь, но не нашел ни одной девушки, которая пленила бы меня больше, чем просто дружеское общение.
У меня завязалась крепкая дружба с Дженни Кавендар, Джоном Мортоном, мистером Бэром и его невестой Хелен Монипенни. Миссис Браун и мистер Стед, журналист, тоже часто присоединялись ко мне на прогулках и в беседах.
Но пока я пытался отбросить свои мрачные страхи, Уильям Стед при каждой встрече рассказывал пугающие истории, и какими бы пугающими они ни были, их невозможно было не слушать. Чаще всего мистер Стед развлекал нас в Библиотеке или Курительной комнате, позволяя нам собраться вокруг его кресла, пока он говорил; слушать его было очень приятно.
Однажды вечером, ни много ни мало, за ужином, он рассказал нам историю о футляре для мумии, который был частью египетской коллекции и который предположительно находился на борту корабля.
Когда женщины спросили его о чемодане, капитан Смит усмехнулся и отказался сказать, был ли он частью груза. Он сказал нам:
- Я не могу подтвердить или опровергнуть, что он находится на борту, но могу заверить вас, что в любом случае он не представляет никакой угрозы.
Мэгги Браун хихикнула и наклонилась ко мне:
- Ему бы в политику.
- Интересно, а мумия на борту? - спросил я.
Она пожала плечами.
Стед рассказал нам:
- Четверо мужчин купили ящик с мумией, в котором находился Амен-Ра.
Один из них, предположительно слепой, ушел в пустыню, и больше его не видели, а другого случайно застрелили, и ему ампутировали раненую руку. Он так и не смог оправиться от потери руки. Третий мужчина внезапно потерял свое состояние, а четвертый стал бездомным и оказался на улице. Мумию и футляр они продали по дешевке, а набор купил богатый лондонец.
- И ему не повезло? - Мэгги Браун громко рассмеялась, накручивая на вилку кусочек свинины. Она была очарована этой историей.
Стед с готовностью кивнул:
- Да.
Его дом сгорел, и несколько членов его семьи заболели. Он был так напуган своим невезением, что пожертвовал мумию и ее ящик Британскому музею.
- Значит, он разделил проклятие, - сказал капитан Смит, наполовину прислушиваясь, пока читал очередное сообщение, отправленное его первым помощником.
В нем снова были предупреждения о том, что впереди ледяные поля, хотя тогда мы этого еще не знали.
- Скорость двадцать два узла, - приказал он. Льда не было, но они должны были следить за любыми его признаками.
- С каждым днем мы идем все быстрее, - с гордостью сказал Томас Эндрюс. Он спроектировал корабль и в тот же вечер возвращался в свою каюту, чтобы перечислить косметические изменения, которые он хотел внести в "Титаник", чтобы сделать его еще более роскошным; он рассказал нам об этом за ужином.
- Сейчас ветер утих, и мы еще больше улучшим время, - сказал капитан, а затем махнул рукой, чтобы Стид продолжал рассказ. - Отличный корабль, Эндрюс.
Мэгги Браун вмешалась:
- Что же случилось с мумией?
Стед пожал плечами:
- Некоторые из команды, перевозившей ее, были ранены, а один погиб.
Люди, осматривавшие экспонат, и работники музея страдали от болезней и несчастных случаев. Хранитель музея был настолько обеспокоен, что запечатал мумию в ее футляре в подвале. Она пролежала там много лет, пока один богатый американец не выкупил ее, и сейчас она находится здесь, в грузовом отсеке.
Миссис Астор обмахнулась веером:
- О, боже.
Это ужасная история.
Она была молода и необычайно красива, но, как и подобает леди хорошего воспитания, всегда была склонна к обморокам и бледности.
Она мне искренне нравилась, и я восхищался ее благовоспитанными манерами; только вот в качестве спутницы жизни я предпочитал таких сердечных женщин, как Мэгги Браун. Да, она была старше меня, но я не искал "мы"; это было то, что я обнаружил в своих собственных вкусах.
- Это всего лишь история, Мэдди. Не волнуйся. Нам предстоит разгадать тайну. Американец. Это сужает круг поиска, и мы сможем выяснить, есть ли она на борту корабля, - сказала Мэгги Браун, - Кто здесь мог купить проклятую мумию?
- Я не покупал, - сказал Питер Кавендар, - Я видел, что вы сначала посмотрели на меня.
- Вы бы не сказали нам, если бы мумия принадлежала вам, - сказала Мэгги.
Дженни рассмеялась, скрывая улыбку:
- Я бы рассказала.
- Я не верю в проклятия, - сказал Джон Астор.
- Проклятий не существует, но зло всегда рядом с нами и борется за свободу, - сказал я. Все взгляды обратились ко мне, и я почувствовал неодобрение моих тетушек: - И я осмелюсь сказать, что кому-нибудь не снился кошмар или он не испытывал дрожь, возможно, прямо во время этого плавания.
- У нас была прекрасная погода и отличное путешествие. Я приму ваше пари. Я наслаждался последними днями, - сказал Астор. Он взял дрожащую руку жены и крепко сжал ее, а затем поцеловал в костяшки пальцев.
Я заставил людей чувствовать себя неловко.
Мистер Стид, миссис Браун, Дженни и Джон улыбнулись мне в знак поддержки, так что я почувствовал себя немного лучше, но мне было жаль, что миссис Астор была напугана.
Томас Эндрюс нахмурился и сказал:
- Я прекрасно выспался.
Я говорю, что вы пугаете дам, сэр.
Он сказал это не грубо, а непринужденно, и посмотрел на мистера Стида, чтобы показать, что история с мумией вызывает у него тревогу. Он напомнил, что большинство дам не привыкли к подобным рассказам за ужином.
Мэгги Браун была исключением.
Мне было не до споров. Я извинился под взглядом тети Энни и хмурым взглядом тети Делоры. Я подумал, что именно Стед рассказал историю о египетском проклятии и сказал, что мумия была на борту; я лишь прокомментировал идею о том, что проклятия могут быть фантасмагорическими.
Мистер Стид одарил меня дьявольской ухмылкой, и я понял, что все в порядке.
После ужина я в одиночестве прогуливался по палубе, глядя на воду. Море было как стекло, спокойное, темное и отражающее. Оно не было похоже ни на что, что я когда-либо видел. Корабль прокладывал путь сквозь черное стекло, и ни луна не освещала путь, только корабельные огни разрывали черноту ночи.
И тут, краем глаза, я увидел, что же это такое?
На вид это была гигантская рыба, возможно, акула, но она была слишком велика. Спинной плавник (или я предполагал, что это он) был высоким, темной треугольной формы, который быстро рассекал воду, а затем я увидел то, что могло быть хвостом или хвостовым плавником, и он тоже был большим. Размер рыбы определяют по длине от плавника до плавника, и, по моим оценкам, это чудовище было длиной в сто футов или больше.
Невозможно, значит, кит?
Но когда он проплыл мимо, не отставая от корабля, я понял, что он настоящий и быстрый, раз держит нашу скорость в двадцать два узла, чем бы он ни был. Это был левиафан.
Я с трудом верил своим глазам. Это был шанс всей моей жизни.
Однако, несмотря на свое волнение, я испытывал самый ужасный страх, наблюдая за акулой, плывущей в мрачных водах. Невольно напрашивался вопрос, почему рыба должна плыть за таким огромным кораблем. Как он мог быть таким массивным?
Это была титановая акула, а я находился на борту титанового корабля. Как ни странно, я чувствовал, что это существо пришло бросить вызов; я чувствовал, что оно злонамеренно знает о нас и представляет для нас угрозу.
А там, в странном желтоватом тумане, что это было? Мы были в море и нигде не приближались к суше, и все же я мог поклясться, что в тумане был какой-то пейзаж, место с больными деревьями, с которых капала ихор, и туманным, сырым болотом в качестве земли.
В красноватом небе ужасные летучие мыши с клювами зеленого цвета гонялись за желтокрылыми птицеподобными тварями с острыми углами и пухлой белой плотью. Когда летучие мыши срывали птицеподобных тварей с воздуха страшными когтями, темно-красная кровь и куски сплетенной плоти падали на влажную землю, чтобы их высосали и поглотили миазмы.
До меня доносились жуткие крики и непрекращающееся жужжание. Вдалеке, вне поля зрения, я услышал топот тяжелых ног и заунывный вой, от которого у меня заложило уши. Я едва не лишился чувств от испуга, гадая, какое огромное чудовище могло издавать такие звуки.
Моя кожа покрылась колючками, а по затылку побежали мурашки.
- Уходите, мерзкие твари, - прошептал я про себя.
Под корявыми деревьями были сучья и валежины, из которых выглядывали твари. Это были не мягкие пушистые зверьки, а абсолютные видения из ада. Из длинных маслянистых рыл прорастали клыки, а при виде посторонних они оскаливали длинные стальные когти.
Трое членов экипажа тоже уставились в туман, разинув рты. Теперь я знал, что вижу не глазами безумца: они тоже разглядывали пейзаж, колыхавшийся и сопоставлявшийся над морем. Огромные рыбы плавали между кораблем и пейзажем, который за ним следовал. Я не сомневался, что они каким-то инфернальным образом связаны между собой.
- Что это? - спросил мужчина, схватившись за голову, словно вид потустороннего мира вызывал сильную головную боль и тошноту. Он задыхался. - И эта чертова рыба... Шлюпка больше девяноста футов в поперечнике, а он длиннее. Вы видите его?
Один из членов экипажа подбежал к перилам и взобрался на них, чтобы лучше рассмотреть огромную рыбу.
- Посмотрите на нее.
- Слезай, - сказал я ему, - а то упадешь.
Он посмеялся над такой идеей, но, поскольку корабль обычно дрожал во время плавания, у него от паники и страха разбежались глаза, и он перевалился через перила и упал в море.
Мы должны были сообщить, что это человек за бортом, и позвать на помощь, хотя у него было бы мало времени, чтобы выжить, плавая в холодной воде, но мы застыли на месте.
- Вот он, - позвал один из членов экипажа, и я вдруг не понял, имел ли он в виду, что видит своего товарища по команде или большую акулу.
Я наблюдал за тем, как упавший человек показался маленьким темным пятнышком на белом фоне волн; он был на плаву и боролся с ледяной гладью моря. Бедняга, должно быть, сильно замерз.
- Один из мужчин издал нечто среднее между стоном и вскриком.
Лопнув, как виноград, человек в воде внезапно разорвался, когда несколько зубов акулы вцепились в него. Рыба сделала рывок в сторону, и мокрый, расколотый член экипажа перевернулся в черную пасть; чудовище проплыло под волнами и ушло в сторону. Если бы мы не наблюдали за происходящим, то не увидели бы, как ужасная тварь расправилась с беднягой.
Но на этом ужас не закончился.
Я едва успел смириться с огромной акулой и тем, что она сделала, как мое внимание вновь привлек туман, лежащий на воде.
Я увидел в тумане фигуру, ноги которой были покрыты плотской броней цвета нестиранного белья. У него были спиралевидные рога и маленький сосущий, хватающий, круглый рот с рядами острых зубов; он голодно смотрел на нас. Его студенистые, ревматические глаза следили за нашими движениями. Несмотря на броню, голод и свирепость, я чувствовал, что в драке он слабак и трус и будет вести себя как слизняк.
Это вызывало у меня отвращение.
С ненавидящим взглядом он (это было существо мужского пола, поскольку у него были внушительные мужские гениталии) выплюнул в нас комок мокроты, и тот, пролетев через (как мне показалось) измерения и время, приземлился прямо на палубу. От слизи воняло гнилью и блевотиной. Любой хищник почувствовал бы этот запах и убежал бы от этого существа, настолько отталкивающей была его слюна.
Огромная рыба проплыла перед нами, и желтый туман рассеялся.
Один из членов экипажа подошел к субстанции, которую рыба выплюнула на палубу. Они колебались, не зная, подойти или убежать, а ведь им еще предстояло отчитаться перед старшими о потере человека. Каким ужасным было это время для каждого из нас.
- Не приближайтесь к нему, это страшная вещь, - сказал я, уладив этот вопрос. По мере того как они подходили к слизи, я ощущал глубокий трепет. Почему никто не прислушался к моим предостережениям? Если она дурно пахла, то и выглядела тошнотворно, а при взгляде на нее у меня сводило зубы от боли. Я не могу объяснить, насколько ужасным было это желе.
Мужчина посмотрел на вонючий хаос пудинга и, как ни в чем не бывало, протянул палец, чтобы ткнуть в него. Мне хотелось закричать, чтобы он остановился. Неужели он не понимает, насколько это опасно? Неужели он не понимает, что рыба только что съела его товарища по команде?
Он тут же застонал от боли: слизь жгла и разъедала палец до кости, словно кислота. Она распространялась по руке, истончаясь, пока на ней не осталось плоти, а только голые кости, блестевшие в слабом свете.
От боли он потерял сознание, его глаза закатились назад, так что виднелась только их белая часть. Его товарищ по команде схватил ведро с морской водой, которое использовал для мытья палубы. Выплеснув воду на руку и кисть своего друга, он спас его от ожогов.
- Лучше отнести его в лазарет, - хрипловатый член экипажа взвалил раненого на плечо и отправился за медицинской помощью. - Сэр, я могу только попросить вас не говорить об этом.
- Можете быть уверены, я не буду. Смею думать, мне никто не поверит, если я расскажу. Тогда вы сообщите капитану?
- Да. Он спит, но я найду мистера Мердока, как только с этим человеком разберутся.
- Отлично. Поторопитесь, - сказал я.
Я не был уверен, что сделает этот человек. Возможно, он перебросит раненого через перила, прежде чем ему придется рассказывать эту странную историю. Что бы он ни сделал, это не имело значения, потому что я не стал бы обращаться к мистеру Мердоку по поводу этого ужасного дела.
Я сломал стул и зачерпнул отвратительное месиво в море. От этого визга у меня заныли зубы, а в черной воде раздалось шипение и вздрагивание. Вскоре мы уже почти скрылись из виду, но я увидел, как большая рыба подплыла к нам и подняла голову, чтобы проглотить слизь.
Я никогда не видел такой рыбы. Она была огромной, древней и чудовищной. Ее зубы были словно из ночного кошмара.
У доисторического существа было толстое рыло, черные, безжизненные глаза, в которых не было ни жалости, ни сострадания, только голод, и тусклая, грубая кожа, которая, как мне казалось, могла содрать кожу с любого, кто к ней прикоснется. Пасть у нее была огромная, и из нее виднелись ряды острых зубов, каждый из которых был длиннее моей руки от запястья до кончиков пальцев.
Я сразу понял, что она, должно быть, сбежала из того желто-туманного мира, где водились чудовища. Ее мертвые глаза и гигантские размеры убеждали меня в том, что она не из нашего мира, но из какого мира она может быть? И, кроме того, как мы попали в разрыв измерения? Голова гудела от ужаса и вопросов.
Мне было плохо и страшно. Где мы были? Куда нас занесло на этом корабле, и удаляемся ли мы от мерзости или приближаемся к ней?
Я чувствовала себя плохо.
В страхе я пошел в свою комнату, забрался в кровать, полностью одетый, кроме куртки и ботинок, натянул одеяло до подбородка и попытался вытеснить из головы образы.
Каким бы огромным ни был "Титаник", я чувствовал себя очень маленьким и уязвимым, когда над кораблем кружила гигантская акула, а туман был так близко, что его можно было почти коснуться. Утром я отправлялся в библиотеку, чтобы узнать, что это за левиафан.
Но, как оказалось, у меня не было такой возможности.
В 10:40 в комнате Маркони Джек Филлипс получил сообщение с корабля "Калифорниан", который находился довольно близко.
- Скажи, старина, мы остановились и окружены льдами.
Это было по меньшей мере шестое сообщение о льдах, принятое оператором, и все корабли сообщали, что находятся среди ледяных полей.
Джек устал и весь вечер был занят отправкой сообщений для пассажиров. За небольшую плату пассажиры могли отправлять сообщения родным и друзьям и наслаждались этой роскошью. Из-за того что накануне его система вышла из строя, он отстал от жизни и пытался наверстать упущенное.
- Заткнись! Заткнись! Я занят, - отправил он в ответ. Почему радист хотел отправлять сообщения и болтать о погоде, повторяя одни и те же слова снова и снова, он не знал, да и не заботился об этом, но он тоже не был человеком, которому нравится пустая болтовня.
Джек Филлипс и Гарольд Брайд, прошедшие обучение в школе Маркони, могли набирать более двадцати пяти слов в минуту, и они отправляли сообщение за сообщением для тех, кто платил, а также сообщения для офицеров, когда им приказывали.
Хотя эти два человека получили сообщения с нескольких других кораблей о том, что повсюду ледяные поля, они были так заняты отправкой сообщений для пассажиров, что не передали их офицерам, полагая, что те знают о ледяных полях. В конце концов, сообщения о ледяных полях поступали с раннего утра.
Капитан Смит мог не знать о сообщениях, поступивших вечером. Он знал, что там был лед, но не знал, что в тот вечер там были ледяные поля.
Оператор Маркони на "Калифорниан", ближайшем к "Титанику" судне, отправился спать, так как они застряли во льдах.
Уильям Мердок сменил Чарльза Лайтоллера в 10:00. Капитан спал, но он велел команде, если что-то изменится, разбудить его. Он слегка изменил направление на юг, и судно шло со скоростью двадцать два узла - почти максимальная скорость. Море было спокойным и прекрасным под безлунным, усыпанным звездами небом.
В 11:30 двое мужчин в "вороньем гнезде" наблюдали за водой. Они заметили желтую дымку, и им показалось, что они видят движение, когда корабль мчался вперед.
Они подумали, что им, должно быть, померещилось, потому что они никак не могли увидеть в стороне массив суши или существ, похожих на грызунов, снующих вокруг гигантских ног существа, которое возвышалось так высоко, что они не могли разглядеть его голову. В этом районе не было ни островов, ни чего-либо еще, что представляло бы собой твердую почву.
Между кораблем и туманом проплыли гигантские плавник и хвост.
Люди моря всегда могли заявить, что видели удивительных, невероятных существ, огни и корабли-призраки, но эти двое никогда не были свидетелями ничего подобного.
- Мне что-то мерещится, - сказал Флит, потирая глаза. Биноклей им не выдали, и они очень жалели об этом. Что за сторожевой пост без необходимого оборудования?
Но там, недалеко от кромки тумана, было что-то странное. Сначала это была небольшая зазубренная темная фигура, закрывавшая звезды на горизонте. По мере того как корабль продвигался вперед, оно становилось все больше и больше, возвышаясь над водой почти на семьдесят футов; оно было прозрачным, а не белым, и являлось продуктом эонов таяния и повторного замораживания. Не имея цвета, он отражал безлунное небо, как зеркало. Это был черный айсберг.
Если бы они не следили за гигантской рыбой и туманом, то увидели бы айсберг раньше. Акула словно нарочно отвлекала их внимание.
- Айсберг, - вздохнул Флит. Ему это не показалось. Он был в пятистах ярдах от них. Отвлекшись, он совершил ошибку.
Трижды прозвонив в большой медный колокол, они подали сигнал на мостик; шестой офицер, мистер Муди, связался с мистером Мердоком, который инстинктивно приказал "Резко повернуть направо".
Прошло всего несколько секунд с момента сигнала до того, как корабль начал менять курс; система была отлажена, и каждый человек отреагировал так, как его хорошо обучили.
В момент отдачи приказа мистер Мердок не сомневался, что отданные им распоряжения приведут не более чем к небольшому крену при повороте. Никто, кроме членов экипажа, даже не заметит этого.
Мердок позвонил в сигнальный колокол через десять секунд, чтобы те, кто находился внизу, знали, что двери вот-вот закроются и им следует убраться в безопасное место. Это был стандартный протокол. Он велел машинному отделению остановить все двигатели и приказал: "Полный вперёд". И закрыл водонепроницаемые двери.
Хотя судно отклонилось влево, часть айсберга - лонжерон под водой - ударила корабль в правый борт, прорезав небольшие пробоины, всего шесть, на протяжении трехсот футов, и открыв пять из шестнадцати водонепроницаемых отсеков.
Общие повреждения были невелики, но заклепки выскочили от давления, образовав дыру размером с дверь. С момента обнаружения айсберга до столкновения прошло всего тридцать семь секунд.
Вода хлынула внутрь со скоростью семь тонн в секунду, что в пятнадцать раз быстрее, чем ее откачивали. Кочегары едва успели выбраться из отсеков, как через отверстия хлынула ледяная вода.
Как учили, они выпускали пар, чтобы ледяная вода не привела к взрыву раскаленного угля, и оказались по пояс в холодной воде, прежде чем смогли спастись от затопления.
Переборка, хотя и была очень высокой и с водонепроницаемыми дверями, не проходила через все палубы корабля. Вода заполняла один отсек и перетекала в другой по мере того, как корабль оседал в море. По мере заполнения каждого отсека он опускался все ниже, позволяя воде переливаться в следующий, как падающие костяшки домино.
Капитан Смит, как и многие другие, почувствовал дрожь; те, кто находился глубже, ощущали скорее грохот и удары. Диковинные движения показались ему необычными, и он сразу же забеспокоился. Что заставило их переключить двигатели?
Капитан немедленно отправился на мостик за полным докладом, мрачно кивнув мистеру Мердоку. Приказы были в точности такими, какие отдал бы он сам. На верхних палубах лежал отколовшийся от берга лед, и проснувшиеся и прогуливающиеся пассажиры с удовольствием пинали его ногами. Несколько молодых людей играли со льдом в футбол.
Капитан Смит знал корабль и знал, что "Титаник" столкнулся с айсбергом, но он не мог представить, насколько велики повреждения и что эти повреждения могут означать.
- Немедленно приведите ко мне Томаса Эндрюса, - приказал капитан Смит. Из всех, кто находился на борту корабля, Томас Эндрюс, архитектор, проектировавший судно, знал ее лучше всех. Смит проклял свою удачу на борту родственного коробля "Олимпика", который и раньше доставлял ему неприятности.
Эндрюс быстро появился, сказав, что он не спит, почувствовал движения и направлялся на мостик, когда его позвали; вместе они спустились вниз, чтобы проверить повреждения.
Брюс Исмей попытался завязать с ними разговор, но они торопились, слишком занятые, чтобы слушать:
- Мы шли с отличной скоростью.
Корабль останется на плаву. Запускайте двигатели, - приказал он.
- Это было всего лишь небольшое сотрясение, - с надеждой сказал Томас Эндрюс.
- Больше похоже на болтанку, - согласился Смит, - но это был айсберг.
- И айсберг зацепил бок?
- Мы поворачивали, когда он ударился. Боюсь, удар был не слабым.
Он был прав. Когда судно ударилось о ледяной остов, оно поворачивалось так, что лед зацепился за самую нижнюю часть судна, гораздо ниже ватерлинии.
- Вы спроектировали его. Каковы ваши первоначальные соображения?
- У него есть переборки, и он может легко продержаться с двумя или тремя из них. Он может выдержать даже четвертую. Если будет хуже, то до прибытия спасательных кораблей мы справимся, если они поторопятся, - сказал Эндрюс.
Носовые грузовые отсеки, корт для сквоша и почтовое отделение были залиты морской водой на несколько дюймов. Более 3500 мешков с почтой были насквозь пропитаны водой, но дело было не только в почте.
Корабль был затоплен водой на пятнадцать футов. Носовые трюмы были под водой.
- Шестой котел под водой, - сказал Уильям Абрамс, - капитан, что-то не так. В пятом котле что-то есть, и мы слышали ужасный крик из почтового трюма.
- Вы проверили почтовый отсек?
- Нет, сэр.
- Почему вы не проверили? Из всех вещей...
- Капитан, вы можете кричать сколько угодно, но ни один человек из нас не решился бы войти в это помещение.
- Они тонули и нуждались в помощи, - сказал Томас Эндрюс, - - Это жестоко с вашей стороны - игнорировать их крики о помощи.
- Прошу прощения, сэр, но я работал на многих кораблях, и это не были крики человека, унесенного морем. Мы слышали крики людей, у которых отрывали плоть и разум.
- Вот уж действительно, - сказал Эндрюс. У него не было времени на подобные драмы. Люди приносили ему отчеты, а он принимал информацию и обдумывал ее.
Абрамс кивнул:
- То, что нас окружает, - это очень плохо.
Никогда не представлял себе такого безумия, сэр.
- Мистер Абрамс, пожалуйста, расскажите о котельной № 5, и помните, что у меня много дел, - сказал капитан Смит, но тут до него донеслись крики и визг, доносящиеся из котельной. Он подошел посмотреть на Абрамса и побледнел как молоко. Кочегары изо всех сил старались откачать воду, но им приходилось часто останавливаться и отмахиваться от существ, которые плавали, опасно плескаясь на воде.
Сначала капитан Смит подумал, что существа - это рыбы, плавающие на поверхности, но он не понимал, зачем люди бьют их лопатами, пока один из комков не подплыл достаточно близко, чтобы он смог его разглядеть.
- Боже мой! - сказал капитан Смит, разглядывая крысоподобное существо, у которого были корявые ноги, перепончатые когтистые лапы для плавания и чешуйчатое тело с каким-то грибком или мехом между чешуйками. У него была отталкивающая морда паука с маленькими злобными клыками и крошечным отверстием в виде рта. Восемь глаз существа, два больших и шесть маленьких, были устремлены на капитана и двигались так же, как он. С отвращением он оттолкнул его.
Оно было настолько непристойным, что оскорбляло все живое на земле.
- Что... - Томас Эндрюс не смог правильно сформулировать вопрос.
Один из кочегаров вскрикнул и стряхнул схватившее его существо, прежде чем оно успело вонзить в его плоть эти ужасные клыки. Из-за скользкой чешуи ухватить мерзость было трудно, поэтому она извивалась и скользила в руках мужчины.
К счастью, из-за перепончатых лап она не смогла удержаться на ногах, и пожарный с проклятием швырнул ее в стальную стену. Поскольку мужчина бросил ее как мяч, существо взорвалось красной и зеленой массой.
- Что... что это такое, Абрамс? - капитан не мог не представить себе бедняг в почтовом отсеке, если бы на них набросились эти ужасные твари. Неудивительно, что они закричали. А что, если это что-то похуже, хотя капитан не мог представить себе ничего более отталкивающего.
- Я не знаю, капитан. Может быть, они приходят из глубины корабля или попадают в воду, но я никогда не видел таких тварей и не думаю, что они... естественны.
- Они не с корабля, - сказал Эндрюс.
- Они не из моря, которое я когда-либо видел, - сказали Абрамс и Эндрюс, которые заспорили о происхождении существ.
- Они из самого ада, - пробормотал капитан.
- Я видел ужасных на вид рыб, но эти плавают поверх воды, словно дышат воздухом. Не знаю, откуда им взяться, кроме как из ада, мистер Эндрюс, - сказал Абрамс, соглашаясь с капитаном Смитом.
Затопление поднялось на три фута, и вокруг мертвых тел крыс-пауков появился кровавый, маслянистый блеск. Кочегары раздавили несколько десятков отвратительных тварей.
Из угла, из темной воды, поднялись белые усики, слепо ощупывая стену и тонко вытягиваясь, чтобы дотянуться до одного из мужчин. Кочегар в шоке стоял и смотрел, как тонкие слизистые придатки тянутся к его лицу. Он застонал.
- Что это?
Эндрюс закричал:
- Парень, отойди от этой штуки.
Испуганный член экипажа сорвался с места и побежал к двери, так как усикам не за что было ухватиться. Если бы он оглянулся через плечо, то мог бы споткнуться и упасть.
- Выходите. Всем выйти, - приказал Смит. Ошеломление прошло, и все мужчины выбежали из комнаты, как только Абрамс запечатал ее.
Смит был рад, что никто не пострадал, но он не мог стереть из памяти видение плавающих крыс с паучьими лицами и белых усиков, устремившихся за одним из кочегаров. Это было больше, чем он мог принять.
Большинство моряков могли рассказать истории о морских чудовищах. Четверть из них были правдой. Пьяные мужчины, заявлявшие о видениях, верили, что половина историй правдива. Эти видения не были сказками, они были реальностью, но чудовища не вписывались в привычные представления о морских существах, поскольку не были похожи ни на больших кальмаров, ни на русалок. Возможно, именно это и усугубляло ситуацию.
Перед самым закрытием двери Смит увидел хозяина белых усиков: ужасного черного жука, который выпускал и сжимал усики из своего блестящего темного панциря. Ужаснее всего было то, что у существа были похожие на человеческие голубые глаза, в которых виднелся интеллект, когда оно рассматривало мужчин. Жук знал, что упустил свой шанс схватить кочегара, но взглядом обещал, что найдет другую возможность схватить кого-нибудь.
Смит отошел в сторону, и его вырвало. Никто не обратил на это внимания.
- Мистер Эндрюс, какова ваша профессиональная оценка ситуации? - спросил Смит. - Корабля, а не существ, пожалуйста.
Томас Эндрюс обратил печальные глаза на капитана и глубоко вздохнул, прежде чем заговорить:
- Воду откачать невозможно.
Повреждения слишком велики, корабль обречен. Он не сможет продержаться на плаву более двух часов, сэр.
- А что касается остальных...
- О существах я не могу ничего предположить, откуда они взялись, почему или что они собой представляют, - сказал Эндрюс, - но лучше бы я не попадался на глаза этим чудовищам.
Смит кивнул и предложил им пройтись с ним. Он вернулся на мостик, размышляя, что сказать и что сделать. Несмотря на всю свою подготовку и опыт, он не был готов к тому, что его корабль вот так затонет или подвергнется нападению монстров, что-то в этих голубых глазах, похожих на человеческие...
Его люди уставились на него, ожидая приказа. Глаза капитана Смита были устремлены вдаль, и он чувствовал слабость. Пытаясь думать, он продолжал видеть белые усики, пытающиеся схватить члена экипажа.
- Спасательные шлюпки должны быть обнаружены. Подайте сигнал бедствия.
Он сел в кресло и зажег сигару, его глаза остекленели. Теперь он не видел ничего, кроме глаз чудовища, наблюдавшего за ним и дразнившего его.
Оно знало, что он не справился с ролью капитана. Внизу, в трюме, оно смеялось над ним, подшучивало над его неудачей и получало от этого удовольствие. Оно было удовлетворено и радовалось тому, что еще одна жизнь прошла в страхе и ужасе. Оно упивалось горем. Возможно, оно впитывало слезы.
- Капитан, не следует ли нам сначала погрузить в спасательные шлюпки... э-э... женщин и детей? - спросил Лайтоллер. Он не знал, как отнестись к такому решению капитана. Он уже чувствовал, что шансы есть только у тех, кто первым окажется в шлюпках; пассажиров и экипажей было слишком много, а шлюпок - слишком мало.
Лайтколлер подавил свой страх, сосредоточившись на своих обязанностях и на том, чему его учили всю его взрослую жизнь. Если уж на то пошло, он будет делать свою работу хорошо. Именно так поступает настоящий мужчина в кризисной ситуации. От него ожидали, что он выживет, чтобы помочь другим, а если не получится, то отдаст свою жизнь за нуждающихся женщин или детей.
Пусть будет так.
- У нас есть два часа, я бы сказал. Ущерб слишком велик, а затопление масштабное. Я говорил, что мы справимся с двумя или, возможно, тремя затопленными отсеками, что мы сможем плыть по течению и ждать спасения с четырьмя поврежденными, но, ребята, пять отсеков вскрыты, - сказал Эндрюс остальным мужчинам.
- Пять? - повторил Лайтоллер, глядя на него огромными глазами.
- Так они доложили. Сэры, мы просто не можем оставаться на плаву с пятью поврежденными. Повторяю, у нас есть два часа, а потом мы пойдем ко дну. Титаник утонет, - закончил Эндрюс.
Капитан Смит кивнул, уставившись в пустоту.
Лайтоллер задавался вопросом, что заставило капитана так побледнеть и сдаться, но не решался спросить. Это должно было быть нечто большее, чем то, что корабль тонет.
Получив приказ, Джек Филлипс и Гарольд Брайд набрали QED. QE означало "слушайте и будьте внимательны"; дело было серьезное. D означало бедствие. Они набрали MGY, позывной корабля. Для других операторов это означало, что "Титаник", непотопляемый корабль, тонет и ему нужна срочная помощь. Они также набрали SOS - "Спасите наш корабль".
Ближайшее судно, "Карпатия", могло быть на месте через четыре часа. Они взяли устойчивый курс и повернули, чтобы оказать помощь.
Менее чем через два часа "Титаник" затонет.
Когда стюарды и стюардессы постучали в двери, все были в недоумении, зачем кого-то будить почти в полночь. Мужчины и несколько женщин натягивали на себя халаты и требовали объяснить, почему их сон был прерван. Кто-то был раздражен, кто-то в ярости, но никто не выразил беспокойства.
Стюарды сказали, что возникла какая-то проблема и всем следует тепло одеться, надеть спасательные пояса и отправиться на шлюпочную палубу. Делора и Энни Филлипс были больше всего обескуражены тем, что их разбудили и велели идти на холод. Если бы это были учения, они бы накричали на кого-нибудь за то, что тот их разбудил.
- Этот корабль непотопляем, так почему мы должны надевать спасательные жилеты? Что за глупый протокол, - проворчала Энни, - я считаю это ужасным нарушением правил поведения и собираюсь написать суровое письмо по этому поводу.
- Нам сказали доставить всех на шлюпочную палубу для посадки в спасательные шлюпки, - сказал стюард.
- Эти маленькие шлюпки вряд ли можно назвать безопаснымы, - сказала Делора.
Говард быстро оделся и сказал, что встретит их на шлюпочной палубе и что они должны выполнять приказы.
- Возможно, это какая-то ошибка, но в случае тяжелых обстоятельств лучше следовать приказам, пока мы не поймем, в чем дело.
Делора кивнула:
- Ты прав, Говард.
Я уверена, что капитан даст нам полный отчет, как только мы окажемся на шлюпочной палубе. Давайте представим, что это новое приключение, чтобы не оставить ничего невыполненного.
Энни пожала плечами:
- Давайте посмотрим, в чем дело, и пойдемте выпьем чаю, пока поймем, что случилось.
У меня нет желания выходить на холод.
- Мы поймали большую рыбу? - тихо спросил Говард.
- Рыбу? - Делора чуть не вскрикнула: - О чем это вы?
Стюард покачал головой:
- Нет, сэр.
Мы столкнулись со льдом. Никакой... э-э-э... рыбы тут нет.
Говард проигнорировал яростный взгляд тетушек.
- Говард, почему ты говоришь о рыбе? Ты что, лишился рассудка? Я уже рассказывала тебе об этих фантазиях...
- Ш-ш-ш. Пожалуйста. У меня нет времени объяснять, но не могли бы вы оставить себя в покое? - огрызнулся Говард. Удивленные его реакцией, обе женщины замолчали.
В коридоре стюарды разбудили пассажиров, все еще остававшихся в своих каютах, подождали, пока они оденутся и наденут спасательные пояса, а затем отправили их на шлюпочную палубу. Несколько пассажиров отметили, что чуть раньше почувствовали толчок и задумались, не случилось ли чего.
- Что все это значит? - спросила Мэгги Браун. - Один из мальчишек только что пробегал мимо и сказал, что они играли в футбол с кусками льда на палубе. Откуда здесь лед?
- Я не знаю всех подробностей, мэм, - сказал ей стюард Эдвард Дэниелс. - Мы должны всех одеть и поднять наверх.
- Они что, играют в футбол льдом? Хм-м-м? Правда?
- Говорят, что да, - признал Дэниелс.
Джон Мортон, молодой человек, который часто сидел рядом с Дженни Кавендар за ужином, появился в поле зрения. Он был полностью одет и бодр. Он сказал им:
- На палубе лед, и говорят, что мы столкнулись с айсбергом.
- Айсберг? - Мэгги Браун посмотрела на лица остальных.
- Шутка. О, что это за шутка, - заявил Стед, - они разыгрывают мою маленькую книжку. Айсберг? Действительно, - сказал он и от души рассмеялся.
- Сэр, я сам видел лед, - запротестовал Джон.
Стид нахмурился. Если бы все это было на самом деле, то как любопытно, что он оказался здесь; это была жизнь, имитирующая искусство.
Прескотты громко протестовали, так как от волнения проснулась их маленькая дочь. Кэролайн сердито вскрикнула, когда мать застегнула на ней спасательный пояс. Она не хотела вставать так поздно и ни к чему не пристегиваться. Она хотела быть в постели и в уюте.
В ярости она бросила свой маленький красный мячик, и он упал на пол.
Затем он быстро покатился по коридору, набирая скорость.
- Мы кренимся, - сказал Джон, - вы видели мяч? Мы кренимся на нос и на левый борт. Должно быть, мы врезались в лед ближе к носу корабля.
Он точно не знал, но был прав, нижние палубы и носовая часть корабля были частично затоплены.
- Я не знаю, так ли это... - сказал Стед.
- Но похоже на то. Вы видели шар и то, как он катился. Это логически обосновано, не так ли? - настаивал Джон.
Дэниелс смотрел на ковры и отказывался гадать, что происходит.
Беквиты, мать и отчим Хелен Монипенни, вышли в коридор, обеспокоенные и раздраженные тем, что их разбудили и велели одеваться.
- В чем дело?
Карл Бер присоединился к ним в коридоре и посмотрел на Хелен, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она улыбнулась ему.
Мать Хелен заказала для дочери гранд-тур по Европе, надеясь воспрепятствовать их роману, но Карл Бер, не растерявшись, последовал за ними и сумел заказать билет и на "Титаник". Ни один из молодых людей не хотел, чтобы их привязанность была поколеблена, и они пожелали пожениться.
Хелен потянулась за рукой Карла, напуганная заявлениями Джона. Ее мать сердито посмотрела на нее, но решила, что подождет попозже, чтобы отчитать дочь за публичное проявление привязанности.
- Мы тонем? - спросила Хелен, - Что все это значит. Мистер Мортон? Нам грозит опасность?
- О, Боже, Мисси, даже не думайте об этом, - усмехнулась Мэгги Браун, - мы находимся на непотопляемом корабле. Несомненно, проблема есть; мы тренируемся, и капитан проявляет излишнюю осторожность. Идемте, присоединимся к остальным.
- Я хочу знать, что происходит, - сказал Джон, - я видел лед и слышал, что мне сказали, но я также слышал, что сейчас идет спешная посадка в спасательные шлюпки.
- Никаких аварийных сигналов не подается, - заметил Карл.
- Дэниелс, вы не хотите рассказать нам больше ничего? - спросил Стед, - Что здесь происходит?
- По правде говоря, сэр, мне ничего не сказали. Никому из нас. Капитан притих, и говорят, что он почти не разговаривает.
Полагаю, мы действительно во что-то врезались, и говорят, что это был айсберг.
Я просто ничего не знаю, вот в чем дело.
- Я бы хотел сам увидеть и узнать, в чем проблема, - сказал Джон Мортон, высокий мужчина, тяжелее и крупнее почти всех остальных людей на борту, не толстый, но крупный. К тому же он был техасцем, поэтому между ним и Кавендарами завязалась такая легкая дружба.
- И?
- И миссис Браун, я отправляюсь в глубины этого корабля и сам узнаю правду. Мне кажется, что никто не был честен и не собирается гоаорить правду, - сказал Джон.
Он не раз отказывался просить кого-нибудь из работников ранчо разобраться с проблемой, но сам запрягал проблемного быка, запрягал лошадь, рыл траншею. Он был из тех, кто делает свою работу сам.
- Никто ничего не знает.
- А мы должны знать? - спросила Миссис Беквит спросила. - Мы должны следовать приказу и идти к шлюпкам, как нам велено. Хелен, тебе нужно тепло одеться.
- Я не сторонник того, чтобы подниматься на борт маленьких спасательных шлюпок на холодном воздухе, если нет очень веских причин. Мы должны знать факты, - сказал Джон.
- Я вынужден согласиться, - кивнул Стед.
Питер Кавендар кивнул:
- Я пойду с вами. Дженни...
- Я тоже пойду, - сказала она.
- Я бы предпочел, чтобыты подождала нас там, где тепло и безопасно, - сказал Питер, - мистер Мердок сказал нам, что здесь двенадцать миль коридоров. Возможно, нам придется долго идти.
Дженни вздохнула:
- Я в безопасности, когда я с тобой, отец.
Она знала, что выиграла спор.
Эдвард Дэниелс начал разминать руки:
- Я приказываю вам отправиться на шлюпочную палубу.
Пожалуйста.
- Мы тонем? Каковы повреждения? - спросил Джон.
Дэниелс покачал головой:
- Мне не сказали, сэр.
- Тогда как мы можем быть в чем-то уверены? - спросила Хелен.
- У меня есть свои причины утверждать, что если мы в безопасности здесь, на корабле, то не должны осмеливаться садиться в эти крошечные лодки, - сказал Говард. - Я считаю, что в море нас ждут отвратительные существа.
Он поднял руку, чтобы тетушки занялись своими делами и больше не укоряли его.
- Существа?
- Позвольте мне только сказать, что я видел некоторые странные вещи с палубы. Один из членов экипажа получил ужасную травму и сейчас находится в лазарете. Я видел это сам. Второй член экипажа упал с палубы и... в общем, пропал.
- Что? Кто об этом знает? Я ни слова об этом не слышал, - заявил Дэниелс.
Говард посмотрел в глаза остальным мужчинам, одному за другим:
- Даю слово.
Я сам это видел, и член экипажа должен был доложить мистеру Лайтоллеру, когда раненый окажется в лазарете в безопасности и с врачом. Подозреваю, что сейчас никто на этом не заостряет внимания, если у нас возникнут проблемы с айсбергом.
- Тогда мы знаем очень мало, как я уже сказал. И снова я собираюсь выяснить, что происходит, - повторил Джон.
Вокруг пассажиры шли за стюардами и стюардессами на шлюпочную палубу, их лица были сонными и ошеломленными. Большинство из них заявили, что пойдут в зал ожидания и выпьют что-нибудь, но не дальше.
- Я пойду с вами, - сказала Мэгги Браун, - я хочу знать, что происходит. Я никогда не следовала за кем-то, как овца. Я предпочитаю знать факты и делать свой собственный выбор.
Дженни и Хелен посмотрели на нее с новым уважением. Такая прекрасная, состоятельная леди, как миссис Браун, решила отправиться в глубины корабля, чтобы самостоятельно выяснить факты. Это был интересный момент.
Казалось, женщины могут носить модную одежду, иметь хорошие манеры и при этом оставаться независимыми и сильными. Насколько сильной на самом деле была Мэгги Браун, они даже представить себе не могли.
Мистер Стед, Бернис, Говард и еще семь человек сказали, что тоже собираются поехать, что заставило Дэниелса застонать. Не обращая внимания на протесты и ужимки матери, Хелен отмахнулась от нее и сказала, что пойдет с Карлом Бэром. Восемнадцать пассажиров вызывающе посмотрели на Эдварда Дэниелса, и он, не выдержав их взглядов, пожал плечами и сказал, что проводит их.
Миссис Беквит шипела, звала Хелен обратно и угрожала ей, а потом умоляла остаться. Хелен была уверена, что если она снова позволит матери отдавать ей приказы, то сама никогда не станет сильной женщиной. Хелен хотела выйти замуж и поддерживать отношения, но не настолько отчаянно нуждалась в мужчине, чтобы отказаться от своих собственных мыслей и идеалов.
- Пойдемте, - сказал Дэниелс. Он не знал, что ему делать с этой большой группой пассажиров, отправившихся исследовать нижние палубы, словно охотники за тайнами. Они не понимали, что у него есть приказ, который нужно выполнить.
Другой стюард окликнул Дэниелса:
- Ты идешь не туда, приятель.
Мы должны идти заполнять шлюпки.
- У меня есть поручение к этим пассажирам.
- Ах. Это не безумнее, чем что-либо другое. Мы призываем всех собраться на шлюпочной палубе, и еще больше людей остановились в D, чтобы выпить или поиграть в карты. Все совсем чокнутые.
- Что говорит капитан? - спросил Дэниелс, - Он отдавал какие-нибудь приказы или разговаривал с кем-нибудь? Что нам сейчас говорят?
Другой стюард пожал плечами:
- Он не говорит и тем более не отдает приказов.
Я слышал, что там царит хаос, за исключением мистера Мердока и мистера Лайтоллера.
Они были самыми сильными и здравомыслящими из офицеров. Дэниелс почувствовал облегчение от того, что они оба взяли ситуацию под контроль.
- Они знают, что делать. Они лучшие офицеры...
- Но мы все равно ничего не знаем, - сказала Хелен.
- Я знаю, что это умная идея, в которой мы собираемся убедиться сами,, - сказал Джон, - Если вы не хотите идти с нами, я лично найду вас и расскажу, что происходит.
- Я знаю, что вы так и сделаете, мистер Мортон, но мы хотим посмотреть, - сказала Мэгги.
Большая группа спускалась по парадной лестнице, наблюдая за тем, как поднимаются другие пассажиры в пальто и спасательных поясах. Дженни всегда нравилось подниматься по лестнице, представляя себя принцессой, но сегодня она почти не видела изысканных деталей и пышности лестницы.
Некоторые из поднимающихся по лестнице несли небольшие кожаные или вышитые сумки или портмоне и носили пальто, но большинство не имели ничего. Многие женщины надели меха, поскольку на корабле стало прохладно.
- Мистер Астор. Миссис Астор, - сказал Стед, слегка поклонившись в знак приветствия. Его глаза блестели. - Вышли на прогулку так поздно?
- Вижу, они вас разбудили.
- Да, разбудили. Миссис Астор, я уверен, что все в порядке, - сказал ей Стед, а она уже зарылась лицом в плечо мужа.
- Это просто фарс, - заявил Джон Астор, - - Мэдди расстроена.
Он отодвинулся в сторону, когда она остановилась, чтобы прижаться к старшей подруге, с которой познакомилась во время плавания. Она что-то судорожно шептала, а другие женщины сочувственно кивали.
- С ней все в порядке? - спросила Мэгги Браун.
- У нее слабые нервы. Ее так разбудили... и мы оставили в комнате ее собаку. Ее легко напугать.
- Все будет хорошо, - сказал Дэниелс, - Сэр.
Астор нахмурился, оставив свою теплую постель в дворцовых покоях. У них было время умыться в отдельной ванной комнате и одеться, прежде чем их вывели.
В его комнате был отдельный променад, и оттуда, по его словам, он смотрел вниз; он рассказывал шепотом, чтобы жена не услышала; он видел самые странные вещи.
Говард наклонился вперед:
- Что вы видели?
Ему было любопытно, он надеялся, что его наблюдения подтвердятся, но в то же время боялся.
- Держу пари, мы находимся ниже в воде. Разве это не безумие? И, похоже, корабль кренится. Но это не имеет значения, поскольку корабль не может утонуть, и у нас есть спасательные шлюпки, если понадобится. - Он отмахнулся от этой мысли, помахав рукой в воздухе: - Но то, что я видел, было невероятно, - сказал Астор.
- Мне кажется, я бы поверил, сэр, потому что у меня был необычный опыт и я видел странности, - сказал Говард, подбадривая мистера Астора.
- Мне давно нравится изучать рыбу, я рыбачил и в пресной, и в соленой воде, и я видел некоторые странности, но ничего подобного, - сказал Джон Астор.
Говард, Стид, Джон и остальные слушали.
- Гигантский плавник рассекал спокойные воды, и его спинной плавник был высотой семь или восемь футов, а может, и больше. Я думаю, он мог быть длиной в сто футов или больше.
Стед рассмеялся:
- Вы шутите.
- Это не шутка. Я тоже видел это сегодня вечером, когда выходил подышать свежим воздухом, и это напугало меня. Он действительно такой большой, - сказал Говард, - и это правда, что он говорит, о рыбе, я имею в виду, но там есть гораздо более ужасные вещи.
- Вы оба серьезно? Вы не сказали, что видели именно рыбу. Вы сказали, что один из членов экипажа был ранен, а другой упал в воду.
Говард кивнул в сторону Стида:
- Я не мог этого сказать, вы бы подумали, что я не в себе, но рыба забрала человека, когда он упал в море.
- А второй? - спросил Джон Мортон.
- Это самые отвратительные и опасные существа, каких только можно себе представить. Боюсь, мы попали в самое ужасное место. И время. Там обитают ужасные, мертвые существа - это все, что я могу сказать. Вам придется увидеть их своими глазами, но я не желаю этого никому из вас.
- Невозможно, - сказал Питер Кавендар, - это не более чем ваши нервы и воображение писателя.
- Но вы же говорили, что ничего страшного не может быть, пока Джон не подтвердил, что мы столкнулись со льдом, - сказала Дженни.
- Лед? Так это правда? - спросил Астор.
- Мы спускаемся вниз, чтобы проверить все сами в этом великом приключении, - сказала Мэгги Браун, - так что мы знаем факты, но Джон подтвердил, что корабль действительно столкнулся с айсбергом, так как на верхней палубе есть лед, а мы находимся ниже в воде и немного кренимся.
- И из-за этой большой акулы я боюсь, что вода может быть небезопасной для нас в маленьких спасательных шлюпках, - добавил Говард.
- Боже правый, - прошептал Астор, - я сейчас же подниму Мэдди и посмотрю, что происходит над нами. Не останавливайтесь, и да поможет вам Бог. Я согласен, что здесь нам будет безопаснее, чем на маленьких шлюпках.
- И вам доброго пути, сэр, - сказал Джон.
- Я отведу Мэдди наверх, мы выпьем бренди, а потом посмотрим, что за дела. Надеюсь, через некоторое время мы сможем вернуться в свои комнаты. Наша собака, Китти, нервничает, когда остается одна, - громко сказал он.
Мэдди Астор прижалась к мужу, ее лицо было бледным.
- С вами все в порядке, дорогая? - спросила Мэгги Браун.
Мэдди тайком потрогала низ живота и издала звук "шшшш". Мэгги кивнула с широкой улыбкой.
- Берегите ее, Джон, она - куколка. Будьте сильной, миссис Астор.
Джон Астор обнял ее за плечи:
- Обязательно.
Они последовали за стюардом и через несколько секунд скрылись из виду. Бенджамин Гуггенхайм и его группа поднялись по трапу, за ними последовали Исидор Штраус, основатель компании "Мейсиз", Брюс Исмей, глава компании "Уайт Старт Шиппинг Лайн", Тейеры и графиня де'Ротес.
Находясь на палубе D Дэниелс с усмешкой сказал:
- Даже если мы наберём воду, переборки находятся под этой палубой, и вода не сможет проникнуть дальше.
Мы все в полной безопасности.
- Если только переборки не были пробиты, - сказал Джон.
- О, сэр, я уверен...
Однако он не закончил. Это было невозможно.
Пассажиры устремились в зал ожидания в поисках тепла и человеческого общения. Семьи и пары зарывались под одеяла перед каминами. Некоторые стюарды готовили чай и кофе, расстилали одеяла и говорили тихими, спокойными голосами. Они подавали вино, фрукты и сыры.
- Шотландская дорога - так мы называем дорожку вдоль этой палубы. Это прозвище для него; это самый оживленный проход на корабле, - сказал Дэниелс, когда они спустились ниже. Третий класс и экипаж постоянно находятся на этой дорожке. - Никто не спешил, а стоял на палубе "Е", растерянный и ошеломленный. - Здесь мы собираемся, видите ли, в салоне.
Члены экипажа выглядели спокойными и беззаботными, не понимая, что происходит на самом деле. Мысль о том, что судно тонет, была весьма туманной. Пассажиры, разбуженные со своих коек, стояли вокруг, задавая вопросы на других языках; но ответы так и не приходили.
- Вы знаете, что происходит? - спросил стюард у Дэниелса. Тот посмотрел на всех, кто наблюдал за ним, и вскинул руки: - Что вы слышали? У нас тут просто ужасный бардак.
- У нас нет вестей сверху. Мы пытаемся это выяснить.
- Все вы?
Дэниелс кивнул, его лицо раскраснелось:
- Все мы.
Мы все узнаем и сообщим вам.
Палуба F предназначалась для пассажиров третьего класса, и на ней находились прекрасные турецкие бани, которыми некоторые пользовались. Стюарды успокаивали пассажиров и говорили им, что все в порядке и не нужно ничего предпринимать, кроме как собраться в салонах со спасательными жилетами. Они заверили всех, что это незначительная проблема, но протокол требовал реакции.
Несколько стюардов заблокировали лестницу, чтобы никто из пассажиров третьего класса не смог подняться по ней, но они не мешали большой группе, спускавшейся вниз во главе с Дэниелсом. Вместо этого они с любопытством смотрели на них, гадая, что и зачем они делают.
С этой палубы они спускались по обычной лестнице, так как парадная лестница не простиралась так глубоко.
- Вы не можете спуститься на G. Она затоплена, - сказал стюард, проходя мимо них.
Дэниелс схватил другого стюарда:
- Мы хотим знать, что происходит.
Наверху у нас нет никаких новостей о том, что тут творится.
Вокруг них в столовой стоял третий класс. Женщины плакали, мужчины ругались, требуя рассказать, что происходит. Те, кто не понимал по-английски, были в недоумении.
Стюард вздохнул: - Некоторые из кочегаров заперлись и откачивают воду, чтобы поддерживать свет, чтобы мы могли подавать сигналы бедствия и могли наблюдать, иначе мы оказались бы в кромешной тьме. Боюсь, они останутся там до тех пор, пока корабль не пойдет ко дну. Работники почты пытаются спасти почту и отказываются уходить. Палуба G - сумасшедший дом. Грузовой отсек почты и котлы полностью затоплены.
- Что ж, мы заставим их выйти оттуда и сесть в спасательные шлюпки, - сказала Мэгги. Прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, она пошла по коридору. Все последовали за ней. - Когда этих людей поднимут на борт?
- Как только первый и второй классы будут погружены в спасательные шлюпки, мэм, - ответил Дэниелс.
- Персонал пренебрег учениями по спасательным шлюпкам, - сказала Мэгги, - и это будет столпотворение. Подумайте, сколько времени уйдет на погрузку этих людей, если половина из них не говорит по-английски.
Джон уставился вперед, не двигаясь с места. Перед ним было начало потока морской воды, заливавшей корабль. Он стоял в дюйме воды. Он предложил большинству подождать там и оставаться сухими.
Температура воды составляла двадцать восемь градусов, и она была мучительно холодной, но он шел, пока не погрузился по колени. - Пойду посмотрю, что происходит.
Через минуту у него онемели пальцы на ногах, а в голени словно вонзились ножи.
Открыв дверь в бассейн с подогревом, он обнаружил, что вместо воды в бассейне, окруженном элегантной мраморной плиткой и декором, навевающим мысли о римских банях, вся комната представляет собой один сплошной бассейн. Его внимание привлекло движение.
Клэр Коттон, ее брат Сэм, Говард и Карл Бер последовали за Джоном.
- Будьте осторожны. Бассейн где-то рядом, и вы можете провалиться под воду. Невозможно узнать, где он находится, - сказал Джон.
- Что это? О нет, туда упали люди? - спросила Клэр, пробираясь вперед. - Никто не пришел им на помощь?
- Держитесь стен, - снова предупредил Джон.
На поверхности плавали тела телесного цвета, которые слегка шевелились. У дальнего края сидела фигура с опущенной головой и плакала, ее длинные волосы закрывали лицо, которое едва выступало над водой. Ее тело было погружено в ледяную воду.
Группа прошла вдоль края стены, чтобы добраться до нее.
Свет был тусклым.
- Мы идем. Теперь все в порядке. Вы в безопасности, - сказала Клэр. - Секунду, и мы будем рядом с вами и найдем для вас что-нибудь теплое.
Она удивлялась, как стюарды могли так пренебрегать своими пассажирами, оставляя их тонуть у бассейна и замерзать в холодной воде.
- Мы здесь, - позвал Дэниелс.
- Оставайтесь там. Клэр, пожалуйста, вернитесь. Мы можем вытащить ее, - умолял Джон.
Говард заставил себя идти вперед. Ниже колен ледяная вода, словно кинжалы, больно вонзалась в его плоть. Она была настолько холодной, что причиняла боль. Кости словно ломались, а кожу пронизывали страшные боли. Нервы горели и болели, казалось, что их разрывают, раздавливают и колют, причем все одновременно. Говард дрожал от холода и боли.
Клэр и Сэм добрались до женщины первыми, и Клэр опустилась на колени, бормоча слова поддержки. Юбки Клэр промокли, зубы стучали, но она была полна решимости спасти женщину. Горячая ванна или теплое одеяло были для нее роскошью, о которой она постоянно думала, как умирающий от жажды мечтает о воде.
Говард закричал, но было уже поздно. Существо, которое издалека выглядело человеком и притворялось им, подняло свою отвратительную голову. Это были не волосы, свисающие по лицу, а очень тонкие, очень темные щупальца. Она рассеянно зачесала пряди назад.
Змеиные глаза, золотистые и жестокие, смотрели на них, и существо не улыбалось, а разевало лягушачий рот, безгубый, широкий и влажный. Не было ни носа, ни ушей, а руки представляли собой тонкие придатки с тремя раздвинутыми пальцами на каждой.
- О Боже! - вскрикнул Джек, попятился назад и чуть не упал.
Говард застыл на месте, когда лягушка высунула длинный черный язык в сторону Клэр. Клэр закричала, когда колючки и слюна содрали плоть с ее щеки в виде кровавой, сырой полосы. Звук был такой, будто рвут ткань. В одно мгновение он проглотил полоску кожи.
Сэм потянул Клэр к себе, но она упала на колени, закрыв лицо руками и застонав. Не успела она подняться, как женщина-лягушка нанесла еще два удара, лишив Клэр правого глаза и второй щеки; она вскрикнула. Глазница была пуста, словно кто-то выковырял орган и оставил лишь голую полоску от верхней части скулы, через глаз и до линии волос. На удаление лица ушло всего несколько секунд.
Сэм схватил Клэр под мышки и потянул прочь, но тварь успела содрать плоть с лодыжек и ног девушки, оставив окровавленные лоскуты. Вместе с плотью оно проглотило и рваные клочья чулок. Клэр закинула одну руку на лицо, чтобы защититься, а другой держала равновесие, нанося удары по человеку-лягушке.
Джон ударил того, кто напал на Клэр, по лицу, и кожа существа стала мягкой. Кости и белая плоть обмякли, оставив дыру на месте лица и рта существа. Джон не знал, кто это был - зверь или девушка, но тварь завизжала от боли.
- Осторожно, - позвал Питер Кавендар. н и остальные были сухими, но наблюдали со страхом в глазах.
Карл помог Сэму оттащить Клэр, но существа, безмятежно плававшие на поверхности бассейна, вдруг активизировались, перебирая своими темными склизкими задними лапами, как лягушки, и устремились к группе. Подплыв ближе, все они показали широкие рты и желтые глаза, щелкая языками в воздухе, словно пробуя кровь.
Сэм и Клэр пытались избежать их, уклоняясь в сторону, но они падали в бассейн, исчезая под поверхностью. Карл отступил назад, прежде чем упасть в воду.
Никто не смог добраться до брата и сестры, так как монстры бросились за ними.
Когда Сэм и Клэр всплыли на поверхность, они застонали от боли, так как твари вырывали языками плоть из их тел, окрашивая воду в ярко-красный цвет. Люди-лягушки атаковали в ярости. Каждый раз, когда они показывали языки своим жертвам, у Клэр или Сэма, которые не умели плавать, отрывался кусок плоти.
Когда внимание существ было отвлечено, Карл и Джон поползли вдоль стены, чтобы убраться подальше, надеясь, что их онемевшие ноги не подкосятся и они не упадут.
- Вылезайте, вылезайте, скорее, - сказал Джон, подталкивая остальных.
Карл потянулся к Хелен, но она отстранилась. Она смотрела в иллюминатор, который находился на одном уровне с ватерлинией снаружи.
- Что это? - спросил он, отдуваясь и оглядываясь, чтобы убедиться, что существа не приближаются.
- Я не совсем понимаю, - ответила она. Потрясенная, она молчала, глядя в иллюминатор. - И посмотрите, насколько мы ниже в воде.
Слезы бежали по ее щекам, пока она размышляла над тем, что случилось с Клэр и Сэмом Коттоном.
Стед выглянул в иллюминатор рядом с Хелен и выругался. Он не стал извиняться за свои слова.
Сначала он увидел гигантский плавник, рассекающий поверхность, который плавал взад-вперед, как будто чувствовал запах крови. Рыба вильнула, уплывая, и Стед был разочарован, что не увидел ее.
Нет, не разочаровался, а скорее занервничал. Он почувствовал ужас.
Затем он закричал.
Все выскочили из комнаты, но не успели закрыть дверь, как левиафан на огромной скорости подплыл к иллюминатору и ударил в него носом. Иллюминатор взорвался, и море хлынуло внутрь, но тварь не успокоилась и стала кусать и скрежетать своими огромными зубами, как будто могла пропихнуть внутрь свою огромную массу.
Питер Кавендар захлопнул дверь.
- Что это были за твари? - спросила Дженни. - Что это за чудовища и откуда они взялись? Из моря? Это были лягушки?
- В море ничего подобного не водится, - пробормотал Стед.
- Мы обречены. Мы в проклятом месте, - пробормотал Чарльз Уитмор.
Дженни проигнорировала его:
- Они похожи на лягушек, но лягушки так с людьми не поступают.
А эта рыба решила забраться прямо к нам внутрь.
- На палубе я видел гораздо худшее, - сказал Говард, - и вы можете мне не верить, но я вам быстро расскажу.
Теперь он рассказал свою историю полностью.
- Я не могу представить, каково это было. Я бы упала в обморок, - сказала Дженни, - а лягушки, почему они должны быть частью этого, каким-то образом. Говард, как они могли оказаться здесь? Что позволяет им приходить в наш мир?
- Я могу только думать, что миры каким-то образом пересеклись друг с другом. Возможно, дело в этом месте на море.
- Они убили тех бедных людей, - Мэгги Браун вытерла глаза. Всем хотелось убежать и спрятаться, но каждый старался держаться стойко. Ей хотелось спрятаться под одеялом в своей постели.
- Не могу сказать, что я в это верю, но после того, как я увидел эти ужасные вещи, я тоже не могу в это не поверить, - сказал Питер Кавендар, - но если вы действительно видели эти вещи, а мы знаем, что вы видели акулу, потому что мы ее видели; она древняя. Она старше, чем мы можем себе представить. Я думаю, мы каким-то образом переместились в другое время.
- Именно так, - согласился Говард.
Мэгги спросила, что, по мнению Говарда и Стеда, они могли видеть.
Стед пожал плечами:
- Морские чудовища - это простой ответ, но это мерзкие твари, которые отвратительны для человеческой расы. Они выглядели ненормально или неестественно. Признаюсь, акула напугала меня почти до обморока.
- Я думаю, что корабль каким-то образом попал в разрыв между мирами. Наши миры столкнулись, и мы можем войти в их, а они... входят в наш. И они голодны, - сказал Говард.
- Невозможно, - сказал Джон, - но разве все это событие не кажется невозможным? У меня мокрые штаны и мокрые, холодные ноги, и я видел, как лягушки съели двух человек.
Он покачал головой, а Дженни взяла его за руку и сказала:
- Я верю каждому слову из того, что рассказал нам Говард. Конечно, это правдаю Мы сами это видели.
Вода становилась все глубже, и большинство оставалось позади, наблюдая за происходящим. Те, кто уже намок, остались: Питер и Льюис Дарби отправились проверить почтовое отделение. План состоял в том, чтобы осмотреть его, поскольку они уже были здесь, затем поспешно подняться по лестнице и заставить капитана выслушать их. Если он не захочет, тогда это должны сделать офицеры.
Площадка для сквоша была похожа на бассейн, и никто не хотел заходить внутрь, опасаясь, что там еще больше лягушек.
Когда они добрались до почтового отделения, то были по грудь в воде, опасаясь, что поблизости что-то плавает. Остальные нашли огненные топоры и другие предметы, которые можно было использовать в качестве оружия.
- Мы пришли помочь вам, - Льюис Дарби надеялся, что люди из почтового отделения уже поднялись по лестнице.
Когда они открыли дверь, то обнаружили озеро из мокрых писем и почтовых пакетов, потерянных в морской воде.
Дэниелс сказал, что восемь человек обычно спускались туда на работу. Там были части тела, бледные куски плоти и желтого жира, а также много крови. Поверхность воды была очень оживленной. Дэниелс не мог сказать, были ли там те, кого он знал, или в этой комнате разрывались на части другие несчастные души.
Те, кто видел, что творилось внутри, ужасались и закрывали глаза. Питер закрыл дверь, но одно из существ молниеносно пронеслось по воде.
Рыба подплыла прямо к Льюису, вцепилась в его ногу и начала кусать. Льюис застонал от боли; его рука соскользнула с рыбы вместе с выделяемой ею слизью. Джон схватил рыбу, рот которой был полон плоти Льюиса, и швырнул ее на землю, где Стед ударил ее пожарным топором.
Женщины в группе вздрогнули и побледнели.
- Ударьте еще раз, мистер Стед, - сказала Мэгги.
- Оно мертво, - пообещал он ей, но ударил еще несколько раз.
- Теперь оно точно мертво, - сказала Мэгги.
Стед внимательно и с любопытством осмотрел мертвую рыбу, но не стал трогать чудовище.
- Это пиранья, одна из самых смертоносных рыб Южной Америки. Видите зубы?
- Южная Америка, где вода теплая? Это безумие, - сказала Хелен Монипенни.
- Ну, она выглядит как рыба и ведет себя как рыба. Зубы и строение тела... это пиранья, но пираньи не окрашены в фиолетовый цвет, и у них нет хвостов ящериц, видите. Так что это пиранья, но отвратительная разновидность, - объяснил Стед. Он показал им, что тело рыбы заканчивается не плавником, а стройным хвостом.
- Она гораздо крупнее, чем пиранья, - сказал Говард.
Мэгги оторвала полоски от сорочки и, осмотрев укусы, решила, что с Льюисом все будет в порядке, если она его перевяжет. Она предупредила его, чтобы он держал раны сухими.
- Мне нужно немного виски, чтобы промыть рану. Оно мне всегда помогает.
- Чтобы выпить или чтобы прижечь рану? - спросил Льюис, стараясь сохранять бодрость.
- И то, и другое, - сказала Мэгги Браун, - я знаю, что это больно, и рана сильно кровоточит, но я думаю, что ущерб меньше, чем вы себе представляете.
Дэниелс потоптался в раздумьях и сказал им:
- F должен быть под водой в носовой части или близко к ней. Больше мы ничего не можем сделать. Кочегары заперлись, и мы никому не можем сейчас помочь.
Всю дорогу Чарльз Уитмор дрожал, разговаривал сам с собой, отмахиваясь от утешительных слов.
- Мы обречены.
- Нет, не обречены. Мы сейчас поднимаемся, так что постарайтесь быть спокойными, мистер Уитмор, пожалуйста.
Они пошли обратно по дорожке, пока не обнаружили, что в третьем классе идет активная работа. Они слышали крики в носовой части корабля, но у них не хватало сил ни на расследование, ни на то, чтобы снова пробираться через поднимающуюся воду.
- Там есть раненые? - спросил стюард.
Джон Мортон схватил стюарда за локоть:
- Спускайтесь туда, но знайте, там ледяная вода, и она быстро поднимается. Большинство погибло. Вы слышите крики членов экипажа, оставшихся сражаться там. Если они выиграют битву, они придут сюда, но если они проиграют, вам не стоит находиться рядом.
- Я пойду, - сказал стюард и побежал по затопленному коридору в сторону почты, бассейна и монстров. Больше этих людей никто никогда не видел.
- Глупо, - печально покачал головой Стед.
Несколько стюардов заперли двери обеденных залов, и стук молотков, который нужно было издать, был слабым и непоследовательным.
- Почему их заперли? - спросила Мэгги Браун. - Что с вами происходит? Вода прибывает.
- О, мэм, они несколько раз пытались взбежать по лестнице, и кто-нибудь может пострадать. Некоторые из наиболее глупых пытались бежать в другую сторону, разбрызгивая воду; это больше, чем просто безумие, - сказала стюардесса, качая головой.
Дэниелс кивнул и похлопал ее по руке, а затем сказал остальным: - У нас нет никакой практики, кроме учений на спасательных шлюпках, и нам сказали, что мы должны выполнять приказы. Я имею в виду, когда мы получим приказ...
- Мы сказали им расслабиться и ждать, - сказала стюардесса Алисия. Она увидела, что некоторые из стоявших перед ней людей насквозь промокли. - Вода поднимается? Она все еще поднимается? Это правда?
- Вон там начинается. Через некоторое время и это затопит, - сказал ей Джон, - и вы должны перевести всех на палубы шлюпок. Все так, как сказала миссис Браун.
- О, сэр, корабль непотопляем. Конечно, она не поднимется так далеко? Нам нужно только подождать... - Алисия выглядела растерянной.
- Корабль тонет. Мы только что подтвердили это, - сказала Мэгги Браун, переходя сразу к делу. - Поднимайте всех на борт.
- Я сделаю это, когда мы получим приказ. Мы ждем посадки первого класса, - огрызнулась Алисия, подумав, что эти люди - яркий пример того, почему им пока нельзя подниматься.
- Остальных отправьте в их комнаты. Они не успеют. У нас нет места для всех пассажиров. Не хватает шлюпок. Заприте все и поднимайтесь сами, - сказал Дэниелс Алисии, принимая решение.
- Не хватит шлюпок? - Карл едва не закричал: - Как это может быть?
Пока они спорили, из другого коридора донесся странный звук - скользящий, стучащий, отвратительный на слух. Что могло издавать этот диковинный звук? Звук был колоссальным, и, судя по тому, что они только что увидели, группа пассажиров первого класса боялась об этом узнать.
Карл заглянул за угол, посмотрел далеко в коридор и увидел, как свет засасывается в колышущийся коричневато-желтый туман, из которого выходят несколько огромных склизких масс. Из коридора с криками выбежали кочегары, горничные, повара и пассажиры. То, что видел Карл, было невероятным, но реальным. Некоторые из мужчин сражались с существами.
- Бегите наверх, - крикнул Джон.
Вместо этого беглецы из третьего класса и члены экипажа побежали в другие комнаты, призывая остальных следовать за ними, чтобы они могли запереть двери. Алисия убеждала всех бежать по лестнице, но там царил хаос, и шум становился все громче, как и крики.
- Что это? - потребовала Алисия.
Струи крови забрызгали пол, стены и потолок.
- Черви, - Говард стоял, не в силах пошевелиться, глядя на приближающийся новый ужас. Это было ужасно, и все же, несмотря на страх, он был очарован. Из коричнево-желтого тумана появились три червя, извивающиеся и скользящие по блестящей белой слизи, которую они выделяли из своих тел. Тот, что шел впереди, сутулился и горбился, его огромная масса стучала по полу.
Невозможно было понять, какой конец был передним, хотя он был безглазым. Один из них поднял мерзкую голову и открыл пасть, глотая воздух. Пасть представляла собой черную дыру, заполненную икорой и рядами крошечных острых зубов, уже окрасившихся кровью. Оно не издавало ни звука ни ротовой полостью, ни легкими, но каждый мог слышать это инфернальное мычание, как мысли, как какофонию в голове.
Говард закрыл уши, но это не помогло: уши не слышали шума. Лучше бы он выковырял мозг из черепа. Как он мог услышать этот шум в своей голове?
Мимо пробежала женщина, и огромный червь свалил ее с ног, перекусил пополам и проглотил в два глотка. Пока червь глотал, крупные куски ее тела скользили к другому концу под серовато-розовой влажной кожей. Из него сочилась белая слизь, и червь удовлетворенно извивался.
Хелен Монипенни с криком бросилась за Мэгги Браун, едва не споткнувшись на лестнице. Они не оглядывались.
Огромный червь сжал свое тело и выпустил наружу отвратительную вонь газов, а затем сжал сильнее и выпустил наружу слизистую каловую массу, чтобы ему хватило места переварить женщин, которых он только что съел. От кучи кишечной слизи исходил рептильный, мускусный и мерзкий запах.
- Нет, этого не может быть, - застонал Чарльз Уитмор. Он, как и остальные, видел лягушек и паукообразных, а также ужасных рыб снаружи корабля, но эти существа были настолько массивными, что не могли попасть в воду и, следовательно, не могли скользить по коридорам. Он подумал, что, возможно, его разум отключился; на самом деле он надеялся, что так оно и было, чтобы все это оказалось нереальным.
- Что это за безумие? - Алисия спросила Дэниелса, как будто он и его группа привели этих существ.
- Монстры, - ответил кто-то.
- Вот и я вижу. Действительно, монстры.
- А снаружи есть гигантская рыба, лягушачьи твари с языками, способными содрать кожу, маленькая рыбка с хвостом ящерицы, похожая на смертоносную пиранью, и черви здесь, - сказал Говард, - и это наименее страшные из всех существ.
- Еще хуже? Лучше не видеть. Я останусь со своими подопечными, - сказала Алисия. Стюардесса с дрожащими губами побежала за пассажирами, остановилась, чтобы помочь женщине с ребенком, и закрылась в зале ожидания вместе с остальными. Двери захлопнулись.
Уильям Стид приказал остальным следовать за ним.
Дженни Кавендар побежала, но одно из чудовищ выскользнуло на ее пути, преградив ей дорогу. Она замерла, и только быстрота мышления спасла ее. Если бы чудовище повернулось влево, оно поглотило бы ее. Она двигала только глазами, обращаясь к остальным за помощью.
Хотя она мыслила четко и рационально, ее большие глаза метались во все стороны; через несколько секунд она запаникует, побежит и будет съедена заживо.
- Как он чувствует? Может ли он чувствовать запахи или видеть? - спросил Карл.- Мы должны это знать. Подумайте.
- Я не думаю, что оно может видеть, - Говард замахал руками, пытаясь заставить существо отвернуться от Дженни. Когда он топнул ногой, оно резко подняло тело и шлепнулось на него. - Вибрация.
- Ступай осторожно и медленно, Дженни, - обратился Питер к дочери. Затаив дыхание, она на цыпочках пошла прочь от существа.
Питер Кавендар увернулся от одного из монстров, стоявших на его пути, прижался к стене и, схватив Дженни за руку, потянул ее за собой, пока они оба добирались до лестницы.
Говард был рад, что оказался прав, решив, что вибрации - это источник опасности, и чувствовал себя героем, но Говарду было очень страшно.
Маленькая рыжеволосая Бернис запаниковала, когда один из больших червей прикоснулся к ней, оставив на ее теле густую, вязкую слизь. Если бы она оставалась неподвижной, все было бы в порядке, но ощущение слизи и затхлый запах мертвой мыши напугали ее, и она попыталась оттолкнуть его и броситься обратно к воде.
Ее руки погрузились в густую слизь.
Она содрогнулась от отвращения.
- Не туда, - крикнул Дэниелс.
- Давай, Бернис. Прижмись к стене и отползи в ту сторону. Все будет хорошо, - позвал ее Стед с лестницы. В отчаянии он хотел побежать и помочь девушке, но ему страшно хотелось покинуть нижнюю ступеньку. Все, что он мог сделать, - это удержаться от того, чтобы не подбежать к женщинам.
- О, Бернис! - Дженни в ужасе смотрела с лестницы.
Червь вздрогнул от отвратительной демонстрации возбуждения и удовольствия, когда Бернис надавила на его кожу. Он повернулся и открыл рот, вдыхая ее запах как аперитив. Слюна капала, когда ряды зубов манили к себе.
Два других червяка, разделяя возбуждение, зарычали, и этот звук эхом отдался у всех в голове.
Джеймс и Эдвард Перри, действуя в унисон, как могут действовать только братья, бросились на Бернис, потянув ее за собой, но это превратилось в перетягивание каната, когда чудовище укусило ее за руку, прямо над локтем. Червь потянул за лакомство.
Крики Бернис стали пронзительными и отчаянными от боли. Это было так, как будто ножи пронзили ее кожу; затем лезвия заскрежетали по кости ее руки. Она снова и снова вскрикивала. Теряя сознание, она упала на колени. Червь ухватил ее за руку, и девушка сползла головой в слизь, а Джеймс и Эдвард потянули ее за другую руку.
Все трое проскользили несколько ярдов по коридору, прежде чем Карл Бер и Чарльз Уитмор смогли поднять их на ноги и поднять по лестнице. Уитмор нес Бернис на руках, с поврежденной руки капала кровь. Он передал ее Стиду.
Последний из их группы поднялся наверх, но Чарльз Уитмор вернулся, чтобы встать рядом с Говардом и посмотреть на червей. Ни один из них не сдвинулся с места.
На Уитмора брызнула кровь раненой девушки.
Некоторые из матросов третьего класса и корабельщиков использовали самодельное оружие, чтобы расправиться с тремя существами, но многие были проглочены, и когда была нанесена травма, скользкая плоть шевелилась и смещалась, чтобы залечить рану. Некоторые убегали, чтобы запереться в соседних комнатах, когда это не срабатывало.
- Это не может быть реальностью, и все же это так, - прошептал Уитмор.
- Ожили наши худшие кошмары, - согласился Говард, - думаю, это существа из другого места и всегда были рядом с нами. Кажется, они не очень удивлены, увидев нас. Но нас что-то разделяет... возможно, врата... и они прорваны.
Стоять и философствовать было безумием, но они так и поступили.
- Они должны быть закрыты. Если бы мы знали, что их открыло, мы могли бы их закрыть. А что, если... то есть... весь мир может быть заражен, - продолжал Уитмор, - и то, что мы видели, последует за нами. Мы никогда не освободимся от них. Повсюду... монстры...
- Но, может быть, мы не узнаем и не увидим их, если врата будут закрыты, - сказал Говард, но тут один из червей придвинулся ближе.
Уитмор безумно рассмеялся:
- И мы можем жить, зная, что они здесь, независимо от того, видим мы их или нет?
Можешь ли ты продолжать жить нормальной жизнью, зная, что эти существа там, но отделены от нас тончайшим туманом?
- Как бы я хотел, чтобы мы поговорили об этом в другом месте и в другое время, - сказал Говард.
- Я бы предпочел не знать. Как я могу выкинуть это из головы?
- Ш-ш-ш.
- Они видят нас, других монстров, я имею в виду, и в любую секунду могут прорвать это пространство и снова оказаться с нами. Если мы вообще выживем.
- Молчи, Уитмор.
- Ты дурак. Они прибыли, и ад уже на земле. Это проклятие.
Говард огрызнулся:
- Это черви, парень!
Успокойся.
Уитмор спустился на пол: - Они очень древние, и мы уже видели левиафанов и чудовищ. Это конец, мой мальчик. Я не буду играть в их игры.
Он достал из куртки серебряную флягу и оторвал воротник, пока в верхней части не оказался фитиль.
- Что ты задумал? Прекрати это, - сказал Говард. Червь подходил все ближе, и через несколько секунд он поглотил бы обоих мужчин.
- Боги были очень недовольны, когда Прометей подарил людям огонь.
Злобно ухмыляясь, Чарльз Уитмор зажег фитиль, крикнул Говарду, чтобы тот уходил, и прыгнул в пасть чудовища.
Подбежав, Говард увидел, что Уитмор поглощен, а тварь медленно горит, ее плоть шипит. Монстров было много, но этот конкретный умирал.
Другой человек сошел с ума от вида и испарений тварей, но он пал, сражаясь.
Война началась.
На Скотланд-роуд было многолюдно: члены экипажа и пассажиры торопливо спускались и поднимались по дорожке: одни занимались своими обычными делами - поддерживали корабль в рабочем состоянии, а другим нечем было занять свои мысли. Большинство из них понятия не имели, что случилось, а если и знали, то не проявляли особого беспокойства.
На палубе "Е" группа нашла средства первой помощи, почистила и перевязала ногу Льюиса и завязала более надежный жгут на локте Бернис. После обработки, наложения повязки и введения морфия она была сонлива и едва могла ходить, но умоляла не оставлять ее, плача от боли и ужаса пережитого испытания.
Стюарды на "Е" считали рассказы о травмах и существах чем-то вроде шутки, но не смешной. Никто не верил рассказам. Когда, наконец, после долгих уговоров несколько стюардов спустились по лестнице, чтобы увидеть все своими глазами, они все поняли.
Когда стюарды вернулись, бледные и трясущиеся, они заперли ворота, ведущие на нижние палубы. Ворота, тяжелые и черные, задвинулись и больше не открывались.
- Вы видели... чудовищ? - спросил Говард.
- Плавают в поднимающейся воде. Палуба "Е" затоплена, - доложил стюард, - как эти... твари могут находиться на корабле? Они пришли с нижних палуб?
- Мы не знаем, откуда они взялись. Из моря? Не все ли равно? Они уже почти настигли нас, - сказал всем Карл. Он крепко обнимал Хелен.
- А как же люди внизу? Они заперлись в комнатах из-за этих тварей, - сказала Дженни, - мы должны убить их и поднять всех на лодки.
Некоторые кивали в знак согласия, но многие отказывались смотреть ей в лицо.
- Что? Почему они заперты за воротами? Эти черви достанут их или они утонут. Неужели только у меня есть здравый смысл? - спросила Дженни. - Вы заперли их там.
Питер взял дочь за руку:
- Дженни, эти люди забаррикадировались в целях безопасности. Они ждут, пока все поднимутся на борт шлюпок, а потом, я уверен, кто-нибудь придет и сопроводит их к шлюпкам.
- Тогда почему мистер Дэниелс сказал, что шлюпок не хватает? - спросила Мэгги Браун. У нее тоже возникли подозрения.
Когда все взгляды обратились на Дэниелса, он пожал плечами:
- Я всего лишь стюард.
- Но...
- Миссис Браун, правда...
Уильям Стед хмыкнул:
- Он знает.
Мы все знаем. Говорили, что корабль непотопляем. Это могучий "Титаник". У нас на борту нет спасательных шлюпок для всех. Это - крайний случай.
- Мы удвоим силы. Несомненно, корабли уже мчатся к нам на помощь, так что это не займет много времени. Сколько шлюпок нам не хватает? Нескольких?
- Миссис Браун...
- Дэниелс? - она могла быть очень упрямой. Она нахмурилась и опустила брови.
- Половина. Нам не хватает половины, - прошептал Дэниелс.
Теперь все понимали, почему ворота заперты и почему никто не вернется за теми, кто оказался в ловушке внизу. Хелен прижалась лицом к плечу Карла и разрыдалась.
- Они все... - Дженни заикалась: - Что же нам делать?
Эта мысль еще не до конца дошла до нее.
- Пробирайтесь к шлюпочным палубам. У нас нет выбора и нет смысла терять время, - сказал Дэниелс.
Питер Кавендар взял Дженни за руку, а Джон Мортон - за другую, и они поспешили вверх по лестнице. Дженни то и дело оглядывалась на запертые ворота, а затем на стюардов, которые готовились запереть следующие ворота. У них были грустные лица.
Дэниелс провел свою группу еще на одну палубу - D, где многие сидели в приемной первого класса, второй класс собрался в обеденном салоне, а третий класс - в своем закусочном салоне. В условиях катастрофы классы не смешивались.
Внизу, в носовой части корабля, вода была на глубине пятидесяти футов, а каюты на палубе E были затоплены в носовой части.
Наверху, на шлюпочной палубе, мистер Мердок скрипел зубами. Ему было приказано в первую очередь загружать женщин и детей, но их было немного.
- Идемте.
Маргарет Хейс почувствовала, как ее шляпку сдуло паром, но мистер Мердок был рядом, чтобы поймать ее и с улыбкой вернуть ей, когда она вошла в лодку, держа на руках свою померанскую собаку, завернутую в маленькое одеяльце.
На нижних палубах все конуры были под водой. Никто не вспомнил о питомцах.
- Пропустите раненых на борт, - Уильям Стед, Карл Бэр и Говард помогли Льюису, а Джон понес Бернис.
- Что случилось? - спросил Мердок. - Им следует отправиться в лазарет?
- Он... ну, его скоро затопит, сэр, - сказал Мердоку Карл.
Мердок посмотрел на повязку на ноге Льюиса: она была пропитана кровью. В ужасе он отпрянул назад, увидев, что руки Бернис больше нет. Туго натянутые простыни обмотали ее верхнюю часть руки, усеянную точками крови. Ее лицо было бледным, а голова запрокинута.
- Она... то есть... она... что случилось?
- Под палубой... несчастный случай. Пожалуйста.
Двое раненых пассажиров вошли в лодку вместе с остальными. Шлюпка длиной тридцать футов и шириной девять футов вмещала шестьдесят пять человек, но на борту находилось менее тридцати.
Мистер Такер помог нескольким дамам, укутав их пледами, чтобы они не замерзли; он тоже сел. Француз и трое его друзей забрались внутрь. Месье Мерешаль нес колоду карт, которую он прихватил, когда мужчины оставили свою карточную игру, и книгу о Шерлоке Холмсе.
- Если я устану, то смогу поиграть в карты или почитать о приключениях мистера Холмса, не так ли?
Они укрыли Льюиса одеялом и уложили Бернис на сиденье, укрыв ее слоями одеял, чтобы согреть. Мердок не стал пристегивать ни одного из пострадавших спасательными жилетами.
- Кто-нибудь еще? Кто-нибудь? Мы должны надеть спасательные жилеты и покинуть корабль, - напомнил Мердок тем, кто находился на шлюпочной палубе, но никто больше не отозвался.
Все боялись маленьких шлюпок и говорили, что на улице слишком холодно. - Пожалуйста. Нам нужно заполнить лодку, чтобы мы могли спустить ее на воду. Не подниметесь ли вы на борт?
Стед и его друзья отмахнулись от этого предложения: у них было слишком много дел. Другие поднялись на борт.
- Вы все храбрецы, господа, - сказал Мердок Говарду, Джону, Карлу и Стеду.
Мердок пригласил двух корабельных смотрителей и матроса присоединиться к группе. Матросы были обучены практически всем аспектам работы на верхней палубе: они могли быть наблюдателями, помогать штурманам, убирать палубу или управлять механизмами. Они также отлично управлялись со спасательными шлюпками и были более опытными в обращении с ними, чем другие члены экипажа.
На борт поднялись и другие люди, чтобы было достаточно людей для гребли, когда Мерфи попросит их.
Медленно их спустили в море. Пятый офицер Лоу раздавал указания. У людей было мало практики в спуске спасательных шлюпок, а тем более в их использовании, и даже на практике они гребли вверх и вниз по борту корабля всего несколько минут.
- О Боже, затычка не вставлена, - воскликнула Маргарет Хейс. Они быстро засунули в отверстие все, что смогли найти. Актриса, не краснея, сняла с себя нижнее белье и использовала его, чтобы задержать воду, пока не поставят затычку. Ледяная вода хлюпала на дне маленькой лодки, пока та плыла прочь. Было 12:45, через час и пять минут после столкновения "Титаника" с айсбергом. Командование шлюпкой было поручено члену экипажа Хоггу.
Джозеф Боксхолл, четвертый офицер, схватил Мердока за рукав: - Смотрите, сэр, там корабль... там в тумане... видите его?
Он только что узнал, что они тонут; капитан не сказал ему об этом, так как смотрел в пустоту и отказывался отдавать приказы. Боксхолл с облегчением понял, что Лайтхоллер и Мердок взяли управление на себя.
Мердок повернулся, чтобы увидеть огни корабля и сам корабль, который светился. Мердок знал, что никак не может разглядеть корабль в черноте ночи, но все же разглядел.
- Надо заставить их грести в том направлении, - сказал Боксхолл.
- Нет, - сказал Говард Боксхоллу, - ради всего святого, не заставляйте пассажиров грести к этому кораблю. Посмотрите на него.
Это был старый парусник со странными мачтами, затянутыми жидким мхом. На перилах стояли человекоподобные фигуры, но они часто меняли форму, превращаясь то в людей, то в существ с лицами, похожими на рыбьи, то в существ со стройными телами и веретенообразными руками, которые тянулись к кораблю. Они были слишком далеко, чтобы разглядеть их, но Мердок смог разобрать, что это были мужчины и женщины, все обнаженные. Глаза у них были очень голодные.
- Что это... они?
- Не знаю, но вряд ли мы захотим подойти ближе, чтобы посмотреть, - сказал Говард.
- Наверное, я схожу с ума.
- Мистер Мердок, я думаю, то, что увидел капитан, свело его с ума. Вы нужны нам. Не обращайте внимания на эти видения. Они не всегда могут пройти, - сказал ему Говард. В седьмой спасательной шлюпке, уже оказавшейся на воде, люди радостно закричали и попытались грести в ту сторону, но Мердок окликнул их, предупреждая, чтобы они не верили ничему, что видят.
Померанская собака Леди скулила, глядя на видение.
- Не гребите к нему. Это всего лишь мираж, - обратился Мерфи к тем, кто был в лодке. - н не настоящий, а если и настоящий, то мы не хотим иметь с ним ничего общего.
Через несколько минут таинственный парусник скрылся в темноте, как будто его и не было.
- Летучий голландец, - сказал Боксхолл.
- Нет. Это было что-то похуже. Радуйтесь, что его больше нет, - сказал Говард.
Брюс Исмей, одетый в ночную одежду, огляделся вокруг. Он спросил:
- Почему он исчезл?
Это был корабль, чтобы помочь нам?
- Нет, сэр, - сказал Мердок, - сэр, пожалуйста, дайте нам подготовиться. Может быть, вы пойдете и оденетесь более... ммм... тепло.
- Они говорят, что на борту должны быть пары. Может, нам просто взять на борт женщин и детей? Мы знаем... - попытался Исмей.
- Сэр, пожалуйста... - Мердок взмолился: - Если вы отойдете, мы сможем погрузить лодки и уплыть.
Он уже собирался нагрубить одному из владельцев судоходной компании.
Он отошел в сторону, чтобы поговорить с Исмеем, и позволил Лоу погрузить следующую шлюпку.
Хелен Монипенни, которая кричала, что не хочет садиться в спасательную шлюпку, прервала их. Сэлли и Ричард Беквит, ее мать и отчим, пытались ее успокоить, но она была в ужасе от того, что попала в такую маленькую лодку. Большая рыба могла проглотить ее целиком.
- Я не собираюсь садиться в крошечную лодку, да еще с такими тварями и этой огромной рыбой, которая только и ждет, чтобы сожрать нас. Я не сяду, - закричала она.
- Хелен, пожалуйста, это постыдно, - прошептала Сэлли Беквит.
- Как и твой брак с мужчиной на десять лет моложе тебя, - прошипела Хелен в ответ.
Все взгляды были устремлены на Хелен из-за ее вспышки. Все уставились на нее, челюсти отвисли от удивления.
Через секунду все запаникуют и начнут прыгать с корабля, поскольку многие мужчины уже говорили, что спасательные шлюпки выглядят небезопасными. По их мнению, из-за холода безопаснее оставаться на корабле.
- Рыба? - спросил Исмей.
- Давайте закончим и спустим шлюпку, - сказал Лоу.
Если раньше Мердок дважды задумывался о том, чтобы пустить людей на борт, то теперь он скрежетал зубами и делал выбор:
- Идите на борт, мистер Беквит... мистер Бер.
Кто-нибудь еще? Пройдите на борт, пожалуйста.
Карл Бер видел, что Хелен не пойдет без него. Он посмотрел на Говарда, который кивнул головой:
- Идите с ней, Бэр. Мы все скоро будем на других спасательных шлюпках, - сказал Говард.
Хелен вздохнула, прекратив свою истерику страха. Она наклонила голову и открыла рот, но тут же закрыла его. Ее потрясение было глубоким.
Они с Карлом знали, что спасательных шлюпок больше не будет и что большинство мужчин могут остаться позади. Они знали, какие страшные существа наполняют корабль.
Карл схватил Хелен за руку:
- Говард, это была большая честь для меня, сэр.
- С Богом, мистер Бер и мисс Монипенни. Это было прекрасное приключение и свидетельство вашей стойкости. Сохраняйте бодрость духа, - призвал Говард.
Мердок воспользовался моментом, приказал третьему офицеру Питману подняться на борт и спустить шлюпку, так как других желающих не нашлось. Он опасался, что либо стюарды не доставляют людей на шлюпочную палубу, либо пассажиры отказываются подниматься на борт. Шлюпка опускалась с остановками, так как шкивы были покрыты свежей краской.
Раздался страшный рывок и толчок.
- Опускайте, - приказал Брюс Исмей.
Лоу вышел из себя:
- Может быть, вы уберетесь с дороги и перестанете кричать?
Если я буду спускать их быстро, я опрокину лодку и утоплю их всех. Дайте мне сделать мою работу, ладно?
Исмей пошел прочь, опустив голову.
Шлюпка была уже далеко внизу, когда Генри и Исаак Фраунтал подбежали к Мердоку,
- Подождите нас.
Не далее как две ночи назад Айзеку приснилось, что корабль обо что-то ударился и затонул. Он рассказал об этом своему брату Генри, и оба мужчины, не волнуясь, но вскользь, рассказали о страшном кошмаре. Однако как только они услышали, что корабль во что-то врезался, они почувствовали, что сон сбывается. Ни один из мужчин не сомневался, что "Титаник" идет ко дну.
- Они уже ушли... - Мердок потянулся к мужчинам, но они бешено прыгнули, задавив одну из пассажирок и едва не сбросив всех в море.
Мердок медленно пошел за Лоу, чтобы посмотреть вниз, опасаясь, что шлюпка перевернулась, и обнаружил всех в спасательной шлюпке, сгрудившихся вокруг одной из женщин. Один из мужчин сообщил, что женщина без сознания, и, прежде чем потерять сознание, она схватилась за ребра, крича, что они сломаны.
- Все в порядке, - снова позвал мужчина, - у нас на борту есть врач. Мистер Фраунтал здесь.
Мердок и Говард обменялись взглядами и вздохнули.
Вода дошла до носовой части корабля, где было написано его название; палуба D, где все собрались, была затоплена по направлению к носу, а палуба C начала затапливаться.
В некоторых местах вода потоками низвергалась в комнаты и залы сверху, даже когда вода поднималась снизу.
Говард подошел посмотреть, что случилось с Лайтоллером и этими шлюпками. Лайтоллер и офицер Уайлд поняли, что приказ капитана касался только женщин и детей, поэтому он жестом приказал подниматься на борт только женщинам и делать это быстро.
- Хитченс и Флит будут за старших. Мистер Лини будет помогать. Пожалуйста, помогите, мистер Лини, если хотите, - Лайтоллер подтолкнул кочегара к лодке.
- Гребите и следите за дамами.
- А теперь перестань спорить и иди, Мэгги, дорогая, - призвал Уильям Стед.
- Я не могу оставить вас всех. У нас есть работа, - запротестовала Мэгги Браун. Тебе нужна моя помощь... чтобы... ну... мы же команда.
Стед кивнул:
- И мы справимся с работой.
У вас есть работа на этом судне. Обеспечьте всем безопасность; вы понимаете, о чем я. Следите за знаками.
- Желтоватый туман, - пробормотал Говард.
Она кивнула в ответ, но уже готова была снова запротестовать, когда Стед приказал члену экипажа помочь ему. Экипаж поднял Мэгги Браун на ноги и усадил в лодку.
Она на секунду улыбнулась мужчинам, ставшим ее друзьями, а затем стала успокаивать других женщин, следя за тем, чтобы они были укутаны и спокойны; она поняла, что у нее есть работа на борту спасательной шлюпки.
Хадсон Эллисон сразу же забеспокоился, узнав, что корабль столкнулся с айсбергом, и проводил свою семью на шлюпочную палубу. Его жена, Бесси, беспокоилась, потому что они не могли найти медсестру и своего младшего ребенка, Тревора, которому было меньше года.
- Я найду их и сам подниму на борт спасательной шлюпки. Не волнуйся, Бесси. Вы с Лорейн останетесь здесь, и мы скоро встретимся.
Лорейн было неполных три года.
Мэгги Браун похлопала Бесси по руке и пощекотала девочку.
Квигг Бакстер поднял мать на руки, так как она страдала нервным расстройством, и усадил ее на сиденье рядом с сестрой и миссис Браун, которая укутала всех одеялами. Он поцеловал их и отошел от лодки. Его мать и сестра протестовали, плакали и говорили, что не могут уехать без него.
- Сначала женщины и дети. Остальные скоро присоединятся, - сказал Квигг.
Его мать сказала, что они подождут, и сделала шаг к выходу из лодки. Квигг покачал головой:
- Теперь следуйте правилам.
Я буду отставать от вас не более чем на несколько минут. Мне нужно доставить в спасательную шлюпку еще одного пассажира. Позвольте мне взять ее сейчас. Он ушел и через секунду вернулся со своей тайной подружкой Антонией, которая была в ночной рубашке и меховом пальто.
- Кто это? - спросила мать Квигга.
- Вы можете встретиться в лодке. Боюсь, у вас будет время.
Он усадил ее вместе со своей семьей и быстро представил их друг другу. По крайней мере, шок от встречи с ней удержал его мать и сестру от попыток снова покинуть судно. Шок от того, что она оказалась певицей каберне, которую он встретил, и что он тайком пробрался на борт, мог удержать их в сознании до спасения.
- Возьми мой бренди, - сказал он матери.
- Я уже говорила тебе о твоем пьянстве.
- Etes vous bien, Ma'am? Au revoir, bon espoir vous autres, - сказал он на французком. Может быть, он и любил спиртное и пил слишком много, но он не был дураком и знал, что обречен и не выберется с корабля живым. Он мог достать выпивку внизу и думал, что сможет хорошенько напиться. В глазах мистера Лайтоллера было слишком много ярости и печали, чтобы он мог поверить во что-то еще, кроме того, что они обречены.
Бесси Эллисон переспросила, что сказал мужчина рядом с ней.
- Я сказал, что видел, как ваш муж на другом конце корабля поднимался на борт спасательной шлюпки. Они все еще загружаются.
- Подождите, сэр, - сказала Бесси, вставая и держа на руках свою дочь, - Я хочу присоединиться к мужу и сыну.
Мистер Лайтоллер помог ей выбраться из лодки.
- Мне нужен еще один человек, чтобы грести. У кого есть опыт работы с шлюпками? - спросил Лайтоллер. Он посмотрел на Квигга, но Квигг покачал головой.
Было уже слишком поздно, так как шлюпка ушла, уже спущенная на воду. Мерфи перевел взгляд на Говарда и Стида, но те отступили назад, покачав головами.
- Я знаю, - сказал мистер Пьючен. Он был членом Королевского канадского яхт-клуба. Когда лодку спустили на воду, он доказал свою пригодность к плаванию, соскользнув по канату в лодку. Ему было более пятидесяти лет, и ему пришлось спускаться на руках на двадцать пять футов. Многие хлопали и подбадривали его, когда он пробирался к веслам.
- Он грузит только женщин и детей? Неужели он не понимает, что мы идем ко дну и что оставшиеся мужчины наверняка утонут? - спросил Говард у Стеда, пока они шли обратно к другому берегу.
- А-а-а, в этом есть две стороны. Мистер Лайтоллер выполняет строгий приказ и думает, что спасет всех женщин и детей, по крайней мере первого класса, и многих второго. Никто не беспокоится о бедном третьем классе, кроме нескольких из нас.
- Эти бедные мужчины и женщины.
- Мистер Мердок видел, что женщин в очереди немного; они еще не испугались, поэтому он загружает всех, кого может. Вы видели, он позволил десятерым кочегарам сесть на борт? Хороший человек. И посмотрите, членов экипажа больше, чем пассажиров. Он пытается загрузить их полностью, но никто не ждет...
- Хорошо, что кочегары добрались сюда и не подверглись нападению.
- Может быть, на них и напали, и только десять человек выжили, - заметил Стед. - Если бы пассажиры только знали, каких ужасных существ мы видели и что шлюпок не хватает...
- Они бросились бы за шлюпками, переполнили бы их, и все оказались бы в ледяной воде. Я не могу сказать, что это лучше, мой мальчик, - вздохнул Стед, - но давайте найдем других наших друзей и посмотрим, сможем ли мы помочь доставить сюда больше людей. Если первый класс откажется идти, тогда давайте поднимем на лодки второй и третий, а?
Штраусы отошли от шлюпочной палубы, и Говард спросил, почему они не сели в спасательную шлюпку после того, как поднялись на борт.
Ида Штраус мягко улыбнулась:
- Я отказалась подниматься на борт без своего мужа; мы прожили долгую жизнь вместе, и если мы уйдем, то только вместе.
- Подойдите к этому борту. Мистер Мердок разрешит вам обоим подняться на борт, - сказал Говард. Он знал, что Мердок не откажет мистеру Штраусу.
Изидор Штраус покачал головой:
- Мне почти семьдесят лет. Это очень много, и я не могу занять место молодого человека. Я не могу воспользоваться привилегиями, которые не положены тем, кто ниже по классу. Это было бы неправильно. - Он вдруг подмигнул: - Но мы отправили нашу служанку в безопасное место. Миссис Берд будет в безопасности.
- Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр и мэм, - сказал им Говард, - С Богом.
Пожилая пара прогуливалась по палубе так, словно вышла на позднюю ночную прогулку. Они держались за руки. Говард запомнил этот образ: вид пожилой пары, все еще влюбленной и решительно настроенной быть вместе даже в смерти. В этом было что-то очень сильное.
Они услышали крики. Оба мужчины побежали обратно к Лаитоллеру, размышляя о том, сколько раз они будут бегать за лодкой. Ситуация была любопытной. Поскольку судно сильно кренилось, по левому борту между спасательной шлюпкой и бортом корабля оставалось пространство в три фута. Чтобы попасть на борт, каждый должен был преодолеть этот промежуток.
Мужчины держали женщин и перекидывали их через зазор, чтобы посадить в маленькую шлюпку, но женщины, к их чести, отмахивались от них и как можно быстрее находили себе места.
Годовалого малыша подбросили к матери, а затем подбросили его двухмесячную сестренку. Мать была из третьего класса, но ее муж почувствовал столкновение и как можно быстрее одел их и отвел к спасательным шлюпкам. Им не грозило ни наводнение, ни чудовища. Он помахал своей семье на прощание.
Мужья махали своим женам, вслух говоря, что скоро придут, а между собой шептались, что, по крайней мере, они будут джентльменами и пойдут ко дну вместе с кораблем. Укладывая женщин в одеяла и прощаясь с ними, каждый из них отшучивался и говорил:
- После тебя.
Жены плакали по своим мужьям, утверждая, что члены экипажа грубы и не ведают, что творят; они возмущались присутствием этих мужчин, а не своих мужей. Одинокие мужчины провожали одиноких женщин на корабль.
Одна из француженок не удержалась на ногах и упала в щель между лодкой и кораблем. Женщины на борту лодки закричали; француженка вскрикнула и схватилась за борт. Пытаясь устоять на ногах и удержаться, она почувствовала, как тонкое щупальце обхватило ее лодыжку и потянуло.
- Помогите мне, - кричала она, - меня что-то схватило.
Она разразилась истошными криками, когда ужасное щупальце прожгло ее чулки и впилось в плоть. Высунувшись из разбитого иллюминатора, оно попыталось оттащить ее от лодки, но другие женщины дергали и тащили ее за руки. Она больше не могла держаться.
В это время один армянин в панике из-за сильного крена судна разбежался и прыгнул в лодку, из-за чего француженка чуть не потеряла опору. Его действия, однако, приободрили японского джентльмена, который последовал за ним, прыгнув в лодку. Он знал, что опозорил свою семью и страну, сбежав с женщинами, но его пугала ледяная вода.
Его прыжок заставил француженку брыкаться, пытаясь найти точку опоры, и щупальце отдернулось от ее бешеных ударов. Женщины схватили ее за руки и втащили в лодку.
Никто не видел щупальца и подумал, что это была случайно сорвавшаяся веревка, которая причинила ожог лодыжке. Утешая ее, они чуть не сбросили армянина и японца через борт в море, но не сделали этого, отвлекшись на спуск лодки.
Говард и Уильям Стед, наблюдавшие сверху, на долю секунды увидели щупальце и ужаснулись тому, что оно чуть не утащило женщину. Мало того, что она погибла бы, так еще и обитатели лодки запаниковали бы и перевернули ее.
Они смотрели и видели, как Иеремия Берк достал из кармана брюк маленькую бутылочку и вылил святую воду на палубу; она не могла навредить. В другой руке он держал небольшую записку:
Он сунул бумагу в бутылку, запечатал ее и, перегнувшись через перила, бросил в воду. Его дом находился у самого моря.
Он не выжил, но маленькая бутылочка в течение года добиралась до его родины и была выброшена на берег в Ирландии, в нескольких милях от его собственного дома. Бутылочку нашел кучер, выгуливавший свою собаку, и вернул ее матери Иеремии, которая подтвердила, что это та самая бутылочка, которую она ему подарила, а почерк - его.
Его мать умерла вскоре после прочтения записки, и никто так и не понял, как послание оказалось дома.
Дэниелс, Джон, Дженни и Питер Кавендар, а также братья Перри подбежали к ним, чтобы сообщить, что в салонах на палубе D полно мужчин, курящих сигары и выпивающих, пары откладывают подъем на шлюпочную палубу, а некоторые отказываются подниматься на борт спасательных шлюпок. Они пытались уговорить всех подняться и сесть в шлюпку.
- Но они... некоторые, во всяком случае, начинают волноваться, и это почти приближающаяся паника, - сказал Питер.
Говард рассказал о том, что они видели: о таинственном корабле-призраке, полном демоноподобных существ, и о щупальцах, которые схватили француженку и почти утащили ее. Они также объяснили, что раненых погрузили на лодки, а Карл, Хелен и Мэгги уехали в безопасное место.
Они отошли на другую сторону, чтобы понаблюдать.
- Мы здесь грузимся? Простите. Берк Пикард, сэр, мэм, - подошел мужчина и представился.
- Откуда вы взялись? - спросил Дэниелс, так как мужчина был мокрым и дрожал.
- Палуба F, - ответил он, его голос дрожал, а глаза смещались.
- F? Почему она затоплена и полна... гм... тварей... гм...
Пикард вздохнул:
- О, сэр, я так рад, что вы понимаете.
Большинство сочло бы меня сумасшедшим, если бы я рассказал им хотя бы половину того, что видел. Да, сейчас он затоплен. Я почувствовал столкновение и подошел посмотреть. Когда я попытался вернуться за своими вещами, стюард прошептал, что все затоплено и они вот-вот закроют ворота, и я поспешил вернуться. Я так и сделал, но... там были какие-то твари, сэр.
- Твари, да, - согласился Стед.
- Я бы описал их как нечто похожее на домашних кошек, но у них были ужасные когти, не было хвостов, шерсти и они были необычайно худыми. Местами, клянусь, я видел кости без плоти. И они шипели на меня. Я убежал.
- Это было умно, - сказал Джон.
- Я не трус, но эти твари...
- Вы поступили правильно, - сказал Говард.
- Я добрался до Е, но и она теперь затоплена. Боюсь, все потерялись, поскольку ни на F, ни на E людей не было видно. Я услышал ужасный звук: скольжение, скрежет и стук. Признаюсь, это чуть не напугало меня до смерти, а я, как уже говорил, не трус. Я не стал смотреть, что могло издавать такой шум, но звук был велик, и в моей голове раздались самые ужасные звуки.
- Мы видели и слышали их. Радуйтесь, что вы никогда не видели этих тварей, - сказала Дженни.
- Да, мэм. Да. Вода чуть не заманила меня в ловушку, и я так испугался того, что могло быть в ней, что забрался по лестнице в D, а потом побежал сюда. Не знаю, смогу ли я сесть.
- Попробуйте. Поторопитесь.
Мердок закончил погрузку женщин и не мог больше ждать. Несколько мужчин вышли вперед и спросили, можно ли им присесть. Берк Пикард обратился к ним:
- Я умею грести на лодке, сэр.
Мердок пригласил их на борт. К облегчению офицера, еще несколько женщин вышли вперед, чтобы присоединиться к группе на девятой лодке. Другие женщины отказались и отошли в сторону в оцепенении.
Стюард усадил Сисси Майони в спасательную шлюпку, когда она горько плакала, умоляя его присоединиться к ней. Он сказал, что не может уйти, вручил ей свой значок "Уайт Стар" и поцеловал в лоб.
Он затонул вместе с кораблем, и хотя позже она рассказывала эту историю, говоря, что они познакомились на борту, сильно влюбились и планировали пожениться, она никогда не называла его имени. Одной из самых интересных частей ее истории, помимо любовной связи, было то, что она попала под руководство графини Ротес, которая взяла на себя командование спасательной шлюпкой и заставила всех женщин грести, борясь за свою жизнь. Женщины так усердно гребли и так долго, что длинные красивые волосы Сисси зацепились за борта, растрепались и оторвались от кожи головы, так что ее стало практически не узнать.
Мистер Гуггенхайм привел свою хозяйку и ее горничную к лодке, увидел ее сидящей, но отказался присоединиться к ним:
- Я приму это как мужчина, а не как животное.
Мы с моим камердинером снимем спасательные жилеты, оденемся во все лучшее, выпьем сигары и бренди и будем вести себя как джентльмены. Я не буду трусом. Скажите моей жене, что я был мужчиной.
- Сэр, пожалуйста... - предложил Мердок.
- Я не потерплю ничего подобного. Я джентльмен, сэр. Позвольте мне оказать честь.
Он помахал им всем рукой и пошел прочь.
- Почему джентльмен должен отдавать свою жизнь, когда он может ее спасти? Если бы не было места, я бы поняла, но для него есть место, - пожаловалась Дженни.
- Это часть их кодекса чести, Дженни, - попытался объяснить Питер Кавендар, но знал, что она не понимает, потому что не понимает и он.
- И это все? Мы должны погрузить всех женщин, которые пойдут. Дамы?- Мердок крикнул: - Пожалуйста, поднимайтесь на борт.
Подошли еще две женщины, требуя, чтобы их сопровождающие мужчины тоже пошли с ними.
Мердок покачал головой и сказал:
- Сейчас нам нужны только женщины.
Мне очень жаль, доктор Пэйн.
Он не мог заполнить лодку мужчинами после того, как мистер Гуггенхайм сказал то, что сказал. Женщины сели в лодку, но окинули Мердока недобрым взглядом.
- Почему они не могут плыть?
Хейнс, отвечавший за них, сказал:
- Нельзя. Если я разрешу, они могут меня пристрелить, и тогда за дело возьмется кто-то другой, и они все равно не пустят этих парней на борт.
Споря и ругаясь, несколько человек потребовали разрешения подняться на борт, и Дженни увидела разницу в манерах и поняла немного больше. Перебежав через весь корабль к левому борту, мужчины попытались взойти на борт там, но Лайтоллер отмахнулся от них своим пистолетом, назвав их трусами, так как потерял самообладание и почувствовал, что его охватывает беспомощность.
Внезапно все захотели подняться на борт судна.
Когда толпа членов экипажа попыталась броситься на четырнадцатую шлюпку, один из людей Лайтлера, Лоу, выстрелил в воздух, а когда один человек вбежал на борт и спрятался под сиденьем, его вытащили, ударили и бросили на палубу.
Другой мужчина, отчаявшись, спрятался под женской шалью и проскользнул в лодку.
Было почти 1:30, не прошло и двух часов с момента столкновения корабля с айсбергом.
- Вы заметили, что сейчас все лодки заполнены? Первые были заполнены меньше чем наполовину, а эти - на полную или даже больше, - сказал Стед, - и посмотрите, сколько людей сейчас на шлюпочной палубе. Там становится тесно.
- Они должны были быть наверху, садиться в лодки, - заметил Говард, - но никто, похоже, не беспокоился.
- Думаю, если бы капитан Смит попросил их пойти с ним, они бы пошли. Мне кажется, он близок к тому, чтобы сойти с ума. А может, уже сошел.
- Тетушка Энни, тетушка Делора, - позвал Говард, увидев их, - скорее поднимайтесь на борт. Я думал, вы уже ушли. Поторопитесь.
- Это глупо. Здесь холодно, а шлюпка переполнена, - пожаловалась Энни.
Делора потянулась к Говарду:
- Ты будешь с нами?
- Я не могу. Там женщины и дети, но вы идите вперед. Я скоро прибуду с остальными.
Он использовал ту же ложь, что и другие мужчины.
- Глупости. Просто иди с нами, - сказала Делора. Ее глаза были огромными от страха, - и мы будем все вместе. Мне так жаль, что я дразнила тебя из-за твоей болезненности и страха, когда твои тревоги сбылись. Я напугана, Говард.
- О тетушка, здесь, в последний час, я обнаружил, что я не трус и могу что-то изменить, но я также видел... вещи... ужасные вещи, и если бы я написал о них и рассказал всему миру, я бы изменил мысли людей. Жаль, что все обнаруживается в последний час.
- Ты мрачен, Говард. Не могу поверить, что ты все еще говоришь о том, что пишешь глупости, и отказываешься сесть в лодку, - сказала Делора и отвернула лицо, отказываясь смотреть на него снова, раз уж он не хочет ехать с ними.
Энни кивнула, прижала пальцы к губам и, протянув руку, мысленно поцеловала его в щеку.
Джозеф Ларош усадил жену и двух очаровательных дочерей в лодку, укутав их одеялами.
- Идем с нами, Джозеф, - умоляла Жюльетта. Она была беременна, напугана и беспокоилась за девочек. Они не смогли забронировать билет на более ранний корабль до Гаити, откуда был родом Джозеф, потому что судовая линия не принимала детей в качестве пассажиров.
- Ты же знаешь, я не могу, - сказал он, улыбаясь. Они были пассажирами второго класса. - Нам повезло, что во втором классе есть место, Джульетта. Подумай о девочках.
- Но место есть.
- Места хватит и для женщин, и для детей, - напомнил он ей. Если уж на то пошло, он был образованным человеком с дипломом инженера из Франции: - Так что просто идите и будьте в безопасности. Я сяду в лодку позже и встречу вас на борту нашего спасательного корабля.
Джульетта огляделась по сторонам:
- Они позволят тебе...
К сожалению, Джозеф перешел к сути:
- Никаких мужчин.
И дорогая, конечно, чернокожему мужчине не дадут места, поскольку здесь останавливаются богатые белые мужчины. Ты это знаешь. А теперь иди и позаботься о себе, и мы увидимся...
Он отошел и заставил себя отвернуться и идти прочь, пока не затерялся в толпе и не услышал, как она зовет его по имени.
На одном из сидений сидела женщина по имени Элис, которую привез на корабль семейный шофер, мистер Суэйн. Когда начались неприятности, Элис спустилась под палубу за горничной, кухаркой и шофером, прихватив с собой самого младшего из детей семьи, Тревора, которому было всего одиннадцать месяцев. Мистер Суэйн проследил, чтобы кухарка и горничная поднялись на борт спасательной шлюпки, а затем помог Алисе и хозяину Тревора Эллисону подняться на борт шлюпки № 11, тепло укрыв их одеялом.
Она не знала, что родители ребенка отчаянно ищут Тревора и не собираются покидать корабль.
Дэниелс увидела девочку с одеялом в руках.
- О, ребенок должен идти.
Он взял сверток и бросил его одной из женщин в спасательной шлюпке. Поднимайтесь на борт.
Эдит Розенбаум в ярости топнула ногой:
- Я не хочу садиться в эту ужасную лодку.
Вы забрали мою свинью!
Она забралась в лодку, чтобы достать свою игрушечную свинью, но Мердок успел спустить лодку, прежде чем женщина смогла выбраться из нее со своей мягкой игрушкой.
Дэниелс хихикнул и пожал плечами, глядя на своих друзей.
Стед похлопал его по спине:
- Хорошее шоу.
- Похоже, у нас почти нет времени.
Джон Астор подошел к маленькой группе.
- О сэр, мы найдем для вас место, - начал Дэниелс.
- Боюсь, уже слишком поздно. У мистера Лайтоллера есть оружие, и он и его люди застрелят любого, кто попытается взойти на борт, - усмехнулся он. - Когда это случилось, я отнесся к этому с пониманием и сказал, что находиться на корабле безопаснее, чем садиться в спасательную шлюпку, а ведь это глупые вещи.
- Никто не мог в это поверить, сэр, - сказал Говард.
- О, но вы предупреждали меня. Похоже, это моя глупость, - сказал Астор.
- Мы с Мэдди сидели на механических лошадях в спортзале, и я вскрыл спасательный жилет своим маленьким ножом, чтобы показать ей его внутренности и то, как он сделан. Ей было очень интересно, - сказал Астор.
- Где миссис Астор? - спросила Дженни.
- Я проводил ее до четвертой шлюпки, но мне отказали в просьбе присоединиться к ней. Она, видите ли, в деликатном положении. Но я сказал ей, что увижусь с ней, когда нас спасут, и, таким образом, я замечательно ей солгал.
- Пойдемте с нами к Мердоку. Он нас всех пропустит, - сказал Говард. Он говорил это уже столько раз, но никто не принимал приглашения.
- Думаю, нет, общественное мнение и все такое. Я буду джентльменом и, возможно, сяду на более позднее судно, но вы, молодые люди, должны пройти на борт. - Он сделал паузу. - Я видел, как один человек передал двух детей, но не взошел на борт. А когда шлюпка оказалась на воде, знаете ли вы, что восемь человек в панике прыгнули в воду. Семь из них выплыли и были схвачены, бедные, замерзшие дьяволы. А вот восьмой, вы мне не поверите...
Стед приподнял бровь,
- Еще как поверим, сэр, ведь за эту ночь мы видели много невозможного.
Астор на мгновение прислушался к оркестру, который переместился на верхнюю палубу, чтобы сыграть задорные мелодии в стиле регтайм.
- Прекрасно. О, я видел, как появились эти веревочные твари, только они были зеленоватого цвета, и на конце каждого отростка было семь или восемь... у них была зубастая пасть, как у какой-то собаки, с клыками и мощным оскалом. Это было ужасно, и беднягу утащили под воду, когда шлюпка отчалила. Со своего места я мог видеть кровавую поверхность, которая поднималась пузырями.
- Ох, - сказал Джон Мортон.
- Да. Невозможно и чудовищно, и я надеюсь не встретить обладателей таких придатков, но это было очень любопытно. Теперь я думаю забыть о подобном; пойду выпью самого лучшего виски, какое только смогу найти.
- Но, сэр... - начал Говард.
- Сэр, я боюсь, что кое-что из написанного мною давным-давно действительно имеет место в реальности. Я надеюсь, что в своих произведениях вы предупреждаете и просвещаете, но не позволяете им переходить границы.
- Боюсь, я никогда не встречу другого такого джентльмена, как Джон Астор, - заявил Джон Мортон.
- Согласен, - заметил Стед.
Группа поспешила к Мердоку, который кричал на группу решительно настроенных стюардов и суровых людей третьего класса, решивших броситься на судно и попытаться захватить его.
Морская вода хлынула на палубу "А".
На борту оставалось еще пятнадцать сотен человек. Двое мужчин, Говард, и его друзья, которые ничего не знали, бросились на помощь. Действуя сообща, они сдерживали мужчин, чтобы женщины могли подняться на борт. Пара неизвестных вытаскивала стюардов и других мужчин, которые пытались заползти под сиденья, и била их по лицу.
- Дайте дамам подняться на борт.
Один из офицеров начал стрелять из пистолета; несколько раз он попал в цель, и раненые разбежались. Большинство трусов убежали с погрузочной площадки. Мердок поблагодарил тех, кто помог ему, и попросил их остаться на случай, если это повторится.
Снова появился Брюс Исмей, владелец компании "Уайт Стар Шиппинг", все еще в постельном белье, но он принес на руках завернутых в одеяла детей, и все больше женщин и детей последовали за ним, как за дудочником. Он поднялся на борт, держа на руках детей, и сел рядом с женщинами. Похоже, он был в шоке.
Говард и Джон задались вопросом, что видел бедняга, спасая женщин и детей.
- Есть еще женщины? Кто-нибудь? - воскликнул Мердок. Никто не откликнулся, и он предложил группе подняться на борт: - Вы можете грести. Мне нужны гребцы для этой лодки, а у меня нет способного матроса, чтобы посадить его в лодку.
Говард, Джон, Дженни и Питер, а также двое других мужчин, которые могли помочь, сели в лодку, названную С. Говард сел в нее, потому что ему нужно было написать обо всем, что он видел; он должен был рассказать об этом миру.
Джон Мортон поднялся на борт, потому что, перейдя вброд ледяную воду, он знал, что будет страдать от того, что его назовут трусом, и жить без уважения, но он больше не войдет в эту ужасную ледяную воду.
Питер Кавендар отправился с дочерью, зная, что она никогда не пойдет без него.
- Подождите. Что это? Садитесь в лодку, - потребовал Джон от остальных друзей.
Братья Перри, Эдвард и Джеймс, с гордым видом отказались.
- Мы должны посмотреть, сможем ли мы набрать еще женщин и убедиться, что, когда корабль пойдет ко дну, нам будет на чем плыть. У нас еще много работы.
- Это не ваша работа, - сказал Говард.
Джеймс пожал плечами:
- Но мы можем сделать это хорошо.
Мы достанем шезлонги и больше спасательных жилетов, и, возможно, сможем спасти больше людей. У нас это хорошо получается.
- Стед, перестань, - позвал Питер Кавендар, - ты не обязан оставаться. Пойдем с нами, и дело с концом.
- Я не могу. Я должен увидеть все отсюда; мне любопытно, и я могу быть полезен. А ты иди пиши рассказы, Говард. Теперь твоя очередь писать, и я думаю, тебе есть что рассказать. Пиши, публикуйся и будь молодцом.
- Не будь глупцом, Стед.
Питер Кавендар стиснул челюсти.
- Мы возьмем столы и используем их как маленькие плоты, и вы увидите, как мы плывем, а через некоторое время прибудут спасательные корабли. Тогда и увидимся.
Он махнул рукой и пошел прочь, прежде чем они успели с ним поспорить. Он остановился и обернулся со злобной ухмылкой.
Дженни плакала, прижавшись к плечу отца.
Стед широко раскинул руки и сказал:
- Моя судьба.
Дэниелс покачал головой.
- Я - стюард, и свою работу я буду выполнять. Час назад я был слаб и простодушен, но приключения с вами сделали меня уверенным в себе и готовым выполнить свою работу мастерски. Благодарю вас, господа, но я и не надеялся покинуть корабль.
шлюпка была спущена.
Мужчины, которые оставались у котлов, чтобы поддерживать свет, утонули на нижних палубах.
Пять роялей, ашина для приготовления мармелада, 3500 мешков с почтой, автомобиль "Рено", тридцать ящиков с оборудованием Сполдинга, копия "Рубайят" Омара Хайяма, украшенная 1500 драгоценными камнями в золотой оправе, и четыре ящика опиума - все это было потеряно на нижних палубах.
Те из третьего и второго классов, кто не смог попасть на шлюпочную палубу из-за существ или запертых ворот, утонули в своих комнатах, некоторые свернулись калачиком на кроватях, обняв друг друга. Так же поступили и некоторые члены экипажа.
Томас Эндрюс, архитектор "Титаника", сидел в курительной комнате и смотрел в пространство, встречая свой конец. Он был крайне разочарован исходом плавания.
Капитан Смит успокоил людей в комнате Маркони и сказал им: - Каждый сам за себя.
Его взгляд был устремлен вдаль. Он остался на мостике.
Джон Астор и несколько его друзей, одетых в элегантные вечерние костюмы, некоторые в одиночку, а некоторые с женами, наслаждались спиртными напитками, а многие из мужчин курили сигары. Они сидели в креслах на палубе и слушали игру оркестра.
Никто из оркестра не выжил.
Восемь тысяч сигар были потеряны.
Когда палубу "А" затопило в носовой части, все побежали на корму "А" или на корму шлюпочных палуб.
На корабле оставалось 1500 человек, и сотни из них находились на верхних палубах, бежали, толкались, падали. Некоторые были раздавлены сотнями ног. Нос погрузился в воду. Оркестр перестал играть.
Шлюпки А и B соскользнули с крюков и упали в воду, когда передняя воронка отломилась, раздавив всех, кто находился впереди нее. Массивная, она упала и отправила шлюпки А и В в дрейф, а также смыла спасательные шлюпки, которые только что были спущены, прочь от корабля. Несколько человек, упавших в воду или не добежавших до кормы, были раздавлены. Кровь и расплющенные люди были разбросаны по скользкой от масла воде.
Необычно тихая и мягкая погода привела к тому, что ледники раскололись, и поэтому образовались ледяные поля. С другой стороны, спокойная вода была лучше для тех, кто находился в спасательных шлюпках, поскольку их не швыряло бурными волнами.
Из всех, кто был на борту, выжило менее трети.
Одним из самых трагических событий было то, что Бесси и Лорейн Эллисон были на шестой лодке и ушли, когда Бесси услышала, что ее муж Хадсон был на другой лодке. Во время поисков она нашла его. Вместе они повсюду искали своего сына Тревора, опасаясь, что он затерялся в толпе.
Когда спустили последнюю лодку и перед тем, как вода хлынула на палубу, Хадсон и Бесси встретили своего шофера Джорджа Свейна, который сказал им, что позаботился о горничной и поваре, а затем отправил медсестру Элис в одиннадцатую лодку. Тревор был в безопасности в ее объятиях.
- О Боже, мы не на борту лодки, и уже слишком поздно, - тихо сказала Бесси.
- О, Бесси, - Хадсон промокнул слезы на ее щеке. Его жена и маленькая дочь погибнут вместе с ним.
- Спасибо, Джордж. Мой красавец-сын в безопасности, - сказала Бесси, - и, Хад, мы вместе. Дай Бог нам покоя, пока мы вместе совершаем это путешествие.
Бесси стояла в объятиях мужа, держа на руках Лорейн. Джордж Суэйн стоял по другую сторону от Бесси, защищая ее. Она прижимала к себе свою маленькую дочь и с улыбкой смотрела на море.
Лорейн была единственным ребенком из первого класса, который погиб; Бесси была одной из четырех женщин из первого класса, потерявших свою жизнь.
Погибли несколько кур и петух, а также домашняя канарейка. Утонуло до десяти собак, и когда шлюпки собрали останки погибших, они обнаружили утонувшую женщину, которая все еще держалась за свою собаку; она оставалась со своим питомцем до самого конца.
Талисман "Титаника", кошка по имени Дженни, погибла вместе со своим недельным потомством котят.
Американское и британское расследования согласились с тем, что на борту было слишком мало спасательных шлюпок, но возложили вину, в основном, на капитана Смита, сославшись на чрезмерную скорость корабля, нежелание прислушаться к предупреждениям о ледоставе и недостаточную подготовку по использованию спасательных шлюпок.
В течение двадцати минут почти все выжившие, плававшие в океанской воде, были мертвы. Однако, как ни странно, трое мужчин были спасены почти через час после погружения в воду, что стало настоящей загадкой, как такое возможно. Они выжили, забравшись на обломки корабля.
Один из них был японцем, который привязал себя к двери. Волны накрыли его, и он почти замерз. Командовавший им офицер Лоу заметил, что это всего лишь "японец" и не стоит усилий, но передумал, и они втащили его в лодку.
Как только мужчина вылез из воды, он воспрянул духом и, увидев, что один из гребцов слаб и ранен, оттолкнул его в сторону и сам взялся за весло, умело гребя.
Лоу сразу же извинился и сказал, что этот человек стоит десяти членов экипажа "Титаника".
Почти каждый выживший рассказал о каком-то героическом поступке другого.
Мужчины и женщины проявили лучшие качества человечества.
Те, кого раздавило тяжелой воронкой, окрасили воду в красный цвет своей кровью; это было настолько жуткое зрелище, насколько можно себе представить.
Падая в воду, люди заметили две лодки, которые наконец освободились и поплыли к ним. Кто-то выплыл, а кто-то нет. Те, кто был ранен или обессилен, держались за борта шлюпок, но через десять-пятнадцать минут замерзали или получали сердечные приступы.
На носу раздался грохот механизмов, и, возможно, чудовища зарычали от злости. Огни погасли. Корабль с мощным стоном раскололся на две части, и носовая часть со всеми механизмами погрузилась на дно моря.
Все, кто был в конце, погрузились в море. Корма плавала там на воде, всего лишь половина корабля, но она быстро заполнилась водой. Те, кто был на нем, а их были сотни, в те драгоценные секунды поняли, что корму зальет водой, так как ее вывернуло, и она соскользнет в воду. Некоторые спрыгнули, предпочтя холодную воду падению с большой высоты.
Открытая часть мало-помалу наклонялась в сторону моря, пока тоже не оказалась почти прямо в воде. Мужчины, женщины и палубная утварь скользили по палубам и падали в воду. Некоторые держались за перила, которые находились на высоте нескольких сотен футов. Все с криком упали. Некоторые держались до тех пор, пока корма не опустилась в ледяное море.
Когда-то это был огромный корабль длиной более восьмисот футов, величественно плывущий по воде, освещенный, обставленный самым дорогим декором и перевозивший дорогой груз. Теперь же на поверхности воды в темноте плавали несколько сотен тел, а "Титаник" оседал в водной могиле на глубине более двенадцати тысяч футов.
Для многих это было похоже на то, как заканчивается прекрасный сон. Но начинался кошмар.
Сначала раздались сотни голосов, зовущих на помощь. Те, кто попадал в воду, испытывали внезапный шок; затем они начинали дрожать и теряли контроль над собой, так как их конечности замерзали. Однако если у них не было спасательного жилета, они уже не могли держаться на воде и тонули, а без спасательных жилетов их было не более нескольких человек.
Кроме утопления, пассажиры умирали и другими способами. Большинство замерзали насмерть через десять или пятнадцать минут пребывания в холодной воде; они страдали от острой колющей боли, пока не умирали.
Несколько человек умерли от сердечных приступов, вызванных шоком или страхом. У многих были сломаны ноги, руки, ребра и даже шеи, но все зависело от того, где они находились, когда падали в воду. Если они держались за поручни на корме, то падали на двести футов, и их кости трещали, как сучья.
Некоторых пассажиров убила первая воронка, но остальные три воронки раздавили многих, убив или тяжело ранив их. Несколько мертвых тел плавали среди живых, покачиваясь в ледяной воде.
Экипаж Хогга сказал пассажирам, что они будут искать выживших в воде. Он и другие мужчины изо всех сил налегали на весла, не обращая внимания на тех, кто протестовал против возвращения к обломкам. В спасательной шлюпке плавали обломки мебели, шезлонги, постельное белье и всевозможный хлам, который только можно себе представить.
- Они нас завалят, - сказала Мэгги Дарби. Ее мужем был раненый Льюис Дарби, на которого под палубой напали рыбы. - И нам придется грести к спасательному судну за Льюисом.
Она непрерывно плакала, глядя на воду; их маленькая лампа освещала лишь небольшую часть пространства, но вид был ужасающим.
Хогг был в замешательстве:
- Вы видите спасательный корабль?
Женщина, плававшая в воде, подняла голову, ее замерзшие волосы стали почти сплошным куском; она протянула посиневшие пальцы к лодке. Ее стон был глубоким и непрерывным, как страдание. Ее глаза застыли в открытом взгляде. Ее губы и язык уже не двигались от холода. Ее бледно-розовое платье из шелка было довольно тонким.
- Я согласна. Мы не можем вернуться, - запротестовала Кэролайн Прескотт. - Что с ними?
- Вода чуть ниже нуля, мэм. Что с ними не так, так это то, что они умирают. Соленая вода может опускаться ниже нуля и оставаться водой, а не льдом.
По левому борту на спине плавал человек с руками, вывернутыми назад, сломанными по суставам и костям, так что руки двигались как бескостные, словно рыхлые щупальца. На лбу у него зияла страшная рана, но кровь не текла - она застыла. Еще более удручающим было то, что, умирая, он стонал и скулил. Пятнадцать минут в воде стали для него адом на всю жизнь.
За шезлонг цеплялась женщина, ее пальцы напоминали синие когти. Она была жесткой и негибкой, как сам лед. Ее лицо было маской боли и страха. Несколько человек лежали на шезлонгах или столах, застыв в статуях.
Хогг и Джуэлл продолжали грести назад среди тел.
- Помогите мне, - позвал мужчина.
- Мы почти поймали тебя.
Хогг и другие мужчины подняли его на борт, сняли с него промокшую одежду и укутали в ковры, одеяла и все, что смогли найти. Он не мог стоять или разгибать свое почти замерзшее тело. Он дрожал и неудержимо трясся, а его глаза закатились от боли. Хогг задался вопросом, выживет ли он; наверняка он лишится придатков и плоти из-за обморожения.
Хогг потянулся к другому человеку, и они с остальными мужчинами подняли его, но уронили с шокированным воплем, с отвращением вытирая руки о грудь; он покачивался на месте с изуродованной нижней половиной, а другой части не было. В таком же состоянии находились еще трое. Им не терпелось дотянуться до любого, кто не двигался и не издавал звуков.
- Что с ними случилось? - спросила одна из женщин. Она была так напугана, что забралась бы на пол лодки, если бы там не было немного воды.
- Большая рыба, - пробормотал Льюис, - маленькая рыба. Они все здесь. Если немного подождать, они приплывут и сожрут нас. До этого он не говорил, а только плакал от боли, так как в ногу, куда его укусили, попал какой-то яд. Рана болела так, словно кто-то вонзил нож в его сырую плоть, она горела и пульсировала. Ему казалось, что яд проникает в ногу. У Льюиса поднялась высокая температура.
Его жена пыталась успокоить его. Она не знала, что с его ногой, кроме того, что она страшно кровоточила и это случилось под палубой. Однако если бы он не был ранен, его бы оставили тонуть.
- Это лихорадка. А теперь отдохни.
- Вы не видели мою ногу? Рыба пыталась меня съесть, - стонал Льюис. Его брови были лихорадочно розовыми.
Веллер, помощник матроса, покачал головой:
- Это сделала не большая и не маленькая рыба.
Это просто от крушения в море.
- Элло?
- Там. Греби, - сказал Веллер, - у нас есть живой.
Они вытащили из холодной воды мужчину и женщину. Они были похожи на две одетые в мороз статуи из белого и голубого мрамора. Оба были стюардами.
Когда они вытащили из моря еще одного человека, он вырвался из их рук в брызгах ярко-красной крови.
Хогг закричал, упав обратно в лодку и все еще держась за синеватую руку и плечо, но остального человека уже не было. Эрик Дигби в страхе вскочил на ноги, и волны от чего-то большого раскачали лодку так, что он упал за борт в море.
- Плыви, парень, - позвал Хогг. Он бросил руку и кисть в воду.
Мегаладон повернулся и всплыл на поверхность, так что теперь они могли видеть его спину, плавники, хвост и огромную пасть, полную зубов. Подплывая к ним, он выхватывал тела из воды и заглатывал их целиком, словно кит, поедающий криль.
Все закричали.
В такой огромной пасти акулы могла бы уместиться шлюпка. Он мог бы проглотить лодку одним махом, но, похоже, не захотел есть дерево спасательной шлюпки и вместо этого заглатывал замерзающих в воде людей.
Эрик Дигби застонал от боли, которую причиняла ему вода, беспомощно протянул руку и ждал спасения, но оставшиеся в лодке были так напуганы, что не гребли к нему, а сидели, держа весла как оружие.
Их головы качались туда-сюда, наблюдая за водой. Могучая акула схватила Эрика Дигби за талию, и тот долго кричал, пока акула тащила его за собой, насадив на гигантский зуб.
Одна из женщин упала в обморок.
- Дигби, Дигби... - тихо позвал Хогг.
- Сделайте что-нибудь, - потребовала Кэролайн Прескотт.
- Да я и сам не знаю, что делать, - сказал Уэллер, его глаза стали огромными от страха. Его акцент стал более выраженным от волнения. - Помогите мне вытащить этого человека из воды, хорошо?
Они вытащили из воды еще одного человека, который был не только жив, но и визжал от ужаса, наблюдая за гигантской рыбой. Он безумно брыкался, пытаясь забраться в лодку.
Акула снова приблизилась, задевая нос и царапая краску с правого борта; пассажиры сдвинулись с места.
- Хогг предупредил их, но они не прислушались к его совету. Семья Прескотт сгрудилась сзади, прижавшись к Мэгги Дарби и ее раненому мужу. Женщина поправила девочку Бернис, которая потеряла руку в результате какого-то несчастного случая.
- Сядьте.
- Сделайте что-нибудь, - снова закричал кто-то.
- Хватит кучковаться. Идите сюда. Быстрее, - сказал Хогг.
Акула снова задрала нос, дразня свою добычу своим огромным рылом.
Те, кто был на корме, вывалились из лодки. Тех, кто остался в лодке, обдало брызгами, и многие упали внутрь. Они были потрясены тем, что вода обжигала их кожу. Капли были болезненны, как уколы раскаленной иглой. Они падали друг на друга, стараясь избежать брызг.
Хогг застонал, а Джуэлл вскрикнула. Бернис так и не проснулась, а Льюису, похоже, было все равно; на самом деле вода охлаждала его жар и успокаивала отравленную ногу. Ему было все равно, что он находится в воде. Льюис и Бернис, сильно пострадавшие и не надевшие спасательных жилетов, начали тонуть и были укушены, прежде чем успели погрузиться очень глубоко. На поверхности воды появились красные пузырьки.
- Давай, подлый ублюдок. Я выколю тебе глаза, - крикнул Веллер.
В ответ левиафан пронесся мимо, хватая неподвижно плывущие тела, а также Мэгги Дарби и мужчин Прескоттов. Кэролайн Прескотт застонала и попыталась ударить существо, когда оно проплывало мимо нее, но только успела ободрать руки о его грубую кожу.
- Мы придем за тобой, - пообещал Уэллер, - мы тебя не оставим.
Кэролайн Прескотт закричала еще сильнее, когда боль от потери семьи и боли в теле заполнила ее разум. Она подняла окровавленные руки, кожа на которых была так исцарапана, что она едва могла выдержать дополнительную агонию.
Мегаладон проглотил Кэролайн Прескотт и продолжал надвигаться, ударяясь огромной пастью о спасательную шлюпку. Три женщины вывалились наружу и попали в его пасть. Быстро нырнув и взмахнув хвостом, он поплыл прочь, собирая новых мертвецов.
Мужчины повернули лодку. Уэллер покачал головой и что-то пробормотал про себя.
Маргарет Хейс прижала к себе свою собаку Леди, а Дороти Гибсон закрыла лицо руками и заплакала, услышав призывы о помощи.
Пока они нашли на плаву еще пятерых выживших, двое быстро умерли на прохладном воздухе. Мужчины гребли изо всех сил, оставляя тела позади и мрачно надеясь, что акула будет держаться подальше, съест мертвых и умирающих и оставит их в покое.
Если бы акула всерьез собиралась напасть на них, она могла бы раздробить маленькую лодку на спички и съесть их. Хотя они понесли потери, им повезло. Возможно, чудовище просто играло с ними в дьявольскую игру.
Гребя изо всех сил и оставляя позади мертвых, они успокоились. Одна из женщин горько плакала о своем муже, которого она оставила.
- Но, может быть, он нашел более позднюю лодку?
Хогг кивнул:
- Конечно, мэм. Я уверен, что многие присоединятся к нам, когда мы спасемся.
- Надеюсь, это произойдет скоро. Клянусь, но я вот-вот отморожу себе н... нос, - усмехнулся Веллер. Его пассажиры, только что проплывшие по полю мертвых и умирающих, были на удивление спокойны.
- Кровавая повязка. Кто-то ранен? - спросил Джуэл. В его голове мелькнула мысль о рыжеволосой молодой женщине, ее лицо было искажено болью, а плечо обмотано красной тканью, но это была лишь мимолетная мысль. Он не знал, почему ему вообще пришло такое в голову. Несомненно, это было от волнения.
Они почти не вспоминали о других событиях, постигших их столь ужасным образом, сосредоточившись на кораблекрушении. Что касается погибших, то они помнили, что те замерзли, а некоторые семьи в лодке стояли и, как они полагали, упали за борт и утонули, но память была туманной. По мере того как они гребли дальше от обломков, они помнили все меньше.
- Смотрите! - Хогг чуть не перевалился через борт, собирая в лодку неожиданно выжившего. Это был Ригель, собака первого помощника. Как ньюфаундленд мистера Уайльда оказался в море, они не могли предположить, но высушили его и погладили. Некоторые сразу же полюбили Ригеля, ведь он показал свою силу, просто выжив.
Воспоминания, подобно туману, от которого они спасались, улетучивались, пока никто не вспомнил, что вообще видел большую рыбу. Они бы посмеялись над этой идеей, если бы не были так расстроены из-за потопления корабля и многочисленных потерь.
Квартермейстер Роберт Хиченс управлял "Титаником", когда тот столкнулся с айсбергом, и, хотя офицер Лайтоллер приказал ему перейти в спасательную шлюпку и принять командование, он был в глубоком отчаянии. В одну минуту он был за штурвалом вместе с мистером Муди, а в следующую наступил хаос. Он не мог забыть вид тонущего корабля, пассажиров и членов экипажа, выброшенных в воду.
- Офицер Лайтоллер сказал грести до огней спасательного судна, а потом вернуться и помочь выжившим, - сказал Хиченс.
- Вы видите спасательный корабль? Я был начеку и ничего вокруг не видел, - нахмурившись, сказал Фред Флит. Он был расстроен.
- Еще успеем. Нас может затянуть вниз засасывающей силой корабля.
- Засасывающей силой? Но ведь его больше нет, мистер Хиченс.
- Я все еще боюсь этого.
- Вам нужно проявить терпение, сэр.
Артур Пьючен немного понаблюдал за спором членов экипажа и наконец вклинился:
- Почему бы нам не позволить одной из женщин управлять судном, а я буду работать на веслах.
Он был единственным мужчиной, допущенным в лодку, и спустился по канату, чтобы попасть в спущенную шлюпку. Его отправили на борт, чтобы он помогал грести, но дела здесь были хлопотными.
- Хватит. Ведите себя тихо. Я отвечаю за эту лодку, - крикнул Хиченс.
- Я только подумал...
- Сэр, не вам думать. Я здесь главный, - крикнул Хиченс еще громче.
Они не отходили от обломков.
- Я слышу, как они зовут на помощь, - сказала Эллен Барбер. Она потянулась к миссис Кавендиш, своей хозяйке. Мистер Кавендиш остался на корабле.
- Замолчите, ладно? - огрызнулся Хиченс.
- Простите? - Джулия Кавендиш рассердилась: - Она моя служанка, и вы не будете с ней так разговаривать. Мы все слышим крики о помощи. Там может быть мой муж.
- Или Эдгар, - сказала миссис Мейер. Ее насильно посадили на корабль, когда она хотела остаться с мужем. Она была зла на членов экипажа за то, что они заставили ее уйти.
- Я делаю все, что в моих силах. Вините мистера Лини за то, что он не может грести.
- Мистер Хиченс! Он сломал руку, так что будьте любезны, - заговорила Мэгги Браун, - он боролся с ужасными существами, чтобы добраться до шлюпочной палубы, и был послан нам на помощь самим мистером Лайтоллером. В этом хаосе он просто не знал, что его рука сломана.
Мистер Лини сидел, покачивая свою бедную руку. Даже под дулом пистолета он никогда бы не рассказал о страшной безглазой мерзости с коротким отростком в виде носа и темно-серыми пластинами кожи, похожими на броню. Вдоль туловища под мускулистыми руками без пальцев извивались сотни крошечных тонких ножек, словно он был сороконожкой. Когда он ревел, маленькие ножки плясали от адского ликования.
Стоя на высоте человека, он не имел собственных ног, чтобы ходить, а лишь массу крошечных ножек, образующих основание, по которому он скользил. Из-под его нижней части сочилась густая прозрачная жижа.
Пасть существа была полна бритвенных зубов, и монстр набросился на женщину, разорвав ей горло и всасывая кровавые брызги. Укус был настолько сильным, что ее белое платье стало пунцовым до самого подола.
Чудовище повернулось к господину Лини и затараторило, напугав его так, что он сорвался с места и побежал со всех ног. Одна из массивных рук чудовища зацепила его на бегу, и он услышал, как хрустнула его собственная кость, а в груди поднялась боль. Мужчина хрипло закричал, но все равно побежал, карабкаясь по лестнице одной рукой и не смея оглянуться назад.
- Сиди здесь, - приказал Хиченс.
Миссис Майерс сказала ему:
- Я слышала приказ, как и вы, перед тем как корабль затонул.
Они призвали нас помочь тем, кто оказался в воде. Мистер Пьючен, пожалуйста, напомните ему.
Пьючен пожал плечами и отвел взгляд. У него не было полномочий.
- Дайте мне весло, - потребовала Мэгги Браун, - у этих женщин там мужья. Если мы можем спасти хоть одного, то мы это сделаем.
- Там нет ничего, кроме трупов, - прорычал Хиченс. Несколько женщин закрыли лицо руками и зарыдали.
Миссис Браун пришла в ярость:
- Да замолчите же вы!
Дамы, мы сами будем грести эту лодку и сделаем это правильно. А теперь беритесь за весла и давайте искать выживших. Не слушайте его бредни.
- Вон там, - крикнула одна из женщин, когда они вплыли в поле плавающих тел.
Они подняли мужчину на борт. Он был одним из кочегаров и почти посинел от холода:
- Я буду помогать грести, как только смогу шевелить пальцами.
Он пошел ко дну вместе с кораблем, но не чувствовал трусости, когда его спасали на шлюпке.
Мэгги Браун кивнула:
- Так вам будет теплее.
- Она осторожно помогла ему снять промокшую одежду, достала свои собственные меха и полностью укрыла его. - Может, ты и выглядишь глупо, но я готова поспорить, что ты чувствуешь себя лучше.
- Благослови вас Бог, мэм, - сказал он, считая миссис Браун ангелом.
- Что вы все делаете? Перестаньте принимать людей... - Хиченс стоял над миссис Браун.
Она подумала, что он выпил; от него несло алкоголем, и он был вне себя от страха. Он был расстроен, но сейчас, когда на карту поставлена жизнь людей, она не могла позволить себе никаких глупостей.
- Сядь и заткнись, или я сама выброшу тебя за борт, - прикрикнула она на него.
Когда Хичен пробормотал проклятия, кочегар рассмеялся: "Вы не знаете, с кем говорите, сэр.
- Она не командир. Я - командир, - сказал Хиченс, сел и стал наблюдать за женщинами и другими мужчинами, увлеченно гребущими.
- Там, он жив, - позвала одна из женщин. Они подняли на борт этого человека, а затем еще семь или восемь. Те, кого они спасли, смертельно замерзли, устали, но пока живы и выбрались из ужасной воды.
Когда один человек умер от холода, Хиченс сказал, что тело нужно выбросить:
- Корабль прибудет, но не для спасения. Он прибудет, чтобы забрать погибших.
Мэгги почувствовала, что все взгляды обращены к ней: теперь она была командиром спасательной шлюпки.
- Да, пусть Молли Браун решает, - ухмыльнулся Хиченс.
- Маргарет, Мэгги для друзей. И да, мы позволим ему вернуться в море, когда он избавится от боли. Корабли соберут наших мертвецов, и команда похоронит их должным образом, ибо нам нужно место для новых выживших.
С уважением остальные собрали тело и осторожно отпустили его за борт.
- Миссис. Браун, ох, пожалуйста, скажи мне, что это неправда? Что это может быть? Может быть, масло?
Мэгги посмотрела туда, куда указывала миссис Майерс, и моргнула глазами. Это был сгусток тьмы, темнее воды, такого эбенового цвета, что голова и глаза болели, когда она смотрела на него и различала его цвет. Оно плыло рядом со спасательной шлюпкой, не отставая от нее, тонкое, но бугристое.
Пьючен наблюдал за ним:
- Не думаю, что мы сможем различить его истинный черный цвет.
- У меня от него голова раскалывается, - сказала миссис Майерс.
- Мы пытаемся, но наш мозг не может постичь его природу, и поэтому наши головы и глаза так сильно болят, - объяснил Пьючен.
- Вы думаете?
- Совершенно верно, миссис Браун. Оно древнее, не так ли? Гораздо древнее, чем мы можем себе представить, и оно здесь, с нами. Не думаю, что ему есть до нас дело.
- Вы все глупые, - сказал Хиченс.
Миссис Майерс вздохнула:
- О боже, что оно делает?
На иле беспорядочно появлялись рты и глаза, они гримасничали, обнажали зубы, выдували воздух, озирались, подмигивали, а штука все равно держалась левого борта.
- Связь? Предупреждение? - Пичен пожал плечами: - Мы не можем знать, ибо это слишком древнее и чуждое нашему разуму явление. Интересно, как оно сюда попало и зачем?
- Мы увидели злобное существо внизу, когда отправились посмотреть на повреждения и узнать о рулевом управлении. Вы не поверите, чему мы были свидетелями, - сказала Мэгги.
- Миссис Браун, я бы поверил. Когда я пошел в свою комнату за любимой заколкой для галстука, палубу начало заливать. В воде я увидел ужасных монстров. Все это, - сказал он, разводя руками, - неестественная и непростая ситуация.
- Что он имеет в виду? - спросил Фред Флит.
- Он глуп, - сказал Хиченс.
- Тогда что это за штука? - спросил Флит, - мы можем ее видеть. Это что-то вроде кошмара, сэр.
- А это что? - указал Пичен: - Посмотрите туда.
Всего в нескольких ярдах от него на поверхность всплыл плавник.
- Это акула. Боже мой, это огромное чудовище. Если она набросится на нас, мы все погибнем. - У Хиченса началась истерика. - Мы должны отплыть, пожалуйста.
Мэгги уставилась на плавник. Она знала, что это такое. Если бы он налетел на них, то поглотил бы лодку и всех их целиком.
- Он один из тех, кто следит за кораблем, по крайней мере с раннего вечера. Его видели несколько человек, и он разбил иллюминатор, когда мы были внизу.
- Рыбы так не поступают, - сказал Хиченс, но сказал он это только для того, чтобы покривить душой. Его очень беспокоила акула.
- Я видел его раньше вместе с его сородичами. Мистер Хиченс, мы будем благодарны вам за помощь. Это не страшилка, а серьезная угроза, и нам нужна ваша помощь, - сказала Мэгги.
- Оставьте меня в покое.
Мегаладон не проявлял особого интереса к этой лодке, поэтому он плавал вокруг, вылавливая тела из воды. Те, кто был жив, не могли бороться, и их заглатывала огромная глотка.
Когда акула с любопытством разглядывала слизь на воде, она вдруг отшатнулась, гневно закатив черные глаза. На рыле акулы расплывалось и горело пятно, оставившее шрам на грубой коже.
- Думаю, оно нас спасло, но это не значит, что мы ему особенно дороги, - сказала Мэгги Браун, - так что давайте грести отсюда. Дамы, максимальная скорость, пожалуйста. Нам нужно доставить выживших на спасательный корабль. Акуле мы не соперники.
- Мы можем пробыть здесь несколько дней, дрейфуя, без воды и пищи, а эти твари будут преследовать нас, - мрачно сказал Хиченс.
- Только не на моей лодке, - сказала Мэгги.
- Непотопляемая Молли Браун, - сказал Хиченс.
Она рассмеялась:
- Мэгги, Мэгги Браун.
- Командир спасательной шлюпки номер шесть, я побежден, - сказал ей Хиченс.
- Давайте грести как можно дальше, - сказала миссис Майерс, - я хочу оказаться подальше отсюда. И от всего этого.
- Да? Это удручает.
- Так много мертвых... - плакала Мэри Дуглас.
- Но мы нашли много живых. Мы хорошо поработали, дамы, - сказала Мэгги. - Кто-нибудь, начните песню. Мы должны сохранять бодрость духа, а этим мужчинам, которых мы спасли, нужен позитив.
Одна из молодых женщин начала петь, и остальные присоединились.
Никто из них не упоминал о склизкой трясине, которая шла за ними, и не говорил о мегаладоне.
К сожалению, позже они говорили о тех, кого потеряли, о тонущем корабле и страшном ледяном поле; их настроение было подавленным. Мэгги попросила их снова спеть и постаралась вселить в них надежду.
Хиченс спел бравурную матросскую песню, которая подняла им настроение. Мэгги Браун тепло улыбнулась ему за то, что он пришел в себя.
Она вспомнила, как пыталась помочь спасти пассажиров третьего класса, но места для них не хватило, и вода с огромным ревом поднялась и поглотила их. Нет, это было не совсем верно, но все это напоминало какой-то смутный кошмар, за который она не могла ухватиться. Он ускользал в периферийную память, и она не могла видеть его отчетливо.
Она надеялась, что Дженни и Хелен в безопасности, а также мистер Стид, мистер Кавендар и стюард Дэниелс. Возможно, Говард спасся. Он был милым молодым человеком, только склонным к такому живому воображению.
Никто из них не помнил ничего более кошмарного, чем море, заполненное телами, застывшими на кусках обломков, бесцельно плывущими или сине-белыми людьми, едва способными стонать.
Руки одного человека были прикованы к столу, на котором он плавал, и когда его пытались дотащить до лодки, кожа с его рук слезла. Пальцы отломились, как сучья, и руки стали похожи на рукавицы. Они позволили ему соскользнуть обратно в воду, когда увидели, что его глаза застыли в открытом состоянии, и понадеялись, что слабые стоны принадлежат кому-то другому.
Но именно это они и запомнили: тела и еще больше тел в поле бесконечных тел, плывущих рядом с мусором, сломанной мебелью и бумагами. Эти воспоминания были достаточно ужасны.
У них была долгая холодная ночь, и они были последними из спасательных шлюпок, которых нашли и спасли, так как в страхе, который они уже не могли вспомнить, гребли подальше от этого места.
Уолтер Перкис, квартермейстер, с трепетом смотрел на сорок человек на борту своей спасательной шлюпки. Если бы два гребца, Скотт и Рейнджер, не спустились по канатам, называемым водопадами, им было бы некем грести. Мистер Скотт действительно упал на несколько футов в воду, но быстро выбрался. Он шепотом рассказал мистеру Перкису, какой ужасной была вода.
Мэдди Астор наблюдала за водой.
Гребя вокруг обломков, они надеялись найти выживших. Она представляла, как увидит хорошо одетого мужчину, красивого и щеголеватого, который будет цепляться за плавающий шезлонг. Дьявольски ухмыляясь, он поднимал голову и смеялся, радуясь встрече с ней. Пока что из воды вытащили упавшую гребщицу, но не ее мужа, Джона Астора.
- Вам удобно, миссис Астор, - спросил Перкис. Он был очень вежлив и заботился о ее благополучии. В конце концов, она была Астор, и, если судить по тому, что она продолжала поглаживать свой небольшой живот, у нее был ребенок - наследник Асторов.
- Я в порядке, спасибо.
Его беспокоила ее бледность.
- Оооо, - Уильям Ричардс, которому было всего три года, заговорил детским лепетом и пошевелил пухлым пальчиком.
Он показывал на нескольких мужчин в воде, к которым обращался Перкис. Самый дальний из них находился примерно в двухстах ярдах по правому и левому борту от лодки. Перкис приказал всем, кто умел грести, помочь. Большинство женщин беспомощно сидели, оплакивая своих мужей и дрожа.
Перкис пожелал, чтобы на помощь гребцам пришло больше мужчин. Почему они не погрузили больше помощников для него, недоумевал он.
"Титаник" раскололся на части. Одна упала в темную пучину воды, а затем затонула вторая часть. Мужчины и женщины, молодые и старые, богатые и бедные, хорошие и плохие погибли вместе. Ничто не спасало их, когда они погружались в море. Мэдди Астор со слезами на глазах наблюдала за происходящим.
Она видела, как гнется и трещит сталь.
Ничто не было неразрушимым или настолько прочным, что могло бы выдержать что угодно, по крайней мере, ничего созданного человеком. Что было по-настоящему сильным, так это дух, честь, чувствительность и постоянство.
Глубоко вздохнув, Мэдди решила, что больше не будет ничего бояться; она сильна и может выстоять. Она останется непоколебимой и даст о себе знать, потому что именно это имеет значение и именно этому она научит ребенка, которого носит.
- О, какие глупости, леди! - Мэдди Астор сдвинулась с места и взялась за весло: - У нас есть работа. Кто из нас слишком горд, чтобы выполнять честную и очень нужную работу? Разве Моисей сказал Богу, что он слишком занят, или устал, или у него слишком много испытаний и он не может поделиться с Ним Словом? Нет. Он был ответственным. Не гордись, но работай рядом со мной. Это было самое значимое, что она когда-либо произносила вслух.
Ее голос был тверд.
К всеобщему удивлению, она с новыми силами принялась грести. То, что самая богатая женщина с корабля взялась за весла, воодушевило нескольких других женщин, и они стали помогать ей, демонстрируя более легкое настроение, когда работали вместе. Еще больше женщин воспряли духом и взялись за весла.
Через секунду они подтянули к себе нескольких кочегаров, которые упали в воду с шлюпочной палубы, когда корабль пошел ко дну.
Затем появились грузчик и личный стюард по имени Каннингем, который заставил всех своих подопечных надеть спасательные жилеты и сесть в спасательные шлюпки. Он остался на палубе, чтобы погибнуть, но несколько человек отказались сдаваться, прыгнув в воду и доплыв до замеченных ими спасательных шлюпок.
- Чертовски хорошая сделка, - сказал Перкис, - ты хорошо поступил.
Спасенные мужчины смотрели на Мэдди Астор, которая работала так же усердно, как и все мужчины, и ругали тех, кто гнушался этой работы.
Некоторые женщины пожертвовали сухую и теплую одежду, чтобы завернуть в нее выживших. Мэдди похвалила их за благотворительность.
- У нас есть место, так что давайте грести среди этих бедняг, чтобы попытаться найти еще живых. Мы бы хотели, чтобы кто-нибудь сделал это, если наши мужья могут быть найдены, - приказала Мэдди Астор. - Если мы спасаем человека, помните, что он может быть чьим-то любимым мужем и почитаемым отцом. Мы бы хотели, чтобы кто-то сделал то же самое для наших мужчин, и, возможно, они это сделают.
Она не знала, что из полутора тысяч человек, оставшихся на борту, еще пятьсот будут спасены в спасательных шлюпках, плавающих вокруг тел. Только пятьдесят выживших будут извлечены из ледяных лап моря, когда другие спасательные шлюпки отплывут от обломков.
Когда женщину, стюардессу, затащили в шлюпку, Мэдди встала, раздела бедняжку и отдала ей мех, в который та была одета.
- Теперь лучше? Ты обсохла, а это согреет тебя. Кто-нибудь из вас, сядьте рядом и обнимите ее, чтобы она согрелась, пожалуйста.
Стюардесса знала Мэдди Астор и не могла поверить, что та укутала ее в настоящую соболиную шубу. В знак признательности и благоговения стюардесса могла только плакать. Она считала миссис Астор святой.
Стюард Каннингем приклонил воображаемую шляпу: - Миссис Астор, вы поражаете меня своей щедростью и жизненной энергией.
- Это то, что нужно. Не больше и не меньше.
Они вытащили Сэма Хемминга из воды, когда он проплыл сотни ярдов, чтобы добраться до лодки. Его подвиг был чудесным. Несмотря на то, что его зубы неудержимо стучали, он указал пальцем, и все посмотрели.
- Корабль. Мы спасены, - объявил Перкис. Прямо перед ними стояло старое судно, видавшее лучшие времена: его древесина была пропитана солью и плесенью, мачты накренились, а иллюминаторы были грязными. Оно плавало в желтоватом тумане, который клубился прямо над поверхностью воды, и айсберги выплывали из него, как будто оно их отпускало.
- На нем есть экипаж или он заброшен? - спросил Рейнджер.
- Не знаю. Но выглядит он вполне пригодным для плавания, и мы могли бы на нем дождаться помощи, - сказал Перкис. Он не стал добавлять, что от этого корабля его бросало в дрожь, и он испытывал жуткий страх, когда смотрел на него. Его работа заключалась в обеспечении безопасности пассажиров. Возможно, это было безопаснее, чем спасательная шлюпка.
- Давай подплывем поближе.
Его мачты были сломаны, а лоскуты грязных парусов развевались на легком ветру. За судном тянулся канат, и именно к нему моряки привязали спасательную шлюпку и еще раз оценили парусник.
- Я поднимусь наверх. Кто составит мне компанию? - спросил Перкис.
Добровольцами вызвались члены экипажа Бриз, Комптон, Смит и Эверетт. Перкис сказал, что они осмотрятся, чтобы понять, как можно легко поднять остальных, и что они быстро вернутся; однако, если они понадобятся, достаточно будет подать сигнал.
- Выглядит вполне нормально. Интересно, почему он здесь и брошен?
Они обнаружили, что спасательная шлюпка отсутствует, а все навигационные приборы либо пропали, либо были искорежены и испорчены. Это было так странно, что Фриз заметил:
- Зачем кому-то понадобилось уничтожать такой хороший секстант?
На борту не осталось ни вахтенного журнала, ни бумаг.
Комптон поправил кресло, испачканное солью и обветренное, но в хорошем состоянии. Сразу за левым бортом клубился пар, и Комптон подошел, чтобы взять очки. Протерев линзы о грудь, он осмотрел их и обнаружил в стекле крошечный скол, но они не пострадали.
С тех пор, как судно было загружено, а "Титаник" затонул, он чувствовал себя немного зябко, но теперь ему было по-настоящему холодно. Его кости начали болеть. Возможно, тревога и нагрузка доконали его, потому что он был очень истощен. Он чувствовал, как из него уходит энергия.
- С вами все в порядке, Комптон?
- Да. Я в порядке. Просто устал.
Перкис нахмурился. Мужчина поднял очки и побледнел. Что могло быть не так, Перкинс не знал. Осмотрев деревянные перила, они обнаружили несколько глубоких пробоин, но ничто не указывало на их причину, а крови не было видно.
Помимо того, что верхняя палуба была пустой, она была прочной и в отличном состоянии. Она была пыльной и местами покрыта мхом, но ничего такого, что нельзя было бы исправить с помощью швабры и воды.
- Я понятия не имею, что здесь могло произойти, джентльмены, - сказал Перкис несколько формально. Он попросил Смита проверить тех, кто находился в лодке, и тот доложил, что все в порядке. - Комптон и Смит, оставайтесь здесь. Фриз, Эверетт и я спустимся вниз. Позовите, если мы вам понадобимся, и мы сделаем то же самое.
Внизу они обнаружили крепкий дубовый стол и стулья, а также спальные места и кровать для маленького ребенка, аккуратно застеленную старым, пыльным, но пригодным для использования бельем. Она была удобной и хорошо заправленной. Одеяла были шерстяными и приличного качества, не модные, но и не поношенные.
- Припасов хватит на полгода или больше, - сказал Эверетт. - Еда испортилась, но ее было много. Соль, сушеная говядина, овощи, специи, ром, зернистая соленая свинина, жесткая упряжь, кофе и чай, несколько кругов сыра, фрукты и вино.
В сундуках Фриз нашел одежду для мужчин и женщин. Это была не та одежда, которую носили бы состоятельные люди: все было устаревшим на много лет, почти то, что носило бы прошлое поколение, и все это было многократно заштопано, но из хорошего материала. Вся одежда была опрятной и чистой, а также аккуратно сложенной.
На столе не оказалось важных бумаг, зато нашлись старые книги, которые были популярны четверть века назад. На столе стояла чашка, наполовину наполненная чаем.
- Пыльно, но за этим парусником хорошо ухаживали, - сказал Фриз. Он был озадачен.
- Как будто она из далекого прошлого, - заметил Перкис, - а у меня такое опасение на ее счет.
- Посмотрите сюда. Ликер, в бочках из-под него, но он из красного дуба, а не из белого. Это позор. Все это испарилось.
Эверетт показал им найденную коробку:
- Может быть, нам повезло наткнуться на сокровище?
Шкатулка была размером примерно с квадратный фут и сделана из темного дуба, который был отполирован и натерт воском до блеска. Восемь тонких полос из кованого серебра шли по всему ящику от крышки, вокруг задней стенки, где она была застегнута на серебряные петли, до передней стенки. Крошечные серебряные заклепки удерживали их на месте. В центре, в верхней части, находился нефритовый медальон холодного зеленого цвета в форме лягушки. Изумруды, крошечные и бледные, образовывали круг вокруг нефрита.
Замка на шкатулке не было, и даже если бы она была пуста, Эверетт чувствовал, что шкатулка стоит больших денег, и собирался взять ее с собой. Он поднял крышку и заглянул внутрь, его челюсть отвисла от удивления.
- Что у тебя? - спросил Перкис, обыскивая кладовку.
- Вот, гсэр, это... лягушка.
- Резная? Украшенная драгоценными камнями?
- Уммм... смотрит на меня и моргает глазами, - сказал Эверетт.
Фриз и Перкинс прекратили свои поиски и уставились на собеседника. Эверетт наблюдал, как лягушка, а может, жаба, щелкает языком.
Затем маленькое существо открыло рот, словно для того, чтобы зевнуть. Но он продолжал открываться, растягиваясь все шире и шире; это было невозможно. Рот лягушки стал размером с пирог. Без единого звука она подпрыгнула вверх и вцепилась своим огромным открытым ртом в лицо Эверетта.
Его крик был приглушен, он дернулся, врезался в стену парусника и упал на колени. К нему подбежали Фриз и Перкис, и оба потянули за склизкую, отвратительную тварь, приставшую к лицу мужчины. Все трое катались по полу, но не могли отцепить чудовище.
- У неё крепкая хватка, - крикнул Перкис, - мы тебя освободим.
В отчаянии Перкис ударил лягушку молотком, который он увидел. Сначала он не причинил никакого вреда, но затем кожа лягушки разорвалась, а хребет сломался. Перкис продолжал бить лягушку, а Фриз тянул ее за рот, пытаясь освободить.
Фриз упал на землю, когда лягушка оказалась у него в руках. Он швырнул ее на пол, где Перкис закончил ее добивать. Карабкаясь на руках и коленях, Фриз добрался до Эверетта и перевернул его. Он сдержал крик, увидев, что лицо мужчины исчезло. Глаза, губы, щеки, нос и вся плоть были изъедены, как будто над ними поработали крошечные рты и зубы. Под кровью виднелся череп Эверетта.
К их ужасу, Эверетт издал жуткий клокочущий звук в глубине своего горла. Перкис сжал челюсти, вынул свой большой нож и провел им по горлу мужчины, прекратив его агонию. Он накрыл лицо и тело мужчины простыней.
- Господи, прости меня и помилуй наши души.
- Мистер Перкис? - обратился к нему Смит: - С вами все в порядке, сэр?
- Мы поднимемся через секунду. Будьте начеку, если возникнут проблемы или какие-либо трудности. - Перкис схватил Фриза за плечо. - То, что я сделал... ему уже было не помочь. Я счел за лучшее избавить его от мучений и ужаса.
- Я понимаю, мистер Перкис. Это был акт милосердия.
Перкис и Фриз побежали к лестнице, чтобы подняться, и захлопнули люк. Если лягушка-монстр могла находиться в шкатулке с драгоценными камнями, то другая могла быть где угодно и только ждать, чтобы напасть на них.
- На него напали и убили, - сказал Перкис двум другим мужчинам, - мы должны быть осторожны и не можем оставаться на борту, если есть опасность.
- Мы так устали, сэр. Мы измучены, - сказал Смит.
Перкис с любопытством посмотрел на него. За несколько мгновений, пока они находились под палубой, кожа Смита истончилась, появились пигментные пятна, а лицо покрылось тяжелыми морщинами. Он выглядел так, словно постарел на двадцать пять лет. Перкис попросил мужчин перебраться на свою сторону судна, вглядываясь в туман.
Туман все еще клубился на той стороне вокруг кресла, где сидел Комптон и стоял Смит.
Смит протянул руку, чтобы разбудить другого человека, и потянулся к его плечу:
- Пора просыпаться, старина.
Комптон лежал, свернувшись калачиком, на стуле. Когда Смит потянул его за руку, Комптон упал со стула на палубу. Он выглядел на сто лет или больше, его лицо было покрыто морщинами и темными пятнами, атлетическое тело было миниатюрным и хрупким. Казалось, что что-то высосало из его тела молодость, жизненную силу. Был ли он жив, они не могли сказать.
- Отойди от тумана, Смит.
Увидев Комптона, Смит застонал и задергался. Его кости болели, а колени подкашивались при ходьбе. Фриз подал ему руку:
- Идемте.
- Что с ним случилось, сэр? - спросил Смит.
- Я не могу даже предположить.
- Он жив?
- Если и жив, то ненадолго, - сказал Перкис.
Пока они шли к корме, Перкис смотрел на воду внизу, освещенную золотистым туманом. Вдалеке он услышал гулкие, лязгающие шаги. Какое существо могло издавать такой громкий звук, он не мог себе представить.
- Мистер Перкис, пожалуйста, поторопитесь, - позвала Мэдди Астор.
- Уже идем, мэм.
Чудовище должно быть невероятно большим, чтобы издавать такие громкие шаги; оно издало рев, настолько глубокий, что они почувствовали его глубоко в своих костях. Все трое мужчин упали на палубу, так как их ноги подкосились. Еще несколько взвываний, и их кости превратились бы в пыль.
Перкис пополз.
Он спускался по канату, перебирая руками, зная, что если чудовище издаст еще один вопль, то он упадет, но ему удалось добраться до шлюпки.
- Приготовиться к гребле, и грести быстро, дамы.
Смит начал спуск. Его тело стало заметно меньше, одежда развевалась на нем, а взгляд опускался вниз, показывая впалые щеки. На их глазах его волосы поседели, затем поблекли, а потом и вовсе выпали, развеваясь на ветру. Его шея была покрыта старческими пятнами.
- Что происходит? - спросила одна из женщин.
- Я понятия не имею, мэм, но что бы ни было на этом корабле, это зло. Эта Мэри или Мари, как ее там, наполнена злом прямо из самого ада, - сказал им Перкис. - Оно забрало людей на борту и моих людей, и если мы не поторопимся, оно заберет и нас.
Смит был похож на восьмидесятилетнего старика, пытающегося справиться с веревкой. Его шишковатые руки не справились с веревкой, и он потерял хватку, упав в воду внизу. Все смотрели на него, готовые вытащить его в безопасное место, но он не всплыл; вместо этого на поверхность всплыл цветок темно-красного цвета, вызвавший у нескольких женщин истерические крики и плач.
Перкис, хотя и переживал потерю, не мог представить себе реакцию женщин, если бы они увидели, как лягушка съела лицо Эверетта, или увидели, что стало с беднягой Комптоном.
Перкин отвязал лодку и крикнул Фризу, чтобы тот быстрее спускался по веревке. Фриз был уже на полпути вниз, когда что-то огромное пронеслось между шлюпками и вырвало Фриза из веревки, поплыв дальше.
Перкис моргнул, когда все в лодке закричали. То, что он увидел, было невозможно. Когда-то давно он был моряком и видел китов, дельфинов и больших акул, но то, что он увидел сейчас, было просто невероятно. Это была самая мускулистая, тяжелая, древняя акула, которую он когда-либо видел.
Она съела Фриза.
- Гребите, - крикнул Перкис, - все, если хотите жить, гребите.
В глубине души он понимал, что если они не поторопятся, то тоже станут частью тумана и либо будут жить, либо умрут, но бесконечно будут его частью. Туман был вселенной, обладающей силой, исключительно жадной и очень, очень голодной. Существа, которые были его частью, были ужасны.
Ее щеки раскраснелись от активности, Мэдди Астор встала на весла и громким, властным голосом крикнула, чтобы они гребли изо всех сил:
- Гребите, леди, гребите.
Мы справимся.
Через несколько минут они оказались у кромки тумана, и хотя акула кружила над ними, она не досаждала им. Как только они оказались за туманом, они почувствовали, как тяжесть свалилась с их груди, и им стало легче дышать. Трепет и тоска, которые они испытывали, исчезли. По дороге встречались тела, некоторые цеплялись за куски дерева или стулья, но все они были замерзшими, мертвыми и покрытыми инеем. Люди, твердые как лед, сталкивались со спасательной шлюпкой.
Женщина, сидевшая на шатком столе, издала слабый стон. Она была так далека от жизни, что не могла поднять ни рук, ни ног, но скользила почти замерзшими глазами по лодке и беззвучно умоляла помочь ей.
Они остановились рядом с ней и осторожно подтащили ее к лодке.
Несколько женщин упали в обморок, и все на борту закричали, когда ее замерзшая рука отломилась выше локтя, когда ее поднимали на борт. Посмотрев на место, где была ее рука, она не почувствовала боли, так как онемела. Женщины пытались понять, что произошло.
Хемминг наложил жгут на руку на случай, если она отогреется, но он не думал, что она выживет.
Он покачал головой:
- Я не знаю, что еще я могу сделать. Возможно, будет лучше, если она никогда не проснется от той боли, которую почувствует, когда… если согреется.
Перкис кивнул и положил руку и кисть на дно лодки под сиденье. Пока они гребли за туманом и ледяным полем, они оплакивали положение женщины, но забыли о Фризе, Смите, Комптоне и Эверетте, как будто их никогда и не было. Вместо этого они сосредоточились на десяти других людях, которых они вытащили из воды и которые остались живы в лодке.
Шестеро из них, спасенных из моря, выживут.
Хотя Мэдди Астор ничего не помнила об акуле и погибших мужчинах, она сохранила румянец на щеках, пока они с мистером Перкисом командовали спасательной шлюпкой, и у нее была не только цель, но и люди, от которых зависело, что она будет логически мыслить и действовать быстро и решительно. Возможно, дело было в беременности, но миссис Астор сияла, ее голос больше не был кротким и тихим, и она доверяла своим суждениям.
Некоторые умерли.
Некоторые возродились.
Разборную лодку В так и не спустили на воду, так как не было времени. Корабль все глубже погружался в воду, и вода, в свою очередь, захлестнула палубу, освободив шлюпку так, что она приземлилась прямо на Гарольда Брайда. Он вцепился в сиденья, боясь, что его затянет вниз, когда корабль погрузится в свою могилу.
Когда труба обрушилась, придавив множество людей, поднялась волна, которая смыла опрокинутую шлюпку и Брайда прочь от опасности и в середину сотен утопающих, пытавшихся найти выход из моря. Офицеры Лайтоллер и Уайлд нырнули с палубы как раз перед тем, как судно ушло под воду. Когда труба упала и вызвала большую волну, их отнесло почти на двести футов от обломков.
Лайтлер добрался до шлюпки B и обнаружил Брайда, выползающего из-под шлюпки.
- Рад тебя видеть, Брайд, - сказал Лайтколлер, принимая командование, - нам нужно забраться в шлюпку и выбраться из этой ледяной воды. Поторопись.
Брайд и Лайтоллер поднялись на борт. Они вытащили на палубу "Титаника" кока, пекаря, стюарда и машиниста. Лайтоллер огляделся по сторонам:
- Вы видите Мердока? Где Уайлд? Где капитан?
Джеффрис из третьего класса поднялся на борт:
- Мой спасательный жилет разваливался на части, и мистер Мердок, там, в воде, снял свой собственный и застегнул его на мне.
Он спас мне жизнь.
- Мердок, - крикнул Лайтколлер. В такой холодной воде человек оцепенеет и не сможет плыть; у Мердока было меньше пяти минут, прежде чем он утонет. Лайтлер уделил драгоценную секунду тому, чтобы с благодарностью и сожалением подумать о своем товарище.
- А Уайльд?
Следующий человек пролил свет на местонахождение первого офицера:
- Я видел, как мистер Уайлд плыл, но далеко не ушел, и он бормотал, что ему холодно.
Я слышал выстрел, сэр; я ничего не видел и не знаю. Если он воспользовался пистолетом, я не назову его трусом, сэр, а скажу только, что он выбрал более быстрый путь на небеса, чем остальные бедолаги в воде.
Они подняли на борт еще несколько человек, всех классов. Когда их стало больше тридцати пяти, Лайтоллер с грустными глазами и унылым видом негромко сказал, что они не могут взять больше ни Мердока, ни Уайлда, ни капитана.
- У нас нет выбора. Если мы возьмем на борт еще кого-то, мы все погибнем.
Его работа заключалась в том, чтобы спасти как можно больше людей.
Он готов отдать за них свою жизнь.
- Это был не капитан Смит, сэр. Я видел, как он гордо стоял на мостике, и так и остался там, как настоящий капитан. Он чуть не пошел ко дну вместе с ней, сэр, но в последнюю секунду нырнул в холодную воду.
Лайтоллер, человек, не склонный к эмоциональным вспышкам, тем не менее, вынужден был протереть глаза. Он приказал мужчинам грести руками, поскольку, если все пловцы ухватятся за перевернутую шлюпку, они упадут в воду и погибнут.
Вокруг них люди умоляли о помощи. Душа Лаитоллера болела от того, что он не помог им.
- Мне очень жаль. Мы не можем взять больше людей. Мы найдем другую шлюпку и отправим их на помощь, - сказал Лайтоллер.
Мужчина, замерзающий в воде, ответил:
- Я понимаю.
Удачи тебе, парень, и да благословит тебя Господь.
Лайтлеру вдруг почудилось, что человек, который только что говорил, был капитаном Смитом.
- Капитан? Капитан Смит?
- С Богом.
Голос был еще дальше.
Лайтоллер понял, что это был его капитан. Он стоял на перевернутой лодке и плакал.
Мистер Грейси плакал беззастенчиво. Его отец был бригадным генералом армии Конфедеративных Штатов и участвовал в битве при Чикамауге. Он погиб во время войны в Виргинии, и мистер Грейси как раз закончил писать книгу о своем отце и кровавой битве. В качестве развлечения он оставил семью дома, совершил грандиозное турне по Европе и уже собирался вернуться домой в Алабаму, когда на корабле произошла трагедия.
В ту ночь он проводил одиноких дам к спасательным шлюпкам, помог Лайтхолдеру удержать мужчин, которые хотели захватить шлюпки, убедил Лайтхолдера разрешить тринадцатилетнему мальчику сесть в спасательную шлюпку, перерезал канаты, удерживающие разборные шлюпки, и многое другое.
Когда корабль затонул, он ухватился за лестницу, и его потянуло в глубину. От давления воды у него заболели уши. Он отпустил руки, схватился за уши, вынырнул на поверхность и нашел ящик, за который цеплялся, пока не добрался до перевернувшейся шлюпки. Он не знал, как ему удалось выжить до сих пор, и боль была такой невыносимой; он задавался вопросом, было ли это тем, чего он хотел.
- Брайд, был ли послан сигнал QED? Кто-нибудь ответил?
- Да, мистер Лайтоллер. Он был отправлен, как и было приказано. Мы получили много ответов, сэр. "Карпатия" находится ближе всех и будет здесь примерно через четыре часа.
- Четыре? - Лайтоллер снова чуть не заплакал от отчаяния. Как он мог убедить этих людей продержаться так долго?
Заставив себя сосредоточиться на ситуации, он разработал план так, чтобы все оказались лицом к корме и выстроились в две колонны. Им было приказано противостоять волнам, работая ногами в унисон. - Пусть мы не выйдем сухими из воды, но мы выживем.
- Сконцентрируйтесь, как сказал мистер Лайтоллер, - подбадривала Грейси.
Джек Тайер, которому было всего восемнадцать лет, с облегчением вздохнул, оказавшись в спасательной шлюпке: он не ожидал, что выживет, когда стоял на палубе в компании более тысячи человек и слушал, как оркестр играет вальс.
В основном люди вели себя спокойно. Пассажиры первого класса спокойно сидели в шезлонгах, второй класс собирался небольшими группами, а третий бесцельно слонялся по палубе. Священника окружало около сотни человек, которые слушали, как он проводит последние обряды.
Джек пообщался с друзьями, и в конце концов они с другом решили прыгнуть в воду и поплыть, чтобы их не засосало, когда "Титаник" пойдет ко дну. Он и представить себе не мог, как больно будет в ледяной воде.
Он был потрясен, когда корабль раскололся на части, но был рад, что не оказался в носовой части, которая погрузилась первой. Он также был рад, что не оказался на корме, когда она накренилась под углом семьдесят градусов, и все сползли на несколько сотен футов в воду, ломая кости. Когда он увидел шлюпку B, то впервые с того момента, как обнаружил, что корабль тонет, почувствовал надежду.
- Мистер Лайтоллер, как вы считаете, это правильно?
- Что?
- Это там. Передний и левый борт, сэр. Видите?
Лайтоллер напрягся, пытаясь разобрать, что он видит. Знакомый с морем и его обитателями, он решил, что это спинной плавник, за которым следует хвостовой, но ошибся с расстоянием. Измерения были неверными, если только это не кит. Как любопытно было увидеть кита на месте кораблекрушения.
- Он ест этих людей, - стонал Гарольд Брайд, - мистер Лайтоллер? Почему он это делает? Разве киты едят людей? Не едят, правда?
Лайтоллер уже собирался ответить, что кит никого не ест, но тут он увидел, как рыба пожирает людей. Мегаладон плавал вокруг, выхватывая людей, как крошечные кусочки, иногда откусывая их перед тем, как проглотить, а иногда просто заглатывая целиком.
Когда левиафан повернулся и направился к ним, он прорвался на поверхность, демонстрируя свою зубастую пасть.
- Пресвятая Богородица, мистер Лайтоллер, это не кит, - закричал Брайд.
- Это гигантская акула, ребята. Будьте начеку и используйте ноги, чтобы удержать нас на плаву. Пока что он охотится только за мертвыми и умирающими и не смотрит на нас. Если он и заметит нас, то, возможно, только из любопытства. Не паникуйте и не падайте духом, ребята. - голос Лайтоллера был ровным и спокойным, как всегда, и он сплотил всех людей.
Те, кто был готов запаниковать, взяли паузу, расслабившись по приказу Лайтоллера.
Волна, поднятая гигантским зверем, заставила их пошевелиться. Джеффрис потерял опору и соскользнул с перевернутой лодки.
- Плывите, сэр, и мы поднимем вас на борт, - позвал Грейси.
Не успел мужчина проплыть и ярда, как дьявольская рыба проплыла мимо и заглотила его, укусив так, что кровь окрасила воду в красно-черный цвет на фоне обычной черноты моря.
Несколько человек закричали, а несколько громко взмолились.
- Проклятая рыба, - ругался Лаитоллер, - играет в игры. Будьте начеку. Не теряйте головы.
Одна из немногих спасенных ими женщин наблюдала за кружащим плавником; вместо того чтобы сосредоточиться, она потеряла равновесие и упала, увлекая за собой стюарда, который замахал руками:
- О, нет, о, помогите мне.
Лайтоллер, Брайд и Грейси приготовились вытащить обоих в безопасное место, но акула снова нашла их первыми и проглотила целиком. Лайтоллер готов поклясться, что акула злобно ухмыльнулась ему.
- Ах ты, сукин сын! Ты, чертов трус, встреться со мной лицом к лицу, когда у меня будет гарпун, и посмотрим, кто выберется живым.
Несколько человек поддержали Лайтоллера.
Юджин Дейли, который часто развлекал пассажиров третьего класса своими уильяновыми трубами и устраивал импровизированные вечеринки в глубине рулевого отделения, а также заботился об ирландских женщинах, оставшихся без сопровождения, заговорил:
- Я полагаю, что мистера Джеффриса спас не мистер Мердок, а другой офицер.
На палубе мистер Мердок был героем и следил за тем, чтобы дамы были на борту спасательных шлюпок. Когда на него бросились, он застрелил двоих мужчин за то, что они были трусами.
- Молодец, - сказала Грейси.
Дейли продолжил:
- Мы немного подождали, и через некоторое время я услышал еще один выстрел.
Это был мистер Мердок. Я сам его не видел, но все говорили, что мистер Мердок не хотел лезть в ледяную воду и чувствовал себя очень виноватым за приказы, которые отдал кораблю. По его словам, если бы не его приказ, мы могли бы не заметить берг.
- Он поступил так, как поступил бы капитан или я. Он не виноват, - сказал Лайтоллер.
- Уверен, что не виноват. Я бы хотел, чтобы он выжил, он был хорошим человеком, но как же он боялся боли в ледяной воде. Я могу его понять. Я бы предпочел уйти из этой жизни, чем снова войти в воду, - сказал Дейли.
Дейли схватил мужчину рядом с собой и не дал ему упасть.
- Спасибо, - сказал мужчина.
- Может быть, это был не мистер Мерфи, а кто-то другой. Может быть, он на борту другой лодки и в безопасности. Я очень надеюсь на это.
- Может быть, и капитан, - предположил кто-то.
- Может быть, - ответил Лайтколлер, чувствуя боль в груди и горле. Он не стал говорить остальным, что они бросили капитана в воду на верную гибель. У него не было спасательного жилета.
На корме сразу двое соскользнули с борта, ударившись головами при падении. Один из них потерял сознание. Другой бился и боролся, пытаясь вернуться в шлюпку, и они вытащили его обратно к себе. Кроме того, что он снова промок и замерз, с ним все было в порядке. Человек, потерявший сознание, некоторое время плыл и, возможно, утонул, но прошло несколько минут, прежде чем его выловил мегаладон.
По мере того как рыба насыщалась, поле из тел вокруг уменьшалось. В некотором смысле, было удивительно наблюдать, как акула поглощает трупы так, как она это делала обычно, в одиночестве и умеренно. Никто никогда не видел, чтобы животное питалось так методично. Это была изящная машина для поедания, огромная и мощная. Она расправилась со многими телами.
- Полагаю, это все, что он делает: плавает и ест, - сказал Джек Тейер.
- Так и есть. Но я бы поставил на то, что этот засранец наслаждается тем, чем он сегодня занимается, - сказал им Лайтоллер.
Они с Грейси рассказывали истории, пели песни, и по мере того, как шло время, эти двое мужчин поддерживали в людях сосредоточенность и позитивный настрой. В какой-то момент на перевернутом корпусе стояло тридцать пять человек, но акула дразнила их, создавая волны и пожирая тех, кто падал в воду.
Она ни разу не столкнулась с лодкой, хотя могла бы. Она не проглотила лодку целиком, хотя могла бы.
Как только они удалились от обломков, она перестала собирать свою еду,но их осталось двадцать четыре. По мере того как судно теряло воздушный карман под собой, оно все глубже погружалось в воду.
Через некоторое время выжившие стояли в нескольких дюймах холодной воды, но все могло быть гораздо хуже. Позже воды стало по щиколотку, что усложнило задачу удержания равновесия, поэтому некоторые соскользнули с борта и поплыли прочь. Через несколько часов вода доходила им до колен, и они едва могли держаться на корпусе; еще больше людей соскользнули.
Позже, когда их нашли, об акуле забыли, и они думали о понесенных потерях, на лодке осталось четырнадцать человек. Мистеру Грейси, мистеру Дейли, Гарольду Брайду и офицеру Лайтоллеру удалось удержаться на борту.
Джек Тайер, также спасшийся, не переставал восхвалять офицера Лайтоллера за его героизм и сообразительность во время катастрофы. Если бы он помнил об акуле, то ценил бы офицера еще больше.
Лайтоллер никогда не знал, почему у него вдруг возник интерес к акулам, но это стало предметом, который он с удовольствием читал и изучал.
Ему нравились обычные акулы.
В нашей шлюпке было много людей, которые не говорили по-английски, а говорили на других языках, которых мы не знали. Большую часть времени мы общались с помощью жестов, потому что некоторые жесты универсальны по своему значению. Некоторые из тех, кто не мог говорить по-английски, вероятно, привыкли использовать жесты и движения рук, чтобы показать, что они хотят сказать.
Была одна семья: у матери на руках был маленький ребенок, а двое детей едва научились говорить, но она старалась следить за своими детьми. Несколько других детей тоже прижимались к матерям, пряча лица от холода, незнакомых людей и страха. Какими беспомощными они должны себя чувствовать, одинокие и напуганные, не имеющие возможности общаться.
Большинство из них были из третьего класса.
По фрагментам мы поняли, что мистер Стид и мистер Дэниелс в какой-то момент нашли их и привели на корабль. Как похожи эти двое на тех, кто, рискуя собственной жизнью, отправился на нижние палубы искать женщин и детей. Даже посадив их в шлюпки, эти двое мужчин отказались присоединиться к нам, вернувшись за новыми нуждающимися в помощи.
Я никогда не забуду храбрость этих людей и надеялся, что каждый раз, когда мы видели плывущего, машущего рукой выжившего, это был Стид или Дэниелс.
По мере распространения наводнения стюарды запирали ворота на каждой палубе, чтобы чудовища не могли наброситься на тех, кто находился на палубе. Они не знали, что монстры повсюду, но поступили так, как посчитали нужным в данной ситуации, зная, что многие люди оказались внизу и остались тонуть, пока они закрывали ворота.
Стэд и Дэниелс спустились вниз и нашли тех, кто выжил в воде, среди червей и других тварей. Несчастные выжившие промокли до нитки, были одеты в слишком тонкую одежду, дрожали под одеялами и прижимались к черным решетчатым воротам. Их пальцы цеплялись за решетку, и они звали на помощь на многих языках, кроме английского, но внизу по-прежнему не было никого, кто мог бы им помочь.
Когда вода поднялась, женщины подняли своих детей как можно выше, чтобы избежать холода; маленькие дети быстро погибли бы, оказавшись под водой. Женщины столпились на верхушках лестниц и оглядывались назад, наблюдая, как море омывает первую ступеньку.
Увидев Стида и Дэниелса, они сначала не подняли головы, боясь обнадежить себя. Они видели, как один из стюардов спустился вниз и направился к псарням, чтобы выпустить собак. Если повезет, некоторые из них смогут добраться до открытой лестницы и подняться наверх. Стюарда больше никто не видел, но слышали лай нескольких собак.
Дэниелс открыл замок и пригласил их следовать за собой. Он поинтересовался, где остальные. Они все еще заперты в салонах? Люди сказали ему, что остальные заперты и напуганы, но еще больше они боялись выходить. Вода уже добралась до лестницы, преграждая путь вниз или вверх.
- Тем не менее, вы вышли и ждали помощи. Это было смело, - искренне сказал им Стэд.
-
- Ваш ребенок, - сказал Дэниелс, кивнув, - мы должны идти сейчас. Это будет нелегко, но мы должны идти.
Они перешли вброд через наводнение, взбирались по лестницам с детьми и сражались с тварями, которые хотели их съесть; они были почти измотаны. Некоторые мужчины в последнюю минуту шептали слова благодарности и отмахивались от них, говоря, что женщины и дети должны спастись.
Мужчины сказали, что останутся и будут охранять ворота, чтобы никто не пытался перебежать их и не пропустил мерзких тварей.
-
У некоторых из мужчин было самодельное оружие, но некоторые противостояли угрозам внизу, держа в руках лишь испуганные сжатые кулаки. Женщина показала нам, как мужчины стояли, подняв кулаки и готовые к бою:
-
Я не могу представить себе храбрость и стойкость этих мужчин, у которых не было ничего, кроме кулаков и смекалки, но они без колебаний защищали своих женщин и детей от всего, что могло прийти. При других обстоятельствах было бы приятно посмотреть, как испытания делают из мужчин героев.
Женщина, едва знавшая французский, сидела с маленьким ребенком на руках и отмахивалась от всего. Я не знал этих слов, но понимал их значение: она была слишком уставшей и измученной, чтобы думать о том, что произошло.
Другая женщина попыталась рассказать эту историю.
Стед и Дэниелс собрали одеяла. Прежде чем идти дальше, они отдохнули несколько минут и попили горячего чая из чайника в одной из комнат отдыха.
Кто-то приготовил чай и оставил чашки, сахар, кувшин молока и лимон. Дэниелс, как его и учили в истинно британском духе, хотел, чтобы все разделили чашки и выпили.
Мы не поняли всех слов женщины, которая объяснила, что она из Египта или откуда-то из Средиземноморья. Ее слова не имели для нас смысла, но с помощью рук и мимики она все объяснила. Она кивнула и слегка улыбнулась, когда поняла, что мы поняли, что Дэниелс был категоричен в отношении чая.
Не все было в порядке. Пока они кутались в одеяла и пили теплый чай, появились черви поменьше - многоногие, с хитиновым телом. Они встали прямо, и многие женщины и дети закричали от ужаса.
Лилия, или так мы ее называли, зажала уши, чтобы показать, что существа издают ужасный шум, похожий на писк крыс или мышей. Она изобразила, что от этого звука у нее ужасно болят уши, и заставила некоторых женщин убежать. Все запаниковали, а те, кто убежал, полетели прямо в поднимающуюся воду.
- А черви, - сказал я, изображая ползущего червя, - они пришли из сухих мест?
Лилия наконец поняла и кивнула: черви пришли из сухих мест. Это означало, что монстры не зависят от воды. Она показала нам, что в воде живут маленькие, но злобные рыбки, которые нападают на тех, кто пробегает мимо. К моему удивлению, ее описание рыб оказалось до ужаса знакомым.
Дженни нахмурилась:
- Разве это не похоже на...
- Да, это так, - согласился Джон Мортон. Он попросил Лилию замедлиться и снова описать рыбу руками.
Она взяла меня за руку и использовала мою кожу как бумагу, а палец - как карандаш. Убедившись, что мы наблюдаем за ней, она медленно прорисовывала форму на моей плоти, и я не только видел, как она принимает форму, но и чувствовал ее. Признаюсь, у меня по коже побежали мурашки.
Она нарисовала выступающую морду, стройное тело, увенчанное огромным спинным плавником, тонкую нижнюю половину и остроконечный хвост, мускулистый и сильный. Когда она убедилась, что мы поняли форму, она нарисовала пальцем глаз - простую точку, которую она сделала, сильно надавив на мою кожу. Она имела в виду, что он был очень темным, очень невзрачным и очень пугающим.
Глаз выглядел мертвым и злым.
Лилия указала на рот или на то место, где он должен быть, если бы она оставила несмываемые следы. Она провела рукой по моей руке, как бы стирая рыбу. Теперь она нарисовала рот, полный острых зубов, ряды за рядами на каждой челюсти.
- Какой размер? - спросил Джон Мортон, раскинув руки и озадаченно глядя на нее.
Лилия кивнула, показывая руками размер чуть меньше ярда. Мы поняли, что напало на тех, кто забежал в воду. Она дала понять, что этих маленьких акул было много.
- А что с червями? - спросила Дженни, глаза которой были широко раскрыты.
- У нас еще есть один, - позвал Питер Кавендиш. Пока мы обсуждали, отец Дженни и еще несколько человек спасали тех, кто упал в холодную воду и остался жив, призывая на помощь.
Сначала раздался гулкий гул, когда многие стонали и звали на помощь, но потом он перешел в слабый пульсирующий звук, глубокий и похожий на мычание коров.
С большими усилиями мы поняли, что сначала было несколько червей, ростом около половины человеческого роста, но потом появился один, который был выше и толще. Они стояли прямо и махали своими конечностями, но несколько мужчин использовали стулья и ножки столов, чтобы сражаться с ними, отламывая ноги как хрупкие веточки и колотя по прочным панцирям их тел. Черви истекали отвратительной жидкостью, пахнущей смертью и гнилью.
Крики умирающих червей были похожи на вопли младенца, корчащегося от боли.
Одна из женщин и двое мужчин использовали битое стекло, чтобы перерезать себе руки или горло. Они рухнули на пол в лужу собственной теплой крови, потому что больше не могли выносить эти звуки. Стед и Дэниелс собрали остальных и побежали, закрывая за собой ворота, когда находили выживших.
Одну из женщин на бегу ужалил червь. Стэд отбросил его от нее, а Дэниелс раздавил в кашу, но женщина потеряла сознание от ужаса.
- Что с ней случилось? - спросила Дженни.
Лилия указала на свою руку, изобразила, как что-то вонзается в кожу, и притворилась, что падает в обморок. Она указала на Джона и сделала движение, как будто поднимает и несет кого-то.
- Мужчина отнес раненую женщину на соседнюю палубу, - сказал Джон.
Мы поняли, что ворота были заперты и что им снова пришлось остановиться, пока они карабкались и возились со всеми детьми. Некоторых женщин и мужчин несли на руках, так как они получили переломы ног, ребер и рук в схватке с червями-монстрами. Используя свои тела, самые крупные черви с силой отбрасывали людей в стены.
- Кто-нибудь выжил после встречи с маленькими акулами? - спросил я, используя жесты.
Лилия покачала головой. Одной рукой она делала кусающие движения, а другой рукой, ногами и телом показывала, что все, кто бросился в воду, были укушены и съедены заживо.
Она рассказала о последнем нападении тварей, которых мы не могли понять, но это не было недостатком знания языка или виной Лилии; твари были настолько ужасны, что если их не видеть, то и представить невозможно.
Похоже, звери были четвероногими, но похожими на птиц. Лилия не могла объяснить, что у них было, кроме перьев, потому что, конечно, не понимала их. Возможно, это был грибок или мех, а может, и вообще ничего, чему бы мы не нашли названия.
На голове у них было что-то похожее на маленькие рожки, но, конечно, не такое простое. Во рту у них были большие клювы, полные крошечных острых зубов, но сами существа были не больше жирной утки. К счастью, от них было легко избавиться, и они доставляли не больше хлопот, чем крупные крысы.
Сейчас все внимание было приковано к укушенной женщине.
Лилия вздрогнула и зарыдала, но уперла руки в бока и показала нам что-то вроде плавления или слияния. То же самое она проделала с ногами. Затем пальцами она изобразила маленькие ножки, ползущие вперед.
- Нет, - сказала Дженни, почти яростно качая головой.
Джон прижал ее к себе и сказал:
- Ш-ш-ш. Все в порядке.
- Говард, попроси ее объяснить. Это... я не могу этого принять. Что случилось с женщиной, которую ужалили?
- Лилия... медленнее... - это все, что я смог сказать.
Лилия снова показала на нас. Было ясно, что она имела в виду, что ноги срослись, а руки стали единым целым с туловищем женщины. Мы поняли, что появилось нечто похожее на ноги и отвратительно извивается.
- А голова? - спросил я.
Лилия вздохнула, на секунду закрыв глаза. Она провела руками по своему лицу, как бы вытирая нос и отводя глаза. Затем она пожала плечами и объяснила, что все они бежали с мистером Стидом и мистером Дэниелсом. Старший сын женщины остался, и Лилия больше ничего не знала о раненой женщине и ее сыне. Они прошли на шлюпочную палубу.
- Что это значит? - потребовала Дженни.
- Яд, должно быть, вызвал сильные изменения. Мы предполагаем самое худшее, потому что, как нам кажется, возможно, кожа ослабла и заразилась.
- Даже не думайте о худшем, - сказал я.
Дженни не выглядела спокойнее, и мы с Джоном посмотрели на Лилию. Ее взгляд выдавал, что она тоже считает, что бедная женщина под палубой начала как-то менять свою форму и существо.
Мы продолжали искать в воде выживших. Некоторые из них были ужасно изранены, у них были отгрызены ноги; увидев повреждения, я с облегчением понял, что они мертвы.
Это был злой умысел. Какое жестокое существо могло отгрызть нижние части тела и оставить целого человека барахтаться в воде, позволяя нам думать, что он жив и его можно спасти? Я чувствовал, что нас терроризируют.
На борт поднялся мужчина, и все, что он мог делать, - это стонать. Его тело было зафиксировано в позе эмбриона, а пальцы отгрызены. Что это была за дикость?
- Что это было, сэр? Вы можете нам сказать?
- Крысы. Нет. Зубы. Ноги. Так много ног, - сказал он.
Квартермейстер Граймс свистнул, привлекая наше внимание, и указал на корабль, который находился на некотором расстоянии и, казалось, светился. При свете мы увидели, что одна из спасательных шлюпок зацепилась за канат, и они осматривали корабль. При виде другого корабля я почувствовал явный ужас.
Перед нами был ужасный желтоватый туман, и некоторые из нас умоляли не приближаться к нему, но мистер Граймс приказал направить шлюпку в ту сторону. Он сказал, что мы должны вылить всю воду, которую набрали. Действительно, в разное время нас заливало водой, и многие из нас были несчастны, держа ноги в ледяной воде.
Мистер Граймс зашел в зловонную тину на берегу:
- Мы выгрузим всех.
Оставайтесь здесь, рядом, и не отходите в сторону. Мы спустим воду из шлюпки, загрузимся и будем ждать помощи. Это займет всего несколько минут.
- Я прошу вас, мистер Граймс, не сходить здесь на берег. Здесь водятся ужасные чудовища, - попросил я.
- Чудовища? Нет. И не пугайте женщин, сэр.
- Это будет быстро, и мы будем следить за неприятностями. Мы скоро уйдем отсюда, - сказал Джон Мортон. Он помог Дженни взобраться на один из множества больших камней, образовывавших берег, чтобы мы могли избежать склизкой жижи и грязи. Вокруг лежали большие валуны, некоторые из них были округлыми и побитыми непогодой, а другие странно напоминали коробчатые формы.
Я не мог различить никакого единства элементов. Узоры не казались случайными, но в то же время они не подходили ни к одному образцу.
- Мистер Граймс, вы знаете, что здесь, в море, нет земли. Не кажется ли вам любопытным, что она вдруг оказалась здесь? - спросил Питер Кавендар.
- Я весьма удивлен и обеспокоен, уверяю вас, сэр, но если мы не выльем воду из нашей шлюпки, боюсь, мы окажемся в еще большей опасности. Давайте поспешим. - Граймс на секунду показал, что его тоже напугала эта странная земля.
Я не хотел быть здесь. Мне было очень страшно, но раз уж я оказался здесь, то мне казалось, что у меня больше никогда не будет такой возможности, как сейчас, увидеть этот другой мир. В любом случае нам ничего не оставалось делать, как спустить воду, чтобы не замерзли ноги, и надеяться, что мы сможем без опаски пройти по этому странному месту.
Там были валуны, а вдали виднелись уходящие далеко в небо спирали скал. Они были построены с ненавистью, и их нельзя было назвать созданными человеком, природным существом или стихией. Они были чужими. Деревья, пораженные грибком, истекали сукровицей на камни, но они не были мертвыми, а только странными наростами.
- Не прислоняйтесь к деревьям и не подходите близко. Боюсь, они небезопасны, - сказал я.
Через несколько секунд я увидел, что некоторые камни на земле лежат не беспорядочно, а образуют нечто вроде тропинки, петляющей то в одну сторону, то в другую, не соблюдая должного порядка.
- Куда ты идешь? - спросил Джон.
- Видишь это, тропинка. А вон там - статуя?
- Нет... о... посмотри на нее с этой стороны, Говард, - сказала Дженни.
Это было четвероногое существо, но ноги были сросшимися, и их трудно было определить. Ноги и тело обретали форму по мере того, как я смотрел на творение; это было огромное чудовище, состоящее только из костей, грубо обточенных и необработанных. Никакой плоти или другой оболочки на камне не было. Голова и шея твари склонились, словно в знак уважения или молитвы.
Я пробрался под статую и в тусклом свете смог разглядеть грубо вырезанную морду паука с клыками.
- Ужасно, - сказал я, возвращаясь на тропинку, - но если посмотреть на него снизу, а потом под определенным углом, то черты можно различить.
- Это напоминает мне о том, как эти ужасные вещи иногда трудно разглядеть, если смотреть на них прямо. Лучше всего они видны из уголка глаза или когда я моргаю, - сказала Дженни.
- Если это имеет смысл, то мне кажется, что у нашего разума есть проблемы с попытками понять то, что мы видим; поэтому мы не можем увидеть эти вещи ясно, - сказал я.
Дженни и Джон кивнули, что поняли, что я пытаюсь объяснить.
Джон Мортон был очень умным человеком, и если бы у него была возможность зарыться в книги, а не заниматься скотоводством, он стал бы самым грозным философом. Дженни Кавендар, как и ее отец, Питер, тоже была гениальна; к сожалению, ее пол не позволял ей вести глубокие дискуссии с единомышленниками, что позволило бы ей расцвести.
Слева вид на город закрывали темные деревья и высокие стройные колонны. Я провел рукой по поверхности колонны, пытаясь разобраться в резьбе. Если бы я не учился наблюдать за звездами, я бы не разобрался в бороздках и рельефах, но рука говорила мне больше, чем глаза, и я немного понял.
- Звезды. Планеты, но не наши, не те, которые я знаю.
- Другие миры? - спросила Дженни, - Кто мог это создать? Люди, как мы? Нет. Не здесь.
- Может быть, они были вырезаны до прихода монстров, - сказал Джон.
Мистер Мерль сказал:
- Вы говорите о чудовищах и зверях, но те, кто плавает, видели существ, которые выглядят ужасно, но являются обычными для воды. Морская вошь - это слизистая морская версия чего-то вроде таракана. Они отвратительны, а большие - немного жутковаты.
Все прислушались.
- Я видел молочно-белых рыб без глаз, а крабы собирались в такие огромные группы, что вы и представить себе не можете, и они не похожи на тех, о ком вы подумали бы, а выглядят не иначе, как огромные пауки, - закончил Мерл.
Джон Мортон кивнул и сказал:
- Он прав.
То, что мы здесь нашли, может быть из другого времени или что-то в этом роде. Просто это незнакомые существа.
Дженни схватила меня за руку, но я прошел между ними, чтобы посмотреть, что находится на другой стороне.
Через несколько секунд рядом со мной стояли Дженни, Джон и еще полдюжины любопытных. Они шли за мной, чтобы увидеть то, что меня завораживало. Лестница, высеченная в камне, вела в некое подобие храма. Лестницы были неровными, некоторые - маленькими, некоторые - большими, ни одна из них не была похожа на другую, и я понял, что это не ошибка, а так и было задумано.
Хаос был целью.
Граймс, Мерл и член экипажа по имени Эдвардс, подстраховывая меня, двинулись впереди и начали подниматься по лестнице. Мы последовали за ними, говоря друг другу и себе, что это ужасная глупость, а не план.
Когда мы добрались до вершины, то услышали шум. Сначала я не мог разобрать, что слышу, но потом понял, что с одной стороны доносится печальная песня, не из слов и не из гудения, а из странных слогов и звуков. Она была очень заунывной. С другой стороны я услышал медленный стук, словно что-то огромное ступало по камням.
Земля вибрировала.
- Быстрее, прячьтесь здесь. - Эдвардс спрятался за валуном, и мы последовали его примеру, спрятавшись подальше. Дженни прижалась лицом к плечу Джона. Лилия схватила меня за руку. Я крепко сжал ее руку; она дрожала, но была теплой.
Удары приближались, и они были похожи на гром.
Многие из гигантских существ направились к нам. Они были мускулистыми. Их тела чем-то напоминали тело животного под названием носорог, обитающего на африканском континенте, но ноги были гораздо длиннее, и каждая заканчивалась чем-то вроде руки с когтями. Рука была изогнута так, что ходила она на костяшках пальцев, как у обезьяны. На каждой руке было по три когтя длиной с мою руку.
Голову я могу описать только как луковицу, бугристую сферу с маленькими, тусклыми глазами, крошечными ушами и маленьким хоботком в качестве рта.
Семь тварей появились, пройдя мимо нас навстречу заунывному пению. Я могу лишь сказать, что они последовали за голосом. Один за другим они уходили за край скал, и мы слышали сильные всплески. Когда последний из них сорвался и упал, мы побежали посмотреть, что с ними стало. Это был своего рода обрыв с водой, не более чем в двадцати футах под ним.
Не задумываясь, каждый последовал за предыдущим. Ни один из них, казалось, не понимал, что происходит.
Гигантская акула проплыла под обрывом в воде и в безумном бешенстве разорвала существ на куски и проглотила их. Странные существа ревели, как быки, когда акула разрывала их на части и пожирала живьем. Через несколько секунд от могучих животных не осталось и следа, кроме темной крови, и акула с наслаждением щелкнула хвостом.
Пение прекратилось, и мы увидели женщину - конечно, это была не настоящая женщина. Ее рыжевато-золотистые волосы длинными локонами струились по плечам, и мы все еще могли видеть ее молочно-белую плоть и полные, круглые груди. Она была прекрасна, и если бы она пела для меня, я бы тоже захотел присоединиться к ней. Но она не запела, а перевернулась, и последнее, что мы видели, - это сверкающий, покрытый широкой чешуей хвост, исчезнувший в красном море.
Храм был построен из колонн, но они наклонялись к центру с круглыми дисками, вырезанными по всей длине. На вершине возвышалась круглая фигура с двумя красными дисками.
- Что... что это? Мне кажется, что это что-то знакомое, но... - начала Дженни.
- Если вы знаете морскую анатомию... существа... - сказал я.
- Кальмар, - сказал Граймс, - это просто насмешка над ним, но посмотрите на голову, она круглая, а диски - это глаза. Колонны - это щупальца, а те диски - присоски.
- Но это неправильно, - добавил я, - щупальца тянутся от морды, видите?
- Это кальмар, - сказал Эдвардс, - храм кальмара, как странно.
Мы последовали за Эдвардсом внутрь. Внутри должно было быть абсолютно темно, но стены светились, и мы могли хорошо видеть. Пол, состоящий из странных фигур, был разноцветным. Я опустился на колени, и у меня отвисла челюсть. Один квадрат был усыпан изумрудами, другой - розоватыми рубинами. Один был из бледного нефрита, другой - из ярко-синего сапфира, третий - из глубокого золотистого топаза. Один большой участок был открыт и заполнен зловонной тиной, зеленоватой и скользкой. Пожелтевшие кости валялись на дне.
К своему потрясению, я понял, что порция зловонной грязи ценится здесь не меньше, чем рубины.
- Стены... - сказал Джон Мортон. Он был немного астрономом и указал на декор стен. Стены были из обсидиана и украшены то тут, то там яркими, сияющими бриллиантами, рубинами и светло-золотистыми топазами. - Это ночное небо, а это звезды, видите, но это не то небо, которое мы видим, когда смотрим вверх. Оно... другое. Кажется, это изображение более древнего неба. Древнего звездного неба.
- Странно, - сказала Дженни.
- Это почти красиво, но это также... - он наклонил голову в замешательстве.
- Хаотично, - сказал я.
Лилия указала на одну драгоценность - большой, блестящий сапфир, темно-синий, как вода. Она много раз жестикулировала, указывая на него. Неподалеку от него находилась красно-оранжевая жемчужина. Рядом с большим голубым камнем лежал маленький опал.
- Земля, - сказал Джон.
- А ты что скажешь? - спросил Мерл.
- Вот этот - земля, видите. Голубой - вода. Посмотрите туда, над алтарем, еще одна синяя сфера с сапфирами и аквамаринами. Земля здесь имеет значение. Вода важна.
- Что это за место?
Джон пожал плечами и посмотрел на Дженни:
- Место поклонения. Тот, кому они поклоняются, возможно, находится на Земле, а возможно, живет в воде.
- Акула?
- Нет. Это часть, но вы видели внешний вид этого храма. Они поклоняются этому существу. Он их бог. Кальмар, я имею в виду.
- Он отвратителен, - сказала Дженни, - и кто это "они"? Кто ему поклоняется?
Джон пожал плечами:
- Я просто предполагаю.
Эдвардс с помощью маленького ножа отковырнул несколько камней:
- Теперь я стану богатым человеком. Хотите немного? Мы сможем набить карманы.
- Он протянул рубин размером с глазное яблоко.
- Возможно, это не очень хорошая идея, - сказала Дженни.
Лилия покачала головой и нахмурилась.
- Давайте уйдем, - сказал я. У меня было плохое предчувствие по поводу этого места и, конечно, по поводу того, что сделал Эдвардс.
Когда мы уходили, Эдвардс вдруг закричал. Честно скажу, меня это не очень удивило. Я ожидал, что случится что-то плохое, когда он обокрал храм.
Из грязи в одном месте поднялись тонкие руки или щупальца творожного цвета - я не мог сказать, что именно. Их было пять, каждая заканчивалась тремя пальцами с присосками на кончиках. Они обвились вокруг него, в мгновение ока опутывая его. Он сорвался с места, взлетел в воздух и плюхнулся в склизкое месиво.
Как же он кричал! Казалось, его плоть растворилась в кислоте, образовав поверх слизи жирный налет.
В считанные секунды он исчез под мерзкой поверхностью, и не было слышно ни ряби, ни разрывов, когда он и тонкие руки исчезли.
Мы побежали.
Мы планировали вернуться к спасательной шлюпке и скрыться, но, убегая от храма, увидели среди деревьев пещеру, и она позвала нас, притянула к себе. Она была огромной, а ее отверстие было выложено ужасно острыми треугольными камнями. Интуиция подсказывала мне, что нужно бежать, но я перешагнул через ряды острых камней и оказался на гладкой поверхности.
- Я чувствую, что это очень важно, - сказал я. - Я не могу представить, какие удивительные секреты хранит это место.
- Потолок... он похож на лодку с балкой... и балками по бокам... - сказал Граймс.
Я не согласился с Граймсом. Это напомнило мне о чем-то другом, что я не мог определить. Нам следовало бы бежать, но нас затянуло внутрь, и мы осторожно пошли по коридору, похожему на туннель. Он открылся в огромную комнату, на которую мы растерянно смотрели.
Снова не было света, но мы хорошо видели.
Здесь был мужчина в спасательном поясе, его нижняя половина была отрезана, а рядом с ним - женщина. Там была женщина. Несколько мужчин в спасательных жилетах. Стюард, которого я часто видел на борту "Титаника".
- Сотни. Некоторые... пополам... а некоторые целые, но на них есть спасательные жилеты. Я знаю некоторых из этих людей. Я знал их, я имею в виду.
Дженни слушала Джона и кричала, опустившись на землю. Она поняла, что мы увидели.
Лилия вцепилась в мою руку.
Я опустился на колени, чтобы осмотреть одного из мужчин с корабля. Он был ледяным, синеватым и мертвым. Его рука все еще сжимала крошечный кусочек дерева, возможно, ножку стола. Все они были насквозь промокшими: волосы слиплись в мокрые пряди, одежда испачкана солью. Я пригласил всех следовать за мной и указал на диковинный потолок.
- Не балки, - сказал я, - а позвоночник, а это кости, из которых растут... видите? Как ребра?
Я подвел их к отверстию.
- Посмотрите сюда и скажите мне, что вы видите.
- Острые камни. В ряд, - сказал Джон.
- Еще.
- Треугольники, - добавил Граймс.
- А выше? - спросил я.
- То же самое. Как...
- Как пасть. Гигантская пасть с рядами зубов сверху и снизу, позвоночник внутри и желудок, полный людей, которых он подбирал, плавая вокруг спасательных шлюпок и людей в воде.
Я вздохнул, изнемогая.
- О, Господи, помилуй. Это каменная версия акулы, - сказала Дженни.
- Но как жертвы могут быть здесь? Она была там и съела всех существ.
Я пожал плечами. Я не мог ничего объяснить, но это была правда. Я знал это.
- Здесь есть страшная сила. Она не активна, иначе мы все были бы мертвы, но она есть, она спит, может быть, видит сны. Сны - это то, что нападает на нас. Я не знаю, откуда я это знаю, но мне кажется, что это так. Я чувствую силу под нами.
- Говард, ты с ума сошел. Это невозможно, - сказал Граймс.
- Помогите нам...
Мы услышали чей-то крик.
Слева от тропинки стояли другие люди в кругу, разминая руки. Перед ними была яма, выложенная камнем и не очень глубокая. Одна из женщин упала в нее, и вокруг нее лежали коричневые, ужасные сегментированные черви с твердым панцирем и стоящие прямо.
- Вставай, - потребовал Джон.
Женщина не шелохнулась и легла на пол ямы.
- Они ужалили ее, когда она упала... много раз. Она кричала, когда они это делали. Как нам ее вытащить?
Мерле подобрал камень и бросил его в одно из существ, сильно ударив его. Оно вскрикнуло от боли, но твари не только не вздрогнули, но и, казалось, не пострадали. Женщина внизу раздулась от яда; ее руки и ноги вздулись, а лицо стало выпуклым.
- Ее ноги. Боже мой! - Джон задыхался, оттаскивая Дженни, чтобы она не видела.
Вздутые ноги лопнули от ядовитой жидкости и срослись, кожа быстро затянулась, покрывая пространство между ног. Руки женщины рывком приблизились к телу: они тоже лопнули и начали срастаться.
Граймс приказал всем отойти от ямы. Он сказал, что уже слишком поздно помогать женщине и нужно быстро возвращаться на корабль.
Лилия, видевшая нечто подобное, печально покачала головой и посмотрела на меня, гадая, могу ли я теперь представить себе этот ужас; она не могла разделить с ним страдания. Я крепко обнял ее, давая понять, что сожалею о том, что она видела это уже дважды.
Пассажиры и члены экипажа шли по каменной дорожке, возвращаясь к береговой линии. Поскольку я теперь так хорошо знал этот мир и начинал его понимать, перед уходом я заглянул в яму, и вместо пяти ужасных червей увидел шесть, один из которых смотрел на меня человекоподобными глазами.
Время для меня остановилось.
Я увидел, как мои друзья и остальные остановились на середине пути. Ничто не двигалось. Я не был шокирован, когда из-за деревьев вышла фигура и приблизилась ко мне. На нем были брюки, сапоги и что-то вроде плаща, закрывавшего лицо, голову и верхнюю часть туловища черной шерстью.
Еще несколько дней назад я бы убежал, но сейчас я стоял перед ним.
- Искатель.
- Я? Или ты? - спросил я.
- Ты - Искатель. Можешь называть его Друм.
- Ты здесь, чтобы разорвать меня на части или сожрать мою плоть?
- Нет. Друм здесь, чтобы ответить, - сказал он.
- Кто ты?
- Средство достижения цели и, возможно, путь...
У меня был миллион вопросов к нему:
- Где мы находимся?
- Рай-Лет - это так близко, как только могут произнести ваши голосовые связки. Вы находитесь здесь, в городе, который затонул много веков назад. Это всего лишь воспоминание, ибо он лежит на дне моря и потерян. Ты видел звезды в храме? Они были расположены неправильно, и город был потерян, а великий владыка уснул под водами.
Я знал это.
- Откуда я это знал?
- Если человек не имеет глаз и слеп, он не может видеть. У тебя есть глаза.
На разгадку ушла бы целая вечность. Он говорил по-английски, но я чувствовал, что он говорит не совсем на моем языке.
- Это... реально?
- Разве что-нибудь реально? Это воспоминание. Кошмар. Но пока Он спит, Ему снятся сны, и это всего лишь один из миллиарда снов. Скоро это пройдет, и ему приснится что-то другое, в другом месте.
- Я не понимаю, - сказал я.
- Ты не способен понять из-за своей природы, но ты спросил меня, и я ответил, Искатель.
- Только я могу... говорить с тобой или задавать вопросы? Почему?
- Ты - Искатель. Только Искатель может спрашивать и получать ответы.
Я попробовал новую тактику:
- Кто послал тебя?
Кто приказал тебе ответить мне?
- Я - Друм. Я отвечаю. Ты - Искатель, и ты спрашиваешь. Все так, как есть.
Я знал, что, хотя он утверждал, что я могу видеть и понимать и мне разрешено задавать вопросы, есть некоторые аспекты, которые я не могу понять. Я не думал, что у Друма хватит слов, чтобы объяснить все лучше, чем он сам. Мне оставалось только задавать правильные вопросы.
- Эта акула и другие монстры... они нападали и убивали людей. Женщина... она... изменилась. Это произошло? Это было на самом деле?
- Да, они были поглощены. В мгновение ока. Их время было совсем небольшим. Их... больше нет.
- Но они были... убиты.
Друм сказал:
- И ничего ценного не пропало.
- Ты можешь... вернуть их?
Я почувствовал, как во мне поднимается температура.
- Ты можешь их вернуть? - ответил он мне.
- Ты тоже чудовище?
- В твоих мыслях и словах - да, я чудовище, шут и демон. А ты - мое отражение.
Я почувствовал холодок.
- Почему ты носишь плащ? Почему твое лицо закрыто?
- Твой разум не в силах постичь мою физическую сущность. Я так прекрасен и отвратителен, так светел и мрачен, что ты сошел бы с ума, увидев мою отвратительную красоту.
От одних этих слов у меня заболела голова. Как он был тем и другим, я не понимал, но верил ему, что лучше не видеть его лица.
- Следуй за мной. Ты не причинишь вреда. Я здесь, чтобы ответить тебе.
Он повернулся и пошел в другую сторону, по тропинке к высоким спиралям. Когда он двинулся, я почувствовал запах корицы, жженых волос, серы и слишком сладких роз, мертвой плоти.
- Зачем ты показываешь мне?
- Ты - Искатель. Мы ждали тебя с бесконечных времен. Ты - часть порядка, и хотя твое существование бессмысленно, определенные... условности... соблюдаются. Я должен показать тебе несколько странностей, а затем мы отделимся друг от друга.
- Кто создал этот порядок?
- Хаос.
Это был, безусловно, тупиковый путь вопросов.
- Что я буду делать с полученными знаниями?
- Я не могу ответить на этот вопрос. В отличие от всех остальных людей, умерших сегодня вечером в воплощении человеческого высокомерия и напыщенности, только ты сохранишь свои воспоминания.
- Почему? - спросил я.
Он пожал плечами:
- Это часть ордена. Я не могу сказать.
- Я видел каменную акулу и то, что было внутри.
Друм кивнул.
- Как это возможно? - спросил я.
- Это место трупов. Нет слов, чтобы объяснить. Это так, потому что это так. Все... возможно, и ничего невозможно.
Я бросил взгляд в сторону Друма. В его словах не было смысла. Он указал на каменную долину внизу, и там были существа, которые скользили по слизистой жиже. Их тела были толстыми и отвратительными, у них было множество глаз и змеиные щупальца.
- Йог, - сказал Друм. - Вон там... лес, как ты говоришь. Мы не можем туда идти, ведь даже я не смогу уберечь тебя, Искатель. Деревья могут расплавить все волокна нашего существа, и я говорю об этом совершенно буквально. Растения поглощают человека целиком, а летающие твари всех мастей могут ужалить тебя, испепелив твою душу. На земле обитают норы, те, кто спаривается с людьми и воспроизводит на свет прекрасных и ужасных существ, и ползающие, ползучие ужасы.
- Я не должен радоваться встрече ни с кем из них, - сказал я, - это всегда будет здесь?
- Все они из воды. Глубинные существа вернутся в воду, когда это место утонет. Опять же, это сон, который видит Он.
- Кто он?
- Ты не сможешь понять и услышать это слово, если я скажу его. У вас нет слова для Него. Твои голосовые связки не могут сформировать звуки, чтобы произнести Его имя. Тебе пришлось бы изуродовать свои собственные голосовые связки, чтобы произнести хотя бы первый слог.
- И он - бог, которому вы поклоняетесь? Он король?
Друм сделал паузу:
- А разве не все мы?
Я разозлился. Почему Друм говорит загадками? Какая мне от этого польза?
- Я не знаю, почему я это вижу, Друм. У меня нет на это причин. Возвращайся в свой водный мир. Погрузись в воду, и дело с концом.
Я был возмущен и устал. Ничто не помогало мне, а только добавляло загадок. Все вокруг казалось неправильным и злым, но я больше не боялся.
- Если получится, я убью всех этих монстров. Я не участвую в этом, ибо я - ваш враг.
Я также подумал о том, что, возможно, я заснул и это был сон, или же мой разум ускользнул, и я нафантазировал свои самые мрачные страхи.
Друм зашагал обратно по тропинке:
- Да будет так. Если при твоей жизни звезды сложатся правильно, то Он проснется и вернется. Возможно, ты еще встретишься с ним лицом к лицу.
Я пожал плечами.
- Присоединяйся к остальным, и твое время начнется снова.
- Друм? Неужели все закончилось? Это место уйдет и заберет с собой акулу?
- Нет, пока он видит сны. Ты должен надеяться, что новый сон случится до того, как все твои друзья умрут сегодня ночью, не то чтобы они имели значение.
Могу сказать, что в тот момент мне было плевать на Друма. В порыве злобы, прежде чем присоединиться к своим друзьям и потянуть время, я подошел к яме и сбросил вниз камни, разбрасывая их и перекатывая самые тяжелые. Я раздавил всех червей. Если бы мне удалось разжечь костер, я бы сжег остров, но с таким количеством камней у меня было мало шансов.
От криков червей у меня разболелась голова и меня стошнило, но я был рад, когда они были раздавлены.
- О, у меня есть еще один вопрос. Ты готов ответить?
- Я должен, Искатель. Это мой долг.
Я поманил его за собой. Я прошел мимо храма, жалея, что не могу его разрушить.
- Это тот самый "он", о котором ты говоришь?
- Да. Это цитадель, в которой он обитает.
- Бог кальмаров? Лучше бы ты поклонялся тому, кто был хотя бы более грозным. Льву или медведю. Нелепо, - сказал я. Он никак не отреагировал, и я удивился тому факту, что, хотя я проявил неуважение к нему и его богу, он не проявил никакого беспокойства; это меня даже развеселило.
Я подумал о мистере Стиде, Дэниелсе и пылкой Мэгги Браун. О милой Дженни Кавендар и храбром Джоне Мортоне. Должен добавить, что у меня болел и желудок. Я говорю так, потому что надо понимать, что настроение у меня было очень плохое.
- Вот, у меня к нему вопрос, - я указал на гигантскую акулу.
- Кархарокл Мегаладон.
Я стиснул зубы. Этот ублюдок знал латынь и при этом не мог объяснить мне ничего простым языком. Это дало мне уверенность в том, что я задал правильный вопрос.
- Смотри, смотри, это то, что я хочу понять. Я должен знать это...
Друм наклонился вместе со мной над обрывом, чтобы посмотреть на кружащую внизу акулу.
Могучим выпадом я толкнул его. Он издал какой-то потрясенный звук и отлетел за край, а я упал на землю, едва не свалившись следом. Менее чем через секунду раздался всплеск, и, когда я выглянул, большая рыба подплыла к нему и заглотила его.
- Мой вопрос таков: как ты думаешь, он бы тебя съел? И теперь мы знаем ответ. Впервые у меня есть определенный ответ.
Я отполз назад и поднялся на ноги. Не обращая внимания на храм, я пошел обратно по тропинке. Глядя на каменную акулу, я чуть не засмеялся, понимая, что Друм теперь тоже должен быть там. Во всяком случае, я на это надеялся. Я присоединился к остальным, и как только я оказался рядом с ними, время пошло своим чередом, и мы шли, как ни в чем не бывало. Для них же время не имело значения. Чередование времен было, конечно, странным.
Я увидел и узнал о целом мире, который обычно был скрыт. И теперь я знал, что я - Искатель. Моя жизнь никогда не будет прежней.
Граймс и Мерл за несколько минут спустили воду и подготовили лодку к погрузке. Они погрузили сначала женщин с детьми, потом остальных женщин, отчалили и прыгнули в спасательную шлюпку, чтобы оказаться как можно дальше от покрытого туманом острова.
- Я говорил, что это была ошибка - идти туда, - сказал Питер Кавендар, - от одного взгляда на него у меня болит голова, и меня тошнит.
Некоторых уже стошнило.
- Мы пробыли там слишком долго. От испарений нам стало плохо. Как только мы подышим чистым воздухом и окажемся подальше от этого мерзкого места, нам станет лучше, - сказала Дженни.
- Именно так, - согласился Говард.
- С тобой все в порядке, Говард? У тебя смертельно бледное лицо, - сказал Джон, выражая беспокойство. - Подайте ему немного воды.
Граймс протянул Говарду бутылку:
- Не слишком много.
Говард выпил, а затем передал бутылку Лилии и Дженни. Когда бутылку передали по кругу, она быстро опустела.
- Временами у меня болит живот. Это пройдет, - сказал Говард.
- Теперь мы в безопасности? - спросила Дженни.
- Не совсем. Я думаю, нам нужно попасть акуле в глаз, если она подойдет слишком близко. Я имею в виду, если он вернется и последует за нами.
Корабля, который они видели раньше, там больше не было. Говард надеялся, что, исчезая, он не унес с собой спасательную шлюпку.
Столы, стулья и мусор покачивались на глади воды. Плавали еще тела, но стоны прекратились, и никто не звал на помощь. Прошло достаточно времени, чтобы никто не остался в живых.
Экипаж Мерле часто бормотал про себя. Он отказывался с кем-либо разговаривать и не сводил глаз с острова. Когда Граймс пытался заставить его отвернуться, Мерл начинал бушевать, отбивая руки начальника и нанося удары. Его глаза следили за птицами-летучими мышами, которые слетали с деревьев и кружили над местом, где должна была находиться яма с червями.
Без всякого предупреждения Мерл встал и, прыгнув в ледяную воду, поплыл к острову. Граймс приказал ему вернуться, женщины закричали, но он не оглянулся и поплыл обратно. Когда мы гребли дальше, в последний раз мы видели его, когда он карабкался вверх по грязному илу и с трудом стоял на каменной дорожке.
Чего он хотел, никто не мог предположить. Все гадали, почему он решил вернуться. Что с ним там случится, никто не осмеливался предположить. Говард просто сказал, что Мерл, должно быть, сошел с ума и был обманут силами острова. Он призвал остальных не смотреть на туманную землю.
- Он стремится к знанию, но он не Искатель, - загадочно пробормотал Говард.
Лилия встала и поменялась местами, чтобы сесть между Говардом и Дженни, так как она все больше привязывалась к нему. Говард прижал ее к себе. Когда квотермейн передал еще одну бутылку воды, Лилия потянулась за ней, подражая Говарду, что выпьет ее всю, мило дразня его.
Она стояла на полусогнутых, когда акула снова приблизилась и ударила по спасательному плоту. Лилия закричала и упала на борт.
- Ты с нами, Лилия, - крикнул Питер Кавендар.
Дженни протянула руку через край, чуть не упав, чтобы схватить девочку. Джон удержал ее за ноги, иначе Дженни опрокинулась бы в море. Джон восхищался смелостью и честностью Дженни: она была не притворщицей и не слабачкой, а сильной, замечательной женщиной. Он знал, что если она упадет в море, он нырнет за ней. Ее жизнь была так важна для него.
Говард потянулся к Лилии, отпихивая всех со своего пути.
- Лилия, плыви. Плыви, дорогая девочка. Пожалуйста...
Лилия, несмотря на боль от холодной воды, вынырнула и попыталась вернуться. Оставалось совсем немного, и она направилась к Говарду, самому героическому, удивительному, милому человеку, которого она знала, несмотря на то что они не могли говорить на одном языке.
- Нет. О нет... будь ты проклят, - крикнул Говард мегаладону. - Плыви, Лилия.
Дженни, смелая и отважная, била по воде, чтобы отвлечь чудовище:
- Давай, оставь ее в покое.
Говард сломал весло и держал его как оружие. Несколько дней назад он с трепетом и страхами поднялся на борт "Титаника", был застенчив и не хотел заводить друзей, а теперь стоял в спасательной шлюпке, готовый сразиться с гигантской рыбой, не боясь и не сомневаясь в себе.
Лилия была почти на расстоянии вытянутой руки и могла оказаться на борту через две секунды, но она перестала плыть, и ее рот сложился в букву "О".
- Лилия? - позвал Говард.
Она выглядела растерянной. Дерганье за правую ногу привело ее в замешательство. Может, она запуталась в чем-то? Было ощущение потягивания, а потом ничего. Она погрузилась в холодную воду, чтобы понять, в чем дело. Когда она опустила руки вниз, правая нога закончилась у бедра. Задрав платье, она почувствовала теплую жидкость, острые осколки костей и рваную вязкую плоть.
В панике она посмотрела на Говарда. Вода пузырилась красным.
- Давай, Лилия.
Она оттолкнулась одной ногой и потянула себя к шлюпке. Питер Кавендар и Граймс подхватили ее. Когда она выходила из воды, проклятый монстр защемил ей левую руку, словно дразня, ведь он мог забрать всю ее. Но он хотел, чтобы она страдала, и поэтому откусил лишь самый маленький кусочек.
На этот раз она закричала.
Дженни вскочила, сорвала с себя сорочку и разорвала ее на полоски. За короткое время они наложили жгут вокруг верхней части бедра Лилии и вокруг ее запястья. Дженни позвала всех, кто мог выделить одеяла, и они плотно укрыли Лилию. Говард держал ее на руках.
Граймс в ярости взял сломанное весло и выкрикнул:
- Забери меня, сукин сын. Ублюдок. Давай!
Акула проплыла мимо. Могучим прыжком Граймс бросился на акулу, едва не приземлившись ей на спину, но его позиция, как ни странно, была идеальной. Не раздумывая, Граймс со злостью воткнул сломанный конец прямо в глаз акулы, и мембрана лопнула, выплеснув глаз в воду.
Мег открыла пасть, и все могли поклясться, что она заревела от боли и гнева. Это на секунду дезориентировало чудовище, и Питер Кавендар, держа в руках другое сломанное весло, вонзил его акуле в другой глаз. Оба весла глубоко вонзились в голову твари. Это был невозможный подвиг, но они его совершили.
- Она слишком большая, - пожаловалась Дженни.
- Граймс, вернись сюда, - крикнул Кавендар.
Граймс не обратил на это внимания, и, пока акула барахталась, сбитая с толку, он всем своим весом стал пропихивать сломанную деревяшку глубже, в мозг чудовища. Медленно, но оно проскользнуло внутрь, и Граймса швырнуло в сторону. Он вернулся, чтобы поглубже вжать весло, и его снова подбросило; затем акула повернулась, поймала Граймса хвостом и ударила его по воздуху.
Шея Граймса сломалась, и он был мертв еще до того, как снова оказался в воде.
- Я следующий, - сказал Кавендар. - Мы должны рискнуть. Мистер Мортон, я прошу вас позаботиться о моей дочери, и если вы с ней сблизитесь, я вас благословлю.
- Отец, нет.
Питер Кавендар не успел выпрыгнуть из лодки. Акула начала ужасно биться и дергаться, обдавая всех брызгами. Дезориентированный, мегаладон перестал плавать и застыл на месте. Когда акула перестает плавать, она тонет.
Все на лодке смотрели, как акула погружается под воду.
Раздались одобрительные возгласы.
- Мы сделали это, Говард, - сказал Джон.
Говард поднял лицо. Слезы капали из его глаз на лицо Лилии, но ее глаза были закрыты, и она была неподвижна.
- Она не выжила, - сказал он.
Следующий офицер Роу взял на себя командование и приказал им грести веслами и уходить как можно дальше от острова, замерзших тел и окровавленной воды. Одна из женщин запела песню, возможно, на венгерском диалекте; это была грустная, но полная надежды песня, и хотя никто не понимал слов, они прониклись чувством.
Через некоторое время Роу предложил отпустить Лилию, так как им было тесно. Говард завернул ее в одеяло, обвязал сверток веревкой и позволил ей погрузиться в воду.
- Жаль. Должно быть, это случилось, когда упала труба, да? Ужасный позор, - сказал Питер Кавендар.
Говард поднял глаза:
- Простите?
- Ее ранило, должно быть, трубой при падении. Не думаю, что она говорила, не так ли? Так и не очнулась?
- Интересно, кто это был? - спросила Дженни.
- Лилия, - сказал Говард.
Дженни кивнула:
- Красивое имя. Значит, вы ее знали? Хорошо.
Говард повернулся к женщине, которая первой рассказала историю о Стиде и Дэниелсе, и спросил, что случилось и как они спаслись.
Она пожала плечами и представила, что мужчины отперли ворота, бросились на палубу и, по ее словам, многие погибли в море. Она не упомянула ни о нападении рыб, ни о смертоносных червях.
- А акулы?
- Нет, сэр. Акулы никогда не водятся в этом районе, - сказал Роу.
Говард оглянулся в поисках желтоватого острова, но ни свечения, ни земли не было видно. Никто уже ничего не помнил, так как они отплыли далеко. Помнил только он.
Потому что он был Искателем.
И земля, и другой мир исчезли, потому что ОН, кем бы он ни был, перестал мечтать о них и мечтал о каком-то другом месте.
Все было кончено.
Говард заплакал.
Корабль "Карпатия", уворачиваясь от айсбергов и развивая предельную скорость, наконец прибыл на место, чтобы забрать выживших. До прибытия в Нью-Йорк судно столкнулось с ледяными полями, туманом и сильными грозами. Лучшие дамы "Карпатии" и "Титаника" заботились о женщинах второго и третьего классов как о сестрах, а экипаж работал круглосуточно, чтобы сделать жизнь выживших более комфортной.
White Star Line отправила четыре корабля, чтобы забрать тела погибших. Было потеряно более полутора тысяч человек, но найти удалось только триста тридцать тел. Потерянные тела были загадкой, которую никто не мог объяснить. Куда делись тела? Как могли более 1200 тел просто исчезнуть? Никто, кроме Говарда, не знал.
Мэгги Браун, всегда выступавшая за права человека, была спасена из шестой спасательной шлюпки кораблем "Карпатия"; позже она вручила медали каждому члену экипажа корабля за доблестные действия при спасении и оказании помощи.
На "Карпатии" она организовала и возглавила благотворительный фонд для бедных людей, переживших катастрофу, и отмахнулась от любого упоминания о том, что ее называют героиней.
- Я в полном порядке, - говорила она, сияя улыбкой. Она поддерживала связь с Говардом, Берсами, Кавендарами и всеми, с кем работала, чтобы помочь спасти людей на борту "Титаника".
Мэдди Астор ничего не помнила с момента посадки в четвертую шлюпку и до того, как оказалась на борту "Карпатии". По неизвестным причинам, находясь на пятом месяце беременности, она потеряла всякую память об этих часах.
Она родила Джона Джейкоба Астора VI и воспитывала его в особняке Асторов до тех пор, пока четыре года спустя не вышла замуж за друга детства и не отказалась от многомиллионного траста и семейного дома. У Мэдди Астор и ее нового мужа, Уильяма Дика, было еще два сына.
Ее второй брак закончился разводом в 1933 году, а через четыре месяца Мэдди вышла замуж за итальянского боксера и развелась с ним пять лет спустя. Хотя она иногда писала Мэгги Браун, с остальными она больше не общалась. Говорили, что она никогда не теряла грустного взгляда в своих глазах.
Хелен Монипенни и Карл Бер поженились менее чем через год, и у них родилось четверо детей. Говард, Кавендары и Джон Мортон присутствовали на свадьбе, и, к своему восторгу, Дженни Кавендар поймала букет из ландышей и орхидей.
Джон и Дженни уже были помолвлены, и через несколько месяцев они тоже сыграли свадьбу. Питер Кавендар и Джон Мортон объединили ранчо и землю и превратили свою компанию "MC" или "Mac Ranching" в крупнейший бизнес по разведению скота в Техасе.
Говард был шафером на свадьбе.
У Мортонов было шестеро детей, они больше никогда не ездили в круизы, и Питер Кавендар был очень счастлив в качестве дедушки.
Чарльза Лайтоллера прозвали героем, он был последним выжившим, кто покинул спасательные шлюпки и был поднят на борт "Карпатии". Во время допросов он защищал судоходную линию, капитана Смита, его сослуживцев и членов экипажа и никогда не возлагал вину на кого-либо; во всем он винил море.
Он настаивал на том, чтобы на судах было больше спасательных шлюпок, чтобы проводились учения и чтобы офицеры лучше обучались погрузке спасательных шлюпок. Его рекомендации были приняты и введены в действие.
Он командовал кораблями в Первой мировой войне и был несколько раз награжден Крестом за выдающиеся заслуги. Он вышел в отставку в звании полновесного командира. Выйдя в отставку, он купил яхту и снова был отмечен за храбрость, когда использовал свой корабль для спасения моряков во время эвакуации из Дюнкерка в 1940-х годах.
Многие из тех, кого он спас в ту ночь, когда затонул "Титаник", поддерживали с ним связь до самой его смерти.
Говард прожил насыщенную событиями жизнь. После неудачного брака и развода Говард переехал в Провиденс, чтобы жить со своими тетями, и после всех этих лет, когда он вспоминал о катастрофе на море и о том, чему он научился, он начал понимать, что ему суждено сделать.
Используя образы прошлого, он писал рассказы, новеллы и письма, количество которых исчислялось десятками тысяч. В них он рассказал обо всем, что узнал от Друма: запретные знания опасны, а люди часто являются порождением судьбы и не могут изменить свой путь. Он рассказывал об инопланетных расах и не рекомендовал узнавать о местах и временах за пределами Земли, предупреждая, что в любой момент миром может править хаос.
Литераторы любили его произведения и удивлялись, откуда берутся такие яркие и ужасающие фантазии; он отвечал, что это не только истории, но и предостережения.
По мере того как состояние его желудка ухудшалось, а рак распространялся, он чувствовал, что смерть близка, и 15 марта 1937 года позвал Джона и Дженни Мортон к своей постели.
Они обнаружили, что Говард бледен как сливки, испытывает острую агонию, болезненно худ и недоедает, поскольку не может принимать пищу. Морфий немного помог, но периодически он вскрикивал и корчился. Когда очередной приступ боли ослабел, он смог немного улыбнуться.
- Говард, ты будешь что-нибудь есть? - спросила Дженни.
- Думаю, нет. Спасибо, - сказал он. Через некоторое время он согласился выпить немного чая и медленно выпил его, наслаждаясь слабой заваркой с небольшим количеством молока.
- Мы будем сидеть здесь с тобой, Говард, столько, сколько ты пожелаешь, - сказал Джон Мортон.
- Я не думаю, что вам придется сидеть здесь долго. Вы знаете, почему я попросил вас прийти?
- Потому что мы друзья, - ответила Дженни.
- Видите ли, в этой вселенной не заботятся о нашем благополучии. Там нет заботы о наших делах и жизнях. Я хотел, чтобы со мной, когда я уйду из жизни, были два человека, которые искренне заботятся обо мне. Странно, но я чувствую себя спокойно, когда вы оба здесь.
Дженни сжала его руку.
- Ты не помнишь, что я узнал той ночью, но я скажу вот что: Друм - это не настоящее его имя. У меня было так много намеков, но я ничего не понял. Его настоящее имя было…Хаос.
- Говард, ты знаешь, что мы заботимся о тебе, - сказала Дженни.
- А я забочусь о вас, двух моих лучших друзьях. Когда они говорят, что я сошел с ума, скажите им, что это не так. Пожалуйста.
- Конечно.
- Видите ли, мы не способны понять жизнь. У нас нет понимания. В этом мы слабы. Мы всего лишь тиканье часов. Мимолетное воспоминание. Мы всего лишь сон. Мы - секунда в эоне.
Голос Говарда стал тише. Дженни хотела спросить, не нужно ли ему еще обезболивающее, но его хватка ослабла.
- Говард? - сказал Джон.
- И, как свет, мы гаснем. Спасибо тебе, - прошептал он, - потому что тебе не все равно. Я обманул Хаос.
- Говард? - прошептала Дженни в ответ, но это было последнее, что он сказал, уходя из жизни. - Что это значит, Джон?
- Может быть, эта любовь и дружба сделали его настоящим. Я не знаю. Это было своего рода... подтверждение. Во всяком случае, он чувствовал, что победил. - Джон привел в порядок покрывало и разгладил одеяло, чтобы казалось, что их друг спит.
Выйдя из больничной палаты, Мортоны закрыли дверь и сказали медсестре, чтобы она сообщила об этом врачу. Они попросили ее позаботиться обо всем. Джон и Дженни, держась за руки, вышли из палаты и сели в небольшом парке напротив больницы. Было прохладно, и Дженни задрожала, вспомнив, как однажды ей было так же холодно.
На другой скамейке сидел молодой человек и писал на листке бумаги, облизывая кончик карандаша, глядя на облака, а потом снова писал. От досады он поджал губы и вывел строчку, вздохнув.
- Я всегда могу определить, что человек - журналист, - сказал ему Джон, - я видел, как это делали Стид и Говард. Не обращайте внимания, это мои друзья.
Мужчина рассмеялся и представился:
- Неужели это так очевидно?
Мне нужна очень интересная история, а у меня ничего нет.
- Просто интересная?
Мужчина пожал плечами:
- Нет, я хочу, чтобы люди задумались.
- А что, если я расскажу вам о том, как в ту ночь затонул "Титаник", как мы замерзли и как после этого наш дорогой друг написал самые необычные рассказы, статьи и романы об ужасных инопланетных существах и жестокой Вселенной?
- О? Как интересно, - сказал мужчина, наклонившись вперед, - писатель, говорите?
- Очень талантливый. И вот что я скажу: он не был сумасшедшим.
Мужчина ждал.
Джон откинулся на спинку скамьи и вздохнул:
- Позвольте мне рассказать вам о Говарде Филлипсе Лавкрафте.
Перевод: Грициан Андреев
© Сечкина Н., перевод на русский язык, 2014
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство «Эксмо», 2014
На вокзал они приехали рано. Стоя посреди груды чемоданов, кофров и саквояжей, Мэй Смит поглядывала на рыжевато-коричневую башню с часами, напряженно ловя признаки, возвещающие о прибытии на Тринити-стрит лондонского поезда – отдаленный гул локомотива, запах угля, жар и копоть, – и наблюдала, как платформа постепенно заполняется людьми. С портфелями или свертками под мышкой, все они были поглощены собой и не обращали внимания на окружающих.
Мэй посмотрела на мужа. Джо в своем лучшем, хоть и слегка поношенном пальто из твида и мягкой фетровой шляпе, держал на руках Элен. Поверх пальтишка и новой шапочки девочка была закутана в платок, защищавший ее от холодного ветра с болот, что продувал платформу насквозь.
Элен взирала на вокзальную суету, детские глазенки тревожно поблескивали. Так много новых звуков обрушилось на нее, да и на всех них: гомон носильщиков и грохот их нагруженных тележек, лязг вагонных дверей, гудки паровоза с соседней платформы.
Их поезд скоро прибудет – утренний поезд, на котором ездят деловые люди в костюмах и котелках и который доставляет в город ланкаширский хлопок. Мэй, словно девчонке, хотелось крикнуть: «Знаете, куда мы едем? Ни за что не поверите!» Но, разумеется, она молчала, смущенная собственным радостным возбуждением.
Может, для остальных путешествие – дело привычное, но только не для нее, Мэй Смит. Сегодня она одета в темно-синий приталенный жакет с пышной баской до середины бедра и длинную юбку из саржи; боты начищены до невероятного блеска, а светлые волосы аккуратно убраны под широкополую соломенную шляпку черного цвета. Весь этот практичный, немаркий наряд подобран специально, чтобы выдержать долгую дорогу – по крайней мере, так она надеется.
Мэй мысленно пробежалась по списку вещей в несессере: жестяная коробка с сэндвичами и яблоками, бутылка молока для Элен, галеты и леденцы на случай морской болезни, книжка с картинками, чистые салфетки и влажное полотенце.
Документы и билеты надежно хранятся у Джо в кожаном «дипломате» – прощальном подарке с фабрики, а в одном из чемоданов лежит пара отличных простыней, сотканных на механическом станке, с вышитыми инициалами супругов Смит. Эти простыни подарили Мэй девушки из цеха в последний день ее работы. Между слоями материи аккуратно уложены подарки для дядюшки Джорджа, который живет в Айдахо: газета из его родного городка, карточки, сделанные в фотографическом салоне, чудесная коробочка для чая и Библия с дарственной надписью от учеников местной воскресной школы.
– Опаздывает, – шепнула Мэй, однако Джо лишь рассмеялся.
– Просто ты притащила нас сюда слишком рано. Погляди, сигнал семафора изменился! Поезд придет с минуты на минуту.
Джо вытянул голову за край платформы, отчего Мэй занервничала.
– Отойди, – настойчиво попросила она, – а то напугаешь Элен, не говоря уже обо мне.
Паровозы приводили Мэй в ужас: они казались ей огромными черными драконами, изрыгающими пламя. Дохнуло горячим ветром; гигантское чудовище с оглушительным ревом ворвалось на станцию. Последовал жуткий скрежет, и поезд встал, выпуская клубы пара.
От громкого шума Элен расплакалась.
– Дай ее мне, – потребовала Мэй, заключая рыдающую малышку в объятия. – Ну-ну, тише, детка. Пришел наш паровозик, он отвезет нас в новую жизнь – чух-чух, чух-чух. Попрощайся с Болтоном, скажи ему «до свидания». Мы отправляемся навстречу приключениям!
Джо удостоверился, что их дорожный сундук погрузили, и семейство заняло свои места во втором классе. Элен никак не унималась.
– Скоро утихнет, – с улыбкой сказала Мэй соседям, которые поглядывали на мать и ребенка с явным беспокойством. Мэй не оставалось ничего другого, кроме как сунуть в ладошку Элен галету и уповать на лучшее. Уловка сработала, и через несколько секунд девочка, позабыв обо всем, увлеченно грызла сухое печенье.
Мэй вновь окинула взглядом попутчиков. В душе всколыхнулась обида: у нее такое же право сидеть здесь, как и у остальных. Может, они с Джо и сироты, зато в Америке у них есть покровитель, который готов дать им будущее. И хотя добра они нажили немного, у Мэй есть Джо, у Джо – Мэй, а их главное сокровище – прелестная маленькая дочурка, славная, точно новенькая монетка. Оба они молоды, впереди – вся жизнь. Мэй захотелось ущипнуть себя, дабы убедиться, что неожиданные перемены и шанс начать все с чистого листа не сон, а явь.
Поймав свое отражение в окне вагона, Мэй улыбнулась. Красавицей ее не назовешь, однако щеки горят румянцем, тело крепкое, и тяжелой работы она не боится. По рассказам, именно такие женщины и способны чего-то добиться в Новом Свете. Счастье, что малютка Элен унаследовала от отца светлые волосы и глаза цвета морской синевы. Правда, моря они пока не видели, но совсем скоро увидят.
И вот уже двери вагона захлопнулись, а свисток послужил сигналом к отходу поезда. Вагон дернулся, отчего Мэй бросило вперед. На мгновение оптимизм покинул ее, и она почувствовала приступ страха.
Не то чтобы их не устраивал Болтон – небольшой город ткачей на севере Англии. Болтон дал им крышу над головой – крохотный домик у болот, позволил обрести необходимые навыки, предоставил работу – сперва в услужении, а затем на фабрике, где они и познакомились. Джо и Мэй любили друг друга еще с отрочества и поженились после того, как подошел к концу срок обучения Джо. Однако в глубине души Мэй всегда знала, что муж мечтает об ином будущем, ищет любую возможность проявить себя, добиться успеха. Что ж, она только рада поддержать его честолюбивые замыслы. Кто бы ни захотел для своего ребенка жизни вдали от дымящих труб, шанса повидать людей с разных концов света, которые, подобно им, рискнули всем, чтобы начать с нуля? Чтобы решиться на такое, нужна храбрость, и Мэй не трусиха. И все же страх, всколыхнувший ее душу, не отступал. Вдруг все пойдет наперекосяк? Вдруг дядя Джордж окажется жестоким тираном? Вдруг… Хватит, одернула себя Мэй и устремила взгляд на чемоданные ярлыки, которые напечатала и аккуратно наклеила собственными руками: «Мистер и миссис Джозеф Смит, пароход «Титаник», Саутгемптон». Туда, туда! Уже совсем скоро они поднимутся на борт.
Над городом плыл похоронный звон соборных колоколов. Члены семьи, собравшиеся у западного портала, выстроились позади кортежа. Хорошо, что черная кружевная вуаль позволяет скрыть горе от чужих взглядов, думала Селестина Паркс, прильнув к отцу и наблюдая, как ее братья подняли гроб на плечи. Ноша не будет тяжелой – перед смертью их мать, Луиза, страшно исхудала.
Селеста корила себя за опоздание; она даже не успела проститься с матерью. Непогода задержала пароход, шедший из Нью-Йорка, однако похороны откладывали до тех пор, пока Селеста наконец не прибыла в Личфилд, в родительский дом. Увидев, что мать, некогда красавица, превратилась в почти незнакомый иссохший скелет, она испытала потрясение.
Резкий ветер гонял по церковному двору, мощенному булыжником, сухие листья. Вышел настоятель, чтобы сопроводить скорбящих в гулкий неф. Селеста подняла глаза на три внушительные соборные башни и их острые шпили, пронзающие ясное мартовское небо, затем перевела взгляд на аккуратные дома из розового песчаника, что окружали собор. Как хорошо знаком ей этот вид – ранняя весна, проклюнувшиеся нарциссы, свежий ветер с болот, от которого перехватывает дух… Весенние поездки домой всегда вызывали у Селесты душевный подъем; особенно радовали ее нежные цветочные бутоны и ярко-зеленая молодая травка в полях и парках. Пасхальная служба в соборе – это всегда нечто торжественное, однако в этом году к ней примешается горечь семейной утраты…
На миг Селеста вспомнила собственный дом и любимого сына, оставленного далеко за океаном. Невольно промелькнула мысль о предстоящем утомительном путешествии обратно, но Селеста быстро отогнала ее: сейчас не время.
Она дотронулась до своего длинного шерстяного пальто с воротником из лисы. Под пальто на ней было надето траурное платье, отделанное бисером, и черные перчатки – и то и другое принадлежало маме. В этих рукавах, хранивших очертания материнской фигуры, в знакомом запахе лавандовой воды, что исходил от ткани, Селеста находила успокоение. Шляпка из фетра, под которую она спрятала пышный каскад золотисто-каштановых кудрей, держалась на голове при помощи бабушкиных шляпных булавок. Времени на приобретение подходящего траурного наряда у Селесты не было, оставалось только надеяться, что, выбрав этот, она не ошиблась. Луиза Форестер всегда выглядела очень элегантно, и после ее смерти дочь хотела выказать ей уважение, столь же глубокое, как и любовь при жизни.
Селеста берегла яркие, интересные письма матери, в которых та сообщала новости о соборе, духовенстве и проделках студентов Богословского колледжа. Эти письма, словно драгоценная ниточка, связывали ее с родиной. А потом вдруг строчки начали ползти в разные стороны, почерк сделался неразборчивым, и материнскую руку сменила отцовская. Сообщая, что мать нехорошо себя чувствует и не в состоянии держать перо, отец недвусмысленно намекал, что дочери пора приехать, пока болезнь не взяла свое.
«Я есмь воскресение и жизнь…» – монотонно гудел голос священника. Услышав эти умиротворяющие слова, Селеста стиснула ладонь отца и попыталась сдержать слезы.
По окончании похорон, когда все подкрепились чаем и мясными закусками в столовой Богословского колледжа, Селеста с братьями вернулась в Ред-хаус – их дом располагался в Стритэе, деревушке, примыкавшей к Личфилду. Там отец и сделал объявление.
– Теперь все в сборе, и я должен сообщить вам, что не намерен жить здесь. Для меня нашлось место в викариате. Хочу быть поближе к вашей матери и к городу, приносить пользу людям.
– Но мы не можем оставаться тут без тебя! – воскликнул Селвин. Он служил адвокатом и каждое утро ездил на работу в Бирмингем.
– Еще как можете. В один прекрасный день ты женишься, и твоей жене вряд ли захочется ухаживать за стариком. Бертрам – студент, ему нужен дом, куда можно приезжать на каникулы, да и Селесте тоже, если, конечно, она когда-нибудь выберется сюда с семьей, – сказал отец и посмотрел на фото улыбающегося Родди – карточка занимала почетное место на каминной полке. – Ваша мама любила эту фотографию, – тихо промолвил он, потом стряхнул с себя задумчивость и продолжил: – Селестина, дорогая, возьми часть ее вещей.
Селесте, однако, совершенно не хотелось что-либо трогать, не хотелось разрушать магию воспоминаний, связанных с родительским домом. Как-нибудь потом, позже.
Отец, казалось, не замечал ее состояния.
– Забери хотя бы столовое белье, – настаивал он. – Мама чудесно вышивала, она бы хотела передать все это тебе.
Со слезами на глазах Селеста дотронулась до скатерти, на которой лежали карточки с выражением соболезнований и стояли цветы в вазах.
– Спасибо, папа, – выдавила она. – Пожалуйста, не сейчас.
Старик наконец почувствовал глубину горя Селесты и взял ее за руку.
– Не волнуйся, мама всегда будет в твоем сердце, – ласково произнес он. – Она не оставит тебя. Вы все справитесь с трудностями, как справилась бы она, я в этом уверен. Моя Луиза воспитала хорошую дочь, а ты всегда можешь испытать радость возвращения в любящую семью, милая.
Отец прав. Воспитанная должным образом, Селеста знала, что вперед собственных желаний необходимо ставить свой долг и нужды других людей. Она сглотнула слезы и устремила взгляд в окно, на лужайку, покрытую молодой ярко-зеленой травкой. И зачем только Личфилд так прекрасен в это время года!.. Следовало бы открыться отцу, подумала Селеста. Но что-то ее удерживало. Не стоит нагружать его своими проблемами, какими бы серьезными они ни были.
Первая встреча с Лондоном и его величавыми зданиями повергла Мэй в благоговейный трепет. Не веря своим глазам, она смотрела на Биг-Бен и, проезжая по мосту, мельком увидела Тауэр. На ночь они сняли комнату в пансионе недалеко от собора Святого Павла, причем довольно грязную. Мэй хватило одного взгляда на чумазую физиономию хозяйки, чтобы тут же взяться за матрасы: опасаясь клопов, она переворошила каждый. В чужой обстановке Элен капризничала, поэтому ночь выдалась бессонная. Если так пойдет, высказала опасение Мэй, путешествие по морю станет настоящим кошмаром, к его концу они все превратятся в ходячие развалины. На это Джо лишь расхохотался, подхватил ее на руки и закружил по комнате. Мэй невольно рассмеялась в ответ – так заразительны были воодушевление и радостный настрой мужа.
На следующее утро они позволили себе удовольствие прокатиться до вокзала Ватерлоо в кэбе, а перед отъездом отправили друзьям с фабрики несколько почтовых открыток. Мэй изумленно разглядывала вереницы омнибусов, конных экипажей, повозок и людей, толкавших перед собой тележки. Ей еще не доводилось видеть, чтобы в столь ранний час в городе царила такая суета. Откуда берутся эти толпы? А следующим крупным городом на пути семейства Смит будет Нью-Йорк!
Когда они наконец добрались до вокзала, где им предстояло сесть на поезд, поданный компанией «Уайт стар лайн» специально для пассажиров «Титаника», Мэй в который раз подумала, что никогда прежде не видела такого скопления людей – мужчин и женщин, нагруженных чемоданами и сумками, волочащих за собой маленьких детей. Она изо всех сил вцепилась в Джо и Элен – не дай бог потеряться в этой сутолоке.
Волна дыма, пара, копоти и шума подхватила Смитов и отнесла в вагон поезда на Саутгемптон. Растрепанная и усталая, одна из сотен таких же пассажиров, Мэй ощутила знакомый прилив гордости за мужа: Джо любит свою семью, раз хочет вытащить ее с задворок маленького ткацкого городка.
И все же, когда колеса застучали по рельсам, увозя их все дальше и дальше от знакомых мест, Мэй вновь охватила тревога. Будет ли им хватать средств? А какая там погода? Впишутся ли они в чужой уклад? Что, если дочка заболеет? Вся эта затея – такой риск!.. Когда поезд въехал в Саутгемптонскую гавань, глазам Мэй открылось пасмурно-серое море и огромный корабль, на мачте которого развевался флаг с белой звездой, эмблемой компании «Уайт стар лайн». Судно возвышалось над домами и деревьями, и у Мэй упало сердце. Все, теперь возврата нет. Они должны вверить свою судьбу экипажу корабля, который перевезет их через океан, к новой жизни.
На причале, при виде громадного корпуса «Титаника» и его труб, Мэй невольно содрогнулась. Четыре трубы, выкрашенные в желтый цвет с широкими черными полосами в верхней части, венчали чугунную стену, что уходила вверх на добрую сотню футов, точно крутая скала.
– Боже, и как же этакая махина держится на плаву? – пролепетала Мэй, пристроившись в хвост очереди на палубу С. Размеры судна, которое в течение следующей недели будет служить им домом, так впечатлили ее, что она нечаянно наступила на юбку дамы, шедшей впереди. Та обернулась и пронзила Мэй гневным взором.
– Ну что, в добрый путь? – сверкнул улыбкой Джо.
– Ох, у меня ноги туда не идут, – прошептала Мэй.
– Чушь! – заявил Джо, прочитав ее мысли. – Сам Господь Бог не смог бы потопить этот корабль! – повторил он известную фразу.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Джо. Путь такой долгий… – Мэй поплотнее запахнула пальто.
– Сама погляди, вода прекрасно держит корабль на поверхности! «Титаник» – новехонькое судно, и попасть на него – большая удача. Газеты пишут, что третий класс в нем не уступает первому на других пароходах. На борту предусмотрены все возможные меры безопасности, он непотопляем. Перестань тревожиться, Мэй!
После предъявления билетов пришлось пройти медицинский осмотр. Мужчина в белом халате и очках проверял, нет ли у них признаков лихорадки и вшей – Мэй сочла эту процедуру невероятно постыдной. Да разденьте ее хоть до сорочки – не найдете ничего, кроме чистого белья из ланкаширского хлопка!
Следуя указаниям стюардов, Смиты вслед за очередью по сходням прошли на палубу С. Спуск в глубь корабля по узким, тесным коридорам вызвал у Мэй непроизвольный приступ страха. Она вообще не любила воду, ей не нравились даже лодочные прогулки на озере в Куинс-парке, хотя Джо водил ее на водохранилище в Белмонте. Однажды в выходной день они отправились на пруд, и он научил ее кое-как плавать брассом. Мэй поднимала тучу брызг, отплевывалась – ей было страшно неприятно, когда вода попадала в нос и глаза, – и изо всех сил старалась держать голову на поверхности.
Внутри, в брюхе корабля, им показали опрятную, обшитую сосной каюту. Целый ряд таких же кают располагался вдоль застеленного линолеумом коридора, шириной теперь уже в целую улицу, с высокими стальными стенами. Коридор был забит людьми: целые семьи разговаривали без умолку, дети возбужденно перекрикивались на различных непонятных языках. Пахло табаком, пряностями, дымом, потом, и ко всему этому примешивался острый запах свежей краски.
В каюте Мэй села на койку и тут же испуганно ощупала ее. Тут хотя бы нормальный матрас, отметила она. Все было новое: простыни, полотенца, коврик на полу.
– Мне нечем дышать, – пожаловалась Мэй. – Здесь чисто, но… – Она не представляла, как проведет семь ночей в крохотной деревянной кабинке. В каюте пахло, как в гробу. Мэй опять поежилась и посмотрела на Элен, которая ползала на ковре, изучая обстановку. Еще одна любительница приключений… Нужно не раскисать, решила Мэй. По крайней мере, им не приходится делить каюту с чужими людьми.
– Ладно, идемте на палубу, – произнесла она, взяв себя в руки. – На свежем воздухе мне станет лучше.
Петляя по лабиринту коридоров и лестниц, Мэй удивленно рассматривала внутренности парохода, почти позабыв свои дурные предчувствия.
– Прямо настоящий город! – восклицала она, с любопытством крутя головой по сторонам. Среди прочего Мэй увидела огромную столовую с длинными деревянными столами и приземистыми «капитанскими» полукреслами, такими же, как в приходской церкви. На полу лежал новый узорчатый линолеум, от которого пахло клеем. Глазам предстал просторный салон: мягкие диваны, фортепиано в углу, сверкающие полированные поверхности, картины в рамах, развешанные по стенам, кадки с цветами, а наверху еще и курительная комната. Нигде ни пятнышка, ни пылинки. Вроде бы все идеально, однако… Мэй не могла избавиться от ощущения, что судно чересчур велико, их каюта расположена слишком низко и они находятся в толще воды.
Джо вынес Элен наверх, рассчитывая найти на палубе открытое место, чтобы посмотреть на чаек.
– Уже скоро отплываем! – крикнул он, и Мэй прочла на его лице неподдельную радость.
Пассажиры вокруг обнимали родных, говорили друг другу прощальные слова – Мэй наблюдала за ними почти с завистью. У них с Джо нет ни одного кровного родственника, все надежды связаны с дядей Джорджем из Айдахо. Конечно, их маленькая семья счастлива, но так было бы приятно ощущать свою принадлежность к чему-то большему…
Странно думать, что они, возможно, расстаются с Англией навсегда и больше не увидят гордо реющий британский флаг, не услышат мелодичные голоса ланкаширцев, перекликающиеся на улице. Найдется ли в Америке хоть чашка чаю? Мэй слыхала, там пьют только кофе.
Джо показывал дочурке корабли, пришвартованные у других причалов. Затаив дыхание, оба смотрели, как кран поднимает наверх прекрасный четырехдверный автомобиль, черный с золотом. Там, в каютах и помещениях первого класса, царит невероятная роскошь, но Мэй знает: ее и ей подобных будут держать на расстоянии от всех этих важных персон. На борту корабля словно бы существуют два отдельных мира. Впрочем, какая разница, главное – благополучно добраться до Нью-Йорка.
Мэй обернулась к Джо и ощутила дуновение ветра на холодных щечках Элен. Пора в каюту. Мэй совсем не хотелось смотреть, как корабль отчаливает от родных берегов, или наблюдать за провожающими, которые задержались на причале, чтобы со слезами на глазах в последний раз взглянуть на своих близких. День сегодня выдался долгим, а кроме того, Мэй хотела получше изучить нижние палубы. Если она заблудится, то обратится за помощью к стюардам, да и номер каюты она запомнила. На корабле придется провести как минимум семь ночей – и то если погода не испортится, со вздохом подумала Мэй. Что ж, она постарается продержаться до среды.
Вечером Джо в нетерпении расхаживал туда-сюда по тесной каюте.
– Почему ты прячешься в этой раковине, точно рак-отшельник? Вокруг столько интересного! Играет музыка, льются песни, мы могли бы послушать оркестр, перекусить немного. Я никогда еще не видел такого разнообразного меню: пирожные, печенье, салаты. Нужно набивать животы, покуда есть возможность, – увещевал он.
– Ты иди, иди, – простонала Мэй с койки. – Еда в меня не лезет, гулять по пароходу не хочется, а от людей уже тошнит. Мы тут никого не знаем, к тому же половина пассажиров не говорит ни слова по-английски, особенно те, кто сели на пароход в Шербуре. Такой галдеж подняли!
– Мы все плывем на одном корабле, солнышко, – улыбнулся Джо. – Каждый хочет начать другую жизнь в Новом Свете. Не злись на людей за то, что у них есть этот шанс.
– Я не злюсь, просто в каюте мне спокойнее. Не могу объяснить отчего, но я чувствую себя в безопасности, только когда все мое рядом со мной.
– Здесь никто ничего не украдет.
– Не уверена.
– Мэй, не будь смешной. Куда вору бежать посреди океана? И что у нас красть?
– Хотя бы те чудесные простыни, что мне подарили, – заявила Мэй, хотя сама понимала, что ворчит понапрасну.
– С нашими инициалами? Не глупи. У них наверняка есть свои, причем гораздо лучше наших. Ну же, давай выведем Элен на свежий воздух перед сном.
– С тех пор как я увидела размеры «Титаника», у меня никак не проходит это странное чувство в животе, – упрямилась Мэй. – Ступайте, а я отдохну в тишине.
– Ну вот, теперь ты впала в меланхолию, – констатировал Джо. – Это совсем на тебя не похоже. Свежий воздух и тебе пойдет на пользу.
– Наверное, ты прав, и от того, что я буду лежать здесь, ничего не изменится. Ах, если бы мне не было так страшно!
Мэй надела шерстяную жакетку, шарф и берет с помпоном, потом закутала Элен в клетчатую шаль.
– Так-то лучше. Идем посмотрим на звезды и загадаем желание. – Джо взял жену за руку.
Мэй улыбнулась. Она должна верить Джо, положиться на его здравомыслие. Он из тех людей, кому жизнь не дала ничего, кроме оплеух, – ни денег, ни родителей, ни образования. Теперь, вопреки невзгодам, он пытается добиться успеха. Разве можно не любить такого мужчину?
В первую ночь на море Мэй спала хорошо, вкусная еда в столовой помогла успокоиться. Так приятно, когда тебе подают еду и обслуживают за столом! После этого Мэй даже смогла прогуляться с Джо и Элен по палубе – девчушка семенила между родителями, держась за обоих. После захода в Ирландию от конечной цели их будет отделять лишь унылое открытое море, так что нужно расслабиться и получить удовольствие от этого памятного путешествия.
Было холодно, и Мэй порадовалась тому, что одета в плотный жакет, а Джо – в пальто. Элен укутана в несколько слоев: шерстяная шаль, пальто из войлока, шапочка и крепкие кожаные ботиночки, подаренные соседкой, когда девочка начала ходить. Как странно – свой первый день рождения Элен отпразднует за много тысяч миль от того места, где появилась на свет.
Мэй посмотрела на звезды, рассыпанные в небе, гадая, где они будут находиться в этот час неделей позже.
– Думаешь, мы поступили правильно?
Джо кивнул и улыбнулся, развеяв ее сомнения.
– Пока что все идет гладко. Мы в надежных руках. – Он указал вверх, туда, где капитан с окладистой белой бородой прохаживался по палубе, наблюдая за работой экипажа. – Лучший капитан в мире, иначе ему не доверили бы вести этот корабль в первый рейс. Наслаждайся, солнышко, больше такой шанс нам не выпадет!
Селеста посмотрела через траурную вуаль на судно, которое отвезет ее обратно в Америку. Ноги словно налились свинцом, когда она шла по сходням, ведущим на палубу первого класса. Ее брат, напротив, рвался вперед: ему не терпелось изучить трансатлантический лайнер от носа до кормы.
– Подожди меня! – окликнула его Селеста.
Селвин обернулся и сверкнул улыбкой.
– Ползи быстрей, черепаха, я жажду своими глазами увидеть знаменитый «Титаник», вокруг которого столько шума! Да, папа хочет, чтобы ты познакомилась с этой милой старушкой, тетей архидьякона.
– А-а, с моей компаньонкой. В самом деле, неужели замужняя женщина не может плыть на корабле без спутницы? Надеюсь, миссис Грант окажется лучше той ужасной женщины, что сопровождала меня в Англию. Видела, что я переживаю из-за мамы, и все равно не закрывала рта всю дорогу.
– Гровер совершенно ясно выразился, чтобы мы не отпускали тебя одну, – пожал плечами Селвин, – хотя почему он сам не приехал вместе с тобой, ума не приложу. Да и малыша Родди все хотели повидать. Мама, бедняжка, так и не подержала его на руках.
– Ох да, мой муж – очень занятой человек.
– Ради всего святого, речь о похоронах твоей матери! Разве тебе помешала бы его поддержка в пути, особенно в таких печальных обстоятельствах?
Селвин относился к тем людям, которые не выбирают слова, и за это качество, как и за многие другие, Селеста обожала брата.
– Вы все прекрасно позаботились обо мне. Конечно, было бы легче, если бы муж и сын находились рядом, но Гровер сказал, что похороны – мероприятие не для детей.
– И все же он мог бы постараться приехать с тобой, сестренка.
– Знаю. Просто…
Как объяснить Селвину, что Гровера не интересует ни ее семья, ни Англия? Собственные родители у него под боком, и, кроме того, он сказал, что нельзя нарушать режим дня Родди. Теперь Селеста только и думает, как бы поскорее вернуться домой к сыну и войти в прежний ритм жизни, а для этого нужно забраться на спину громадного стального кита и плыть на запад, в Акрон, штат Огайо.
Селвин помог сестре устроиться в каюте, проследил, чтобы у нее было все необходимое и она могла спокойно лечь. Если путешествие будет таким же утомительным, как пять недель назад, Селесте придется тяжко и большую часть времени она проведет лежа.
В Нью-Йорк она собиралась плыть на другом судне, но угольная забастовка нарушила расписание пароходов, поэтому ей поменяли билет и предоставили место на «Титанике». Возможность совершить первый рейс на роскошном корабле, о котором писали все газеты, должна была привести Селесту в восторг, однако она поднялась на борт с тяжелым сердцем. Когда-то теперь она встретится с братьями, застанет ли в живых отца? После смерти матери он выглядел таким сломленным…
Апартаменты первого класса располагались на верхних палубах; каюты-люкс и салоны соединялись коридорами, устланными толстыми мягкими коврами. Каюту Селесты освещали яркие электрические лампы, кровать была оборудована медным ограждением и застелена изысканным бельем, сверху лежало стеганое пуховое одеяло. Стены были оклеены тиснеными обоями, как в номере дорогой гостиницы, и повсюду стояли живые цветы. Правда, аромат оранжерейных лилий, фрезий и жасмина не мог полностью заглушить запаха свежей краски. Вышколенные стюарды готовы явиться на порог, стоит Селесте нажать кнопку. Если бы только не пахло краской и клейстером и на нее не накатывала эта ужасная тошнота! Какая жалость, что она подвержена морской болезни, ведь морские путешествия нынче – развлечение для состоятельных людей.
С миссис Грант, престарелой вдовой, они встретились на верхней площадке парадной лестницы, возле часов, украшенных замысловатой резьбой. Селвин восхитился элегантными изгибами лестницы и огромным решетчатым стеклянным куполом, который свободно пропускал солнечный свет вниз, на резные дубовые балюстрады.
– Тут по перилам не покатаешься, верно, сестричка? – улыбнулся он. – В жизни ничего подобного не видел.
Ада Грант намеревалась провести лето у сестры в Пенсильвании. До отхода судна времени как следует познакомиться не было, и Селеста обещала побеседовать со своей дуэньей за чаем.
Селвину пора было уходить, но Селеста не отпускала его руку. По ее щекам покатились слезы, она прильнула к брату.
– Как жаль, что не я могу задержаться в Англии подольше.
– Держись, сестренка. Наша мама уже на небесах.
Ей нестерпимо хотелось открыться Селвину, рассказать правду.
– Это так, и мне надо ехать домой. Я нужна Родди, хотя… Присмотрите за папой, ладно?
Внутри у Селесты все переворачивалось при мысли, что овдовевший отец и братья считают ее счастливицей. Как же, ведь она замужем за состоятельным бизнесменом, у нее чудесный сынишка и большой красивый дом. На самом деле близкие знают лишь то, что позволяет им знать Селеста. Она не вправе причинять им боль.
– До свидания, и удачи. – Селвин обнял сестру. –
Селестина удрученно смотрела вслед брату. Кажется, она еще никогда не чувствовала себя так одиноко. Сейчас ей нужен глоток свежего воздуха и последний взгляд на причал. Нужно попрощаться со своей страной.
Она застегнула на все пуговицы новое черное пальто, заколола шляпку булавкой, решительно опустила на лицо темную вуаль и двинулась по обшитому деревом коридору. Ноги утопали в мягком ковре, выполненном в двух оттенках синего, темном и светлом. На каждом углу стояли улыбчивые стюарды, готовые сопроводить Селесту на прогулочную палубу.
Судно пробуждалось к жизни, и ей хотелось увидеть, как корабль выйдет из доков, двинется по Саутгемптонскому заливу и дальше в направлении Шербура, который находится за семьдесят миль отсюда, на другой стороне Ла-Манша. Следующую остановку «Титаник» сделает во Франции.
Звук пароходного гудка разнесся над гаванью. У ограждения на пирсе собралась большая толпа. Люди влезали на столбы, высовывались из окон, забирались на все доступные возвышения, чтобы помахать и покричать вслед отплывающему кораблю. Ах, если бы Селесте вновь сделаться маленькой девочкой и, стоя на берегу реки в Сидмуте, глядеть, как красавцы парусники скользят по водной глади! Родди понравилось бы это зрелище. Ему уже почти три года, и он щебечет, как птичка. Селеста купила ему книжки с фотографиями Лондона, открытки, на которых изображен «Титаник», и игрушечную яхту – с их помощью она объяснит мальчику, куда уезжала.
«Титаник», ведомый небольшими буксирами, медленно вышел из дока и развернулся носом на юг. У стенки в гавани, точно норовистые лошади, привязанные в стойле, были пришвартованы два других крупных лайнера. Неожиданно поднялась волна, и на глазах у Селесты один из них начал приближаться к проходившему мимо «Титанику».
– На «Нью-Йорке» лопнули тросы! – крикнул матрос у нее за спиной.
– Сейчас он в нас врежется! – завопил кто-то из пассажиров.
Все взгляды были прикованы к «Нью-Йорку». Его корма разворачивалась наружу, неумолимо приближаясь к «Титанику», однако на помощь уже спешил маленький буксир, который закрепил оборванный трос и попытался оттянуть «отбившегося жеребца» назад в «конюшню», к берегу. Тем временем капитан на мостике поворачивал штурвал, мало-помалу уводя судно с пути наползающего «Нью-Йорка». Селесте показалось, что «Титаник» двинулся задним ходом.
– Все, опасность миновала. На волосок прошли!
Среди очевидцев происшествия пронесся вздох облегчения, однако Селеста услыхала, как один из стюардов пробормотал себе под нос: «Эта посудина мне и раньше не нравилась, а теперь и подавно. Еще даже в море не вышла, а уже проблемы начались!»
Селеста спрятала улыбку. Моряки – народ суеверный, а ей некогда забивать себе голову подобными глупостями. Человек сам творит свою судьбу, в этом она согласна с Гровером. К чему думать о бедах, которые не случились? Достаточно и тех, что есть. Умение и опыт помогли предотвратить аварию, это добрый знак, сулящий успех путешествию.
Теперь корабль лег на курс и опаздывает всего примерно на час. Пора продолжить осмотр этого плавучего дворца, решила Селеста, только сперва нужно выпить чаю с компаньонкой. Миссис Грант ждала ее в кафе «Паризьен».
– Все так современно, не правда ли? Мы словно на открытой террасе, а эти решетки для вьющихся растений совсем как настоящие! Здесь позаботились о каждой мелочи. Много света, воздуха, вокруг – морские пейзажи. Путешествие обещает быть весьма приятным!
Селеста попыталась проявить энтузиазм, но мысли ее были заняты Селвином, возвращавшимся домой, и тем, что ждет ее в Акроне, Огайо.
Позже она совершила прогулку по палубе, еще пахнущей свежей краской, и насладилась знакомыми мелодиями в исполнении судового оркестра, который играл неподалеку на открытом балконе. На глаза ей попались таблички, указывающие местонахождение гимнастического зала, бассейна и турецких бань. Селеста отправилась в читальный зал, намереваясь посидеть в тишине за книгой – она читала «Обитель радости» Эдит Уортон. Большую часть времени на пароходе она будет проводить в одиночестве, ее прибежищем станет читальня с мягкими креслами и письменными столами. Комната отделана в георгианском стиле: стены с лепниной выкрашены белым, простая обстановка и эркерное окно, которое выходит на прогулочную палубу, – от него в помещении еще больше света. Можно удобно устроиться и погрузиться в чтение.
И все же, по мере того как волны уносили судно прочь от берега, Селеста почувствовала в желудке знакомое неприятное ощущение. Пожалуй, лучше перебраться в каюту, в уютную кровать под балдахином, и переждать, пока морская болезнь не отступит. Роскошь, конечно, не заменит счастья, но определенно может скрасить горечь страданий.
Наступило воскресное утро. Мэй, краем уха слыхавшая, что где-то на верхних палубах должна проходить церковная служба, спросила у стюарда, где именно.
– Вход разрешен только пассажирам первого и второго класса, мэм, – ответил тот, смерив ее взглядом.
– Я принадлежу к Церкви Англии, где же мне молиться? – решительно произнесла Мэй.
Грубая манера стюарда ее не смутила.
– Сейчас узнаю, – вздохнул он. – Ждите здесь.
Привыкнув к качке, Мэй чувствовала себя заметно бодрее. Джо взялся присмотреть за Элен и отпустил жену немного прогуляться. Одетая в свой лучший наряд, она выглядела вполне респектабельно. С какой стати ее не пустят в церковь вместе с остальными?
Судя по тому, что стюарду пришлось побегать, вопрос Мэй вызвал некоторое замешательство, однако в конце концов он повел ее наверх, где, отпирая какие-то потайные двери, препроводил в святая святых.
– Вы правы, мэм, на службу допускаются все.
Здесь не было ни намека на запахи тушеного мяса, подливы и застарелого пота. Вместо этого в воздухе витали ароматы белых лилий, гвоздик, сигарного дыма, а под ногами лежали пушистые ковры с прекрасным орнаментом. Мэй, одетая слишком просто, стеснялась своего вида, но никто из прогуливающихся не обращал на нее ни малейшего внимания. Стюард торопливо семенил, пока они не оказались в роскошном ресторане, где рядами стояли стулья, обитые кожей, а в дальнем конце располагалась кафедра.
– Прошу вас, мэм, оставайтесь на задних рядах, они специально предназначены для посетителей.
Мэй поняла, что под «посетителями» подразумеваются пассажиры третьего класса, и, к своей радости, обнаружила, что является не единственной храброй душой, дерзнувшей ступить на чужую, закрытую территорию. В действительности посетителей оказалось довольно много; рядом с ней сидела женщина в неказистом пальто и простенькой шляпке.
Вскоре помещение заполнилось «богатыми и знаменитыми», как назвала их соседка Мэй, признавшаяся, что сама пришла сюда исключительно поглазеть и посудачить.
– Вам, стало быть, тоже интересно, как живет другая половина? Только поглядите на эти шляпки! Уверена, каждая из них стоит столько, сколько наши с вами мужья и за год не заработают! Говорят, на этом корабле плывут главные богачи в мире: Астор, Гуггенхаймы… Голову даю на отсечение, некоторые из этих красоток – вовсе не их жены. Вообразите, одна такая держала на руках собачонку в бриллиантовом ошейнике!
Женщина сыпала именами, объясняла, кто кому кем приходится, однако громкие фамилии ни о чем не говорили Мэй.
Немного спустя прибыл капитан в сопровождении нескольких членов экипажа. Они принесли с собой листки с текстами церковных гимнов и передали их по рядам. Капитан провел скромную службу, которая пришлась по нраву представителям всех христианских конфессий. Песнопение проходило вполголоса, но красивые гимны всегда вдохновляли Мэй, и когда дошло до слов «Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его»[1], она не сдержала душевного порыва, запела громче, и ее сильное сопрано перекрыло прочие голоса, так что сидящие впереди начали оборачиваться. Смутившись, Мэй покраснела и умолкла.
Она украдкой рассмотрела капитана Смита. Вблизи он выглядел старше, чем ей представлялось, у него была статная фигура и убеленные сединой волосы. Мэй невольно вспомнила привычные молитвенные собрания в приходской церкви Дина, и ее вновь захлестнула волна паники: как же это, они все там, а она здесь, среди чужих людей, на стальном корабле, плывущем по воле волн! Завтра девушки с фабрики начнут новую рабочую неделю у станков без нее. Интересно, хоть кто-нибудь из них скучает по ней?
Однако же сегодня Мэй представилась возможность одним глазком заглянуть в мир, где пассажиры носят меха, изящные шляпки, бархатные сюртуки и элегантные кожаные туфли. Ребенка лет двух, разодетого в шелка и теплую мягкую фланель, унесла из комнаты молодая служанка, едва он начал вертеться и капризничать. Мэй порадовалась, что не взяла с собой Элен, и не в последнюю очередь по той причине, что домотканые одежки девочки в сравнении с нарядами малыша смотрелись бы убого. Ну а раз она тут одна, можно не спеша разглядывать обстановку и наблюдать за публикой.
Мэй никогда в жизни не видела таких великолепных помещений. Панели из дерева, которыми были обшиты стены, украшала изысканная резьба в виде цветов и листьев, – Джо знает, как делаются такие вещи. Под белым потолком, украшенным богатой лепниной, висели купола, из которых лился яркий электрический свет. Неудивительно, что у всех дверей дежурят стюарды: их обязанность – по окончании богослужения быстренько вернуть таких, как Мэй, на нижние палубы. Пред Богом, может быть, все и равны, печально усмехнулась она, но на борту этого английского судна каждый занимает место сообразно своему положению. Уже то, что ей позволили находиться в одном зале с важными особами – пускай всего несколько минут, – следует почитать за честь. Впрочем, Мэй не возражала против разделения. Все по справедливости, ведь благородные люди выложили за свои билеты гораздо больше, чем она, и эта роскошь – для них. Палуба А на «Титанике» – все равно что другой мир. Обременена ли Америка такими же классовыми различиями или это действительно свободная страна?
Селеста посетила утреннюю церковную службу в ресторане на палубе первого класса. Среди тех, кто сидел впереди, были многие известные персоны: дамы из богатых домов Бостона и Филадельфии; сливки нью-йоркского общества – Асторы, Гуггенхаймы, Уайденеры. Вот Уолтер Дуглас, основатель фабрики по производству овсяных хлопьев «Квакер Оутс»; вот знакомое лицо со страниц акронского журнала «Маяк» – этот человек возвращается с супругой из Парижа. Вместе с Селестой на борту находятся самые состоятельные люди в мире. Гровер будет впечатлен, когда услышит фамилии именитых пассажиров.
Молитвенное собрание скорее напоминало бал, нежели богослужение. Капитан провел прекрасную службу, учитывая принадлежность молящихся к различным конфессиям, однако от этого Селестина только больше затосковала по Англии.
Она вспоминала купол Личфилдского собора, утренний перезвон его колоколов, плывущий над городом, глубокое бассо профундо соборного органа, шествие мальчиков-певчих, одетых в белое с алым, настоятеля в золотом облачении.
Служба на корабле прошла весьма достойно; по крайней мере, на нее допустили пассажиров из других классов. Селеста слышала вдохновенное пение одной молодой женщины в последнем ряду. Женщина пела сильным и чистым голосом, однако сделала резкое диминуэндо, сообразив, что находится не в шатре христиан-баптистов, а на символической воскресной службе. В конце богослужения стюарды потихоньку выпроводили сидящих сзади, как будто их присутствие могло каким-то образом оскорбить чувства пассажиров первого класса. А жаль, улыбнулась Селеста, ей бы хотелось получше рассмотреть обладательницу восхитительного голоса и поблагодарить за то, что своим пением она украсила общий хор, пусть и пропела всего несколько строк. Должно быть, она хорошая женщина.
По всей видимости, путешествие и впрямь будет долгим. Единственная компания Селесты – престарелая миссис Грант, а роман о юной девушке, пробивающей себе дорогу в нью-йоркское общество, на заре нового века едва ли можно считать развлекательным чтением. Найти бы хоть одну родственную душу, чтобы перемолвиться словом за обедом, – только не такую, как Ада Грант, которая без конца рассказывает о своих родственниках и их детях, и не такую, как эти богатые путешественницы, что восторженно описывают экзотические приключения в Европе и перечисляют громкие имена, будто сыплют гренки в бульон.
Интересно, какие впечатления получила та девушка с красивым голосом? Хорошо, что ей выпал шанс переступить эти «райские врата», порадовалась Селеста. Как выглядит в глазах пассажирки третьего класса чрезмерная пышность и роскошь, которая лишь раздражает Селесту? На корабле, метко окрещенном «Титаником», всего чересчур много. Может, лучше просто расслабиться и наслаждаться изысканным обслуживанием?.. Селеста не понимала, почему чувствует себя так неуютно.
– Ну, и как там, среди небожителей? – поинтересовался Джо за ленчем, с аппетитом хлебая суп.
– Как в ином мире, – мечтательно отозвалась Мэй. – Ты себе даже не представляешь: акры мягких ковров – я словно по воздуху шла, – а дамы наряжены, как манекены в витринах, и на каждой – килограммы драгоценностей. Зато петь они не умеют, ну нисколечко.
– Держу пари, ты показала им, как надо, – ухмыльнулся Джо.
– Я было попробовала, но на меня сразу все вытаращились, и пришлось умолкнуть. Знаешь, а мне понравилось смотреть, как живут богатые. Хотя нас быстренько выпроводили, едва закончилась служба, видно, побоялись, что мы стащим столовое серебро. Я рада, что вернулась на нашу палубу.
– Вот и славно. А то насмотришься на шик и блеск и тоже захочешь красивой жизни. Может, на Западе нас ожидает бревенчатая хижина.
– Во всяком случае, там мы все будем равны друг перед другом. И как это люди наживают такое состояние, что могут потратить на билет несколько тысяч? Хотя, уверена, счастья у них не больше нашего. Я заметила одну молодую вдову, всю в черном, и у нее, бедняжки, был такой вид, будто она вот-вот разрыдается, а ведь она со мной одних лет. Даже не знаю, что бы я делала, если бы с тобой что-то стряслось. Ты ведь не променяешь меня на какую-нибудь богатенькую американскую красотку?
Джо рассмеялся и взял Мэй за руку.
– Хватит выдумывать всякие глупости! Мы с тобой как две половинки яблока, Мэй. Обещаю, мы не расстанемся до самой смерти.
Воскресенье не принесло Селесте ничего интересного. Она испытывала легкую тошноту и за ленчем вяло ковыряла вилкой в тарелке, в то время как миссис Грант страдала от жестокого несварения желудка. Внутренне Селеста готовилась вернуться к своим обязанностям и тяготам супружеской жизни в Акроне. Мысль об этом наполнила ее ужасом. Единственная радость – малыш Родди, который с нетерпением ждет маму.
Послеобеденное время она провела, слушая оркестр и дыша свежим воздухом на палубе. Наконец пришло время готовиться к очередному параду мод в ресторане. Селеста по-прежнему была одета в черное шелковое платье-костюм, принадлежавшее матери, с отделкой бисером на манжетах и воротнике. Оно пахло домом и отцовским трубочным табаком. Кто тут заметит, что она каждый вечер выходит в одном и том же наряде? В конце концов, она носит траур. Несмотря на бунтарский настрой, Селеста, вынужденная соблюдать требования этикета, предприняла героическую попытку убрать волосы в прическу без помощи служанки или судовой горничной. Во влажном воздухе кончики волос закудрявились и превратились в локоны.
Она по-прежнему не была голодна, но охотно слушала мелодичные серенады и медленные вальсы, призванные навеять покой. Более оживленные композиции оркестр заиграет позже, когда начнется танцевальная часть вечера.
Музыка привела Селесту в хорошее настроение, однако, увидев прекрасно оформленное меню, она вновь погрустнела. В самом деле, нельзя же съесть все десять блюд! Миссис Грант тем не менее мужественно заставила себя разделаться с каждым. Опять будет маяться несварением, поморщилась Селеста. Для себя она выбрала консоме «Ольга», лососину на пару под соусом муслин и соте из цыпленка. От мясных блюд – ягненка, утиной грудки и говяжьей вырезки с различными гарнирами – Селеста отказалась. Она пропустила пунш-ромэн и съела чуточку спаржи, заправленной соусом винегрет. Последним стал паштет из гусиной печенки; Селеста чувствовала, что место осталось только для десерта: персиков в ликере «Шартрез». Пила она исключительно воду, не пригубив ни капли вина, различные сорта которого подавались к каждой перемене блюд. Она знала, что изысканное вино быстро ударяет ей в голову и делает плаксивой.
Гровер сказал бы, что Селеста должна отпробовать все, ибо за это уплачено из его кармана, но… Сейчас Гровера здесь нет, с вызовом подумала она.
К десяти часам миссис Грант уже клевала носом, и Селеста развлекала себя тем, что вслушивалась в окружавший ее смех, звон бокалов, беседы и наслаждалась разнообразием звуков. С наступлением ночи веселье стихнет, и она окажется наедине со своими раздумьями, все более мрачными и черными. Сияние брильянтов в свете электрических ламп, аромат французских духов, приглушенный блеск шелков и перьев – все это было настоящим праздником для чувств. Публика в зале являла образец роскоши и довольства, и все же Селеста не находила себе места среди этого пышного убранства. Ее сердце далеко от великолепного ресторана, отделанного в стиле Людовика XVI, оно стремится к берегам, оставшимся позади.
Общество тугой на ухо миссис Грант, которая решила попотчевать ее великосветскими сплетнями, изрядно утомило Селесту.
– Знаете ли, милочка, это что-то вроде закрытого клуба. Они собираются в Париже, Каире… да где им вздумается. Капитан Смит у них в большом фаворе, вот почему они все толкутся тут. Они и плавают только на его судах. В послужном списке капитана – ни одной аварии…
– А как насчет происшествия при выходе из Саутгемптона? – подняла брови Селеста.
– Ах, вы же сами видели, все закончилось благополучно, и это благодаря невероятной удачливости капитана Смита.
Селеста понимала, что спорить с пожилой леди бессмысленно; кроме того, ей было страшно скучно, и она с трудом сдерживала зевоту. Какая нелепость, что приличная замужняя женщина даже в ресторане не может посидеть одна! Селеста, естественно, не нуждается во внимании одиноких джентльменов, которые с интересом поглядывают на ее столик. Собрав вокруг себя компанию хихикающих женщин, они успевают стрелять глазами и в сторону Селесты, не смущаясь даже тем, что она в трауре. Еще целых три вечера придется держать их на расстоянии.
Селеста вернулась в свою каюту, где горничная помогла ей раздеться. Девушка засмеялась, когда Селеста в шутку схватилась за переполненный живот и застонала.
– Вы не видали еще самого интересного, мадам. Мы приближаемся к «Норе дьявола», где встречаются айсберги, а океанская вода бурлит, как кипяток.
– Ах, зачем вы меня пугаете? – со смехом произнесла Селеста. – Теперь я не усну.
– Еще как уснете! Плотный ужин, свежий воздух и чудесная музыка оркестра мистера Хартли – вот лучший рецепт крепкого снотворного.
Селеста и в самом деле быстро уснула, но около полуночи проснулась из-за того, что желудок протестовал против вечернего обжорства. Каюта почему-то затряслась, потом произошел короткий толчок – не сильный, но все же заметный, так что хрустальный графин с водой завибрировал, а бокал с широким донышком проехался по поверхности туалетного столика красного дерева. Затем Селесте показалось, что судовой двигатель дернулся и остановился, в точности как паровоз, подъехавший к станции. Может, это ей снится? Раздосадованная тем, что сон прервался, Селеста повернулась на другой бок и вновь задремала.
Неожиданно в коридоре послышался шум, и отнюдь не шаги запоздалых гуляк, а топот бегущих ног и гулкое хлопанье дверей. Сонливость мгновенно слетела, Селеста почувствовала неладное. Накинув поверх ночной сорочки шелковое японское кимоно, она выглянула из каюты и спросила, что случилось, а потом подумала о глуховатой миссис Грант, чья каюта находилась дальше по коридору. Знает ли она, что произошло что-то непредвиденное?
– Наш корабль столкнулся с айсбергом, – сообщил кто-то.
– Нет-нет, ничего подобного! Не надо паниковать, – принялась успокаивать Селесту горничная, которая вечером помогала ей раздеться. – Беспокоиться не о чем, но ради безопасности всем пассажирам лучше подняться на палубу. Пожалуйста, оденьтесь потеплее и возьмите с собой спасательный жилет. Если возникнут затруднения, я вас провожу.
Селеста надела юбку прямо на сорочку, быстро застегнула на все пуговицы черный жакет, достала теплое пальто и меховую горжетку, обула ботинки. Безотчетно схватила ридикюль, фото Родди и перстни, подаренные Гровером, – все остальное подождет ее возвращения.
Она присоединилась к веренице наспех одетых людей, гадая, куда их ведут. По ощущениям Селесты, ничто не указывало на катастрофу, однако вдоль коридоров уже стояли стюарды, которые проверяли пассажиров по списку и направляли на шлюпочную палубу. Что же все-таки происходит? Почему их подняли с постелей посреди ночи? Неужели стряслось то, о чем нельзя и помыслить?
Мэй еще никогда так не веселилась, как в этот воскресный вечер. Ее каблуки сами притопывали в такт музыке; в салоне звучали аккордеоны, банджо, ботинки и сабо грохотали по деревянному полу, пары кружились в танцах разных стран, а дети шныряли туда-сюда, путаясь под ногами у взрослых, как в любой церкви.
Мэй и Джо решили перед сном прогуляться по палубе и посмотреть на звезды, но из-за того, что сильно похолодало, долго находиться на воздухе было нельзя, особенно при том, что на плече Джо спала малышка Элен.
– Погляди, какая россыпь звезд! Вон там – Пояс Ориона, – Джо показал на мерцающее созвездие, – а это – Полярная звезда, главный ориентир моряков. Вижу, тебе удалось немного расслабиться, да, любовь моя?
– Да, чуть-чуть, только давай пойдем в каюту. Можно считать, еще один день прошел, – ответила Мэй. Ей не терпелось ступить на твердую почву. Она вообще больше никогда не сядет ни на один пароход!
– А я хочу запомнить каждое мгновение этого путешествия. Кто бы мог подумать, я и ты – посреди открытого океана! Я ни капли не сожалею о нашем выборе.
– Надеюсь, жалеть не придется, – хмуро отозвалась Мэй.
– Как прикажешь тебя понимать? Сомневаешься, что мы поступили правильно?
– Нет, конечно, только… целая неделя в море… Слишком долго, слишком холодно и слишком далеко от земли. – Что толку притворяться, будто тревога ее оставила? Мэй знала: худшая часть пути впереди. В баре говорили об айсбергах и волнах высотой с колокольню. Глупая болтовня, подогретая спиртным, однако в каждой выдумке есть доля правды.
– Где твой дух авантюризма? Не будь такой занудой, дорогая.
– Что поделать, если у меня плохие предчувствия? – чуть не плача, произнесла Мэй. – Не смейся, это выше меня.
– Знаю, знаю и все равно люблю тебя, глупышка. – Джо обнял жену и ласково погладил по щеке. – Ты совсем замерзла, – спохватился он. – Идем-ка вниз, я как следует согрею тебя.
Оба рассмеялись.
– Эй, не дерзите мне, юноша, – шутливо сказала Мэй. – Имейте в виду, я – приличная замужняя женщина.
– Ну а я – женатый мужчина, так что без обид.
После хорошего ужина, прогулки на свежем воздухе и занятий любовью Мэй спала крепко, а Элен в своей колыбельке не проснулась, даже когда Мэй разбудили крики, доносившиеся из коридора. Захлопали двери; потом раздался стук в их каюту. Джо пошел открывать и вернулся не сразу, отчего беспокойство Мэй еще больше усилилось.
– В чем дело? Это пьянчуги буянят? Я задам им трепку, если они разбудят ребенка!
– Да нет… Мы вроде как слегка ударились о льдину. Нужно надеть пальто и спасательные жилеты… просто на всякий случай, – заверил Джо. – Оденься потеплее, солнышко, наверху зябко.
– Который час? Я не почувствовала никакого удара, а ты? – промолвила Мэй, вставая с постели, и поняла, что пол слегка накренился. – Что они там себе думают? Надо же, какую суматоху устроили!
– Дорогая, одевайся и делай, что велят. Укутай Элен хорошенько, чтобы не простудилась. – Джо говорил ровным голосом, однако Мэй чувствовала, что он напуган.
Хватая все, что попадалось под руки, она натянула на себя шерстяную кофту, жакет и теплую юбку прямо поверх ночной рубашки. Кое-как засунула ноги в ботинки, подобрала волосы и нахлобучила шляпку. Надо надеяться, они скоро вернутся сюда, и ее лучшая соломенная шляпка не намокнет.
– Джо, ты взял деньги?
– Не волнуйся, они в кошельке вместе с билетами и адресом дяди Джорджа. Иди следом и не теряй меня из виду. Может, это просто учебная тревога.
Они старались не разбудить дочку, но Элен закряхтела и расплакалась, когда на нее стали натягивать одежки. Сердце Мэй глухо колотилось. А если тревога не учебная, если все по-настоящему?
В коридоре царила неразбериха. Люди вопили на дюжине иностранных языков, толкали друг друга и ломились вперед. Судно вновь резко накренилось на нос, и все закричали от ужаса. Наверняка они пошли в неправильную сторону! Мэй помнила дорогу: чтобы выбраться на палубу, нужно двигаться в противоположном направлении. Она попыталась пробиться сквозь толпу, но их несло вместе с остальными, и чета Смит оказалась в одной из столовых, где стюарды проверяли у каждого наличие спасательного жилета.
– Что происходит? – крикнул Джо стюарду.
– Ничего страшного. Мы слегка зацепили айсберг, и судно дало небольшую течь. Капитан распорядился, чтобы женщины и дети в целях безопасности поднялись поближе к спасательным шлюпкам. Народу довольно много, однако не паникуйте, все успеют подняться.
Снизу слышался какой-то непонятный скрежет, свет мигал, и кто-то истерично потребовал, чтобы открыли окованные железом двери, но стюарды были непоколебимы.
– Ради всего святого, выпустите женщин и детей на палубу! – крикнул немолодой ирландец.
– Только когда получу приказ! – отозвался стюард с другого края.
Мэй прочла на его лице неприкрытый страх и поняла, что случилось непоправимое.
– Джо, мы никогда не покинем корабль, если будем ждать, – прошептала она мужу. – Я знаю это, так же как с самой первой минуты знала, что с этой махиной что-то неладно. Теперь-то ты мне веришь? Здесь оставаться нельзя. Если хотим выжить, нужно уходить.
Пассажиров первого класса вывели из коридоров и собрали на прогулочной палубе, после чего дежурившие там члены экипажа указали им места сбора по тревоге.
Помощник капитана, находившийся поблизости, выбежал ему наперерез.
– Сюда нельзя! – крикнул он, но один из пассажиров уже вырвался вперед.
– Скажите, нам угрожает опасность? – спросил мужчина искалеченного кочегара, заслоняя собой жену и маленького сына, чтобы они не увидели страшное зрелище.
– Еще какая, черт побери! – взревел кочегар. – Там, внизу, настоящий ад! Пароход тонет!
Селесту скрутил приступ тошнотворного страха. Значит, все взаправду. Моряки быстро превратились в стражей порядка и теперь деловито конвоировали пассажиров первого класса к местам сбора, не пропуская туда больше никого. Перевалило за час ночи, стоял жуткий холод, на небе ярко сияли звезды.
Селеста безуспешно продолжала высматривать миссис Грант.
– Я должна вернуться, – заявила она и попыталась пройти назад к лестнице. – В каюте осталась пожилая леди, она плохо слышит…
Ее, однако, вытолкали обратно на палубу, где уже начали разворачивать стальные изогнутые шлюпбалки.
– Мы ведь не полезем туда, правда? – спросила какая-то женщина.
– Я должна найти миссис Грант, – повторила Селеста, не обращаясь ни к кому конкретно, и двинулась назад. – Она могла не услышать инструкций.
Моряк преградил ей путь.
– Мисс, вы никуда не пойдете.
– Она стара и глуха!
– Стюарды ее выведут, а вы оставайтесь на своем месте!
Селесте оставалось лишь повиноваться. Она стояла в кучке женщин, одетых и вполовину не так тепло, как она. Некоторые держали на руках маленьких детей, закутанных от холода в одеяла.
– Спустить шлюпки! – послышалась команда, повторенная по цепочке.
– В первую очередь – женщины и дети! – сурово приказал помощник капитана. – Только женщины и дети!
Селеста наблюдала, как отцы и мужья инстинктивно, без всяких возражений отступили назад. Некоторые жены цеплялись за супругов и отказывались приближаться к болтающимся шлюпкам.
– Ступай, родная, ступай. Позже я тоже сяду в лодку. Прошу, подумай о детях, – говорил один из пассажиров, передавая спящего ребенка в руки матроса.
Селесту оттеснили назад вместе с мужчинами. Она не сядет первой в эту утлую деревянную лодчонку, тем более что ее престарелая компаньонка пока так и не нашлась. Внезапно молодой парень, завидев свободное место в шлюпке, рванулся вперед, готовый спрыгнуть с корабля, но члены экипажа тут же оттащили его назад.
– Еще рано, сынок, сперва женщины и дети!
Две шлюпки, спущенные на воду, исчезли из вида. Селеста с ужасом заметила, что одна из них почти пуста. Тем не менее она по-прежнему была не способна пошевелиться, ее глаза постоянно выискивали в толпе миссис Грант.
Когда третья шлюпка наполовину заполнилась, матрос крепко взял Селесту за руку.
– Пора садиться, леди, – приказал он.
От страха ноги Селесты приросли к палубе.
– Я не могу!
– Еще как можете, – отрезал матрос. Обхватив талию Селесты обеими руками, он поволок ее к борту и почти швырнул в шлюпку.
Она неловко и шумно приземлилась, но быстро обрела равновесие и заняла свое место. Пока шлюпка ползла к воде, минуя палубы одну за другой, Селеста глядела вверх и видела, что некоторые пассажирки, чьи лица ей были знакомы, стоят бок о бок с мужьями и отрицательно качают головой. Высунувшись из иллюминаторов, пассажиры с нижних палуб отчаянно махали руками и взывали о помощи, однако шлюпка не остановилась, чтобы взять их на борт.
Посмотреть вниз Селеста не осмеливалась. Шлюпка резко качнулась, дети закричали в испуге. С громким плеском лодка шлепнулась на воду, и глазам Селесты предстали айсберги. Они маячили невдалеке, словно синие горы; один, с раздвоенной вершиной, выглядел особенно красивым и зловещим. Холод, который они источали, казалось, туманом стелился по поверхности ледяной воды.
Только когда шлюпка начала на веслах удаляться от «Титаника», Селеста обратила внимание на то, как неестественно накренился огромный корабль, освещенный множеством ярких огней; на то, что оживленные регтаймы в исполнении оркестра мистера Хартли сменились более печальными мелодиями. Только в этот момент она поняла, что спаслась, а все оставшиеся на борту обречены погибнуть, и лишь когда боль в лодыжке стала нестерпимой, а последние аккорды музыки растаяли в ночной тишине, до Селесты дошло, что все это не ночной кошмар, но начало кошмарной яви.
Крепко прижимая Элен к груди, Джо проталкивал Мэй против движения – туда, откуда они пришли. Постепенно Смитам удалось пробраться через лабиринт коридоров и благодаря незапертой двери выйти на верхнюю палубу. Люди там выстроились в несколько очередей, а где-то еще выше играла музыка. Шлюпок на этой палубе не было.
Человек в форме открыл дверь, ведущую в первый класс, и приказал женщинам подняться по парадной лестнице на палубу А, однако мужчины не желали оставлять свои перепуганные семьи и начали ломиться следом.
Мэй казалось, что она находится в какой-то жуткой сказочной стране. Над головой раскачивались люстры; дорогие ковры расстилались под ногами насколько хватало глаз, но вокруг не было ни души, кроме стюардов, которые носились туда-сюда и показывали дорогу наверх. Глаза Джо сделались квадратными от изумления: он словно попал в другой мир. Мужчины во фраках спокойно курили сигары и не обращали ни малейшего внимания на панику и отчаянные вопли заблудившихся; некоторые продолжали играть в карты, как будто впереди у них был вагон времени, тогда как большие золоченые часы на каминной полке уже пробили два.
Мэй чувствовала, что корабль опасно накренился. Повсюду валялся разбитый хрусталь, опрокинутые настольные лампы, стулья скользили по палубе. Смиты миновали роскошный салон и просторную веранду с пальмами. Сверху по-прежнему доносились мелодии регтаймов. Куда все подевались?
– Джо, мне это не нравится.
– Идем, идем, солнышко, я держу Элен. Будем делать, что велят. Уверен, наверху все организовано как надо.
Внезапно им в лицо ударил порыв холодного ветра, и они очутились на шлюпочной палубе среди толпы, люди в которой плакали, прижимаясь друг к другу.
– Где спасательные лодки? – спросил Джо, глядя на пустые шлюпбалки.
– И не спрашивай, парень! – ответил густой бас с шотландским акцентом. – Шлюпки уже на воде… Таким, как мы, в них места не досталось.
Крен стал еще заметнее. Мэй прильнула к Джо, стараясь не показывать страха.
– Что же нам теперь делать?
Она боялась даже подумать, что ждет их впереди. Плыть в темных водах страшно, но пойти на дно вместе с пароходом – еще страшнее…
– По левому борту остались шлюпки! – крикнул один из пассажиров. – Давай за мной!
Двигаться вверх по наклонной палубе, особенно держась близко друг к другу, было трудно. Когда Смиты перебрались на другую сторону, выяснилось, что спасательных шлюпок там нет. Несколько человек безуспешно пытались снять закрепленные на стене складные парусиновые лодки.
– Возвращайтесь на правый борт, там есть складные шлюпки, – приказал моряк, удивленный появлением Мэй и малышки Элен. – Женщин и детей давно должны были снять с судна!
Джо потянул Мэй за руку, но она уперлась.
– Какой смысл? Для нас все равно не осталось места, так ведь? – закричала она, чувствуя подступающую истерику. Сколько еще осталось, прежде чем корабль погрузится в море и они все окажутся в ледяной воде?
– У них должны быть еще лодки. Нас не могут бросить в беде… с детьми на руках! – воскликнул Джо, нахмурив лоб и крепче стискивая Элен.
Пароход вновь тряхнуло, он угрожающе накренился. Пытаясь удержать равновесие, Джо рявкнул:
– Прыгаем, Мэй! С Элен ничего не случится, я привязал ее к себе веревкой. Нужно прыгать сейчас, пока шлюпки недалеко и могут нас подобрать!
– Я не буду никуда прыгать без тебя! – завизжала Мэй. Глаза у нее расширились от ужаса при виде толщи воды, которая стала еще ближе.
Селеста наблюдала за разыгрывающейся драмой. Ее взгляд был прикован к тонущему судну, чей конец неумолимо приближался. Не замечая холода и слыша лишь громкий стук собственного сердца, она смотрела на людей, которые прыгали в воду и пытались выплыть.
– Надо удалиться от этого места, пока мы не ушли под воду вместе с кораблем! – крикнула какая-то женщина, прижимая к груди пекинеса. – Если эти прыгуны заберутся в нашу лодку, она опрокинется!
– Мы должны помочь, – возразила Селеста. – У нас полно свободных мест. Нельзя же просто уйти на веслах и бросить людей на произвол судьбы.
– Я не допущу, чтобы рядом со мной уселся какой-нибудь оборванец! – продолжала женщина с собачкой. – Не хватало еще заразу подцепить!
Селеста не верила своим ушам. Еще утром на богослужении эта самая дама сидела рядом с ней! Они глядели в один и тот же листок с текстом гимна и пели «Господь, кто властен над волной».
– Не слушайте этот вздор! – воскликнула Селеста. – Мы обязаны помочь несчастным.
Однако гребцы угрюмо работали веслами, уводя шлюпку все дальше.
Рев задыхающихся двигателей, плеск и вопли обреченных стали еще громче. В воде плавали обломки вещей и мебели, чемоданы, куски палубной обшивки – жуткие напоминания о гордом красавце-корабле. Плавучий мусор преграждал путь к спасению тем немногим, кто еще барахтался в черных волнах и надеялся добраться до лодок.
– Остановитесь! Ради всего святого, остановитесь! Надо подобрать этих людей. Что, если там есть и ваши родные – жена, муж или ребенок? – взывала к совести моряков Селеста.
Один за другим матросы медленно опустили весла, и шлюпку начало сносить к тонущему кораблю. Селеста облегченно склонила голову на грудь. Может быть, теперь у кого-то появится шанс на спасение.
Мэй оцепенела при мысли о необходимости сделать выбор. Океан медленно подступал к ногам – палуба за палубой уходили под воду, в ушах стояли крики пассажиров, обезумевших от ужаса, но борющихся за жизнь. Так вели себя не все: многие преклонили колени и возносили молитвы Богу, надеясь на чудо, которому не суждено свершиться.
Джо схватил Мэй за руку.
– Солнышко, надо прыгать.
– Нет, нет, не могу!
Мэй колотила крупная дрожь, однако Джо был непреклонен.
– Прыгай! Ради Элен. Она должна жить. Держись за меня, прыгнем вместе, – уговаривал он. – Теперь наша судьба в руках Господа.
Вода поднялась еще выше.
– Я не умею плавать!
– Умеешь, я тебя учил. Кроме того, на тебе спасательный жилет, он поможет удержаться на поверхности. Ну же, родная.
– Не могу.
– Давай вместе. Неужели мы проделали такой путь, чтобы подохнуть, как крысы?
Слова мужа всколыхнули в душе Мэй гнев. Что значит «подохнуть»? Нет, их жизни не должны оборваться посреди бескрайнего океана. Она видела, что произошло с теми, кто прыгнул в числе первых. На волнах качались десятки мертвецов в спасательных жилетах, отнюдь не спасших жизнь. И все-таки Джо прав: нужно прыгать – так или иначе они все равно окажутся в воде.
– Держи меня за руку и надейся на лучшее. Если удача от нас отвернется, встретимся на небе. Там нас уже никто не разлучит.
Волна, поднявшаяся неизвестно откуда, накрыла Смитов с головой и отшвырнула от корабля. Ледяная вода пронзила Мэй миллионом острых шипов. Задыхаясь и отплевываясь, молодая женщина била руками по поверхности, а ее глаза искали в темноте мужа.
Судорожно барахтаясь, Мэй попыталась крикнуть. Жилет чудесным образом удерживал ее на плаву. Барабанные перепонки едва не лопались от рева воды, заглушавшего все прочие звуки. Руки и ноги превратились в бесполезные палки. Кроме того, Мэй смертельно замерзла. Удаляясь от корабля, она понимала, что нужно отыскать Джо и Элен, но повсюду царила кромешная темнота.
Она видела смутные очертания чьих-то голов и конечностей, однако людей в воде было очень много, некоторые лежали на поверхности лицом вниз, дрейфуя, точно обломки кораблекрушения. Ледяные волны крепко держали Мэй в стальных тисках. Глотнув воздуха, она вытянула шею и забилась на поверхности, отчаянно высматривая Джо. Напрягая всю свою волю, Мэй колотила руками и ногами, будто автомат. Голова мужа еще раз мелькнула над водой. Мэй увидела, что малышку Элен относит прочь от него, точно груду тряпья, и из последних сил рванулась к дочери, но та отплывала все дальше, а Джо вдруг исчез. Она должна дотянуться до ребенка!
Вокруг были только мрак и смерть, бледные лица и безжизненные глаза, устремленные к жестоким звездам. В воде плавали бочки, бутылки, сундуки, ведерки для угля, цветочные горшки, деревянные стулья. Мэй не могла пробиться сквозь этот мусор, не могла найти Джо.
«Забери мою душу, Господи, забери сейчас, – шептала Мэй. – Какой смысл жить, если Джо и Элен уже мертвы? Я иду к вам, иду!» Ее губы едва шевелились, но надувной жилет продолжал выполнять свою функцию, и Мэй все больше удалялась от того места, где в последний раз видела свою семью. Пальцы онемели и не могли уцепиться за дрейфующие обломки; мимо проплывали бесполезные спасательные круги, холод по капле высасывал из Мэй жизнь. Свет в ее глазах померк, голос сделался беззвучным. Обессилев, она отдалась волнам.
Шлюпка приблизилась к тонущему судну. Зажженный факел осветил мрак, выискивая живых.
– Вон там! Там женщина, она шевелит губами. Худенькая, совсем еще девчонка.
Моряк подтянул тело поближе к борту, другой член экипажа помог втащить в лодку.
Позабыв, что и сама сильно замерзла, Селеста шагнула к спасенной, чтобы растормошить ее, вернуть к жизни. Глаза девушки на миг открылись, она качнула головой, слабо протестуя.
– Нет, нет… – еле слышно бормотала она. – Моя девочка в воде… Найдите их… Джо!.. Пустите!
Селеста поспешно укрыла ее запасным одеялом.
– Нет, – вновь простонала молодая женщина. – Надо вернуться… моя дочка… Пустите меня… Джо, мы идем к тебе!.. – Она попыталась сесть и указать куда-то рукой, но скрюченные пальцы не гнулись.
– Положите ее рядом с той, что умерла, – буркнул матрос. – Разве не видите, долго она не протянет.
– Я позабочусь о ней, – упрямо сказала Селеста. – Она говорит, что ее дочь осталась в воде. Ради всего святого, найдите ребенка!
– Заткните уже эту неугомонную! – раздался голос из-под шали.
– Мы никогда не уплывем отсюда, если будем подбирать всякую дрянь! Того и гляди, нас затянет под воду! – завизжала хозяйка пекинеса.
– Замолчи, эгоистка чертова! И ты еще называешь себя христианкой? Имей сострадание к людям! – рявкнула Селеста, удивляясь собственной свирепости. – Эта несчастная лишилась семьи, а ты сидишь в лодке и гладишь свою собачонку! Мы должны вернуться и посмотреть, не осталось ли еще кого в живых.
– Прошу прощения, мэм, ближе подходить нельзя. Судно почти затонуло, нас может увлечь в воронку вслед за ним! – воскликнул моряк, взявший на себя роль старшего. – Как эта девчушка не замерзла насмерть в воде, просто поражаюсь. У нас нет права рисковать жизнями тех, кто в шлюпке. На весла! – приказал он.
Селеста укутала девушку еще одним одеялом, но та по-прежнему дрожала от озноба и тихонько подвывала.
– Держитесь, милая, – увещевала ее Селеста. – Будьте британкой, не падайте духом. Здесь вы в безопасности. – Сейчас, в темноте, она могла помочь только теплом собственного голоса. – Мы все должны сохранять спокойствие.
Она продолжала сидеть рядом с девушкой, когда за бортом опять возникло какое-то движение, из воды высунулась рука и забросила на колени дрожащему мальчику мокрый сверток.
– Возьмите младенца! – послышался хриплый голос.
Селесте показалось, что в свете фонаря мелькнула белая борода.
– Это наш капитан! Капитан Смит! Сэр, мы поднимем вас в лодку! – закричал матрос, перегибаясь через борт шлюпки.
Рука на мгновение задержалась в воздухе, затем пропала.
– Да поможет вам Бог, ребята. Выполняйте свой долг, – произнес тот же низкий голос, после чего воцарилась тишина.
– Отдайте малютку матери, – скомандовал старший моряк.
Сверток стали передавать по рукам, и вот уже ребенок, укутанный в сухое, оказался у спасенной женщины. Та моментально очнулась от оцепенения и, прижав тельце к груди, принялась ощупывать в темноте детское личико, гладить холодные щечки, вслушиваться в слабое дыхание. Когда ребенок захныкал, мать разразилась слезами радости.
Всевышний в своей милости соединил их, облегченно подумала Селеста. Какое счастье быть свидетелем подобного события среди ужасов ночи. А если бы это был Родди? Слава богу, она не взяла сына в путешествие. Гровер оказался прав, не дав своего согласия. Как смогла бы она жить дальше, если бы ее малыш сгинул в морской пучине?
Селеста напряженно вглядывалась в темноту, сознавая, что в воде находятся сотни детей и взрослых. Скольким из них удастся выжить? Теперь, после этого кошмара, после тяжкого испытания, которое выпало на их долю, Селеста знала наверняка только одно: жизнь уже никогда не будет для нее прежней.
Мэй схватила ребенка, едва сознавая сквозь ступор, что произошло невероятное чудо. Теперь же, когда облегчение рывком вернуло ее к жизни, окоченение сменилось жгучей болью. Мэй ощущала в темноте тепло детского тельца, ровное дыхание спящей дочурки. Ей не терпелось развернуть многочисленные слои одеял и поцеловать эту нежную щечку, но пронизывающий холод Атлантики не позволял сделать этого без вреда для Элен.
От Мэй пахло морем, машинным маслом, солью. Она посмотрела на звезды, рассыпанные в темном полуночном небе, и поблагодарила Господа за спасение ее драгоценной малютки. Все-таки Бог милостив.
– И как такая страшная катастрофа могла случиться в столь прекрасную ночь? – прошептала молодая женщина, сидевшая рядом. Ее золотисто-каштановые волосы выбивались из-под черной шляпки. Вместе они наблюдали за агонией гигантского корабля, нос которого был устремлен вверх и напоминал гневный перст, обвиняющий небеса в вероломстве. Вновь послышались леденящие душу крики пассажиров, что в последний момент бросались в волны, пытались выплыть, барахтались, тонули, взывая к матерям, Богу, святым… Мэй знала, что эти крики будут стоять у нее в ушах до самого последнего дня.
– Пожалуйста, давайте вернемся, – со слезами на глазах начали умолять обе, Мэй и ее соседка. – Мой муж там, в воде, – рыдала Мэй.
– Да там половина всех пассажиров! – отрезал один из моряков. – Мы сделали, что могли. Приближаться опасно. Все, надежды нет.
Мэй отвернулась. Она не могла смотреть на тягостное зрелище и, стараясь не слушать вопли обреченных, уткнулась носом в одеяла, которыми была укутана дочка.
– Ради бога, помогите им! – продолжала умолять девушка в черной шляпке. – Неужели у вас нет сердца?
– А ну, заткнитесь! Мы подобрали ребенка, и хватит. Поднимем на борт еще кого-нибудь и перевернемся.
– Поберегите силы, леди, ночь будет длинной, – приказал чей-то сиплый голос.
Молодая женщина в черном, дрожа, сгорбилась и умолкла. На глазах у сидящих в шлюпке рухнули две трубы океанского левиафана. Судно разломилось пополам, корма сразу затонула, а нос пальцем воткнулся в небо, после чего начал погружаться в воду так плавно, словно это было самое естественное явление в природе.
Если Элен спасли, значит, и Джо мог выжить, рассуждала Мэй. От этой мысли на сердце у нее полегчало.
– Они все мертвы, – прошептала соседка Мэй. – Их муки закончились, тогда как наши, боюсь, только начинаются. Моряки не хотели обидеть вас грубостью. Страх толкает нас на отвратительные поступки. Хвала Господу, ваше дитя спасено. Что ж, гребцы, пора плыть к другим лодкам. Наверное, нас уже ждут.
– Верно говорите, леди, так мы и сделаем. Все шлюпки должны держаться вместе, – крикнул старший матрос. Фонарь на носу лодки медленно качнулся.
Вскоре они уже представляли собой безмолвную флотилию из нескольких шлюпок, связанных друг с другом, как игрушечные кораблики на мельничном пруду. Постепенно занимался рассвет. Мэй ужасно закоченела. Элен, по счастью, продолжала мирно посапывать. Прошло несколько часов, но их по-прежнему сопровождали только льдины и плеск весел, ударявшихся о воду. От холода конечности Мэй почти потеряли чувствительность. Она боролась с собой, чтобы не уснуть. В мыслях Мэй видела, как Джо подплывает к шлюпке и его поднимают на борт; ее муж жив, как и она; Джо молится и верит в лучшее, а потом семья воссоединяется. Она цеплялась за эту надежду, как за спасательный плот.
– Не спать, не спать! Если заснете, уже не очнетесь, – предостерег один из матросов.
Было очень трудно не поддаться искушению скользнуть в сладкую дрему, забыться в блаженном неведении, однако Мэй была начеку, прислушиваясь к малейшим переменам в ритме дыхания девочки. Клюнув носом, она тут же стряхивала сон и заставляла себя бодрствовать. Неожиданно кто-то закричал, что видит на горизонте огни, на этот раз настоящие, и ночное небо дугой осветила вспышка ракеты.
– К нам идут! Смотрите, корабль! Просыпайтесь! Мы спасены!
Селеста дышала на онемевшие руки, стараясь вернуть в них тепло. Несколько драгоценных минут она держала малышку, пока мать девочки растирала заледеневшие пальцы. Надо же, ребенок проспал все время, пока разворачивалась трагедия. Неужели тот человек, который вытащил дитя из воды, – действительно капитан Смит? Сам он даже не пытался спастись.
– Да уж пора, черт возьми! – заорала «пожилая леди», чье лицо еще недавно закрывала шаль. Теперь эта «леди» сдвинула шаль на затылок и уже не трудилась скрывать мужскую бороду. Еще один малодушный слабак, прыгнувший в шлюпку ради спасения собственной шкуры, с отвращением подумала Селеста. Как же она презирает трусов, а заодно и женщин, таких, как та, что отодвинулась от матери с ребенком, словно опасалась набраться блох.
Селеста рассматривала айсберги, которые во множестве плавали вокруг. Красота ледяных глыб завораживала. С восходом солнца они засверкали, точно бриллианты, среди них и тот, что послужил причиной чудовищного кораблекрушения. Как жестока природа, уничтожающая людей посредством такого великолепия!
На море поднялось волнение, шлюпку кидало на волнах, словно океан насмехался над этой попыткой выжить. Судно медленно приближалось. Селеста сняла с себя сухое одеяло и накинула его на ребенка. Почему же так вышло?
– Как вы? – шепотом обратилась она к Мэй. – Может, подержать девочку?
– Спасибо, пока не надо. Вы очень добры. Ох, я даже не знаю вашего имени!
– Меня зовут Селестина Паркс, на «Титанике» я возвращалась домой. А как зовут малышку?
– Это Элен, а я – Мэй Смит. Мой муж Джо, должно быть, сел в другую шлюпку. Мы направляемся на Средний Запад, адрес и все такое – у него.
Бедная девушка совсем не понимает, что случилось, осознала Селеста. Шансов на то, что ее мужа подобрала одна из шлюпок, практически нет.
– Как же вы справитесь?
– Справимся, – улыбнулась Мэй дочке, лежащей у нее на коленях, – прекрасно справимся.
Только когда заря стала ярче и силуэт корабля на горизонте приобрел внушительные размеры, Мэй перестала судорожно стискивать одеяла, в которых была надежно спелената Элен. Такая кроха, думала Мэй, а в воде она словно бы еще уменьшилась и до сих пор спит. Лучше ее не будить. Когда они встретятся с Джо, Мэй будет что рассказать: и как ее затащили в шлюпку, полумертвую от холода, и как следом спасли дочурку. Мэй так устала, так иззябла, дрожь отдавалась болью во всем теле. И все же один взгляд Элен придаст ей сил.
Шлюпку осветил яркий свет, и Мэй откинула уголки одеял, обрамлявших миниатюрное личико, чтобы посмотреть, проснулась ли дочка. Глаза, которые смотрели на нее, блестели, как два черных агата… У Элен голубые глазки! Подавив вопль, готовый сорваться с уст, Мэй вновь закрыла лицо девочки одеялом, не желая признавать правду. Кровь застучала у нее в висках.
На Мэй никто не обращал внимания; все бурно приветствовали корабль, который шел на помощь. Она снова заглянула под уголок одеяла и снова увидела те же незнакомые, пронзающие душу глаза в обрамлении кружевного чепчика. Мэй пристально всмотрелась в личико ребенка, дабы убедиться, что все это ей не приснилось. Одежки под многочисленными одеялами тоже отличались от тех, что были на Элен.
Дрожащая Мэй прислонилась к борту шлюпки. Огромный океанский лайнер был уже близко. Это неправильно, несправедливо! Так не должно быть. Господь дает жизнь и забирает ее, но не может же Он поступить так с Мэй! Этот «подарок» из морской пучины – шутка Создателя? Капитан совершил свой последний мужественный поступок, подбросив Мэй чужого младенца? Где же тогда ее собственный ребенок? Ей нужна родная дочь, Элен!
Мэй оглянулась. Там, за спиной, уже не было ничего, лишь расстилалась океанская ширь, обманчиво спокойная, коварная и смертоносная. Мэй перевела взгляд. Кроха удивленно таращилась на нее, словно спрашивая: «Кто ты?».
Селеста с нарастающим волнением наблюдала, как к ним приближается большой корабль. Облегченно вздохнула: кошмар почти закончился. Даже проживи она сто лет, все равно не забудет виденного этой ночью. Что касается лично ее, спасение прошло гладко: она успела тепло одеться и спокойно сесть в шлюпку. Стюарды вовремя предупредили пассажиров первого класса об опасности, раздали спасательные жилеты и быстро вывели на палубу. Селеста запомнила неуверенную улыбку горничной, ставшую ответом на вопрос о том, что случилось. Именно это выражение лица девушки заставило ее не мешкая следовать всем указаниям.
Селеста стала свидетельницей чудовищных, неописуемых страданий. Самый большой корабль в мире вышел в свой первый рейс, но водная стихия – лед и море – его уничтожила. Не показалось ли ей среди этого ужаса, что капитан судна перед смертью вернул ребенка безутешной матери? Селеста успела заметить серебристую бороду и седые волосы. Бедняга, кем бы он ни был. Селеста никогда не забудет, как этот человек отвернулся от протянутых рук, которые могли бы его спасти. А последние слова капитана!..
Слава Всевышнему, она не взяла с собой Родди. Как бы ей хотелось обнять его! Мальчик сейчас дома, лежит в постельке, а в соседней комнате спит няня Сьюзан. Гровер наверняка у себя в кабинете, засиживается за работой до поздней ночи, или где-нибудь в городе… бог знает с кем, мрачно подумала Селеста.
Море вновь стало неспокойным, шлюпку начало бросать на волнах. На миг Селесту охватила паника: спасение так близко и одновременно так далеко! Увидит ли она еще когда-нибудь маленького сынишку? Селеста смотрела, как девушка рядом с ней баюкает ребенка, подвывая от холода, и шепотом повторяет имя пропавшего мужа. На ее измученном лице написан страх.
Хорошо, что новое пальто Селесты теперь согревает обеих – мать и дочь, а горжетка из лисьего меха застегнута на девочке. Кошелек, перстни и фотографии Родди, привезенные для отца, Селеста приколола к подкладке. Какими пустячными кажутся теперь эти вещи!
Она обвела взором печальную флотилию шлюпок. Почему большинство из них заполнены едва наполовину? Сперва Селеста предположила, что пассажиров пересаживают в лодки и с другого борта «Титаника», и только сейчас осознала, как мало выживших. Сколько же людей осталось в смертельной ловушке, скольких пассажиров третьего класса бросили в беде, предоставив самим заботиться о себе! Ужасная несправедливость.
По крайней мере, матросам в их шлюпке хватило совести задержаться возле тонущего корабля и вытащить из воды троих человек, помимо бедной молодой женщины, чьи страдания разрывали сердце Селесты. Юная мать не старше ее самой, совсем еще девочка, судя по акценту, – откуда-то с севера страны. Долг Селесты – проследить, чтобы Мэй и Элен благополучно перебрались на борт судна, пришедшего на помощь, а также чтобы доктор осмотрел обмороженные руки Мэй и дал ей хорошую мазь. Будучи дочерью священника, Селеста знает свои обязанности. Кроме того, это отвлечет ее от мрачных мыслей.
Теперь кажется, что похороны мамы были очень давно. Однако Луизу Форестер хотя бы предали земле по всем правилам, в отличие от сотен несчастных душ, которые барахтались в ледяной воде до тех пор, пока, обессилев, не смирялись со своей страшной участью. Говорят, что утонуть – все равно что погрузиться в сон. Хочется надеяться, что это правда.
Уже ясно, что пассажиров с нижних палуб стали выводить наверх слишком поздно. Для богатых – одни правила, для бедных – другие. Какой позор!
Насколько же мелки проблемы Селесты по сравнению с горем тех женщин, на глазах у которых тонули мужья! Она должна проявить силу духа, вернуться в Акрон – к запаху химических фабрик, к дорогому Родди, к Гроверу – и стойко переносить все трудности своего брака. Короткая передышка закончилась. Похороны и кораблекрушение – поездку не назовешь увеселительной.
Бог спас Селесту не просто так. Ей следует подавить всякое недовольство и страх за собственную жизнь; раскрыв глаза, смотреть на все, что показывает Господь, и искать ответы на вопросы. Почему произошла катастрофа? Сколько людей безвинно погибло? Кто виноват в трагедии? Впрочем, все это позже. Сначала Селеста должна взять под свое крыло молодую мать и ее крохотную дочурку. Во-первых, это правильно, а во-вторых, некогда будет предаваться нечестивым думам, поселившимся в душе.
Селеста посмотрела туда, где затонул «Титаник». Если бы муж сопровождал ее в путешествии, то сейчас покоился бы в океанских глубинах. Гровер всегда считал себя джентльменом, но смог бы он, как другие мужчины, выполнить свой долг и достойно встретить гибель? Селеста сомневалась. Откуда у нее эти гадкие мысли в такую тяжелую минуту? И все же они прочно засели в мозгу Селесты, и избавиться от них непросто.
– Это «Карпатия»! Она пришла за нами! – послышались слабые, но радостные возгласы. Скоро все окажутся в безопасности. Селеста повернулась к своей новой знакомой, гадая, каким образом экипажу удастся поднять детей и раненых по трапам на борт «Карпатии». Как бы то ни было, Селеста не бросит своих подопечных, пока не убедится, что с ними все в порядке.
Мэй сидела у ограждения на палубе «Карпатии», устремив взор на серебристую водную гладь, и вместе с другими вдовами молилась, чтобы подошла еще хоть одна шлюпка. Наверх их поднимали сетями, точно судовой груз. Мэй слишком перемерзла и ослабела, чтобы взбираться по веревке. Одни женщины были одеты лишь в ночные сорочки и шали, другие – в меха; многие прижимали к себе перемазанных, испуганных детей, завернутых в одеяла. Тяжелое испытание уравняло всех.
Зловещая тишина прерывалась лишь голосами спасенных, которые ходили с палубы на палубу и собирали сведения о своих родных. «Вам не попадался…», «В какой шлюпке вы были?», «Вы не видели моего мужа?».
Иностранки сбились в кучки и напряженно вслушивались, пытаясь сообразить, насколько серьезно их положение, пока переводчики махали руками, показывали на море и качали головами. Мэй слышала истерические вопли этих женщин, когда до них доходило, что они теперь одни на целом свете, а из имущества осталась лишь одежда – та, что сейчас на них.
Мэй поплотнее завернулась в одеяла и откинулась в кресле. Идти вниз она категорически отказалась. Если потребуется, она и спать будет на палубе. У нее не хватит мужества снова увидеть внутренности корабля. Мэй потягивала какой-то странный кофе, разбавленный виски, и грела ладони о кружку, чувствуя острую боль в оживающих пальцах.
Молодая женщина в дорогом пальто не оставляла ее ни на минуту, ухаживала и заботилась о ней, как служанка, от чего Мэй в конце концов стало неловко. Как ее зовут? Эрнестина?.. Ладно, неважно. Мэй слишком утомлена и не способна о чем-то думать.
Следовало сказать сразу, открыть правду о ребенке, но Мэй не смогла бы с ним расстаться. Ощущение пустоты в руках ошеломило ее, когда санитарка пришла забрать младенца на осмотр к доктору палубой ниже. Мэй пошла было с ними, однако страх сдавил ей грудь, и она, рыдая, рухнула обратно в шезлонг. Теперь дитя вновь лежит у нее на коленях, в чистой и сухой одежде. По словам врача, пребывание в воде никак не отразилось на здоровье малышки. Малышки, отметила Мэй, значит, девочка. Взгляд шоколадных глаз обладал невероятной притягательной силой; Мэй улыбнулась, и настороженное выражение на детском личике сменилось улыбкой во весь рот. Бедное крохотное существо не вспомнит о жутких событиях вчерашней ночи, а вот Мэй не забудет их до самой смерти, просто не сможет вычеркнуть из памяти.
Еще вчера, устроившись в каюте, они с Джо плыли навстречу новой жизни, а потом, после ужасных минут на палубе, разлучились. Где теперь Джо и Элен? Как жестоко отнеслась судьба к Мэй, не дав даже попрощаться с мужем и дочерью! Ни ласковых слов, ни последних поцелуев, только судорожное барахтанье в воде, отчаянная попытка выжить. Мэй осталась совсем одна и теперь вынуждена сама о себе заботиться. Есть ли среди спасенных еще такие, как она? «Титаник» оказался океанским чудовищем, поглотившим все самое дорогое, что у нее было. Джо и Элен замерзли в ледяной воде, и в глубине души Мэй знала, что никогда их больше не увидит. Она лишилась самого верного, самого задушевного друга и их чудесной доченьки, плоти от плоти. Мэй вцепилась в ограждение, горячо надеясь увидеть на горизонте еще одну шлюпку.
За ее спиной женщины в сотый раз пересказывали свои истории экипажу «Карпатии», словно хотели разобраться в ночной трагедии. Внезапно разразился скандал: одна из женщин вырывала из рук другой ребенка.
– Это мой сын, мой Филли! Отдай, отдай его мне!
Вторая женщина, иностранка, прижимала мальчика к себе.
–
Пришлось вмешаться офицеру с «Карпатии».
– Что происходит? – осведомился он.
– У этой женщины мой сын, Филипп. Его спустили в шлюпку без меня. У нее мой сын!
Вокруг разъяренных женщин собралась толпа, однако матросы быстро увели их с палубы.
– Капитан Рострон разберется с этим лично, – заявил офицер. Он забрал плачущего мальчика и спустился с ним по лестнице в недра корабля. Обе женщины, завывая, двинулись следом.
Эта сцена лишила Мэй последнего мужества. Она поняла, что должна снять с девочки кружевной чепчик и заставить себя походить по палубе, чтобы все могли полюбоваться блестящими черными волосиками. Может, кто-нибудь и признает своего ребенка.
– Какая красавица! – восхитилась чета супругов, гулявших под руку. – И ни царапинки!
– Ее спас капитан Смит, – сообщила Мэй. – Положил в шлюпку, а сам не стал спасаться, так мне сказали матросы. – Она поискала глазами свою новую знакомую в дорогом пальто, но та стояла слишком далеко, чтобы подтвердить историю.
– Слыхали? Малютку спас капитан Смит. Он заслужил медаль, – произнесла другая женщина, ласково потрепав девочку по волосам.
Мэй с ребенком на руках обошла всю палубу, но прав на него не заявил никто. До нее постепенно стало доходить, что дитя можно оставить себе. Девочка была младше Элен, смуглая и темноглазая, здоровенькая и красивая.
В укромном уголке Мэй развернула одеяла и внимательно рассмотрела новые одежки, подаренные пассажирами «Карпатии». Она невольно восхитилась качеством: батистовое белье, кофточка и штанишки из мериносовой шерсти, жакетик, отделанный кружевом, и гофрированный чепчик. Такой наряд подошел бы и принцессе. Добрая знакомая Мэй обещала, что старое платье ребенка выстирают и высушат.
Мэй осторожно развернула подгузник. Действительно, девочка, облегченно вздохнула она. Искушение стало сильнее. Почему бы не оставить ее себе? Ребенку нужна мать, а не приют, переполненный такими же сиротами. Кому, как не Мэй, знать об этом, ведь она сама сирота! После приюта она воспитывалась в Коттедж-Хоумс – интернате, расположенном за городом, а затем ее отдали в служанки, и во всем мире у Мэй не было ни одного родного человека, который бы о ней заботился, – до тех пор, пока она не повстречала Джо. Как бы он поступил с ребенком? Внезапно Мэй осознала, что мужа больше нет рядом и он ей не поможет.
Она понимала, что после того, как ребенка осмотрели и признали здоровым, ей следовало сообщить о своей ошибке судовому врачу, но у Мэй не повернулся язык произнести слова, которые разлучили бы ее с девочкой. Может быть, потом, когда корабль причалит к берегу, она расскажет правду… И все-таки в глубине души Мэй знала, что все уже для себя решила.
– Ты – мой подарок от капитана, значит, так тому и быть. Я – твоя мама, ясно? – прошептала она в ухо девочке.
Малышка проголодалась. Она беспокойно ерзала в одеялах, поднимала личико вверх и тянулась к груди Мэй в поисках молока.
– Элла хочет кушать, – улыбнулась новая приятельница.
«Селестина Паркс», – неожиданно вспомнила ее имя Мэй.
– У меня нет молока, – пробормотала Мэй. Элен отлучили от груди несколько месяцев назад.
– Ничего удивительного, что после такого потрясения у вас пропало молоко, – отозвалась Селеста. – Сейчас попробую найти бутылочку.
Когда она ушла, Мэй склонилась над девочкой и вновь зашептала:
– После всего, что мы вместе пережили, я ни за что не отдам тебя в чужие руки. Отныне заботиться о тебе буду я.
«Карпатия» легла на обратный курс и теперь возвращалась к месту катастрофы. Пассажирам велели покинуть палубы, к тому же шел дождь, но Мэй по-прежнему отказывалась спускаться в каюту. На горизонте показались белые предметы – обломки кораблекрушения и тела погибших. Мэй отвернулась. К чему себя истязать? Джо не вернется, как и маленькая Элен. При мысли о том, что их безжизненные тела качаются где-то на волнах, Мэй стало дурно. Разве сможет она уплыть прочь, когда они здесь?
Мэй вдруг поняла, что у нее не хватит смелости отправиться в Айдахо без мужа, но и в Болтон возвращаться нельзя, ведь она не сумеет объяснить, почему Элла стала меньше, смуглее и у нее изменился цвет глаз. Элла. Миссис Паркс не расслышала имени, однако это устраивало Мэй. Элла Смит – очень близко по звучанию к имени, указанному в свидетельстве о рождении ее настоящей дочери, и все же «Элла» достаточно отличается от «Элен». Когда Мэй будет звать девочку, ее сердце не станет всякий раз сжиматься. Ну вот, она уже хитрит и продумывает детали этого чудовищного обмана.
Им нужно уехать как можно дальше от океана, от воспоминаний об ужасной трагедии, – лихорадочно размышляла Мэй, – куда-нибудь, где их никто не знает, где она начнет все с чистого листа, и ложь будет ее спутницей на всю оставшуюся жизнь.
Мэй перегнулась через перила и подставила лицо ветру. По щекам текли слезы. Она должна это сделать, должна заполнить пустоту в сердце страшной тайной. Надежды для нее больше нет, осталась лишь вечная мука, но Элла станет ей хоть каким-то утешением. Грудь теснила такая невыносимая боль, что Мэй едва дышала. Волна радости от того, что она осталась жива, выталкивала Мэй вверх, а тяжесть вины, гнева и горечь потери, наоборот, камнем тянули вниз. Надо отрешиться от собственного горя и жить ради этой крохи, что спит у нее на руках. В лиловом сумраке, разделяющем ночь и день, Мэй, широко раскрыв глаза, смотрела на океан так, как испуганный ребенок наблюдает за волнами, что разбиваются о борт корабля. Ее взгляд выискивал нечто, чего уже не было.
Теперь это и есть ее жизнь – одинокое существование и огромная тайна в сердце, искалеченном страданием и виной; единственный свет в окошке – эта беззащитная кроха. Однако хотя Мэй была убита горем, часть ее разума трудилась, осмысливая решения и поступки.
Тем же долгим утром пришел список спасенных.
– Имя? – спросил офицер, скользя глазами по списку и проверяя, что никого не пропустили.
– Мэри Смит, – сказала Мэй. Поколебалась, взглянула на Селесту и добавила: – Все называют меня Мэй. Моего мужа зовут Джозеф Смит. Двадцать семь лет, высокий, темноволосый, работает плотником. – Она с надеждой посмотрела на офицера.
– Имя ребенка? – Не поднимая глаз, осведомился тот.
– Элен Смит… Элла. Ее спас капитан, – почти с гордостью сообщила Мэй.
– Это правда, спросите кочегара с нашей шлюпки, – подтвердила Селеста. – Он пытался втащить капитана в лодку, но тот отплыл в сторону.
– Ясно. А вы кто такая?
– Селестина Паркс, то есть миссис Гровер Паркс из Акрона, штат Огайо. Мы с этой леди были в одной шлюпке. Скажите, среди спасенных есть миссис Грант?
Офицер покачал головой.
– Мы пока не всех проверили. «Карпатия» еще раз пройдет вокруг места крушения, а затем вернется в Нью-Йорк. Спускайтесь в столовую, там вам скажут, что делать. Да, в ближайшее время состоится поминальная служба.
– Вы же видите, девушке нужна другая одежда, – сказала Селеста.
– Наши пассажирки позаботятся об этом. Здесь не место для женщины с младенцем, – сурово произнес офицер. – Все необходимое вы найдете внизу.
– Благодарю вас, – пробормотала Селеста, но офицер уже отошел к другой группе пассажиров «Титаника».
Мэй никак не хотела спускаться в каюту.
– Нет, не могу. Ноги туда не идут.
– Ничего, я буду рядом. Давайте мне малышку, – улыбнулась Селеста. – Элла – такая красавица! Смугляночка… ни капли на вас не похожа! – Она на секунду умолкла, надеясь, что не обидела Мэй. Такую, как она, в толпе не заметишь. Селеста прочла на ее лице панику – девушку вновь мучили воспоминания о ночной трагедии.
– У Джо темные волосы… Он говорил, в нем есть примесь цыганской крови, еще с тех времен, когда ткачи кочевали с места на место, – ответила Мэй, не поднимая глаз. Она с трудом произнесла имя мужа вслух.
– В самом деле? Глазки у Эллы черные, как угольки. А мой сын, Родерик, – блондин, глаза у него настолько светлые, что кажутся серебряными. Слава богу, он в безопасности, дома с отцом. Я приезжала в Англию на похороны матери, в Личфилд. – Селеста запнулась. Обычно она не делилась с чужими людьми такими подробностями, но Мэй ведь уже не чужая… Они вместе пережили самое страшное, с чем только может столкнуться человек. – Прошу, называйте меня Селестой. Мои родители едва не сошли с ума от счастья, когда я родилась. Я была последним ребенком, долгожданной девочкой после выводка мальчишек, и мама благодарила небеса за мое появление.
– Соболезную по поводу кончины вашей матери. Должно быть, тяжело жить так далеко от дома, – ответила Мэй, осторожно двигаясь в сторону трапа.
– Личфилдский собор не оставляет без внимания папу, как и других священников, ушедших на покой. Я должна вернуться к сыну. Ему всего два года, и я ужасно соскучилась.
– Мы направлялись куда-то в Айдахо. Точный адрес был у Джо. Где находится Акрон? – Прижимая ребенка к груди, Мэй с опаской прошла через коридор к двери, которая вела в просторную столовую, а вдоль стен сидели люди с растерянными лицами.
– В штате Огайо, недалеко от города под названием Кливленд. Он, конечно, не такой старинный и красивый, как Личфилд, но для меня он теперь родной. Америка – огромная страна. Постепенно вы к ней привыкнете.
– О, нет, я еду обратно в Англию. Не могу оставаться в Америке после того, что…
– Не принимайте поспешных решений, – мягко произнесла Селеста. – Надо подождать, посмотреть, как все обернется.
– Нет-нет, я хочу назад. Теперь для нас там нет будущего. Это Джо всегда мечтал уехать, не я. – Губы Мэй задрожали. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой, заброшенной за тысячи миль от родных мест. – Нам ведь предоставят обратные билеты, верно?
– Разумеется. – Селеста видела, что девушка напугана, и постаралась ее успокоить. – Не тревожьтесь так. Я вам помогу. «Уайт стар лайн» обязательно возместит вам убытки. Простите, сейчас мне надо идти. Узнаю, нет ли новостей о миссис Грант. Надеюсь, она жива.
– Спасибо, вы очень добры. – Мэй опять задрожала, и Селесте пришлось отвести ее в уголок и усадить. – У Джо были такие большие планы! Просто не верю, что с нами все это случилось. За что, за что? Чем мы провинились, Селестина?
– Ничем. Мы всего лишь доверили свою судьбу компании «Уайт стар лайн». Ее владельцам придется отвечать в суде. Ну а вам сейчас надо отдохнуть. Вы почувствуете себя гораздо лучше, когда примете теплую ванну и переоденетесь. Я заберу Эллу и пойду узнавать, спаслась ли моя престарелая компаньонка. Ваша дочурка со мной в безопасности; возможно даже, ее вид растрогает людей и позволит выяснить больше.
– Нет! – вскричала Мэй. – Я хотела сказать… пусть ребенок останется со мной. Не хочу выпускать ее из виду. – Она вцепилась в груду одеял. – Сердечно благодарю, мэм, только мы уж будем вместе.
Бедняжка не может расстаться с младенцем ни на секунду. Должно быть, это от нервного потрясения, думала Селеста, шагая вверх по трапу на палубу. Она подняла глаза и заметила, что флаг корабля приспущен. Скоро их всех соберут на поминальную службу. Селеста внутренне посочувствовала тому, кому придется проводить это печальное мероприятие, однако память погибших должно почтить.
Мэй была рада остаться одна – она устала от назойливых расспросов, пусть даже из добрых побуждений. Предложение Селесты забрать Эллу поколебало решимость Мэй. Может, ей потихоньку отнести девочку к старшему стюарду и сознаться в ошибке? Оставить ребенка и отгородиться от мира в своем горе? Ужасную оплошность можно оправдать тем, что Мэй испытала шок. Повинившись, она никому не причинит вреда, и не надо будет больше встречаться с той дамой, как там ее, Селестиной. Ну и имечко!
Мэй качала ребенка в смутной надежде, что кто-нибудь его узнает, однако все проходили мимо с пустыми глазами.
«За» и «против» яростно боролись в ее душе. Из этой страшной трагедии должно выйти хоть что-то положительное. Если Эллу признают сиротой, какие-нибудь богатые американцы удочерят ее и вырастят в роскоши, которая Мэй и не снилась. Что может дать ребенку она? Ничего, кроме любви. Но что, если малышку попросту отправят в приют? Конечно, о ней тоже будут заботиться, однако детей в приюте много, и внимания сестер-воспитательниц на каждого не хватает. Мэй слишком хорошо помнит вечную толкотню, облезлые игрушки, унылую серую форму, одинаковую для всех, и суровый армейский распорядок. Девочек даже не причесывали, просто коротко стригли для экономии времени. Мэй никому не позволит обкорнать прелестные черные волосики Эллы.
Она глубоко вздохнула. Что сделано, то сделано. Назад возврата нет.
После завершения поминальной службы выжившие с «Титаника» собрались в салоне первого класса. Мэй и Селеста молча стояли вместе с другими потрясенными пассажирами и членами экипажа. Ходил слушок, что несколько спасенных умерли уже здесь, на борту «Карпатии», и будут похоронены во второй половине дня.
Селеста, ничего не выяснившая о своей компаньонке, еще раз отправилась к старшему стюарду узнать насчет миссис Грант. Ей сообщили хорошие новости: старая леди жива, хоть и пострадала от нервного шока; сейчас она находится в судовом госпитале. Селеста хотела немедленно навестить миссис Грант, но ей сказали, что та спит под воздействием успокоительного лекарства.
Тогда Селеста забрала из прачечной одежки Эллы, а еще ей досталось симпатичное платье одной из пассажирок «Карпатии» – очень добротное, из тонкой мягкой шерсти, с отрезным лифом и вытачками. Платье сидело на ней как влитое, и Селеста охотно надела его вместо своего траурного наряда, который обработали паром и выгладили. Женская интуиция подсказывала Селесте, что Мэй, только что ставшая вдовой, предпочтет черный цвет более ярким, поэтому сухое и теплое траурное платье можно и нужно отдать ей.
Селеста поднесла к лицу детскую одежду и вдохнула запах свежевыстиранного белья. И как только серая мышка Мэй произвела на свет такую красавицу? Селеста мечтала о втором ребенке, однако Гровер был непреклонен: один ребенок, сын и наследник, в семье уже есть, и этого вполне достаточно.
Жизнь в Акроне казалась ей далекой-далекой. Она вспомнила званый ужин в Лондоне, на котором познакомилась с мужем. Ужин в честь гостей из Америки, священников англиканской церкви, давал ее дед, епископ в отставке. Гровер тогда приехал в Англию по делам от компании «Даймонд раббер» и на ужин пришел с приятелем. Он моментально вскружил голову Селесте цветами и подарками, и не успела она моргнуть глазом, как уже направлялась в свое первое путешествие в Нью-Йорк с обручальным кольцом на пальце. Все это было так давно…
В любом браке супругам нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу, однако в случае Селесты этот период затянулся. Она и Гровер оказались совершенно разными людьми, и утешение она нашла только в сыне. Родди стал настоящим лучиком счастья. Надо бы послать домой телеграмму, сообщить, что с ней все в порядке, подумала Селеста, но поймет ли Гровер, через что ей пришлось пройти? Крики тонущих в ледяной воде будут преследовать ее до конца дней. Перед глазами Селесты вновь встала картина кораблекрушения. Разве может жизнь течь прежним руслом после такого?
Проходя через столовую, она заметила группу женщин в мехах и шотландских шалях. Женщины сидели на полу кружком и слушали высокую, статную даму.
– Итак, леди, – вещала дама, – сидеть сложа руки нельзя. Прежде чем сойти с этого судна, мы обязаны сформировать комитет и принять резолюции. Катастрофа «Титаника» потрясет мир. Виновные должны быть наказаны. Вы видели этих несчастных, раздетых до нитки, без единого гроша в кармане? Кто позаботится о них? Куда им идти, когда судно причалит в Нью-Йорке, если мы сейчас не возьмемся за дело?
– Миссис Браун, за судьбу этих людей отвечаем не мы, а компания «Уайт стар лайн», – возразила женщина, стоявшая рядом.
Дородная дама покачала головой и воздела палец кверху.
– Америка может сделать человека и богатым, и нищим. Мне повезло, мой муж нашел золотую жилу, но одно я знаю точно: не крикнешь во все горло, ничего не добьешься.
Селеста подошла ближе. Женщина, которую назвали миссис Браун, была вне себя от негодования, высказанные ею слова полностью совпадали с мнением Селесты. К собственному удивлению, она вдруг тоже решилась подать голос.
– Вы совершенно правы! Я была в одной из шлюпок и видела, как моряки вытащили из воды несчастную молодую женщину. Она потеряла все: мужа, билеты, деньги. Хвала Господу, ее ребенка спасли, однако теперь она полностью обездолена!
Миссис Браун с улыбкой повернулась к новой союзнице.
– Вот видите! Какие жаркие слова! Присоединяйтесь, сестра, нам нужны женщины, чей голос будет услышан. Кто, кроме нас, выразит благодарность капитану Рострону и экипажу «Карпатии»? Кто, если не мы, проконтролирует, чтобы переселенцам возместили ущерб? В первое время после схода на берег будет царить хаос. Пока что желающих помочь много, но когда бедолаги покинут порт и рассеются, нужно, чтобы кто-то проследил за их судьбой и убедился, что им оказана вся возможная поддержка.
– Маргарет, дорогая, не слишком ли поспешно брать на себя подобные обязательства? Наверняка этим займется правительство, – произнесла пассажирка первого класса в лисьем манто.
– Этель, правительство – извините за выражение, сборище дураков! Испокон веков попечение – дело женщин. Наша задача – сделать так, чтобы катастрофа не стала причиной нищеты, чтобы дети пострадавших получили образование. Сколько семей, и богатых, и бедных, осталось без кормильца? Скольких детей осиротил «Титаник»? Кто похоронит тела бедняков? Тут не обойтись без женского милосердия и сострадания. Благотворительность зачастую бывает сухой и равнодушной. Я пущу по кругу лист бумаги. Будьте добры, напишите ваши имена, адреса и объем помощи, которую вы готовы оказать жертвам трагедии.
– Некоторые из нас тоже лишились всего, что имели, – всхлипнула какая-то женщина.
– Знаю, сестра, знаю, однако наш добрый Господь помогает тем, кто помогает себе сам. Нужно создать крепкую организацию сейчас, прежде чем мы разъедемся во все концы нашей необъятной страны. Несите весть, сестры! Рассказывайте о том, чему были свидетелями, и собирайте средства. Делать что-то – лучше, нежели сидеть и ронять слезы в кофе.
Селеста, заразившаяся энтузиазмом Маргарет Браун, от души зааплодировала. Она просто не могла оставаться в стороне, после того как своими глазами видела, какой непоправимый урон нанесла катастрофа тем, кого подняли на борт «Карпатии». Многие до сих пор пребывали в шоке и бродили по палубе как привидения. Разве смогут они отстоять свои права?
Когда импровизированное собрание закончилось, миссис Браун, сияя улыбкой, приблизилась к Селесте.
– А вы куда направляетесь, сестра?
– Домой, в Акрон, Огайо. Мне понравилась ваша речь. Я тоже хочу быть полезной, – сказала Селеста.
– Насколько мне известно, несколько бедняжек, чьи мужья утонули, намерены ехать в Раббер-таун. Среди жертв также Уолтер Дуглас, владелец знаменитой компании «Квакер оутс». Его жена здесь, вы с ней не знакомы? – Миссис Браун указала на женщину, тихо плакавшую в уголке. – Она еще не оправилась от потрясения, но, надеюсь, скоро возьмет себя в руки. Знаете, нужно обязательно поблагодарить экипаж, причем не формальным письмом, а… подлинным знаком признательности.
– Может быть, медаль? – предложила Селеста.
– Отлично! Мы отчеканим медали и наградим каждого члена экипажа на особой церемонии. Не сейчас, конечно. Я займусь этим. Поможете?
Взгляд, которым Маргарет Браун буравила Селесту, не допускал возражений.
– Но… я живу в Огайо, – растерялась Селеста.
– Ну и что? А я вообще на западе. Есть поезда. Перед тем как сойти с судна, мы устроим еще одно собрание. Добро пожаловать, дорогая. Вас зовут?..
– Миссис Гровер Паркс.
– Нет, нет, как ваше имя? В моей команде все называют друг друга только по именам.
– Селестина Роза… Селеста. – Она замялась, опасаясь быть втянутой во что-то серьезное.
– Ах, какое восхитительное, неземное имя![3] – заквохтала Маргарет Браун. Она взяла Селесту под руку и повела по комнате, время от времени приветственно кивая другим дамам. – Вы – англичанка. Тут немало ваших соотечественниц. Посмотрим, удастся ли вам припереть их к стенке и добиться согласия участвовать в нашем деле. Если откажутся помогать, постарайтесь выудить у них денежное пожертвование или хотя бы адрес, где мы сможем найти их позже.
Селеста вздохнула, глядя на эту невероятно напористую женщину, которая решительным шагом двинулась к группе пассажирок первого класса во главе с миссис Астор. Маргарет Браун просто излучала уверенность.
Если бы она хоть немного походила на миссис Браун, размышляла Селеста, если бы ей не казалось, что за годы супружества Гровер своими нападками уничтожил ее индивидуальность до последней клеточки… Он бы с первого взгляда определил Маргарет Браун как докучливую благотворительницу, которая повсюду сует свой нос и у которой больше денег, чем ума. Что ж, он бы жестоко ошибся. Миссис Браун – из тех людей, что всегда доводят дело до конца, и, несмотря ни на что, Селеста встанет под ее знамена в надежде, что сможет отчасти впитать эту энергию и неколебимую уверенность.
Когда Селеста вернулась, Мэй дремала, но сразу проснулась. Потрогав висевшее через руку Селесты черное платье-костюм, она вздохнула.
– Не знаю, как и благодарить вас. Материя просто замечательная.
Селеста не стала рассказывать, насколько важно для Гровера, чтобы его жена одевалась сообразно своему положению. Она обязана выглядеть как достойная спутница успешного предпринимателя, поэтому – только лучшие ткани, наряды и украшения. Для Гровера внешний вид – это главное; увы, как показала страшная трагедия «Титаника», наружность бывает обманчивой.
– Давайте посмотрим… Если будет великовато, в талии всегда можно немного убрать.
Мэй заколебалась.
– Там, на палубе, я видела женщин, у которых вместо юбок одеяла. Для меня это слишком большая роскошь.
– Чепуха. А вот и детские одежки, сухие и чистые, прямо как новенькие. Кружево на рубашечке прелестное, и на чепчике тоже. Ручная работа… Вы – кружевница?
– Нет, это подарок, – безучастно произнесла Мэй. – Когда-то я работала горничной у жены владельца хлопкопрядильной фабрики в Лостоке. Когда она узнала о ребенке, то прислала целое приданое. Рубашечка и чепчик – тоже от нее. – Мэй ужаснулась тому, с какой легкостью на ходу сочинила эту вопиющую ложь. На самом деле она в жизни не видела таких богатых кружев.
– Выглядят как фамильные вещи. Ничего подобного не встречала.
Мэй покраснела.
– Да, для Эллы, наверное, чересчур пышно. Ну, теперь, пожалуй, со мной все будет хорошо. Может, пойдете выпьете чаю? Вы очень много для нас сделали. Не волнуйтесь, мы как-нибудь справимся.
Отделаться от Селесты было не так-то просто.
– Мы с вами были вместе с самого начала, значит, будем и до конца. Свободного времени у меня хоть отбавляй, а вам нужна поддержка. В Нью-Йорке я подыщу местечко, где вы сможете остановиться на первое время. У вас ведь маленький ребенок на руках, забот и без того хватает.
– Вы всегда так командуете? – Мэй улыбнулась, показав неровные зубы.
– Только когда уверена в своей правоте, – улыбнулась в ответ Селеста. – Порой сама себе удивляюсь. Нужно, чтобы доктор еще раз взглянул на это. – Она взяла руки Мэй в свои и внимательно осмотрела распухшие пальцы. – Теплая ванна принесет вам облегчение, а я понянчу Эллу. Она такая душечка! Сколько ей?
– В мае будет год, – брякнула Мэй и тотчас пожалела о своих словах.
– Вот как? А на вид кажется младше. В ее возрасте мой Родди был вдвое крупнее.
– Она родилась семимесячной, совсем крохой, поэтому немножко отстает в росте. – Очередное вранье, отметила про себя Мэй.
– Я бы тоже хотела девочку. Может, однажды… – Взор Селесты затуманился. – Родди уже почти три годика. Дети растут так быстро, правда? Не забудьте телеграфировать своим родным в Англию о том, что вы живы.
– У нас никого нет и не было. Только я, муж и дочка. Элла – все, что у меня осталось.
– Ох, это страшно, страшно и чудовищно несправедливо. Искренне вам сочувствую. Кажется, вы упоминали какого-то родственника в Айдахо?
– Дядя Джордж? Я с ним никогда не встречалась. Это он купил билеты, но они остались в кармане у Джо. – Глаза Мэй наполнились влагой. – Я даже не знаю точно, куда мы направлялись. Ужасно, да? Джо всегда все делал сам. А я ведь не хотела ехать… – Слезы покатились по ее щекам.
– Плачьте, плачьте, Мэй. Вам надо выпустить горе. Если дядя Джордж оплачивал ваши билеты, власти разыщут его адрес, я позабочусь об этом.
– Я не заслуживаю вашего участия, Селеста. Мне так неловко, так стыдно… – Мэй шмыгнула носом.
– Глупости! Знаете, скоро начнется панихида по умершим. Думаю, нам следует присутствовать. Мой отец – священник, и он говорит, что прощание облегчает душу. Стоя бок о бок, мы всегда сможем поддержать друг друга.
– Разве вам не полагается быть с ними? – Мэй кивнула туда, где собралось большинство пассажиров первого класса. Они переговаривались между собой, курили.
– Мэй, мы вместе. – Селеста ласково погладила ее руку.
Мэй больше не могла сдерживаться и зарыдала.
– Джо ведь не вернуть, да?
– Всегда есть надежда. Возможно, еще какое-нибудь судно подобрало выживших.
Мэй вздохнула и сглотнула душившие ее слезы.
– Нет, он мертв. Я чувствую это вот здесь, – прошептала она, показав на сердце. – Я должна была умереть со своей семьей…
– Не смейте так говорить! Подумайте об Элле. Сейчас она нуждается в вас больше, чем когда-либо.
Мэй коснулась головки ребенка и тихо произнесла:
– Вы правы. Каждому ребенку нужна мать.
Анджело Бартолини знал, что сегодня опоздает на работу, но все же не торопился и старательно наносил последние штрихи в отделке квартиры на Бакстер-стрит. Он уже давно вычеркивал дни в календаре, с нетерпением ждал, когда увидит Марию и новорожденную дочку. Он хотел, чтобы обе комнаты пришлись Марии по душе, и потому решил немного подкрасить стены. Дядя Сальви и тетя Анна помогли обставить небольшое жилище: теперь тут есть кровать, детская колыбелька, стол, два стула и комод для одежды. Ремонт необходимо закончить до приезда Марии, то есть к среде.
Он отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой, и улыбнулся. Не хуже, чем во дворце. Осталось повесить новые гардины и поставить на стол вазу со свежими фруктами из дядиного киоска на Малберри-стрит. К моменту воссоединения семьи все должно выглядеть идеально.
Анджело нащупал в кармане комбинезона открытку. На ней был изображен самый великолепный корабль в мире. Его жена и ребенок с шиком прибывают в Нью-Йорк, где они все вместе начнут новую жизнь. Это путешествие – добрый знак, который сулит им счастье.
Как же долго Анджело откладывал встречу! Во-первых, из-за ребенка, а во-вторых, потому, что хотел для своей жены самого лучшего. Им не придется делить угол с чужими. Район Малберри, пыльный и шумный, кишит соотечественниками Анджело, которые отчаянно стараются заработать на жизнь. Может, улицы Нью-Йорка и вымощены золотом, но мостить их приходится именно итальянцам.
В первое время уличная суета, так непохожая на покой и размеренность тосканской деревни, ошеломляла Анджело. Стены зданий нависали над головой, в спертом воздухе было трудно дышать. Духота, вонь, тела, вповалку лежащие на полу, – все это было невыносимо. Анджело пришлось нелегко, однако он сумел продержаться и увидеть на нью-йоркских улицах шанс для себя. Он пошел в помощники к приятелю дяди Сальви, таскал тяжести на строительной площадке в порту, а когда забирался на леса, то вдыхал свежий ветерок с Гудзона. Анджело не боялся высоты и таким образом нашел постоянную работу с регулярной выплатой жалованья.
Поначалу он собирался заработать денег и вернуться домой в Италию, но Мария уговорила мужа разрешить ей приехать и тоже посмотреть на Америку. Он так соскучился, что не нашел в себе сил отказать. Потуже затянул пояс, скопил на билеты, нашел жилье, и теперь наконец его мечта близка к осуществлению.
Анджело из кожи вон лез в своем стремлении порадовать красавицу жену, целовал распятие и крестился, моля святых помочь им обустроиться на новом месте. Он знал, в какой нищете живут люди на окраинах, видел вдов и детей, которые вынуждены собирать старье и ютиться под лестницами. Днем, работая на высоте в восемь этажей, он также видел семьи, устроившие себе жалкие лачуги на крышах, где по ночам приходится обливаться потом от невыносимого зноя и духоты, поднимающейся с раскаленных городских улиц.
Сколько надежд и мечтаний умерло прямо здесь, после того как разразилась эпидемия тифа? Анджело ни за что не допустил бы, чтобы после многих лет, проведенных в живописной сельской местности, его семья увидела разруху и запустение, ведь его жена и дочь заслуживают только лучшего. Он неохотно отложил кисть и шагнул за порог, в новый рабочий день.
Анджело трудился, вися в люльке над улицами Манхэттена, а в мыслях прикидывал, что еще необходимо сделать к приезду жены. Они обязательно устроят семейный праздник. Анна с дочерьми приготовят угощение, а он должен сходить в лавку и купить продуктов.
– Анджело, не спи! – предупредил кто-то, заметив, что тот отвлекся и забыл о мерах предосторожности.
Внимание Анджело было приковано к человеку, который с криками бежал по Малберри-стрит. По воздуху поплыло слово
– Эй, в чем дело? – окликнул Анджело напарника.
Рокко пожал плечами, но другой рабочий, сидевший чуть дальше, крикнул:
– Говорят, пароход потонул… «Титаник» потонул!
Анджело похолодел. Перекинув сумку с инструментами через плечо, он спустился по лесам и метнулся к толпе. Кровь стучала у него в висках, пот лил градом. На газетном щите он прочел заголовок: «ТИТАНИК» ПОШЕЛ КО ДНУ. ВСЕ СПАСЕНЫ!» – и рухнул на колени от облегчения. Если так написано, значит, это правда. Газеты не врут.
И все-таки Анджело побежал дальше, вслед за возбужденной толпой. Перед конторой компании «Уайт стар лайн» на Бродвее уже собралось довольно много народу, кучки людей можно было видеть и в сквере Боулинг-Грин. Все хотели получить информацию, любую, только бы правдивую, однако слухи, витавшие над толпой, внушали тревогу. От страха весь запас английского вылетел у Анджело из головы, и он мог лишь улавливать обрывки фраз.
Анджело продолжал стоять в толпе, рассчитывая получить хоть какие-нибудь сведения, и в конце концов на доску объявлений вывесили список спасенных. Уже начало смеркаться, весть о неожиданном возвращении «Карпатии» передавалась из уст в уста. К причалу обещали пустить только тех, чьи родственники плыли на «Титанике».
–
Жди, молись, не паникуй и надейся, подсказывал ему внутренний голос, но разве мог он сохранять спокойствие, если на том пароходе были его жена и ребенок?
Еще до того, как стемнело, тысячные толпы начали стекаться к пирсу № 54, ожидая развития драмы и желая получить новости из первых рук. Полиция выставила заградительные барьеры. Только родственники пассажиров «Титаника» получили пропуск, дозволявший пройти за ограждение. Анджело, который трясся от холода под дождем и сжимал в руке заветный клочок желтой бумаги, вместе с другими препроводили на территорию гавани. На улицы, уже заполненные зеваками, жаждущими увидеть возвращение «Карпатии», высыпало еще больше народу. Богатые и бедные стояли бок о бок, вдоль дороги выстроились кареты «Скорой помощи», лимузины, кэбы и катафалки. При виде черных повозок у Анджело от ужаса застучали зубы.
Помимо врачей и санитарок, там же стояли сестры милосердия – монахини в темных одеяниях. Анджело узнал и священников из старого собора Святого Патрика, расположенного на Малберри-стрит. Священники поднимали руки к небу, утешая и поддерживая собравшихся. Отец Бернардо заметил его и благословил:
– Крепись, Анджело, все будет хорошо.
Перед ним стояла женщина, которая уже причитала высоким пронзительным голосом и рвала на себе одежды, не в силах справиться с горем. Глядя на нее, Анджело окончательно лишился мужества и отошел подальше. Внутри у него все переворачивалось.
Еще не так давно он и сам совершил это путешествие, пересек океан, не понимая, на кой черт оставил родину. И вот сегодня он стоит под дождем на пирсе, молясь лишь о том, чтобы его жена и дочка оказались в числе спасенных, чтобы этот кошмар кончился и он мог заключить своих близких в объятия.
Вереница катеров и лодок направлялась к плавучему маяку «Эмброуз» – люди на них рассчитывали первыми увидеть огни «Карпатии». На море ходили беспорядочные короткие волны, стелился туман. «Корабль на горизонте!» – разнесся вопль. Вдали показались очертания темной громадины с дымящей трубой. «Корабль идет!» – облетела весть толпу. Люди принялись вытягивать шеи.
Анджело постучал о землю промокшими башмаками, разминая затекшие ноги, и обхватил себя покрепче, чтобы не дрожать, а потом зажал в руке распятие, которое носил на шее, словно талисман.
Борясь с яростными порывами ветра и проливным дождем, после долгого перехода, еще больше затянувшегося из-за тумана, «Карпатия» пробилась сквозь шторм, миновала узкие проливы и вошла в нью-йоркскую гавань. Мэй и Селеста смотрели поверх волн на цепочку лодок и катеров, которые выстроились, чтобы приветствовать корабль-спасатель. Репортеры держали таблички с вопросами и предложениями заплатить за интервью с пассажирами «Титаника». Глухо щелкали вспышки: фотографы торопились сделать первые снимки выживших в катастрофе. На палубе «Карпатии» висела гробовая тишина; все молча и хмуро смотрели на берег, пока судно приближалось к пирсу.
– Мы собрали кучу зрителей, – наконец произнесла Селеста, но Мэй, погруженная в свои мысли, ее не слушала.
Этот момент должен был стать самым волнующим в ее жизни, думала она. Джо непременно перегнулся бы через перила и восторженно показывал бы на горизонт, где вырисовывались очертания большого города. Однако сейчас, глядя на высокие здания и мосты, рассыпанные на фоне ночного неба, Мэй не чувствовала ничего, кроме болезненного изнеможения. Она вовсе не желает, чтобы на нее глазели, проявляли к ней жалость. Ей хочется только одного: на первом же судне отплыть в Англию, но такая возможность представится не скоро. Все, что у нее есть, – это узелок со старой одеждой и чужое платье на плечах, денег нет даже на еду.
Спасенным велели подойти к месту сбора. Таких на борту «Карпатии» оказалось более семи сотен. Теперь их должны разделить согласно классу купленных билетов. Селеста уйдет первой, вернется в свою далекую жизнь, и Мэй будет вынуждена справляться с трудностями в одиночку.
Словно прочитав ее мысли, Селеста взяла Мэй под руку.
– Не волнуйтесь, я вас не брошу. Останусь здесь, пока вы не устроитесь. Надо подыскать вам жилье. Не будь Акрон так далеко, я бы забрала вас к себе.
Мэй посмотрела на подругу, которая появилась у нее столь неожиданно, – высокую, привлекательную, обладательницу пышных золотисто-каштановых волос, решительного подбородка и ярких синих глаз, – и едва не расплакалась, тронутая добротой.
– Селеста, большое спасибо за все, что вы для меня сделали, но вам нужно ехать домой, к мужу и сынишке, – сказала Мэй.
Она чувствовала себя мошенницей. Что Селеста подумает о ней, если узнает правду об Элле? Наверняка станет обходить лгунью за милю.
– Несколько дней погоды не сделают. Я не допущу, чтобы вас с Эллой поселили в какую-нибудь дыру, кишащую блохами. Я найду вам другое место. Теперь, когда наш «Комитет спасенных» взялся за дело, приличное жилье обязательно будет. Американцы – прекрасные организаторы и умеют обеспечивать все необходимое в чрезвычайных обстоятельствах, в них силен дух первопроходцев. Вдобавок еще на борту мы собрали тысячи долларов.
Селесту проводили к сходням, но, прежде чем уйти, она обернулась и помахала Мэй.
– Буду ждать вас у ворот!
Мэй в этом сильно сомневалась. Как только Селеста окажется в объятиях любящего мужа, он сразу же увезет ее прочь и их странная дружба закончится. Так даже лучше, думала Мэй. Надо придерживаться своего плана и ни на кого не рассчитывать. Она и Селеста – словно два корабля, которые встретились и разминулись во мраке ночи. Эта мысль больно уколола Мэй. На «Карпатии» поговаривали, что в районе, где затонул «Титаник», находились и другие суда, которые не пришли на помощь. А если бы пришли, можно было бы спасти гораздо больше людей.
Кроме того, существовала вероятность, что у Эллы есть родственники и они так же ждут ее у причала. Мэй думала об этом всю дорогу на «Карпатии», все нескончаемое путешествие. Она уже подготовила для них подходящую историю.
Только к одиннадцати часам вечера, почти через час после того, как Селеста покинула пароход, пассажиров, ехавших на «Титанике» в третьем классе, выпустили на берег. До этого их проверили по списку – точно пересчитали рулоны бумаги, выдали им билеты, карточки на получение помощи и по несколько долларов. Внезапно Мэй стало страшно. Она схватилась за поручень, не желая покидать корабль. Ноги стали ватными, подкатила дурнота.
– Я не могу, – выдавила она, обращаясь к судовой горничной позади.
– Можете, – последовал твердый ответ. – Тут вам больше делать нечего.
О нет! «Карпатия» – это последняя ниточка, связывающая ее с Джо. Сойти с корабля – значит, расстаться с мужем и дочкой навсегда. Да как она вообще оказалась в чужой стране без них? Чудовищность собственного поступка вновь ошеломила Мэй. Не встречает ли кто-нибудь на берегу Эллу с семьей? Кто-то, кто может узнать ребенка? В ту ночь погибло много отцов, но что, если мать девочки путешествовала без мужа и теперь он, сгорая от нетерпения, ждет их на пирсе?
Мэй крепче прижала к себе Эллу, спрятав ее волосики под чепчиком.
Высунувшись за ограждение, Анджело махал истрепанной фотографией Марии – той, что всегда носил в нагрудном кармане, у сердца.
– Моя жена… жена… Вы не видели мою жену? – кричал он на итальянском. – Мария Элизабета Бартолини! Эй, я здесь!
– Встань у выхода Б, парень. Их распределили по первой букве фамилии. Вон там, – сказал портовый служащий, показывая на ряд ворот, через которые выходили пассажиры. Этот выход для тех, у кого фамилия начинается на Р, – прибавил он.
–
– Это «Карпатия», приятель. Она подобрала тех, кто выжил. Если твоей жены на ней нет… – Служащий покачал головой. – Извини, брат.
Анджело заплакал.
– Нет, нет… моя жена, дочь, где они? Как мне жить без них? Они должны быть тут. Пресвятая Дева, молю, помоги мне!
Пока пассажиры медленно спускались по сходням, Мэй удалось взять себя в руки. Она видела, что праздных зевак не подпускают близко к воротам, и трогательные мгновения встречи тех, кому повезло воссоединиться с родными и близкими, происходят вдали от любопытных глаз.
Мэй неохотно сняла с головки Эллы кружевной чепчик, открыв миру ее личико и улыбку, способную растопить самые холодные сердца. Она шла в хвосте, еле переставляя ноги, туда, где за ограждением стояли толпы родственников, и с ужасом прислушивалась к радостным крикам узнавания. Мэй нарочно замедлила шаг, чтобы все могли рассмотреть дитя, но никто ее не остановил и не потребовал отдать ребенка, хотя по обе стороны от выхода стояли мужчины, которые махали фотокарточками и что-то кричали на незнакомых языках.
Элла, напуганная резкими звуками, ярким светом и большим скоплением народа, захныкала. Сердце у Мэй от волнения трепыхалось в груди, как птица в клетке, она мысленно повторяла заученную историю: дескать, заботу о ребенке ей поручил сам капитан, который приказал передать девочку только близким родственникам. Мэй медлила, ожидая, что кто-нибудь узнает Эллу в последний момент, руки у нее тряслись от страха, но прав на ребенка по-прежнему никто не предъявлял. Помешкав еще секунду, он прошла через ворота, обозначенные буквой С, и облегченно выдохнула.
В следующее мгновение она увидела Селесту, рядом с которой стоял мужчина в пальто и котелке. Наверное, супруг, предположила Мэй.
– Наконец-то! Жаль, что вам пришлось ждать, но ведь нас было так много, – улыбнулась Селеста, протягивая руки к Элле.
Мужчина приподнял шляпу и тоже улыбнулся.
– Мистер Паркс? – посмотрела на него Мэй.
– Нет, мэм. Меня зовут Джек Брайден.
Мэй пожала его руку, мужчина умолк, ожидая пояснений от Селесты.
– Мистер Брайден работает у моего мужа и приехал, чтобы доставить меня домой. Я уже сообщила, что сейчас ехать не могу. Останусь до тех пор, пока у вас все не устроится.
– Нет-нет, езжайте немедленно, вас ждет семья! – запротестовала Мэй, видя, что мужчина в беспокойстве мнет шляпу.
– Гровер очень занят – видимо, чересчур занят, раз не смог встретить меня сам. Уверена, мистер Брайден любезно согласится подождать день-другой. Я только что узнала страшную новость, Мэй. На «Титанике» спаслось всего семьсот человек. Полторы тысячи погибли. Даже представить страшно. Как много семей нуждаются в помощи! До отъезда домой я должна кое-что сделать, а еще посетить собрание комитета.
– Простите, мадам, мистер Паркс распорядился немедленно садиться в поезд до Акрона. Семья ждет вашего возвращения.
– Не сомневаюсь. Благодарю вас, Джек, но, как я уже сказала, у меня здесь неотложные дела.
В голосе Селесты Мэй уловила резкие нотки, незнакомые прежде. Она испытала потрясение, узнав о количестве жертв. Сколько же осталось вдов и сирот – таких, как она! Внезапно Мэй почувствовала себя нехорошо.
– Мне надо присесть.
– Не волнуйтесь, нас ожидает такси, – сказал мистер Брайден. – Знаете, со мной в вагоне ехал молодой человек из Акрона, и я бы хотел убедиться, что он нашел своих. Вы случайно не встречали кого-нибудь по фамилии Уэллс из Корнуолла?
Мэй и Селеста отрицательно покачали головой. Имен и фамилий они не запомнили – спасенных с «Титаника» на «Карпатии» было много.
– Давайте покинем это печальное место. Нам предоставили неплохие номера в отеле, а малютке Элле, пожалуй, пора менять подгузник.
Когда судно опустело и экипаж убрал сходни, над толпой, стоявшей за ограждением, повисла тишина. К ограждениям направлялись последние пассажиры. Анджело кричал так громко, что охрип. Главное – держать фотографию высоко над головой, а лучше протиснуться поближе к загородке, тогда Мария увидит свое лицо на карточке и поймет, что он, Анджело, тут.
Все замерли в тревожном ожидании, включая докторов и санитарок, стоявших позади пустых инвалидных колясок. Анджело следил за редеющим ручейком пассажиров. Перед ним проходили женщины в мехах и шляпках; несмотря на изможденный вид, держались они с достоинством. Вновь послышались радостные возгласы. Многие уходили вместе с новообретенными мужьями и женами, некоторые хромали и опирались на трости, загорелые лица носили отпечаток потрясения.
Сотни героев обоего пола сошли с корабля, выкликая в толпе родных. Цифры пугали Анджело, масштаб трагедии пока не укладывался в его голове. На борту «Титаника» находилось почти две с половиной тысячи человек, но «Карпатия» доставила в Нью-Йорк только семь сотен. Молва называла то одни, то другие числа. Нет, должно быть, это какая-то ошибка.
Рука, державшая фотокарточку, затекла. Через выход под литерой Б еще тянулся тонкий ручеек пассажиров. На Анджело никто не смотрел. В глазах выходивших застыли страх и пустота. Он ждал и ждал, пока мимо него не прошел последний человек. Больше никого не было. Надо раздобыть список пассажиров и свериться с ним, решил Анджело. Неужели на пароходе никого не осталось? Его жена и дочь пропали, и виноват в этом только он. Если бы Анджело вернулся в Италию, как предполагалось, он бы сам привез их сюда. А что теперь? Он просто не сможет сообщить страшную новость родственникам.
Анджело на трясущихся ногах кружил перед воротами и высматривал, высматривал знакомое лицо… Наверняка произошла ошибка. Он бегал от одних ворот к другим, умоляя стюардов взглянуть на фотокарточку. Мария должна быть где-то рядом.
– Прошу, прошу… моя жена, моя
– Все уже вышли, сынок. Ступай домой. На судне осталась только команда.
– Нет-нет, посмотреть еще раз. Моя жена…
С воплем «Мария!» он выбежал под дождь, а потом рухнул на колени и скорчился, точно пьяный. Слезы застилали ему глаза. Дама в черной вуали помогла Анджело подняться. Шатаясь, он побрел в холодную ночь, мимо таких же убитых горем бородатых мужчин, рыдающих в голос. Анджело шел, опустив голову, и вдруг заметил на земле небольшой предмет.
Анджело поднял пинетку и рассмотрел поближе. Все верно: тонкое итальянское кружево, и оно украшает мягкий башмачок, какие вяжут для своих детей женщины в их деревне. Анджело прожил всю жизнь рядом с кружевницами и кружевами – это ремесло позволяло мастерицам неплохо зарабатывать, а узор на пинетке был традиционным для его местности. У Анджело радостно забилось сердце, он глубоко выдохнул. Он просто не разглядел жену с дочкой в толпе пассажиров. Они разминулись, вот и все!
Анджело сунул пинетку в карман и со всех ног помчался к стойке, где прибывшим выдавали пособие. Пресвятая Богородица, они все-таки живы!
– Мария, Алессия, где вы? Я тут, я вас жду! Мария, погляди, наша дочурка потеряла башмачок, я его нашел! – возбужденно кричал Анджело поверх голов.
– Тихо, тихо, сын мой, – попытался успокоить его незнакомый священник. – Это всего лишь башмачок, не нужно так волноваться.
– Нет, это принадлежать моей дочке, я знаю! Они… они, наверное, идти по адресу, который я давал.
Окрыленный надеждой, Анджело проталкивался сквозь толпу. Когда он доберется на Бакстер-стрит, они будут уже дома. Наверное, Мария сейчас стоит перед закрытой дверью и сердится на него. Зато она жива, они живы!.. Надо поторопиться, на улице холодно и ветрено. Анджело не хотел потерять семью еще раз.
В последующие дни Мэй и Селеста были окружены заботой. Предложения о помощи буквально сыпались на них. Дородные матроны женского «Комитета спасенных» привозили бесконечные коробки с провизией. Невероятное тепло и участие, проявленные к ним, не поддавались описанию.
– Только посмотрите! – восклицала Мэй. – Это же все новое!
Прибывали бесчисленные партии одежды разнообразных фасонов и размеров – качественные, добротные вещи, частью прямо из магазинов, которые отдавали в дар целые гардеробы: блузки, кофты, брюки, корсеты и белье, чулки и перчатки, подвязки, булавки и даже ботинки на любую ногу, причем к каждой паре прилагались шнурки и крючок для застегивания пуговиц. Среди прочего прислали коробку гигиенических прокладок, которые очень пригодились Мэй. Из-за стресса месячные у нее начались раньше времени.
Обе молодые женщины с восторгом перебирали наряды, примеряли их, радостно вскрикивая всякий раз, когда вещь подходила по размеру. На мгновение они почувствовали себя маленькими девочками, которые очутились в магазине игрушек без присмотра взрослых. Обе получили в дар чемоданы, а также открытки с выражением сочувствия от дарителей. Собственно говоря, открытки и письма сотнями приходили в отель «Стар» на Кларксон-стрит, где временно разместили Мэй, Селесту и многих других пассажиров «Титаника», оказавшихся в бедственном положении.
– Сегодня в соборе состоится поминальная служба, – сообщила Селеста. – Пойдем?
– Нет, это не для таких, как я, – покачала головой Мэй. – Кроме того, я не оставлю Эллу с чужими людьми.
– Почему не для таких, как ты? А Эллу возьми с собой. Прихожанам будет полезно посмотреть на настоящих вдов и сирот, которые нуждаются в деньгах.
– Я – не убогая и не из цирка уродов, чтобы на меня глазели, – раздраженно бросила Мэй.
– Не будь такой колючей. Люди всего лишь хотят помочь и почувствовать свою необходимость. Все горят желанием поддержать выживших в катастрофе. Один взгляд на Эллу, и их кошельки раскроются сами собой.
– Все равно не пойду.
Селеста отвернулась и закусила губу. Мэй поняла, что та обижена.
– Селеста, ты очень много для нас сделала, но сейчас тебе пора возвращаться к сыну. Мистер Брайден дважды звонил, пока тебя не было. Прости, что говорю… Он боится нажить неприятности, если в самом скором времени не отвезет тебя домой. По его словам, мистер Паркс настаивает на твоем немедленном возвращении и не любит повторять дважды.
– Ничего страшного, подождет. Я нужна здесь. Не волнуйся, я телефонирую Гроверу и все объясню.
Насколько Мэй могла судить, Селеста в полной мере наслаждалась своим пребыванием в Нью-Йорке. Она с удовольствием посещала собрания, давала интервью газетчикам, привлекала внимание общественности. Конечно, думала Мэй, ей не надо зарабатывать на жизнь и тревожиться о будущем. Она и Мэй принадлежат к разным мирам, и это становится все заметнее.
– Селеста, пожалуйста, иди на службу без меня. Я устала и вряд ли составлю сегодня хорошую компанию. Мне едва хватает сил, чтобы прожить очередной день.
Трагедия «Титаника» взбудоражила весь Манхэттен. В храмах отслужили панихиды по погибшим. Церкви всех конфессий – англиканская, пресвитерианская, католическая – распахивали двери, предлагая поддержку и утешение страждущим. Селеста постоянно ездила в деловую часть города, чтобы дать интервью от имени «Комитета спасенных» и таким образом собрать дополнительные средства, пока интерес к событию не угас.
Среди выживших сформировался некий дух товарищества, они по многу раз печально пересказывали друг другу свои страшные истории. Большинство разбилось на группы, однако Мэй поначалу тянулась только к Селесте. Теперь она понимала, что должна взять судьбу в свои руки.
Элла, которая моментально почувствовала перемены и суету, царившую вокруг нее, сделалась капризной. Она уже не была такой спокойной и кроткой, мало спала и смотрела на всех большими темными глазами-вишенками. С ней постоянно возились, одевали, как принцессу, и передавали с рук на руки, словно куклу. Как бы Мэй ни хотелось унести ребенка к себе, она понимала, что девочка доставляет радость другим вдовам.
Служащие бюро социальной помощи приехали в отель, чтобы задать Мэй интересующие их вопросы, а затем – на случай, если она планирует вернуться в Англию, – сообщили, что на будущей неделе в Англию пойдет пароход «Келтик».
– Желаете, чтобы мы уведомили кого-либо о вашем приезде? – спросили ее.
Мэй покачала головой.
– Все, что мне дорого, покоится на дне океана.
Сотрудник бюро опустил голову в знак соболезнования.
– Ливерпуль подойдет, – добавила Мэй. – Оттуда я доберусь своим ходом.
– Нет, нет и нет, – решительно вмешалась Селеста. – Миссис Смит заполнит необходимые бланки и получит от компании «Уайт стар лайн» и «Комитета спасенных» все, что причитается ей и ребенку. Сообщите им почтовый адрес миссис Смит, по которому следует переслать письма, чтобы держать ее в курсе. А ты, Мэй, обязательно должна подать заявление на выплату пособия. У нее нет ни мужа, ни имущества, вообще ничего! – обратилась Селеста к сотруднику социального бюро. – Джентльмена из Айдахо, который присылал Смитам приглашение, информировали о положении дел, но миссис Смит более не намерена оставаться в Америке.
У Мэй не было ни сил, ни смелости говорить за себя. Исчезнуть, скрыться – вот единственное, о чем она мечтала.
– Я очень хочу домой, – объясняла она Селесте, – но ума не приложу, что мне теперь делать. Вернуться в Болтон без мужа я не могу – просто не вынесу встречи с теми, кто знал нас обоих. Куда податься, даже не представляю.
– Зато я представляю, – объявила Селеста. – Есть идея – если ты действительно хочешь начать жизнь заново. Но сперва я покажу тебе достопримечательности этого прекрасного города. Ты непременно должна увидеть Центральный парк.
– Непременно?
– Тебе пойдет на пользу.
Когда Селеста чем-то загоралась, трудно было ей противостоять. Как объяснить, что для Мэй пребывание в Нью-Йорке – не развлекательная экскурсия, а кошмарный сон наяву, томительное ожидание момента, когда можно будет вернуться на родину. Ей совершенно не хочется гулять по парку. Держать ее под руку должен Джо, а не какая-то посторонняя женщина, пускай и добрая. Мэй так же неприятно – по причинам, известным ей одной, – что Эллу постоянно тискают и фотографируют.
До сих пор не верилось, что за прошедшую неделю никто не заявил о своих правах на ребенка – ни на борту корабля, ни на суше. Элла помогала Мэй отвлекаться от мыслей об Элен, которая снилась ей каждую ночь. Дочурка, обутая в черные кожаные ботиночки, тянула к ней руки – и падала в воду. С криком просыпаясь, Мэй неизменно обнаруживала у постели Селесту, которая ласково ее успокаивала:
– Тише, это просто сон. Элла в безопасности, и ты тоже. Спи, спи.
В безопасности, с горечью думала Мэй. Если бы только Селеста знала…
Анджело мчался по улицам, только и думая о том, что жена и маленькая дочка мокнут под дождем. Сегодня – худший день в его жизни, он страшно устал, однако надежда озаряла ему путь. А вдруг они заблудились или случилось что-нибудь похуже? Последние несколько метров были по-настоящему мучительны. Задыхаясь, Анджело крикнул:
– Мария, я вернулся!..
А потом он увидел лицо дяди Сальви, хмурое и осунувшееся.
– Анджело, до нас дошла весть… Мы все ждали тебя.
– Их еще нет? – тихо спросил он и сполз по стене на лестничной площадке. – У Марии есть адрес. Она придет.
В безмолвном ожидании прошел час. Анджело, снедаемый тревогой, ходил из угла в угол.
– Еще немного, и они придут. Город большой, мало ли что. Мария ни за что меня не бросит.
– Уже поздно. Идем к нам, Анджело. Тебе сейчас нельзя оставаться одному.
– Нет-нет, я должен ждать здесь. Она проделала такой путь. Я не могу ее подвести.
– Она не придет, Анджело. Ее ведь не было среди пассажиров, так?
– Но я нашел пинетку! Посмотри, дядя, это тосканское кружево, этот узор ни с чем не спутаешь! Разве мы не привезли целый сундук таких кружев, чтобы продавать их местным лавочникам? Сальви, давай подождем еще немного.
На рассвете дядя Сальви привел Анджело домой к себе и Анне, в лоно большой итальянской семьи. Анджело плакал, как ребенок, и что-то бормотал себе под нос. Доктор Фортуно, который заглянул к Сальви и увидел состояние Анджело, прописал ему снотворное. Чтобы не отпускать его в пустую квартиру, Анджело уложили спать на диване.
– Мне надо идти, вдруг появились новости… – стонал он.
Знакомые приносили цветы и печенье, выражали соболезнования. Анджело странно лихорадило, ему одновременно было и жарко, и холодно, не хватало воздуха. Он не мог ни работать, ни думать о чем-либо, а лишь без конца говорил о Марии.
Отец Бернардо заходил каждый день, утешал Анджело и предлагал отслужить заупокойную мессу.
– Твое сердце разрывается от горя, сын мой. Только молитва облегчит эту боль. Твои жена и дочь сейчас на небесах, – говорил он.
Анджело не мог с этим смириться.
– Я хочу, чтобы они были со мной! Они просто потерялись, я знаю. Я оставил фотокарточки в лавках и в итальянской газете. Да, еще, – лицо его просветлело, – одна женщина хотела поговорить со мной. Она утверждала, что видела на корабле Марию с нашей малюткой. Она уверена, что это именно Мария! Правда, живет она далеко отсюда, поэтому я отправил ей несколько долларов на билет.
– Как ее зовут? – спросил отец Бернардо. – Дай-ка мне письмо.
– Синьора Бруно. Вот, смотрите.
– Она приезжала?
– Нет, но со дня на день приедет.
Священник вздохнул.
– Вряд ли ты дождешься встречи. Тому, кто написал это письмо, были нужны только твои деньги. Всегда найдутся люди, которые наживаются на чужом страдании. Город кишит мошенниками, выдающими себя за жертв катастрофы. Они клянчат деньги, просят об услугах, вселяют ложную надежду несчастным, отчаявшимся найти своих близких, – и все это в корыстных целях.
– Я не сдамся, святой отец. У меня есть пинетка. Алессия где-то рядом, я знаю. Возможно, ее украли или… – Анджело вновь принялся мерить шагами комнату.
– Перестань изводить себя, сын мой. В тебе говорит горе. Прошла уже неделя. Взгляни правде в лицо: они погибли.
Анджело упрямо закрыл уши.
– Я вас не слушаю! Они живы, моя доченька жива. Ее похитили!
– Анджело, ты говоришь, как безумец. От этих мыслей тебе не станет легче. Ты должен сходить на мессу, посмотреть на тех, кто пытается быть сильным.
– Как можно молиться Богу, который разлучает семьи? – гневно сверкнул глазами Анджело.
– Господь не топил «Титаник». Насколько я слышал, корабль затонул сам по себе. Бог усмирил волны и уберег выживших. Говорят, море было спокойным, будто мельничный пруд. Не вини Господа, вини конструкцию корабля, – мягко произнес отец Бернардо. – Ты должен держать себя в руках, жить дальше, как хотела бы того твоя Мария.
– Скажите, ради чего мне теперь жить? – Анджело стукнул себя в грудь кулаком.
– Сын мой, у тебя есть жизнь, тогда как другие ее лишились. Почему все так случилось – глубокая тайна, постичь которую мне не под силу. Кто-то погиб, а кто-то спасся, от этого никуда не денешься. Будет проведено расследование, скоро мы все узнаем. А до тех пор крепись. Сальви и Анна очень переживают за тебя. Я сказал им, что прошло еще мало времени, но ты молод и крепок. Не подводи меня, прими то, что тебе суждено.
Анджело молча кивнул. Слова отца Бернардо нашли отклик в его разуме, но не в сердце. Сердце по-прежнему было полно надеждой.
Селеста и Мэй тепло простились на пристани незадолго до отхода «Келтика». Членов экипажа «Титаника» – тех, что уцелели, – на этом пароходе не было. Их немедленно отделили от других выживших и обязали дать свидетельские показания. Возвращаться к работе на судах им пока не разрешили.
Селеста тоже хотела предоставить показания, но ее свидетельство никого не интересовало. Тогда она добавила историю о героизме капитана и спасенном ребенке, однако никак не могла вспомнить фамилии других пассажиров шлюпки, которые могли бы подтвердить правдивость этого рассказа.
– Не знаю, как и благодарить тебя! – всхлипывала Мэй, обнимая Селесту. – Ты спасла нас от смерти, я никогда тебя не забуду.
– Теперь мы сестры, сестры по несчастью, навек связанные трагедией «Титаника». – Глаза у Селесты тоже увлажнились. – Обязательно напиши мне, как устроишься в Личфилде. Обещай писать, хорошо? Бог даст, я приеду вместе с Родди, и мы свидимся вновь. Для меня писать тебе – значит, вспоминать о доме. Наша переписка протянет особую ниточку.
– Думаю, ты будешь страшно занята работой во всех этих комитетах. Ты вовсе не обязана слать мне письма. Я никогда не забуду твою доброту. Да, и передай мою благодарность мужу за то, что разрешил тебе побыть со мной. Он, наверное, очень соскучился.
– Я пришлю тебе фотокарточку Родерика в обмен на твое фото с Эллой. Нельзя допускать, чтобы люди забыли о катастрофе «Титаника». Дома рассказывай всем, что видела и слышала в ту ночь, – и плохое, и хорошее. Подобное не должно повториться.
Обе женщины посмотрели на океанский лайнер у стенки причала, и по спине Мэй пробежала дрожь.
Селеста заколебалась. Почему ей не хочется, чтобы Мэй уезжала?
– Тебе необязательно возвращаться в Англию так скоро. Ты могла бы задержаться здесь, пока не наберешься сил для следующего морского путешествия. Ах, знаю, знаю, о чем ты думаешь: «Как я достану билет на другой пароход?»
Мэй попыталась взять себя в руки и изобразила слабую улыбку.
– Я просто хочу домой, хочу уехать отсюда. Тут для нас нет будущего. Благодаря тебе я смогу устроить жизнь в Личфилде. В родной стране все-таки лучше.
– Вот, возьми. – Селеста протянула ей серебряную фляжку. – Тогда, на «Титанике», кто-то сунул ее мне в руки, чтобы я выпила для храбрости. Хороший французский коньяк согреет тебя и поможет заснуть.
– Спасибо, но я никогда не пробовала спиртное и теперь тоже не намерена. Попробую обойтись сладким чаем и какао. – Мэй вернула фляжку.
– Ты – очень смелая женщина. Я горжусь нашим знакомством. Удивительно, как тебе удается сохранять спокойствие! – В глазах Селесты стояли слезы.
– Она дает мне силы, – Мэй кивком указала на спящего ребенка. – Она – самое важное. Не волнуйся, у нас все будет хорошо. Тебе пора. К нам все очень добры, но чем скорее мы сядем на пароход, тем лучше. Не нужно долгих прощаний. Спасибо тебе от всего сердца, Селеста, ты была мне настоящим другом. Ты вовсе не обязана была возиться со мной на шлюпке, однако же не дала умереть, согрела и поддержала. У меня не хватает слов, чтобы выразить, насколько я тебе благодарна.
– Мэй, я серьезно – пожалуйста, пиши. Рассказывай, как идут дела, рисуй картины моего любимого города. Я буду крайне признательна за эти письма, меня порой мучает ужасная тоска по родине.
– Постараюсь. Правда, раньше я редко бралась за перо и бумагу, разве что списки покупок составляла. Мне и писать-то было некому, но я попробую. Надеюсь, я освою эту премудрость, и мой кораблик поплывет быстрее других. – Мэй посмотрела на Селесту с кривой улыбкой. – Не думала, что когда-нибудь смогу отпустить такую шутку. Что со мной происходит?
– Перемены, вот что. То, что случилось, изменило нас навсегда. Мы уже не будем прежними. Однако мы выжили и будем жить дальше. Ты – очень храбрая женщина, храбрая и решительная. Ты набралась смелости плыть назад через тот же океан, в котором… – Селеста умолкла, не договорив. – Удачи тебе и счастливого пути. – Селеста со слезами на глазах поцеловала малышку и стиснула в объятиях Мэй. – Ну, идите, а то надо мной скоро начнут смеяться. Я всегда буду помнить твою решимость начать новую жизнь после такой страшной трагедии. Да хранит тебя Господь в пути. Ты заставила меня о многом задуматься.
Мэй пошла прочь, а Селеста смотрела ей вслед, пока та не превратилась в точку, а затем исчезла в толчее.
– Встретимся ли мы когда-нибудь снова? – тихо произнесла она и направилась в город.
После того как Анджело поправился, каждый день он ходил одной и той же знакомой дорогой к зданию, где располагалась компания «Уайт стар лайн». Нет ли каких новостей? Он слыхал об ошибках в списках пассажиров. Клерк с мохнатыми бровями и усталым взглядом посмотрел на Анджело и, узнав его, тяжело вздохнул:
– Опять ты. Послушай, сынок, я ведь уже говорил: если появятся новости, мы сразу тебе телеграфируем. У нас есть твой адрес.
Поначалу служащие относились к Анджело сочувственно, но со временем начали терять терпение, так как он приходил в контору каждый день в течение нескольких недель и просил перепроверить список пассажиров.
– Твоя жена с ребенком села на корабль в Шербуре, но до Нью-Йорка не доехала. Все сведения верны, их нет ни в одном списке. Сожалею.
– Некоторые называли чужие фамилии…
– Слухи и выдумки газетчиков, не более. Ты должен смириться с тем, что твоя семья утонула в ту ночь, как и полторы тысячи других людей.
– Но поглядите на этот башмачок. Моя жена была искусной кружевницей, как и моя мать. Они плели кружево с особенным узором, который больше нигде не встретишь, и она писала мне, что привезет с собой кружева на продажу. Это ее работа, я точно знаю.
– Возможно, на корабле кто-то из пассажиров купил у нее изделие… или украл, вариантов множество, – сухо отозвался клерк и демонстративно принялся перекладывать гору бумаг, показывая своим видом, что разговор окончен.
Люди за спиной неодобрительно загудели. Анджело знал, что со стороны его вполне можно принять за помешанного: многодневная небритость, растрепанные волосы, безумный взгляд. По правде говоря, он и сам сомневался в собственном психическом здоровье. Анджело повернулся и показал очереди пинетку.
– Кому вздумается украсть детский башмачок? – спросил он.
– Есть такие, которые при первой возможности готовы даже блох с собаки своровать, – пробурчал мужчина, стоявший позади.
– Мне жаль, – произнес клерк. – Иди домой и сообщи в письме родственникам печальную новость.
– Как я могу написать ее матери, что виноват в смерти дочери? Я ведь обещал хорошую жизнь в Америке! Родители Марии не переживут…
– Факты есть факты, сынок. Твоя семья погибла, и нужно потактичнее известить об этом родню.
– А что, если они скитаются по улицам, голодные и холодные, и ищут меня?
Клерк снял очки в роговой оправе и протер их платком, качая головой.
– У вас, итальянцев, есть свои лавки и газеты. Будь они живы, давно нашли бы тебя.
– Я расклеил фотокарточки везде, где только можно: в церкви, в меблированных комнатах, на афишных тумбах, даже на уличных столбах. Они не умерли, я это чувствую. Мне нельзя бросать поиски – вдруг найдется кто-то, кто знает об их судьбе. – Анджело почти рыдал. Он не сдастся, нет, только не сейчас. Его неотвязно преследовала мысль о жене и дочке, которые заблудились в чужом городе, в чужой стране, не зная ни слова на чужом языке.
– Твои старания похвальны, но и мы сделали все, что могли, – устало сказал клерк. – Можешь поговорить со своими священниками и горожанами, однако правда от этого не изменится.
– Что есть правда? Говорят, спасательных шлюпок было так мало, что их не хватило бы даже на половину пассажиров, что из третьего класса вообще никого не выпускали до самых последних минут! По слухам, некоторых расстреливали прямо на палубе. Вы и представить себе не можете, что пришлось перенести моей жене! А рядом – никого! – кричал Анджело.
– Успокойся! От слухов толку немного, а что случилось, то случилось. Расследование для того и нужно, чтобы предотвратить подобный ужас в будущем.
– Вот как? – перебил кто-то. – А скольких членов экипажа вызвали на допрос? Я слыхал, всего лишь трех из многих сотен. Думаете, этот парень добьется справедливости? Да ни за что. Вам должно быть стыдно!
– Я не судья и не присяжный. Я просто выполняю свою работу, и нечего сваливать вину на меня. А ты должен жить дальше. Многим пришлось гораздо хуже, чем тебе. – Поддержка, которую неожиданно получил Анджело, разозлила клерка. – Если не уйметесь, я позову управляющего! – пригрозил он.
Все слова были сказаны, однако Анджело вновь вытащил из кармана пинетку и показал толпе.
– Мне придется жить с этим. Я убил свою дочь, – тихо проговорил он. – А ведь я даже ни разу на руках ее не подержал, она родилась после того, как я уехал в Америку. – Он достал истрепанную фотокарточку. – Вот все, что у меня осталось, только фото. Мои Мария и Алессия…
– Какое красивое имя, – сочувственно произнесла женщина из очереди.
– Так звали мою бабушку. – Анджело осенил себя крестом.
– Ну, все, ступай, выпей кофе и соберись с духом, – проворчал клерк. – Нельзя торчать здесь весь день и прогуливать работу.
– Как может человек работать, если он лишился целого мира? Почему это произошло именно с нами? Чем моя жена и ребенок заслужили это наказание?
– Понятия не имею, сынок. Что это за Господь, который одним оставляет жизнь, а у других забирает?.. Прости, тебе пора. Видишь, какая длинная очередь?
Анджело развернулся. Посмотрев ему в спину, клерк негромко произнес:
– Удачи. Может, когда-нибудь ты узнаешь всю правду.
Кто-то похлопал его по спине, дружески пожал локоть, но легче Анджело от этого не стало.
Поглаживая пинетку в кармане, Анджело понурил голову и поглубже натянул козырек кепки, чтобы спрятать лицо. Он никогда не перестанет искать Марию и Алессию. А сейчас он напишет письмо домой, где сообщит страшную новость. Только перед этим ему нужно выпить чего-то покрепче кофе.
По дороге в Акрон Селеста хмуро молчала, уставившись в окно, а Джек Брайден в подробностях рассказывал о семье Уэлс, которая потеряла в морской катастрофе обоих мужчин, отца и сына. Селеста возвращалась домой пятью днями позже запланированного, и отчасти эта задержка была связана с ее оскорбленными чувствами. Гровер не соизволил приехать в Нью-Йорк лично! Если бы она увидела его в порту, поняла бы, что он примчался встречать ее, вне себя от тревоги и беспокойства, это могло бы помочь их примирению.
Нескрываемые эмоции, крики горя и счастья, свидетелем которых Селеста была на пирсе, только сильнее подчеркивали, что по ней в общем-то никто не скучает, что жизнь в Акроне течет и без нее. Родди чаще видит Сьюзан, свою няньку, чем родную мать. Так продолжаться не может. Она заслужила лишь, чтобы ее встретил бедняга Брайден в своем вечном макинтоше, будто Селеста – какой-то там приезжий клиент компании «Даймонд раббер». Ей хотелось наорать на него, но ведь гонца не убивают, даже если он принес дурные вести… Боже, о чем она только думает! Откуда эта бешеная ярость?
Общение с Маргарет Браун и ее сподвижницами наполнило Селесту энтузиазмом. Она решила во что бы то ни стало продолжать их дело. Кроме того, следовало организовать прием в честь экипажа «Карпатии». Два дня назад Селеста позвонила Гроверу по телефону и известила о перемене в своих планах. Явно раздосадованный, он холодно сообщил, что званый ужин в честь ее возвращения теперь придется переносить и что у вокзала их будет ждать автомобиль.
Селеста вспомнила о Мэй, которая сейчас находилась где-то посреди океана, и пожелала той, чтобы обратное путешествие прошло гладко. Насколько храброй нужно быть, чтобы сразу после трагедии вновь довериться морской стихии! Понравится ли ей жизнь в самом сердце Англии? Как-то она обустроится там? Селеста тряхнула головой, прогоняя мысли, неотвязно крутившиеся в мозгу. Ей нужно думать о своем долге, своих обязанностях. Она представила радость, с какой встретит ее Родди. Только это и согревает душу…
Автомобиль свернул на подъездную дорожку к большому дому, расположенному чуть в стороне от Портидж-хилл. Четыре башенки по углам, увитые плющом, делали его похожим на крепость. Глядя на них, Селеста гадала, какой прием ее ожидает. Она подняла глаза: из окна верхнего этажа смотрел Гровер.
– С возвращением, миссис Паркс, – у дверей поприветствовала ее горничная. – Мы так рады, что с вами все в порядке.
– Спасибо, Минни, – улыбнулась Селеста. – А где мастер Родди?
– На прогулке с няней. Мы не знали точно, когда прибывает поезд, и мастер попросил Сьюзан погулять с ним на солнышке. Они скоро придут.
Разочарование больно укололо Селесту.
– Хозяин в кабинете, миссис Паркс. Он встретится с вами там, когда вы будете готовы.
Сердце Селесты неприятно заныло. Значит, она попала в немилость. Все имеет свою цену, и задержку в Нью-Йорке Гровер расценил как неподчинение приказу. На ватных ногах, трепеща, как ученик перед директором школы, она поднялась по широкой дубовой лестнице в кабинет. Новообретенное мужество быстро покидало ее.
– Наконец-то. Закрой дверь. – Гровер отошел от окна. Его глаза метали молнии. – Как у тебя хватило совести явиться так поздно? Я строго-настрого приказал Брайдену сразу же привезти тебя домой, а ты посмела ослушаться! – заревел он. Его красное лицо побагровело еще сильнее.
– Прости, я знаю, но там были люди, которые нуждались в моей помощи, – те, кто выжил в катастрофе. Гровер, это было ужасно, ты просто не поверил бы своим глазам. Я не могла их бросить.
– И слышать не желаю твоих оправданий! – Гровер презрительно отмахнулся. – Ты преспокойно оставила семью на несколько недель, и
– У меня умерла мать. Я ездила на похороны.
– И назад не торопилась. Иди переоденься, нам скоро выходить.
– Сначала я бы хотела повидаться с Родди, я очень по нему соскучилась.
– Сьюзан повела малыша на прогулку. Для него нянька ближе родной матери, он едва ли заметит, что ты приехала!
– Как ты можешь такое говорить? Это ты не позволил мне взять его в Англию. Моя мать умерла, так и не увидев внука.
В горле у Селесты встал комок. Она вступила в спор, хотя понимала, что лучше этого не делать, когда Гровер не в духе.
– Делай, что я сказал, и сними с себя эти мрачные тряпки! Выглядишь, как фабричная работница.
– Я ношу траур.
– Здесь ты не будешь носить никакого траура. Черный цвет тебе не идет, – отрезал Гровер.
– Зато он соответствует моему состоянию после всего, что я видела и испытала! – выпалила Селеста.
От удара в плечо она отлетела к письменному столу. Зашатавшись, Селеста еле устояла на ногах.
– Я не потерплю неповиновения в моем собственном доме! – рявкнул Гровер. – Ты плюешь на мои распоряжения, на моего водителя, на мое расписание. Тебе известно, чем это грозит. – Он навис над Селестой, сверля ее безжалостным взглядом серых глаз.
Она попыталась расправить плечи.
– Ты хочешь, чтобы я нарядилась на торжество, после того как едва не утонула? Гровер, прошу тебя…
– И это вместо благодарности! На подготовку званого обеда у моей матери ушло несколько дней. Весь цвет общества соберется, чтобы услышать твою историю.
Селеста дотронулась до плеча, которое сильно саднило. От удара у нее кружилась голова, она плохо соображала, где находится.
– Я устала, мне не до светских раутов.
– Твои чувства и желания никого не интересуют!
– Пожалуйста, давай перенесем обед на другой день, – взмолилась Селеста.
– Ступай в спальню. Я преподам тебе урок, какой ты не скоро позабудешь.
Селеста увидела в глазах Гровера зловещий огонек и поняла, что он имеет в виду.
– О нет, только не сейчас, прошу. Разве ты не видишь, как мне плохо? Во имя всего святого, не сейчас!
– Ты моя жена, я имею на тебя полное право. Отправляйся в спальню, пока я не оттащил тебя туда за волосы. Ты еще не поняла, кто в этом доме хозяин? Я не позволю непокорной жене делать из меня идиота!
На «Келтике» Мэй почти не выходила из каюты, прячась от посторонних глаз. Она знала, что пассажиры сгорают от желания расспросить ее о событиях на «Титанике» и понянчиться с малышкой. Элле передавали игрушки: одна дама из первого класса прислала очаровательного плюшевого мишку и куклу, разодетую в розовый бархат с золотыми кружевными лентами. Люди желали добра, однако Мэй была слишком измучена, чтобы это оценить. На борту находились по меньшей мере еще пять женщин, выживших в катастрофе, причем некоторые – с детьми, и вся остальная публика суетилась вокруг них, точно они были знаменитостями.
Мэй старалась не общаться с товарками по несчастью. Многие пассажиры просили разрешения сфотографироваться, но она с самого начала рейса упорно избегала назойливого внимания, и мало-помалу люди уяснили ее настрой.
На сей раз ей достался билет во второй класс – явно постаралась Селеста. Эта женщина спасла ей жизнь… Она не заслуживает такой подруги! Мэй никогда не забудет дни, проведенные в Нью-Йорке. Вместе с Селестой она каталась в экипаже по Центральному парку, угощалась фруктовой водой с мороженым, делала покупки в универмаге «Мэйси», стараясь не глазеть на прилавки, заваленные роскошными вещами, и на элегантных дам в широкополых шляпах, которые по глоточку пили чай в ресторане и умилялись Элле. С тех пор как почти две недели назад Мэй отправилась в плавание, все происходило будто во сне. Неужели действительно минуло совсем мало времени? Она увидела новый мир, окунулась в суету, гомон и пыль большого города. Нет, это не для нее. Хорошо, что она возвращается домой – пускай не в родной дом, но хотя бы в родную страну, где все знакомо и привычно.
Мэй не впервые испытывала ощущение, что видит странный сон и скоро проснется. Всего за несколько дней она проделала путь из Болтона в Лондон, затем в Саутгемптон, Нью-Йорк, а теперь плывет назад, и опять в неизвестность, в чужом платье, с едва знакомым младенцем на руках. Под утро, однако, реальность придавливала Мэй тяжестью, сердце пронзала такая острая боль, что оно готово было разорваться. Сил хватало только на то, чтобы приготовить смесь для ребенка.
Элла безмятежно сосала молоко из бутылочки. Сухая и сытая, она не доставляла проблем.
– Я тебя не знаю, – шепнула она на ухо девочке.
В ответ та улыбнулась невероятно трогательной улыбкой, и Мэй осталось лишь покачать головой. Невинный ангел…
– Ничего, у нас впереди много времени. Мы познакомимся как следует, детка.
Еще несколько дней можно спокойно сидеть в кресле, качать малышку на руках, петь ей песенки и гулять по палубе, и только потом придется задуматься о будущем.
Элла совсем не похожа на Элен: у нее маленькие, изящные ручки и ножки, тонкие длинные пальчики и смуглая кожа. Иностранка, вне всяких сомнений. В третьем классе собралось столько разных национальностей! Мэй помнит женщин в ярких косынках, стрекотавших по-своему. Понимает ли Элла хоть слово по-английски?
На Мэй все новехонькое: и черное пальто, отделанное бархатом, и модная шляпка, и сумочка, и ботинки из телячьей кожи, и корсет, и даже сорочка. Только лицо, бледное, осунувшееся, осталось прежним; к написанным на нем заботам и тревогам добавилось горе.
В кармане у Мэй лежит рекомендательное письмо Селесты, адресованное ее отцу – священнику Личфилдского собора, канонику Форестеру. Что такое каноник? Мэй знает лишь одно похожее слово: канонада. Это когда гремят пушки. Она даже не представляет, где находится Личфилд – кажется, неподалеку от Бирмингема. И в соборе она тоже ни разу в жизни не была.
Всякий раз, когда судовой двигатель вздрагивал или замирал, в душе Мэй начинала расти паника. Что, если корабль опять напоролся на льдину? Айсберги по-прежнему встречались в этих водах. Мэй не могла заставить себя подняться на палубу и узнать, в чем дело. Каюта, конечно, очень комфортабельна, но спать в наглухо закрытом помещении тяжело.
На рассвете Элла проснулась и захныкала, требуя молока. Мэй закутала ее потеплее и, собравшись с духом, вышла на палубу, чтобы посмотреть на океан. Рядом не было никого, за исключением матроса, который улыбнулся и тактично отошел в сторону. И экипаж, и пассажиры «Келтика» уже поняли, что Мэй неприятны любые напоминания о недавних событиях.
Селеста – та стремится поведать о трагедии целому миру, а Мэй – нет. Она будет хранить страшные воспоминания глубоко в душе до конца своих дней. Когда Селеста писала письмо канонику, Мэй умоляла подругу не описывать ее историю в подробностях и упомянуть лишь, что в результате катастрофы она овдовела.
– Пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы на меня показывали пальцем на улице и жалели.
Это было единственным условием, которое поставила Мэй, согласившись принять щедрое предложение Селесты. Никакого прошлого, шанс начать все заново. Селесте не оставалось ничего иного, как согласиться.
Серым, пасмурным днем двадцать пятого апреля судно вошло в ту часть Атлантики, которая именовалась Западными подходами. Это означало, что английский берег уже близко и скоро судно придет в Ливерпуль. Мэй предстояло выполнить последнюю задачу.
Если она решила переписать жизнь с чистого листа вместе с малюткой Эллой, нужно уничтожить то, что связывает их с ужасным прошлым: задубевшую от морской соли ночную рубашку, детские одежки – в общем, все, что может выдать в них пассажиров «Титаника». Мэй затолкала ненавистные тряпки в карман пальто и поднялась на палубу. Убедившись, что на нее никто не смотрит, она бросила свои вещи в воду. Подхваченные порывом ветра, сперва они заполоскались на поверхности воды, точно флаги, а затем уплыли прочь по волнам, как раздувшиеся тела утопленников. Мэй быстро отвернулась, испуганная этим жутким сходством.
Чуть погодя она провела рукой по рубашечке Эллы, украшенной прелестным кружевом, погладила чепчик, одну пинетку. Вторая потерялась в тот день, когда они сошли на берег в Нью-Йорке. Мэй только сейчас рассмотрела затейливый узор кружева – искусно выплетенных животных из Ноева ковчега, собак, лошадей, оленей – всех по паре, а за ними голубку с распростертыми крыльями. Какая тонкая работа! Пощупав материю, Мэй поняла, что это кружево изготовили с любовью и гордостью.
Они обе – и Мэй, и Элла – обрели свой ковчег, свое спасение сперва в шлюпке, а затем на борту «Карпатии». Их судьба и теперь в воле океана. Перегнувшись через перила, Мэй всмотрелась в толщу воды и увидела тысячи бурлящих белых пузырьков, похожих на кружево. Нет, она не сможет смотреть, как уходят в темную глубину эти прелестные детские вещички. Наверное, вот так же утонула ее любимая доченька… Мэй сунула одежки обратно в карман: море их не получит. Мэй не вправе выбросить то, что ей не принадлежит, однако и Элла не должна узнать тайну, которую хранят эти вещи. Мэй уверена в одном: нельзя уничтожать любовь, как бы горька ни была память.
Ярко горели свечи в канделябрах, в браслетах и серьгах сверкали бриллианты. Обед прошел вполне сносно, хотя Селеста не могла даже смотреть на еду. Как ей проглотить хоть кусочек, когда ушибленные ребра больно трутся о жесткий корсет? Любой наклон или поворот причиняет адскую боль, а надо улыбаться и быть безупречной гостьей. Строго на своих местах, обозначенных табличками, сидят надутые индюки – самые состоятельные коммерсанты и дельцы в городе, сколотившие огромные состояния за последние несколько лет, в их числе партнеры Гровера из юридической конторы «Рётцель и Эндресс». Напротив Селесты – один из «резиновых магнатов», совладелец фирмы «Б. Ф. Гудрич». Все ждут подробностей ее захватывающей истории.
– Гибель Уолтера Дугласа – ужасная потеря, не правда ли?
Акронские газеты пестрели сообщениями о смерти легендарного основателя компании «Квакер оутс».
– Его бедная жена осталась с одной шубкой на плечах. А другие – Джон Джейкоб Астор, Гуггенхайм, чета Штрауссов, – все они умерли… Селестина, вы, должно быть, встречали кого-то из них в салоне первого класса?
Она немного замялась, поймав пристальный взгляд Гровера, потом улыбнулась и кивнула.
– Все эти джентльмены держались очень храбро, – сказала она. – Их мужество никогда не будет забыто. Жены некоторых вошли в «Комитет спасенных», и мне довелось с ними общаться.
– Говорят, простолюдины из третьего класса вели себя как скоты, – вставила мать Гровера, Хэрриет, отправляя в рот очередной кусок пирога с вишней.
– Я видела совершенно иное, – резко возразила Селеста. – Мужчины из всех классов прощались с женами, целовали детей, зная, что больше их не увидят. Большую часть пассажиров третьего класса – в том числе женщин с детьми – не пускали на палубу почти до самого конца, когда уже не осталось спасательных шлюпок. Несчастных бросили на произвол судьбы, оставили умирать. Пятьдесят три ребенка, ехавших в третьем классе, погибли в ту ночь. Пятьдесят три! И только одна девочка – в первом, и то лишь потому, что она добровольно отказалась расставаться с родителями.
Селеста полностью завладела вниманием собравшихся. Она могла бы рассказать немало подробностей, отбивающих охоту к еде, однако сейчас для этого не место и не время. Гости ждут историй о подвигах и героизме и не хотят слышать ничего такого, что нарушит их сон.
– Зато еще на «Карпатии» нам удалось собрать в помощь спасенным десять тысяч долларов! – с гордостью прибавила Селеста.
Перед обедом Гровер запретил ей описывать катастрофу за столом. Лично его рассказ Селесты не впечатлил.
– «Титаник»! – раздраженно воскликнул он. – Меня уже тошнит от чертова парохода! В «Трибьюн» о нем только и пишут. Всем уже все известно, так что нечего звонить об этом во все колокола за обедом.
– Гровер, поверь, это было ужасно, – настаивала Селеста. – Я никогда не забуду того, что видела своими глазами. Мне очень повезло остаться в живых.
– Что за история с какой-то нищей вдовой, которую ты опекала? Брайден мне доложил. Там и без тебя хватало доброхотов!
– Мы с Мэй были в одной лодке. Она потеряла мужа и все имущество. Я не могла поступить иначе, – промолвила Селеста, стараясь выдерживать ровный тон. Она знала, что Сьюзан уже привела Родди с прогулки, и мечтала наконец обнять сынишку, но вынуждена была ждать, пока Гровер ее отпустит. Если его разозлить, он запретит ей видеть сына еще дольше. – Кроме того, я хотела помочь миссис Браун собрать средства в помощь пострадавшим.
– Узнаю дочку священника! – зло ухмыльнулся Гровер. – Благодари бога, что у меня хватило соображения не отдавать тебе сына. Если бы с ним что-то случилось… – В его голосе прозвучала угроза.
После этого он ее избил. Селеста не удивилась: она навлекла на себя гнев мужа и должна понести наказание. Гровер разрешил ей встретиться с Родди только перед самым выходом из дома. Селеста, у которой болело и саднило все тело, не могла даже взять мальчика на руки. Увидев ее, он заплакал и прятался за Сьюзан до тех пор, пока Селеста не протянула ему мешочек с подарками. Остаться с сыном она не имела права, и от этого у нее разрывалось сердце. Да, она провинилась – нужно было возвращаться вовремя…
Селеста обвела взглядом оживленные лица гостей Хэрриет и быстро сменила тему.
– Пожалуй, хватит обо мне. Расскажите лучше, что интересного произошло в мое отсутствие.
Селесту тут же начали посвящать во все местные сплетни, однако когда женщины вернулись в гостиную, где мужчины потягивали портвейн, беседа опять вернулась к прежней теме.
– Вы видели Мадлен Астор? Говорят, она… в деликатном положении.
– Да, я видела ее на «Карпатии». Бедняжка скверно выглядела, и – вы правы – она действительно беременна.
– Всего восемнадцати лет от роду, только-только вступила в брак с мужчиной вдвое старше себя… Вообразите, когда они познакомились, он был женат! Ну, что будет, то будет, а о мертвых дурно не говорят.
– Вы много трупов видели? Как это ужасно – тесниться в лодке со всяким отребьем из третьего класса! Должно быть, вы счастливы, что вновь находитесь дома, вне опасности, среди нормальных людей.
Она ощущала страшное одиночество, опустошенность и не находила выхода. Гровер много пил, и его глаза наливались кровью всякий раз, когда всеобщее внимание вновь переключалось на Селесту.
Скоро за ними приедет экипаж, и всю дорогу домой он будет ее лапать, предвкушая удовольствие в спальне. Никаких ласк, он возьмет жену грубо и быстро, удовлетворенно всхрюкнет, а потом все закончится, и Селеста будет лежать, ощущая тупую боль внизу живота, чувствуя себя использованной тряпкой.
Как она дошла до такой жизни? Нежность сменилась насилием очень быстро, уже во время их медового месяца в Париже. После свадьбы Гровер как будто превратился в другого человека. Ему не нравилось в ней все: манера одеваться, прическа, английский акцент, происхождение. Он постоянно повторял, что сделает из нее «годную жену», точно она кусок глины.
Поначалу Селеста была слишком шокирована и напугана, чтобы возмутиться и дать отпор, и теперь она должна терпеть. Эту страшную тайну не узнает никто. Недавние побои – только малая часть того, на что способен Гровер, если она опять ослушается.
Ранним утром Селеста лежала в постели без сна под громкий храп мужа и даже не смела пошевелиться – не дай бог Гровер проснется, и тогда кошмар повторится снова.
А позже, сидя за чашкой кофе, стараясь не морщиться от боли и делая вид, что все замечательно, Селеста вдруг поняла, что больше не может так жить. На званом обеде у нее появился план. Вполуха слушая бесконечные пересуды и сплетни, она придумала, как управиться с Гровером. Когда они вернутся в особняк на Портидж-хилл, она предложит супругу отличный виски, который привезла из Нью-Йорка, и тем самым отвлечет его. Затем пойдет переодеваться и не будет спешить, зная, что муж утомлен, пьян и хочет спать. Она осторожно проскользнет в спальню Родди – потихоньку, чтобы не разбудить Сьюзан в соседней комнате. Найдет одеяло, подушку и устроится на кушетке. Эту ночь она проведет в безопасности, а если Гровер что-то скажет, она объяснит, что ушла спать в другую комнату, дабы не тревожить его, ведь он так сильно устал.
Слова, сказанные Хэрриет Паркс в конце обеда, заставили Селесту задуматься.
– Дорогая, тебе надо записать все, что ты видела, пока не забылись подробности.
Почему она должна молчать о том, что случилось на «Титанике»? Почему не изложить на бумаге события, свидетельницей коих она стала? Селеста сможет собрать деньги для жертв трагедии, иммигрантов из Корнуолла, которые, как она слыхала, приезжают в Акрон. Газеты наперебой печатали статьи о Маргарет Браун, светской львице, лично севшей на весла в одной из спасательных шлюпок. Теперь между ними возникла дружба, и Селеста намерена обязательно присутствовать на всех собраниях «Комитета спасенных».
Ее мысли вернулись к Мэй и маленькой Элле. Получится ли у них все так, как запланировала она? Что бы сказала простая девушка из Ланкашира по поводу сегодняшнего раута, расфранченной публики, блеска и фальши? Итак, Селеста не будет молчать. Должны быть способы привлечь внимание общественности! Трагедия «Титаника» ужасна, однако в будущем подобное можно предотвратить, в этом Селеста уверена.
Дома, в детской, она зажгла свечу, взяла блокнот, карандаш и, пока воспоминания были еще свежи в памяти, начала писать. Она переносила на бумагу все: разговоры, сцены, события той роковой ночи, – и испытывала мощный прилив энергии и решимости. Родди прочтет это, когда станет старше, но цель Селесты не только в этом. Она запечатлеет свои свидетельства во времени, сделает их частью истории. Что-то в ее душе изменилось; Селеста поняла, что она не половик, о который Гровер может вытирать ноги, а женщина, достойная уважения. Она выжила в страшной катастрофе, и ее уже не сломить.
Впервые за долгое время Селеста крепко уснула.
Анджело сидел сгорбившись в обшарпанном баре и опрокидывал стакан за стаканом. Никакое количество выпивки не могло притупить его боль. Какой смысл идти домой? Маленькая квартирка стоит в том виде, как он бросил ее тем апрельским утром несколько недель назад. Она заросла пылью, но все-таки служит Анджело местом, куда он, шатаясь, может прийти под утро, чтобы переспать похмелье и укрыться от тети Анны, которая ругалась на племянника и требовала сделать уборку.
– Зачем? – кричал он в ответ. – Кто, кроме меня, увидит беспорядок?
– Если будешь повсюду оставлять еду, у тебя заведутся крысы! Посмотри на себя: сколько ты уже не брился? И на работу не ходишь. Как ты собираешься платить за квартиру? На стройке прогульщики не нужны. Марии было бы за тебя стыдно.
– Не произноси ее имени, тетя! Ты даже ни разу не видела мою жену.
– Сальви говорит, она была очень красивой девушкой, и с достоинством. Ты оскверняешь ее память своей неряшливостью! – Анна в отчаянии всплеснула руками, а затем прошлась по комнате и собрала грязные рубашки Анджело.
– Уходи, я сам могу постирать.
– Еще чего! Хочешь, чтобы всех Бартолини считали свиньями? Семейную фамилию надо уважать. Не забывай, у нас свой бизнес. А пьянством горю не поможешь, – увещевала тетя Анна.
– Не указывай, – отрезал Анджело.
– Ты – член нашей семьи, мы за тебя волнуемся и не допустим, чтобы ты вконец опустился.
– И зачем я только приехал в эту проклятую страну? Она забрала все, что у меня было, всех, кого я любил. Мне здесь нечего делать.
– Тогда возвращайся в Италию, поджав хвост, и поведай свою историю. Начни опять работать на ферме, занимайся чем угодно, только не растрачивай жизнь попусту.
– Оставь меня в покое!
Тетя Анна ушла, а ее слова засели у Анджело в мозгу. Вернуться в деревню, где живет его брат, старенькая мать, родители Марии… Но как он посмотрит им в глаза?
Анджело выполз из дому в бар Рицци и пил до тех пор, пока в карманах не кончились деньги. Вернуться домой? Ничего позорного в этом нет. И все же что-то его останавливало.
Он протолкался через толпу и вышел на улицу. Тут он сам себе хозяин. Анна изводит его не хуже матери: делай то, делай это! Уехать в Италию? Черта с два. Здесь он сам распоряжается своей жизнью, может стать для всех невидимым, скрыться от друзей и родни, пить с кем захочет и когда захочет. Он никогда не вернется, ведь это будет означать полное поражение. К добру или к худу, Анджело останется в Америке.
Еще до того, как поезд подошел к вокзалу Трент-Вэлли, Мэй узрела три высоких шпиля Личфилдского собора. «Три девы», называла их Селеста. Она обратила внимание, что дома по обе стороны от железной дороги выстроены из красного кирпича, причем не ланкаширского – яркого и блестящего, из аккрингтонской глины, а более матового, с лиловатым оттенком. С одной стороны, Мэй переживала, что едет в совершенно незнакомое место, а с другой, радовалась, что пейзаж полностью отличается от болтонского.
Элла, утомленная дорогой, крепко спала. Сойти с поезда Мэй помог солдат в форме защитного цвета. Он направлялся в расположение своего полка, в Уиттингтон – это сразу за городом, как он сказал. Пока они ехали из Ливерпуля, маленькая Элла совершенно покорила сердце солдата, так что на прощание он даже сунул ей в ладошку шиллинг. Мэй подивилась доброте чужих людей и вновь невольно вспомнила о Селесте.
Денек выдался погожим, молодая листва зеленела на весеннем солнце. Наконец-то она вернулась на родину, подумала Мэй, хотя здесь все совсем по-другому. Вместо привычных глазу заводских труб – прекрасные соборные шпили, и дома не стоят ступенчатыми рядами, в отличие от Болтона.
К счастью, подошел омнибус, который доставил Мэй с вокзала в город, и вскоре она уже вышла на Рыночной площади. Заглянув в небольшое кафе, Мэй утолила жажду и улучила минутку, чтобы привести себя в порядок перед зеркалом, а потом проделала короткий путь вверх по Дэм-стрит к Соборному двору.
Все выглядело очень необычно, как на картинке в книге. Взору Мэй открылся Соборный пруд, с которого доносилось кряканье уток, а при виде цветущих вишен она изумленно замерла на месте. На другом берегу пруда стояли высокие кирпичные здания. Садики, разбитые перед ними, доходили почти до самой кромки воды. Свежий воздух, мощеные улочки и старинные постройки – этот мир разительно отличался от того, который Мэй знала прежде. Возможно, Селеста права, и здесь они начнут новую жизнь.
В кармане у Мэй лежал листок с адресом отца Селесты и указаниями, как добраться до места, однако, несмотря на все старания, нужный дом она найти не могла. Она обогнула собор и подошла к западному порталу, откуда пологий подъем вел к стене, украшенной многочисленными статуями. Мэй обратилась за помощью к женщине, что проходила мимо и несла в руке плетеную корзинку. Женщина показала Мэй на невысокую арку, за которой виднелась миниатюрная площадь, окруженная низкими домиками. Дома стояли вкривь и вкось, под окнами были огородные грядки.
– Кого вы ищете? – поинтересовалась женщина, улыбнувшись Элле – девочка уже проснулась.
– Каноника Форестера, – ответила Мэй.
– Он живет в доме под номером четыре. Тот самый, у которого дочь плыла на «Титанике». Хвала Господу, она выжила. Ужасная катастрофа, правда?
Мэй молча кивнула. Заголовки на газетных тумбах так и бросались в глаза, сообщая сенсационные новости: «Тела пассажиров с «Титаника» подняты из воды и ждут отправки в Галифакс». Каждое издание стремилось превзойти остальные по количеству мрачных подробностей. Как бы то ни было, от Мэй репортеры не добьются ни слова. Она вообще больше никогда не ступит на борт корабля.
– Какая хорошенькая у вас дочурка, – сказала женщина, ласково потрепав кудряшки Эллы.
Ее удивленный взгляд скользнул по лицу Мэй, однако та уже привыкла к подобной реакции. Люди поражались несходству матери и ребенка везде, где Мэй ни появлялась – в поезде, в омнибусе, в кафе на площади.
Она кивнула в знак благодарности и двинулась в указанном направлении. Постучала в дверь, надеясь, что не ошиблась. Ей открыл седовласый мужчина с морщинистым, добрым лицом.
– А-а! Кажется, я знаю, кто вы, – улыбнулся старик. – Входите, входите же, миссис Смит. Полагаю, путешествие было приятным?
– Вы обо мне знаете?
– Разумеется. Селеста прислала нам телеграмму. Ну, как там моя непотопляемая дочь?
В глазах старика мелькнул озорной огонек, и Мэй поняла, что перед ней хороший человек.
– Вы просто не представляете, как она мне помогла, каким верным другом стала.
– Ее мать была такой же… Садитесь, я сейчас приготовлю чай. У экономки сегодня выходной, так что уж извините за беспорядок, – произнес мистер Форестер и принялся перекладывать стопки книг и бумаг, чтобы освободить место для Мэй.
Она усадила Эллу на стул, обложив ее старыми, пыльными подушками.
– Позвольте вам помочь. Если покажете, где у вас посуда, я…
Все горизонтальные поверхности в комнате были завалены книгами, газетами и вырезками.
– Видите ли, я собираю статьи о крушении «Титаника». Думал, найду ваши фамилии, но пока они мне не попадались. Позже отправлю вырезки Селесте. Искренне соболезную вашей утрате, миссис Смит.
– Мы направлялись в Айдахо, хотели начать новую жизнь…
Слезы, всегда стоявшие близко, вновь навернулись на глаза Мэй.
– Какое счастье, что ваша дочка с вами.
– Да-да, – поспешно ответила Мэй, опасаясь лишних расспросов. – Теперь она – самое главное для меня. Мой бедный муж строил такие планы насчет ее будущего! Он мечтал, чтобы наша дочь получила хорошее образование, и я сделаю все, чтобы дать ей эту возможность. Мне придется работать за двоих, поэтому я сюда и приехала.
Произнеся отрепетированную речь, Мэй принялась расставлять на подносе чашки и блюдца. Каноник Форестер поставил чайник на огонь.
– Понимаю. Не волнуйтесь, для честных людей работы в Личфилде всегда хватит. Уверен, подыщем вам место. Вы что-нибудь умеете?
– Я недолго работала прислугой, а потом поступила на бумагопрядильную фабрику. Я могу представить рекомендации, только это займет какое-то время, – предложила Мэй, зная, что рискует раскрыть свой адрес.
– Слова моей дочери вполне достаточно. Как правило, она хорошо разбирается в людях. – Старик помолчал, как будто задумался о чем-то своем, потом вздохнул. – Давайте выпьем чаю, и я расскажу, какие есть варианты.
Пока каноник разливал чай по чашкам, Мэй достала из мешка сухарик для Эллы.
– Мне нужна такая работа, чтобы можно было присматривать за ребенком. Я не хочу… не могу отдавать ее на воспитание… по крайней мере, пока.
– Что-нибудь придумаем. Как только люди узнают о вашей беде…
– Нет! – испуганно воскликнула Мэй, чуть не выронив чашку. – Прошу вас, сэр, не рассказывайте… Лучше, если об этом никто не будет знать. Репортеры донимают выживших на каждом шагу!
– Моя дорогая, это скоро пройдет – человеческая память коротка. Хорошо, что «Комитету спасенных» удается собирать средства, пока общество еще взволновано трагедией «Титаника». Собраны уже десятки тысяч долларов. Люди хотят помочь, оказать поддержку. Тем не менее я понимаю ваше желание избежать огласки. Собственно, я намеревался предложить вам место в Богословском колледже, что напротив Соборного двора. Там всегда нужны руки – приготовить еду, постирать. Я разговаривал с женой ректора, миссис Филипс, и она охотно согласилась объяснить вам ваши обязанности и показать, где что находится. Поблизости наверняка найдется и комната.
Мэй облегченно кивнула.
– Большое спасибо. Думаю, это то, что мне нужно.
Она пригубила чай. Женщина, которая ведет хозяйство у каноника, явно не слишком старается. В тесной кухоньке довольно грязно, несколько чашек треснуты.
После чая отец Селесты проводил Мэй и Эллу в дом ректора. Горничная сообщила, что хозяйка неподалеку, где-то в соборе.
– Я могу подождать, – сказала Мэй. Наверное, она пришла в неподходящее время.
– Кстати, не хотите ли осмотреть собор? Там я вас и познакомлю. Как говорится, чтобы не откладывать дела в долгий ящик, – предложил каноник Форестер, не дожидаясь ее ответа.
Мэй улыбнулась. Как он похож на Селесту! Такая же энергичная, деятельная натура.
Войдя через боковую дверь, Мэй немедленно ощутила сырость холодного камня. Испытывая благоговейный трепет, она подняла глаза и увидела высокий сводчатый потолок. В соборе царила тишина.
– Можно я немного посижу здесь? – шепотом спросила Мэй.
– Конечно, конечно. Не буду вам мешать. Я пока пойду поищу миссис Филипс, – отозвался каноник.
Мэй села и опустила голову, держа Эллу на коленях. В этом гулком, величественном пространстве было что-то такое, от чего ей хотелось плакать. Боже, как она устала… Станет ли этот город прибежищем? Достойна ли она находиться здесь? Насколько греховна ее ложь?
Все, на что пока способна Мэй, – медленное, постепенное движение вперед, шажок за шажком. Элла должна жить счастливо, не зная, что такое холод приюта. Ее история навсегда останется тайной, и даже если кто-нибудь попытается разнюхать правду, у него ничего не выйдет. Правда утонула в морской пучине вместе с «Титаником». Ложь, с которой они начнут новую жизнь, – во благо.
В сторону Мэй решительно направлялись двое: каноник и высокая, полная дама. Звук их шагов по каменным плитам отдавался звонким эхом. Мэй собралась с духом, зная, что для нее и ребенка это единственный шанс.
Элла – сирота. Материнскую заботу и ласку ничто не заменит, но Мэй – мать, потерявшая свое дитя, – готова взять на себя эту важную обязанность, заботу о девочке. Они точно овечка и ягненок, про себя улыбнулась Мэй, так почему бы им не остаться вместе?
Она встала и поздоровалась:
– Здравствуйте, миссис Филипс. Меня зовут Мэй Смит, а это моя дочурка Элла. Я очень надеюсь на вашу помощь.
В «Комитете спасенных с «Титаника» ждали, пока «Карпатия» завершит рейс из Неаполя и встанет на якорь у своего причала в Нью-Йорке. Как мало сходства с предыдущим историческим прибытием в порт поздней ночью, размышляла Селеста, следуя за вереницей шелковых платьев и изящных шляпок. Она поднималась по сходням не без содрогания. Хватит ли ей смелости вновь совершить морское путешествие?
Между прочим, Мэй храбро отправилась в неизвестность всего через несколько дней после катастрофы. Значит, и ей нужно побороть свой страх. Господи, это всего лишь визит, причем нанести его следовало уже давно! Маргарет Браун привезла серебряную чашу с дарственной надписью; ожидается, что сегодня здесь будут присутствовать многие знаменитости из числа выживших, например, Фредерик Сьюард, знаменитый теннисист Карл Бер и мистер Фрауэнталь, крупный немецкий промышленник.
Когда все пассажиры сошли на берег, капитан Рострон собрал экипаж на палубе. Из прежней команды осталось более двухсот человек, и Селеста заметила знакомые лица. Холеные офицеры в парадной форме, матросы с обветренными лицами, перепачканные сажей машинисты и кочегары – все стояли навытяжку, выстроившись в две длинные шеренги.
Селеста гордилась своим членством в «Комитете спасенных». На этот раз, чтобы вырваться в Нью-Йорк, пришлось пойти на уловку. В поездке ее, разумеется, сопровождала Хэрриет Паркс. Мать Гровера жалела, что не может принять непосредственного участия в церемонии, и тем не менее надеялась хотя бы мелькнуть в высшем обществе Нью-Йорка.
Селеста сыграла на тщеславии мужа, убедив его, что щедрое пожертвование в фонд «Комитета» повысит репутацию руководства компании «Даймонд раббер».
Свекровь объездила все модные ателье Кливленда в поисках подходящего наряда, тогда как Селеста из принципа оделась в черное. Когда Гровера не было дома, она по-прежнему носила траур по матери, однако при нем была вынуждена надевать платья приглушенного сиреневого и серого цветов.
Чем больше она общалась с Маргарет Браун – теперь уже национальной героиней – и читала о ней в газетах, тем больше восхищалась непоколебимой решимостью этой женщины поставить «Комитет» на ноги еще во время плавания на «Карпатии». Деньги, собранные «Комитетом спасенных», исчислялись сотнями тысяч долларов. Селеста тоже участвовала в сборе средств: организовывала распродажи предметов рукоделия, картин, устраивала благотворительные чаепития и музыкальные вечера по образу и подобию тех, что проводились в Нью-Йорке.
Она развела такую активную деятельность, что времени задумываться об удручающем состоянии ее брака с Гровером почти не было. А потом стали приходить письма от отца, в которых он писал, как «малютка Мэй» постепенно приживается в Соборном дворе.
Первое письмо Мэй, написанное аккуратным детским почерком, выглядело более сдержанным.
Селеста вздохнула, вспомнив письмо. Как бы хотела она очутиться в Личфилде сейчас, когда там цветут вишни! Она бы гуляла с Родди вокруг пруда, пила чай на Рыночной площади…
За мужество и умелые действия по спасению выживших с «Титаника» капитану Рострону вручили чашу из позолоченного серебра с двумя ручками на подставке из черного дерева и надписью с выражением благодарности и добрыми пожеланиями от спасенных женщин – этот подарок был задуман ими на самом первом собрании «Комитета» в салоне «Карпатии» вечером 17 апреля. Дамы выразили глубокую признательность всему экипажу.
– Вы на полном ходу направились к месту аварии сквозь опасные воды, как только получили сигнал. Если бы не вы, никого из нас сейчас не было бы в живых.
Похвалы привели капитана в сильное смущение.
– Спасибо, – пробормотал он, не поднимая головы, затем набрал полную грудь воздуха и произнес: – Не знаю, как выразить словами мою благодарность за награду… за оказанную мне честь… эту прекрасную чашу, символизирующую дух товарищества и взаимопомощи. Я старался выполнять свой долг – во-первых, как моряк, и во-вторых, как человек по отношению к своим собратьям. Вашей благодарности заслуживаю не я, а мой экипаж. Я хочу сказать всем членам команды спасибо за проявленную храбрость и верность своему делу. Кроме того, я выражаю благодарность от себя лично, а также от имени моей супруги и всей моей семьи. В грядущих веках мои потомки будут гордиться этой минутой.
Председатель «Комитета спасенных», мистер Сьюард, повернулся к экипажу.
– Когда на рассвете мы увидели приближающуюся «Карпатию», то все без исключения испытали самое проникновенное и искреннее чувство благодарности. В знак этого мы хотим вручить каждому из вас памятную медаль.
Селеста видела эти медали: шесть золотых предназначались офицерам, серебряные и бронзовые – остальным членам команды. На медали была изображена «Карпатия», спешащая на помощь «Титанику». Надпись на обороте гласила: «Капитану и экипажу судна в признательность за доблестные и героические усилия».
Все зааплодировали. Принимая медаль, молоденькая судовая горничная шагнула вперед и сделала реверанс. К горлу Селесты подкатился комок – она вспомнила, как самоотверженно помогала им эта девушка. Селеста подумала о членах команды «Титаника», которых допрашивали в качестве свидетелей; ходили слухи, что им заморозили жалованье с той самой минуты, как судно затонуло. Теперь их жизнь тоже зависит от благотворительных пожертвований. А те, кто сейчас лежит на дне океана? Они уже не получат ничего…
Хэрриет удовлетворила свои амбиции, посетив концерт в память жертв трагедии, который состоялся в воскресенье на Бродвее, в театре «Мулен-Руж». Какой блестящий состав артистов! Оркестры сухопутных войск США из ближайших к Нью-Йорку округов расположения, детские коллективы и лучшие музыканты города. Великолепное зрелище вызвало в публике небывалый подъем духа.
– Селеста, дорогая, вы ведь не собираетесь покинуть нас в этот ответственный момент? – спросила Маргарет Браун, подошедшая к ним в антракте. – Миссис Паркс, ваша невестка – верная сподвижница общего дела.
Хэрриет покраснела от удовольствия.
– Разумеется, она останется и будет оказывать всю посильную помощь. Она уже добилась пожертвования в несколько сотен долларов от компании «Даймонд раббер».
– Вот как? Рада слышать! Перед нами стоит большая задача, если мы собираемся выплатить компенсации тем, кто лишился имущества. Значит, увидимся на следующем собрании, Селеста? У нас уже есть мысли насчет возведения мемориальной статуи, а также национальных памятников.
Маргарет подмигнула Селесте, та кивнула в ответ.
– Это та самая «непотопляемая» Молли Браун? – вытаращилась ей в спину Хэрриет.
– Тише! Не произносите этого имени. Она ненавидит, когда ее называют Молли. Маргарет – это силовая станция мощностью в одну человеческую силу, вечный двигатель. Если кто и способен возвести памятник, то именно она, и готова спорить, она сделает это на раз-два!
– Не будь вульгарной, милочка, тебе это не идет, – заметила Хэрриет, разглядывая невероятных объемов миссис Браун в широкополой шляпе со страусовыми перьями и кричащем платье из шелка. – Дама слегка неотесанна, хотя богата, как Крез. Совсем не твоего круга, верно? Этот аляповатый, безвкусный стиль…
– Зато сердце у нее больше, чем пароход, на котором она чуть не утонула. Воистину золотое сердце, а это ведь самое главное, не так ли, миссис Паркс? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей.
Оставив последнее слово за собой, Селеста удалилась. Хэрриет Паркс от изумления потеряла дар речи.
Сжимая письма в руках, промозглым ноябрьским утром Мэй спешила в Соборный двор. Сегодня понедельник, день уборки у каноника Форестера. За спиной Мэй высилась громада собора, пасмурное небо грозило снегом. Хорошо, что Элла в теплых рейтузах и пальто.
Мэй не нравится оставлять девочку миссис Олсоп, хотя, надо признать, квартирная хозяйка – добрая женщина и вывозит Эллу погулять в коляске, пока сама делает покупки на Маркет-стрит. Понедельник – всегда самый трудный день, но она успеет сделать уборку у каноника перед тем, как бежать на работу в колледж. Мэй уговорила миссис Олсоп гулять с Эллой вокруг Соборного двора, чтобы иметь возможность помахать дочурке из окна колледжа или выскочить на минутку на улицу и подержать Эллу на руках. При расставании малышка, конечно, расплачется, а сердце Мэй будет разрываться от боли, однако ничего не поделаешь – нужно работать, чтобы прокормить их обеих.
Элла уже ходит и лепечет первые слова. Воздух Стаффордшира ей на пользу: кудряшки выбиваются из-под капора, темно-карие глазки-вишенки всегда радостно блестят, вызывая всеобщее умиление. Элла – очень улыбчивый ребенок. Привлекала бы ее собственная дочь столько же внимания? – порой задавалась вопросом Мэй.
Каждый божий день она с тоской думала об Элен, вспоминала, как они гуляли в Куинз-парке и смотрели на нянек, кативших перед собой нарядные коляски, или все вместе ехали на трамвае в Бэрроу-бридж, а там сидели на траве и угощались мороженым. Каким коротким оказалось их счастье… Так или иначе, Мэй должна терпеливо сносить боль, пронзающую сердце по ночам, когда во сне она видит свою дочь: волны уносят Эллу прочь, родное личико исчезает во тьме океана… Однажды Мэй проснулась с криком и увидела, что Элла стоит в своей кроватке и смотрит на нее огромными темными глазами, полными слез.
Письмо от Селесты поможет изменить жизнь к лучшему, только сперва надо показать его канонику. Мэй читает хорошо, и все же некоторые предложения понимает с трудом. Да, и она не совсем поняла, что там написано по поводу открытия счета в банке. Селеста прекрасно разбирается во всем этом, ведь она живет в мире, где банки, адвокаты и длинные слова – самые естественные вещи; в мире, которого Мэй прежде не знала.
Она напишет Селесте перед Рождеством и вложит в письмо поздравительную открытку и небольшой подарок для Родди – теплые перчатки, которые связала сама. В первое время находить темы было нелегко, затем писать стало проще, и Мэй даже начала получать удовольствие от общения в письмах.
Сейчас ей не терпится поделиться новостями: каноник Форестер убедил ее обратиться в лондонское отделение «Фонда спасенных с «Титаника». Мэй рассказала о своей трагедии, причем ни словом не солгала: она вдова с ребенком на руках.
– Вы имеете полное право на компенсацию, миссис Смит, но если вы не заявите о своем праве, то ничего не получите, и это весьма серьезно скажется на вашем с Эллой благополучии, – настаивал каноник.
Интересно, остались ли в жилище старика хоть какие-нибудь следы порядка, который Мэй навела в свое последнее посещение? Некоторое время он провел вместе с сыном Селвином за городом, в родовом доме, однако не любил задерживаться там надолго, предпочитая маленький коттедж позади Соборного двора.
О трагедии Мэй не знал никто, не знали даже ректор колледжа и его жена. Так лучше, считала Мэй, однако это письмо все меняло.
Она едва устояла перед искушением отослать друзьям в Болтон рождественские открытки с коротенькой припиской о своей новой жизни и даже выбрала несколько симпатичных открыток в лавке, но потом испугалась: а вдруг они напишут в ответ и пригласят ее в гости? Мэй вернула открытки продавцу и поспешила прочь, решив, что благоразумнее хранить молчание.
Каноник Форестер нацепил на нос очки и прочел письмо.
– Вы будете получать пятнадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю плюс три шиллинга на ребенка. Тут еще приложен чек на сумму просроченных выплат. Вам следует немедленно отнести этот чек в банк.
– Но у меня нет собственного счета. Как его завести? – растерянно спросила Мэй.
У людей ее круга не бывает банковских счетов. Все свои скудные денежные запасы она хранит в жестяной коробочке из-под чая на каминной полке. Банки, счета – это для нее темный лес.
– Просто предъявите чек в банке на углу Маркет-стрит, подпишите заполненные бланки, и вам выдадут банковскую книжку. Ваши деньги будут в полной сохранности, и у вас появятся новые возможности, – улыбнулся каноник.
Мэй оторвалась от уборки.
– Какие?
– Теперь вы можете позволить себе отдельное жилье. Например, снимать небольшой коттедж.
– А кто же тогда присмотрит за Эллой?
– Будете оплачивать приходящую няню или меньше работать.
– Нет-нет, я должна работать, – возразила Мэй. – Я не привыкла бездельничать, меня так воспитали. – Мысль о долгих свободных часах ужаснула ее.
– Я полагал, уход за ребенком отнимает у женщины много времени, – ответил каноник. – Кажется, регулярный доход вас не слишком радует, – прибавил он, заметив на лице Мэй тревогу.
– Извините, но банки, чеки – для меня это так непривычно… Что подумают люди?
– Никто ничего не узнает, кроме банковского клерка. В правилах любого банка – хранить сведения о своих клиентах в тайне.
– Как долго мне будут платить эти деньги? – осторожно спросила Мэй, стараясь занять руки.
– До того момента, как вы покинете этот мир либо вторично выйдете замуж. С их помощью вы сможете оплачивать школу для Эллы.
– Замуж я больше не собираюсь, и все же мне не верится, что все настолько хорошо, – со вздохом произнесла Мэй, яростно оттирая плитку. Надо же умудриться так испачкать пол!
– Подумайте, чего вы лишились, миссис Смит. Никакие деньги в мире не восполнят вашу утрату.
Мэй вытерла пот со лба и пожала плечами.
– Вы правы, просто… у меня никогда не было столько денег.
– Тогда заставьте их работать на ваше с Эллой благо. Берите все, что причитается, и давайте больше не будем об этом. Деньги открывают возможности, моя милая, и что бы ни уготовила вам судьба, по крайней мере, вы не останетесь без гроша.
– Ах, Родди, посмотри, какая прелесть! Нужно привязать к ним ленточку, чтобы не потерялись, – сказала Селеста, разворачивая посылку Мэй и вдыхая аромат лаванды. Это был последний подарок, оставшийся под огромной елкой в холле.
Родди разглядывал подарки огромными от удивления глазами, носился от одного к другому. Прислуга, выстроившаяся в ряд, наблюдала за этим зрелищем. У Сьюзан сегодня был выходной, так что после возвращения из церкви никто не мешал Селесте общаться с сыном.
Родители Гровера приглашены на рождественский обед, явятся с минуты на минуту. Как хочется Селесте домашних пирожков из нежнейшего теста с пряной фруктовой начинкой – традиционного английского угощения. К сожалению, придется довольствоваться изюмным пудингом, ничуть не напоминающим о доме.
– Гровер, взгляни, Мэй позаботилась о нас и прислала такие милые подарки! А еще она обратилась в «Фонд спасенных с «Титаника». Я ужасно рада! Теперь она может заняться устройством своей жизни. Элла очень выросла, правда? – сказала Селеста, пытаясь заинтересовать мужа открыткой и фотокарточкой.
Когда обед закончится, им нечего будет сказать друг другу – Селеста это знала и не хотела, чтобы Гровер от скуки выпил целый графин виски.
Он бросил взгляд на фотографию, сделанную в студии: Мэй сидит на стуле в строгом черном платье с изящным кружевным воротником, а на коленях у нее – прелестная девочка в белом накрахмаленном платьице.
– Странно, что эта тощая палка произвела на свет такую куколку! – ухмыльнулся Гровер.
– Зачем ты так? Мэй говорила, у ее мужа есть примесь цыганской крови, – мягко промолвила Селеста.
– Судя по всему, он был слепоглухонемым, раз женился на ней, – грубо сказал Гровер и вновь устремил все свое внимание на сигару. Письма от Мэй никогда не вызывали у него интереса, и тем не менее, когда они приходили, Гровер отчего-то злился. – Что на этот раз клянчит твоя маленькая попрошайка?
Селеста не удостоила его ответом.
Почерк Селвина на рождественской открытке было не разобрать. Берти добавил несколько строк об университетской регате и своем намерении пойти в моряки, зато Мэй с каждым разом писала все интереснее. Именно она сообщала Селесте о здоровье отца. Селеста хранила письма Мэй в отдельном ящике бюро, часто перечитывала их и прижимала к сердцу, ведь они служили ниточкой, что связывала ее с родным домом.
С тех пор как Селеста вступила в «Комитет спасенных», у нее появилась новая цель в жизни. Она ощутила прилив энергии, наконец-то почувствовала себя полезной. Она больше не разряженная кукла, вынужденная сидеть в кресле и ждать, когда избалованный мальчишка захочет с ней поиграть. В ее записной книжке теперь значатся не только даты поездок по магазинам, званых обедов и церковных праздников.
Она посмотрела на мужа, развалившегося в кресле. Гровер – грубый скот, и чем дольше они живут в браке, тем сильнее ненавидит Селеста совместную жизнь с ним. Скрывать их ссоры от Родди становится все труднее. Днем мальчик находится в детском саду, но по ночам Селеста сперва должна убедиться, что он спит, и только потом отвечать на нападки мужа.
Рождество было испорчено: у Гровера возникли неприятности по работе. В компании «Даймонд раббер» он считался большой шишкой. Президент фирмы, Фредерик Барбер, в результате подковерных игр был вынужден уйти на покой. Чтобы доказать свое право стать его преемником, многие лезли из кожи вон. Гроверу высокий пост не достался, из-за чего он и был зол на весь мир.
– Давайте выйдем на воздух, – предложила Селеста. – Нагуляем аппетит, да и Родди прогулка пойдет на пользу. Кстати, он может надеть новые перчатки, а еще – взять с собой биту и мяч, которые ты ему подарил.
– Идите без меня. Я должен работать.
– Сегодня ведь Рождество, – возразила Селеста. – Этот день положено проводить в кругу семьи. Скоро придут твои родители. Пожалуйста, сделай над собой усилие. – Селеста пожалела о своих словах еще до того, как они сорвались с ее уст.
– Усилие? А что я, по-твоему, только и делаю целый день? Письма из Англии забивают твою голову, а эта женщина подмазывается к тебе, вот и все! Ты больше ни о чем не думаешь, кроме своего дурацкого «Фонда спасенных»!
– Неправда. Мэй одинока, я – тоже. Она напоминает мне о доме.
– Твой дом здесь! О каком одиночестве ты говоришь? Тебя никогда не застать! Сколько раз ты каталась в поездки в этом году? Одни гостиничные счета чего стоят! Тебе не мешало бы поумерить прыть.
– Не забывай, со мной ездит твоя мать. Ей нравится перемена обстановки.
– Скорее, перемена магазинов. Отец не раз жаловался.
– Давай не будем ссориться, это расстраивает Родди.
– Ты постоянно портишь ребенка! Он таскается за тобой, как собачонка.
– Гровер, он еще совсем маленький, а ведь дети быстро растут… Родди всегда радуется, когда ты с нами.
– Мне некогда! Кто-то должен оплачивать твои причуды, – процедил Гровер, устремив взгляд на старинный браслет с сапфирами и жемчугом, обвивавший запястье Селесты, – он сам подарил его жене.
Рождественский день оказался столь же безрадостным, как и все остальные. Если бы не елка, украшенная игрушками, зеленые ветви над каминной полкой и поздравительные открытки, расставленные по всей комнате, праздника не чувствовалось бы вовсе.
В мире Гровера женщины – лишь декоративные предметы, а правят в нем занятые делом мужчины, в распоряжении которых – армия слуг, готовых выполнить любое желание хозяина. Если Селеста когда-нибудь решится уйти от мужа, то потеряет все: и сына, и средства. У нее останется лишь гордость. Еще недавно она считала этот выход возможным, однако, чем больше она смотрела на маленького Родди, тем яснее понимала, что не сможет оставить его в железной клетке семейства Паркс. Селеста подумала о других женщинах – членах «Комитета спасенных», которые занимались сбором денег в помощь жертвам «Титаника». Многие ли из них встают по утрам с постели в синяках, избитые, униженные и раздавленные? Иногда ей хотелось, чтобы в ту страшную ночь она утонула – право, так было бы лучше! – однако затем мысли Селесты неизменно возвращались к сыну. Он – смысл ее бытия, повод быть сильной. Так или иначе, она найдет способ двигаться дальше. Жизнь – нечто большее, чем жалкое существование.
– Ладно, Родди, давай-ка оденемся и выйдем на аллею встречать бабушку с дедушкой. Не будем мешать папе, пусть поработает в тишине.
Центральные улицы Нью-Йорка были запружены народом: все ожидали начала грандиозной процессии. Парад в честь Дня святого Патрика считался в Нью-Йорке одним из самых крупных празднеств. В этом году его решили провести пятнадцатого марта, поскольку собственно день святого Патрика выпадал на Страстную седмицу. Люди в зеленых костюмах вышли на тротуары целыми семьями. Оркестры и танцоры взбивали каблуками тучи пыли. Анджело тоже немного постоял, наблюдая за шествием и вдыхая запахи жареных каштанов и воздушной кукурузы.
Сальви и Анна повязали на шею сынишке зеленый шарф. Они радовались оживлению торговли, ведь праздник принес им дополнительную прибыль, зато Анджело было не до веселья. От родственников Марии пришло еще одно письмо на бумаге с траурной каймой. Его уговаривали вернуться домой, в
В письме не было ни слова упрека. Анджело не знал, кому принадлежит этот аккуратный почерк, но каждая строчка дышала сочувствием.
Он не сказал родственникам Марии о пинетке с тосканским кружевом. Было бы жестоко зажечь в них надежду или продолжать согревать этой надеждой себя. За долгие месяцы пришла только одна женщина, которой будто бы помнилось, что она видела обеих – Марию с Алессией – на борту «Титаника», в салоне третьего класса. По ее словам, Мария танцевала под веселые звуки ирландской жиги, однако наверняка женщина утверждать не бралась. Эта сцена постоянно преследовала Анджело. Мария любила поплясать; ее легкие ножки едва касались пола, когда она с радостным смехом кружилась в танце.
Сегодня им бы вместе смотреть на этот парад… Анджело посадил бы малышку на плечи, а Мария стояла бы рядом в белом платье, отделанном кружевом, которым она так гордилась. Ее мастерство нашло бы в Нью-Йорке большой спрос. Она собиралась привезти с собой все инструменты и приспособления – валики для плетения кружев, иглы, крючки, схемы узоров, – продавать изделия и обучать своему искусству других…
Анджело вновь вспомнил о пинетке, которая теперь лежала на небольшом алтаре – он устроил его из фотокарточки и фигурки Богоматери, Святой Марии дель Кармине. А что, если Мария продала эти пинетки еще на «Титанике» и какая-то другая девочка носит одежки его дочери? От этой мысли у Анджело разрывалось сердце.
Он смотрел, как зрители истово осеняют себя крестом при виде статуи Мадонны, которую несли на плечах дюжие ирландские моряки. Девушки-ирландки на другой стороне улицы, по-видимому из фабричных работниц, смеялись и махали руками. Одна из них, в шали и соломенной шляпке, отчего-то робела и стояла, опустив голову, а потом вдруг подняла глаза, поймала взгляд Анджело и улыбнулась. Он сразу же отвел взор, пораженный своей реакцией.
О, он уже строит глазки девицам, тогда как после смерти жены не прошло и года!.. Анджело мучила совесть, и все же инстинктивный порыв найти утешение был силен. Устыдившись, он повернулся спиной к оркестрантам в зеленых костюмах, чьи веселые мелодии оглашали спертый, вонючий воздух. Анджело стало душно, он ощутил непреодолимое желание выпить. В последнее время ему все время хочется приложиться к бутылке. Бутылка – его верная спутница и подруга, без нее не заснуть. «Трудись прилежно, трудись каждый день, и ты никогда не будешь знать голода», – повторял его отец. Анджело прилежно трудился, а что получил? Зачем ему теперь работать? Сальви вечно заставляет его мыть и причесывать непослушные черные кудри. «Ты красивый парень, найди себе
Анджело хотелось ударить дядю за эти слова, однако он не смел проявить неуважение к старшим. Посмотреть на другую женщину? Забыть Марию – так просто, словно завернуть кран?
Далеко в Канаде есть кладбище, где захоронены тела, поднятые из воды. Надо было бы поискать среди них, однако Анджело сказали, что Мария и Алессия в списках не значатся. Анна и Сальви обратились в Благотворительный фонд от имени племянника и узнали, что ему полагается компенсация, равная стоимости имущества, которое Мария имела при себе. Анджело мог заявить лишь об утонувших кружевах, но чем восполнить потерю жены и ребенка?
Священник в Старом соборе сочувствовал Анджело, однако советовал смиренно переносить горе. Хотя священник говорил, что со временем все пройдет, Анджело вовсе не хотел, чтобы горе утихало. Страдание – его кара, только вот чтобы работать, он должен спать, а чтобы заснуть, приходится пить. Он давно на опасной грани и почти не владеет собой. Кому какое дело, если однажды утром он поскользнется и упадет с высоких лесов, решив свести счеты с жизнью?
Удерживала лишь мысль о том, что его мать не перенесет боли и позора. Да еще крохотная пинетка – а вдруг Алессия где-то в Нью-Йорке? Надо заглушить эту мучительную тоску.
Анджело ушел с парада – хватит смотреть на счастливые семьи. Все, что ему нужно, – дешевый бар, крепкая выпивка и несколько часов забвения на задворках Малберри.
Проснулся он на грязном полу какой-то ночлежки. Карманы обчищены, стоит вонь перегара и кое-чего похуже. Куда его занесло? Анджело встал, и перед глазами все поплыло. Перешагивая через храпящих пьяниц, он услыхал звон колоколов, что созывали верующих на праздничную мессу по случаю Вербного воскресенья.
Он не помнил, как оказался в этой дыре. Голова кружилась и разламывалась от боли. Наверное, он пил дешевый самогон, праздновал День святого Патрика с какими-нибудь ирландцами. Впрочем, какая разница? Никакой – теперь, когда он лишился своего заработка, верней, того, что от него оставалось. Надо переодеться в чистое, прежде чем являться на глаза Сальви и Анне. Родня опять устроит ему взбучку за то, что он опустился и позорит семью.
Однако, как говорится, чего глаз не видит… «Не пропусти праздник святого Патрика, этот святой всегда тебе поможет», – словно бы услышал Анджело голос матери. Но станет ли святой Патрик слушать его мольбы? На что ему сдался еще один итальянский пропойца?
Анджело мучился стыдом, похмельем и горем. Все-таки необходимо привести себя в порядок и отметить праздничный день как полагается. Он слабо улыбнулся, вспомнив, как мама грозила ему пальцем и приговаривала: «Покажи своих друзей, Анджело, и я скажу, кто ты есть».
Он обвел взглядом распростертых на полу пьяниц, бродяг, мелких воров и прочее отребье.
Их письма определенно пересеклись в пути, подумала Мэй. Прежде чем отправить свое, она села в парке на скамейку и несколько раз прочла его от начала до конца.
– Минни, для меня в почте ничего нет?
Селеста была озадачена. Уже несколько недель от Мэй ни словечка, и это весьма странно, тем более что приближается годовщина ужасной трагедии. Селеста в сотый раз проверила серебряный поднос в коридоре, куда обычно складывали письма.
– Простите, мадам, ничего.
Минни сделала книксен, не поднимая глаз, что тоже было на нее не похоже.
– Я жду письма из Англии, – вздохнула Селеста.
– От вашей подруги с «Титаника»? – спросила Минни. Все слуги знали о переписке Селесты и Мэй и отпаривали марки с конвертов для коллекции, которую собирал Родди. – В городе проведут большое собрание в память всех погибших, а в католической церкви отслужат поминальную мессу.
Селеста рассчитывала поехать в Нью-Йорк, чтобы принять участие в мероприятиях, посвященных жертвам катастрофы, однако добиться разрешения Гровера становилось все труднее. Правда, у нее есть одна идея, которая может сработать, если преподнести ее мужу правильно. Нужно взять с собой Родди. Мальчик все больше льнет к ней, а Сьюзан сказала, что он опять обмочил постель.
– Не будем огорчать мистера Паркса, у него и так много забот, – сказала тогда Селеста.
И почему она вечно должна придумывать для Гровера оправдания? Она знала, что тот накажет сына и только усугубит проблему. Путешествие в Нью-Йорк пойдет на пользу им всем; возможно, время, проведенное с семьей, придаст Родди уверенности. Отчего она так мечется между домом и другим своим занятием? Пожалуй, если она напишет Мэй, это поможет ей разобраться в собственных мыслях. По крайней мере, на бумаге Селеста честна сама с собой.
Селеста продолжала увлеченно писать, стараясь, чтобы ее слова не звучали чересчур напыщенно.
Она поискала марку в ящике, где лежали принадлежности для писем, но не нашла и решила взять одну у мужа – едва ли Гровер будет против, и ему необязательно знать, что это для Мэй.
Селеста подошла к двери кабинета, на мгновение задержалась, вспомнив о прошлом своем посещении этой комнаты и ударах, которые затем последовали. На серебряной подставке для писем марок не нашлось. Заглядывать в ящики стола Селеста прежде не отваживалась, к тому же была уверена, что они все равно заперты. Она наклонилась, чтобы подергать за ручку, и вдруг увидела в мусорной корзине конверт с английской маркой и знакомым почерком. Письмо от Мэй! Гровер вскрыл его, прочитал и выбросил.
На миг у Селесты закружилась голова. Определенно, этого письма она не видела, и, судя по почтовому штемпелю, оно пришло всего несколько дней назад. Ну конечно, Мэй не забыла свою подругу в первую годовщину трагедии «Титаника».
Селеста села за стол Гровера в кресло красного дерева и внимательно прочитала письмо. Только так она могла сохранить спокойствие, сдержать бушевавшую внутри ярость. Это предательство причинило ей такую боль, что от отчаяния хотелось кричать.
Значит, у нее нет права даже на личную переписку с подругами? Как он посмел? Нет, это уже слишком. Всхлипывая, Селеста перечитала письмо еще раз, а потом сунула его в мусорную корзину так же, как оно лежало. В душе вновь вскипел гнев. Что ж, она принимает правила игры. Селеста вскрыла свое письмо к Мэй и добавила постскриптум:
Если Гровер решит, что их дружба пошла на спад, он ослабит бдительность. Он и не подозревает, чего добился. Пускай она слабая женщина, однако поступок мужа задел ее за живое, придал решимости. Ей не запретят писать домой – отцу, Мэй или кому-либо другому. Если это война, то первая схватка осталась за Селестой. Правда, прежде чем она одержит победу, ей придется выстоять в более тяжелых сражениях.
Мэй трижды перечитала странное письмо Селесты, пытаясь понять его суть. В середине Селеста много писала об избирательных правах для женщин и о какой-то даме по имени Элис Пол, которая устраивала голодовку в Англии, а теперь возглавляет движение суфражисток в Соединенных Штатах.
Мэй продолжала читать, сбитая с толку некоторыми фразами, особенно насчет перемены адреса. Она видела суфражисток, раздававших листовки на Рыночной площади в Личфилде, видела фотографии в газетах, на которых был запечатлен пикет перед зданием парламента.
Почерк Селесты был неровным, строчки куда-то убегали, словно она торопилась. В чем же дело?
Не то чтобы Мэй не верит в необходимость наделения женщин правом голоса. На бумагопрядильной фабрике в Болтоне эти вопросы обсуждались очень горячо, и еще несколько лет назад она вступила в профсоюз и поставила свою подпись в поддержку всеобщего избирательного права.
На фабрике даже возникли беспорядки, когда мистер Уинстон Черчилль проезжал через город. Джо верил в социализм, но у социалистов все пошло наперекосяк: взять хотя бы ту же миссис Панкхёрст с ее наручниками – дело ведь кончилось полицией. Недавний поджог летнего дома лорда Леверхалма в Ривингтоне потряс Мэй, однако после переезда в Личфилд она не задумывалась об этом всерьез. Она теперь так далека от всей суеты…
Что бы сказал каноник Форестер, если бы его дочь маршировала по стране, потрясая лозунгами? Видимо, супруг Селесты – очень понимающий человек, если разрешает ей выставлять себя на посмешище. С другой стороны, женщинам вроде Селесты не нужно работать, чтобы прокормить семью. Они могут полностью посвятить себя увлечениям, не задумываясь о расходах… И все же что-то было не так, и Мэй беспокоилась. Судя по письму, Селеста прямо сама не своя.
Мэй еще раз перечитала строчки, посвященные активной деятельности Селесты, и устыдилась своего безмятежного существования. Она занимается хозяйством, делает работу по дому и благодарна правительству за назначенную пенсию – ведь ей надо растить Эллу. По воскресеньям она тихонько сидит на задней скамье старой приходской церкви в Незерстоу и пытается унять смятение в душе, ибо кошмарные сны не отступают. Мэй трудно лгать в письмах, скрывая истинные чувства по отношению к Элле и своему поступку, однако Элла уже стала слишком важной частью ее жизни, и теперь Мэй ни за что с ней не расстанется.
Странно – они обе, и Мэй, и Селеста, вскользь намекают на свои тревоги, но не находят смелости высказаться напрямую. Муки Мэй настолько горьки, что она никогда не опишет их на бумаге.
В довершение всего, у нее произошла стычка с Флорри Джессоп, которая однажды застала Мэй выходящей из банка.
– Среди нас не часто встретишь человека со сбережениями, – язвительно улыбнулась Флорри, с любопытством разглядывая банковскую книжку на дне корзинки Мэй.
Та почувствовала необходимость ответить.
– Мой муж погиб в море, и я получаю пенсию, – просто сказала она в надежде убраться подальше от этой толстухи, всюду сующей свой нос.
– Вон оно что! А мы-то все удивляемся, как вам удается так красиво одевать и себя, и ребеночка на скудное жалованье, что нам платят там, – ухмыльнулась Флорри, кивнув головой в сторону Соборного двора, а затем смерив взглядом нарядное черное пальто Мэй.
Мэй покоробило это «мы». Ей очень не хотелось, чтобы она и Элла служили предметом местных сплетен.
– Элле приходят посылки из Америки, – попыталась объяснить она.
– Стало быть, у вас там родственники? Это через них вы получили место? Знаю, вы убираетесь в доме у каноника. Говорят, Летти Фейген не очень-то обрадовалась, когда каноник Форестер взял вас на ее место. Скажу вам по секрету, душенька: у нас тут не принято получать работу таким способом. Теперь люди думают, что Летти плохо справлялась.
Мэй вспыхнула.
– По правде говоря, в доме было не слишком чисто, когда я пришла туда в первый раз. Я думала, у каноника никто не убирает.
– А что вообще такие, как вы, делают в доме у таких, как он? – Флорри буквально вросла в землю, преграждая Мэй дорогу.
– Я знакома с дочерью каноника, – произнесла Мэй и прикусила губу. Большая ошибка!
– Так она же в Америке, замужем за какой-то шишкой. Она была на «Титанике». Вы-то ее откуда знаете?
– Познакомились в церкви… это долгая история.
Мэй попыталась повернуть коляску в сторону, но Флорри стояла как скала.
– Странно, что вы вообще утруждаете себя работой. С этакими-то связями, да еще и пенсией!
Теперь от поединка не уйти. Каким образом Мэй может защитить себя?
– Все совсем не так. Мне нравится моя работа. У нас с дочерью никого нет, я должна зарабатывать.
Мэй опять собралась было уйти, однако Флорри схватила ее за руку.
– Не так быстро, голубушка. Я слыхала про вас другое. Вы отказались вступить в «Кооперативную гильдию».
– С чего вы взяли? – Мэй хотелось убежать, скрыться от обвинений. – Когда я выхожу из дома, нужно, чтобы кто-то присматривал за ребенком, а это стоит денег или ответных услуг, – резко сказала она.
– Примите бесплатный совет, миссис Смит – если, конечно, это ваша настоящая фамилия. В Личфилде есть город и есть церковь. Выбирайте: либо Соборный двор, либо Рыночная площадь. Не годится стоять правой ногой в одном лагере, а левой – в другом. Либо вы – одна из нас, либо – одна из них.
Мэй начала злиться.
– Я не местная. Моя родина – Ланкашир, и я не намерена принимать чью-либо сторону!
Флорри моментально поймала ее на слове.
– Вот как? И что же привело вас с севера в такую даль?
– Я овдовела, – сквозь зубы процедила Мэй. – Женщине не запрещается сменить обстановку после смерти мужа.
Флорри слегка отпрянула, услышав горький ответ, однако не проявила ни малейшего сочувствия.
– Извините, конечно, а все ж таки мы тут подумали, что если вы и вдова, то
– Что вы имеете в виду? – Мэй в упор посмотрела на Флорри, на мгновение застигнув ее врасплох.
– Ну, может быть, кто-нибудь… устроил вас с младенцем, гм, в тихом местечке, где вас никто не побеспокоит… Вдобавок обеспечил денежками…
На щеках Флорри от возбуждения загорелись алые пятна.
– Как вы смеете! Джозеф был моим мужем, мы еще с детских лет любили друг друга! С его смерти прошел всего год… – Глаза Мэй наполнились слезами.
– Эй, не кипятитесь. Я вовсе не хотела вас обидеть, но вы и вправду держитесь особняком. Люди всегда интересуются новыми соседями.
– Что вам за дело, кто я такая? – выпалила Мэй. – Позвольте пройти, мне еще нужно сделать покупки.
– Вот смотрю я и думаю: есть в вас что-то странное, какая-то загадка. Не волнуйтесь, милочка, я все разнюхаю и докопаюсь до правды. Ишь ты, пенсия за мужа!
Флорри с ядовитым смехом удалилась, а Мэй обмякла. Вот тебе и «тихое местечко». Меньше всего ей нужны сплетни, гуляющие среди персонала колледжа.
Да, верно, Мэй ни с кем близко не сошлась в Личфилде. Работа и ребенок отнимают все ее время, она сильно устает, а кроме того, до сих пор плохо спит по ночам. Ее единственная подруга живет за океаном, и даже с ней что-то происходит. Можно ли назвать настоящей дружбой отношения, в которых вы не встречаетесь, и случай лишь раз свел вас вместе в чрезвычайных обстоятельствах? Тем не менее эта связь отчего-то служит Мэй утешением и придает сил, в письмах к Селесте она может излить свои чувства, поделиться мыслями. Такая леди, как Селеста, не стала бы продолжать переписку, если бы ей это не нравилось. Жаль, что Мэй по-прежнему не осмеливается открыть правду об Элле. Может, после этого ее перестанут мучить ночные кошмары? Однако подобная правда тяжела для любого человека, даже для близкой подруги. Мэй вздохнула: она лгунья, похитительница и притворщица, но ее решение в тот момент было единственно верным.
Самое важное – благополучие Эллы. Мэй экономит каждый пенни, чтобы малышка имела все лучшее: крепкие туфельки, уроки танцев, образование. Когда придет время, Элла займет место не внизу, а в серединке общественной лестницы, и у нее в жизни будет много возможностей. Если другие считают их гордячками, так им и надо. Все они, вместе взятые, не стоят и мизинчика Эллы.
Капитан Смит вверил Мэй судьбу малютки с тем, чтобы она сделала для девочки все возможное и обеспечила ей достойную жизнь. Ребенок должен иметь возможность выбора. Мэй училась с большой охотой, пусть даже и в вечерней школе при фабрике, любила прочесть интересную книгу. Сейчас она живо интересуется собором и его историей, с удовольствием слушает орган и певчих. Честно говоря, ей все больше нравится этот старинный город, несмотря на совершенно ровный рельеф и отсутствие холмов, что так не похоже на болота Эджуорта.
Родись Мэй в более высоких слоях общества, наверное, она во многом походила бы на Селесту и столь же горячо ратовала за права женщин. Возможно, ей стоит вступить в «Кооперативную гильдию» и проявлять активность. Там она кое-чему научится и заведет друзей вне колледжа. Однако… друзья, как правило, задают вопросы и влезают в твою жизнь. Выдерживать дистанцию все-таки безопаснее. Уж лучше не искать себе неприятностей, и пусть все идет своим чередом.
Главное – Элла, остальное не имеет значения. Мэй обязана использовать данный ей шанс и добиться успеха, чтобы оправдать кражу истинной личности малышки. Только добившись этого, Мэй обретет покой.
Анджело делил комнату с сыновьями Сальви. Дядя настоял, чтобы он жил с ними, ведь квартиры Анджело лишился. Соседи жаловались хозяину на шумные попойки с вечера до утра, которые регулярно устраивал жилец со своими дружками, да и плату за квартиру Анджело давно не вносил.
– Пока я жив, ни один Бартолини не будет ночевать на улице. Мой брат убил бы меня за это, – сказал дядя Сальви. – Но ты должен завязать со спиртным и найти работу, а не то пеняй на себя.
Прошло некоторое время, прежде чем Анджело взялся за ум и нашел работу, на которой сумел продержаться. В это холодное и ясное весеннее утро он сидел на крыше в Манхэттене и, глядя поверх небоскребов на мосты и реку, вспоминал страшную ночь год назад. Как смог он пережить эту чудовищную потерю, боль и пустоту?
Теперь он работает каждый день, забирается на подъемный кран и подмости, высоко-высоко. Труд для него – смысл и утешение. Анджело вновь завоевал репутацию хорошего стивидора, надежного и проверенного настолько, что заказчики предпочитают его другим работникам.
Сегодня он закончит раньше обычного, оденется в лучшее и отправится в Старый собор на Малберри-стрит, где пройдет особая поминальная месса. Там, в окружении людей, скорбящих по своим близким, он зажжет свечу за упокой души Марии и их маленькой дочери.
Многих ирландцев он уже знает в лицо – пожилых женщин, молоденьких девушек, рыжеволосых моряков, преклоняющих колени рядом с ним. Собор Святого Патрика – словно маяк во тьме, место, где можно посидеть, вдыхая запах ладана, и почувствовать себя на островке безопасности посреди большого, бурлящего города.
Старый собор нравился Анджело больше, чем огромный новый. Он напоминал о доме, а его каменная кладка была прохладной на ощупь. Отец Бернардо как истинный пастырь поддерживал их в течение всего года, но сегодняшняя месса вновь вызвала в памяти воспоминания о дождливой ночи в апреле прошлого года.
Перед Анджело опять сидела девушка в клетчатой шали. Длинные кудрявые волосы медного оттенка были собраны в хвост, который струился по спине. Анджело видел ее на параде. Сейчас она сидела, обливаясь слезами. Одна из сестер-монахинь ласково коснулась ее руки.
– Ну-ну, Кэтлин, не плачь. Все погибшие теперь на небесах, среди ангелов. Знаю, тебе очень тяжело, но они бы не хотели, чтобы живые так убивались.
Анджело и сам едва сдерживал слезы. Он как никто понимал чувства девушки. Когда служба закончилась, он встал и собрался уходить, но монахини позвали всех в заднюю комнату.
– Что вам сейчас нужно, так это чашка горячего чая. Анджело, присоединяйтесь. После тяжелого рабочего дня вас наверняка мучает жажда.
Он бы охотнее опрокинул бочонок виски, однако пошел вместе с остальными. Все расселись за столом, чувствуя неловкость. Чужие люди, объединенные цепочкой роковых событий… Анджело едва не поперхнулся сладким чаем с молоком. Девушка в клетчатой шали, сидевшая напротив, подняла взор и улыбнулась. Глаза у нее были такого яркого зеленого цвета, какого Анджело прежде не видел, – точно изумруды. Он улыбнулся в ответ, и ее щеки заалели от смущения.
– Моя сестра Мэри-Луиза села на «Титаник» в Квинстауне, – шепнула она. – А у вас кто утонул?
– Жена, – сказал Анджело. – Моя жена Мария и наша
– Бедняга… – Девушка сочувственно кивнула. – Боль никак не отпускает, правда?
Неожиданно Анджело порадовался, что сменил рубашку и пригладил буйные черные кудри. Хорошо, что Анна заставила его смыть с себя строительную пыль перед посещением собора.
Собравшиеся сидели, пили чай и вели беседы на разных языках. Через несколько минут они разойдутся кто куда и встретятся снова только через год.
На ступеньках собора молодая ирландка задержалась, чтобы поплотнее запахнуть шаль, и тем самым дала возможность Анджело нагнать ее. Еще не совсем стемнело, и он вдруг почувствовал, что его отчего-то влечет к ней.
–
– Ох, и верно, в такой вечер грех сидеть в четырех стенах, – отозвалась девушка.
Оба застенчиво взглянули друг на друга и отвели глаза.
– Меня зовут Кэтлин О’Лири. А вас? – Помолчав, она добавила: – Мне нельзя гулять с незнакомцами.
Анджело приподнял кепку, коротко кивнул.
– Анджело Бартолини, – представился он.
Сделав несколько шагов, они ступили на тротуар и окунулись в шумную суету вечернего Манхэттена. Они не видели, как отец Бернардо с улыбкой благословил их встречу, как не слышали и слов, которые пробормотал себе под нос добрый священник: «Неисповедимы пути Господни…»
Селеста заперла письмо в ящик бюро, обеспокоенная новостями от Мэй. Пожалуй, пора уговорить Гровера на семейное путешествие. Во всяком случае, надо попытаться. Рождество, проведенное в Англии, надолго всем запомнится.
Селеста выбрала момент не случайно. Ужин удался на славу, к столу подали любимые блюда Гровера: закрытый пирог с цыпленком, консервированные персики и взбитые сливки. Родди играл у себя в детской, все складывалось как нельзя лучше.
– Знаешь, на Рождество я бы хотела навестить папу и братьев. Мы могли бы поехать все вместе. – Селеста улыбнулась мужу, сидевшему против нее. – Говорят, в Европе скоро начнется война. У папы неважно со здоровьем, и он очень хотел бы повидать внука. Год выдался тяжелый, верно? Сперва эти ужасные наводнения в марте, потом затопило канал Огайо-Эри и погибли люди… А я почти все время занята делами «Комитета спасенных». Доктор советует мне переменить обстановку.
Повисла тишина. Гровер медленно отложил льняную салфетку и устремил на жену тяжелый взгляд.
– Разве ты не накаталась? Я думал, тебе уже дурно от поездов и, если уж на то пошло, кораблей. В Рождество твое место здесь, дома.
– Конечно, ты прав, но ведь отец будет рад видеть нас.
– Довольно и того, что твои братья составят ему компанию.
– Он скучает по мне, а Родерик с удовольствием посмотрит на старую Англию и познакомится с дедушкой.
– Мой сын не поедет через Атлантику ни сейчас, ни когда-либо в будущем, ему определенно нечего делать на богом забытом островке, где одни дожди и туманы. Я не стану сопровождать тебя, у меня слишком много дел. Почему бы твоему отцу ради разнообразия не приехать к нам? – Гровер небрежно махнул рукой и потянулся к коробке с сигарами.
– В соборе на Рождество так красиво… Пожалуйста, подумай над моим предложением. Родди должен увидеться с дедом.
– Дедушка с бабушкой у него есть и тут. Поезжай, если хочешь – за свой счет, разумеется. Ребенок останется на попечении Сьюзан, как и в прошлый раз.
– Но Мэй пишет… – вырвалось у Селесты.
– Опять Мэй! Слышать не могу! Не возьму в толк, зачем ты подобрала эту сопливую нищенку! Чтобы строить из себя даму-благотворительницу? Думаешь, я не знаю, что ты до сих пор отправляешь ей дорогие посылки? Мать говорит, ты только и бегаешь по бельевым лавкам и тратишь деньги на детские платья! – зарычал Гровер.
– Если бы у меня была дочка… – Селеста умолкла, заметив, что Гровер нахмурил брови от такого открытого неповиновения. Если она вновь поднимет эту тему, ее ждут большие неприятности. Всякий раз, занимаясь с ней любовью, Гровер непременно натягивает эти ужасные резинки.
– Ты опять? У тебя все мысли только о младенцах! У нас есть сын и наследник, точка. Он уже вырос из пеленок и с каждым днем все больше становится похож на человека. Я не допущу, чтобы ты опять стала толстой уродиной и пускала слюни над колыбелью, как неграмотная крестьянка. Да и делать детей тебе не слишком-то нравится, а? Ты так и осталась английской старой девой, холодной, как рыба. Я жалею, что женился на тебе.
– А ты – грубый скот, который требует и получает свое в любое время, даже если я больна или устала! Тебе известно, что я всегда мечтала о большой семье. По какому праву ты не позволяешь мне родить еще одного ребенка?
Гровер вскочил с кресла и схватил Селесту за волосы, выдрав шиньон и гребни.
– Ты заходишь слишком далеко! Знаю я, какую дрянь ты тайком читаешь: идиотские листовки и брошюры о правах женщин. В моем доме этого мусора не будет! Я разрешаю тебе таскаться на собрания «Комитета» с «Титаника» только потому, что там, по крайней мере, можно завести нужные связи. Так и быть, общайся с этими дамочками; у них богатые мужья, а это может пригодиться нашей компании, но все прочие – кучка оголтелых «синих чулок». Даже близко не смей к ним подходить! Эти дуры все как одна ненавидят мужчин. Такие должны лежать в постели с задранными ногами, больше они ни на что не способны. Пусть знают свое место – и они, и ты тоже!
Гровер рывком поднял Селесту со стула, выволок в коридор и потянул к лестнице.
– Пожалуйста, не надо, не сейчас, ты разбудишь Родди! Гровер, прошу, успокойся, мы обо всем поговорим…
Селеста не собиралась просить прощения за то, что высказалась начистоту. Несмотря на сопротивление, Гровер опять схватил за волосы.
– Заткнись и марш наверх! Ты еще не усвоила, что перечить мне запрещается? А ну, пошла!
– Не пойду! – взвизгнула Селеста, уже не заботясь о том, что ее услышат.
Гровер с размаха ударил ее по лицу, волоком протащил последние несколько метров до двери спальни, а затем ткнул кулаком в живот и швырнул на кровать.
– Ты моя жена, миссис Паркс, и я буду пользоваться тобой, когда и где пожелаю!
Селеста попыталась высвободиться из его железной хватки.
– Чем я заслужила такое отношение? Я больше не позволю унижать меня подобным образом…
– Еще как позволишь!
Взгляд Гровера пылал ненавистью, однако на краткий миг в нем промелькнуло сомнение. Селеста поняла, что это ее единственный шанс.
– Гровер, за что ты ненавидишь меня? Что плохого я тебе сделала? Можно ведь жить и по-другому, – попыталась урезонить она мужа.
В глазах Гровера застыл какой-то странный блеск, как будто в этот момент он находился далеко отсюда, а на Селесту смотрел, словно на чистильщицу ботинок.
– Все строишь из себя манерную девицу, все жеманничаешь! Какую глупость я допустил, женившись на дочке священника! Да я и за женщину тебя никогда не считал. Тощая, плоская, как доска, и при этом еще смотришь на мою семью свысока, точно ты лучше других!
– Никогда я не смотрела на твою семью свысока, а похудела от переживаний, – возразила Селеста и заработала удар в челюсть. Последние силы оставили ее.
– Молчать! Заткнись или опять получишь. Я – твой муж, ты обязана делить со мной стол и ложе. Без меня ты – никто и ничто. Женщины вроде тебя – безмозглые дуры!
– Уверена, девочкам из борделя «Лили» ты такого не говоришь, – еле слышно произнесла Селеста. – Ты ведь там развлекаешься?
– И что с того? Эти крошки знают, как доставить удовольствие мужчине, в отличие от тебя, фригидная дрянь! Ты считаешь себя особенной – посмотрите, она спаслась с «Титаника»… Так вот скажу тебе: лучше бы ты тогда утонула! Для тебя существует только Родди и Маргарет Браун с ее расфуфыренными курицами. Меня тошнит от твоей надменности. Я взял тебя в жены не для того, чтобы выглядеть дураком!
– Ты ошибаешься, все совсем иначе. Ревнуешь меня к сыну и моей общественной жизни? Но почему? Я думала, ты будешь гордиться, что я помогаю людям. Что тебя так злит? Прошу, не делай мне больно… – выдохнула Селеста и осеклась.
– Я покажу тебе, что значит больно! – взревел Гровер, грубо перевернул ее на живот, задрал юбки и раздвинул ей ноги, порвав белье.
– Нет, нет, только не это, – умоляла она, однако сил сопротивляться уже не было. Недавний ужин поднялся из желудка к горлу. Селесте оставалось лишь уткнуться лицом в стеганое покрывало и терпеть пытку. Гровер не дождется от нее ни одного стона; она не пошевелится и не даст ему увидеть, какую боль он ей причиняет. Судорожно вдохнув, Селеста ощутила в распухшем рту вкус шелковых простыней и поклялась себе, что больше не даст над собой издеваться. Да она скорее убьет мужа!
Селеста ощущала страшное одиночество и беззащитность, однако в душе разгорался огонь.
Получив свое, Гровер ушел, а она осталась лежать на кровати, измученная, но не сломленная.
«Если бы только братья знали, что за человек мой муж… Но разве смогу я когда-нибудь открыть этот позор? Смогу ли объяснить, что, сама того не ведая, совершила чудовищную ошибку?» Внешность Гровера очень обманчива, Селеста с легкостью поддалась его фальшивому обаянию… А он видит в ней лишь трофей или покорную собачонку. Неужели она допустит, чтобы Родди рос, имея перед глазами
Селеста повернула голову и увидела в дверях заспанную мордашку сына. Он смотрел на нее, прижимая к груди любимого плюшевого мишку.
– Почему ты так лежишь, мамочка? Ты заболела? – испуганно спросил он.
Селеста попыталась сесть.
– Да, милый. Пожалуйста, иди ложись в постельку.
– Я услышал крики и проснулся. Папа опять сердится?
– Нет-нет, он просто устал. Сам знаешь, у него очень много работы. Он хочет, чтобы мы вели себя тихо, – солгала Селеста.
И почему она опять его защищает? Только во имя Родди, только ради того, чтобы ребенок не узнал правду.
– А как ты поранила лицо?
Мальчик коснулся ее разбитого рта, и Селеста поморщилась от боли.
– Глупая мама споткнулась, упала и ударилась.
Сегодня Гровер впервые ударил ее по лицу, с тревогой подумала Селеста, – раньше он такого себе не позволял.
– Ну, все, беги в кроватку.
Она попробовала встать; комната закружилась и поплыла. Сделав над собой невероятное усилие, Селеста отвела сына в детскую.
Нельзя, чтобы ее видели в таком состоянии. Щека распухла, из губы сочится кровь… Боже, как она все это объяснит? Если бы рядом с ней был хоть один близкий человек, которому можно довериться, открыться! Гровер никогда не разрешал ей заводить подруг и повторял, что все его знакомые женщины выходят из дома, только чтобы мужья могли похвалиться ими и получить какую-то выгоду. Завтра, вероятно, к ним заглянет Хэрриет с мужем. Значит, Селеста останется в постели и сошлется на простуду.
Нужно искать помощи. В конце концов, кто-то должен посоветовать ей, что делать, указать выход из этого ада. Но кто? В воскресной школе при епископальной церкви, где Селеста давала уроки, есть много умудренных жизнью дам, однако с тех пор, как Гровера повысили по службе и он вошел в совет директоров компании «Даймонд мэтч», все они отдалились от нее, как бы ни старалась Селеста поддерживать дружеские отношения. И как она пойдет к заутрене с таким лицом? Может быть, скрыть его под плотной вуалью? Но официально она уже не носит траур…
В Америке есть только одна женщина, чьи крепкие плечи выдержат любую ношу. По ее лицу видно, что она многое повидала. Маргарет Тобин Браун. Она живет отдельно от мужа и, очевидно, знает жизнь во всех ее проявлениях. И все-таки… говорить о Гровере за его спиной – настоящее предательство. Надо признать, брачные обеты Селеста произносила со всей искренностью.
Гровер подарил ей новый мир, спокойное, обеспеченное существование и прекрасного сына. А что взамен? Дикое унижение, которое она только что перенесла? Как эти побои увязываются с понятием супружеской любви, с единением двух тел в одно?.. От страхов и сомнений голова у Селесты шла кругом.
Любовь – единственное, что имеет значение. Не богатство и не положение в обществе, а только любовь, а ее с обеих сторон практически не осталось. Она разочаровала мужа и вызывает у него лишь отвращение. Конец их отношениям уже недалек.
Утром Селеста нашла под дверью спальни букет алых и кремовых роз. Записки к цветам не прилагалось. Извинение или предупреждение? В любом случае она будет чувствовать себя запертой в этой золотой клетке до тех пор, пока не придумает, как освободиться.
Падал снег. Анджело ходил взад-вперед по тротуару, ожидая, пока закроется магазин льняных изделий. Зайти внутрь он не осмеливался – нет, только не туда, где в витрине висят предметы женского белья. Он встречался с Кэтрин О’Лири уже полгода и в первое время держал это в секрете. Сегодня за ужином, однако, он познакомит ее с дядей Сальви и тетей Анной.
Порой Анджело казалось, что он начал встречаться с другой девушкой слишком скоро после смерти жены. Как бы там ни было, Мария навсегда останется его женой, и он не ищет иных отношений, кроме дружбы.
Кэтрин поразила его своими изумрудными глазами.
– А с чего ты взял, будто мне нужно что-то другое? – отвечала она. – Уж если я и выйду замуж, то только за ирландца, за парня с хорошо подвешенным языком.
Анджело словно получил пощечину, однако в следующее мгновение он увидел, что в глазах Кэтлин пляшут озорные чертики.
Выходцы из Ирландии и Италии жили и работали в Нью-Йорке бок о бок. Тем не менее ирландцы появились в Америке раньше и имели давно установившиеся обычаи, праздники, язык. Даже католиками они были более истовыми.
Поначалу семья Анджело относилась к этой дружбе с подозрением, и в конце концов он предложил показать им Кэтлин. На «допрос инквизиции» он решился только после того, как уверился в своем выборе. Кэтлин, девушка городская, работала продавщицей и жила в общежитии вместе с дублинской родней. В родной Ирландии она была служанкой и приехала в Америку в надежде на новую жизнь. Столь же гордая, сколь и красивая, Кэтлин обладала острым язычком – правда, заметным это становилось лишь после того, как она преодолевала природную застенчивость.
Анджело и Кэтлин просто бродили по улицам, сидели в кофейне, гуляли в парке, ходили в синематограф. Пора определиться с их отношениями, решил Анджело. Но как? Они ведь и за руки-то почти не держались…
Он поплотнее запахнул куртку, ежась на вечернем холоде. Кэтлин что-то запаздывает. Неужели не придет? А, вот и она. Кэтлин выпорхнула из дверей, придерживая рукой зеленый берет. Волосы, как всегда, обрамляли личико пышными волнами. Одета в удлиненный жакет, узкую юбку с перехватом ниже колена и изящные ботиночки – прелестная городская модница!
– Ну, куда сегодня пойдем? На улице что-то холодно, – сказала Кэтлин, продев руку под локоть Анджело, и у того сразу точно крылья выросли.
– Не против, если мы поужинаем у моих дяди с тетей? Они хотят познакомиться с моей суженой, – брякнул Анджело и по взгляду Кэтлин понял, что неудачно выразился на английском.
– Это понимать как предложение? В первый раз ты сделал его так же?
Анджело смущенно покачал головой.
– Мы из Италии… Там свои традиции, приготовления, понимаешь?
– Нет, не понимаю. Я – ирландка, а у нас парень, когда предлагает девушке руку и сердце, опускается на одно колено и вообще обставляет это более торжественно. Я тебе не второй сорт. Всего хорошего!
Кэтлин развернулась и зашагала прочь, стараясь не поскользнуться на обледеневшем тротуаре.
–
– Все. – Она остановилась и вздохнула. – Ты ходишь за мной по пятам уже шесть месяцев, ни слова не говоришь о женитьбе, а теперь вдруг решаешь устроить смотрины, показать меня чужим людям, даже не предупредив меня, не дав возможности принарядиться. Мы не в Италии и не в Дублине. Это Нью-Йорк, и значит, мы оба имеем право высказать свое мнение по поводу свадьбы. Если уж в этой жизни мне суждено выйти замуж, я сделаю это как положено. Хочешь жениться – ухаживай по всем правилам. Ты должен уговорить меня провести всю оставшуюся жизнь рядом с тобой. – Кэтлин двинулась обратно, навстречу Анджело.
– И как же нам быть?
– Что-нибудь придумаем. В Америке можно устроить все по-другому, так, как нам захочется.
– Я обещал Анне привести тебя. Конечно, это Америка, но среди своих мы по-прежнему в Италии. Она ни разу не видела Марию… Пожалуйста, идем.
– Не сейчас. Еще рано, так что можешь пригласить меня куда-нибудь отметить помолвку.
– Сходим в Бэттери-парк?
– В такую погоду? Я думала, итальянские мужчины более романтичны.
– У меня мало долларов, я должен выплачивать долг за жилье.
Да, вся его зарплата уходит на оплату старых долгов, но как признаться в этом?
– Значит, так, еще одно правило: все расходы делим пополам. Мне тоже платят жалованье. Давай найдем киоск, где продают хот-доги, и наедимся вволю.
– Сегодня пятница, – сказал потрясенный Анджело. – Дозволяется есть только рыбу!
– Ерунда. Хоть мы и добрые католики, а все-таки не надо ударяться в благочестие. Не каждый день мне предлагают выйти замуж. – Кэтлин звонко рассмеялась, и все вокруг словно бы озарилось светом. – Вперед, Ромео, доставь девушке удовольствие.
Душа Анджело запела. Кэтлин, рыжеволосая ирландка с изумрудными глазами и буйным нравом, не заменит ему Марию. Однако она будет ему хорошей женой, и она права: пришло время начать жизнь заново. Они теперь в Америке.
– Ноги моей больше в этой церкви не будет! – Мэй стукнула плошками о раковину каноника Форестера. Ее глаза метали молнии. – Читали, что викарий написал в «Личфилд меркьюри» по поводу открытия памятника капитану Смиту в Музейном саду? По его словам, корабль получил предупреждение о льдинах, но капитан все равно не снизил скорость. – Помолчав, Мэй продолжила: – Уверена, все было не так. Мистер Фуллер говорит, что неправильно оказывать капитану больше почестей, чем другим. Нет, не понимаю. Мы все вносили пожертвования на эту статую. Капитан исполнил свой долг и спас моего ребенка.
– Тогда напишите в газету и расскажите обо всем, миссис Смит. Вы – живой свидетель подвига капитана. Они быстро закроют рот, – пожал плечами каноник.
– Ну что вы, я никогда не писала в газеты, – смутилась Мэй. – Автором письма должна быть Элла, а не я.
– Тогда напишите от ее имени, поведайте свою историю. Селеста рассказывала о героическом поступке капитана Смита, однако не могла утверждать наверняка, что видела в воде именно его.
– Напишете за нас? – робко спросила Мэй.
Каноник покачал головой.
– Мне не следует вступать в дискуссию. Вокруг событий той ночи и так ведутся жаркие споры. Немало людей считают капитана безответственным и недальновидным.
– Ничего подобного! – Мэй, раскрасневшаяся и злая, бросила щетку, которой чистила посуду. – Он подплыл к шлюпке и передал на борт младенца, которого вытащил из воды. Ему предложили место в лодке, а он отказался, так говорила Селеста. Сама я капитана не видела, его узнал один из членов экипажа.
– Все это известно лишь с чужих слов, дорогая, но если вы так горячо поддерживаете капитана, напишите в его защиту.
Слова каноника придали Мэй смелости. Она любит этого доброго старика, рядом с ним она никогда не чувствует себя глупой или приниженной.
– Хорошо, только, пожалуйста, сэр, проверьте мое письмо на ошибки. Не хотелось бы выставить себя на посмешище или обнародовать свою фамилию.
В последующие несколько недель вокруг возведения памятника капитану в Личфилде разгорелись нешуточные страсти. Мэй купила блокнот и ручку. По вечерам она сочиняла черновик за черновиком, однако в церкви держалась по-прежнему скромно. Таким, как она, не подобает в лицо указывать викарию на его неправоту. Вместо этого Мэй стала посещать службы в соборе.
А потом в газете напечатали анонимное письмо, которое привело ее в ярость.
Это уже открытый вызов! Мэй пыталась читать дальше, но гнев и отчаяние застили ей глаза. Как несправедливо! Мертвые не могут защитить себя. В статье все перевернуто с ног на голову. Капитан Смит не проектировал судно и не ограничивал количество спасательных шлюпок. Разве это он по-фарисейски прошел мимо, обрекши людей на гибель? Всем известно, что загадочным судном, которое появилось на горизонте и проигнорировало сигнал бедствия, поданный с «Титаника», был «Калифорниан». Почему не обвиняют капитана этого корабля? Говорили также, что рядом с «Титаником» прошел еще один пароход, причем так близко, что можно было разглядеть его огни.
Вовсе не капитан Смит отрезал выход пассажирам третьего класса и расставил охрану, преграждавшую путь на верхние палубы. В газетах столько противоречивых историй – каким из них верить?
Будь здесь Селеста, она бы составила убедительное письмо. Может, написать ей и попросить отправить в газету телеграмму в защиту капитана Смита? Впрочем, не стоит: это займет слишком много времени.
Мэй намеревалась сообщить редакции «Личфилд меркьюри» все, что она о них думает, однако была слишком взбудоражена разговорами о далекой войне и о том, что войско гарнизона в Уиттингтоне приведено в полную боевую готовность. Кухню колледжа переполняли слухи; Флорри Джессоп сообщила о шпионах, которые якобы расставлены на всех углах. Тем не менее газетные страсти по поводу открытия памятника не утихали, а Мэй все никак не могла заставить себя взяться за перо, опасаясь привлечь внимание к себе и Элле. После стычки с Флорри она нигде не бывает, кроме продуктовой лавки, церкви и дома Форестеров в Стритэе. Нет, рисковать нельзя.
Радовало уже то, что нашлись умные люди, вставшие на сторону капитана. С другой стороны, ходила молва, что противники возведения монумента готовят соответствующую петицию. Мэй тошнило от всего этого.
Однажды ночью, мучаясь бессонницей, она смотрела из окна спальни на соборные шпили, силуэты которых четко вырисовывались на фоне предрассветного неба. Время пришло, внезапно поняла Мэй – взяла лист бумаги, ручку и принялась писать.
Чернила едва успели высохнуть, а Мэй уже запечатала конверт и ринулась в темноту, чтобы опустить его в почтовый ящик в конце улицы. Нужно успеть, пока ее решимость не угасла.
На следующей неделе Мэй просмотрела «Личфилд меркьюри» от первой до последней страницы, однако своего письма не нашла. Ее историю проигнорировали, сочли выдумкой. Вот если бы она подписалась… Но тогда у дверей тотчас выстроилась бы очередь из любопытных соседей и репортеров, которые засыпали бы ее вопросами.
Еще через неделю к тревожным известиям о войне прибавилось объявление о церемонии открытия памятника. Мэй решила, что вместе с Эллой непременно отдаст дань уважения капитану Смиту. Она отправилась узнать подробнее о времени церемонии, а по пути завернула на почту купить марок – и вдруг обнаружила в сумочке ту самую марку, которую должна была наклеить на конверт, адресованный в редакцию газеты.
Вот оно что… Письмо просто не дошло. Ее речь в защиту капитана осталась неуслышанной. Мэй испытала сильное облегчение. В порыве гнева она чуть не выдала себя. Отныне она постарается не привлекать внимание к себе и малышке Элле. Мэй вновь отгородилась от мира барьерами.
Хэрриет явилась в спальню Селесты без стука. Она желала знать, почему невестка пропустила воскресную службу в церкви. Селеста попыталась закрыть разбитое лицо рукой, но было поздно.
– Ах, дорогая, Гровер опять вышел из себя?
– Вот как вы это называете? А я бы сказала, он опять меня избил, – ледяным тоном ответила Селеста.
У Хэрриет хватило совести покраснеть.
– Мне жаль, что так вышло. Ты должна понимать, какой стресс испытывают мужчины на работе. Надо учитывать, что в резиновой отрасли грядет важное слияние компаний, на фирме Гровера происходят большие перемены. Гровер очень похож на отца. Они ведут себя подобным образом не со зла, пойми.
– Вы себя в этом убеждаете? – спросила Селеста, заметив алые пятна на щеках свекрови.
– Что ты имеешь в виду? – ощетинилась Хэрриет.
– Сами знаете что. Ваш сын не родился таким. Кто-то показал ему на примере: жену можно колотить, чтобы добиться от нее повиновения в…
– Дорогая моя, признай, в последнее время ты сама провоцировала Гровера постоянными разговорами о суфражизме. Тебя вечно не бывает дома, сыном ты не занимаешься…
– Неправда! Я никогда не оставляла Родди без внимания. То, что раз в месяц я посещаю собрания в Кливленде, не делает из меня…
– Мужчина должен быть хозяином в своем доме. Это вполне естественно, ведь иначе с ним перестанут считаться. – Хэрриет прошлась по комнате, нервно трогая безделушки и предметы одежды.
– Меня учили, что в глазах Господа мы все равны.
– Ну вот, ты опять за свое. Мужчина создан по образу и подобию Божию, а мы вышли из ребра Адама, так что мы, безусловно, низшие существа.
– Чушь! – рассмеялась Селеста. – Люди рождаются из материнского чрева.
– Тебе следует сдерживать себя и не болтать всякую ересь, если хочешь оставаться женой моего сына. Будь покорной – только так можно вести себя с волевым супругом.
– Меня воспитывали иначе.
– Милая, ты до мозга костей англичанка!
– И горжусь этим. Мы не любим, когда нас запугивают, и отстаиваем свою правоту, чего бы это ни стоило.
– В таком случае мне тебя жаль, – сказала Хэрриет, разглядывая старинную серебряную щетку для волос, принадлежавшую еще матери Селесты. – Хотя должна признать, дом ты обставила с большим вкусом.
– И это все? Вы не разделите мою точку зрения?
Хэрриет покачала головой.
– Селестина, ты сильно переменилась, Гровер в недоумении.
– Спасибо «Титанику»! Как можно терпеть такое зверское отношение после всего, что мне довелось увидеть на тонущем корабле? Ваш сын не удосужился даже встретить меня в Нью-Йорке, а недавно я выяснила, что он к тому же скрывает от меня почту!
Хэрриет взялась за дверную ручку.
– Все ясно. Я рада, что мы объяснились, Селестина. Я скажу всем, что ты нездорова.
Больше они никогда не поднимут эту тему, поняла Селеста. Хэрриет стыдно за то, что открылось ее собственное унижение. Вот если бы они объединили усилия, можно было бы надеяться на примирение с Гровером. Ох, и о чем она только думает, вздохнула Селеста. Никакие словесные убеждения не изменят характер мужа… но ее действия заставят его задуматься.
Найти хорошую точку обзора оказалось нелегко. Жители Личфилда высыпали на улицы, чтобы посмотреть, как группа членов мэрии направляется из городской ратуши по Берд-стрит к Музейному саду, где состоится торжественное открытие памятника.
На голове у глашатая красовался цилиндр, его жезл и сабля блестели на июльском солнце. Разношерстная кучка «Смотрителей оружия» в костюмах Средневековья медленно шествовала мимо зрителей. Следом шли мэр и шериф, потея в алых треуголках, отороченных мехом, и возглавляя группу почетных гостей, которые были одеты сообразно мероприятию: мужчины – в черные костюмы, дамы – в шелковые платья приглушенных оттенков. Оборки на подолах шуршали по земле, подметая уличную пыль.
Трубачи в алых тужурках возвестили об их прибытии громом фанфар. Процессия влилась в Музейный сад, где вокруг статуи, закрытой тканью, в карауле стояли морские офицеры.
Мэй отошла в тень. Слова до нее почти не долетали, к тому же Элла беспокойно ерзала в коляске – больше всего девочку интересовал продавец мороженого, стоявший на углу. Его товар шел нарасхват: зрители, собравшиеся поглазеть на церемонию, охотно покупали мороженое.
Мэй с гордостью отметила, что на священниках надеты те самые сутаны, которые она помогала чистить, крахмалить и гладить сегодняшним утром. Они выстроились по степени важности вокруг епископов, облаченных в золотые епитрахили и митры. Пышное театрализованное представление идеально вписывалось в декорации соборного города.
– Кого чествуют? – поинтересовался мужчина в матерчатой кепке, чьи усы были испачканы мороженым, капавшим из рожка.
– Открывают памятник капитану Смиту, – отважилась произнести Мэй.
– А-а, тому, который потопил «Титаник»! А на кой нужно ставить ему памятник?
– Он был храбрым человеком, очень храбрым! – отрезала Мэй, не в силах сдержать раздражение.
– Вам-то откуда знать? – Мужчина в кепке смерил ее взглядом.
Вряд ли кто-то ею залюбуется, мысленно признала Мэй. Обычная женщина в свободном сером платье; усталое лицо, волосы цвета мокрого песка стянуты в пучок под соломенной шляпкой. Стоит лишь упомянуть, что она – одна из спасенных с «Титаника», и этот тип сразу закроет рот. Мэй, однако, этого не сделала, а прикусила губу и отодвинулась в сторонку.
Она хотела послушать, что говорит герцогиня Сазерленд, но до нее долетали только обрывки речи. Женщина, стоявшая рядом с Мэй, показала пальцем на молодую леди в серебристом платье, ниспадающем свободными складками.
– Леди Скотт… вдова капитана Скотта, великого исследователя[9]… – шепотом сообщила соседка Мэй. – Это она изваяла статую. Ее муж – вот уж кто действительно заслужил быть увековеченным в бронзе. Настоящий герой!
– Не печальтесь, друзья мои. Капитан Смит покоится на дне. Океан безмолвно и безжалостно забрал из нашего мира многих великих людей, многих из тех, кто дорог нашему сердцу…
Вот именно, в мыслях вздохнула Мэй. Слушать дальше ей расхотелось – слишком много воспоминаний пробуждали эти слова.
А теперь все разговоры – о войне и о том, что мужчины вновь возьмут в руки оружие. Скольким из них суждено найти конец в морской пучине?
Взгляд Мэй привлекла стройная девушка в белом платье и широкополой шляпе. Ее темные волосы струились по спине до пояса. Хелен Мелвилл Смит, единственная дочь капитана Смита, протянула руку, чтобы открыть статую отца. Ее мать сидела рядом и с волнением смотрела, как Хелен сбрасывает покрывало со скульптуры. Взорам собравшихся предстал широкоплечий морской офицер. Его руки были скрещены на груди, а взгляд устремлен поверх публики, поверх купола музея и трех шпилей собора, куда-то в пространство. Толпа вяло зааплодировала.
Теперь капитан Смит стоит на постаменте вдали от моря, навечно заточенный в равнодушном Личфилде, глухой к речам сильных мира сего. В Соборном дворе несколько недель обсуждали, кто из богатых и известных персон посетит сегодняшнюю церемонию: леди Диана Мэннерс и ее сестра, маркиза Англси; сэр Чарльз Бересфорд, член парламента, и другие. Выступить с речью хотели все, однако опасались проявлений недовольства, особенно после того, как викарий собора Святого Чеда всколыхнул публику своим письмом, напечатанным в газете. Многие важные персоны под невнятными предлогами отказались от участия в церемонии.
Мэй вытянула шею, пытаясь рассмотреть сидящих. Среди них были родственники капитана из северного Стаффордшира, представители компании «Уайт стар лайн» и спасенные пассажиры – такие же, как Мэй. Она охотно выразила бы им свою поддержку, но опять же ради собственной безопасности вынуждена держаться на расстоянии.
Несмотря на ропот противников, событие получилось громким и собрало много народу. Мэй надеялась, что статуя хоть отчасти послужит утешением семье капитана Смита. Мэй не сводила глаз с Элинор, вдовы капитана, – та возложила к постаменту венок из красных и белых роз. С каким достоинством она несла свой крест в течение этих двух лет! О чем она сейчас думает?
Солнце било в глаза, жара усиливалась. Мэй устала, а Элла начала капризничать.
– Уточки… покорми уточек, – требовала девочка.
Мэй хотела подойти поближе к памятнику, но для этого нужно было дождаться, пока все разойдутся. Она покатила коляску назад, в тенистые заросли близ соборного пруда. Сейчас они покормят уточек, как Мэй и обещала.
Торжественная часть завершилась; курсанты морского училища и резервисты, стоявшие в карауле, получили команду «вольно». Люди начали подходить к памятнику и разглядывать табличку.
– Давай покормим уточек! – не унималась Элла.
Сколько шумихи было вокруг надписи на табличке! Мэй своими ушами слышала ожесточенные дискуссии каноников в трапезной и споры студентов за вечерним какао перед службой. Естественно, ее разбирало любопытство, какой вариант выбрали в итоге.
Церемония закончилась, скамейки опустели, народ двинулся в парк, пабы и чайные, желая охладиться. Только теперь Мэй отважилась подойти к статуе. Никто и не догадывается о том, какое отношение она имеет к этому знаменитому человеку… Читая надпись на табличке, Мэй едва не заплакала. Имя, звание, годы жизни и смерти и эпитафия – пышная, но неопределенная:
ПОТОМКАМ-СООТЕЧЕСТВЕННИКАМ В ПАМЯТЬ И НАЗИДАНИЕ.
ЭТО БЫЛ ЧЕЛОВЕК С ОГРОМНЫМ СЕРДЦЕМ. ОН ЖИЛ И УМЕР КАК ГЕРОЙ.
«БУДЬТЕ БРИТАНЦАМИ».
И ни слова, что он был капитаном «Титаника»! Каноник Форестер был прав, утверждая, что члены городского совета «замнут вопрос» и исключительно ради приличия напишут какую-нибудь невнятную похвалу. Мэй не хотела, чтобы напоминание о трагедии постоянно находилось у нее перед глазами, но, стоя перед памятником, почувствовала свою связь с ним. Тут, в коляске, находится живое доказательство мужества капитана. Хелен Смит – его родная дочь, и все же неким странным образом дочерью ему приходится и Элла. Да, она дочь капитана, получившая второе рождение в морских волнах.
Жаль, что Селесты нет рядом. Мэй обязательно отправит ей письмо, в котором подробно опишет церемонию, и для пущей выразительности приложит экземпляр местной газеты.
Мэй подняла глаза на статую. Суровые черты лица, печальные глаза, устремленные вдаль. Несомненно, скульптору удалось отобразить какое-то неуловимое внутреннее сходство. Мэй вздохнула и отвернулась. Капитан Смит – далеко не единственный, кто лишился жизни и доброго имени в ту роковую ночь.
Позже, в духоте ночи Мэй опять приснился тот же самый сон: она барахтается в черном бескрайнем океане и кричит, когда коварные ледяные воды, вздымаемые луной, ветром и приливом, утягивают на дно всех, кого она любила. Порой Мэй просыпалась и с облегчением думала, что это – всего лишь кошмар, но едва взгляд падал на деревянную колыбель и кудрявую головку Эллы, к ней приходило осознание реальности. Кто же на самом деле этот похищенный ребенок?
Неужели вечная печать молчания и тайны – та цена, которую Мэй должна платить за утешение, каким стала для нее девочка? Но был ли у нее выбор?
Дождавшись, пока Гровер уйдет из дома, Селеста взяла ключ от его орехового бюро, где лежали все бумаги. Ей нужны только свидетельства о рождении, ее собственное и сына. Она уже несколько недель твердит мужу, что пора свозить Родди и Сьюзан на побережье, покатать мальчика на парусной яхте, подышать морским воздухом. Они остановятся в гостинице, а обратно вернутся поездом и по пути посмотрят на Великие озера. Селеста купила Родди матроску, Сьюзан – новенькую соломенную шляпку, а себе – пару симпатичных шелковых платьев.
Впервые за долгое время Селеста жила ожиданием. Сьюзан придется взять с собой, чтобы та не подняла тревогу. До определенной степени ей можно доверять, однако в Акроне у няньки семья, которую нужно содержать. Может быть, и не слишком разумно уговаривать ее пересекать канадскую границу. Если верить нью-йоркским газетам, ситуация в Европе сильно осложнилась после убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараево. Ходят слухи о войне с Германией. Нужно покинуть Америку до того, как закроют границы.
Пример Маргарет Браун и Элис Пол научил Селесту главному: нельзя бездействовать, сидеть и пассивно ожидать чудесного спасения. Судьбу нужно брать в свои руки! Селеста поедет на север, окажется на британской территории, заявит, что она гражданка Великобритании, и увезет Родди за океан – туда, где Гровер их никогда не достанет.
Ей давно пора повидаться с семьей. Если начнется война, братья наверняка захотят вступить в армию, и отец останется совсем один. Она обязана навестить родных и познакомить их с Родди, пока мальчик не забыл, что он и сам наполовину англичанин.
Селеста с трудом сдерживала радостное возбуждение. Однажды вечером Гровер пришел домой и сказал, что в августе на неделю присоединится к ним в путешествии. У Селесты упало сердце: планы придется отложить еще на несколько дней. Гровер приедет с тем, чтобы проверить – там ли они, куда собирались – на Атлантическом побережье в штате Мэн, совсем близко от границы с Канадой.
Селеста мельком упомянула в разговоре, что хотела бы отдать дань уважения погибшим на «Титанике», посетив кладбище Фэйрвью-Лоун в канадском Галифаксе, и Гровер – в кои-то веки! – не стал возражать. После того случая с избиением он все еще держался по отношению к ней очень мило. Должно быть, знал, что его мать видела синяки и ссадины на лице невестки.
Селеста молилась, чтобы все прошло гладко. Она устроила двойное дно в чемодане и спрятала туда деньги и документы. Она понимала, что в присутствии Гровера должна выглядеть кроткой и покорной, однако при мысли о чудовищности обмана ее сердце начинало колотиться. Селеста даже думать боялась о путешествии по морю, но ведь молния не бьет дважды в одно и то же место?
В Англию они приедут в самый разгар лета. Селеста просматривала в газетах списки всех трансатлантических рейсов и нашла один отправлением из Галифакса. Что ж, Новая Шотландия так Новая Шотландия. Побег будет неожиданным и стремительным, поэтому сгодится любой рейс.
По ночам Селеста цепенела от ужаса, обдумывая детали дерзкого плана. Все должно быть подготовлено безупречно. Сьюзан она отошлет под каким-нибудь благовидным предлогом, чтобы бедняжка не попалась Гроверу под горячую руку, когда тот узнает, что его обдурили.
Если Селеста сбежит, не будет больше побоев и насилия и уже никто не отберет у нее сына. Надежды на возвращение домой и встречу с родными – а еще, конечно, с Мэй и Эллой, – на возобновление прежних дружеских связей придавали Селесте мужества и сил, позволяли сохранять внешнее спокойствие. Скоро она увидится с близкими людьми, а до тех пор никто не должен что-либо заподозрить.
Когда пришло письмо, в котором Мэй сообщала об открытии памятника, Селеста с радостью прервала молчание и постаралась немного подготовить подругу к грядущим событиям. Она тихонько улыбалась себе под нос, предвкушая скорые объятия. Быстрее бы наступил август. Они едут домой!
Анджело стоял в приделе, ожидая, когда появится его невеста. Народу на венчании присутствовало немного: священник со счастливой улыбкой во весь рот, девушки из бельевой лавки и все Бартолини, одетые по такому случаю в самое лучшее. Как не похоже на простенькую церемонию в Тоскане… Казалось, это было сто лет назад. Анджело очень надеялся, что Мария не возражает против его повторной женитьбы так скоро после ее гибели.
– Ты правильно сделал, что начал новую страницу в жизни. Кэтлин – хорошая девушка. С ней ты вновь обретешь дом и семью, – сказал отец Бернардо. – Господь послал вас друг другу.
– Зачем ты берешь в жены ирландку? – спросил Анджело его бригадир. – Она запилит тебя до смерти.
– Она мне нравится, – заявила Анна в тот вечер, когда Анджело впервые привел Кэтлин в дом дяди и тети. – У вас будут красивые дети.
Анджело подумал об Алессии и своем постоянном ощущении, что дочь жива. Он бережно хранил пинетку в надежде, что однажды найдет девочку, но с годами эта надежда таяла.
Возникло какое-то движение, прихожане встали со скамеек. Наверное, Кэтлин идет. Анджело обернулся и сквозь слезы на глазах узрел видение: по воздуху к нему приближалась девушка в кремовом платье, отделанном кружевом.
Часть кладбища Фэйрвью-Лоун в Галифаксе была специально отведена под могилы жертв «Титаника», чьи тела подняли из воды. Более ста невысоких гранитных плит стояли в несколько рядов, у каждой лежали цветы. На некоторых уже высекли имена и даты, указывающие, когда именно останки были подняты на борт спасательного катера. Экипажи катеров собрали тогда страшную жатву… Может быть, где-то здесь покоится и муж Мэй, безымянный и неузнанный? Селеста вздохнула, сжала в руке букетик фиалок и пошла дальше по тропинке. Родди бежал впереди.
На кладбище царила тишина. Селеста нашла маленькую надгробную плиту, установленную над могилой неопознанного ребенка. В газетах много писали об этом несчастном малыше. Моряки, нашедшие его, так расстроились, что решили на свои деньги заказать ему памятник. Селеста поежилась: это мог бы быть Родди, возьми она его с собой в путешествие. Здесь, среди мертвых, мальчуган выглядел особенно полным жизни. Неужели она готова рискнуть и еще раз пересечь океан? Иного выбора у нее просто нет.
Если верить расписанию в газете, пароход в Англию отходит сегодня ночью. Селеста немного подождет, потом выдаст Сьюзан деньги на дорогу домой, придумает какую-нибудь отговорку насчет того, что ей нужно найти сведения о муже Мэй, съездит в порт и купит билет.
Втайне от Сьюзан она уже провела рекогносцировку – прогулялась вокруг порта и между прочим видела марширующих солдат – они грузились на военное судно. О войне в Европе говорят на каждом углу, однако Селеста пока не хочет задумываться об этом. Когда она и Родди сядут на пароход, времени будет предостаточно.
В висках пульсировала кровь.
Мысль возникла у нее после скандала на «Титанике», когда выяснилось, что многие пассажиры едут под чужими именами. Селеста вспомнила ту французскую семью – некоего мистера Хоффмана, который выкрал своих сыновей во Франции, намереваясь увезти их в Нью-Йорк. Ее имя не будет совсем уж фальшивым – она лишь чуточку его изменит. Девичья фамилия Селесты, Форестер, близка к слову «лес». Слово «вуд» по-английски тоже означает «лес», значит, она возьмет фамилию Вуд. Так, теперь имя. Селестина звучит слишком необычно. Почему бы не воспользоваться своим вторым именем – Роуз? Итак, она поедет под псевдонимом Роуз Вуд. Это поможет сбить с толку преследователей.
Селеста покинула кладбище с тяжелым сердцем. Сколько утраченных надежд и мечтаний похоронены в этой земле… Пришло время проявить волю и твердость характера. Господь сохранил ей жизнь и дал силы сделать все необходимое для Родди. Возврата нет.
Сперва нужно отпустить Сьюзан. Селеста постояла, глядя на стройные парусники в гавани. Сохранять спокойствие было нелегко. Военные, выстроившись в колонны, поднимались по сходням на корабль. Родди возбужденно прыгал на месте и показывал на них пальцем:
– Смотрите, там солдаты!
– Тебе пора на поезд, – с улыбкой обратилась Селеста к Сьюзан.
Они двинулись в направлении вокзала, но девушка вдруг заупрямилась.
– Я должна остаться, мэм. Мистер Паркс наказал мне никуда от вас не отлучаться.
– Я все объяснила ему в письме. Написала, что хочу отдать дань памяти похороненным здесь, в Галифаксе, и разузнать, каким образом ведется опознание тел. Мы вернемся через несколько дней. – Селеста старалась говорить непринужденным тоном, чтобы не возбуждать у Сьюзан дальнейших подозрений.
– Но, мэм…
Глаза Сьюзан светились неподдельным участием. Конечно, она знает, что творится в доме. Догадывается ли, что это – прощание?
– Езжай. Доброго пути. Я попрошу носильщика взять твои вещи. Да, и спасибо тебе, – прибавила Селеста – не могла не сказать этих слов.
– За что, мэм? За то, что я выполняю свою работу? – Сьюзан удивленно посмотрела на хозяйку.
Селеста сунула ей в сумочку конверт и немного денег. Все, теперь она точно поняла, что происходит.
– Небольшой бонус, потрать его на себя. Ты была Родди хорошей няней. – Селеста стиснула ее пальцы. – Родди, поцелуй Сьюзан.
– Сьюзан поедет с нами. – Мальчуган насупил брови и крепко вцепился в руку девушки.
– В другой раз, милый. Сегодня Сьюзан нужно ехать домой, – улыбнулась Селеста. – Так ведь?
– Хочу Сьюзан, хочу Сьюзан! – все больше расходился Родди.
– Тебе лучше уйти, пока у него не началась истерика.
– Я не могу бросить вас. Позвольте мне остаться, мэм. Куда вы поедете? Вам нелегко, знаю, но я могу помочь. Пожалуйста, возьмите меня с собой. Я не хочу расставаться с Родди.
– Я бы очень хотела, Сьюзан, но не могу. Спасибо тебе за преданность.
– Где мне искать вам, мэм?
Селеста покачала головой. Едва сдерживая слезы, она распростерла руки и крепко обняла Сьюзан.
– Ты поедешь домой и скажешь моему мужу, что я велела тебе собрать вещи, запретила ехать с нами и силой усадила в поезд.
– Кажется, гонцов, приносящих дурные вести, убивают? – тихо произнесла Сьюзан.
– Только в книжках. Вот рекомендательное письмо. Оно поможет тебе найти другое место. От всей души желаю тебе счастья. Береги себя.
– Для меня было честью работать у вас, мэм. Вы – хорошая мать и поступаете так ради сына, а не только ради себя, я знаю. Удачи вам.
– Да, Сьюзан, удача нам понадобится. А теперь иди, пока над нами не начали смеяться.
Родди рыдал, непроизвольно чувствуя печальный момент. Сьюзан всхлипывала, прижимая к глазам носовой платок. В горле у Селесты стоял комок. К перрону подошел поезд, из него хлынула толпа с чемоданами и сумками: люди торопились в порт.
– Наверное, они все хотят попасть на родину, – заметила Сьюзан. – И все из-за войны…
– Ну, это случится еще не скоро, – небрежно отмахнулась Селеста. – Какое дело Англии до склок между Австрией и Германией?
Очереди были длинными и беспокойными; в каждой находились нервные дамочки, которые совали свои билеты в лицо кассиру-контролеру.
– Те, у кого есть билеты, – налево, остальные – направо! – рявкнул он.
В толпе послышался недовольный ропот.
– У меня не две пары рук. Имейте терпение.
Родди потянул Селесту за юбку.
– Мама, я хочу пи-пи.
– Подожди чуть-чуть, – взмолилась она, боясь потерять место в очереди.
– Я постою за вас, – предложила женщина с приятным лицом. – Мужская комната вон там, – указала она.
На улице было тепло, и Селеста сняла пальто.
– Не могли бы вы подержать и это? – попросила она. Прочие вещи она решила взять с собой.
Родди повернул к мужскому туалету, однако Селеста отвела его в дамский – в этой сутолоке ребенок запросто может потеряться!
Когда они вернулись, Селеста принялась искать свое место в очереди, но добрая женщина исчезла, а вместе с ней – и пальто Селесты. Она металась в панике, спрашивала людей, но все лишь пожимали плечами.
– Всегда найдутся ловкачи, только и поджидающие удобного момента, мадам, – заметил какой-то мужчина. – Она удрала, едва вы отошли.
Раздосадованная, усталая Селеста не стала говорить мужчине, что он вполне мог бы и задержать мошенницу. Ей вновь пришлось встать в конец очереди, несмотря на то, что уже смеркалось.
– Следующий!
– Два билета до Ливерпуля, пожалуйста.
– Сожалею, мадам, раньше субботы ничего нет. Будьте любезны, ваш паспорт.
– Мой… что? – не поняла Селеста, протягивая кассиру два свидетельства о рождении, свое и Родди. – Я – британская подданная.
– Охотно верю, но в любом случае вас не пустят на борт без документов.
– С каких это пор? – выпалила Селеста, злая и напуганная. – Я прибыла сюда на «Титанике». Никто не спрашивал у меня паспорта.
– Прошу прощения, мадам… В апреле ввели новые правила. Все пассажиры, пересекающие границу, должны предъявить удостоверения личности.
– Вам недостаточно свидетельства о рождении?
– Извините, мадам, вам следует подать заявку на получение паспорта. Следующий!
Селеста не собиралась сдаваться – слишком далеко она зашла.
– Сколько времени это займет?
– Не могу сказать, мадам. Война, знаете ли.
– Война? Когда же она началась? – вскипела Селеста. Кровь прихлынула к ее щекам.
– Сегодня утром, в десять часов, мадам. Вы не читали газет? И солдат не видели? Англия и Германия находятся в состоянии войны, Канада высылает войска, а военные имеют приоритет перед гражданскими пассажирами. Пожалуйста, отойдите. Следующий!
Родди почувствовал подавленное настроение матери.
– Мама, мы поплывем на большом корабле?
– Не сегодня, милый, – выдавила Селеста.
Ей хотелось опуститься на землю и завыть от отчаяния. Куда теперь идти? Главное – время. Она должна вернуться до того, как Сьюзан передаст письмо Гроверу. Нужно найти ночной поезд, идущий на юг. Какой дурой она была, считая, что сумеет сбежать вот так просто!
Она в ловушке – либо до окончания войны, либо до тех пор, пока не достанет настоящий паспорт, чтобы выехать за границу. Вся ее напускная храбрость моментально улетучилась. Делать нечего – надо найти дамскую комнату и переждать там приступ паники, которая обволакивает, словно густой туман, и отрезает все мысли. Внезапно в голове у Селесты зазвучал знакомый голос, разрезающий туманную мглу, точно луч маяка.
Селеста встала, ожидая увидеть за спиной Маргарет Браун, однако рядом никого не было. Осмелится ли она? Хватит ли ей решимости сесть в поезд и уехать куда глаза глядят? У нее есть доллары. Самое драгоценное в этой жизни – своего сына – она держит за руку. Все возможно, если сильно захотеть. И пускай нет возможности пересечь Атлантику – это не помешает Селесте убраться как можно дальше от Гровера Паркса.
Матери и ребенку легко затеряться в гуще народа.
Селеста впервые улыбнулась и зашагала к вокзалу.
Мэй сидела на скамейке в парке, перечитывала письмо и качала головой. Кто бы мог подумать, что Селеста решится на такое! Как вообще она впуталась в эти безумные интриги? Ее муж сядет на первый же пароход и потребует возвращения беглянки. А что будет с бедным каноником, когда он обо всем узнает? Разве сможет она, Мэй, обманывать старика?.. Должна и сможет, покуда ее подруге угрожает опасность. Селесте она обязана жизнью.
В Личфилде кипела работа: горожане занимались размещением бельгийских беженцев и расклеивали плакаты, предупреждавшие о шпионах. На железной дороге выставили вооруженную охрану, через город постоянно шли войска. Грузовики и фургоны ползли нескончаемой вереницей, из-за этого невозможно было даже пересечь улицу. Мир сошел с ума. Селвин проходил армейскую подготовку, а его брата Бертрама уже отправили воевать за море.
Мэй катила коляску вверх по холму, направляясь к собору. Там, в тишине, хорошо просто посидеть и привести мысли в порядок. Собор повидал немало войн и выстоял в трудные времена, что подтверждали истрепанные боевые знамена, свисающие с потолка в боковых приделах.
В приделе Богоматери Мэй задержалась у торцевой стены, возле мраморной скульптуры «Спящие дети». Сестер Робинсон похоронили вместе. У Элизы Джейн загорелась ночная рубашка, и она погибла от ожогов, а Марианна умерла вскоре после нее от воспаления легких. Должно быть, родители горевали по дочерям так же сильно, как Мэй горевала по Элен. Столь ужасная смерть, и столь прекрасное отображение… Жаль, что Мэй не может прийти к могилам мужа и дочери, чтобы оплакать их. Никто не живет беззаботно, трудности есть у всех, теперь – и у Селесты. Нельзя бросать человека в беде, особенно друга. Селеста была Мэй доброй подругой, поддерживала ее в тот момент, когда Мэй осталась на свете совсем одна. Она обязана отплатить Селесте тем же. Мэй поможет ей всем, чем сумеет.
– Не хочу! – упрямился Родди.
Селеста знала, что сын терпеть не может вечерние собрания по четвергам. Все мальчишки из его класса бегут домой, а потом играют в мяч или катаются на велосипедах по вашингтонским улицам, и только он должен одеваться в парадный костюмчик, причесываться и встречать гостей. Родди ненавидит исполнять роль швейцара, когда девушки – и все выше его ростом! – одна за одной входят в дом и здороваются у дверей гостиной.
– Добрый вечер, миссис Вуд, как поживаете? Добрый вечер, Родерик, – с улыбкой говорили они, приседая в коротком реверансе, и впархивали в комнату.
Нарядные платья, локоны, ароматы розовой воды и лаванды… Родди разливал чай по фарфоровым чашкам на резном подносе, обносил по кругу тарелку с сэндвичами и трехъярусную конфетницу с миниатюрными пирожными, которые полагалось есть при помощи десертных вилок.
Каждой гостье надлежало прочесть стихотворение, заученное наизусть. Селеста тихонько подсказывала, если девушка запиналась, а Родди аплодировал и изображал восторг.
– Зачем нам все это? – не раз спрашивал он мать.
– Я обучаю барышень манерам и произношению, учу их держаться, как подобает настоящим леди, и этим зарабатываю на жизнь, – отвечала Селеста.
– Но я-то почему обязан сидеть и смотреть на них?
– Потому что ты, Родди, – мой лучший помощник. Мы с тобой делаем общее дело, а кроме того, пока я занята уроками, за тобой все равно нужно присматривать.
– Это должен делать папа, – возражал Родди.
– Не папа, а отец. Я уже объясняла тебе, мы больше не живем с отцом и еще долго к нему не вернемся.
По правде говоря, Родди почти не помнил отцовского лица. Со времени их побега на юг минул почти год. Поначалу они жили в помещении, набитом другими женщинами, и спали на раскладушках, пока Селеста наконец не сняла небольшой домик на Ди-стрит за Капитолийским холмом, неподалеку от Восточного рынка. Родди пришлось отдать в бесплатную публичную школу – ближайшую к дому, откуда он возвращался в синяках, до тех пор пока приятельница Селесты не обучила его приемам самообороны, которыми сама пользовалась в стычках с блюстителями порядка во время суфражистских выступлений.
Они нередко посещали митинги в защиту прав женщин, однако Селеста всегда держалась в задних рядах и сразу растворялась в толпе, если собрание становилось чересчур бурным или появлялись репортеры с фотоаппаратами.
Родди любил гулять по Моллу и стоять перед воротами Белого дома, толкаясь локтями с другими ребятишками. Пока матери шумно митинговали, дети гоняли мячик или тайком исследовали окрестности. Однако четверги были для него сущим наказанием, хоть и давали Селесте дополнительный доход. Она «облагораживала» молоденьких девушек, учила их выглядеть истинными леди, а не задиристыми чирикающими воробьями, в которых они превращались, спрыгивая с крыльца после двух часов утомительных занятий.
Идея организовать такой класс возникла у Селесты в ходе общения со знакомыми из Епископальной церкви Святого Иоанна, службы в которой иногда посещал Президент с семьей. Молодые жены высокопоставленных чиновников по вечерам брали у Селесты уроки этикета: как правильно сервировать стол, управляться с ножами и вилками, обращаться к тем или иным гостям. Другие совершенствовали дикцию, желая иметь такое же произношение, как у нее. Людям нравилась английская манера речи, неторопливая и сдержанная. Любой, кто приходил, желал иметь вид утонченного человека.
Селеста мучилась сомнениями, вправе ли была лишать сына нормальной семейной жизни. Ко всему прочему, теперь они бедны. Получив деньги, она пересчитывала их и каждый раз откладывала несколько долларов в особую жестяную банку с надписью «На возвращение домой».
– А где наш дом? – спрашивал Родди.
– За океаном, в городе под названием Личфилд.
Дом – там, где живут ее братья, вздыхала Селеста, – те двое в щеголеватой военной форме, что без улыбки смотрят на нее с фотокарточки на каминной полке. Иногда она доставала географический атлас и показывала сыну кусочки карты, закрашенные розовым цветом, – британские территории.
– Однажды мы уедем домой и будем в безопасности. Совсем скоро, Родди, – шептала она.
Порой Селеста разражалась слезами от переутомления. Делать вид, будто все в порядке, было нелегко. Престижный район Восточного рынка в основном населяли семьи морских офицеров, которым принадлежали дорогие, красивые дома. Селеста словно бы раздвоилась: в Вашингтоне она притворялась вдовой военного – якобы ее муж погиб в колониях и не оставил им с сыном средств к существованию, – и одновременно играла роль работницы офиса, современной женщины с модной стрижкой, в модной же укороченной юбке. Ей стоило огромных усилий покинуть Акрон и вырваться из когтей Гровера, а потом еще придумать себе легенду и носить вымышленное имя, скрывая правду, но все равно это гораздо легче, чем жить с мужем.
Как хорошо, что еще в Галифаксе она отослала в Англию свое письмо к Гроверу, в котором объявляла об окончании их брака. Селеста и теперь помнит его слово в слово. Она тогда сидела на вокзале и, обливаясь слезами от переполнявших ее чувств, писала на листке блокнота.
Письмо получилось суровым и резким, однако Селеста не изменила бы в нем ни слова. И только опустив конверт в почтовый ящик, она почувствовала, как с плеч свалилось огромное бремя. Сожалений Селеста не испытывала, осталось лишь печальное осознание, что они с самого начала не подходили друг другу, а ее невинность и наивность послужили поводом к тому, что жестокое обращение сходило Гроверу с рук слишком долго.
Мэй выполняла свою часть работы по запутыванию следов – делала так, будто бы Селеста писала из Англии. Мэй пересылала ей всю корреспонденцию – многочисленные письма от Гровера, от его адвокатов, от Хэрриет, но все они оставались нераспечатанными. Селеста прочтет их позже, когда наберется сил. Гровер не будет преследовать беглую жену, пока идет война, но по ее окончании вполне может взяться за поиски. Нужно быть начеку.
Когда Селеста приехала в Вашингтон, податься ей было некуда, и она в отчаянии обратилась к местному обществу суфражисток. Незадолго до этого по городу прокатилась цепочка арестов, а тех, кто объявил голодовку, в тюрьме кормили насильно, поэтому активистки суфражистского движения организовали убежище для женщин, пострадавших от действий полиции, – специальный дом, где они могли восстанавливаться вдали от посторонних глаз. Поначалу Селеста служила «девочкой на побегушках», не гнушалась самой черной работы, лишь бы иметь ночлег для себя и сына. Состояние, в котором привозили некоторых женщин, повергало ее в шок. То, что перенесла она, не могло сравниться с их муками, и все потому, что защитницы женских прав шли на пытки добровольно, отстаивая свои убеждения. Изможденные тела, пересохшие глотки, разбитые лица, затравленное выражение глаз – разве могла Селеста не проникнуться к ним сочувствием? Опытных, прошедших огонь и воду суфражисток присутствие Родди немного отвлекало, на час-другой позволяло забыть о боли и страданиях.
Работая в штабе суфражисток, Селеста встретила немало храбрых незамужних женщин, попирающих условности. Все они были активными борцами за женские права, отважными и бескомпромиссными. Сносила бы хоть одна из них издевательства мужа так долго, как Селеста? Их не пугают ни тюремные застенки, ни публичное осмеяние, ведь у них есть общее дело и верные подруги. А Селеста так давно лишена женского общества, женской дружбы…
«Если берешься за плуг, нельзя останавливаться, пока не дойдешь до конца борозды», – повторяла лидер суфражистского движения Элис Пол.
Селеста «взялась за плуг» в ту самую ночь, когда покинула Галифакс, села в длинный поезд, идущий на юг, и написала письмо Маргарет Тобин Браун, в котором просила совета. Их встреча произошла в вестибюле отеля «Уиллард», среди пышного великолепия мраморных колонн и натертых до блеска полов. Слова, сказанные Молли Браун, придали Селесте мужества начать новую жизнь.
Гровер пока не нашел ее, однако Селеста не теряла бдительности. Его цель – Родди, а не она. Скорее всего, в Англии он наймет частных сыщиков, стало быть, лучше спрятаться в Штатах, и самое подходящее место для этого – столица, где больше всего народу. По крайней мере, у нее есть возможность зарабатывать и как-то выкручиваться.
Правду знает только Мэй. Она старается сообщать обо всем, что происходит дома, и в то же время не задает лишних вопросов. А Селеста… Селеста должна крепко держаться за плуг и распахивать новое поле ради будущего своего сына. Она уже пожертвовала этим будущим, когда рванулась к свободе. К сожалению, средств на обучение Родди в частной школе у нее нет. Мальчик растет, становится все более упрямым и дерзким, а иногда в глазах у него проблескивают вспышки раздражения, в точности как у Гровера.
Что еще ей остается? По четвергам за вечер она зарабатывает больше, чем за неделю посильных трудов в штабе. Она и сын хорошо одеты, снимают недурное жилье в приличном районе. Мэй прислала ей несколько предметов из старинного китайского сервиза. Каким-то чудом бесценный фарфор не побился в дороге и вызвал немало восхищения у учениц Селесты. Чашки и блюдца хранят аромат дома, однако в случае крайней нужды с ними придется расстаться.
Селеста сознательно держалась на расстоянии от молодых замужних соотечественниц, с которыми сталкивалась в церкви. Эти только и говорят что о возведении нового собора и активно собирают средства на строительство. У Селесты нет ни денег, ни интереса к этому мероприятию, каким бы красивым ни обещал стать новый храм. Она тоскует по старинным стенам Личфилдского собора, по его покою и тишине.
Чтобы попасть в Англию, она подала заявку на оформление нужных документов, однако правила паспортного контроля ужесточились, и Родди придется ехать по ее бумагам. Селеста заявила, что отец мальчика умер и, соответственно, она вдова. Иного выхода просто не было. Все отложенные деньги до последнего пенни предназначались на покупку билетов и приготовления к отъезду.
Как они там устроятся, не имеет значения. За последний год Селеста твердо усвоила, что нужно стараться выживать на самые скромные средства, уметь при необходимости искажать правду и не загадывать далеко наперед. За это время она так изменилась, что почти себя не узнавала: стала старше, осторожнее в отношениях с людьми, бережливее и больше не поддается на внешний блеск.
А чему удивляться? Женщина, которая выдержала схватку с океаном и не погибла в катастрофе «Титаника», знает, насколько драгоценна человеческая жизнь. Та, которая терпела унижение и физическое насилие от рук тирана-мужа, не боится трудностей самостоятельного существования. И пусть она из месяца в месяц перебивается с хлеба на воду, своим скудным бюджетом она распоряжается не хуже государственного казначея.
Ясно одно: натруженная рука Селесты словно приросла к этому проклятому плугу, и она не бросит его, особенно теперь, когда уже виден конец борозды. Никто не сможет ей помешать.
Мэй вздохнула. Селеста не знает, как серьезно ранен Селвин, причем пострадало не столько его тело, сколько разум. Каноник Форестер навещает сына в психиатрической больнице, где офицеров лечат от «боевого посттравматического синдрома». Селвин не разговаривает и ничего не слышит, а только смотрит куда-то в пространство, словно в некий иной мир, по секрету сказал Мэй каноник. Она не знала, чем утешить старика.
– Хорошо, хотя бы дочь находится в безопасности, вдалеке от ужасов войны, – говорил он. – Я не вынесу, если с моими детьми еще что-то случится.
Тогда-то Мэй и предложила канонику помощь: она переедет в Ред-хаус и сама будет присматривать за домом. Там квартировали солдаты, и миссис Аллен, приходящая прислуга, явно была не в восторге от состояния комнат. Сад перекопали на овощные грядки, Элла обожала играть в нем и гонять кроликов.
Мэй охотно сбегала из колледжа. Флорри Джессоп по-прежнему цеплялась к ней по поводу и без повода, передразнивала манеру речи Мэй, прятала швабры и тряпки, задирала ее, провоцируя ссору. Мэй знала, что однажды не выдержит и задаст несносной женщине трепку. Те, кто вырос в сиротском приюте, умеют постоять за себя.
Копаясь на грядках, Мэй забывала обо всех неприятностях. Пускай приходится повозиться, но работа, да еще на свежем воздухе, – лучшее средство от плохого настроения. Элла крутилась рядом, тоже старалась сделать что-нибудь полезное.
С годами груз тайны обременял все сильнее. Что это было – единственно верное решение ради благородной цели или жестокость в потакание собственному эгоизму? Мэй не покидала мысль, что кто-то где-то до сих пор оплакивает утрату ребенка. Судьба ли свела их вместе? Суждено ли было «Титанику» пойти ко дну?.. Мучительные думы неотступно преследовали Мэй; она боялась, что сойдет с ума, если поддастся им.
А потом взгляд ее падал на Эллу, которая проказничала на грядках.
– Эй, юная леди, а ну-ка перестань вырывать морковку!
Элла с ней, а она с Эллой, и этого теперь не изменить.
Очнувшись, рядовой Анджело Бартолини обнаружил, что лежит – весь в поту – на койке в больничной палате. Как он сюда попал? В горле саднило, грудь словно придавило тяжелой каменной плитой.
– С возвращением в мир живых, сынок. Ты – счастливчик, один из немногих, кому удалось обмануть смерть, – сказал человек в белом халате, который стоял возле койки Анджело.
Анджело не смог ответить – мозг отказывался переводить мысли в слова. Он поднял глаза на потолок; даже думать и то больно. Минуту назад он был во дворе позади казарменных бараков, играл в бейсбол и ожидал транспортировки на судно, идущее в Европу. Где он сейчас? Все слилось в мешанину из боли, жара и странных грез. Он видел, как Мария с улыбкой простирает к нему руки и зовет к себе; чувствовал, как его несет навстречу ей, а потом… пустота.
– Ты переболел гриппом, парень, причем в самой тяжелой форме. Сейчас худшее позади. Твоя жизнь вне опасности.
–
– Говори по-английски.
В голове всплывали обрывки воспоминаний: Кэтлин машет ему на вокзале; маленький Фрэнки плачет, увидев отца обритым и в шинели; Джек – еще грудной младенец… Анджело мог бы подать прошение об освобождении от военной службы, но как настоящий патриот счел за честь послужить своей стране. Ничего, семья как-нибудь справится без него.
Он заполнил бумаги, прошел медицинский осмотр, несколько недель провел в тренировочном лагере, где новобранцев готовили к боевым действиям. Вместе с другими солдатами изнывал от тесноты и жары в душных бараках. Многие простужались, чихали и кашляли, однако ничего похожего на то, что приключилось с ним, не было. Анджело помнил, как стоял в вагоне поезда, который должен был отвезти их в порт, – его тошнило, бил озноб, кружилась голова. Перед самым отправлением Анджело рухнул на пол. Его лицо встретилось с каменными плитами, сознание отключилось. Сколько времени он здесь провел?
– Тебя уже записали в покойники, но оказалось, что ты крепкий сукин сын! Ты все еще в Штатах.
Анджело не понимал и половины слов доктора. Перед глазами стоял туман.
– Когда меня выпишут?
– Ну-ну, не торопись. Сперва нарасти немного мяса на костях.
Он вновь попытался встать, однако помешало сильное головокружение. Где его приятели, Бен и Павло, где все ребята, вместе с которыми он тренировался много недель?.. Дыхание давалось с трудом, как будто в груди дырка и через нее выходит весь воздух.
У санитарок ушло несколько дней, чтобы заново научить Анджело передвигаться на негнущихся ногах, прежде крепких и мощных, как стволы деревьев, а теперь превратившихся в иссохшие палки. Анджело испытывал жгучий стыд за то, что валяется на больничной койке, а не воюет на фронте. Надо же, застрял в госпитале! Каждый день сюда привозят десятки больных и раненых солдат, а по ночам вывозят на каталках мертвых, освобождая места. Какого черта он тут торчит?
Радуют только письма от Кэтлин. Эпидемия накрыла все Восточное побережье, но особенно свирепствует в Филадельфии и в других портах, где скапливалось большое количество солдат. Кэтлин и дети полощут горло каким-то снадобьем, которое, по словам дяди Сальви, излечит всех на свете, и пока болезнь обходит их стороной.
Анджело и так считал себя неважнецким героем, а тут еще доктор после осмотра нанес последний удар по его самолюбию.
– К строевой не годен, – сообщил он, показывая пальцем на грудь Анджело. – Осложнение после гриппа. Что ж, лучше больное сердце, чем оторванная голова. Серьезные нагрузки запрещаются, прежде всего нужно восстановить мышечную массу.
– Как же я смогу обеспечивать семью? – горестно воскликнул Анджело. – На что я такой нужен?
– Со временем поправишься, – утешил доктор. – У тебя молодой и сильный организм, ты выжил, тогда как тысячи твоих товарищей погибли.
Совсем не этих слов ожидал Анджело. Как он сможет смотреть людям в глаза, если ни разу не выстрелил во врага из винтовки? Он докажет, что врачи ошибались насчет него.
Пока, однако, ему остается лишь надеть гражданский костюм, взять чемодан и держать путь обратно в Нью-Йорк. Сидя в вагоне и тяжело, с присвистом, дыша, Анджело ощущал себя стариком. Ему казалось, что люди смотрят на него как на дезертира.
Кэтлин встречала его на вокзале Гранд-Сентрал. Завидев мужа, она бросилась ему на шею и чуть не задушила в объятиях.
– Я так переживала! «Испанка» повсюду, поэтому я не стала брать с собой детей. Доктора говорили, ты можешь умереть, – всхлипнула она.
– Теперь из меня солдата не выйдет, – мрачно промолвил Анджело.
– Неважно. Главное, ты вернулся целиком, с руками и ногами, а значит, мне повезло больше, чем многим соседям. Держись за меня, и идем. У тебя утомленный вид.
Анджело был обессилен, словно из него вытекли все жизненные соки. Кэтлин пока не должна знать о его больном сердце, нечего ей расстраиваться. Ему просто нужно время на поправку, иначе он больше не сможет чувствовать себя настоящим мужчиной.
Квартиру, расположенную в стороне от Брум-стрит, Кэтлин содержала в идеальной чистоте. Ни единая пылинка не имела шанса осесть в ее владениях. Если какая-нибудь муха и осмеливалась залететь в квартиру, то натыкалась на препятствие в виде сетки из мелкого тюля, набитого на окно. Правда, до шестого этажа мухи почти не долетали.
Семья Бартолини снимала квартиру из трех комнат, столовой с водопроводом и еще одного маленького закутка, где размещалась складная кровать для детей, Джека и Фрэнки. А скоро и третий ребеночек родится – Кэтлин молилась о девочке.
С возвращения Анджело минуло почти два года. Он жаловался на боли в спине, и Кэтлин старалась помогать ему в фруктовой лавке, доказывая, что она не изнеженная лентяйка, а трудолюбивая пчелка, успевающая и за прилавком стоять, и заниматься растущим семейством.
Она выходила замуж только за Анджело, а не за весь буйный выводок Сальви – гурьбу темноглазых итальянских сорванцов с непослушными кудрями, которые вечно задирали друг дружку и носились как сумасшедшие.
Супруги могли позволить себе три комнаты вместо одной, и все же мысль о том, что придется кормить еще один рот, пугала Кэтлин. Иногда она сомневалась, правильно ли поступила, оставшись в Нью-Йорке после эпидемии. Родня умоляла ее вернуться домой, но к чему? Растить картошку на дядиной ферме или наняться прислугой в поместье к каким-нибудь англичанам? Да и проблем дома хватало. Нью-Йорк же сулил будущее, особенно после рождения двоих сынишек. Сестра, которая утонула на «Титанике», едва ли осудила бы Кэтлин за ее новую жизнь.
Анджело по-прежнему цеплялся за свои странные теории насчет жены и дочки, хотя никогда не говорил о Марии и Алессии, чье фото повесил на стене в спальне. На полке под фотографией он устроил небольшой алтарь, украшенный свечами, письмами, газетными вырезками и крохотной пинеткой, отделанной кружевом. Анджело был убежден, что она принадлежит его дочери. Всякий раз, когда приближалась годовщина катастрофы – даже теперь, семь лет спустя, – он делался тихим, задумчивым, постоянно молился и жег свечи. Эти двое, словно призраки, вечно стояли в изголовье супружеской кровати. Когда Кэтлин начинала упрекать Анджело, тот молча уходил, не желая глядеть на ее слезы.
– Дай им упокоиться с миром, – говорила она. – Теперь
Анджело разворачивался к ней спиной, и тогда Кэтлин просто вскипала.
– Женщина, не мешай мужчине молиться! – резко отвечал он.
– У него что-то с головой, – как-то пожаловалась она отцу Бернардо. – Он боготворит их, будто они все еще живы. Что мне делать? Разве могу я сравниться с призраком прекрасной молодой жены и матери, которая никогда не состарится и не растолстеет, которая не выходит из себя, если дети устроили беспорядок?
– Где беспорядок – там жизнь, Кэтлин. Помни, это признаки того, что ты живешь, взрослеешь и меняешься, тогда как они застыли в одной поре. В глубине души Анджело сознает, что их давно нет, однако по сей день винит себя. Он изводит себя всякими «если бы», от которых дьявольски трудно избавиться.
– Эта пинетка, она просто сводит его с ума! Анджело думает, я не знаю, что он до сих пор ходит по всем лавкам, куда привозят итальянские ткани и кружево, и спрашивает, не из той ли она местности. Он верит, что пинетка из его родной деревни. У меня такое чувство, будто нас ему мало.
– Дай мужу время, Кэтлин. Только время облегчит его боль.
– Святой отец, прошло уже семь лет. Я не хочу видеть эти глаза всякий раз, когда вытираю пыль, а пыли у нас много – стоит только раскрыть окно, как она летит в дом, да и дети заносят ее с улицы. А открытки и вырезки из газет, приколотые булавками… Анджело собирает все, что связано с «Титаником»! Когда же он остановится? Эти люди мертвы, а мы живы.
– Моя дорогая, не все так просто. У каждого есть прошлое, с которым нужно жить. Ты занята детьми, а у Анджело полно времени размышлять о том, чего уже нельзя изменить.
– Что мне делать? Надо что-то решить, ведь малыш уже на подходе, – вздохнула Кэтлин, положив руку на живот. – Если родится девочка, Анджело хочет назвать ее в честь Алессии.
– Элис – имя доброй христианской святой, – улыбнулся священник.
– Простите, святой отец, но это еще одно напоминание. Новорожденной нужно дать собственное имя, а не называть именем мертвого ребенка.
– Ты и в самом деле ревнуешь мужа к этим бедняжкам?
– Да, святой отец, и ничего не могу поделать.
Кэтлин пристыженно опустила голову.
– Тогда молись и получишь ответ, дитя мое. Иди с миром и больше не шуми.
Лето становилось все жарче, живот Кэтлин – все больше. Она перестала обращать внимание на миниатюрный алтарь и даже уже не вытирала пыль вокруг него. Иногда ей казалось, будто глаза с фотокарточки сверлят ей спину, и ощущение было очень неприятным. Однажды утром она так разозлилась из-за этого, что швырнула в угол комнаты щетку для волос. Фотография Марии упала со стены, стекло треснуло.
Кэтлин в испуге ахнула.
Стекло в рамке нужно заменить, иначе Анджело рассердится. Кэтлин вытащила желтовато-коричневую карточку и сунула ее в свой ящик комода, а крохотный башмачок завернула в тонкую папиросную бумагу и спрятала в льняной чехол для пеньюара, которым никогда не пользовалась.
Ничего, подождут, решила она. Ну а с беспорядком она справится: отодвинет умывальник, вытрет полку и вытрясет всю грязь из этого угла.
Кэтлин с энтузиазмом взялась за дело: убрала мусор, оттерла с деревянной поверхности потеки свечного воска, натерла до блеска все вокруг, включая пол. Она аккуратно сняла пожелтевшие вырезки со стены. Под ними обнаружились светлые пятна. Подтащила колыбельку: та прекрасно поместилась в нише у камина. Перестановка мебели – лучшее средство освежить вид небольшой комнаты. Белые пятна на обоях Кэтлин закрыла, повесив туда семейные фото. Уголок готов и ждет нового младенца.
Это словно стало знаком. Той же ночью у Кэтлин начались схватки. По счастью, все прошло очень быстро, и на рассвете ее мечта осуществилась: она родила прелестную девочку с шапкой огненно-рыжих кудряшек.
Анджело ждал за дверью, а когда увидел маленькую дочурку, его глаза засветились радостью.
– Это девочка, Анджело, ангелочек Пресвятой Девы. Отец Бернардо говорит, что имя ей должна дать я. Новая душа в новой стране, так что и имя у нее будет американское: Патриция Мэри. Ну, как тебе?
К удивлению Кэтлин, Анджело не стал возражать, да и перемены в комнате заметил не сразу.
– Не волнуйся, ничего не пропало, – улыбнулась она и показала на ящик комода. – Можешь любоваться, когда захочешь. Фотография просто упала со стены, – прибавила Кэтлин, зная, что в воскресенье исповедается в грехе лжи.
Анджело ничего не ответил. Он даже не слышал ее слов, очарованный красотой новорожденной дочери.
–
– Благодарю тебя, Пресвятая Дева. – Кэтлин обратила взор на фигурку Богородицы, стоявшую на полке. – Теперь у нас и вправду начнется новая жизнь.
Анджело улыбался, склонившись над колыбелью. Он-то знает, как все обстоит на самом деле. Смущенное лицо Кэтлин лучше всяких слов говорит о маленьких полуправдах. Анджело читает по нему, точно по книге. Тем не менее на этот раз она права. Господь в своей милости уже трижды возместил его утрату. Конечно, он все равно не перестанет думать о первой жене и ребенке, но посвященный им алтарь нужно спрятать глубоко в сердце, убрать с глаз Кэтлин, чтобы не огорчать ее. Малютка Патриция – дар Господний, дитя, рожденное в любви. Теперь Анджело нужно дать образование обоим сыновьям и собрать приданое для дочки; придется немало поработать и кое в чем ужаться. Дети – на первом месте.
Как-то утром отец Бернардо подошел к Анджело после мессы и по-доброму предостерег:
– Ты сойдешь с ума, сынок, если не отпустишь свое горе. Не оскорбляй живых, а мертвые давно обрели покой в ином мире. Будь благодарен за то, что тебе даровано…
Вопреки всему, слабая надежда в сердце Анджело не угасала. Он никому не рассказывал о том, что, будучи при смерти, видел Марию, которая простирала к нему руки, при этом ребенка с нею не было. Наверняка где-нибудь кому-нибудь что-то известно. Эта мысль мучила Анджело больше всего, и ни один священник в мире не мог задуть в нем огонек надежды.
Мэй торопливо шагала через Соборный двор. Сегодня – пятница, день празднества по поводу заключения мира[17], поэтому нужно купить кое-что на рынке: свежий хлеб, овощи и сыр. Ей нравится готовить для каноника суп, которого хватает на все выходные. Мэй забыла, что площадь перекрыли из-за предстоящего парада. Звонари Личфилдского собора готовились к завтрашним торжественным звонам. А сегодня днем в школах состоятся детские праздники. Элла прямо трясется от нетерпения.
Мэй свернула в маленький дворик, мощенный булыжником, и увидела высокого мужчину в дорогом костюме. Он вертел головой по сторонам, разглядывая красные кирпичные дома эпохи Тюдоров с открытыми балками. Мэй уже привыкла, что туристы постоянно забредают сюда полюбоваться старинными зданиями.
– В каком доме живет каноник? – спросил незнакомец, и его серые глаза недобро сверкнули.
Уловив резкий американский акцент, Мэй непроизвольно напряглась.
– Кого именно из каноников вы желаете видеть, сэр? – Мэй изобразила улыбку, хотя сердце бешено заколотилось у нее в груди.
– Все трезвонят и трезвонят, – раздраженно произнес мужчина, махнув рукой в сторону собора. – Сам себя не слышишь. Мне нужен Форестер, каноник Форестер.
– Идемте, я вас провожу, – сказала Мэй, решив потянуть время.
Сердце по-прежнему глухо стучало. Она узнала этого человека по свадебной фотографии, которой так дорожил отец Селесты и с которой сама тысячу раз стирала пыль. Гровер Паркс, собственной персоной. Явился за своей женой. Боже, хоть бы оказалось, что каноник где-нибудь в соборе или навещает больных!
У Мэй есть ключ, только ему не надо знать об этом. Чужак не догадывается, кто она. Может быть, указать ему на другой дом – тот, чей хозяин-священник куда-нибудь уехал на праздники? Тогда он постучится и уйдет, а когда придет в следующий раз, уже к канонику Форестеру, все равно никого не застанет – Мэй об этом позаботится.
– Интересно, кто тут живет, в этих тесных коробочках? Здесь даже для кошки места мало, – пошутил Паркс, оглядывая мощеный двор, однако его напускное дружелюбие не обмануло Мэй.
– В основном священники, ушедшие на покой, или их вдовы.
– Вы тоже отсюда? – Он пристально посмотрел на потертый жакетик Мэй.
– Нет, сэр, я кое у кого прибираюсь, а работаю в колледже. Боюсь, каноника нет дома, сэр, – прибавила она, молясь, чтобы так оно и было. – Праздничные дни, вся страна отмечает заключение мира. Вы видели флаги?
– Да уж, в Лондоне ни пройти ни проехать. С чего вообще столько суеты? Война закончилась почти год назад. Я приехал по делам в лондонский Силвертаун, а вся страна словно встала…
– Мы долго ждали, откладывали торжества из уважения к памяти погибших солдат, – возразила Мэй. По какому праву этот человек осуждает их национальный праздник? – Да, я уверена, каноника нет дома.
– Я не для того проехал сотни миль, чтобы отправиться восвояси, даже не подергав дверь. Показывайте, куда идти.
– Пожалуй, я зайду с вами. В последнее время каноник стал рассеян и туговат на ухо.
Паркс нетерпеливо постучал. К ужасу Мэй, дверь открылась, и на пороге появился улыбающийся каноник Форестер.
– Мэй, дорогая… О, два гостя сразу, как чудесно! – Он внимательно посмотрел на чужака. – Мы знакомы?
– Еще бы, черт побери, ведь я – ваш зять. Где она?
– Простите, о ком вы?
– Где моя жена и сын? – рявкнул Паркс.
– Простите, молодой человек… Гм, входите же в дом. Мэй, будь добра, поставь чайник. Здесь, очевидно, какое-то недоразумение. Гровер, в последний раз я видел вас на свадьбе. Дайте-ка вспомнить, когда это было?..
– Хватит заговаривать мне зубы. Я хочу видеть жену и сына. Где они?
– Разве не с вами? – Старик озадаченно поскреб макушку. – Ничего не понимаю. Мэй, ты можешь объяснить, в чем дело?
Мэй помотала головой, стараясь не краснеть, и, затрепетав, шмыгнула в маленькую кухоньку. Этот человек приехал сюда с определенной целью, и с ее уст не должно слететь ни одного слова.
– Никак не возьму в толк. Я регулярно пишу дочери в Акрон. Ты ведь отправляешь мои письма? – Каноник Форестер посмотрел на Мэй, которая с подносом в руках съежилась в дверном проеме.
– Я не получал никаких писем с… – Гровер запнулся. – Так, что происходит? Кому здесь приплачивают за молчание? – Он устремил тяжелый взгляд на Мэй. – Вы – та, за кого я вас принимаю?
– Миссис Смит – моя экономка и верный друг нашей семьи. Будьте любезны, обращайтесь к ней со всей учтивостью, молодой человек, – вмешался каноник. – Присядьте и расскажите, в чем, собственно, дело.
Гровер повернулся к Мэй:
– Моя жена заплатила вам, чтобы вы не раскрывали рта?
– Достаточно! – оборвал его каноник, прекрасно все расслышав. – Потрудитесь объясниться. Вы находитесь в моем доме. Совершенно ясно, что возникло какое-то чудовищное недоразумение.
– Позвольте я кое-что поясню, преподобный. Ваша дочь, дражайший тесть, похитила моего единственного сына и прячет его в этой убогой дыре. Имейте в виду, это не сойдет ей с рук!
– Что именно?
– Кража того, что принадлежит мне.
– Вы ошибаетесь, Селестины здесь нет. Кроме того, как может мать украсть собственного сына? Даже если и так, ребенок – не вещь, которой владеют. Родерик никому не принадлежит.
Сбитый с толку новостями, каноник Форестер не сводил взгляд с фотографии внука на каминной полке.
– Хватит проповедей, – огрызнулся Паркс. – Где она?
– Не имею ни малейшего понятия. Я был уверен, что она живет с вами. Во всяком случае, так следовало из ее писем.
– Я вам не верю! Вы что-то знаете – либо вы, либо она! Поглядите-ка, вся дрожит как осиновый лист. – Гровер навис над Мэй грозной тенью. – Ну? Я весь внимание.
Мэй залепетала что-то бессвязное; каноник вновь встал на ее защиту.
– Я настаиваю, чтобы вы покинули мой дом. Придете, когда успокоитесь. Я не позволю вам так обращаться с моей экономкой.
– От меня вы легко не отделаетесь. – Гровер Паркс – высокий, в дорогом костюме, живое воплощение успешного бизнесмена – погрозил пальцем. – Где бы ни пряталась моя чертова женушка, передайте ей, пусть не думает, что сумеет от меня скрыться. Я все равно ее найду и отберу то, что по праву принадлежит мне. А вы… – Он перевел взгляд на Мэй. – Я знаю, кто вы. Это вы забили голову моей жене! Вы и другие мужененавистницы вроде вас, которые трясут транспарантами. Права женщин, поди ж ты! Вы отравили ее этой ересью. – Злобно сверкая глазами, Паркс продолжал давить на Мэй: – Отвечайте, где она!
Совсем как старый Картрайт, подумала Мэй, – грубиян-надзиратель на бумагопрядильной фабрике в Болтоне. Тот тоже оскорблял девушек, издевался над ними, пугал увольнением, да еще и руки распускал. Тогда все работницы собрались вместе и пожаловались на него. В результате негодяя выгнали с фабрики. Мэй знаком этот тип мужчин, и она найдет, что ему ответить.
– Не знаю, сэр, а если бы и знала, то не выдала бы.
– То есть она тебе сказала!
– Нет…
– Все, что нужно, ты мне уже сообщила. Хитрая мерзавка! Она вообще не уезжала из Штатов, верно? Премного благодарен.
– Я ничего не знаю! – запротестовала Мэй.
– Этим-то ты и раскрыла все секреты. – Гровер пристально посмотрел на каминную полку. – А вот и доказательство, милая фотокарточка для дедушки. Ого, как вырос! Я не видел сына пять лет. Какие чувства, по-вашему, я должен испытывать?
Лицо Паркса исказилось болью, Мэй впервые уловила в его словах горечь.
– Позвольте откланяться. Спасибо, что рассеяли мои сомнения. Ваша дочь, преподобный, может катиться ко всем чертям, но пускай и думать не смеет, что я оставлю ей сына. Мои адвокаты позаботятся об этом.
Паркс развернулся, пригнув голову, вышел и хлопнул дверью.
Каноник Форестер, бледный и взволнованный, откинулся на софе.
– Какой неприятный субъект! А мне он запомнился очаровательным молодым человеком. Мэй, что произошло, скажи на милость? Тебе что-нибудь известно?
– Боюсь, что да. Я обещала Селесте свою помощь, когда она обратилась ко мне, хотя в подробностях она не писала.
– Почему же ты мне ничего не сказала? Мой сын тоже обо всем знает?
Мэй опустила глаза, не находя смелости посмотреть в глаза старику.
– Я не имела права…
– Теперь безусловно имеешь. Ты – ее подруга, а я – отец. Где бы ни была сейчас Селеста, предупреди, пусть возвращается домой, и чем скорее, тем лучше. Насколько я понял, ты переправляешь ей мои письма. Как думаешь, он ее не найдет?
– Я надеялась на это, пока он не взял фотокарточку Родерика, ту, которую я просила вас вставить в рамку. Видели на обратной стороне клеймо фотографического ателье? Это студия Коэна в Вашингтоне. Паркс тоже его заметил. Мы обязаны предостеречь Селесту.
– Отправь ей телеграмму. Беги на почту прямо сейчас. Что же между ними произошло? Вряд ли Гровер отступится, судя по его настрою. Он был совсем другим, когда женился… Бедняжка Селеста, наверняка у нее был веский повод оставить мужа! А я-то ни сном ни духом… Жаль, ее матери нет в живых, они были очень близки. Мэй, душенька, расскажи мне все, что знаешь.
Встревоженная Мэй помчалась на почту. То, что мистер Паркс явился в Личфилд, неприятно, однако рано или поздно этого следовало ожидать. Не подстерегает ли он ее за углом, не попытается ли выжать еще какую-нибудь информацию?
Гровер Паркс – привлекательный мужчина и успешный делец, но при этом его губы искривлены в недоброй усмешке, а в серых глазах стоит ледяной холод. Что заставило Селесту сбежать? Мэй обязательно пошлет ей письмо вслед за телеграммой. Несомненно, Селесте угрожает опасность. Паркс сделает все, чтобы отобрать у нее сына, а этого ни в коем случае нельзя допустить. Мэй как никто другой понимает, что такое потерять ребенка. Чтобы передать всю срочность и важность послания, потребовалось не много слов:
ПАРКС ЗДЕСЬ. ЖДИ ПИСЬМА. ЗНАЕТ ГДЕ ТЫ. ЕЗЖАЙ ДОМОЙ. МС.
Десять дней спустя Селеста деловито выбирала овощи на Восточном рынке, перед этим успев забежать из конторы домой, чтобы проведать Родди. Узнав из телеграммы о приезде Гровера в Англию, Селеста лихорадочно строила планы. Их скорый отъезд должен храниться в тайне. Сегодня она в последний раз приготовится к уроку этикета, испечет английские булочки – или, как здесь их называют, маффины – с остатками смородинового джема. Если она поторопится, то еще успеет подготовить гостиную для демонстрации правил поведения хозяйки дома: как изящно сесть, когда положено вставать, как создать непринужденную обстановку и поддерживать светскую беседу.
В двадцатом веке все это кажется чудным и нелепым. Ее ученицы – умные, одухотворенные девушки, чьи интересы не должны ограничиваться лишь браком и общением в свете. Как легко закружилась на этой карусели сама Селеста, и как трудно с нее спрыгнуть!.. Конечно, ей не хватает модных нарядов и других атрибутов богатства, однако роскошь, в которой она жила прежде, далась ей недешево, и главным стало стремление к свободе.
Прочитав послание Мэй, в котором та подробно описала встречу в Соборном дворе, Селеста первым же делом остригла волосы и сделала их более темными при помощи крепкой чайной заварки. Рыжий цвет слишком бросается в глаза, да и от локонов давно пора было избавиться. Все женщины, с которыми она работает, носят стрижки, хотя поначалу Селесте казалось, что вместе с волосами она распрощалась и с молодостью. Аккуратные шляпки в форме колокола и береты помогли скрыть выдававшую ее рыжину.
На смену узким длинным юбкам с перехватом ниже колена пришли более короткие, однако у Селесты не было средств, чтобы следовать последним веяниям моды. Она обходилась простым черным костюмом из двух предметов; с одной стороны, выглядит он вполне прилично, а с другой – в нем легко затеряться в толпе.
Внезапно Селеста почувствовала на себе чей-то взгляд и инстинктивно оглянулась. Она встретилась глазами со смотревшим – тот стоял довольно близко, – после чего он удовлетворенно улыбнулся себе под нос, словно узнал ее, и продолжил делать покупки. Это был мужчина средних лет в фетровой шляпе и плаще из прорезиненной ткани. От него пахло дешевыми сигарами. Селесту кольнул страх. Кажется, она видела его раньше, в трамвае. Он преследует ее? Сердце забилось в панике. Если да, это может означать только одно…
Селеста выронила пакет с морковью и, не оборачиваясь, бросилась к выходу. Она хорошо ориентировалась в районе Восточного рынка и сделала крюк к военно-морскому госпиталю, чтобы там выскочить на перекресток с Пенсильвания-авеню. Она надеялась, что оторвалась от преследователя.
Тротуары были запружены пешеходами. Селеста старалась не бежать, а идти быстрым шагом. Недалеко от Южная Каролина авеню она увидела галерею магазинов и, обливаясь потом от страха, нырнула в первую попавшуюся лавку.
Навстречу ей шагнула женщина, тоже одетая в черное.
– Чем могу помочь?
– Меня преследуют, – задыхаясь, выпалила Селеста. – Мужчина в фетровой шляпе. Он гонится за мной.
– Идемте со мной, – мягко произнесла женщина, – я проведу вас к черному ходу. Этот человек пожалеет, если явится в мой магазин. Куда вам надо?
– К югу… на Ди-стрит. Благодарю вас.
– Вы не американка?
– Англичанка, – улыбнулась Селеста. – Как быстрее всего попасть отсюда на Ди-стрит?
– Выйдете на 12-ю или 13-ю улицу и пойдете прямо до пересечения с Кентукки-авеню. Там много переулков, где можно спрятаться. А этого типа предоставьте мне, дорогая. Вам туда – через двор и в проход. Удачи.
– Благодарю вас от всего сердца, – стуча зубами, пролепетала Селеста.
– Мы, вдовы, должны держаться вместе, а то некоторые считают нас легкой добычей, раз мы потеряли мужей.
Селеста не стала возражать доброй женщине и думала только о том, как бы поскорее вернуться к Родди. Что, если Гровер велел этому человеку схватить мальчика? А вдруг он уже это сделал? Мэй рассказала ей о фотографии, на обороте которой указан адрес студии. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы навести справки и заказать копию фотокарточки. Свою фамилию Селеста не называла, однако фотограф может вспомнить дату ее визита или еще какие-нибудь подробности. А вдруг детектив, нанятый Гровером, уже давно ходит по пятам за Селестой и успел изучить все ее маршруты?
Она неслась, не смея оглянуться, пока грудь не начало жечь огнем. Увидев Родди, который ожидал ее на крыльце, Селеста облегченно выдохнула.
– Быстро в дом! – приказала она, трясущимися пальцами пытаясь повернуть ключ в замке.
– Ай… мама!
– Быстро, быстро! – Селеста схватила сына за руку, втащила с улицы домой и щелкнула засовом. – Кто-нибудь приходил, спрашивал меня?
Родди помотал головой.
– Мне переодеваться? – спросил он.
– Нет, сегодня не надо. Пожалуйста, уложи самые ценные свои вещи в саквояж – тот, что под лестницей, и не забудь взять книги, только не все, конечно, две-три любимые. Я иду паковать чемоданы.
– Мы собираемся на отдых?
– Что-то вроде того. Поедем на север.
– Но ведь сегодня четверг! У тебя урок и чаепитие, – удивился Родди.
– Нет, нет, я оставлю на двери записку. Поторопись, нельзя терять ни минуты. Нас ждет большое приключение.
– Ур-ра! – обрадовался Родди.
Ну, хоть кто-то в этом доме счастлив.
Мысли вихрем кружились в голове Селесты. Как проехать через весь город и попасть на вокзал Юнион-Стейшн? На трамвае? Рискнуть и пойти пешком? А может, дождаться темноты? Если шпик Гровера следит за домом, выходить опасно. Кто знает, вдруг Гровер притаился поблизости и хочет собственноручно выкрасть сына? Возможно, она все это выдумала, однако выражение триумфа на лице сыщика прочно отпечаталось у нее в памяти.
Неожиданно у Селесты созрел дерзкий план, рискованный, но стоящий. Она собьет детектива со следа. Нужно бежать, задерживаться нельзя. Никто не посмеет отнять у нее сына, никто и никогда!
Стараясь унять дрожь в руках, Селеста загремела чашками и блюдцами, разложила на блюде кексы.
– Итак, барышни, сегодня мы с вами поиграем в игру с переодеванием, чтобы вы почувствовали себя в других ролях. Леди должна судить о людях не по внешнему виду – простой одежде или униформе прислуги, – а по их добрым поступкам. Покажу вам пример: я надену чье-нибудь платье и пройдусь по улице, чтобы вспомнить себя в четырнадцать лет. Мы выйдем на прогулку и будем притворяться.
– Как в шарадах? – спросила Мэйбл, одна из девушек, посещавших церковь.
– Не совсем, – ответила Селеста, уловив недоумение учениц. – Давайте немного позабавимся: просто пойдем гулять и делать покупки в чужих нарядах. Вы все уже умеете культурно пить чай. Теперь для разнообразия поучимся представлять себя в другом образе.
Девушки явно были заинтригованы и рады изменению привычного хода урока. Да, риск есть, но он того стоит. Уговорить Родди переодеться в девчачье платье оказалось сложнее.
– Мам, я не буду играть в эту дурацкую игру!
– Пожалуйста, делай, как я говорю, – зашептала Селеста ему на ухо. – Это очень важно! – Маскировка Родди – ключ к успеху.
Самая миниатюрная из девушек поменяла свое платье и нижние юбки на матросский костюмчик Родерика, в который втиснулась с трудом. На голову ей нахлобучили его канапе, а хвостики спрятали внутри. Всем стало смешно, и только Родди насупился. Селеста нарядилась в школьную форму Мэйбл, и девушки опять рассмеялись. Селеста скрыла волосы под беретом и направилась к двери, делая вид, что это всего лишь глупая игра, а вовсе не серьезнейшая попытка избавиться от преследователей.
Она с сожалением посмотрела назад. Четыре комнаты, которые они называли своим домом, до последнего времени были их тихой гаванью. Не время впадать в сентиментальность, одернула себя Селеста; с собой надо взять лишь документы и самое необходимое. Чтобы не повторить прежней ошибки, к этому путешествию она подготовилась как следует.
– Ну, пройдемся до угла ради смеха и прислушаемся к собственным ощущениям, – сказала она ученицам.
Возбужденно хихикая, девушки, обменявшиеся друг с другом платьями и шляпками, вышли через парадную дверь, спустились по ступенькам крыльца и ступили на тротуар. Селеста махнула на прощание пустому окну и цепким взглядом окинула улицу. Да, тот же самый человек сгорбился на углу, делая вид, что читает газету, и стараясь не обращать внимания на гомонящих школьниц, которые перешли на другую сторону и свернули за угол. Что же, Гровер вот-вот явится сюда собственной персоной?
Мужчина в фетровой шляпе остался на своем месте, когда вся компания скрылась за углом и двинулась в направлении 16-й улицы. Селеста знаком задержала девушек.
– Здесь мы должны расстаться. Простите за этот спектакль с переодеванием, но нам необходимо скрыться, – шепотом произнесла она, а потом юркнула на задний двор, где за дверью стояли припрятанные чемоданы. Озадаченные и расстроенные, девушки молча переоделись обратно. Родди стянул с себя ненавистное платье, глядя, как мать прощается с ученицами и целует каждую в лоб.
– Скажите родителям, что я уезжаю в незапланированный отпуск, а когда вернусь, сообщу им письмом. Спасибо, что вы у меня такие умницы. И последняя просьба: Мэйбл, можно я побуду в твоем платье еще некоторое время? Я оставлю его на вокзале, в камере хранения.
– Что происходит, миссис Вуд?
Селеста не ответила. Как объяснить свое странное поведение в эти драгоценные минуты перед расставанием? Сейчас не время. Ей и Родди нужно добраться до центра города прежде, чем сыщик раскроет обман.
– Девочки, скажу лишь одно: благодарю за вашу помощь в маленьком сегодняшнем спектакле. Наверное, вам все это кажется смешным маскарадом, но вы даже не представляете, как высоко я ценю ваше участие в нем. Помните: не бойтесь нарушить правила, если того требуют убеждения. Поступайте обдуманно, не позволяйте другим руководить вашей жизнью, и у вас все прекрасно сложится.
Две девушки подхватили дорожный нессесер Селесты, еще одна взяла саквояж.
– Если хотите, мы проводим вас до автобуса.
– Нет, – возразила Мэйбл Уайтли, – у меня есть идея получше. Идемте ко мне домой, и Блюэтт доставит вас на вокзал в автомобиле.
Селеста едва не разрыдалась от переполнявшего ее чувства благодарности, однако взяла себя в руки, улыбнулась и просто сказала:
– Спасибо, это очень мило с твоей стороны.
Покидать насиженное место нелегко, но выбора у нее нет. Гровер знает, где они живут, как выглядят; он снабдит детективов фотографиями. Тем не менее посредством розыгрыша с переодеванием Селеста выиграла немного времени. У нее есть необходимые документы и деньги на билеты. На этот раз она вернется домой.
Всю дорогу до вокзала Юнион-Стейшн Селеста обливалась холодным потом и смотрела в окно, ожидая заметить преследователей. Гровер наверняка уже ринулся в погоню. Движение на дороге внезапно замедлилось, лимузин остановился. Селесте хотелось выскочить из машины и бежать бегом, лишь бы поскорее оказаться в вагоне, однако она понимала, что разумнее откинуться на спинку кожаного кресла, расслабиться и спокойно просчитать дальнейшие шаги. Никто не подозревает, что она может добираться до вокзала в роскошном авто.
Поставил ли ее муж соглядатаев на вокзале? Селеста и Родди купят билеты на поезд до Нью-Йорка, а потом до самого отправления будут прятаться в дамской комнате. В безопасности они окажутся только после того, как сядут на пароход, хотя мысль о том, чтобы вновь подняться на борт трансатлантического лайнера, наполняла Селесту ужасом.
Личфилд
Как-то днем Мэй, не подозревающей о перипетиях Селесты, передали, что ее хочет видеть учительница, мисс Парри. Что случилось? – встревожилась Мэй. Элла заболела? Нет, девочка спокойно сидела в коридоре, читала книгу и явно удивилась неожиданному появлению матери. Мэй проводили в кабинет, дверь за ней закрылась.
– Миссис Смит, не надо волноваться, я всего лишь хотела кое-что прояснить. Элла рассказывает детям, что ее отец пропал в экспедиции капитана Скотта. Мы сейчас проходим тему об отважных людях, и я велела классу написать о льдах и снегах. Элла обожает рисовать, как вы знаете. Она сказала, что ее отец плыл на одном судне вместе с капитаном и упал за борт.
Мэй бросило сперва в жар, потом в холод. Не глядя на нее, мисс Парри складывала тетради в стопку и продолжала:
– Миссис Смит, мы уже неоднократно сталкивались со случаями, когда ученики не знают своих настоящих отцов и, возможно, появились на свет вне… законного союза. Конечно, мы с пониманием относимся к подобным ситуациям, однако ребенку все-таки нежелательно быть в курсе таких подробностей.
– Ох, простите, – сбивчиво заговорила Мэй, – только Элла все напутала. Это правда, мой муж, Джозеф Смит, погиб в море. Он плыл на корабле в Америку, чтобы подготовить для нас жилье, и… Случилась трагедия, судно пошло ко дну… Элла не знает всей правды, я не решилась рассказать ей. У Эллы буйная фантазия, вот она и сочинила историю. Видите ли, нет даже могилы, которую мы могли бы навещать. Простите. И как она только выдумала все это!
– Разумеется, я понимаю, насколько вам трудно, – кивнула головой учительница. – Элла – очень смышленая девочка с развитым воображением. Для своего возраста она рисует просто великолепно. Умные девочки имеют склонность к выдумкам и фантазиям. Надеемся, со временем Элла будет получать стипендию, которая позволит ей продолжить обучение в старшей школе. Не подумайте, что мы хотим с ней расстаться, просто мне известно о ваших стесненных обстоятельствах. – Мисс Парри кашлянула. – Ваш супруг был художником?
– У него были золотые руки, – промолвила Мэй. – Даже не знаю, что и сказать. Уверяю вас, это не повторится. Уж она у меня получит.
– Нет-нет, миссис Смит, не нужно никого наказывать, это всего лишь недоразумение. Элла – еще совсем дитя. Как и многие другие, она потеряла отца, которым можно было бы гордиться. Война разбила столько семей… Девочка пока мала и не понимает, что говорит. Знаю, работать и воспитывать ребенка в одиночку очень нелегко. У вас замечательная дочь, миссис Смит.
Мэй опустила голову.
– Я хочу, чтобы Элла имела возможности, которых я и Джо были лишены. Мы с мужем – сироты, выросли на севере Англии, а в Америке собирались начать новую жизнь. Его смерть стала для нас страшным ударом. – К глазам подступили слезы, и Мэй, шмыгая носом, принялась суетливо искать в сумочке носовой платок.
– Забудем эту историю, миссис Смит. Хорошо, что вы мне обо всем рассказали. Уверяю, наш разговор не выйдет за пределы школьных стен.
– Мне тяжело думать об этом или стараться вспоминать прошлое. Как лучше поступить с Эллой?
– Никак. Девочка должна знать правду о своем отце. Опишите его внешность, чтобы она представляла, как он выглядел, и могла рисовать папу. Расскажите дочери его историю, тогда ей не потребуется ничего выдумывать.
Мэй вышла из кабинета учительницы на ватных ногах.
– Ну, идем. Хватит на сегодня неприятностей!
Зря она сердится, корила себя Мэй, но все равно злилась на Эллу, ведь та разворошила прошлое и вновь заставила вспомнить об утратах. Это ведь из-за нее Мэй вынуждена лгать всем и каждому!
Еще много ночей после того дня она лежала без сна, обдумывая разумный совет мисс Парри.
Утром она перечитала свое письмо и разорвала его на кусочки. Никому не интересно читать эту чушь.
Родди, задрав голову, смотрел на огромный корабль.
– Мы на нем поплывем?
Селеста кивнула и крепче стиснула руку сына.
– Далеко-далеко, в Англию, к дедушке и дяде Селвину.
– А как же школа?
– Я всем написала: и директору, и родителям девочек, которые посещали мои уроки этикета. Солдаты вернулись с войны, и женщины в правительственных учреждениях больше не требуются. Осенью ты пойдешь в новую школу.
– А почему мы собрались и уехали так быстро?
Чтобы попасть с гулкого, шумного вокзала в порт, понадобилось долго идти пешком, да и ночной переезд из Вашингтона в Нью-Йорк был утомительным. Селеста всю ночь не сомкнула глаз, опасаясь слежки. Ей и сейчас не верилось, что они добрались без приключений.
– Родерик, не забывай, за нами гнался плохой человек. К счастью, теперь он нас не найдет.
– Почему он плохой?
– Расскажу, когда немного подрастешь, милый. А пока, если кто-нибудь будет спрашивать тебя о папе, вежливо отвечай, что твой папа погиб на войне.
– А он погиб? – озадаченно спросил Родди.
– Просто говори, что у тебя больше нет папы, и люди не будут приставать к тебе с вопросами. И никому не рассказывай о наших делах, ни на пароходе, ни дома. Это очень важно, понимаешь?
Родди кивнул, хотя ничегошеньки не понимал.
– Да, еще кое-что… Ты должен постоянно носить этот нагрудник. Ни в коем случае не снимай его, что бы тебе ни говорили.
– Не буду я в нем ходить, это глупо, – буркнул Родди и сунул ей в руки детский спасательный нагрудник.
– Пожалуйста, пусть он всегда будет при тебе, как только мы отчалим. Поверь, я прошу тебя не просто так, – уговаривала Селеста. – Кто знает, что может случиться.
Она пригладила свои короткие кудряшки и оправила серый твидовый костюм с меховым воротником. В суете Селеста не захватила ни одной приличной шляпки и теперь чувствовала себя полураздетой.
– Что, например?
Селеста перевела взгляд на спасательные шлюпки, машинально их пересчитала.
– Если услышишь сирену, беги к шлюпкам и во что бы то ни стало занимай место. Обещай…
– Хорошо, хорошо, мам, но где мы будем жить? Почему уезжаем так поспешно?
– Я уже говорила тебе, мы едем домой, в Личфилд, повидать дедушку. Пока я не найду работу, жить мы будем у дяди Селвина. Ты познакомишься с моей подругой Мэй и ее дочуркой Эллой. Тебе будет с кем поиграть.
– А без этого нельзя обойтись? Ненавижу играть с девчонками. И переодеваться в девчачье платье я тоже больше не буду.
– Это была просто игра. Плохой человек следил за нашим домом, и требовалось выбраться так, чтобы он нас не заметил.
– Мы сбежали из дома и отправились в моря?
– Пожалуй, что так, – улыбнулась Селеста. – Я как-то об этом не задумывалась, но ты прав.
– Отлично! Тогда все в порядке, – просиял мальчуган и вновь посмотрел на высокий борт лайнера. – Никто, кроме меня, во всем классе не отправился в моря, правда?
Видя неподдельную радость сына, Селеста испытала облегчение.
– Вперед, Джим Хокинс! Приключения начинаются!
На второй день путешествия Селеста стояла, перегнувшись через перила, и холодный дождь хлестал ее по лицу. «Саксония» двигалась сквозь хмурые, неспокойные воды. Судно давно покинуло тихую и безопасную Нью-Йоркскую гавань и вышло в Атлантику. Как не похоже на предыдущий вояж… Радостное волнение от скорой встречи с домом омрачал страх перед океаном, ведь Селеста опять доверила жизнь переменчивым морским волнам. Она гнала от себя ночные кошмары: вопли живых, тела мертвых на воде, огромный корабль, разломившийся надвое, острый нос, медленно уходящий в бездонную глубину…
Неким странным образом сыщик Гровера ослабил страх Селесты перед необходимостью вновь подняться на борт судна. Если надо, значит, надо. Жаль только, что приходится обманывать Родди и заставлять его лгать, лишая фамилии, семейного наследия, родной страны. Несмотря ни на что, Селеста сохранила любовь и уважение ко многому в Америке.
При всем том катастрофа «Титаника», пережитая ею, навсегда изменила мироощущение Селесты, так же как многих других, уцелевших в трагедии, ибо всем этим людям приходилось мириться с грузом воспоминаний о страшных событиях, очевидцами которых они были.
Из уст в уста шепотом передавали слухи о женщинах из высшего света, которые разводились с мужьями только из-за того, что те заняли места в спасательных шлюпках. О подобных случаях стало известно после того, как в ходе расследования выяснилось, сколь мало выжило женщин и детей из числа пассажиров третьего класса. Поговаривали также, что с Брюсом Исмеем, председателем и директором-распорядителем компании «Уайт стар лайн», спасшимся в шлюпке, сделался удар.
Даже теперь, годы спустя, вид огромной пароходной трубы, выкрашенной в алый цвет, и подвешенных спасательных шлюпок, запах соленой воды и пара повергли Селесту в невыразимый трепет. Однако на этот раз все иначе: она направляется на восток, в Ливерпуль, и рядом с ней Родди. Поднимаясь по сходням, Селеста старалась не смотреть вниз и ни о чем не вспоминать.
В этом путешествии ее не ждала роскошная каюта первого класса. В сравнении с комфортом «Титаника», теперешняя скромная каюта скорее напоминала тесную каморку.
Судно было достаточно просторное, типовое; в войну оно служило для перевозки войск и получило повреждения, но после было приведено в порядок. Запах свежей краски будил воспоминания, и Селесту постоянно тошнило.
Родди носился по всему кораблю, исследовал коридоры и палубы, играл в прятки с другими мальчиками. Селеста требовала, чтобы он постоянно находился у нее на глазах, однако Родди никак не мог усидеть на месте, и она поняла, что если будет продолжать в том же духе, то сын взбунтуется, поэтому просто стала потихоньку следить за ним. Она не для того пошла на риск, чтобы увидеть своего ребенка за бортом!
Как-то раз Родди с новыми приятелями играл в салочки и, как обычно, не смотрел, куда бежит. Неожиданно он споткнулся о трос и врезался в мужчину в длинном твидовом пальто и мягкой фетровой шляпе, который шел навстречу, прихрамывая и опираясь на трость. Оба упали, Родди от боли вскрикнул. Ошарашенный мужчина с трудом сел, потряс головой, затем склонился над мальчиком.
– Эй, дружок, как ты?
Родди поднял глаза – Селеста видела, что он пытается сдержать слезы, – охнул и схватился за щиколотку.
– Вот здесь больно.
– Дай-ка взглянуть, – сказал мужчина и потянулся за своей тростью.
Перепуганная Селеста в мгновение ока подлетела к сыну.
– Я – его мать. Родерик, ты опять не смотрел под ноги. Простите, пожалуйста. – Она обернулась к незнакомцу и увидела, что тот довольно молод и у него усталое лицо.
Он с улыбкой приподнял шляпу.
– Оказались не в то время не в том месте, юноша. Так бывает. Ну, давай посмотрим твою лодыжку.
– Вы – доктор? – спросила Селеста, наблюдая, как незнакомец расшнуровывает ботинок.
– Нет, мэм, хотя в войну не раз приходилось оказывать помощь раненым, – ответил он, не глядя на Селесту и внимательно изучая распухшую ногу Родди. – Можешь пошевелить пальцами?
Мальчик кивнул и застонал.
– Все равно больно.
– Полагаю, перелома нет, однако на всякий случай лучше показаться судовому врачу, – заметил молодой человек и повернулся к Селесте. – Отнесем вашего сына? – Указав на свою трость, он прибавил: – Немного неудобно, зато благодаря ей эта шхуна не заваливается на левый борт.
Селеста невольно улыбнулась и помогла ему встать.
– Война? – спросила она, кивнув на трость.
– Война, – пожал плечами молодой человек с усталым лицом. – Как видите, помят и изранен, но по-прежнему в строю. Арчи Макадам, служащий королевского военно-морского флота в отставке. А как зовут этого молодого человека?
– Это мой сын, Родерик Вуд. Будьте здесь, сейчас я кого-нибудь позову, – предложила Селеста, однако, покрутив головой по сторонам, обнаружила, что рядом никого нет.
Вдвоем они помогли Родди подняться. Хромая, мальчик начал спускаться по трапу в каюту врача.
– Благодарю вас, мистер Макадам, – промолвила Селеста, украдкой разглядывая нового знакомого.
Это был англичанин с обветренным лицом моряка и бородкой; волосы на висках уже тронула седина. Поскольку Селеста возвращалась на родину, то чувствовала себя в безопасности и никуда не спешила, однако когда Родди вышел с перевязанной ногой и Арчи предложил им выпить по чашечке чаю, она отказалась.
– Это Родерик обязан угостить вас чаем, – возразила Селеста.
– Нет-нет, я настаиваю. Пусть моя трость немного отдохнет, а вы тем временем расскажете, каким ветром вас занесло на эту старую ржавую посудину. Путешествуете на отдыхе?
– Я еду к дедушке. Я его еще никогда не видел, и мама говорит… – начал было Родди, но Селеста его оборвала.
– Уверена, мистер Макадам не желает знать всю нашу историю, – со смехом произнесла она, заметив явный интерес, с каким рассматривал их молодой человек. Родди не следует чересчур откровенничать с чужими.
– Нет-нет, продолжайте, юноша, тем более сейчас время полдника. Лично я умираю с голода, а вы? – обратился к Селесте Макадам. – Знаете, сразу после отплытия мне пришла в голову мысль, что все мы, пассажиры этого судна, направляемся в путешествие, каждый в свое, к чему-то давно известному или, наоборот, неизведанному, и у каждого – своя история. Я как раз думал об этом, а потом – бац, я лежу на палубе… Тут-то и начинаются истории. Сейчас я найду столик на троих, закажу булочки, сладости – все, что пожелаете, юноша, – и поведаю вам, зачем сел на этот пароход. Готов поспорить, вы же не думаете, что я плыву через всю Атлантику, только чтобы вернуться в школу?
– Взрослые не ходят в школу, разве не так? – удивился Родди.
– Ну, университет – та же школа.
– В Англии я пойду в новую школу, – похвастался Родди. – А старая школа осталась в Вашингтоне.
– Вот видишь, у тебя тоже есть история. Идем, дружок, поднимемся по трапу, как две старые развалины.
Родди сунул ладошку в руку Макадама, и они пошли, оставив Селесту изумленно глядеть им вслед.
– Вы правы, мистер Макадам, у каждого своя история, и моей вам не услышать, – пробормотала она себе под нос, следуя за ними.
Селеста пока не разобралась, заинтригована или напугана неожиданным знакомством с этим англичанином, который очаровал ее сына, точно Гаммельнский дудочник.
Из-за распухшей ноги Родди прописали постельный режим. В тесной каюте мальчик, конечно, заскучал бы, если бы не мистер Макадам, который навещал его и приносил мятные леденцы, шашки и несколько экземпляров «Газеты для мальчиков» с картинками кораблей. Помимо прочего, он дал почитать Родди книгу, которую купил для племянника.
Селеста и Арчи Макадам регулярно встречались в столовой, и однажды, когда заиграл оркестр, Селеста даже неохотно позволила уговорить себя на один танец, хотя негнущееся колено причиняло молодому моряку большое неудобство, и он сам был рад, когда танец закончился. Выяснилось, что он приезжал в Нью-Йорк проведать друзей и, пользуясь возможностью, сходил на прием к хирургу, специализирующемуся на подобных травмах, чтобы узнать, можно ли вылечить ногу. Он рассказал, что обожает теннис, регби и крикет, а в путешествиях собирает этикетки от сигаретных пачек и марки. Макадам пообещал научить Родди играть в шахматы и вообще на удивление легко ладил с ее избалованным сыном.
У него был заразительный смех – низкий, хрипловатый, заставлявший людей оглядываться и улыбаться. Селеста, однако, не теряла бдительности, всегда сидела с прямой спиной и почти непроницаемым выражением лица, так что Макадам не позволял себе называть ее иначе как миссис Вуд.
Она видела, что Родди сгорает от желания поделиться с Арчи своими собственными приключениями, рассказать о бегстве «в моря», и останавливала сына ледяными взглядами, безмолвно напоминая ему, что никто не должен знать их секрет.
– Вы работали в Вашингтоне? Замечательный город. Были учительницей?
Селеста покачала головой, но Родди уже успел влезть:
– А вот и была! Давала уроки прямо у нас дома. Така-ая скукота.
– Родди, перебивать – невежливо.
Селеста рассказала о феминистском движении в Америке и успешной кампании в пользу введения избирательного права для женщин.
– В Англии эти принципы пока не реализованы в полной мере, однако перемены не за горами, – поддержал ее Макадам. – Я считаю позором, что половина человечества не имеет права высказывать свое мнение по вопросам государственной важности. Как говаривала моя жена… – Он на секунду умолк, потом улыбнулся и продолжил: – Если бы мужчины рожали детей, ситуация изменилась бы весьма быстро.
– Значит, вы возвращаетесь к жене и детишкам? – поинтересовалась Селеста. Узнав, что у собеседника есть семья, она испытала облегчение.
– Ах, если бы… Они попали под авианалет в Лондоне и погибли при взрыве бомбы, сброшенной с немецкого дирижабля. Оказались не в то время не в том месте…
– Искренне сожалею, – только и смогла выдавить Селеста.
– А вы? – Макадам поднял опущенную голову. – Ваш супруг трудится в Англии?
Родди выжидающе посмотрел на мать.
– У меня больше нет мужа, – просто ответила она. – Глава семьи у нас – Родди. Так, милый? Мы возвращаемся в мой родной город, хотим начать все заново.
– Куда именно?
– В Личфилд. Дедушка живет в соборе! – опять не удержался Родди.
– Сынок, не нужно выдавать чужим людям такие подробности.
Макадам покраснел. Селеста поняла, что их скрытность его задела. Разве он чужой? Просто приятный молодой человек, который возвращается в опустевший дом.
– Вы можете нам писать, – предложил Родди. – Пусть напишет нам из своей новой школы, да, мама? – с озорной улыбкой добавил мальчик и откусил кусок булочки в сахарной глазури.
– Разумеется, мистер Макадам напишет нам, если пожелает, но мне кажется, он будет слишком занят.
Арчи лукаво подмигнул Родди.
– Пожалуй, время от времени я смогу браться за бумагу и перо, чтобы отчитаться перед вами об успеваемости.
В последнюю ночь на борту «Саксонии» Селеста не сомкнула глаз, и не из-за страха перед айсбергом или подручным Гровера. Нет, бессонницей она обязана исключительно Арчи Макадаму. И зачем только Родди столкнулся с ним? Селеста всю дорогу старалась привлекать как можно меньше внимания, но случайный инцидент свел ее и Родди с этим человеком. Следовало пресечь знакомство с самого начала.
В последние несколько дней Селеста испытывала непонятную тревогу в обществе этого вдовца, моряка, студента и просто образованного человека, представителя ее собственного класса. Папе всегда нравились такие, как он, и все же, пользуясь выражением Арчи, их встреча произошла не в то время и не в том месте.
Почему бы не проявить честность, почему не открыть ему все как есть? Тогда он сразу отстанет. С другой стороны, в глазах Родди мистер Макадам – герой; мальчик жадно внимает его «морским историям», в которых, как догадывается Селеста, опущены многие подробности, не предназначенные для детских ушей. Арчи Макадам – настоящий мужчина, его хромота – еще одно тому подтверждение, и в общении с ним Селеста твердо соблюдает положенную дистанцию. Он часто смешит их, и как же приятно, когда мужской голос вызывает в душе радость, а не ужас, который прочно связывался в сознании Селесты с голосом Гровера.
Позволить ли Макадаму писать им из Оксфорда? Если ехать поездом, это не так далеко от Личфилда. Получится ли у нее сводить концы с концами, чтобы иногда куда-то выезжать? Селеста должна признать, ей нравятся ясные глаза и приятный низкий голос Арчи. Если бы она была свободна… Стена лжи, которую Селеста возвела вокруг своей жизни, кажется крепкой, однако рисковать нельзя.
Лучше ничего не говорить и сохранять внешнее безразличие, чем подавать ложную надежду. А как хочется объяснить Арчи, почему она нервничает, почему любой толчок двигателя немедленно возвращает ее в события той ночи на «Титанике»! Кроме того, она постоянно заставляет Родди носить спасательный нагрудник, держит в голове размещение всех шлюпок и путь на верхнюю палубу на случай аварийной ситуации. Как эта ее суета выглядит со стороны?
До сих пор путешествие проходило как нельзя более гладко. Селеста, однако, не скучала, ведь она познакомилась с Арчи Макадамом. Его честность, добродушный нрав и чувство юмора привлекали ее. Тем не менее хорошо, что уже завтра пароход причалит в Ливерпуле.
Эти пять дней сильно изменили жизнь Селесты. Начать с того, что она потеряла душевный покой – прозрачную стену, которую возвела и оберегала с большим тщанием. Селеста вспомнила вечер своего знакомства с Гровером в Лондоне: ужин при свечах, шелковое платье, букетик цветов, приколотый к корсажу, запахи изысканных блюд. Вспомнила их обоюдное желание поскорее обвенчаться и уехать. Тогда она плохо разбиралась в людях… Макадам тоже наделен обаянием, хотя вполне может оказаться лгуном и обманщиком, матросом, которого в каждом порту ждет невеста. И все-таки… Селеста чувствовала, что его сердце скроено из иного материала. Интерес, который проявляет к ним Арчи, искренний, неподдельный. Его по-настоящему радует восторг в глазах Родди, в отношении Селесты он проявляет исключительную уважительность и понимает ее нежелание откровенничать. Должно быть, она обидела Арчи во время танца, намеренно оставаясь зажатой и неуклюжей. Он наверняка обескуражен ее явным равнодушием и, возможно, считает, что неприятен Селесте из-за того, что выглядит старше своих лет и хромает.
Что же ее удерживает? Многое. Опасение принять иллюзии за действительность, страх вступить в отношения, будучи официально замужем, боязнь мимолетного романа. Разве сможет она вновь довериться мужчине, имея за плечами печальный опыт?
И все же кое в чем Селеста открылась. Родди лег спать, она и Арчи прогуливались по палубе. Селеста заговорила о возвращении домой, об отсутствии средств на жизнь, и призналась, что ей страшно вернуться в Англию после долгих лет, проведенных за границей. Она также упомянула, что отец нуждается в ней, а брат нездоров.
– Война разбила много жизней, – кивнул Арчи, глядя вдаль. – Она изменила всех и каждого, теперь мы уже не такие, как раньше. Хвала Господу, юному Родди не придется столкнуться с подобным ужасом, миссис Вуд.
Уловив безграничную печаль в голосе Макадама, Селеста смягчилась сердцем.
– Прошу, называйте меня… – Они уже почти в Англии, пора сбросить маски. – Меня зовут Селестина Форестер, для друзей – Селеста.
Арчи широко улыбнулся и протянул ладонь для рукопожатия.
– Благодарю вас, Селеста. Какое чудесное имя для красивой молодой женщины! Не возражаете, если я время от времени буду писать вам с Родди?
Селеста отдернула руку, испугавшись чувств, которые промелькнули между ними даже в этом простом жесте.
– Ну, если это нас поддержит… – Селеста умолкла, понимая, что должна выразить свое доверие, рассказав еще что-нибудь, но слова застряли у нее в горле.
А затем Арчи пристально посмотрел ей в глаза и сказал нечто необыкновенное:
– Надеюсь, однажды вы откроете мне, кто или что из вашего прошлого вселило в вас такой страх. Простите мою дерзость, однако я чувствую в вас скрытность и замкнутость, которые идут вразрез с вашей истинной натурой. Не беспокойтесь, – он тепло улыбнулся, – я не намерен совать нос в чужую жизнь. Боюсь, это опять тот случай, когда люди встретились не в то время и не в том месте.
– На этом и остановимся, – подвела черту Селеста, сопротивляясь невидимому притяжению, возникшему между ними. – Добрых снов, Арчи… мистер Макадам.
– До свидания, но не прощайте, Селеста!
Макадам удалился, оставив ее размышлять над его словами в компании лунного света и звезд.
В последнюю субботу августа пятьдесят детей радостно высыпали из вагона на платформу вокзала Колвин-Бэй в Северном Уэльсе. В руках они держали мячи, биты и сумки с купальными костюмами; радостно махали соломенными шляпами и жмурились на солнышке. Мэй они показались стайкой белых бабочек, что разлетелись по пляжу, трепеща крылышками. Она страшно устала от шитья, недосыпа и сомнений, стоило ли вообще сюда ехать. Все дело в том, что нужно приглядеть за Эллой, чтобы та опять не начала сочинять небылицы.
– Больше никаких басен про капитана Скотта и прочих выдумок, – строго сказала она дочери. – Твоего отца звали Джозеф Смит, он был плотником из Эджуорта.
– Прямо как Иосиф из Назарета, – заметила Элла.
– Опять начинаешь? Не дерзи и слушай, что тебе говорят.
– Ты ведь не будешь носить свое старушечье платье? В нем ты на ворону похожа! Ты обещала, что не будешь! У мамы Хейзел новое платье. Надень и ты новую юбку, ладно?
Мэй была поражена. Подумать только, совсем юная девица, а уже сравнивает женщин между собой. Мэй несколько раз встречала миссис Перрингс в школе. Ее дочь Хейзел – лучшая подружка Эллы. Кажется, они подходят друг другу.
Долли Перрингс всю дорогу вязала, болтала обо всякой всячине, в том числе о своем новом приятеле Джордже, солдате из Уиттингтонского гарнизона, который всегда отличался чистыми ногтями и аккуратно причесанными усами. Миссис Перрингс была одета в яркое бело-розовое летнее платье, а подстриженные волосы взбила в пышную шапочку. Неудивительно, что в сравнении с ней Мэй кажется Элле невзрачным мотыльком.
Девочка и не догадывается, какую боль причинили ее слова матери. Мэй подумала о галках – черных, как и вороны. Они воруют блестящие вещи, а кто она сама, если не воровка? Пожалуй, так и надо ее называть. Мэй напряжена, словно туго сжатая пружина, измождена и обессилена. Она словно стоит на краю крутого утеса: стоит подуть ветру, и она рухнет вниз. Уверенность в себе, которую Мэй ощущала после стычки с Флорри, растаяла и превратилась в усталость. Любое действие дается ей с огромным трудом, даже в этот ясный солнечный денек. Когда в нос Мэй пахнуло соленым морским ветром и водорослями, она почувствовала дурноту. Море! И как вообще она позволила уговорить себя приехать на морское побережье? Это какое-то безумие.
Она шла позади других матерей, сопровождавших детей в поездке.
– Не отставайте, миссис Смит… Мэй. Давайте найдем местечко, где можно выпить чаю, и отправимся на прогулку, подышим воздухом, пока мисс Парри и другие учительницы проведут с девочками урок природоведения. Для них-то учеба продолжается, а для нас – нет.
Собственные ноги казались Мэй чужими. Еле тащась, она вместе со своей спутницей зашла в небольшое чайное кафе, однако вместо крепкого терпкого напитка ощущала во рту лишь теплую воду. При виде волнующегося моря ей стало дурно.
– Какой прекрасный вид, – восхитилась миссис Перрингс. – Отсюда можно наблюдать за приливом. Поглядите, водная гладь такая безмятежная и ровная, точно серебряное озеро или мельничный пруд. – Она продолжала щебетать, не обращая внимания, что Мэй сидит к морю спиной.
– У моря есть и другое лицо, страшное и жестокое, – неожиданно произнесла Мэй вполголоса. – Оно завлечет тебя, убаюкает обманчивым покоем, а потом швырнет в ревущие волны.
– Ах да… Прошу прощения, моя дорогая. Хейзел говорила, что ваш муж погиб в море. Овдоветь в столь молодом возрасте – это ужасно. Когда мне принесли телеграмму, извещавшую, что Филипа убили на Галлиполи, я была готова наложить на себя руки. Не знаю, что бы я делала, если бы не малышка Хейзел. Она моя маленькая помощница, мое утешение – наверное, как и Элла для вас. По крайней мере, у нас есть дети, в которых сохранилась частичка наших мужей.
Мэй посмотрела на миссис Перрингс так, будто видела ее впервые в жизни, потом встала и побрела к берегу, где дети, выстроившись парами, медленно шли друг за другом, время от времени останавливаясь, чтобы поднять ракушку или оставить отпечаток ботинка на песке.
Море вот-вот поднимется и всех утопит, волны сомкнутся над головами и… Мэй вновь слышала вопли тонущих, полные боли и ужаса взывания к Богу и матерям:
Мэй вдруг заметила, что несколько девочек закатали юбки и шлепают по мелководью, а вдали виднеется голова мужчины – пловец то скрывался в волнах, то выныривал на поверхность, в точности как когда-то делал Джо. Мужчина заплыл слишком далеко и теперь тонет, тонет, как Джо! В мыслях Мэй вернулась в свой прежний кошмар и опять пыталась спасти несчастного.
– Назад, назад! Человек тонет! Мы должны поднять его в лодку! – закричала она.
Она чувствовала, как ее руки колотят по холодной воде, она тянется к Джо, а драгоценный сверток, их дочь, уплывает все дальше и дальше.
– Верните его! – истерически визжала Мэй. – Не отдавайте его морю! Поднимите их в шлюпку… Элен… Джо!.. Подожди меня! Вернись!
Кто-то обнял ее за плечи.
– Миссис Смит, миссис Смит, вам нехорошо. С этим человеком все в порядке, скоро поднимется прилив.
Мэй вырвалась из объятий.
– Нет… мне нужна моя девочка, моя Элен!.. Я не вижу ее!
– С Эллой все хорошо, миссис Смит. Прошу, возьмите себя в руки, вы пугаете девочек. Немедленно прекратите. – Голос стал строже, теперь в нем звучали резкие учительские нотки. – Идемте, вам нужно принять успокоительное.
Мэй рванулась прочь. Она видела мужа и дочь, видела, как они тонут!
– Элен, Джо, вернитесь! Подождите меня, я иду к вам!
Мэй вбежала в воду, не обращая внимания на холод Ирландского моря и подняв тучу брызг. Она не слышала предостерегающих голосов и заходила все глубже. Нужно найти Джо и Элен, ведь они взывают к ней из темноты той ночи. Мэй должна быть рядом со своей семьей, а не с этими чужаками.
Чьи-то сильные руки вытащили ее на берег. Мэй яростно отбивалась, словно это были те же руки, что затаскивали ее в шлюпку, навсегда разлучая с мужем и дочерью. Кто-то хлопал ее по щекам.
– Да придите же в себя, в конце концов! Элла в безопасности. Смотрите, вот она. Успокойтесь, миссис Смит, вашей дочери ничто не угрожает. Сегодня прекрасный летний день, мы все приехали на отдых. Элла побудет рядом с вами.
Мэй уставилась на темноволосую девочку, которая взирала на нее в полном ужасе.
– Уведите ее… – простонала Мэй. – Это не моя дочь… Элен покоится на дне океана.
– Миссис Смит, – раздался суровый мужской голос, – прекратите говорить глупости. Ваша дочь в безопасности, она рядом с вами. В самом-то деле, хватит!
– Это не моя дочь, – настаивала Мэй, тупо разглядывая густые длинные ресницы, глаза цвета темного шоколада. Она затрясла головой, которая внезапно сделалась очень тяжелой. – Это не мой ребенок. Мое дитя мертво.
Она почувствовала, как в руку ей вонзилась игла, а потом стало темно.
Элла видела, как мать билась в конвульсиях, закатив глаза и дико вопя; видела, как с ее потемневшей юбки потоками стекает вода, а растрепанные волосы висят мокрыми сосульками. Она походила на ведьму, страшную ведьму из детской книжки. Когда она стала бесноваться и отказываться от родной дочери, Элла побежала прочь от толпы перепуганных девочек, изумленно наблюдающих за этой сценой, – побежала так быстро, как только могла. Страх, стыд и гнев тугим клубком сплелись у нее в душе, отчего внутри все сжалось и нестерпимо хотелось завыть. Что случилось? Что она сделала не так? Чем вызвала этот чудовищный припадок у мамы? Теперь поездка на взморье для всех испорчена, и виновата ее мать! Элла испытывала жгучую злость и стыд одновременно.
Маму затолкали в машину «Скорой помощи», дверь в которой запиралась на замок, будто в тюремной карете. Все стояли и смотрели, разинув рты, а Элле хотелось нырнуть в море и спрятаться под водой. И только мисс Парри попыталась утешить ее.
– Боюсь, твоя мама нездорова. Полагаю, сказалось нервное перенапряжение, поэтому некоторое время за ней нужно будет присмотреть. Не волнуйся, она поправится. А теперь подумаем, кто будет приглядывать за тобой. Миссис Перрингс предлагает тебе несколько дней пожить у них. В колледж я сообщу. Элла… мне очень жаль.
– Что я сделала не так? – чужим голосом спросила Элла.
– Ничего. Твоя мама больна, а когда у людей случается помутнение рассудка, они говорят ужасные вещи, такова природа воспаления мозга. Выкини эти мысли из головы. Обещаю, мама ничего и не вспомнит, когда выздоровеет.
– Она сказала, что я – не ее дочь!
– В ней говорит болезнь. Разумеется, ты – ее плоть и кровь, даже не переживай по этому поводу. Идем, до отхода поезда мы еще успеем выпить чаю. Хейзел побудет с тобой. Ты можешь ехать в учительском купе, там тебя никто не побеспокоит. Понимаю, ты очень устала.
Элла развернулась и устремила взгляд на бурное море и чаек, что с криками кружили над ним. Запах соли и водорослей щекотал ноздри. До конца жизни она будет помнить, как мать шла все дальше на глубину, словно собиралась утопиться. Элла заплакала, стараясь не всхлипывать. Кто теперь позаботится о ней?
Вода простиралась до серого горизонта. В небе собирались тучи, темные грозовые тучи. Солнце скрылось, волны стали выше, их рокот усилился. Это из-за них мама заболела!
Селеста стояла на вокзале. Из Ливерпуля они ехали довольно долго, так что она успела привыкнуть к забытым английским голосам, которые сейчас доносились с платформы. В воздухе густо пахло хмелем – от соседней пивоварни, железными опилками и сажей, а восточный ветер резво трепал полы ее пальто.
– Смотри, – показала она Родди, – вон шпили собора.
– Не очень высокие, – только и ответил мальчик.
– Сделаем дедушке сюрприз, – предложила Селеста и наткнулась на озадаченный взгляд сына.
– Дедушка не здесь, он в Америке. – От усталости Родди плохо соображал.
– Тебе повезло, у тебя целых два дедушки. Ну, давай погрузим вещи в такси.
Транспортное средство не вызвало у Родди восторга.
– Это всего лишь экипаж с лошадью, а где же автомобили?
Они путешествовали почти налегке, только с ручной кладью. Немногое удалось скопить за десять лет жизни за границей, подумала Селеста; впрочем, сейчас это не имеет значения. Каждый метр дороги домой она связывала с прошлым, вспоминая прежние дни. Какие магазины и лавки еще остались? Вот здесь, где теперь синематограф, стоял старый театр… Вот башня с часами, отель «Лебедь», музей, библиотека, соборный пруд – надо же, совсем не изменились! Экипаж миновал старинную арку и въехал в Соборный двор, где Селеста и Родди сошли. Она непроизвольно улыбалась. Какой приятный сюрприз для семьи!
Почти волоча за собой Родди по узкому проходу, Селеста вновь чувствовала себя маленькой девочкой. От всей души надеясь, что отец окажется дома, она потянула за шнурок звонка у дома номер четыре.
Сгорбленный старик открыл дверь и воззрился на нее в радостном изумлении.
– Ах ты, господи, ну, входи же, входи скорей. Мэй говорила, что ты скоро приедешь, только вот… А этот молодой человек, видимо, Родерик. Много о вас наслышан, юноша.
Селеста вошла в крохотный домик. Кругом громоздились стопки книг и бумаг. В нос ударил запах табака и пригоревшей еды.
– Вижу, Мэй не прибиралась у тебя уже несколько дней, – засмеялась Селеста.
Каноник Форестер замялся.
– А, ты ведь не знаешь… Бедняжка Мэй в больнице.
– Что? – Селеста встала как вкопанная. Нет, все должно быть не так! – Я понятия не имела, что Мэй заболела.
– Боюсь, эту молодую женщину терзают тайные муки. Мы тоже ничего не подозревали. Селвин ужасно огорчен. М-да… Я очень рад, что ты вернулась к нам после всех своих… трудностей. Как нельзя вовремя. Столько всего произошло… Присаживайся, присаживайся, я сейчас поставлю чайник, он где-то здесь.
– Придется нам засучить рукава и навести порядок, папа, – заявила Селеста. – Ох, ты даже не представляешь, как я мечтала о возвращении. – Она умолкла, заметив, что отец пристально смотрит на внука сквозь стекла полукруглых очков.
– Он так похож на Берти, правда? – тихо промолвил каноник, переведя взгляд на фото в серебряной рамке, на котором был изображен Бертрам в военной форме. – До сих пор не верится, что он уже не приедет домой. Хорошо, что твоя мама об этом не узнает. Все, все. Вы приехали, и славно. Погодите, скоро придет Селвин. Правда, должен предупредить, он не такой, каким ты его помнишь. Селвин тоже был очень болен, но он поправится, дай только время, как и Мэй.
– Что стряслось с Мэй?
– Я разве не сказал? Она в больнице Святого Матфея.
– В психиатрической лечебнице? – Селеста испытала шок. – Как так?
– Она немного не в себе, там ей помогают.
Услыхав дурную новость, Селеста тяжело вздохнула. Действительно, вовремя она вернулась. Она нужна здесь, и здесь ей рады. Наконец-то она с сыном дома.
Мэй проснулась и сперва не поняла, где находится. Напрягая затуманенный взор, она обвела глазами помещение. Больничная палата с высоким потолком, железные кровати вдоль стен, запах лизола…
Мэй показалось, будто она спала долгим сном: отяжелевшие руки и ноги затекли, язык распух, во рту пересохло. Пальцы нащупали тонкую ночную сорочку, которая задралась и едва ее прикрывала. Она попыталась приподнять голову, и в затылке запульсировала боль. Что она тут делает?
Во власти страха, она обессиленно опустилась на подушку. Какая разница, где она, ведь она так устала… Голову словно набили мягкой ватой. Мэй пока не могла вспомнить, как попала сюда, и только на краю сознания, одурманенного тяжелым сном, мелькали обрывки длинного путешествия. В горле саднило.
В палате помимо нее были и другие женщины. Шаркая по комнате, они с любопытством поглядывали на Мэй, но быстро шмыгнули по своим местам, когда вошла сестра в жестком накрахмаленном колпаке. Увидев, что Мэй открыла глаза, сестра улыбнулась.
– Ну вот, миссис Смит, наконец-то вы пришли в себя, – удовлетворенно произнесла она.
– Где я?
– В больнице Святого Матфея, дорогая. Здесь вы как следует отдохнете и выспитесь.
Мэй не поняла. Она что, в дурдоме, где держат сумасшедших?
– Где я? – повторила она вопрос.
– Я ведь уже сказала, в больнице.
– В какой?
Память по кусочкам возвращалась. Поезд, толпа детей, море… О боже, море!
– Где Элла, моя дочь?
Мэй резко села, собираясь встать с постели, но перед глазами все поплыло, и она едва не потеряла сознание.
– Ложитесь, ложитесь, миссис Смит. О вашей дочери хорошо заботятся, не волнуйтесь.
– Мы приехали в Колвин-Бэй… на поезде. Я в Уэльсе?
Почему ее губы не шевелятся, когда она хочет что-то произнести? Каждое слово дается с трудом.
– Разве я говорю на валлийском? Вы в Бернтвуде, в больнице Святого Матфея, уже больше недели. Пожалуйста, не надо волноваться, вам необходим покой. И прошу, не беспокойте других пациентов. Я скажу доктору Спенсу, что вы пришли в себя. Он наверняка захочет поговорить с вами.
– Я должна идти домой. Нечего разлеживаться, меня ждет работа и домашнее хозяйство.
– Если вы не успокоитесь, мы опять уколем вам снотворное, – предупредила сестра и склонилась над Мэй, чтобы поправить простыни. – Необходимо, чтобы ваш рассудок отдыхал, а не возбуждался. У вас сильное нервное истощение.
– Когда я смогу увидеть Эллу?
– Детей сюда не пускают, но к вам уже приходили ваши знакомые. Они передадут дочери все новости.
– Какие знакомые?
– О вас справлялась дама из собора. Дважды заходила и приносила цветы. Видите эти прекрасные гладиолусы? – Сестра указала в сторону, на вазу, в которой стоял большой букет остроконечных цветов самых разных оттенков.
Неужели заходила жена директора колледжа? Весьма любезно с ее стороны.
– Простите, что доставила беспокойство, но мне нужно домой.
– Нет, моя дорогая, это никак невозможно, по крайней мере, пока вы не поправитесь. Вы ведь пытались утопиться.
– Я… что? – Мэй съежилась под простынями.
– Вы забежали в море, вас пришлось уводить на берег силой. Напугали людей своими причудами. Согласитесь, подобные вещи нельзя допускать.
От слов сестры голова у Мэй пошла кругом. Если бы только она могла вспомнить! Однако в памяти все сливалось в одно цветное расплывчатое пятно, а отдельные картинки, едва только Мэй пыталась вглядеться в них пристальнее, распадались на мелкие кусочки. Да, там было море… гладкое и блестящее, как серебряное зеркало, которое показывало Мэй ее же собственные грехи. Ей хотелось разбить это зеркало. Оно возвращало те картины, которые больше никогда не хотелось видеть: волны, смыкающиеся над головами, корабль, уходящий под воду, в коварную океанскую глубину… Мэй почувствовала, что сейчас заплачет, но слез не было – глаза оставались сухими, в них щипало.
Устыдившись, Мэй отвернула лицо от сестры, мечтая вновь погрузиться во мглу забвения, растаять в осеннем тумане, который ранним утром поднимается над прудом Стоу.
Дни тянулись унылой чередой. Все вокруг казалось блеклым и бесцветным. В ветхом, застиранном больничном белье Мэй чувствовала себя нелепо, точно это была не она, а какая-то другая женщина, утратившая самое себя. Еда в столовой была безвкусной, как жеваная бумага; тело, накачанное лекарствами, налилось свинцовой тяжестью. Мэй с трудом выползала во двор на прогулку, с трудом переставляла ноги, двигаясь по больничным коридорам.
Из открытых окон тянуло дымом костров, и когда она, шаркая, обходила вокруг больницы, сухие листья хрустели под башмаками, будто толченое стекло. Пальцы распухли и перестали гнуться, поэтому, сидя в рабочей комнате, Мэй лишь смотрела, как другие плетут корзины. Она не могла сосредоточиться ни на вязании, ни на набивке мягких игрушек. Время от времени сестра уговаривала ее заняться чем-нибудь полезным.
– Не могу, – жаловалась Мэй. – Руки не слушаются.
Все происходило словно в замедленном темпе. Мэй наблюдала за женщиной, которая плела кружева при помощи заостренных палочек: склонившись над валиком, она сосредоточенно переплетала нити, не обращая внимания на зрительницу. Если бы и Мэй могла с головой уйти в какое-нибудь занятие…
Она теребила катушки с намотанными на них нитками и видела себя совсем юной девочкой, полной надежд, слышала щелканье станков, разговоры товарок, перекрикивающих шум машин. Она снова была на бумагопрядильной фабрике, молодая, энергичная, верящая в любовь и светлое будущее. Куда делась та девушка? Кто эта грязная старуха, сгорбленная от горя?
– Не хотите попробовать? – спросила сестра, подводя ее к месту, с которого можно было наблюдать, как создаются кружева. Хлопчатобумажные нити послушно следовали за коклюшками, и кружево выплеталось так незаметно, так волшебно!.. Ритмичное мелькание катушек и палочек заворожило Мэй, загипнотизировало взгляд. Она подумала о сетях, что ткут пауки: тонких, прозрачных, с широкими проемами между нитями. Ее разум – точно отрез кружева, в нем тоже много дырчатых проемов и узелков. Джо и Элен, Элла, океан и та роковая ночь. Закончатся ли когда-нибудь кошмары?
Как теперь разобраться в себе? Она слишком утомлена и объята страхом. Зато она может переплетать нити, создавая что-то новое. Мэй сидела и внимательно смотрела на тонкие заостренные коклюшки, которые порхали над валиком, словно чьи-то изящные пальцы. Да, она тоже попробует.
Позже, гуляя вокруг внешнего корпуса лечебницы, Мэй вдруг поняла, что больница Святого Матфея – не такое уж страшное место. Здание величественно высилось над округой, точно замок, вырастающий из тумана, и Мэй испытала благоговейный трепет перед его огромными размерами. Она слыхала о нем, но никогда не видела. Здесь ей не нужно задумываться о грядущем дне и готовить еду, можно просто сидеть в большой столовой и есть, что подадут. Конечно, ей поручают какую-то несложную работу, однако остается много времени, когда она может сидеть с коклюшками и плести узоры из нитей, обучаясь новому ремеслу, которое расслабляет ее негнущиеся пальцы.
Жизнь здесь похожа на сон и столь же нереальна. Мэй выдернули из действительности и поместили в этот замок, чтобы она обрела покой, но за его пределами осталось дитя, о котором она обязана заботиться.
Элла не заслуживает такой участи. Она всего лишь ребенок, сбитый с толку и напуганный, а теперь еще и по-настоящему осиротевший. Кто присматривает за ней? Если бы не проклятая усталость, если бы не тяжесть в руках и ногах… А может, Элле лучше без нее? Кому нужна такая мать?
В течение нескольких недель после печально закончившейся поездки на морское побережье все в школе относились к Элле с большим вниманием и заботой. Казалось, рядом с ней люди ходят на цыпочках, как будто у нее на груди висит табличка: «Ее мать упекли в дурдом. Она осталась одна, так что нечего пялиться». На самом деле все было не так. Хейзел была очень добра к Элле, а миссис Перрингс разрешила пожить с ними, поставив в спальню дочери раскладушку. Элла не понимала, почему маму увезли со связанными руками, почему держат взаперти в больнице для умалишенных и почему ее нельзя навещать. Миссис Перрингс пыталась объяснить:
– Ей нужен покой, милая. Она пережила сильное потрясение. Вид моря напомнил ей о твоем отце и о том, что он утонул. Врачи о ней позаботятся. Твоя мама не хотела бы, чтобы ты запустила учебу. Я заходила в колледж и к канонику Форестеру. Маму навещают, делают для нее все, что нужно. Не беспокойся, мы будем забирать ее почту, а тебе купим кое-какие необходимые вещи.
Эллу интересовал только один вопрос:
– Сколько она еще там пробудет?
– До тех пор, пока врачи не решат, что она поправилась и может вернуться домой. Будь спокойна, ты на время останешься у нас, а там посмотрим, как пойдет дело.
Элле нравилось ходить в школу вместе с Хейзел, а стоило ей загрустить, как мисс Парри тотчас придумывала для нее какое-нибудь задание. Элла скучала по парку Ломбард-Гарденс и виду, что открывался из окна ее комнаты на пруд Стоу. Службы в соборе она не посещала, так как Перрингсы были методистами, и по воскресеньям Элла ходила с ними в их церковь на Тэмуорт-стрит – там никто не знал, где находится Мэй.
Дни превращались в недели, и постепенно Элла начала привыкать к жизни с новой «сестрой», ее матерью и солдатом-дядей Джорджем.
В первую субботу, которую они провели вместе с Хейзел, девочки играли у ручья в Незерстоу, и Элла вспомнила о небольшом колодце под крышей из зарослей плюща. Это место было связано со Святым Чедом, там Элла и Мэй загадывали свои сокровенные желания. Пока Хейзел занималась на фортепиано, Элла сбегала к колодцу и горячо помолилась святому, чтобы он ускорил выздоровление мамы. Почему она не возвращается домой? Не хочет видеть Эллу? Действительно ли она ей не родная дочь? Во что бы то ни стало нужно выяснить правду. И у Эллы созрел план.
– Мы пришли навестить миссис Смит, – объявила Селеста, сжимая в руке букет алых георгин. Она и каноник Форестер стояли в огромном вестибюле больницы Святого Матфея, глядя на стрелку часов, которая приближалась к трем. Зазвонил колокольчик, возвещающий о начале времени посещений.
– Она сегодня не в настроении, – предупредила сестра. – Плачет целый день – бывают у нее такие приступы. Может, хоть ваш визит ее порадует.
Селеста пришла уже в третий раз, однако общаться с Мэй ей пока не разрешали. Сейчас она твердо решила не уходить, пока собственными глазами не увидит больную. Лечебница произвела на нее впечатление; для заведения подобного рода здесь очень чисто, заметно, что больница оснащена на хорошем, современном уровне.
Они последовали за сестрой. Каноник время от времени останавливался, чтобы отдышаться, и тяжело опирался на трость. Сегодня он тоже чувствовал себя не лучшим образом, но был полон решимости сопровождать дочь.
Сестра подвела их к женщине, склонившейся над столом и занятой каким-то рукоделием.
– Миссис Смит, к вам снова посетители, – объявила сестра.
Мэй не подняла головы.
– Как твои дела, Мэй? – ласково спросил каноник Форестер.
Полностью погруженная в плетение кружев, она опять не ответила.
– Посмотри, я кое-кого к тебе привел. Узнаешь?
Каноник с улыбкой тронул ее за плечо. Селеста шагнула вперед, стараясь не выдать своего потрясения. Какой худой, бледной и постаревшей выглядит Мэй! Повстречай Селеста ее на улице, она бы прошла мимо, даже не обернувшись. Куда подевалась боевая Мэй, которая, по рассказам отца, дала отпор Гроверу, не испугавшись его угроз?
– Мэй, это я, Селеста, твоя подруга. Я вернулась из Америки.
Мэй подняла голову и пристально посмотрела на нее, сперва не узнав, а потом закрыла лицо ладонями.
– Простите, кто вы?
– Селеста, твоя подруга. Я писала тебе из Америки.
– Дочка появилась на пороге без всякого предупреждения. Мы столько лет были в разлуке, и вот она опять дома. Правда, она у меня красавица? А еще у меня есть внук, он уже совсем большой. – Каноник Форестер приставил руку к груди, показывая рост Родди, однако Селеста видела, что Мэй его не слушает.
В ее чертах сквозила какая-то отстраненность, на лбу пролегли глубокие морщины. Неужели это та самая Мэй, которая писала письма, полные жизни, и отвесила оплеуху Флорри Джессоп? Что нанесло ей такой тяжелый удар, превратило в старуху?
Мэй переводила взгляд с каноника на Селесту, по-прежнему силясь найти в их лицах что-то знакомое.
– Это было очень давно. У меня плохая память. Сожалею, что вам напрасно пришлось проделать долгий путь, – безжизненным голосом ответила она и опять склонилась над кружевом и коклюшками, как будто напрочь забыла о присутствии посетителей.
– Нет-нет, я просто обязана поблагодарить тебя за все, что ты для меня делала. – Селеста присела на стул, заставляя Мэй обратить на себя внимание. – Ты пересылала мои письма, поддерживала меня, когда мне было тяжело. Теперь я здесь, чтобы помочь тебе выздороветь. Нам столько нужно наверстать!
– Я – плохая собеседница, мэм. И не заслуживаю выздоровления.
Мэй опять отвернулась, но Селеста не намерена была сдаваться.
– Тогда позволь помочь тебе. Мы принесем все, что ты пожелаешь. Насчет дочери не волнуйся, о ней хорошо заботятся. Я виделась с ней только вчера. Настоящее сокровище. Мы хотим пригласить ее в гости на денек-другой, пусть пообщается с моим Родди. Сын очень хочет с ней познакомиться.
– Она не моя дочь.
– Разумеется, твоя. С чего вдруг тебе в голову пришла эта мысль?
– Я ей не настоящая мать и вообще не гожусь в матери.
Мэй начала плакать. К ним подошла сестра.
– Ну вот, я предупреждала. Сегодня у нее скверное настроение. Она иногда воображает себе разные вещи и расстраивается. Врачи делают все возможное…
– Вздор какой-то. Я своими глазами видела младенца у нее на руках, когда мы сидели в спасательной шлюпке. Мы вместе попали в кораблекрушение, так и познакомились. Я стольким обязана миссис Смит. Кроме того, она прекрасная мать. Все это просто ужасно… Чем мы можем помочь?
При виде этой несчастной женщины у Селесты на глаза наворачивались слезы. Сейчас Мэй напоминала одну из суфражисток, попавших в тюрьму, где они устраивали голодовки, а их кормили насильно, – сломленных пытками и осознанием провала, который они потерпели, будучи вынуждены глотать пищу, чтобы не умереть.
– Ее вылечит только время, Селеста. – Каноник положил руку на плечо дочери. – Мэй нужен покой. Человеческий разум – это загадка. Многие студенты нашего колледжа сильно изменились после войны: одни утратили веру в Бога, другие искали забвения в алкоголе и наркотиках и теперь пытаются освободиться от своего пристрастия. Война – это не только разрушенные здания, разбитая техника и покалеченные люди. Уверен, Мэй скоро поправится. Я молюсь о ней каждый вечер. Идем, Селеста. Кажется, мы ее только огорчаем.
Селеста, однако, задержалась еще на минуту.
– Скажите, она виделась с дочерью? Уверена, эта встреча поможет ей встряхнуться и вернет к реальности.
– Детей сюда не пускают. По своему опыту могу сказать, пациенты только расстраиваются, – резко ответила сестра.
Шагая по длинному, выложенному плиткой коридору, Селеста невольно ежилась при виде множества самых разных людей, затерянных в лабиринтах собственных миров. Она слыхала про подобные лечебницы, и эта гораздо лучше многих – просторная, светлая, чистая. Тем не менее в ней все равно царят холод и больничная атмосфера; огромное здание начисто лишено домашнего уюта. Разве может Мэй, отрезанная от нормальной повседневной жизни, выздороветь в этих условиях? Не видеться с родной дочерью, отрицать свое материнство – действительно безумие. С какой стати Мэй вбила это себе в голову? Она выглядит полностью отрешенной и потерянной. Ее остекленевший взор напоминает глаза мертвой рыбы на разделочной доске; давно не мытые волосы висят жирными сосульками, платье – бесформенным мешком. Что же убило в ней всякую надежду, лишило воли к жизни, опустошило, будто морскую раковину?
Неужели Мэй пережила жестокое испытание на «Титанике» для того, чтобы превратиться в эту бледную тень и сделать дочь сиротой? Должно быть что-нибудь такое, с помощью чего Селеста сможет вернуть Мэй в настоящий мир, вернуть ей смысл существования.
Она вспомнила рассказ Арчи Макадама о том, как они выжили после удара торпеды, уничтожившей корабль. Зная, что им осталось всего несколько часов на этом свете, он и другие члены экипажа старались держаться на плаву, вцепившись в спасательный буй. Арчи заставлял товарищей петь песни и церковные гимны, рассказывать о своих семьях, сам шутил и сыпал историями, убеждал остальных, что они обязаны выжить. «Я просто не желал сдаваться», – сказал он тогда Селесте, улыбаясь своей мягкой, усталой улыбкой. Она и Родди получили письмо с новым адресом Арчи, и, едва вскрыв конверт, Селеста уже знала, что непременно ответит.
Жизнь всегда идет вперед, а не назад. Она больше не хочет думать о прежних днях в Акроне. Не сбеги Селеста от Гровера, возможно, она закончила бы свои дни в заведении, подобном этому. Тем не менее она не опускала руки и теперь счастлива снова быть дома, в родном окружении. Нужно обязательно вытащить Мэй из ее черного, глубокого колодца, наполненного мраком и отчаянием. Что же за всем этим кроется? Селеста обязательно выяснит.
Они с Родди переселились к Селвину в Ред-хаус, большой, но ветхий дом неподалеку от Стритэя, набитый старинной мебелью и прочими ненужными вещами. Временная экономка подала на расчет, поскольку работы оказалось слишком много. Миссис Аллен, приходящая прислуга, вынуждена была справляться в одиночку, так что присутствие Селесты пришлось весьма кстати.
Их жилище представляло собой причудливое трехэтажное здание из красного кирпича с восемью спальнями. Старый фермерский коттедж в стороне от заброшенной дороги к Бертону-на-Тренте действительно нуждался в ремонте. Снаружи он походил на кукольный домик, однако был слишком большим для одного человека и давно не видел хорошей уборки.
Селвин понимал, что сестре и племяннику нужна крыша над головой, не проявлял излишнего любопытства и не расспрашивал Селесту, почему распался ее брак. Что ж, уже легче. Селесте стыдно рассказывать свою историю кому бы то ни было, включая отца, хоть она и постоянно ловит на себе его озабоченные взгляды.
– Как ты, дитя мое? Боюсь, недуг Мэй гораздо серьезнее, чем я предполагал, – вздохнул каноник. – Прискорбно… А ее дочь, бедняжка, совсем одна на белом свете.
Хотя отец слаб и рассеян, своих детей он по-прежнему понимает как никто другой. Каноник Форестер отказался переехать обратно к Селвину, сознавая, что им нужно отдельное жилье.
– Сожалею, что тебе пришлось смотреть на все это. Прости, – вздохнул он, сидя на лавочке и обводя взором сад вокруг лечебницы.
– За что? Мэй много лет поддерживала меня, и я не допущу, чтобы она сгнила в этих стенах, – ответила Селеста. – Она поправится, правда?
– Сие в высшей воле, дочка. Будем делать, что в наших силах, и полагаться на Божье провидение.
– Мне бы твою веру, папа…
– Я уже стар. Оглядываясь назад, я вижу весь жизненный путь, вижу главные вехи, поворотные точки, невыбранные дороги… Ты прошла через жестокую борьбу, одна-единственная ошибка не означает поражения, дитя. Тебе тоже нужно время, чтобы залечить душевные раны, и где же, как не в родной семье, лучше всего находиться в этот период.
– У Мэй никого нет…
– У нее есть Элла, есть друзья, есть ты. Господь трижды благословил ее, – тихо произнес каноник.
Селеста устремила взгляд на ухоженную лужайку. Один из пациентов больницы Святого Матфея складывал в тачку сухие листья, а другой подстригал живую изгородь. В жизни все сложно… Она опять дома, но все обернулось не так, как она предполагала. Получается, она приложила уйму усилий, выпутываясь из одной трудности, только чтобы оказаться перед лицом другой запутанной ситуации? Как бы не накрутить еще больше узлов!
Элла сказала миссис Перрингс, что пойдет в город, а сама села на Рыночной площади в автобус, идущий в Бернтвуд. Денег на проезд у нее хватит, а в холщовой сумке лежат рисунки, сделанные в подарок. По дороге Элла навела справки и уже знала, как добраться до больницы, но, когда вышла из автобуса и преодолела последний отрезок пути по сельской тропинке, вид огромного, величественного здания заставил ее сглотнуть. Как же отыскать маму внутри этой громадины? Больница с высокой башней и зарешеченными окнами напоминала неприступную крепость.
Указатели были повсюду. Прошмыгнув за ворота через привратницкую, Элла попала на аллею, обрамленную с обеих сторон высокими деревьями, и сразу принялась искать глазами табличку с надписью «Главный вход». Впереди показался парк и лужайки. Элла надеялась проскользнуть незаметно, однако в скором времени ее остановил смотритель.
– Сюда нельзя! Детям вход воспрещен.
– Я хочу повидаться с мамой, – сказала Элла, показывая сумку.
– Не сомневаюсь, так оно и есть, но детям здесь делать нечего.
– Я хочу к маме, – заплакала Элла. – Я не видела ее уже две недели, только передавала записки. Я знаю, она тоже соскучилась по мне.
Зрелище ребенка в слезах произвело должный эффект.
– Ну, ну, деточка, не плачь. Твоя мама все понимает, правило есть правило.
– Я принесла ей рисунки…
В душе Эллы начала подниматься паника. Почему этот человек не дает ей пройти? Смотритель развернул ее и указал на дорогу. Элла разразилась такими громкими рыданиями, что прохожие начали останавливаться и спрашивать, в чем дело. К ней подошел какой-то старик, одетый в черное, но сквозь слезы она его не узнала.
– Элла? Элла Смит? Девочка моя, что ты тут делаешь?
Старик обернулся к рыжеволосой леди из Америки, которая вчера зашла к Перрингсам после школы и подарила Элле прелестную музыкальную шкатулку.
Леди просияла улыбкой.
– Ах ты господи! Элла, что ты делаешь здесь совсем одна?
Рыжеволосая дама в укороченной юбке подошла к Элле и хотела обнять ее, но та продолжала заливаться слезами.
– Я хочу к маме! Она там. – Элла показала в сторону лечебницы.
Смотритель схватил ее за руку.
– Ну-ка прекрати, а то меня накажут из-за тебя! Вы знаете эту девочку? – посмотрел он на Селесту. – Объясните ей, что детям вход воспрещен.
– Она проделала такой долгий путь, причем одна. Неужели ничего нельзя сделать? Жестоко не давать ребенку видеться с матерью. Миссис Смит должна знать, что с ней все в порядке, – пыталась помочь подруга матери. – Папа, я вернусь. Побудьте здесь, ладно?
Дама поспешила по аллее, а каноник тем временем протянул Элле носовой платок.
– В больнице с твоей мамой обращаются очень хорошо, – ласково произнес он. – Она нуждается в длительном отдыхе, ее нельзя тревожить. Не волнуйся, с ней все будет хорошо.
Каноник Форестер всегда нравился Элле. Он порылся в кармане и достал конфету в обертке.
– Вот, держи. Правда, это всего лишь леденец от кашля. Дочка посмотрит, что можно сделать.
Элла заморгала сквозь слезы и кивнула.
– Вчера она принесла мне подарок.
– Вполне в духе Селесты. До сих пор не верится, что она к нам вернулась… Гляди-ка, машет рукой, подзывает нас к себе. Я же говорил, моя дочь способна творить чудеса. Скорей вытри глаза и давай руку. Тихо, тихо, не торопись.
Элла уже была готова рвануться вперед, рассчитывая увидеть мать на пороге, однако у входа стояла лишь рыжеволосая мамина подруга. Она улыбалась и показывала на первое окно сбоку.
– Элла, вон там, в окне общей комнаты!
Мама стояла и смотрела на нее без тени улыбки, плотно сжав губы. Элла сунула руку в холщовую сумку и вытащила рисунки соборных шпилей.
– Я нарисовала их для тебя! – крикнула она и помахала листами в воздухе.
Мать кивнула. Бледная, постаревшая, седые волосы всклокочены… Элла протянула руку и прижала ладонь к стеклу, словно желая коснуться Мэй.
На мгновение та отвернулась и замерла, а потом тоже прижала распростертые пальцы к стеклу, накрыв ими маленькую ладошку дочери.
– Тебе лучше? – прокричала Элла. – Я ходила к колодцу святого Чеда. Ты скоро поправишься! Я хочу, чтобы ты вернулась домой.
Мэй кивнула, на ее лице расцвела слабая улыбка, кончики пальцев погладили стекло. Санитар увел ее от окна, и она исчезла в глубине комнаты.
Когда Элла обернулась, мамина подруга утирала слезы платочком.
– Встреча с тобой принесет твоей матери больше пользы, чем все таблетки в мире. Мы передадим ей твои прекрасные рисунки и попросим, чтобы их повесили у нее над кроватью. Уверена, она будет рада. У тебя замечательные способности к рисованию.
Элла шагала к выходу по подъездной аллее, крепко держась за руку дамы. Наверное, миссис Перрингс уже волнуется, куда она подевалась. Какая странная жизнь – у нее ведь, в общем-то, никого нет. Элла посмотрела из окна автобуса на соборные шпили, которые показались на горизонте, когда они ехали вниз по склону Пайп-хилл. По крайней мере, теперь она знает, что в этом замке мама под хорошим присмотром. И все же ей так одиноко…
– Ну, юная леди, как мы с вами поступим? Сначала отвезем папу домой, в Соборный двор. Ты тоже зайдешь и попьешь с нами чаю. Потом мы поедем туда, где ты сейчас живешь, соберем твои вещи и поедем в Стритэй. Погостишь несколько дней у меня, познакомишься с Родди, да и мы узнаем тебя поближе. Я видела тебя только раз, совсем еще младенцем, а теперь ты совсем взрослая и такая красавица! Я хочу знать про тебя все-все. Расскажешь, кто научил тебя рисовать?
– Спасибо, миссис Перрингс хорошо обо мне заботится, – сдержанно ответила Элла. С какой стати ей переезжать к чужим людям?
– Нисколечко не сомневаюсь, но теперь моя очередь. Погоди, скоро увидишь старый дом Селвина! В нем можно расквартировать целую армию. Во дворе растут три огромных конских каштана, и каштаны уже зреют. Родди давно мечтает о товарище по играм. Тебе у нас понравится. Можешь называть меня тетя Селеста – твоя мать для меня почти что сестра.
Элла посмотрела в яркие синие глаза Селесты, обвела взглядом ее золотисто-рыжие волосы, упрятанные под элегантный берет. Пожалуй, мама не будет возражать, если она на несколько дней сменит крышу. Эта дама такая интересная, к тому же она устроила встречу с матерью. Элла откинулась на спинку кресла в автобусе и устремила взор в окно, испытывая смесь приятного возбуждения и любопытства. Тугой обруч, стянувший грудь, давит уже не так сильно – она вновь может дышать. Впервые за много недель Элла почувствовала, что дела идут на лад. Наверное, святой Чед не остался глух к ее молитвам.
Новые запреты едва ли обрадовали кого-то в квартале, и уж меньше всего – Сальви и Анджело Бартолини, которые начали припрятывать вино за несколько месяцев до того, как «сухой закон» вступил в силу.
– Вино для итальянцев – часть образа жизни, так же как виски для ирландцев. Не понимаю, зачем? – заламывал руки дядя Сальви, и Анджело полностью его поддерживал. – Как мы будем справлять крестины, свадьбы и поминки без чего-нибудь горячительного? Кому нужен чай или фруктовый сок?
Они знали, что подпольные дельцы уже поставляют виски из Канады, тайно перевозят выпивку через Великие озера, прячут ящики с ромом в портах, маскируя его под различные виды жидкости. Теперь каждый имел собственный тайник для спиртного, начиная от грелок и канистр из-под бензина и кончая плоскими фляжками, что прятали за поясом. Употреблять алкоголь разрешалось, закон запрещал лишь его продажу, и значит, можно было попробовать найти лазейку.
– Будем сами гнать, – предложил Орландо.
Недостатка в толковых идеях сын Сальви никогда не испытывал. Он успел закупить прессованные виноградные выжимки в брикетах, по виду напоминавших кирпичи. Все, что требуется – добавить воды и сахара. После того, как смесь перебродит, получится вполне приличное вино.
– А еще лучше, сделаем аппарат для перегонки, и у нас будет превосходная граппа собственного изготовления, как в старые добрые времена, – подхватил Анджело.
– Только через мой труп! – заявила Кэтлин. – Никакого самогона в квартире! В последний раз, когда мой дядя гнал самогон, аппарат взорвался, в доме выбило стекла, и осколком убило корову.
Сальви и Анджело, однако, это не отпугнуло. Они сами собрали перегонный куб, все элементы которого можно было легко отсоединить и спрятать в разные места в том случае, если полиция устроит рейд.
Орландо предложил взять полицейского, патрулирующего квартал, «в долю», то есть платить ему небольшие суммы, чтобы тот закрывал глаза на их действия. Дескать, такое практикуется по всему городу. Подвал фруктовой лавки идеально подходил для воплощения плана. Там стояли старые бочки, которые предстояло отмыть, и было предостаточно места для домашней винокурни.
– Начнем с самого простого: чистим фрукты, берем мякоть, выдавливаем сок и пропускаем по трубкам, – скомандовал Анджело, который еще в детстве часто наблюдал за всем процессом. Сальви, не разбиравшийся в тонкостях дела, взял на себя роль «человека-вывески». Кроме всего прочего, Анджело залил сахарным сиропом виноградные выжимки и рассовал их по бочкам для перебраживания, надеясь, что свершится библейское чудо и вода превратится в вино.
Удачные результаты эксперимента с граппой вдохновили Орландо на мысль вычищать арбузы изнутри, заполнять их свежеприготовленным напитком и продавать эти «сосуды», запечатывая верхушки воском, чтобы покупатели несли их домой с чистой совестью. Слухи об «особенно вкусных» арбузах от Бартолини распространилась так широко, что однажды человек в мягкой черной шляпе вошел в лавку и, наставив на Сальви дуло пистолета, заявил:
– Либо вы делитесь прибылью, либо мы «стучим» копам о ваших делишках. Без нашего разрешения тут никто алкогольным бизнесом не занимается,
– То есть насчет самогона все знают, а насчет вина – нет. Вот и хорошо, – пробормотал Анджело, довольный своим предприятием. – От этих людей ничего не утаишь, – пожал плечами он. – У них все под контролем. Как нам не потерять бизнес? Пока платим – живем, а как только откажемся, сразу взлетим на воздух.
Таковы были несправедливые правила игры в Нижнем Ист-Сайде. Каждый вздох моментально доходил до банды Рицци. Они – «семья» и связаны с еще более крупными мафиозными кланами. Бартолини же – так, мелкие сошки, от них легко избавиться, если они выйдут за рамки дозволенного. С другой стороны, бандитам выгоден бизнес Бартолини. Они поставляют качественную выпивку, настоящий продукт, а не разбавленную водой дрянь. Лучше платить дань мафии и получать свою прибыль, чем смотреть, как она уходит в какую-нибудь лавку в соседнем квартале. Неужели умники, которые управляют страной, не понимают, что своим дурацким законом превратили контрабандный алкоголь в жидкое золото, которое рекой льется в карманы нью-йоркских гангстеров?
Полиция нагрянула вечером, когда Бартолини уже закрывали лавку и собирались заняться розливом спиртного. «Синие мундиры», набившись в магазин, заглядывали в каждый угол в поисках бутылок, а Сальви невозмутимо обкладывал арбузные и дынные «бомбы» соломой.
– Помещение в вашем распоряжении, господа, только прошу, не повредите мои фрукты, – сказал он и хитро подмигнул.
Двое копов рылись в подвале, не обращая внимания на шланги, спрятанные вместе с разным хламом в отдельных мешках. Со стороны казалось, будто это обычные мусорные мешки, подготовленные к вывозу.
– Что в бочках? – с ухмылкой спросил полицейский: он нашел, что искал.
– Плодово-ягодный уксус, – пожал плечами Анджело, чувствуя, что игра кончена. – Мы готовим его для заправки салатов.
– По запаху что-то не похоже на уксус. Открывайте, – потребовал коп.
У Анджело упало сердце. Все, их поймали с поличным. Он подставил оловянную кружку и отвернул кран. Все его труды пойдут в сточную канаву.
Полицейский пригубил жидкость и сплюнул.
– Черт возьми, ну и гадость! Хотели меня надуть? И как только вы, итальяшки, поливаете свои помидоры этой отравой? У нормальных людей желудки не выдержат, только вам и сгодится.
Он отшвырнул кружку и полез вверх по лестнице, оставив Анджело растерянно смотреть на бочки. Что скажет Сальви? Они потерпели неудачу: все вино действительно превратилось в уксус, и его придется вылить. Анджело вздохнул. Ничего, Рим не сразу строился.
Мэй как будто бы сползла на самое дно глубокой ямы и теперь, после того первого свидания с Эллой, когда они смотрели друг на друга через стекло, медленно начала выбираться из трясины черной депрессии. Каждое утро она направлялась в рабочую комнату, где ей выдавали нитки для несложного рукоделия. Стеклянный столик на колесиках, на котором развозили лекарства, никуда не делся, и Мэй, как ребенок, открывала рот, получая свою дозу серы и патоки. Может, если она будет послушной, ее быстрее отсюда выпустят? Иногда, перебирая коклюшками и сосредоточенно выплетая узор, она испытывала удовольствие: из-под ее рук выходило настоящее кружево, простенькое, но красивое.
Все чаще во время прогулок по больничному саду ноги уже не казались такими тяжелыми, а свежий воздух обжигал грудь. К ней начали возвращаться ощущения, но вместе с маленькими радостями вернулась и боль – боль потерь, которая навсегда поселилась в сердце. Джо и Элен мертвы, зато есть Элла. Беспокойство, тревога за девочку в окне, которая в одиночку нашла дорогу к лечебнице и привезла ей свои рисунки, ускорили процесс выздоровления. Однажды ночью Мэй вдруг осознала, что, наверное, все-таки совершила в жизни что-то хорошее, раз заслужила любовь этого ребенка, и неважно, что она не настоящая мать.
Цвета постепенно становились ярче: зеленела молодая листва, блестели на солнце красные кирпичные стены лечебницы. Темное облако апатии и тяжелой усталости уже не давило на лоб Мэй, и она знала, что надежда вернуться домой есть, только для ее осуществления нужно держать язык за зубами.
– Почему вы утверждаете, что Элла – не ваша дочь? – в очередной раз спросил доктор Спенс, вглядываясь в лицо Мэй.
Продолжать утаивать истину нелегко, однако у Мэй хватает здравого смысла понимать, что ее поступок на шлюпке может быть приравнен к преступлению и тогда ей грозит тюрьма. Все, что случилось с ней, не имеет значения, а Эллу никак нельзя оставлять одну. Любой ценой нужно сдержаться – прикусить губу, проглотить язык, но не выдать правду.
– Я смотрю на нее и не узнаю в ней себя, – осторожно ответила Мэй. – Я была не в себе, когда говорила это.
– Пожалуйста, поподробнее. – Доктор Спенс подался вперед, ожидая объяснений.
– Когда я смотрю на Эллу, то вижу ее отца, вижу, как он тонет. Я не могла приблизиться к нему, вода была очень холодная, вокруг плавали льдины, обломки корабля… Мы плыли к новой жизни… Всей семьей, понимаете? Меня и ребенка спасли, а тело Джо так и не нашли. Было так холодно…
Последовала долгая пауза.
– Это правда? – наконец спросил доктор.
Мэй подняла глаза.
– Мое лечение оплачивает «Фонд спасенных с «Титаника».
– Вы были пассажиркой «Титаника»? Боже правый, отчего же вы все это время молчали?
– После того как мой муж у меня на глазах скрылся под водой, об этом не слишком хочется кричать на каждом углу, – ответила Мэй, от напряжения смяв носовой платок в тугой шар.
Теперь все внимание доктора приковано к ней. Она не просто бедная миссис Смит, она – выжившая с «Титаника», особая пациентка с необычной историей.
– Так вы говорите, Элла напоминает вам вашего погибшего супруга?
Мэй кивнула.
– У него тоже были темные волосы. Я думаю о нем и жалею, что Бог спас меня, а не его. Он был хорошим человеком и не заслужил такой смерти. Ужасные мысли, понимаю. До сих пор не могу забыть того зрелища. Я не хотела жить дальше без него, думала, лучше бы мы все умерли.
– Тем не менее вы остались в живых, миссис Смит, создали новый дом и новую жизнь. Вы должны гордиться собой. Однако любые перемены при таких трагических обстоятельствах – это потрясение. Вы перенесли тяжелое испытание, неудивительно, что оно так сильно сказалось на вашем душевном здоровье. Но почему нам так долго пришлось вытаскивать из вас правду?
– Ребенок нуждается во мне. Я слишком задержалась здесь.
– Как сообщил нам представитель благотворительного учреждения, вы сделали разумные распоряжения насчет дочери.
– Она сейчас у моей приятельницы, которая тоже спаслась с «Титаника». За эти годы мы сдружились, ее семья подыскала мне работу, и Элла будет оставаться у них, пока я не поправлюсь.
Доктор Спенс покачал головой и улыбнулся.
– А-а, грозная Селеста Форестер и ее отец, наши баламуты… Они проявляли о вас большую заботу и были очень настойчивы. Однако не будем ускорять события, миссис Смит. Восстановление после душевной травмы, подобной вашей, занимает годы. Последствия не могут исчезнуть за день или за неделю. Ваше желание вернуться домой – добрый знак. Сильное нервное истощение повлияло на состояние организма в целом. Посмотрите, как вы исхудали. Вам придется следить за собой, хорошо питаться. Устройтесь на новую работу, если в этом есть необходимость, но не спешите с нагрузками. Принимайте любую помощь, какую вам только предложат. Надо же, пассажирка «Титаника»!.. Из-за войны, которая заслонила собой все остальное, мы не вспоминали об этой трагедии уже несколько лет. Я очень рад, что все наконец выяснилось. Теперь нам ясны причины помутнения вашего рассудка. Попробуем вверить вас попечению родных, точнее, друзей, и посмотрим, как подействует на вас недолгий визит домой. Пожалуй, можно подумать о вашем возвращении в социум. Разумеется, прежде вы пройдете медицинское освидетельствование, однако то, что вы мне рассказали, в значительной степени повлияет на решение комиссии, так сказать, качнет весы в вашу пользу.
Мэй открыла не всю правду, а лишь ее крупицы. Ей придется хранить страшную тайну до конца дней, такова цена, которую она должна заплатить за свое преступление. Возможно, мысль о совершенном грехе будет медленно подтачивать ее изнутри, но сейчас это неважно. Она хочет быть с Эллой, хочет вернуться к жизни. Мэй обязана сделать все возможное, чтобы жизнь Эллы была счастливой. Мать, заключенная в сумасшедшем доме, – не самая лучшая рекомендация. Чем скорее она покинет лечебницу, тем лучше.
В следующий раз, когда Селеста пришла в больницу, она увидела перед собой совсем другую женщину. Мэй, занятая плетением кружев, встретила ее улыбкой.
– Мне разрешили сходить домой, правда, пока всего на один день. Прямо не знаю, как я это переживу после стольких месяцев в больнице. Как Элла, как ее учеба? Селеста – ты замечательная подруга. Прости, что я вела себя так гадко. Представляю, что ты обо мне думаешь.
Селеста улыбнулась и стиснула пальцы Мэй.
– Я вспоминаю все письма, которые мы друг другу написали, секреты, которые мы делили, и твою бесконечную доброту. Ты пошла на поправку. Мы все с нетерпением ждем тебя дома. Вы с Эллой будете ходить на долгие прогулки. Не волнуйся, с ней все хорошо. Она и Родди потихоньку сближаются. Селвин поможет тебе освоиться, он очень переживает… Господи, как я рада, что у тебя опять заблестели глаза! Нам столько нужно наверстать…
Селеста села в машину Селвина и, притормозив на обочине, залюбовалась пейзажем. Брат учил ее вождению, но у Селесты получалось гораздо лучше в одиночку, когда тот не кричал и не ругался, что она вот-вот сломает рычаг переключения передач. Теперь она постепенно набиралась опыта, колеся по извилистым сельским дорогам, учась подавать знаки рукой. Внезапно Селесту охватило чувство, будто отдельные ниточки ее жизни наконец-то стали складываться в единый узор.
Элла придет в восторг, узнав, что ее мать переедет в Ред-хаус на то время, пока полностью не окрепнет. Селеста и Элла уже забрали из квартиры рядом с Ломбард-Гарденс все вещи, чтобы перевезти их на хранение. Хозяева намеревались сдать жилье другим квартирантам и потому хотели, чтобы комнаты поскорее освободили.
Иногда Селесте казалось, что она, как капитан Смит, ведет корабль новых членов своей семьи сквозь бурные воды. Только бы не столкнуться с коварным айсбергом в этом неспокойном жизненном море, – мысленно молилась она. Элла уговорила Селесту сходить в Музейный сад, чтобы посмотреть на памятник. Статуя капитана действительно имела большое сходство с реальным человеком.
– Это он спас твою жизнь, – сообщила Селеста девочке.
Та удивленно воззрилась на нее.
– Мы с твоей мамой были в одной спасательной шлюпке, там и познакомились. Она тебе не говорила?
На лице Эллы опять отразилось недоумение.
– Нет, мама говорила только, что мой папа погиб в кораблекрушении, когда плыл в Америку.
Новость ее совершенно не заинтересовала, и она ускакала прочь по тропинке.
Выходит, Элла ничего не знает. Селеста, однако, не вправе рассказывать ей всю историю. Отчего Мэй держит их спасение в тайне? Что плохого, если девочка узнает, каким образом выжила в катастрофе, известной на весь мир? И все же Селеста не судья своей подруге. Она сама пока что не открыла Родди правды, поскольку для нее это связано с возвращением в Акрон, к Гроверу.
Родди начал задавать вопросы о своем отце. Он часто доставал из дедушкиного шкафа свадебную фотографию родителей и с интересом ее разглядывал.
– Папа должен узнать, что мы здесь. Зачем ты заставляешь меня врать, что у меня нет отца? Он ведь жив, так? Если ты ему не напишешь, я сам напишу. Дядя Селвин даст мне папин адрес!
В глазах мальчика сверкнули злость и решительность, слишком хорошо знакомые Селесте.
Вне себя от гнева, она ринулась в гараж Селвина.
– Что ты наговорил Родди про Гровера?
– Сколько можно делать из этого секрет? Бегство, чужие имена… У мальчугана в голове полная каша. Он имеет право знать о Гровере. До сих пор не понимаю, с чего вдруг ты бросила богатого мужа и прекрасный дом и потащила ребенка на другой конец света, выдрав его из привычной обстановки, – резко ответил Селвин.
– Ах, не понимаешь? Так позволь сказать тебе, что жизнь с богатым мужем в прекрасном доме была для меня адом! Если твоя сестра задерживалась хоть на минуту, ее оскорбляли и били; если она хотела спать, то подвергалась унижениям того сорта, о которых пишут в газетах. Летом, в жару, я была вынуждена носить платья с длинными рукавами, чтобы прятать синяки. По-твоему, я хотела, чтобы мой сын смотрел на все это и считал, что мужчина так и должен обращаться с женщиной? Ты даже не представляешь, сколько всего мне пришлось вытерпеть, так что больше не поднимай эту тему!
Селеста в слезах выбежала во двор, но Селвин догнал ее и обнял за плечи.
– Если я когда-нибудь доберусь до Гровера Паркса, ему не поздоровится, – тихо проговорил он, побледнев от ярости. – Прости, сестренка, я и не догадывался… Пожалуйста, прости меня.
– Теперь тебе ясно, почему я не хочу иметь с ним ничего общего. Только, прошу, пусть это останется между нами, ладно?
После признания сестры Селвин вновь ушел в себя. Он закрылся в гараже и исступленно стучал молотком, починяя разный хлам. Перемены в брате поражали Селесту. Рубцы от ожогов на его лице были неглубокими, однако шрамы от войны, невидимые глазу, проходили через всю душу Селвина. Тем не менее после этого объяснения разговоры о том, что на Рождество дядя даст Родди адрес отца, прекратились.
Селеста энергично занималась уборкой в доме Эллы. У Мэй оказалось так мало вещей, что Селесте стало стыдно за горы добра, скопившегося за долгие годы в Ред-хаусе: письменные столики, шкафы, комоды, часы, картины, столовое и постельное белье… В сравнении со Смитами, которые потеряли все, что имели, Форестеры – просто барахольщики.
Элла помогала как могла: собрала все игрушки в коробку и аккуратно уложила в чемодан одежду Мэй. На дне комода из сосны, под верхней одеждой нашелся саквояж, пропахший нафталином.
Элла открыла его и оттуда выпала стопка крохотных одежек. Селеста моментально их узнала.
– Погляди, какая прелесть! – радостно воскликнула она. – Это все твое.
Внутри чепчика была спрятана вязаная пинетка с подошвой из мягкой кожи и красивой кружевной отделкой.
– Ты была такая маленькая, – растрогалась Селеста. – Смотри, какое чудесное кружево на рубашечке. Наверное, твоя мама сохранила эти вещи на память.
Эллу находка ничуть не заинтересовала.
– Похоже на старые кукольные одежки.
– Не хочешь забрать и показать маме? Это что-то совершенно особенное.
Прикосновение к миниатюрным вещичкам всколыхнуло в душе Селесты воспоминания: вот она спешит в прачечную, старается сделать все, чтобы Мэй и ее малышка не замерзли. Ну как могла Мэй не рассказать дочери о «Титанике»?
– А вдруг она опять расстроится? – с опаской спросила Элла.
Для своего возраста она видела слишком много такого, чего не понимала, да и не должна была понимать.
– Лучше их убрать, – предложила девочка.
– С мамой все будет хорошо, но если тебя они расстраивают, я найду для них место. Твою историю ты должна услышать от матери, а не от меня. Я и так уже слишком много наговорила.
– О чем?
– Давай-ка лучше проверим, все ли мы собрали, – сменила тему Селеста, чувствуя, что вновь ступила на опасную дорожку.
Селеста в последний раз заперла дверь на ключ. Элла смотрела вдаль, любуясь пейзажем.
– Мне нравится этот дом, к тому же он совсем близко от города, – со вздохом произнесла девочка, но, поймав взгляд Селесты и будучи смышленой не по годам, прибавила: – Ред-хаус мне тоже очень нравится, у меня ведь там будет своя комната под крышей! Я люблю ездить на автобусе, а машина дяди Селвина так громко бабахает, что люди аж подпрыгивают!
Элла с ее потрясающе выразительными глазами и темными кудрями вырастет красавицей, подумалось Селесте. Она пока не видела ничего, кроме этого городка, не догадывается о своем прошлом, о «Титанике». Обоим детям пора узнать, что именно произошло в ту ночь, если только это опять не повергнет ее подругу в пучину депрессии. Наверняка у Мэй есть свои причины молчать, как и у Селесты, ведь она тоже не хочет рассказывать Родди о Гровере.
Да, Селеста и Мэй – два сапога пара. Их нежелание говорить – следствие кошмара, перенесенного на «Титанике»? Уцелевшие не слишком любят распространяться на эту тему. Все, что с большим опозданием стало известно о злополучном корабле, до сих пор вызывало в людских душах бессильный гнев. Публичное расследование, проведенное много лет назад, выявило массу грубых нарушений элементарной техники безопасности. По крайней мере, теперь каждое судно оснащается достаточным количеством шлюпок, а экипаж проводит спасательные учения. Какие еще подробности катастрофы «Титаника» замяли или подали в более приглядном виде? Это уже никого не интересует, особенно после войны. Трагедия стала частью забытой истории.
Возможно, пережитый ужас затронул рассудок не только Мэй, но и других людей, уцелевших в кораблекрушении. Неудивительно, что все тщательно хранят свои секреты, ведь в ту ночь вместе с судном на океанское дно ушло столько невинных душ, надежд и чаяний. Глубину, на которой они упокоились, нельзя измерить, да теперь и не время. Все, что сейчас нужно, – это обустроить дом для семьи Смит и вернуть улыбку на уста ребенка.
Автомобиль ехал по извилистой Кросс-Ин-Хэнд-лейн.
– Люблю эту дорогу в город, она такая спокойная. Ждете встречи с домом? – поинтересовался Селвин, не поворачивая головы.
Мэй ненадолго задумалась, стиснув ручки сумочки.
– Даже не знаю, я не была дома несколько месяцев. И как отнесется к этому Элла? Мне очень стыдно, ведь меня теперь будут считать вроде как слабоумной…
– Не говорите чепухи! Вы были нездоровы, и только. Рассудок ничем не отличается от тела и точно так же может заболеть. Видели бы вы меня, когда я пришел с войны. Нужно найти для себя что-то такое, ради чего просыпаться по утрам, нужно занимать мозги. Селеста вам поможет.
– У меня пока нет желания с кем-либо разговаривать. Я просто хотела бы убедиться, что у Эллы все в порядке. Я должна как-то возместить свое долгое отсутствие.
– Это всего лишь однодневный визит, так сказать, пробный камень. Не ожидайте слишком многого, тогда не будете разочарованы – уж поверьте, по себе знаю. Понимаю, вам не хочется задерживаться в больнице ни на один лишний день, но это свой, отдельный мир, и изменить его правила нелегко. У вас все будет замечательно.
Если бы Мэй была в этом уверена… Она не смела признаться, что испытывает мучительный страх перед встречей с ребенком после того, как произнесла те чудовищные слова. Как только у нее язык повернулся заявить Элле, что та ей не дочь? Захочет ли Элла ее видеть? По словам Форестеров, девочке у них хорошо. Внезапно Мэй сделалось дурно.
Элла встречала ее у порога Ред-хауса.
– Ура, ты приехала, приехала! Идем скорее, мы испекли булочки с джемом, и я накрыла стол в столовой. Идем же!
В коридоре стоял мальчик, по виду – настоящий школяр. Мэй заметила, что он явно робеет.
– Это Родди.
Элла чуть подтолкнула мать навстречу ему. Мальчик смущенно глядел на нее и в конце концов протянул ладонь.
– Рада познакомиться, – еле слышно произнесла Мэй, мечтая, чтобы их с Эллой оставили наедине.
Селеста словно прочитала ее мысли и быстренько всех выпроводила.
– Ну, не будем мешать. Мы поставим чайник, а Мэй и Элла пусть пока поговорят в гостиной.
Мэй еще не доводилось сидеть в такой большой комнате. Гостиная казалась холодной и неуютной; мать и дочь чувствовали себя в ней чужими.
– Я бы лучше вышла на воздух, – сказала Мэй. – Давай пройдемся вдоль канала, как в старые времена. И по саду я тоже не прочь прогуляться. Как тут все сейчас?
– За ним особо никто не ухаживает. Это наше с Родди тайное убежище. Хочешь, покажу, где дрозды свили гнездо?
Элла протянула руку, и Мэй охотно взялась за нее, стараясь не стискивать пальцы девочки слишком сильно из-за волнения.
– Похоже, ты права, здесь все заросло. А что, садовника больше нет? – спросила Мэй и сама вспомнила, что старый садовник умер, а его сына убили на войне.
Стоял теплый летний день. При виде ясного синего неба на душе у Мэй повеселело. Элла без умолку болтала про школу и Хейзел, про то, как она и Родди все время спорили из-за Бентли и Уистона, старых лошадей Селвина, – кто на какой будет кататься, – и как потом Селвин вышел из сарая и прогнал их, заявив, что лошадкам уже много лет и ездить на них нельзя.
Мэй с удовольствием слушала нехитрые детские новости.
– В нашей квартире живут другие люди. Мне пришлось забрать все вещи, они стоят упакованные наверху. А где мы будем жить?
Упоминала ли Селеста об этом переезде? Наверняка что-то говорила, но память у Мэй сейчас дырявая, как решето. Ее охватила паника.
Мать и дочь вернулись в столовую на чай. Угощение не лезло в рот Мэй, она смогла съесть совсем чуть-чуть, хотя усиленно старалась изображать удовольствие. Элла, придвинув стул к столу, щебетала как птичка, одновременно расправляясь с булочками. Селвин куда-то исчез. Мэй не сводила глаз с настенных часов, но, когда подошло время уезжать, обнаружила, что ей вовсе не хочется надевать плащ и шляпку.
– Что скажешь про сад? – поинтересовалась Селеста. – Из меня огородница никудышная. Я донимаю Селвина, да только он еще хуже меня.
– Тогда подайте объявление, что вам нужен садовник, – предложила Мэй. – Участок довольно большой.
– Я тут подумала, если бы ты согласилась научить меня, как что делается, и помогала бы мне…
– Гм… Мне ведь придется искать работу, когда я выйду из… – замялась Мэй.
– Я это и имела в виду, Мэй. В доме для всех хватит места. Элла уже живет у нас. Не хотела бы ты тоже перебраться сюда и помогать по хозяйству и в саду?
Мэй вдруг ощетинилась, словно еж.
– Ты и так очень много для меня сделала. Не хочу повиснуть у тебя на шее, как тот самый альбатрос из поэмы[19]. Спасибо за предложение, Селеста, это очень любезно с твоей стороны, но я должна самостоятельно стоять на ногах.
– И чем же плохо жить здесь и «самостоятельно стоять на ногах» на знакомой земле? Нам эта идея очень даже нравится, правда, Элла?
– Значит, вы обо всем сговорились за моей спиной? А мое мнение насчет воспитания дочери кого-нибудь интересует? Вижу, она тут уже прижилась. – Мэй встала из-за стола. – Мне пора ехать.
– Мэй, я совсем не хотела тебя обидеть. Просто решила, что всем нам не помешало бы проводить вместе больше времени, дать детям возможность подружиться… Пожалуйста, не расстраивайся.
Мэй видела, что Селеста искренне огорчена ее резкими словами. Она вывела Эллу в коридор и закрыла за ней дверь.
– То, что я нахожусь в дурдоме, не дает никому права считать, будто у меня нет гордости, – сказала она Селесте.
– То, что ты была больна, не дает тебе права отказываться от моего предложения, даже не обдумав его как следует. Когда-то ты назвала себя затворницей. Я знаю по письмам, как тебе пришлось воевать с Флорри Джессоп и прочими. Нам многое известно друг о друге. Насколько я поняла, Элла не догадывается, что была в числе пассажиров «Титаника», хотя зачем делать из этого страшный секрет, понятно тебе одной.
– Да, ты знаешь обо мне все, а я о тебе – ничего, за исключением того факта, что ты сбежала от мужа. У друзей нет секретов друг от друга.
– Тогда, пожалуй, самое время открыться тебе, как я открылась Селвину. Я сбежала от мужа, потому что он был грубым скотом. После моего возвращения из Нью-Йорка на пять дней позже веленого он избил меня до полусмерти. У каждого свои проблемы и печали, Мэй. Не всем так везет с супругом, как тебе повезло с Джо, пусть даже твой брак продлился недолго. Видишь, тайны есть не только у тебя.
Селеста посмотрела Мэй в глаза, и обе залились слезами, крепко обнявшись.
– Ты помогла мне осуществить побег. Я в вечном долгу перед тобой, подруга, так что прекращай упрямиться и задирать нос. Идем, я отвезу тебя в больницу, а по пути мы раз и навсегда избавимся от всех недомолвок.
Прощаясь, Элла прильнула к матери и хотела ехать с ней, однако Селвин удержал девочку.
– Твоей маме есть о чем поговорить с Селестой. Не переживай, скоро она вернется домой насовсем. Давай лучше спокойно посидим в саду.
Анджело пригрозил, что вообще никуда не пойдет, если услышит еще хоть слово о первом причастии Фрэнки. Кэтлин накупила сыну кучу обновок, видимо собираясь поразить всю публику.
– Чем плох старый костюм? – сердито буркнул Анджело.
– А чем хорош? – огрызнулась в ответ Кэтлин. – Ребенку нужны ботинки, чулки и белый воротник. Все остальные тоже должны выглядеть прилично, ты в том числе.
– Ты ограбила банк? Где мы все это возьмем? – возмутился Анджело. – Я, знаешь ли, не печатаю деньги.
– Зато пропиваешь изрядное их количество. Я кое-что откладывала на праздничный обед и подарки. Хочу показать семье, что мы не скряги какие-нибудь и у нас все как полагается. Для Фрэнки этот день – особенный.
И почему только женщины обожают стоять на коленях в старом соборе, где воздух тяжел от ладана, священники облачены в белое, а свечи мерцают в темных углах, отбрасывая блики на статуи? Когда Анджело слышит латынь, его пробирает мороз по коже. Это совсем другой язык, отличный от итальянского – живого, горячего, страстного, такого, который прорывается через всю улицу, когда скандалят соседи.
Анджело посмотрел на своих детей: Фрэнки, аккуратный тихоня, начал читать слова на афишных тумбах еще до того, как пошел в школу, а Джеки, его братишка, уродился неугомонным сорванцом. Младшенькая, Патти, без устали цокала железными подметками на старых башмаках и сводила всех с ума своими проказами, пока Анджело пытался слушать Карузо на древнем граммофоне, взятом в кредит.
Кэтлин подняла из-за граммофона страшный шум.
– Анджело, мы не можем позволить себе такие вещи! Нам еще платить за костюм Фрэнки к первому причастию.
– Мог бы обойтись сорочкой и брюками. Я не желаю, чтобы мой сын часами торчал в церкви. Мальчишке нужен свежий воздух и уличные драки, а ты хочешь вырастить из него жеманную девицу. Как только ирландские попы доберутся до его безгрешной души…
– Чем тебе не угодил отец Рейген?
– А чем угодил? Хочет, чтобы Фрэнки в этом-то возрасте пел в церковном хоре! В прежние времена нас, итальянцев, едва пускали на порог старого собора Святого Патрика, а теперь гляди-ка, мой сын будет стоять на хорах с ирландцами!
– Между прочим, он наполовину ирландец!
В гневе Кэтлин могла наповал сразить мужа одним словом, поэтому Анджело поспешил прочь, сыпля ругательствами себе под нос. Их ссоры с Кэтлин напоминают летнюю грозу: только что сверкала молния и гремел гром, а в следующую минуту уже льет теплый ливень.
Кое-какие денежки из тех, что приносила подпольная винокурня, Анджело оставлял себе, но всякий раз ноги отчего-то несли его в питейное заведение, насквозь пропитанное сигаретным дымом, где он играл в карты и опрокидывал стопку за стопкой. Правда, это развлечение дорого ему стоило: дома приходилось выворачивать карманы. Если Анджело приносил много денег, вечер продолжался мирно, если же карманы были пусты, жена с ним не разговаривала.
В воскресенье Кэтлин увела детей в церковь на мессу.
Сам он ходит в церковь только на Рождество и Пасху, хотя отец Бернардо часто справляется о нем и вздыхает. Зато Анджело до сих пор чтит пятнадцатое апреля и рассказал детям все о «Титанике». Он и Кэтлин возили детей к Мемориальному маяку, сооруженному в память жертв катастрофы. Черный шар, установленный на верхушке маяка, каждый день ровно в тринадцать ноль-ноль падает вниз, отмечая точное время гибели печально известного лайнера. Фрэнки, Джек и Патриция знают про Марию, маленькую Алессию и мамину сестру, тетю Лу, – знают, что они погибли, так как спасательных шлюпок на всех не хватило.
Каждый год Анджело достает маленькую пинетку, обшитую кружевом: он до сих пор считает, что это башмачок его дочки. С годами все труднее верить, что Алессия жива, но порой, думая о ней, Анджело проливает скупую мужскую слезу, и это всегда злит Кэтлин.
Нередко он чувствует полный упадок сил. В лавке приходится таскать тяжелые ящики, с Анджело ручьем льется пот и ломит спину. Чтобы облегчить боль, он прикладывается к бутылке. В последнее время они экономят каждый цент, живут буквально на одном супе. Анджело в шутку называет жену «Суповой королевой Нижнего Манхэттена». Никто, кроме нее, не способен превратить ложку мясного бульона в большую кастрюлю наваристого супа, и все же дети едва ли ложатся спать сытыми.
Иногда они ходят гулять в Батарейный парк, где смотрят на огромные пароходы, которые покидают Нью-Йоркскую гавань, проплывая мимо статуи Свободы.
– Теперь вы –
В день конфирмации Фрэнки проснулся в четыре часа утра. Ему велели поститься с полуночи, ничего не есть и не пить, пока святые дары не коснутся его уст. Анджело пришел в ярость. Ребенок еще слишком мал, нельзя лишать его даже воды!
– Сегодня у меня особенный день, папа, я его очень долго ждал. А я почувствую, когда на меня снизойдет Господняя благодать? – Фрэнки, аккуратно разложивший одежду на постели, поднял глаза.
Анджело устыдился своего маловерия.
– В этом костюме ты похож на принца. Что это? – Он взял в руки широкий воротник тончайшего кружева. – Откуда это у тебя?
– Из Италии. Тетя Анна сохранила его для своих сыновей. А раньше он принадлежал дяде Сальви. Мама его выстирала.
Анджело провел рукой по воротнику, внимательно разглядывая изящную кружевную вязь. В детстве у него тоже была похожая вещь, однако не воспоминание заставило его глаза наполниться слезами, а узор – такой же, как на кружевной манжете крохотной пинетки. Нет сомнений, и то и другое сплетено в его родной деревне. Только-только начал он забывать о своем горе, как получил новое напоминание. Может быть, это знак?
От усталости Мэй валилась с ног. Стоял теплый денек, на рынке шла бойкая торговля, а Селвин с самого утра был не в духе. Он сидел на кухне и занимался починкой мотоциклета.
– Уберите со стола эту промасленную тряпку, мистер Форестер, тут вам не гараж, – не выдержала Мэй, глядя на испачканный пол.
– Не тарахти, женщина! – отрезал Селвин. – Не дом, а базарная площадь какая-то, ни минуты покоя.
Для Мэй Селвин – точно раскрытая книга. Сегодня у него выдался один из «черных» дней. Стоит ему выпить пинту-другую пива, как он начинает на чем свет ругать правительство: жилья для героев войны не хватает, страну довели до крайности и так далее. Чем больше Селвин пил, тем агрессивнее и убедительнее становился. От Мэй требовалось все ее мужество, чтобы в одиночку заходить в пивную и сообщать Селвину о том, что ему пора отрывать зад от стула. Она ненавидела грязные заплеванные забегаловки, где воняло табачным дымом и прокисшим пивом, как ненавидела и этот пустой, остекленелый взгляд печальных глаз Селвина.
В душе, однако, Мэй не злилась, интуитивно чувствуя его горе и боль, отчасти представляя потерянный Селвином мир. После войны он так и не вернулся на работу в юридическую контору в Бирмингеме. Мэй часто заставала Селвина неподвижно застывшим и смотрящим в поле, где паслись его старые лошади.
– Вот и меня списали со счетов, как бесполезную дряхлую клячу, – бормотал он.
– Как тебе тот парень, что обедал у нас в воскресенье, Макадам? – спросил он у Мэй в то жаркое утро. – По-моему, неплохой человек и явно положил глаз на мою сестру. Правда, в мужчинах она не больно-то разбирается.
Молодой Макадам нравился Мэй. Он прекрасно ладил с детьми. Родди, который стал учеником Денстонской приготовительной школы и всю неделю, кроме выходных, проводил в интернате, ловил каждое его слово. Селеста переписывалась с Арчи Макадамом и уже рассказала Мэй об их знакомстве на борту парохода, шедшего в Ливерпуль.
– А ты, значит, так и не рискнул взять себе жену? – как-то спросила Мэй Селвина, зная, что во время приступов депрессии этот человек невыносим, хотя по-своему симпатичен, особенно сейчас, когда шрамы от ожогов на лице зажили.
– Кому я нужен? Я даже на работе удержаться не могу. Да и к чему плодить детей в этом гнусном мире?
– Что уж тогда говорить обо мне, – усмехнулась Мэй, скрестив руки на груди.
Селвин посмотрел на нее и расхохотался.
– Вот что мне в тебе нравится: крепкая северная злость. Родди и Элла – отличные ребятки, можешь гордиться дочерью. Да ты и сама вполне еще хороша, если, конечно, кому-то нравятся такие вздорные бабенки.
– Мне принять эти слова как комплимент? – подначила Мэй.
– Как пожелаешь, только не приставай ко мне, дай спокойно похандрить.
Между ними установилась странная дружба: Мэй и Селвин то и дело подтрунивали друг над другом, отпускали шутки и остроты. Иногда эти отношения вызывали у Мэй смутную тревогу, заставляли желать большего.
С тех пор как Мэй переехала в Ред-хаус, минуло больше года, а она еще толком не изучила характер Селвина. То он выглядел отчужденным и замкнутым, а то вдруг делался разговорчивым и, казалось, был готов поделиться с ней всеми секретами. Война изломала столько жизней… Если бы Джо остался в Англии, он бы одним из первых записался в добровольцы. Возможно, сейчас от него осталась бы только медная табличка с фамилией на памятнике.
Селвин уцелел в пекле войны, и часть его натуры протестовала против этого. Он никогда не говорил ничего такого – как можно? – однако его чувства были слишком хорошо знакомы Мэй, и это придавало ей терпения и храбрости. Закончив с покупками, она отважно заходила в пивную и требовала, чтобы он шел за ней. Даже мертвецки пьяный, Селвин, приподняв шляпу, как настоящий джентльмен, послушно брел к выходу на заплетающихся ногах. «Моя вер-рная подруга, на войне со мною ря-адом, без нее мне никуда-а!» – затягивал он песню.
Мэй старалась сдержать улыбку, но не могла не признать, что тягаться с Селвином ей не под силу: он умен, образован и наделен отличным чувством юмора.
Селвин не просто отвозил Мэй домой с рынка – машину он вел так, будто выпускал пулю из винтовки: яростно взметал пыль, мчась вверх по холму, затем сворачивал налево и гнал по Бертон-роуд к Стритэю. Во время таких поездок Мэй молилась, чтобы на дороге не было телег и встречных автомобилей. Дома Селвин приносил все покупки на кухню, а она готовила ему чашку кофейного напитка из цикория. Порой их общение этим и ограничивалось до следующей недели.
Мэй наливала себе чай и относила поднос в свою комнату, которая прежде служила утренней столовой. По утрам в ней было много солнечного света, по ночам царили тепло и уют, и Мэй без опаски оставляла на столике начатое кружево и все инструменты, зная, что здесь их никто не тронет.
Селеста постоянно была в разъездах – подыскивала себе работу. «Теперь, когда Родди устроен, мне пора найти занятие вне дома, – сказала она Мэй. – Вверяю дом и сад в твои умелые руки, а черную работу можешь оставить миссис Аллен. Моя же обязанность – поддерживать корабль на плаву». Ее слова звучали весьма загадочно.
Мэй признавала, что роль хозяйки ей нравится. Она привела сад в порядок, восстановила цветочные бордюры и обустроила тенистую беседку, где с удовольствием отдыхала с книгой в жару. Казалось, тот нервный срыв случился с ней давным-давно, однако все еще бывали ночи, когда Мэй мучилась бессонницей и прежние страхи теснили грудь.
Элла быстро росла, черты ее лица становились все более изящными, а грива черных кудрей – все гуще и непокорней. У нее было много подруг, она участвовала во всех школьных затеях, а в сарае стояла целая коллекция ее эскизов и картин. Откуда в ней творческая жилка? Мэй понимала, что уже никогда не узнает этого, хотя в предрассветные часы терзалась размышлениями. Сколько можно лгать ей, отделываться полуправдами?
Ежегодный летний прием на лужайке теологического колледжа всегда был главным событием для обитателей Соборного двора. На этот раз Селеста появилась перед публикой в новом кремовом платье из хлопка, с кружевным лифом и манжетами. В такой чудесный денек грех не надеть обновку и не продемонстрировать гостям последнюю моду на чуть более укороченный подол.
На этом приеме Селеста сопровождала отца. Каноник Форестер с удовольствием угощался послеобеденным чаем, наблюдал за состязаниями по теннису и кеглям и отдыхал на скамеечке в компании других священников, вышедших на покой.
Селеста улыбнулась. Сколько таких же приемов ей пришлось вытерпеть в юности! Как все это знакомо, как по-английски, словно и не было ужасной войны. Многих уже нет, многие студенты погибли, и от них остались лишь имена на мемориальной табличке. Но сегодня для всех праздничный день, когда полагается нежиться на солнышке. Дамы прячут лица под зонтиками или широкополыми шляпами, чтобы сохранить благородную бледность или – как, например, она, – чтобы не темнели веснушки.
Родди предпочел остаться дома с Мэй и Эллой и теперь наверняка пристает к Селвину. Брат вообще никуда не выходит, за исключением пивной. К большому огорчению отца, он не посещает службы в соборе, однако его тоже можно понять. У одних людей война укрепила веру, у других – разрушила.
После бегства Селесты на родину прошло почти два года. Как быстро летит время! Она до сих пор боится любой бумаги с американским штемпелем. От адвокатов Гровера ничего не слышно; впрочем, это вовсе не означает, что однажды ее муж не явится на порог как снег на голову. Что тогда будет, даже думать не хочется.
Какая-то часть ее души жаждет продолжить дело, за которое она боролась, будучи сторонницей движения суфражисток. В Англии введено частичное право голоса для женщин, но только тех, кто старше тридцати пяти лет и владеет собственностью. Боевой дух движения угас. Многие женщины двинулись своим курсом, поступили в университет или устроились на работу, однако Селесте такие варианты не подходят. По правде говоря, теперь, когда Мэй полностью взяла хозяйство в свои руки и отлично справляется с помощью миссис Аллен, приходящей прислуги, Селесте дома и делать нечего.
Она наткнулась в «Таймс» на одно весьма интересное объявление и даже подготовила резюме, но тут же решила, что из этой затеи все равно ничего не выйдет, и забыла отнести письмо на почту. Еще совсем недавно все силы мятежной души Селесты были направлены на то, чтобы избавиться от тирании Гровера и обеспечить безопасность сына. Сейчас Родди проводит в школе всю неделю, хотя находится недалеко, в нескольких часах езды. Селеста охотно держала бы его при себе в Личфилде, однако все мужчины семьи Форестер испокон века обучались в приготовительной школе в Денстоне. Отец и брат настаивали, что там Родди получит прекрасное образование, которое поможет ему найти хорошую работу и устроиться в жизни. Селеста, в свою очередь, в этом так не уверена: у мальчика очень переменчивая натура.
Селеста с наслаждением ощущала тепло солнечных лучей, прохладную хрусткость накрахмаленного кружева, сладкий аромат роз из сада, спускавшегося по склону к самому пруду, где солнечный свет разбивался на миллионы зеркальных осколков. Селеста чувствовала, что возвращается к жизни, к вкусам и запахам, что вновь способна слышать звон бокалов, искренний смех, шумные поздравления победителю теннисного турнира. Взор Селесты радовали белоснежные скатерти, которыми были накрыты столы, ломившиеся от сэндвичей, кексов, сдобных булочек и чайных чашек с золотыми и малиновыми ободками. Впервые за долгие годы она испытывала покой на сердце. Наконец-то ее отпустил страх, бесконечный страх обронить лишнее слово, подвергнуться осуждению и критике. Здесь для всех она – просто овдовевшая дочь каноника…
Селеста собралась перейти в тень парусинового навеса и вдруг поймала на себе чей-то взгляд. Молодой широкоплечий мужчина в спортивном пиджаке смотрел на нее, улыбаясь от уха до уха. У Селесты екнуло сердце. Не может быть! Тут, на лужайке Богословского колледжа… Арчи Макадам?
Он приподнял соломенное канотье в шутливом поклоне.
– Добрый день, миссис Форестер. Я надеялся вас найти.
Селеста застыла с раскрытым ртом, чувствуя, как к щекам прилила кровь.
– Каким ветром вас сюда занесло?
– Я приехал с другом, Тимом Безуиком, прогуляться по окрестностям.
– Мы ведь много раз показывали вам собор.
– В предыдущие визиты мне так и не удалось посмотреть Личфилд.
В эту минуту к ним приблизился каноник Форестер под руку с директором колледжа, Лоуренсом Филипсом.
– Вот молодой человек, о котором я тебе говорил, Бертрам. Макадам – отставной морской офицер, выпускник Оксфорда, специалист по классической филологии. Он намерен присоединиться к нам. Не забывай, количество студентов растет, нам нужны преподаватели.
Возникла небольшая пауза, пока до Селесты дошел смысл его слов.
– Вижу, вы уже знакомы, – произнес пребендарий Филипс с лукавым прищуром.
– Мы с мистером Макадамом встретились на пароходе, который плыл в Англию. Мистер Макадам обучает Родди игре в шахматы… по переписке, – пролепетала Селеста, с головой выдав свое смущение.
– В самом деле? Что ж, не будем мешать вашей встрече, – заявил директор и повел каноника Форестера к гостям, решив принять эстафету у супруги, которая как раз удалилась в противоположную сторону.
– Скажите что-нибудь, Селеста, – попросил Макадам. – Кажется, мои новости пришлись вам не по душе.
– Для меня довольно неожиданно, что вы решили принять духовный сан, – резко выпалила она.
Арчи расхохотался.
– Нет-нет, я вовсе не собираюсь становиться священником. Буду учить студентов греческому и латыни, вот и все.
– Не знала, что вы преподаете, – пробормотала Селеста.
– Тогда скажу кое-что еще, чего вы обо мне не знаете. Я только что прошел курсы переподготовки. Всегда хотел вернуться к преподаванию.
– До войны вы преподавали?
Макадам кивнул.
– Не удивляйтесь. Думаю, тот факт, что в Оксфорде я выступал за университетскую команду по теннису и крикету, помог решить вопрос в мою пользу. Я войду в преподавательский состав уже в осеннем семестре. Мы с вами будем практически соседями.
Самоуверенность Арчи почему-то возмутила Селесту. Стереть бы с его лица эту противную улыбку, а то еще вообразит себе бог знает что!
– Нет, не будем. В скором времени я получу работу, – брякнула она первое, что пришло на ум.
Лицо Арчи вытянулось, целых пять секунд он удрученно смотрел на нее.
– Надеюсь, вы не уедете далеко, ведь здесь ваш отец и Родди. Успокойтесь, я не намерен вам надоедать. Я сразу вижу, когда для кого-то я нежеланный гость.
– Дело не в этом… Я была потрясена, увидев вас… решила, что мне показалось. – Селеста мучительно старалась скрыть охватившее ее смятение. – Спасибо, что пишете Родди в школу, это очень любезно с вашей стороны.
– По себе знаю, как одиноко бывает мальчишке на первом году в новой школе. Судя по всему, он вполне освоился. Я не получал от него писем уже несколько недель, ведь сейчас каникулы. Я надеялся, вы тоже мне обрадуетесь.
– Приятно встретить в толпе знакомое лицо.
– Очень дипломатичный уход от вопроса. Я всегда хотел познакомиться с вами поближе. Представилась возможность, вот я и воспользовался ею… по чистой случайности. – Помолчав, Макадам добавил: – Хотя нет, не совсем.
– Мне нужно время подумать. Все так сложно…
Пора сказать ему, что она никакая не вдова и у нее есть муж, прояснить все раз и навсегда.
– В чем же сложность? Мужчина знакомится с женщиной и ее сыном на пароходе, они долго переписываются, потом мужчина приезжает с визитом. Что в этом дурного?
– Извините, со мной хочет поговорить супруга директора, – пискнула Селеста и улизнула.
– Трусишка! – крикнул Арчи ей вслед, приподняв шляпу. – До скорой встречи!
Селеста поспешно приблизилась к миссис Филипс и под каким-то легкомысленным предлогом завела с ней беседу. Нужно как можно скорее отделаться от Арчи, от его улыбки, лучащейся уверенностью, выбросить из головы его фигуру, серо-зеленые глаза, избавиться от ощущения бабочек, порхающих в животе, которое она испытала при встрече с ним. Селеста только-только все устроила, и вот он является в Личфилд и сбивает все планы!
Селеста инстинктивно чувствовала, что этот молодой человек способен создать в ее жизни массу новых трудностей. Как ни крути, остается только одно: нужно найти резюме, которое она составила, и поскорее его отправить его. Надо покинуть город.
Родди хранил письма в ящике для сластей, подальше от чужих глаз. Их накопилось уже восемь, и последнее нравилось ему больше всего. Папа приезжает в Лондон и хочет увидеться с ним! Сердце Родди замирало от восторга при мысли, что он встретится с отцом втайне от остальных. Он упросил Чарли Поттера, сына викария, пригласить его в гости на каникулы, – отец Чарли имел приход неподалеку от Уимблдона. Вместе с приятелем они будут ходить в музеи, посмотрят драгоценности короны в Тауэре, развод караула у Букингемского дворца. Он проведет у товарища целых две недели, а папа тем временем приплывет из Америки в Саутгемптон и поездом доберется до Лондона: на фабрике в Силвертауне у него назначены важные встречи.
Родди и самому не верилось, что у него хватило смелости написать. После того как дедушка сообщил, что отец служит в компании «Даймонд раббер» в Акроне, раздобыть адрес оказалось легко. Раз папа занимает важный пост, значит, получает почту.
Родди написал свое послание вечером, когда готовил уроки. Вверху листа он указал адрес школы и с большим тщанием выводил каждую букву, на всякий случай положив рядом орфографический словарь. Первое письмо далось Родди труднее всего – он опасался, что папа может на него рассердиться.
Поначалу ему казалось, что он обратился к совершенно чужому человеку, но как только пришел первый ответ с фотографией папы, Родди ужасно обрадовался.
Родди писал ему каждую неделю, но с приближением летних каникул забеспокоился, получится ли продолжать. Идея встретиться в Лондоне принадлежала папе, и теперь Родди с нетерпением ждал августа. Он поедет на поезде один, без сопровождающих. Поттеры встретят его на Юстонском вокзале и отвезут к себе. Придется найти какой-нибудь повод, чтобы уехать домой пораньше, тогда родители Чарли привезут его обратно на вокзал, Родди попрощается с ними, там же встретится с отцом, и они проведут вместе несколько дней. Это будет настоящее приключение, прямо как в «Газете для мальчиков»!
Хранить такой большой секрет было трудно. Родди знал: если правда выплывет наружу, маме не понравится, что он действовал тайком. С другой стороны, глупо притворяться, что у них нет родни в Америке. Это обман, а капеллан в школе все время говорит, что несколько маленьких обманов складываются в одну большую ложь. Если родная мать лжет, что она вдова, значит, и Родди можно немножко соврать. Да это и не вранье, а чистая правда: у Родди есть отец, который его любит и скучает по нему. Папа поручил важным адвокатам разыскать его. Ему известно, что они живут в Личфилде, известно об их переезде из Вашингтона. Он уверен, что в конце концов здравый смысл возобладает, то или иное соглашение насчет Родди будет достигнуто и сын воссоединится с отцом.
Отец написал, что живет в большом доме за городом, что у него есть собственная конюшня и что бабушка Паркс мечтает снова увидеть внука. Интересно, папа привезет ее с собой? Родди сгорал от нетерпения.
Он упрашивал маму купить ему новый костюм с длинными брюками для поездки в Лондон, но она сказала, что летом мальчики не носят брюк, по крайней мере, до шестнадцати лет, и вместо костюма купила ему несколько рубашек, свитер и белую спортивную форму из фланели – на случай, если он захочет поиграть в теннис с Чарли.
Элла дулась – ее-то в Лондон не берут! Она по-прежнему дружила с Хейзел Перрингс и иногда ездила на экскурсии в Бирмингемский художественный музей, но почему-то очень хотела побывать в Национальной галерее и других скучных, по мнению Родди, местах.
Он не на шутку испугался, когда Селеста решила устроить для всей семьи однодневную поездку в город и встретиться там с Поттерами. К счастью, в тот день, когда у нее выдалось свободное время, остальные были заняты. Родди знал, что мама не станет его ругать, когда по возвращении он обо всем ей расскажет, ведь возражать будет уже поздно. Какая глупость – жить в разных странах с собственным мужем. Он, Родди, не понимает, почему она бросила такого замечательного человека, как папа.
Что у них за жизнь? Ютятся в ветхом доме вместе со Смитами, которые им никакие не родственники, и дядей Селом. Дядя всегда хмурый, и его старые лошади ему дороже, чем люди. Самого Родди отправили в школу, где он никого не знает, – якобы всем мальчикам по достижении определенного возраста положено учиться вдали от дома. И тут вдруг выясняется, что у Родди есть любящий отец, который тоскует по сыну, не имея возможности с ним увидеться. Родди никак не мог разобраться в этом запутанном клубке и потому решил никого не посвящать в свою тайну. Они этого не заслуживают.
Сперва Родди собирался рассказать о своих планах мистеру Макадаму, но потом передумал, узнав, что тот переезжает в Личфилд, чтобы преподавать в Богословском колледже. Мама отчего-то разнервничалась и начала искать работу. Судя по всему, проживание со Смитами ее вполне устраивает. Иногда Родди чувствует себя чужим в этом доме, полном женщин. Кажется, он вообще никому не нужен. А порой, наоборот, приятно быть членом большой странной семьи, в которой ему позволялось гулять вокруг канала, смотреть на баржи и рыбачить.
И вот теперь Родди ужасно волнуется. Понравится ли он папе? Узнают ли они друг друга? Похож ли он на отца? От возбуждения Родди лишился сна. Упаковывая чемодан, он размышлял, какие чувства будет испытывать, когда вернется в эту самую комнату после встречи с отцом. Его сердце сладко заныло от страха и одновременного осознания собственной дерзости. Ему никто не помогал, он все сделал самостоятельно. Эта поездка – его самая большая тайна, и он надеется, что все выйдет даже лучше, чем можно ожидать. Будет что рассказать ребятам по возвращении в школу!
Длинные школьные каникулы утомляли Эллу. После отъезда Родди в Лондон большой дом опустел. Родди просто хотел поглазеть на достопримечательности, тогда как она мечтала побывать в прекрасных дворцах и музеях, о которых ей доводилось только читать. Сегодня – базарный день, и они, как обычно, отправились в город, чтобы сделать покупки, обменять книги в библиотеке, выпить чашечку чаю в кофейне, дожидаясь дядю Селвина. Скукота…
Хейзел с семьей уехала на взморье в Престатин и проведет там целую неделю. Все, буквально все разъехались. Нечего и думать, что мама когда-нибудь захочет отдохнуть на море. Эллу не радовала даже ее маленькая мастерская в саду: там было полно жужжащих, назойливых мух.
– У тебя такое лицо, будто ты только что с поминок. Радуйся каникулам, дочка. Между прочим, юная леди, я в твоем возрасте уже работала на бумагопрядильной фабрике, – укорила ее мать. – Если хочешь сделать полезное дело, отнеси корзинку со стиральной содой, синькой и вальком в дом каноника. У него опять загрязнились сетки на окнах. На следующей неделе, пока его не будет, надо как следует прибраться. Я сделаю покупки и тоже загляну к канонику, там и встретимся. Ну, беги и не хмурься. Кому приятно смотреть на унылую физиономию в такой чудесный денек?
Мама просто счастлива, когда разгребает беспорядок, устроенный Селвином, и ворчит себе под нос, что он превратил дом в сарай. Зато она выглядит веселой, и Элле не нужно постоянно следить за ней и бояться, как бы мама опять не заболела. Тетя Селеста рассчитывает получить какую-то особенную работу в Лондоне, поэтому сейчас, пока она не уехала, они с мамой яростно взялись за сад – подстригают кусты, разбивают новые клумбы, расставляют цветочные кадки.
Миновав арку, Элла лениво брела по Соборному двору, восхищенно разглядывая причудливые, непохожие друг на друга старые коттеджи. Если каноник ушел на утреннюю прогулку, она воспользуется запасным ключом, спрятанным в углублении в стене.
Она постучала, но никто не ответил. Элла взялась за ручку, обнаружила, что дверь не заперта, вошла и крикнула:
– Сэр, это я, Элла!
Очевидно, каноник ушел и, как всегда, по рассеянности оставил дверь открытой. Элла поставила корзину на стол и собралась уходить. Потом она и сама не могла объяснить, что заставило ее посмотреть вверх, на узкую лестницу. Подняв глаза, она вдруг увидела ботинок, из которого под неестественным углом торчала нога. С дурным предчувствием Элла на цыпочках поднялась по ступенькам. Там, наверху, было слишком тихо, и она испугалась.
…Элла вылетела со двора и помчалась в город, размазывая по лицу слезы. Она прибежала прямиком в «Эрл Личфилда», где Селвин тянул пиво.
– Идемте скорее… С вашим отцом несчастье… Пожалуйста, быстрей.
После этого все происходило как будто в замедленной съемке. Селвин и Элла нашли Мэй и все вместе поспешили обратно в коттедж. Элла осталась внизу, не желая смотреть на то, что делается в комнате. Мать спустилась вниз с посеревшим лицом.
– Бедняга… Все случилось так неожиданно…
Она уже помогла Селвину перенести тело каноника в спальню.
– Он умер?
– Да, милая, видимо, еще вчера вечером. Упал замертво и сам не понял, что с ним. Какой прекрасный был человек. Много лет назад он принял нас с тобой под свою крышу, устроил меня на работу. Истинный христианин…
И Мэй, и Элла расплакались. Вскоре спустился Селвин.
– Я уложил его на кровать. Пойду позову старшего священника. Наверное, они захотят помолиться, но сперва нужно известить Селесту.
Селвин вел машину медленно и аккуратно. Ошеломленные внезапным горем, все молчали, погрузившись в воспоминания о канонике Форестере – каждый в свои.
Селесту нашли там же, где оставили, – в саду. Она увлеченно копалась в земле. Золотисто-рыжие волосы торчали во все стороны, на рабочем фартуке виднелись отпечатки грязных рук.
– Что-то вы рано, – улыбнулась она, подняв глаза, но потом увидела их лица и встревожилась: – Что случилось?
Селвин шагнул вперед, взял сестру под руку и увел в глубину сада.
Весь следующий день семья занималась подготовкой к похоронам и поминальной службе. В дом приходили люди, приносили цветы и письма с выражением соболезнований. Гостиная напоминала цветочную лавку.
– Родди должен приехать домой на похороны дедушки. Мне бы хотелось, чтобы он был с нами, – сказала Селеста. – Я отправлю Поттерам телеграмму с просьбой сообщить Родди печальную новость и посадить его на ближайший поезд до Личфилда. Селвин договорится с гробовщиком и займется прочими вопросами. Преподаватели колледжа предложили организовать поминальную трапезу. Очень любезно с их стороны, правда?
Взрослые надели траур, однако Селеста настояла, чтобы Элла осталась в летнем платье.
– Папа ненавидел черный цвет на детях. Он часто повторял, что дети – это наши надежды на будущее. Элла, едем со мной на вокзал в Трент-Вэлли. Родди будет сильно горевать.
Утро пролетело быстро, а дел предстояло еще много: Элла должна помочь миссис Аллен и маме с уборкой комнат и поддержать тетю Селесту. Она впервые столкнулась со смертью и узнала, что та влечет за собой уйму работы. Кроме того, Элла сознавала собственную важность, ведь это она сообщила членам семьи о трагедии.
Они стояли на перроне, ожидая лондонский поезд. Сегодня он пришел минута в минуту, пассажиры высыпали из вагонов, и Селеста с Эллой принялись выглядывать в толпе Родди.
– Вот бестолковщина, пропустил поезд, – с досадой произнесла Селеста. – Ладно, есть еще один в шесть часов. Селвин встретит.
Дома, на серебряном подносе в коридоре ждала телеграмма. Селеста вскрыла листок.
– Ничего не понимаю. Это от преподобного Поттера. Он пишет, что по просьбе Родерика посадил его на поезд два дня назад. Нет, не понимаю…
Селвин выхватил у нее телеграмму и прочел.
– Что за игру он затеял? Ему некуда идти в Лондоне. Заверни мне сэндвич, сестренка, я сам поеду туда и во всем разберусь. Должно быть, это какая-то ошибка.
Селеста опустилась на ступеньки.
– Что за глупые шутки, когда у нас такое горе? Где он? Почему Поттеры не известили, что Родди выехал домой раньше срока? На него это не похоже. Нужно обратиться в полицию, он еще совсем ребенок. Не мог же он пуститься бродяжничать?
Мэй приготовила чай и бутерброды, но кусок никому не лез в горло. На всякий случай они еще раз съездили на станцию; Родди там не было. Элле стало страшно. Тетя Селеста бессильно сидела в кресле и сотрясалась в рыданиях, поэтому мама отвела ее в постель и заставила выпить бренди. Дядя Селвин с хмурым лицом позвонил в полицейский участок. Что-то определенно стряслось, но что именно, никто не представлял. Над Ред-хаусом нависла мрачная тень паники и отчаяния, а Элла не знала, чем помочь. Мальчишки – бесполезные пустоголовые создания. Хорошо, что она скоро будет учиться в школе для девочек.
Глава 73
Родди прекрасно проводил время со своим новообретенным отцом. Хитрость удалась, все прошло как по маслу. Он помахал Поттерам из вагона, посидел в купе пять минут, пока они не скрылись из виду, выскочил из поезда и помчался за ограждение, к высокому мужчине в элегантном спортивном пиджаке и свободных брюках, который приветственно вскинул руку. Папа был ужасно красивым и веселым и купил Родди мороженое. Обедать они отправились в самый роскошный отель, и за столом Родди уписывал все, что подавали.
– Я рад, что у тебя сохранился американский аппетит, юноша, – сказал папа. – Ты очень напоминаешь мне меня самого в эти годы. Я бы узнал тебя где угодно. А что, твоя мама еще не нашла себе нового ухажера?
Родди помотал головой.
– Ей некогда, она постоянно занята. Присматривает за всеми нами. Когда мы плыли домой, то познакомились с одним хорошим человеком, он научил меня играть в шахматы. Его зовут мистер Макадам, только маме он не слишком нравится.
– Я научу тебя ездить верхом и играть в бейсбол. Ты полюбишь Акрон. Даже не представляешь, сколько людей ждут не дождутся твоего возвращения. У нас с тобой большие планы, только сначала придется съездить в американское посольство.
– Я должен спросить разрешения у мамы, – сказал Родди, у которого от обилия заманчивых перспектив пошла кругом голова.
– Успеешь, сынок, успеешь. Мы с тобой чудесно поладим. На сегодня я уже закончил с делами, так что мы можем познакомиться поближе. Я хочу знать о тебе все до мелочей. Как дела в школе? Занимаешься спортом?
– О, да! Играю в регби – во втором составе и в крикет – в первом.
– Это английские игры. Кстати, акронская команда по американскому футболу – лучшая в стране. Если захочешь, сходим посмотрим на них.
Родди не знал, как объяснить, что скоро начинается учебный год и ему надо будет вернуться домой, поэтому на путешествие в Америку времени не хватит.
– Спасибо за угощение, сэр, – поблагодарил он.
– Я бы хотел посмотреть вместе с тобой какое-нибудь представление в Вест-Энде и посетить музей мадам Тюссо, но сначала заедем в посольство, у меня там кое-какие дела.
Кэб привез их к огромному особняку с мраморной лестницей и большим звездно-полосатым флагом над дверями.
– Тебе будут задавать вопросы. Посольство – это маленький кусочек родины здесь, в Лондоне, поэтому, о чем бы тебя ни спросили, отвечай честно и прямо, понял?
Чудно́е это было место. Они вошли в кабинет, где какой-то человек за столом спрашивал у Родди, как его зовут, сколько ему лет, где он родился, и действительно ли этот мужчина приходится ему родным отцом, и кто его мать, и где она живет. Человек вручил папе бумаги и улыбнулся Родди.
– Приятного путешествия, молодой человек.
– Спасибо, сэр, – вежливо отозвался Родди.
От большого количества впечатлений он сильно устал и проголодался. В киоске Родди купил открытки с видами Лондона, чтобы отослать их маме и Элле, а марки он всегда носил при себе в кожаном школьном бумажнике. Потом они с папой поехали смотреть мюзикл. Оказалось, что мюзикл – это такое слезливое представление, где актеры почти не говорят, а только поют. Родди то и дело клевал носом и по дороге в гостиницу задремал в такси. Папа проявил заботу и принес ему в постель теплого молока. Родди выпил его и крепко заснул.
Открыв глаза утром, он обнаружил, что едет в поезде вдоль морского побережья и совершенно не помнит, как они добрались из отеля на вокзал и сели в этот самый поезд.
– Привет, соня, – улыбнулся папа. – Добро пожаловать за границу.
– Где я? – спросил Родди, еще не вполне проснувшись.
– На пути домой, сынок, в Соединенные Штаты. Мы уже почти в Саутгемптоне. Нас ждет потрясающее путешествие туда, где тебе и положено быть. Поплывем на большом пароходе компании «Уайт стар лайн», на самом «Олимпике» – брате-близнеце «Титаника»! Как тебе такой план?
Родди вдруг испугался.
– Мне нужно домой. Мама будет беспокоиться.
– Насчет этого не волнуйся, все улажено. Твоя мама не против. Она всегда знала, что я хотел дать тебе американское образование. Она понимает, что для тебя так лучше.
– Но я не взял с собой учебники. Все мои вещи…
– В дороге обойдемся тем, что есть, а когда переплывем океан, я куплю тебе нормальную одежду. Разве ты не рад, что снова будешь жить в Америке?
Родди терзался сомнениями. У него была тяжелая голова, во рту пересохло, а еще он хотел писать. Неужели мама дала разрешение? Получается, он и папа устроили большой сюрприз? Вряд ли…
– Можно я позвоню ей? На пароходе есть телефон, я знаю.
– Конечно, можно, если линия будет свободна. А пока отправь открытку, маме понравится.
Папа протянул ему открытку с изображением океанского лайнера.
Поезд остановился у порта, и над головой Родди выросли четыре трубы огромного корабля. Они поднялись по сходням, и стюард проводил их в каюту первого класса с двумя кроватями, отдельной туалетной комнатой и гостиной, которая выходила на балкон. Родди еще никогда не видел такой роскоши. Он попрыгал на кровати, испытывая одновременно и восторг, и страх из-за того, что уплывает, не попрощавшись с семьей и товарищами.
Ну как он слезет с парохода, не обидев папу? Отец ведь приложил массу усилий, чтобы устроить эту поездку. Они прожили в разлуке много лет, так что, наверное, Родди обязан провести с ним какое-то время, а домой может вернуться и попозже. Он интуитивно чувствовал, что разозлит отца, если откажется ехать. Родди разрывался надвое.
Он сел за стол и подписал три открытки – маме, Элле и дедушке, – в которых сообщал, что у него все в порядке и что он едет с папой в морское путешествие на каникулы. В коридоре Родди подошел к стюарду и попросил его отправить открытки до отхода судна. Стюард положил открытки в карман и отдал ему честь, отчего Родди почувствовал себя очень важным человеком.
…Он стоял на палубе и смотрел, как лайнер медленно покидает док. Пассажиры махали руками и платками, прощаясь с родными, и Родди жалел, что не может тоже помахать семье. Ему вдруг стало очень плохо. Правильно ли он поступил? Короткий укол страха перерос в целую волну и накрыл Родди с головой. Он затрясся в панике. Теперь уже ничего не изменить. Он сам устроил встречу с отцом, и отец воспринял это как знак того, что сын в нем нуждается. Возврата нет. До Родди медленно дошло, что отныне его жизнь больше не будет его собственной.
Мэй крутилась как белка в колесе. Помимо всех хозяйственных дел, она еще успела отнести наверх бульон для Селесты, которая лежала в постели под действием успокоительных. Ред-хаус погрузился в пучину траура и скорби. В день похорон каноника с самого утра все ходили на цыпочках, хотя и старались бодриться. Мэй требовалось время, чтобы одеть Селесту. Обессиленная и раздавленная, та сидела на краешке кровати и, сотрясаясь в конвульсиях, сжимала в руках письмо, которое разбило ее сердце.
– Он забрал моего сына. Они встретились в Лондоне, и, по его словам, Родди захотел вернуться в Америку вместе с ним. Я не верю! У Родди все было хорошо. Как он мог сделать такое за моей спиной? Почему допустила, чтобы он поехал в Лондон один, без сопровождения? Он сам не знает, что творит. Я должна немедленно ехать за ним.
– Только не сегодня, Селеста, пожалуйста. Твоего отца нужно похоронить как полагается, со всем уважением. Достаточно на этот день. Завтра все прояснится. Давай-ка наденем платье. Погода за окном чудесная, но в соборе будет прохладно.
Селвин отвечал на вопросы полицейских и по телефону советовался с юристами из своей бывшей конторы в Бирмингеме. По сути дела, он взял на себя командование, как будто речь шла о военной операции. Мэй никогда не видела его таким властным, однако кто-то должен был управлять судном, потерявшим руль, а Селвин знал, что надо делать в таких случаях, и она этому радовалась.
– Родди подтвердил, что он американский подданный. В полиции сказали, что они не имеют права вмешиваться в семейные споры. Родди поехал по доброй воле. Сейчас он находится в международных водах, вне досягаемости английских властей и под опекой законного отца.
Какая-то дурацкая открытка едва не свела с ума его мать. На ней был изображен «Олимпик», лайнер, полностью однотипный с «Титаником». Стоило Селесте взглянуть на открытку, и она рухнула без чувств в коридоре.
Мэй оказалась крепче и не упала в обморок при виде четырех злополучных труб. Не желая больше видеть этот корабль, она спрятала открытку подальше от глаз. А потом пришло письмо от мистера Паркса, в котором он заявлял свои права на Родди, точно мальчик – это забытый чемодан. И все это накануне похорон каноника.
– Из всех пароходов на свете он повез моего ребенка именно на этом! Он превратит Родди в бессердечного грубияна, а Хэрриет избалует мальчика, сделает эгоистом. Нет, нет, я обязана вернуть сына.
Селеста продолжала буйствовать, но Мэй сидела подле нее, пока не подействовало снотворное.
Следующей ее заботой стало выпроваживать за дверь посетителей, которые слишком уж долго выражали свои соболезнования. Что подумают люди, заметив отсутствие Родди?
В Личфилде Селесту считают вдовой, а не женой, сбежавшей от мужа. Стоит людям пронюхать правду, и новость вмиг облетит Соборный двор, поэтому нужно стараться любыми путями держать все в тайне. А кто лучше Мэй Смит умеет хранить секреты? Селвин, ясное дело, не проговорится, а Элле она велит держать язык за зубами.
Гроб с телом каноника внесли в собор. К облегчению Селесты, ее лицо закрывала плотная креповая вуаль. Загудел орган, все почтительно встали, родственники подошли к гробу. Селеста вспомнила похороны матери и все, что за этим последовало.
Ей не верилось, что Родди мог так поступить. Единственный сын оставил ее, как будто она пустое место. Гнев и боль жгли душу Селесты. Она оплакивает смерть отца, и это естественно, однако думать об утрате сына просто нестерпимо. Должно быть, Гровер пустил пыль ему в глаза, осыпал подарками, очаровал своим обаянием. Мысль о том, как легко муж подцепил Родди на крючок, вызывала у Селесты дурноту. Родди – сама невинность; выдержит ли он в Акроне без нее? Как скажется на нем перемещение из одной жизни в другую? Родди даже не знает о смерти дедушки! Он действительно еще очень мал, хотя и хитер, раз сумел все от нее скрыть.
У Селесты почти нет прав. Селвин объяснил, что по закону она замужняя женщина, поэтому судебная дележка опеки на этом этапе бесполезна. Селеста пылала ненавистью к Гроверу и испытывала едкую горечь от того, что сын поставил ее в безвыходное положение. Она положила столько трудов, чтобы вернуться в Англию, и вот как Родди ей отплатил! Мальчик просто не представляет, с кем имеет дело. Гровер забрал его в качестве трофея: ему нужен сын, который будет полностью выполнять волю жестокого отца. Он отомстит Селесте, вырастив из Родди копию себя самого. Родди не привык к суровому режиму и дисциплине. Как он будет реагировать на вспышки ярости Гровера, если чем-то провинится или ослушается?
В проходе между скамьями собора Селеста поймала сочувственный взгляд Арчи Макадама. Ему все известно. В тот день, когда почтальон принес открытку, он пришел выразить соболезнования в связи с кончиной каноника Форестера и оказался в водовороте слез и отчаяния. Скрывать, что происходит, не имело смысла.
– Мой муж обманом вывез сына в Америку, – сказала Селеста, показав открытку с видом «Олимпика». – Вам лучше знать все как есть. Я оставила мужа много лет назад, воспитывала сына одна, и вот… – Продолжать она не могла, так же как и смотреть в глаза Макадаму.
– Мне очень жаль, – просто ответил он. – Могу ли я чем-то помочь?
Селеста устало покачала головой.
– Селвин говорит, мы должны обратиться в суд с иском о получении права на встречи с ребенком и опекунстве. После этого останется только ждать… Но я все равно поеду в Америку, я не хочу потерять сына, он – единственное, что у меня есть в целом мире.
– Вы его не потеряете. Мальчик просто немного заигрался, – утешительно улыбнулся Арчи, однако Селеста не готова была воспринимать юмор.
– Глупая шутка! – рявкнула она.
– Прошу прощения, если мои слова прозвучали как шутка. Я имел в виду, что Родди, как и любой подросток, сейчас видит в этом только захватывающее приключение. Дети не задумываются о последствиях своих поступков. С чего бы Родди вести себя иначе? О нем всегда заботились, он привык доверять людям. Возможно, сейчас он немного сбит с толку, но, будьте покойны, все, чему вы его учили, не пропадет зря. Я знаком с психологией юношества и не сомневаюсь, что Родерик справится с ситуацией. Если вы пуститесь в погоню, это лишь туже затянет петлю, которую ваш супруг набросил ему на шею. Селвин кое-что рассказал мне о натуре мистера Паркса. Весьма сожалею.
Макадам потянулся к руке Селесты, но та ее отдернула.
– Он не имел права рассказывать о моей личной жизни! – Селесте не верилось, что брат проявил такую чудовищную бестактность. – Да что вы об этом знаете!
– К несчастью, я именно по себе знаю, что такое лишиться ребенка. А еще я знаю, что бескорыстная любовь никуда не исчезает. Родди чувствует вашу любовь. Однажды он найдет способ к вам вернуться.
Пылая гневом, Селеста ринулась к выходу, не желая слушать доводы Арчи. Родди ей нужен прямо сейчас, а не когда-то в будущем. Тем не менее, шагая по проходу под руку с Селвином, Селеста невольно ощущала тепло и силу Арчи Макадама, его неравнодушие и доброту. Чтобы пережить это горе, понадобится поддержка всех друзей. Каждое слово в письме Гровера оставляло шрамы на сердце у Селесты.
Всякая надежда угасла. Остается лишь считать дни до той минуты, когда она снова заключит сына в объятия. Отныне жизнь Селесты – пустое существование… Она устремила взгляд на двери главного – западного – портала собора, открытые в честь ее отца.
Перед мысленным взором Селесты вновь возник гигантский корабль, погружающийся в океанскую пучину в ночной тьме. Только не сдаваться! Она непотопляема. Она пережила верную смерть. Должен быть способ пробиться к Родди. Должен быть, и она его найдет.
После отъезда Родди прошло несколько месяцев. Селеста, погрузившаяся в глубокую депрессию, была безутешна. Мэй опасалась, как бы ее подруга не попала в психиатрическую лечебницу, как в свое время она сама. Мир оказался перевернутым с ног на голову. Теперь все хозяйственные вопросы в доме вела Мэй – решала, что и как делать, составляла списки, отдавала распоряжения. От Селесты осталась только тень; ее не интересовало ничего, кроме новостей из Акрона. А новости – те, которые соизволяла сообщать свекровь, – не приносили радости.
– Какое право они имеют прятать моего сына? Они настроили его против меня! Мое место – там, я должна убедить его внять здравому смыслу, – рыдала Селеста, в отчаянии заламывая руки.
– Не спеши, еще рано, – пытался урезонить ее Селвин.
– Я с ума здесь сойду!
– Тогда найди себе занятие, чтобы было ради чего вставать с постели, – сказал Селвин сестре точно так же, как много лет назад посоветовал Мэй.
Он тоже встал в строй: вернулся к адвокатской практике в Бирмингеме. Теперь Селвин защищал ветеранов войны, которые нуждались в жилье и лечении. Драма, развернувшаяся вокруг Родди, пробудила Селвина от летаргического сна, дурманившего его разум, и Мэй впервые за долгое время видела, что он полностью за себя отвечает. Даже пить Селвин стал меньше. Теперь он приезжал домой, только чтобы повозиться в сарае. Иногда Мэй брала с собой какой-нибудь прохладительный напиток, садилась на скамейку и смотрела, как он стучит молотком. Они почти не разговаривали, им было хорошо вместе и без слов.
С Селестой, напротив, приходилось тяжело. Ее кидало из одной крайности в другую. По счастью, друг Селесты, мистер Макадам, регулярно брал Селесту на прогулку и приводил обратно в более спокойном состоянии. Мэй тоже мечтала о таком человеке, который заботился бы о ней, проявлял внимание. Джо всегда был нежен и щедр на комплименты. Иногда Мэй спрашивала себя, замечает ли Селвин хоть иногда, как она принарядилась или расстаралась ради него, и сама себе отвечала, что Селвин удостаивает взглядом только железки – ржавые или поломанные.
При всей своей любви к подруге Мэй в буквальном смысле стала спотыкаться о нее и в доме, и в саду. Селеста повсюду разбрасывала свои вещи и тут же про них забывала. Мэй хватало и неаккуратной дочки, а уж две неряхи сразу, за которыми постоянно приходилось убирать, всерьез действовали ей на нервы.
Однажды утром, взяв в руки номер «Таймс», брошенный Селестой, Мэй увидела, что та обвела ручкой объявление лондонского агентства по найму сотрудников. Неужели?.. Впервые за последние месяцы в сердце Мэй затеплилась надежда. Она вырезала объявление и положила его на письменный стол Селесты.
Улучив момент, когда Селеста, сгорбив спину, сидела над чашкой какао, Мэй пошла в атаку.
– Ну, и почему ты им не напишешь? – потребовала ответа она, сунув объявление под нос Селесте. – Не помешало бы узнать, что они предлагают. Ты слишком много времени тратишь на пустые размышления, а это ни к чему хорошему не приведет, по себе знаю.
Селеста подняла глаза, тряхнула волосами и улыбнулась.
– Да, я уже видела это объявление. По-моему, довольно интересное. Куда это я задевала свое резюме? Господь поступил мудро, послав тебя в мою жизнь, в этом нет сомнений.
– Не болтай чепухи! Друзья для того и нужны, чтобы поддерживать друг друга в трудную минуту. Я делаю то же, что ты в свое время сделала для меня. Помнишь, ты говорила: «Если я занята, мне некогда думать»? Все будет хорошо, обещаю, а пока почему бы тебе не попробовать заняться чем-то новым для себя – вдруг да поможет?
Родди стоял на бывшей бечевой дороге Портидж-Пас. Он пришел сюда посмотреть на деревянную статую «Большого вождя», индейца с каноэ, и устремил взор к западу, где в старину начиналась граница Соединенных Штатов, отделяющая их от индейских земель. Родди обвел взглядом деревянные ребра каноэ, пытаясь представить прежние времена, однако его сердце не лежало к этому краю. Он тосковал по равнине Трент-Вэлли, по старому кирпичному зданию школы, городку, в центре которого стоит собор, по суматошной, но такой милой жизни в Ред-хаусе, а больше всего – по маме.
Прочитав письмо из дома, где говорилось, что дедушка Форестер умер в тот самый день, когда его внук отплыл в Нью-Йорк, Родди не находил себе места. Он сильно переживал, что не может почтить память деда и утешить мать. Должно быть, мама осталась с разбитым сердцем, в один день потеряв и отца, и сына.
Родди посмотрел на высокие деревья вдоль тропы, спускавшейся в долину реки Кайахога, что змеей вилась вдоль городских окраин. Теперь в Портидж-Пас все застроено домами. Город все больше посягает на территории индейцев, все больше оттесняет коренных жителей.
Хотя в этих местах Родди появился на свет, он не чувствовал к ним привязанности. Он уже понял, что совершил ошибку, расставшись со старой семьей. Впрочем, что сделано, то сделано: путей отступления Родди не видит.
Мысли вернулись к обвинительному письму Эллы, в котором она называла его предателем и неблагодарной свиньей. И что же он мог ей ответить? Элла, не выбирая слов, в прямых выражениях дала ему понять, каким ударом стал для мамы его побег и как плохо она себя чувствует все это время. «Она винит себя в том, что не поехала с тобой в Лондон, а когда никто не видит, она плачет, так что давай скорей сюда, если хочешь вернуть ее улыбку».
Родди удрученно перечитывал злые строчки. Со дня своего переезда он почти не писал домой, лишь выразил соболезнования маме и дяде Селвину да коротко упомянул про новую школу и бабушку Хэрриет, но ничего не сказал о том, что у папы есть близкая приятельница, мисс Луэлла Ламонт, которая иногда вместе с ними посещает церковь Святого Иоанна и приходит на чай. Она довольно симпатичная и носит красивые платья, хотя голос у нее – как иерихонская труба.
Папин дом стоит высоко на холме, в районе Вест-Хилл. Стены украшены узорами из цветного кирпича, в саду много статуй, есть выгон для лошадей и фруктовые деревья. Разумеется, их особняк скромнее, чем у Зайберлингов, и поменьше, чем Элм-Корт, где живет семья Маркс, только в Личфилде Родди таких огромных домов не видел.
У него теперь свои комнаты, так же, как у бабушки Хэрриет в дальнем крыле дома. Папа работает круглыми сутками и, когда задерживается на работе, домой приходит злой. Помнится, на «Олимпике» он обещал Родди, что вместе они будут делать и то, и это – как отец и сын, но давно позабыл о своих обещаниях, и о совместном времяпрепровождении даже речи не идет.
Все здесь совсем не так, как ожидал Родди, зато в школе он подружился с мальчиком по имени Уилл Морган. Остальные ребята никогда не были за границей и совершенно не интересовались, как он жил раньше, до переезда в Акрон. Все, что их занимало, – это положение акронской команды в таблице Национальной футбольной лиги. Они усердно зубрили уроки – ради хороших отметок, с которыми большинство из них позже отправится на побережье – в Гарвард или Йель. Родди так далеко наперед не думал. В свои юные годы он и без того пережил много перемен.
Он сделал только одну ужасную вещь – доверился отцу, причем до сих пор не понимал, каким образом попал из лондонского театра в Саутгемптон, на борт «Олимпика», – между этими событиями в памяти почему-то был провал. Так или иначе, теперь он здесь, и его присутствие вызывает у папы невероятную гордость, пусть даже отец редко бывает дома и ему некогда куда-то выезжать с сыном.
Конечно, Родди и так не скучает. Он учится ездить верхом, берет уроки вождения у шофера новенького автомобиля, который стоит перед домом, дополнительно занимается физикой и химией, чтобы в будущем, когда придет время, войти в компанию «Даймонд раббер». Складывается впечатление, что вся его жизнь расписана и распланирована, а он просто переходит с клетки на клетку, точно лунатик.
Стоя у одинокой статуи индейского вождя, закинувшего на спину свое каноэ, Родди думал о длинных пеших переходах через леса, которые приходилось совершать индейцам, чтобы добраться от одной реки до другой, от Кайахоги до Таскароваса. Порой ему казалось, что он тоже бредет долгой дорогой, сгибаясь под тяжестью груза на плечах.
Бабушка все время велит ему распрямить спину и не сутулиться, иначе вырастет горб. Для бабушки Хэрриет очень важно, что подумают люди. Парксы принадлежат к высшему обществу Акрона, поддерживают связи с богатыми «резиновыми баронами» и их семьями. Когда Парксы давали прием и Родди был вынужден вести светскую беседу с целой толпой старых куриц, он, как ни странно, порадовался маминым урокам этикета. Теперь они ему очень пригодились. «Помните, гостям нужно задавать вопросы, проявлять к ним интерес, создавать непринужденную обстановку». Слова мамы зазвучали у него в голове, напомнив о прежних днях в Вашингтоне, отчего Родди стало грустно. Ну, хотя бы в части хороших манер он ее не подведет. Родди старался сохранять в речи английский акцент, но это до крайности раздражало отца. «Ты – янки, так что нечего мяукать!» – ругался он. Прочим, однако, акцент нравился, особенно девушкам в церкви и пожилым дамам. Они заставляли Родди по многу раз повторять одни и те же фразы, пока он не начинал чувствовать себя говорящим попугаем.
Все, что только можно пожелать, у него есть: красивый дом, собственная лошадь с коляской, хорошее образование, живописные окрестности. Почему же он так несчастен? Среди множества заманчивых ловушек богатства и успеха чего-то отчаянно недоставало, и Родди никак не мог понять, чего именно. В душе зияла огромная дыра.
– Миссис Форестер, возьмете на себя клиентов, которые желают посетить Стрэтфорд? – по телефону осведомилась Сафара Форт.
– С удовольствием, – ответила Селеста старшей сотруднице агентства «Универсальные тетушки». – Откуда эти американцы? – поинтересовалась она, втайне надеясь, что они приехали из Огайо.
Селеста сидела у подножия лестницы, прижимая к уху телефонную трубку, и улыбалась. Работа в «Универсальных тетушках» послужила для нее спасательным кругом.
Эта новая организация, расположенная в Лондоне, предлагала услуги компаньонок и дуэний, помощь в выборе товаров для дома, присмотр за детьми, разного рода изыскания и выполнение иных пожеланий клиентов, вплоть до самых необычных. Работа преподносила массу неожиданностей. Порой задание было рутинным – например, отвезти болонку состоятельной дамы к ветеринару на стрижку когтей или помочь молодой жене выбрать посуду и предметы интерьера в универмагах «Рэкхемз» или «Биттиз». Заказы на сопровождение туристов в Стрэтфорд-на-Эйвоне, в дом-музей Энн Хэтэуэй поступали в агентство регулярно. Город Шекспира изобиловал прелестными постоялыми дворами эпохи Тюдоров, где можно было найти кровати под балдахинами и дубовые балки, которые пользовались особой любовью американских туристов, и все это за приличную английскую цену.
– Откуда-то с Великих озер, кажется, из Анн-Арбор. Обожают мистера Шекспира, поэтому заказали полный тур. Хороший отель, гид-проводник – в общем, все как обычно, на два-три дня. Еще они хотят осмотреть соборы в Эдинбурге и Йорке. Далее – Париж… Ну а поскольку вы раньше жили в Америке…
– Можете на меня положиться, мисс Форт, – ответила Селеста. – Я все забронирую по телефону и просчитаю маршрут так, чтобы путешествие оказалось им по карману.
– Деньги Стимпсонов не волнуют; им нужно самое лучшее. Насколько мне известно, у мистера Стимпсона крупный бизнес по производству кукурузных хлопьев. Я рада, что вы обо всем позаботитесь, Селестина. Вы для нас настоящая находка. Я еще на собеседовании поняла, что у вас много разнообразных талантов. Вы – просто сокровище. Как говорится, много званых да мало избранных[20]. Знаете, сколько претенденток у нас отсеивается? Мы очень тщательно подбираем персонал. Ну а вы справляетесь безупречно, и в отчетах говорится, что дети просят приглашать именно вас.
– Благодарю вас, мисс Форт, – сверкнула улыбкой Селеста.
Работа ей нравится. Когда она занята, нет времени особо задумываться, как там Родди уживается с отцом. Тем не менее она постоянно помнит о сыне.
– Не буду вас задерживать. С нетерпением ожидаю отчета.
Собираясь на собеседование в агентство «Универсальные тетушки», что располагалось недалеко от Слоан-сквер, Селеста надела свой лучший твидовый костюм. Ей задавали вопросы, касавшиеся биографии и предыдущего опыта работы, но когда услышали, что Селеста – одна из выживших в катастрофе «Титаника», член «Комитета спасенных» и подруга Маргарет Браун, интервью моментально закончилось.
– Мы почтем за честь иметь такую сотрудницу.
На счету Селесты десятки детей из Бирмингема, Вулверхэмптона и Стаффорда, которых она сопровождала к новому месту учебы, по пути развеивая их страхи, или, наоборот, отвозила из школы-интерната домой. Она заботилась о них так же, как прежде о собственном сыне: собирала гостинцы, следила, чтобы в дороге у ребятишек было чем перекусить, что почитать и во что поиграть, дабы отвлечься от грустных мыслей.
Чтобы ее имя значилось в реестре агентства, Селесте приходилось ежеквартально вносить сумму в полкроны, однако эта плата прекрасно окупалась. Благодаря работе Селеста не сидела дома и общалась с людьми, незнакомыми с ее жизненными обстоятельствами. И все же в каждом ребенке она видела что-то от Родди.
Ей с трудом верилось, что с того черного дня, когда Родди уехал с отцом, минул уже почти год – год вежливой переписки с Хэрриет. Селеста больше никогда не напишет Гроверу после его чудовищного поступка. Она не может поручиться, что не даст воли гневу, а это только ухудшит сложившуюся ситуацию.
Письма от Родди были короткими и сдержанными. Селеста чувствовала, что мальчик пытается привыкнуть к американскому укладу, а по фотографиям, на которых худые длинные ноги торчали из коротких штанишек, видела, как быстро он растет. Она мечтала встретиться с сыном, однако боялась нарушить шаткое перемирие с Гровером. Надо действовать осторожно, не торопиться и не злить мужа. Плохая из нее вышла мать… Должно быть, сын решил так же, раз предпочел ей того самого человека, от которого она его много лет защищала. Или… у Родди просто не осталось выбора, как только он очутился в лапах отца? Ну почему, почему она не поехала с ним в Лондон!
Все эти месяцы Мэй была рядом с ней – верная подруга, проявлявшая неизменную поддержку и понимание. Как и Арчи… но их отношения должны оставаться тайной.
Арчи – холостяк, преподаватель теологического колледжа, где стандарты морали высоки, а она все еще замужняя женщина, хоть и живет отдельно. Он считается другом Селвина, так что его частые визиты в Ред-хаус не вызывают кривотолков, однако всем известно, что молодой Макадам в нее влюблен. Восхищение, которое Селеста читает в глазах Арчи, придает ей сил, когда боль от разлуки с Родди становится совсем нестерпимой.
Он неизменно чувствует, когда ей плохо, и ободряюще сжимает ее руку. Арчи похоронил жену и перенес бесчисленные испытания во время войны. Он – ее «вечная твердыня»[21]. Однако у них нет будущего, если только Гровер не отпустит Селесту, либо же она сама не решится подать на развод. Правда, в этом случае она рискует потерять последние контакты с сыном, а в них заключается ее единственное счастье. Когда-нибудь Родди вернется к ней, и кошмар закончится. Пока же Селеста будет помогать родителям, которые отправляют детей в дорогу. Ни один ребенок не потеряется, если она рядом. Она будет делать для своих юных подопечных то, чего не смогла сделать для Родди. Кроме того, Селеста питает надежду, что однажды мисс Форт поручит ей сопровождать клиента в поездке за океан, в Америку, и тогда она воспользуется шансом. А до той поры следует довольствоваться тем, что есть, и усердно выполнять свою работу.
Элле нравилось наблюдать за работой каменщиков. Рабочие из компании «Бриджман и сыновья» в Квонианс-Ярд восстанавливали кирпичную кладку и каменный орнамент, ажурный рельеф церковных куполов. Они отреставрировали фасад Личфилдского собора, вернули жизнь старинным скульптурам и резным изображениям. Глядя на выставленные во дворе прекрасные образцы, ожидающие упаковки и отправки в самые разные концы страны и даже за ее пределы, Элла ощущала, что в этой мастерской заключены знания и умения целых поколений.
Порой, отправляясь за покупками, она нарочно задерживалась, только чтобы одним глазком поглядеть, как готовят камень, как его обрабатывают при помощи инструментов, использовавшихся еще в древности. Ей тоже отчаянно хотелось создать что-нибудь столь же осязаемое.
Девочки в школе посмеивались над ее коллекцией фотографий и вырезок из газет, журналов и афиш, которые она наклеивала в альбомы. Став владелицей простенькой фотокамеры, Элла получила возможность снимать все, что привлекало ее внимание. Она побывала во всех окрестных церквях, накупила открыток в Бирмингемской галерее живописи, где изучала жизнеописания женщин-художниц и скульпторов, включая каменщицу Викторианской эпохи, которая помогала вырезать статуи у западной стены собора. О памятнике капитану Смиту работы Кэтлин Скотт Элла писала так много и долго, что Хейзел уже надоело ходить к монументу в Музейный сад.
Хейзел – по-прежнему ее лучшая подружка, они вместе перешли в старшую школу. Правда, Хейзел делает упор на физику и биологию и совсем не понимает искусства. «У тебя от этого ваяния руки станут как у боксера», – предупреждала она, разглядывая фигуру Эллы. «Ну и что», – отвечала та, ведь она твердо решила стать скульптором. Сперва, конечно, нужно побольше узнать о великих мастерах прошлого, а также о современниках, чьи работы иногда выставляют в галереях. Кроме того, необходимо в совершенстве изучить человеческую анатомию – строение черепа, мускулатуру и прочее. Пока все это для нее сплошная загадка, которую ей не терпится разгадать. Интересно, получится ли когда-нибудь съездить в Рим, Флоренцию или Париж, чтобы воочию увидеть творения Родена?
Элла мечтала поскорее окончить школу и выйти в реальный мир, где люди живут искусством и вольны экспериментировать, как им угодно. Ее собственные попытки творчества – все, что скопилось в сарайчике в глубине сада, – слабы и нелепы, Элла давно разбила бы эти убогие слепки, если бы не дороговизна материалов, – мама очень не любит лишние траты.
Элла обожает человеческие лица, магию морщин, скул, крючковатых носов – всех тех отличительных черт, которые превращают некрасивое лицо в прекрасное и наоборот. На ее взгляд, это настоящее волшебство, когда кусок глины или гипса становится шедевром на многие века.
Живопись она тоже любит, особенно портреты. На день рождения Элла хотела в подарок человеческий череп, но пришлось удовольствоваться овечьим. Очень важно чувствовать форму головы, соединение костей черепа, начинать созидательный процесс как бы изнутри.
Элла так сильно мечтает изучать искусство и создавать его своими руками, что ей самой страшно. Хватит ли у нее физической силы работать с отливками из бронзы и ваять более масштабные скульптуры? От природы она стройная и жилистая, хоть и не высокая. Наверное, ее фигура скорее подходит танцовщице, чем скульптору или резчице по дереву.
Больше всего Элла хотела бы бросить школу и поступить в художественный колледж, только мама и слышать об этом не желает.
– На твое образование потрачена уйма времени и денег, – говорит она, – ты обязана доучиться до конца и получить аттестат. Если настанут трудные времена, у тебя должна быть хорошая профессия – учительницы, секретаря или оператора счетной машины.
– Но я не хочу работать в конторе.
– Тогда, может быть, станешь медсестрой?
– Ни за что. Я поубиваю всех пациентов.
– Не шути со мной, юная леди! Делай, что говорят, и точка. В этом доме и без тебя достаточно таких, которые не понимали, как им повезло, – фыркала мама, бросая взгляд на каминную полку, где стояла фотокарточка.
В Ред-хаусе Родди никогда не упоминали по имени. Он играл роль безмолвного призрака, чье невидимое присутствие все ощущают. Он ослушался мать и разбил ей сердце. Намек ясен: не вздумай поступить так же, Элла!
Дом теперь полностью в ведении мамы и дяди Селвина – странный союз, если можно его так назвать. Тетя Селеста часто в разъездах, а эти двое либо препираются, либо сидят за ужином, как старые супруги. Дядя Селвин вроде бы вышел из своей скорлупы, но по-прежнему любит возиться с железяками в сарае. В один из дней, когда Элла наблюдала за ним, ей в голову и пришла блестящая мысль создавать картины из обрезков железа. Если бы только она могла придавать им нужную форму!
Когда Элла попросила Селвина обучить ее основам работы с металлом, он сперва отказался, потом не выдержал девичьего напора и уступил. Дядя Селвин велел Элле надеть защитные очки и держаться на безопасном расстоянии от летящих искр. Отливка заготовок из расплавленного металла – тяжелая, изнурительная работа, однако, если в будущем Элла собирается посвятить себя монументальной скульптуре, это отличная практика.
А потом мама вошла в гараж с кружкой чая и, увидев, чем они заняты, раскричалась на дядю Селвина. Тот, в свою очередь, рассердился, что она им помешала.
– Ради всего святого, женщина, разве ты не понимаешь, что в ребенке есть божья искра? У нее прекрасное воображение и полно творческих идей. Ничего страшного, если пару раз обожжется! Пусть узнает, что любое мало-мальски стоящее произведение дается потом и кровью. Не будь глупой, не ограничивай ее горизонты!
– Не называй меня глупой, Селвин Форестер! Я без тебя знаю, что красоты, ума и таланта у нее больше, чем у нас обоих, вместе взятых. Ты не имеешь права подвергать ее опасности. Эта работа не для девушки.
– В войну было иначе. Или ты забыла женщин, которые варили сталь и трудились на военных заводах? Мы тогда полностью от них зависели!
Элла ушла, предоставив этим двоим выяснять отношения в гараже. Хуже нет, когда мама и дядя Селвин ссорятся из-за нее. Родди сейчас отвел бы ее в сад и рассмешил. Элла по нему скучает…
Решительным шагом она направилась в свою мастерскую, нашла последний чистый лист бумаги и, пылая яростью, изобразила картину, которая возникла в голове: Селвин с искаженной физиономией склонился над паяльником, а возбужденная Элла смотрит на него из-под защитного козырька. Перед ее мысленным взором разворачивался странный образ: две фигуры, чьи руки вскинуты в отчаянии, а между ними – третья, которая отталкивает их друг от друга. Карандаш порхал в руке Эллы, пока она не выплеснула эмоции на бумагу.
Если она решит поступать в художественный колледж, приемная комиссия захочет посмотреть ее работы. Надо же когда-то начинать, так почему не прямо сейчас?
Голова Эллы пухла от идей, но перемены происходили также и с телом: оно вытягивалось, формы округлялись и приобретали изящество. Когда каждое утро Элла в числе других старшеклассниц шла по улице, юнцы, проезжавшие мимо на велосипедах в мужскую школу короля Эдуарда, свистели и подмигивали ей. Элла краснела, понимая, что они восхищаются ее фигурой и черными волосами, заплетенными в тугую косу.
Хейзел оглядывалась и хихикала.
– Ты ему понравилась, – констатировала она.
– Прекрати, – обрывала ее Элла, стараясь не выглядеть довольной, хотя личфилдские мальчишки все как один казались ей заурядными – сплошные ноги, веснушки да торчащие вихры, – ни малейшего сходства с прекрасными скульптурами Микеланджело или портретами рыцарей Круглого стола кисти Берн-Джонса. Элла задирала вверх носик, притворяясь, что не слышит свиста.
– Ты их только дразнишь, – упрекала ее подруга. – Ах, если бы Бен Гаррат хоть разочек посмотрел на меня так, как смотрит на тебя.
– Мне некогда создавать себе сложности. Я намерена стать художником. Чувства надо изливать в работе, а не растрачивать их понапрасну на прыщавых шестиклассников, – смеялась Элла.
– Что ты такое говоришь, Элла Смит! Знаю я, какую жизнь ведут художники! Взять хотя бы мисс Гарман, которая читала нам лекцию. Мама сказала, она живет в Лондоне с женатым мужчиной. Просто позор!
Хейзел такая смешная, когда строит из себя пуританку, улыбнулась Элла. В такие моменты у нее нос дергается, как у кролика.
– А, ты имеешь в виду ее любовника, скульптора Джейкоба Эпштейна.
– Она даже родила от него ребенка!
– Ну и что? У творческих людей все по-другому.
– Его скульптуры – сплошное уродство. Ты ведь не хочешь походить на него? – На личике Хейзел отразился ужас.
– Я пока не знаю, в каком жанре буду работать, – призналась Элла.
– Потише говори, если не хочешь, чтобы мисс Ходж тебя отчитала.
– Ничего страшного. Вот если бы моя мама сейчас нас слышала!.. – расхохоталась Элла. – Меня тянет заниматься искусством, а не корпеть над скучными учебниками.
– Образование никогда не помешает, как говорит мой отчим.
Мать Хейзел недавно вышла замуж за Джорджа-солдата.
– Чтобы стать художником, тоже нужно учиться, и не два часа в неделю, а все время.
– Тогда иди в художественный колледж. Кстати, там учится брат Синтии, – мечтательно вздохнула Хейзел. – Такой красавчик…
– В какой именно? Меня не отпускают из дома.
Хейзел озвучила собственные мысли Эллы.
– Ну, есть Уолсолл, Бирмингем, куча мест. Будешь ездить туда поездом.
– За обучение в колледже надо платить, а у нас дома со средствами всегда было туговато. Правда, после того как мы переехали в Ред-хаус, стало проще. Ну, и есть «корабельные» деньги.
– Что за «корабельные» деньги? – Хейзел была заинтригована.
– Чеки, что присылает социальный фонд за папу. Я однажды видела этот чек, с корабликом в углу бланка. Я бы спросила у мамы, да только не хочется лишний раз напоминать ей про отца. Я тогда была совсем маленькая, и у нас об этом не говорят, чтобы не расстраивать маму. С тех пор прошло много лет, а потом еще война и все прочее… А за твоего отца ничего не платят?
– Раньше маме выплачивали пенсию как вдове, но когда она вышла замуж за Джорджа, по-моему, платить перестали. Я буду скучать, если ты уедешь. – Хейзел схватила Эллу за руку, словно хотела удержать.
– Мы все равно останемся подругами. Будем видеться по выходным. Хотя сомневаюсь, что мне разрешат бросить школу. Надо будет поставить в известность даму из социального фонда. Она следит за всеми нашими делами, проверяет, не нарушили ли мы условия. А ты, между прочим, подала мне хорошую мысль.
– Это не ради тебя, – хихикнула Хейзел. – Если ты уедешь из Личфилда, то расчистишь мне поле – я имею в виду Бена Гаррата. Ну и, как я уже говорила, образование никогда не бывает лишним.
Селеста взволнованно мерила шагами комнату.
– Мне дали задание… ни за что не догадаешься какое! В Бостоне живут супруги, а их маленькая дочь находится в Бирмингеме у родственников, в семействе Кэдбери. Девочка соскучилась по дому, и теперь Илайесы хотят нанять для нее сопровождение. Им нужна женщина, которая уже бывала в Америке. Представляешь? Я поеду в Штаты, причем совершенно бесплатно! Что же помешает мне увидеться с Родди? Я легко доберусь из Бостона в Кливленд на поезде. Когда мисс Форт сообщила родителям девочки, что я была в числе пассажиров «Титаника» и как никто другой подхожу для этого задания, они сразу согласились. Они очень заботятся о мисс Илайес… Фиби. Я уже люблю эту малышку. Напишу письмо Хэрриет Паркс и потребую встречи с сыном.
– Лучше вежливо попроси, – посоветовала Мэй, озабоченно сдвинув брови.
Она знает, как сильно Селеста тоскует по Родди, и опасается, что надежды подруги будут жестоко разбиты. Насколько можно судить о Гровере, этот человек не даст своего согласия легко и просто.
– Да, ты права, конечно. Потихоньку, полегоньку, – засмеялась Селеста, веселая и бодрая как никогда. – Илайесы оплатят мне обратную дорогу, а кроме того, остались еще кое-какие папины деньги…
– Ты ведь не собираешься вернуть Родди?
Этот безмолвный вопрос давно всех волновал, но только Мэй решилась произнести его вслух.
– Я смирилась, что сына не будет рядом со мной, пока он не повзрослеет и сам не сделает свой выбор. Просто увидеть его после стольких лет – уже подарок судьбы! Жду не дождусь, когда это случится. А там кто знает…
Селеста легкой походкой покинула комнату. Мэй лишь покачала головой ей вслед. В последнее время в Ред-хаусе одни только приезды и отъезды.
У самой Мэй голова идет кругом: Элла едва не свела ее с ума своими разговорами о поступлении в колледж; потом в школе потребовали объяснений, почему девочка покидает учебное заведение; потом пришлось добиваться в социальном фонде стипендии… Теперь Элла на автобусе ездит в Уолсолл, ни секунды не сожалея об упущенных возможностях, которые предоставляла средняя школа.
Мисс Ходж уговаривала Эллу остаться, но когда у этой упрямицы так блестят глаза, уговоры бесполезны. Мэй сдалась, решив, что в худшем случае Элла сможет устроиться в какую-нибудь приличную школу учительницей рисования. В глубине души она гордилась, что портфолио дочери в колледже оценили довольно высоко. Разве она может в чем-нибудь отказать Элле?
Мэй трудно привыкнуть, что дочка уже не прибегает из школы растрепанная и взъерошенная, с облегчением не срывает шарф, не сбрасывает тяжеленные школьные ботинки и не мчится вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. В Ред-хаусе тихо, даже чересчур тихо. Дом оживает, только когда возвращается Элла – обычно поздним вечером. Она вся перепачкана гипсом или краской, зато лицо светится радостью. Это все из-за Селвина, вздыхает Мэй.
Однажды утром за завтраком он сунул Мэй под нос рисунки Эллы.
– Для ее лет чертовски здорово!.. У нее много свежих идей, есть свой стиль. Этому не научишь, это врожденное. Такой талант нельзя хоронить под тяжестью академических дисциплин!
Заумные слова, которые порой употреблял Селвин, приводили Мэй в растерянность, однако никуда не денешься – Элла действительно талантлива, и этот талант, Мэй знала, девочка унаследовала не от Смитов.
– Нужно дать ей шанс, верно?
Селвин знает, как подойти к Мэй, как убаюкать ее страхи. Селеста тоже встала на сторону брата.
– Я понятия не имею, какими способностями наделен Родди, – сокрушалась она. – Судя по письмам, он только и делает, что играет в футбол и ходит в походы. Мэй, обязательно обратись в социальный фонд, попроси грант на обучение Эллы.
Слова подруги заставили Мэй еще острее ощутить свою вину. У нее есть дочь, которая вовсе не ее, а у бедной Селесты отобрали родного сына. Вот ведь какие превратности судьбы…
Чудесным осенним днем примерно неделю спустя после того, как Селеста отплыла со своей подопечной в Нью-Йорк, Мэй села на велосипед и отправилась в город, впервые решив показаться на людях в новой юбке укороченного фасона. Селвин уехал в Бирмингем, и у Мэй в кои-то веки появилось свободное время, а велосипед позволял наслаждаться свежим воздухом.
Мэй доверху наполнила корзину покупками и повернула в обратный путь. Легкий ветерок, дувший в спину, создавал ощущение полета. Приятно все-таки чувствовать себя свободной. На ужин она приготовит жаркое по-ланкаширски. Задумавшись, достаточно ли дома картофеля, Мэй отвела взгляд в сторону на секунду дольше, чем следовало, наехала на камень и с грохотом свалилась, ободрав ногу о бордюр. Случайные прохожие быстро помогли ей подняться и оттащили велосипед с дороги. Несколько секунд она просто сидела на земле, чувствуя себя невероятно глупо. Нога кровила, в рану набился песок, но она казалась не слишком серьезной, так что Мэй промокнула ее платком, вновь села на велосипед и поехала домой, чтобы приготовить себе чашку успокоительного чая.
Акрон
– Родерик, я получила письмо от твоей матери. Она едет по каким-то делам в Бостон и собирается нас навестить. Нужно подготовиться.
Бабушка Хэрриет помахала конвертом перед носом Родди, не догадываясь, что он уже все знает. Мама телеграфировала о своем приезде, и отцу новость явно не понравилась.
– Я же сказал этой женщине, в моем доме ей делать нечего! – в гневе топал он ногами.
– Она должна увидеться с сыном, в этом мы не можем отказать, – позже настаивала бабушка, однако отец отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.
– Она не переступит порог этого дома! Что подумают люди?
– На крайний случай, остановится в отеле. Ей захочется провести с Родериком как можно больше времени. И вообще, она приезжает не к тебе! – отрезала бабушка, та самая бабушка Хэрриет, которая обычно ходила вокруг папы на цыпочках, а когда он бывал в дурном настроении, старалась не попадаться ему на глаза.
Гровер повернулся к Родди и просверлил сына взглядом.
– Ты знал об этом?
Родди покачал головой.
– Нет, сэр. Но я бы хотел повидаться с матерью.
От вежливой просьбы отец смягчился.
– Что ж, поступай как знаешь, только не переусердствуй с радушным приемом. Я ей не доверяю. Поселите ее в бабушкином крыле, и пускай носа оттуда не высовывает. Ни к чему расстраивать Луэллу.
– Да уж, она ходит за тобой по пятам. Разводись и бери ее замуж, – заявила бабушка.
– Придержи язык, старая сплетница. Развод – это суд, огласка и расходы.
Родди угрюмо смотрел на отца. Когда-то он отчаянно хотел быть похожим на него, однако теперь начал понимать, что это за натура. Что бы Родди ни делал, отцу это не нравилось. И как он смеет в таком тоне разговаривать с матерью? Родди никогда не будет обращаться с мамой, как Гровер – с бабушкой. К сожалению, отец в нем разочаровался: в школе он успевает так себе, спортивные достижения неплохи, но далеки от блестящих. Отец ни разу не похвалил его, не выразил сыну своего одобрения. Он вообще никогда и никого не хвалит. Для Родди стало шоком осознание того, что он по большому счету не любит этого человека. Отец груб с прислугой, проявляет жестокость к собакам, да и к Луэлле тоже, когда слишком много выпьет.
В такие моменты лучше держаться тише воды ниже травы. Папа много работает, это правда, а компания «Даймонд раббер» переживает трудные времена. Борьба с конкурентами очень острая, в совете директоров постоянно вспыхивают конфликты. Родди несколько раз подслушивал ожесточенные споры, которые отец вел по телефону, и перспектива в будущем войти в этот террариум перестала его прельщать. Тем не менее выбора у Родди нет: именно этого от него ожидает отец.
Родди постоянно тянуло за дверь. Прогулки по окрестностям и пешие походы все больше становились отдушиной, позволяли избавиться от холодной атмосферы, царившей дома. Что думает о нем мама? Простила ли его за побег? Он уже далеко не тот наивный ребенок, который поднялся на борт «Олимпика». Глупого мальчишки, мечтавшего быть любимым сыном своего отца, давно нет. Недалек день, когда Родди встанет против него в открытую. Однако Гровер – большой человек с большими кулаками, и Родди уже раз-другой схлопотал оплеуху, когда осмелился проявить дерзость.
В последний раз, получив тумака, он наконец-то понял, чего именно ему здесь не хватает: любви, терпимости и ощущения безопасности, которые в Ред-хаусе он воспринимал как нечто само собой разумеющееся. В этом и заключалось различие между «домом» и домом. Мужественный и сдержанный Селвин, веселый Арчи Макадам, увлеченный образованием, – у этих людей есть сочувствие, а мама… Мама любит его таким, какой он есть, а не каким станет когда-нибудь в будущем.
Отец же не любит никого, кроме себя. Вряд ли он вообще знает, что такое любовь. Он осыпает Луэллу драгоценностями и водит в дорогие рестораны, но это тоже не любовь, а чувство собственника, обладающего красивой вещью.
Родди надеется лишь, что, вернувшись в Штаты с отцом, не предал материнскую любовь. Однажды мама сказала, что любовь – это неиссякаемая чаша, которая наполняется вновь и вновь. Ее приезд покажет, так ли это…
Рана никак не затягивалась. Мучаясь зудом, Мэй постоянно расчесывала ногу до крови. Она пробовала делать примочки с хлебным мякишем, чтобы вытянуть инфекцию, а затем смазывала рану гусиным жиром для заживления, однако нога лишь покраснела, распухла и перестала сгибаться. Мэй старалась не обращать на это внимания, но стоило Селвину увидеть, как она хромает, и он без лишних разговоров повез ее к хирургу. Врачу рана не понравилась с первого взгляда.
– Давно она у вас такая распухшая и горячая? – осведомился он.
– Недели две или три, – ответила Мэй.
– Зуд, наверное, нестерпимый? – Доктор аккуратно ощупал рану, пылающую жаром.
– Да, чешется немного, – призналась Мэй. – Не надо было расчесывать, да?
– Верно. Вы, должно быть, святая, если терпели так долго. Я кладу вас в больницу, причем немедленно. Надо остановить распространение инфекции.
– Из-за какой-то царапины – в больницу? – запротестовала Мэй.
– Позвольте судить об этом мне, миссис Смит. Инфекция поднимается вверх. Вам следовало обратиться ко мне гораздо раньше. Я выпишу направление. Чем скорее вы ляжете в клинику на Сэндфорд-стрит, тем скорее мы начнем лечение.
Вся эта суета привела Мэй в замешательство. Да, ее слегка лихорадит, но неужели стоит укладываться на больничную койку? Селесты нет, дома много дел… Селвину и Элле придется самим позаботиться о себе. Рана доставляет неудобство и не хочет заживать, вынуждена признать Мэй. Лучше ее не трогать. Наверное, там еще осталась грязь и песок. Теперь она похожа на огромного лилового паука, раскинувшего мохнатые ноги во все стороны и ползущего вверх, и все из-за неудачного падения с велосипеда. Доктор прав, нужно было обратиться к нему до того, как началось заражение. Ну, ничего, врачи ее вылечат. Она немножко полежит в больнице и скоро вернется к повседневной жизни.
Элле нравится в колледже. Каждый день приносит что-то новое, интересное и необычное. На уроках они изучают образы и контуры предметов. Студенты проводят долгие часы в классе скульптуры: рассматривают модели, думают, пытаются перенести увиденное на бумагу. Дается возможность работать с традиционными инструментами, учиться переносить идеи в камень, искать в материале скрытую форму.
Элла даже пыталась вылепить из глины человеческую голову по эскизам, сделанным с сокурсниц. При этом она не могла не отметить, насколько уникальна каждая модель. Но более всего ее впечатляют потрясающие работы известных, по праву прославленных художников, которых она считает своими учителями. Их картины украшают стены ее комнаты и отвлекают от тревог о здоровье матери.
Элла выскочила из автобуса, торопясь не пропустить больничные часы приема, и застала у дверей палаты дядю Селвина. Выглядел он очень озабоченным.
– У твоей матери высокая температура, врачи пытаются ее сбить. Она немного бредит, но не пугайся, это пройдет, как только спадет жар. Ее перевели в отдельную палату.
Ощущение чудесного дня испарилось, его место занял леденящий душу страх. Мама лежит в больнице уже неделю, а ее состояние только ухудшается.
– Можно к ней? – спросила Элла.
– Возможно, она тебя не узнает. Лихорадка дурманит мозг, – предупредил Селвин.
…И все равно Элла не ожидала увидеть таких перемен. Отек стал еще больше. Сиделка улыбнулась и подвела ее к постели больной.
– Твоя мама спит, мы даем ей жаропонижающее.
– Скажите, она поправится?
– Боюсь, она очень плоха. Инфекция распространилась по всему организму. Мы делаем все возможное. Наберись мужества, девочка.
Заслышав голоса, Мэй повернула голову и посмотрела на Эллу сонным, мутным взглядом, как будто не вполне узнавала ее.
– Мамочка, это я. Я рядом.
Мэй покачала головой.
– Не надо тебе здесь сидеть, иди домой… Чай на столе… Скажи Селесте, пусть придет. Мне не становится лучше, так что Джо тоже скажи. Я хочу видеть Джо… Где Джо и Элен?
– Это все жар, – вздохнула сиделка и промокнула лоб Мэй салфеткой.
– Дядя Селвин предупреждал, – кивнула Элла, пытаясь взять себя в руки и унять дрожь.
В памяти всплыл тот день на морском побережье много лет назад, когда маме стало плохо и ее увезли в психиатрическую лечебницу, но сегодня все почему-то казалось гораздо серьезнее.
– Она выздоровеет? – опять спросила Элла.
– Мы делаем все возможное, – повторила сиделка. – С Божьей помощью…
Мэй снова заснула, и Элла на цыпочках вышла из палаты. Увидев Селвина, она разрыдалась.
– Кто такая Элен? – всхлипывала она, обиженная, что мать ни разу не справилась о ней. – Мама говорила про Джо и Элен.
– Ты и есть Элен, – просто ответил Селвин.
– Нет, я Элла.
– Элла – производное от Элен, разве не знала?
– Мама никогда раньше не называла меня Элен. Это действительно мое имя?
Она озадаченно взглянула на Селвина: речь как будто шла о другом человеке.
– Не приставай ко мне, загляни в свое свидетельство о рождении. Я ведь говорил, она бредит.
– Мама умрет? – задала Элла пугающий вопрос, в душе страстно желая услышать обратное.
Последовала долгая пауза, а потом Селвин посмотрел на нее добрыми глазами.
– Инфекция попала в кровь. Я видел такое на войне. И все же не надо терять надежду. Сильный организм должен победить болезнь, а твоя мать – сильная женщина.
Элла рассчитывала на другой ответ, но понимала, что плохих новостей сегодня больше не вынесет.
– Когда вернется Селеста? Ну почему она уехала именно тогда, когда нужна здесь больше всего!
– Я отправил ей телеграмму. Уверен, она вернется, как только сможет.
Непонятно, как Селвину удается сохранять спокойствие? Неужели ему все равно? Элле казалось, будто мир разваливается на куски, и вся «взрослость», которую она чувствовала еще недавно, напрочь исчезла. Если мамы не станет, кто будет заботиться о ней?
В квартире духота; Анджело не хватает воздуха. За соседней дверью дерутся, из окон доносятся крики и визг, и ни одного дуновения ветерка. Патти на всю громкость крутит граммофон и репетирует чечетку. Она занимается в ансамбле «Маленькие бойцы Мандело», участники которого поют и пляшут на каждом углу, демонстрируя пестрые костюмы – Кэтлин шьет их из обрезков, добытых в магазинах тканей.
Джек опять дерзит матери, но у Анджело нет сил дать ему подзатыльник. Сын превращается в настоящего хулигана, связался с местной шпаной, которая целыми днями без дела ошивается по улицам. Мало ли чем он занят, когда родители его не видят… Анджело всерьез опасается «
Анджело опять закашлялся. Он болен давно, ему трудно даже по лестнице подняться. Все та же старая болячка, и все знают о слабости, которую он пытается не выдавать. В другом углу комнаты Фрэнки старательно готовится к вступительным экзаменам, стараясь не обращать внимания на топот Патти.
Ища утешения, Анджело перевел взгляд на изображение Богоматери. Как навести порядок в семье – поставить на место Джека и утихомирить Патти? Теперь Кэтлин работает в магазине ирландского белья, а он должен управляться с этой бандой мучителей.
Душу грызет, не отпускает страх, что его время почти вышло. Анджело Бартолини, который годами не переступал порог церкви, вновь начал исповедоваться старому отцу Бернардо. Доктор сказал, что его легкие пострадали от избытка дыма и плохого воздуха, кроме того, организм ослаблен после гриппа, так что любое осложнение скоро сведет его в могилу, если он не начнет дышать свежим воздухом и не даст себе отдыха.
Жена, потрясенная этим приговором, хотела, чтобы вся семья переехала жить в деревню, однако сказать легче, чем сделать. Кэтлин утратила прежнюю живость и энергию, а Джако, пользуясь состоянием матери, прогуливает уроки и болтается по улицам со своей шайкой.
Фрэнки хотел оставить учебу, чтобы работать в лавке дяди Сальви, но Кэт даже думать об этом запретила. «Мы приехали в эту страну за лучшей долей, пусть не для себя, так хотя бы для наших детей. Ты не бросишь школу, Фрэнки, тем более сейчас, когда отцы церкви Святого Причастия так довольны тобой и тебе обещано место в младшей семинарии. Как-нибудь выкарабкаемся. Джек остепенится и даст повод для гордости, а нашу Патти мы рано или поздно увидим на бродвейской сцене, так она сама мне сказала», – с улыбкой произнесла Кэтлин, скрывая отчаяние от любимого сына.
Анджело никогда еще не чувствовал себя таким беспомощным. Если бы только к нему вернулись силы и он вновь стал бы настоящим мужем и отцом, вместо того чтобы тоскливо глядеть, как жизнь проходит мимо… Младший сын тоже не радует: голова Фрэнки забита латынью, греческим, литургиями и мессами, что в этом хорошего? Он любит музыку, поет в церковном хоре – исполняет гимны, хоралы, играет на органе. Еще на первом причастии Фрэнки определил свое призвание и ни разу не свернул с пути, как бы ни высмеивал его Анджело. Из-за этого между родителями происходили постоянные скандалы, и Кэтлин постепенно склоняла чашу весов в свою сторону.
– Если Господь призывает нашего сына служить ему, кто ты такой, чтобы противиться?
– Я – его отец и говорю, что мой сын не пойдет в церковники.
– А я – его мать и говорю, что пойдет!
Когда болезнь нанесла удар, споры прекратились, ведь стало не до этого: Анджело едва хватало сил дышать.
Для него соорудили кровать из двух сдвинутых кожаных кресел. Он смотрел в окно на лошадей и повозки, слушал автомобильные гудки и мужественно ожидал последнего визита священника. Откинувшись на подушки, Анджело брал маленькую коробочку с фотографиями и всматривался в лица Марии и ребенка, которого так и не увидел. И конечно, его пальцы гладили крохотный башмачок. Анджело по-прежнему уверен, что эта пинетка, s
Анджело заходился в приступе хриплого кашля, а Кэтлин его успокаивала: «Если она жива, то когда-нибудь найдет тебя, а если нет, значит, ждет встречи с тобой на небесах».
Как-то раз доктор пришел не один, а привел с собой коллегу из больницы. Тот постучал по груди Анджело и попросил его сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.
– Увозите его из города. Ему нужен чистый морской воздух, а еще лучше – горный.
Анджело усмехнулся.
– Мы что, в лотерею выиграли? Как вы могли заметить, у меня есть семья, которую нужно кормить. – Неужели доктор сам не видит? Джанни Фальконе – хороший человек, только живет как будто в другом мире. – Говорите прямо: сколько мне осталось?
Врач пропустил вопрос мимо ушей.
– Всем известно, что вы потеряли жену в крушении «Титаника». Фонд помощи жертвам катастрофы до сих пор существует, вы могли бы обратиться туда за материальной компенсацией. Кроме того, вы потеряли здоровье на войне, так? Двойной выстрел в цель, Анджело.
– Я не убогий какой-нибудь, чтобы выпрашивать милостыню!
– Нет, послушай! – Кэтлин сверкнула своими прекрасными изумрудными глазами. – На эти деньги мы могли бы увезти тебя из Нью-Йорка, купить лекарства. Это возможность излечиться.
– Мою болезнь не вылечить, мне давно сказали.
– Не спеши укладываться в гроб. После войны многое изменилось.
– Ну, и куда я поеду? На запад? – Вопреки всему, в душе Анджело вспыхнула надежда.
– У меня есть идея получше. – Кэтлин помахала перед его носом листком бумаги. – Как насчет Италии? Морской бриз, чистый воздух тосканских холмов… Свидишься с родителями, пока они живы. Я подала заявку на особый грант, доктор ее подпишет.
– А как же дети? Путь далекий…
– Дети останутся со мной. Это твое путешествие, ты нуждаешься в лечении. Я не хочу потерять мужа. Мы все тебя очень любим.
По щекам Анджело потекли слезы.
– Ты – добрая женщина, Кэтлин.
– Знаю – и хочу прожить с тобой еще много лет. У меня для тебя припасено много работы. Разве не стоит попробовать?
Он кивнул, глядя в серьезное лицо жены, а когда остался один, откинулся в постели и принялся мечтать о новой встрече с родиной.
Акрон
Готовясь к самому важному визиту в своей жизни, Селеста оделась с большим тщанием. Она сильно волновалась. Всю дорогу в поезде ее не отпускал страх, ведь она возвращалась туда, где испытала и счастье, и горе. Лишь мысль о том, что она вновь увидит Родди, придавала Селесте сил. Она заранее сообщила о своем приезде телеграммой, надеясь, что кто-нибудь ее встретит, так как не знала, где расположен новый дом Гровера. День выдался хмурый и пасмурный, под стать настроению. А вдруг все закончится неудачей?
Поезд приближался к городу; в окне замелькали заводские корпуса, фабричные трубы, широкие дороги, по которым двигались многочисленные грузовики. Акрон, ныне крупный промышленный город, процветал. Селеста отстала от него почти на пятнадцать лет. Она подхватила чемодан и свертки с подарками, стараясь унять дрожь в коленях.
А потом увидела на платформе его, своего сына: не пухлого мальчугана в коротких штанишках, а долговязого юношу с шапкой светлых волос, в пиджаке и фланелевых брюках. Он решил прийти сам – это добрый знак. При виде сына, такого высокого и красивого, у Селесты перехватило дыхание.
– Родди, милый, как же я по тебе соскучилась! – воскликнула она.
Селеста хотела обнять сына, но интуитивно почувствовала, что его смутит проявление эмоций на людях. Она много раз видела подобное, когда по поручению родителей отвозила их сыновей после каникул обратно в школу-интернат: малыши льнули к матерям, тогда как подростки всегда смущенно сглатывали, кашляли и делали вид, что им все равно.
– Хорошо выглядишь, – любезно улыбнулся Родди, протягивая ей руку. – Устала с дороги? Бабушка ждет нас к чаю. Дом тебе понравится.
Он забрал у Селесты чемодан и взял ее под руку.
От боли долгой разлуки и убийственной вежливости сына она едва не разрыдалась. Кто этот молодой человек? Внезапно Селесте стало страшно. Она потеряла его, возврата к прошлому нет… За этой мыслью последовала другая, не менее пугающая: как жить дальше, после этих нескольких драгоценных дней? Так или иначе, мечта осуществилась; сейчас она здесь, и никто и ничто не помешает ее воссоединению с сыном.
Дом показался ей нелепым: вычурная копия итальянской виллы, множество башенок и узорная каменная кладка. К особняку вела строгая подъездная аллея, которая заканчивалась у высоких чугунных ворот, распахнутых настежь. На крыльце стояла Хэрриет – блеклая, высохшая тень самой себя, одетая в длинную серую юбку и старомодную блузку с присборенным лифом, какие носили еще до войны. Волосы выбелены сединой, на глазах – очки.
– Итак, ты здесь, – произнесла Хэрриет холодным тоном, который нельзя было спутать со сдержанностью манеры.
– Да, как видите. Просто не верится, насколько вырос Родди.
– Гровер уехал по делам, так что дом в нашем распоряжении. Родерик покажет тебе твою комнату. Чай подадут в зимний сад в четыре часа. Ты наверняка захочешь освежиться и отдохнуть с дороги.
Селеста поняла, что придется сложнее, нежели она рассчитывала, однако отсутствие Гровера ее порадовало. Она подняла глаза к небу, которое понемногу начало проясняться.
– Я бы лучше прогулялась. Устала сидеть в поезде… – Селеста обернулась к сыну: – Родди, не подскажешь, где можно подышать свежим воздухом? – Желание побыть с ним наедине было превыше всего.
– Кайахога-Фолс – прекрасное место. Прогулка вдоль реки будет приятной, только не в этих туфлях, – улыбнулся Родди, глядя на Селесту с высоты своего роста.
Она никак не могла привыкнуть, что ее мальчик так вытянулся.
– Дайте мне пять минут распаковать вещи и переодеться, у меня как раз есть запасная пара обуви. – Селеста заставила себя произнести эти слова непринужденно и уверенно.
– Бабушка, тогда чай – в пять, ладно? – сказал Родди.
– Как угодно. – Хэрриет вздохнула и позвонила в колокольчик для прислуги. – Только не опаздывайте.
– Когда это я опаздывал? – пошутил Родди и расплылся в широкой улыбке.
Селеста почувствовала, что напряжение немного спало. В душе затеплилась надежда. Если этот визит пройдет удачно, он заложит основу для следующих встреч, и, может быть, – может быть, – однажды Родди вернется домой.
Родди не верилось, что мама идет рядом с ним вдоль реки, как будто они никогда не расставались. Она посвятила его во все последние новости: дядя Селвин занимается помощью ветеранам войны, у Эллы начался первый семестр в художественном колледже, а мистер Макадам преподает в Богословском колледже и играет в крикет за местную команду.
Воображение Родди рисовало обрамленную деревьями дорогу в Ред-хаус, старый каштан и ворота к мосту через канал в Стритэе. Он видел собор, залитый огнями свечей, мальчиков-певчих на хорах. Все это казалось реальным, хотя и очень далеким: другой мир – мир, который он покинул много лет назад. Мама расспрашивала его о школе, о том, куда отец планирует отправить его учиться – в Гарвард или в Акронский университет. Родди не понимал, почему ее это интересует. Когда-то он мечтал учиться в Оксфорде – мистер Макадам так красиво рассказывал о соревнованиях плоскодонок, состязаниях по гребле и регби, о старинных университетских зданиях из камня, – однако это было до того, как Родди перебрался в Америку.
С его языка готовы сорваться тысячи вопросов о доме, и мама, он догадывался, тоже хочет о многом расспросить, в первую очередь – почему он уехал, но пока лучше не касаться опасных тем и просто болтать о том о сем.
Он повел мать к Бечевой тропе и статуе индейца.
– Я любила здесь гулять еще до твоего рождения, – улыбнулась она, глядя вдаль.
Родди уже и забыл, какая красавица его мама, как отливают золотом на солнце ее волосы.
– Почему мы отсюда уехали? – в лоб задал он вопрос, мучивший его долгие годы.
– Потому что мы с твоим отцом по-разному смотрели на многие вещи.
– У него есть подруга, ее зовут Луэлла, знаешь? Она красивая и совсем молодая, немногим старше меня. За что он тебя ненавидит?
Родди видел, что мать покоробило от его прямоты.
– За то, что я отказалась ему подчиняться и выполнять приказы. Он не любит, когда ему перечат.
– Он поднимал на тебя руку?
Вопрос поразил Селесту в самое сердце. Она резко остановилась.
– Кто тебе сказал?
– Никто. Я видел, как он ударил бабушку. Она слишком долго не могла что-то найти, папа толкнул ее, и она упала. Почему он такой злой?
– А тебя он когда-нибудь бил?
– Только раз, давно, когда я ему наврал. Он не слишком любит людей, правда? – Родди сам смутился своей откровенности и покраснел.
Селеста вновь остановилась и внимательно посмотрела на него, пытаясь по лицу прочесть мысли.
– Родди, тебе нельзя оставаться в этом доме. Почему ты не рассказал мне об этом раньше?
– Я не мог… Мне кажется, я сам виноват во всем… в том, что сбежал. Прости, что огорчил всех вас, да еще в тот момент, когда умер дедушка.
– Ты тогда был совсем ребенком. Как он уговорил тебя уехать с ним?
Пристыженный, Родди сгорбился.
– Никак. Он просто решил, что именно за этим я и приехал к нему в Лондон. Сперва мы поехали в посольство, потом в театр. Я заснул, а проснулся уже в Саутгемптоне. Он спланировал все заранее.
Она погладила Родди по голове, и смущение и стыд разом его покинули.
– Бедный мальчик, представляю, что творилось у тебя в душе. Этому человеку никто никогда не осмеливался бросать вызов. Думаю, он болен.
– Не говори так, – возразил Родди. – Он мой отец. – Ему не хочется слышать такое о папе, даже если это правда.
– Настоящий мужчина не добивается покорности кулаками. Уходи от него или… поедем со мной, – осторожно предложила Селеста.
– Нет! У меня все в порядке, мне здесь нравится. Я уже привык. Огайо – красивый штат. Здесь мои друзья, и бабушка очень добра. А в Личфилде я уже никого не знаю…
Селеста присела на большой камень, уязвленная его словами.
– Послушай, много лет назад я увезла тебя в Англию, чтобы защитить от жестокости Гровера. Твой отец – страшный человек. Он не мог допустить, чтобы ты ответил ему отказом и вернулся ко мне, поэтому обманул и опоил тебя. Прости, что мы так запутали твою жизнь. Конечно, ужасно, когда ты вынужден выбирать. Я более не потребую от тебя этого. Ты должен идти своей дорогой, как сказала бы Мэй. Я всего лишь хочу, чтобы ты нашел себя в жизни и был счастлив. Знаю, я веду себя как эгоистка. Мне так не хватало тебя все эти годы… но я не стану вновь просить о выборе, это неправильно и несправедливо. Я убедилась, что ты сможешь принять свое собственное решение, когда придет время. Прошу об одном: не позволяй себя запугивать. Не позволяй, чтобы тебя силой заставляли что-либо делать, обещаешь?
Разговор неожиданно стал очень серьезным. Сейчас Родди не готов к нему, не готов слышать эти слова. Ему лучше остаться здесь, в Акроне. Он ни в чем не знает нужды, а в будущем его ждет место в отцовской фирме. Сегодня, сейчас он не хочет возвращаться в Личфилд. Слова матери причинили ему боль. Он не желает иметь какого-либо отношения к ссоре между родителями. Он тут ни при чем… и все же при чем. Нет, нужно просто сменить тему.
Зачем люди женятся, а потом ссорятся по всякому поводу? Родди мечтает лишь, чтобы его оставили в покое. Он не обязан переживать из-за того, что происходит вокруг. Ему действительно не нравится, как папа шпыняет бабушку Хэрриет; Родди отчего-то чувствует, что должен ее защищать. А мама справится и без него. У нее есть брат, Мэй и Арчи.
Пускай этот мамин визит пройдет хорошо. Он рад, что они по-прежнему друзья, и в то же время в глубине души ощущает некоторую отчужденность. Встреча с матерью пробудила воспоминания и забытую тоску, но теперь его место здесь, здесь он и останется.
Мэй чувствовала, что у кровати кто-то стоит, однако не могла открыть глаза. Что с ней происходит? Она лежит в постели совсем без сил, и ее единственное желание – спать, спать, спать. Каждый вздох дается с трудом. Вокруг нее хлопочут день и ночь, но ей это не нужно. Она хочет спать.
Бедняжке Элле придется самой позаботиться о себе. Селеста, конечно, не бросит девочку на произвол судьбы, но Селесты пока нет, она очень далеко. Если бы только еще раз увидеть доброе лицо подруги, подержать ее за руку… Пока не поздно, она должна кое-что рассказать Селесте, облегчить душу.
Мэй проиграла эту битву, и без всяких докторов ясно. И хорошо. Наконец-то она соединится с Джо и Элен. Осталось уже недолго.
На короткие мгновения высвобождаясь от забытья, Мэй думает о том, что жила с ложью на сердце и не может отправиться к Создателю, не сделав признания близкому человеку. Викарий и доктор не годятся, это должен быть тот, кто сумеет хотя бы отчасти исправить содеянное Мэй. Селвин каждый вечер приходит к ней с искренней заботой на лице, но это не он. Селвин – хороший человек. Будь Мэй похитрее, могла бы женить его на себе, да только она ему не ровня. Кроме того, она успела пожить счастливо с Джо.
Джо, любимый Джо… Иногда Мэй кажется, будто он стоит в изножье кровати – без пиджака, только что с фабрики, от него пахнет свежими опилками…
Она сдалась. Тошнота и страшные головные боли, когда кажется, будто мозг стягивают тисками, лишили ее сил. Оставаться в этом мире нет смысла. Элле будет лучше без нее. Уже ясно, что девочка добьется успеха; Мэй, темная и необразованная, только тянула бы ее назад. Элла поднимется на другую ступеньку в обществе, станет известной, и ни к чему молоденькой девушке такая обуза. В этом-то и загвоздка… Элла – не ее дочь, не Элен, и хотя между ними возникло что-то вроде родственной связи, вряд ли эта связь достаточно прочная, чтобы длиться всю жизнь.
Если бы только узнать, кто она, кто ее настоящие родители. Настало время открыть правду; главное, чтобы хватило духу.
Мэй с трудом разлепила веки и облегченно вздохнула. Рядом с ней стоял Селвин.
– Ты хотела меня видеть… Не волнуйся, пожалуйста. Тебе нужен покой.
– Там, куда я иду, покоя достаточно. Слушай, пока я еще могу говорить. Я должна повидать Селесту, только это меня здесь и держит. Почему она не едет домой? Ей не сообщили обо мне?
– Она скоро приедет, – начал было Селвин, но Мэй его перебила:
– Ты присмотришь за Эллой?
– Разумеется, только не надо волноваться. Мы хотим, чтобы ты поправилась.
– Нет, не нужна, вы прекрасно обойдетесь без меня. Обещай, что Элла будет жить с тобой.
– Да, да, конечно. Прошу, успокойся.
– Только после того, как увижу твою сестру. Я должна ей кое-что сказать.
На третий день своего приезда Селеста встретила Хэрриет в холле. Та стояла, беспокойно потирая руки.
– Родерик, твой отец вернулся раньше. Он в гостиной.
– Отлично, – с вызовом произнесла Селеста. – Нам давно пора побеседовать.
Хэрриет шагнула вперед, собираясь пойти вместе с ней, но Селеста жестом остановила ее.
– Благодарю, не нужно меня провожать. То, что мы будем говорить друг другу, не предназначено для чужих ушей.
Несмотря на напускную храбрость, Селеста внутренне трепетала. Побледнев от волнения, она оправила юбку и призвала на помощь весь свой боевой дух.
– Итак, блудная дочь вернулась? – Гровер стоял у камина, засунув руки в карманы жилета, и оценивающе рассматривал ее.
Селеста пропустила колкость мимо ушей.
– Гровер, я рада, что мы наконец встретились. Ты много сделал для Родди. Благодаря школе и Хэрриет он стал джентльменом.
– Значит, ты уедешь в свою деревню с мыслью, что он там, где ему лучше всего.
Почему Личфилд вызывает у Гровера неизменное презрение?
– Отнюдь так не думаю. Акрон тоже не назовешь столицей мира, верно?
– Это один из самых процветающих городов штата. Он идет в ногу со временем: как видишь, у нас есть автомобили, самолеты, резиновая промышленность развивается огромными темпами. Перед Родериком открываются прекрасные возможности.
– Сомневаюсь, что он хочет именно этого, – возразила Селеста. – Я читаю в его глазах тягу к странствиям. Мне кажется, ему нужно поездить по миру. – Она посмотрела на мужа, рассчитывая увидеть хоть искорку понимания, однако Гровер оставался холодным и непреклонным.
А он постарел, заметила Селеста. Волосы тронуты сединой, на щеках – лиловатые прожилки, над ремнем явно выпирает брюшко. Словно прочтя ее мысли, Гровер ощетинился:
– Тебя это не касается. У нас есть определенные планы на его будущее.
– А что, если у Родди свои собственные планы?
– Прекрати называть его этим дурацким детским именем! Моего сына зовут Родерик.
– Для меня он всегда будет Родди.
– Как угодно. Ты приехала, повидалась с ним… чего тебе еще? Уходи.
Селеста не сдвинулась с места. Она уже не боится этого человека. Гровер насквозь пропитан ложью и жестокостью. Неужели когда-то она находила его привлекательным? Что она в нем нашла?
– Мы должны обсудить еще один вопрос.
– В самом деле? И какой же? – Гровер ухмыльнулся.
– Наш брак распался много лет назад. Не пора ли положить конец этому фарсу? Меня учили верить в святость семейных уз, но мы с тобой давно чужие друг другу, так к чему притворяться?
– Тебе нужен развод, чтобы выскочить замуж за красавчика-моряка? Не заговаривай мне зубы, Селестина. Я все знаю про твоего Арчи Макадама.
– Арчи мне просто друг, а вот ты ухаживаешь за симпатичной молодой женщиной, как сообщил Родди.
– Не впутывай сюда Луэллу! Я мог бы подать на развод за твое дезертирство, однако не буду этого делать. – Гровер холодно улыбнулся.
– Родди смущает такое положение вещей, он разрывается между нами. Мы подаем ему дурной пример.
– Тебе следовало подумать об этом раньше, до того как бежать из дома.
Селеста не собиралась так легко сдаваться.
– Ты знаешь, почему я бежала. Всем сердцем надеюсь, что со своей новой подружкой ты обращаешься лучше, чем со мной.
Гровер выпрямился, его глаза налились кровью.
– Она знает свое место, в отличие от тебя! Если хочешь подавать на развод, пожалуйста. Посмотрим, что у тебя получится. Да и Родди знает, что для него лучше.
– Очень хочется верить, что это так – ради его же блага. Сын – то единственно ценное, что вышло из нашего брака. Он должен иметь право самостоятельно выбирать жизненный путь.
– Родерику не терпелось оторваться от твоей юбки. Он постоянно писал, что в Англии ему все наскучило.
– Едва ли это правда. И какой отец будет опаивать снотворным собственного ребенка, чтобы потом пронести его на борт корабля, словно контрабандный товар?
По крайней мере, Гроверу хватило совести покраснеть.
– Такой, который знает, что необходимо мальчику, чтобы вырасти настоящим мужчиной! – надменно ответил он, и Селеста поняла, что ее страхи насчет похищения Родди оправдались.
– Он был маленьким мальчиком и ничего не понимал, но сейчас многое осознает. На твоем месте я бы остерегалась, иначе однажды ты получишь от сына неприятный сюрприз. – Взаимные обвинения распалили гнев в обоих. Селеста с трудом сдерживалась. – Я села на «Титаник» и вернулась из Англии только из-за Родди. Порой я думаю, лучше бы мне утонуть в ту ночь!
– Жаль, что этого не произошло, избавила бы нас от массы проблем. Все, ты сказала достаточно, теперь уезжай.
– Уеду, когда сочту нужным! – крикнула Селеста. Находясь в одной комнате с Гровером, она испытывала отвращение к нему и в то же время странную уверенность в своих силах.
– Посмотрим, посмотрим. Кстати, тут принесли телеграмму, в ней что-то насчет твоей подруги-нищенки. Тебе, видимо, будет интересно узнать…
Гровер швырнул ей листок. Телеграмма была уже вскрыта. Селеста прочла содержание и устремила на мужа взгляд, полный нескрываемого презрения. Он нарочно придерживал новость для этого момента.
– Ублюдок!
Издевательская усмешка Гровера сказала все без слов. Он смотрел, как побледневшая Селеста перечитывает телеграмму. Покачав головой, она вылетела из гостиной и яростно хлопнула дверью.
– Вызовите такси! – рявкнула она Хэрриет, топтавшейся под дверью. – Я еду домой!
Селеста с чемоданами стояла на перроне в ожидании поезда на Нью-Йорк. Хлестал дождь. Родди был ошеломлен известием о внезапном недуге Мэй, как и тем фактом, что отец знал об этом уже не один день, поскольку телеграмму прислали на адрес его офиса.
– Я напишу Элле, обязательно напишу, – пообещал он Селесте. – Жаль, что ты уезжаешь. У тебя расстроенный вид. Это из-за папы? Что он сказал?
– Все то же, что и прежде… Мне действительно пора. Ты добьешься успеха, чем бы ни решил заниматься. Я верю, что, когда придет время, ты будешь делать свое дело честно и достойно. Знай: ничто и никто не разорвет ниточку между нами, хоть мы и должны расстаться. Боюсь, с Мэй что-то серьезное. Она мне как сестра. Да, мы с ней принадлежим к разным классам, но та ночь на «Титанике» связала нас навсегда. Это нельзя объяснить. Возможно, когда-нибудь ты переживешь что-то похожее. Это особая дружба, выкованная в пламени страшных событий. Порой мне кажется, что «Титаник» будет преследовать меня до последнего вздоха, и все же благодаря ему я встретила Мэй и за это благодарна Создателю. Она заботилась о моем отце, ухаживала за мной, когда папа умер, а ты… Теперь понимаешь, почему я просто обязана вернуться?
Родди кивнул.
– Будь верен себе, мой мальчик, – на прощание сказала Селеста. – Не поддавайся на дурное. Твой отец глубоко несчастлив. Прошу, не суди все супружеские отношения по примеру тех, что сложились между твоими родителями.
Паровоз, пыхтя, подошел к станции. Селесту охватила паника: а вдруг они расстаются навсегда?
– Не пропадай, пиши… Приезжай навестить нас, – всхлипывала она. – Боже, как тяжело… – Слезы застили ей глаза, она тянула к сыну руки, точно слепая.
– Все будет хорошо, мамочка. Обещаю писать, и… я все обдумаю. Ты приехала… я знал, верил, что это случится. Ты – моя единственная мама, другой мне не нужно. – Родди наклонился и крепко обнял мать, а она сотрясалась в рыданиях, испытывая одновременно боль разлуки, облегчение и страх.
– Береги себя, сынок, береги.
– До встречи! – крикнул Родди, когда Селеста встала у окна в вагоне, чтобы бросить последний взгляд на своего ребенка.
Родди шел до самого конца платформы, провожая мать, пока поезд не увез ее прочь.
Селеста сглотнула комок в горле. Расставаться так скоро было невыносимо, но что оставалось делать? Ей предстоит долгое путешествие домой, и, по крайней мере, в дороге будет время осмыслить разговор с Гровером и беседы с Родди, которые они вели на прогулках.
Что ожидает ее в Личфилде? На этот раз она не должна опоздать, ведь история не повторяется дважды. Или… Селеста не успела попрощаться с матерью, так неужели Господь не подарит ей несколько драгоценных секунд теперь, когда при смерти ее единственная подруга?
Прямо с вокзала Селеста направилась в больницу. Она молилась, чтобы Мэй пошла на поправку, и представляла, что та встретит ее, сидя в подушках, и укорит за долгое отсутствие. По пути через океан Селеста строила планы, как вывезет Мэй на отдых, например, в Уэльс или даже за границу, если уговорит ее пересечь Ла-Манш.
Однако при виде подруги у нее подкосились ноги; Селеста едва не лишилась чувств. Мэй лишь изредка приходила в сознание, не могла самостоятельно дышать и чудовищно исхудала. Живыми на ее лице остались только глаза, глаза цвета серебристого мрамора, в которых сверкнуло узнавание.
– Я здесь, Мэй. Я вернулась и больше никуда не уеду, пока ты не выздоровеешь.
Мэй стянула кислородную маску и прохрипела:
– Ты вовремя… Я ждала тебя… думала, уже не успеешь. – Она с усилием втянула воздух в легкие. – Я должна… признаться… тебе одной.
– Что такое, милая? – Селесту душили рыдания.
– Кое-что насчет Эллы и ночи на «Титанике»… Ты должна сказать ей… – Мэй тяжело вздохнула. – …Она не моя дочь… никогда не была моей…
– Тише, тише. Ты ведь помнишь, я была рядом с тобой.
Селеста ободряюще погладила Мэй, но та отстранила ее руку.
– Мне дали чужого младенца, а я умолчала об этом… Я сожалею о своем поступке, но… Бог свидетель, это правда. – Из горла Мэй вырывался свист; объяснение отняло у нее последние силы.
Вновь обретя дар речи, ошеломленная Селеста спросила:
– Ты ничего не путаешь?
Так это правда? В ту страшную ночь Мэй в самом деле забрала чужого ребенка?
– Мать знает свое дитя… особенно когда глаза у него синие, а не карие…
– Кому еще известно?.. – испуганно прошептала Селеста. – Господи, Мэй, столько времени прошло!
– Я не смогла отдать ее… после того как погибла Элен. Селеста, милая, прости, что взваливаю на тебя… Умоляю, будь мне другом… – еле слышно вымолвила Мэй. Жизнь покидала ее, глаза заволокло туманом; она смотрела в пространство, на что-то такое, что видела она одна.
– Я постараюсь… – только и выдавила Селеста, охваченная смятением.
– Я должна была кому-то признаться…
Мэй в полном изнеможении откинулась на подушки. Последовал короткий полувздох-полувсхлип, а за ним – тишина. Тяжкие испытания Мэй Смит завершились, а ее собственные – с ужасающей ясностью осознала Селеста – только начинаются.
Селвин стоял в коридоре и смотрел в окно. Селеста медленно покачала головой.
– Все кончено… Не понимаю, как обычная царапина может привести к смерти?..
– Инфекция попала в кровь, а кровь разнесла ее по всему организму. Все очень просто и очень страшно. Я много раз видел подобное на войне. Бедная Мэй, она не заслужила такой участи, – вздохнул Селвин. – Боже, как мне будет ее не хватать… Мы спорили по каждому пустяку, но я восхищался ею. Она сильная женщина… Преодолела себя, вынесла все трудности, да и мне преподнесла пару уроков. Рядом с ней мне было стыдно за себя. Жизнь чертовски несправедлива!
В глазах брата стояли слезы, он едва сдерживал чувства.
– Мне надо выпить чего-нибудь покрепче, и плевать, если меня увидят, – устало произнесла Селеста.
– Тогда к «Королю Георгу»?
– Куда угодно, только уведи меня отсюда. Ты думаешь, что знаешь своих друзей, а потом оказывается… Ох, Селвин, у нас новая проблема, и большая.
– Ничего, сестренка, мы справимся. Понимаю, смерть Мэй – потрясение для всех нас, но в первую очередь мы должны известить Эллу. Она сейчас с Хейзел.
– Не торопись, пусть побудет там еще немного. Сперва я должна тебе кое-что рассказать, и, боюсь, никакое время это не изменит.
– Значит, к «Георгу»?
– Идем, – коротко отозвалась Селеста. Усталость накрыла ее с головой.
Селеста подумала об Элле, которая сейчас находится с семьей Хейзел и ни о чем не подозревает. Бедняжка… Поразительно, как Мэй умудрилась сохранить все в секрете. Селесте казалось, что подруга ее предала. Сколько было писем, сколько добрых дел она совершила… А теперь на попечении Селесты сирота – непонятно кто и откуда. Реально ли вообще по прошествии стольких лет выяснить ее настоящее имя, разыскать родителей?
Элла сидела на берегу канала, смотрела в мутную воду и пыталась заглушить в себе боль. Мама просто взяла и бросила ее! В гробу Мэй лежала такая красивая и спокойная – на ее губах застыла легкая улыбка, как будто она была рада покинуть бренный мир. Маму похоронили у целебного колодца в Незерстоу, и Элла осталась на свете одна-одинешенька.
После скромных похорон все собрались на чай в столовой колледжа – Хейзел с семьей, Арчи Макадам, несколько женщин, вместе с которыми Мэй когда-то работала. Все были очень добры к Элле, но это не отменяло того факта, что отныне у нее никого нет.
Теперь, когда мама больше не хлопочет на кухне, Ред-хаус уже не тот. Элла с нетерпением ждала уроков в художественном колледже, где никто не приставал с расспросами и утешениями. Когда она занята, у нее хотя бы руки не трясутся. Порой она чувствовала себя измочаленной тряпкой, но усилием воли продолжала вести записи, читать, учить теорию – делать что угодно, лишь бы не думать о возвращении в пустой, холодный дом.
Она работает над куском камня, внутри которого, несомненно, заключена форма, и эта форма рвется наружу, однако Элла пока не видит ее контуров. Преподаватель часто повторяет, что искусство – это эмоциональное отражение зрительной картины мира, но для Эллы это лишь слова. Ее эмоции сложны и противоречивы, они мешают пальцам, мешают нащупать в камне душу. Уже не раз она в отчаянии швыряла резец через всю комнату.
Велик риск, что ее произведение выйдет похожим на памятники, установленные на местном кладбище, – сентиментальные и заурядные. С другой стороны, это экзаменационная работа, которая будет представлена на выставке в конце семестра, шанс доказать, что Элла не бездарна. Она терялась в сомнениях, перескакивала с одного замысла на другой.
В тот вечер за ужином Арчи поинтересовался у Эллы, как прошел день, и она, не в силах проглотить ни кусочка, поделилась с ним своими терзаниями.
– Не могу ничего придумать, не могу даже сосредоточиться. Наверное, я безнадежна.
– Тогда не думай, – предложил Арчи. – Выкини задание из головы, постарайся отвлечься, расслабиться.
Разумеется, он хочет помочь, но как можно расслабиться, если у тебя только что умерла мама? Все, на что ее хватает, – бродить по городу, снова и снова посещать те места, где они с матерью бывали вдвоем. Эти маленькие путешествия служили Элле утешением, воскрешали в памяти подробности их прошлой жизни.
В воскресенье утром она оказалась на пути между парком Ломбард-Гарденс, рядом с которым они когда-то снимали комнату, и Дэм-стрит. Элла направлялась к собору, словно шла проведать каноника Форестера. Ноги сами привели ее к западному порталу, к скульптурам, которые она уже считала своими старыми друзьями. Различные святые, ветхозаветные пророки, большая статуя Моисея, а рядом, поменьше, – архангелы: Гавриил, Михаил, Уриил и Рафаил. Внутри тоже можно бесконечно смотреть на лики ангелов, изучать статуи горгулий, любоваться прекрасными «Спящими детьми» Фрэнсиса Чентри[22].
Сидя в дальнем уголке собора, Элла вдруг поняла, что́ изваяет. Это будет простое, усталое лицо женщины, изрезанное скорбными морщинками. Она вспомнила статую капитана Смита в Музейном саду, его суровые и печальные черты, взгляд, устремленный в морскую даль. Сколько раз ее мать со слезами на глазах стояла перед памятником? Элла до сих пор не знает, почему эта скульптура всегда приводила маму в такое волнение. Как-то она попыталась спросить, но Мэй отмахнулась и лишь сказала: «Подрастешь, тогда объясню».
Теперь им уже не поговорить, а у Эллы осталось множество вопросов без ответа. Именно здесь, в окружении статуй, в ней начала крепнуть уверенность в своих силах. Она вырежет из камня лицо, знакомое ей всю жизнь. Чей образ она знает лучше, чем образ родной матери? Не нужны никакие сверхсложные идеи, лучше работать с хорошо известным материалом.
Элла посмотрела вверх, на купол. В соборе хорошо думается. Сколько раз она в одиночестве сидела тут, дожидаясь, пока у мамы закончится смена, сколько раз они рука об руку шли по широкому проходу…
Мистер Макадам прав. Нужно, чтобы вода отстоялась, осадок ушел на дно, и поверхность стала прозрачной. Когда придет пора, формы и образы заговорят сами. Не это ли имел в виду преподаватель, говоря об эмоциональном отклике?.. Скорее бы наступил понедельник.
Семестр почти закончился, впереди долгие летние каникулы. Селеста сидела в саду и наслаждалась ласковым вечерним теплом. Селвин, как обычно, в Личфилде, на встрече старых боевых товарищей; Элла и Хейзел ушли на танцы и останутся ночевать в Незерстоу.
Селеста повернулась к Арчи. Лучи заходящего солнца освещали резкие черты его лица. Он выглядел спокойным и расслабленным после сытного ужина из хорошего ростбифа и первой клубники.
– Есть какие-нибудь мысли по поводу того, что я рассказала тебе вчера вечером?
После нескольких месяцев сомнений Селеста выложила ему признание Мэй. Арчи потягивал трубку и больше слушал, чем говорил.
– Я обязана выяснить, правда ли это, – продолжила она, – только с чего начать?
– С начала, – улыбнулся Арчи. – Поезжай туда, откуда Мэй родом, узнай, помнит ли ее кто-нибудь. Прошло не так много времени, наверняка сохранились записи о рождении и крещении ребенка. Поговори с ее бывшими подругами, которые до сих пор там живут.
– Мне известно лишь, что она воспитывалась в каком-то сиротском приюте недалеко от Болтона, где и познакомилась с Джо, а потом они устроились работать на хлопкопрядильную фабрику. Документы на ребенка ей выдали перед отъездом из Болтона; Мэй все твердила, что бумаги утонули вместе с «Титаником». Не хочу мутить воду, но чем больше вспоминаю, тем сильнее убеждаюсь, что она что-то скрывала, чего-то опасалась. Мэй ни разу не съездила в Болтон, это еще тогда показалось мне странным. Я считала, память о родном городе причиняет ей боль, но что, если перед смертью она сказала правду? Даже думать не желаю, что она задурила всем нам голову и просто использовала нас.
– Ну-ну, разве это та Мэй, которую мы знали? Она была очень предана тебе и дорожила вашей дружбой. Полагаю, несчастная женщина совершила ошибку, после которой уже не видела пути назад. Ложь росла и росла, как снежный ком, и в конце концов Мэй уже не могла с ней справляться. Давай успокоим твою душу – возьмем драндулет Селвина, съездим в Болтон и осторожно наведем справки.
Сердце Селесты забилось чаще.
– Ты поедешь со мной?
– Разумеется. Что еще делать учителю на каникулах, как не путешествовать? Заодно заглянем в Озерный край. С удовольствием вновь полюбуюсь красотами Алсуотера и Борроудейла. Устроим себе отпуск – остановимся в разных номерах, все строго по закону, – совершенно серьезно предложил Макадам.
– Гм… – Уголки губ Селесты разочарованно поползли вниз. – Да, конечно.
– Я всего-навсего забочусь о твоей репутации, – расхохотался Арчи.
– А я – нет. Мне надоело сидеть и ждать, пока Гровер снизойдет до развода. Этого никогда не случится. – Она посмотрела Арчи в глаза. – Согласись, мы с тобой и без того слишком долго ждали. Жизнь очень коротка и жестока – этому меня научили Мэй и «Титаник». По-моему, пора начать жить так, как нам обоим хочется. – Пальцы Селесты потянулись к руке Арчи. – Жаль, что мы не встретились раньше, много лет назад.
– Нет, на свете все устроено иначе. Стрелки часов нельзя повернуть вспять. Тогда я был женат. Потом началась война, Элис и Руперт погибли… – Арчи умолк и стиснул ладонь Селесты. – И все же ты права. Сейчас наше время, моя дорогая девочка, нам дан второй шанс на счастье, но я не позволю, чтобы твое имя вымарали в грязи.
– Кому какое дело, если мы уедем вместе?
– А Элла? Какой пример мы ей подадим?
– Поверь, эта юная леди насмотрелась в колледже еще и не такого. Только вчера она рассказывала, что один из преподавателей является на лекции до того пьяным, что его приходится укладывать на кушетку в подсобном помещении, и пока он не протрезвеет, его конспекты читает один из старшекурсников. Тем не менее ты тоже прав: нельзя забывать о твоей преподавательской должности.
– Моя личная жизнь – это мое дело; главное, чтобы лекции были понятны студентам и они успешно сдавали экзамены, а вот за тебя я всерьез беспокоюсь. Личфилд – маленький городок, в нем обязательно найдутся подлые душонки, которые тебя затравят.
– Арчи, я люблю тебя за нежность и заботу, которые ты проявляешь по отношению ко мне. Не знаю, что бы я делала без тебя после того, как Родди уехал в Америку, а Гровер начал строить мне препоны. Теперь еще эта путаница с Эллой. – Селеста вспомнила, как они впервые случайно столкнулись на борту «Саксонии». Фортуна вновь перетасовала карты… – Ты – моя судьба. А ведь поначалу я скверно обращалась с тобой.
– А-а, холодная и неприступная миссис Форестер. Я знал, что когда-нибудь ты оттаешь, – с улыбкой произнес Арчи и бросил взгляд на наручные часы. – Уже поздно. Мне пора возвращаться к себе на квартиру.
– Почему?
– Потому.
Арчи встал, но Селеста силой усадила его обратно.
– Останься, Арчи. Что ждет тебя в твоей холостяцкой норе? – Ее щеки заалели.
– Ты уверена? Что скажет Селвин?
– Предоставь Селвина мне. Ему давно наплевать на такие вещи. Мы и так потеряли много времени. Пускай люди думают все, что угодно, меня это не волнует. Если хочешь, будем считать тебя нашим новым квартирантом. Мне правда все равно, что скажут. Все эти годы я делала только то, что считала своим долгом… Пожалуйста, не уходи сегодня.
– Если не уйду сегодня, захочу остаться у тебя насовсем. – Арчи привлек Селесту к себе и поцеловал.
– Отлично, – промурлыкала она.
Селеста неторопливо взяла Арчи за руку, закрыла веранду и повела его вверх по лестнице в спальню. Разве они не заслужили немного счастья, пока еще молоды и могут им насладиться? Мэй не осудила бы их за это. Если Селесте предстоит расследовать, кто же такая Элла, помощника лучше Арчи не найти.
Акрон
Все, о чем может говорить папа, – это падение цен на резину на мировых рынках, массовые увольнения с резиновых фарбик и уменьшение зарплат, чтобы остановить развитие отрасли. Ради увеличения поставок акронские резиновые компании вторглись в Африку и на Дальний Восток, но цены продолжают падать. Ходят разговоры об испытаниях новых шин, предназначенных для автомобилей, перевозящих грузы на дальние расстояния, и сельскохозяйственных тракторов. Для каждого эксперимента нужны ученые и крупные вложения средств. Ситуация в промышленности меняется, отцу все труднее общаться с новыми людьми, которые приходят на фирму и к мнению которых прислушивается руководство. Он боится потерять должность, все больше пьет и постоянно не в духе; по любому поводу кричит на сотрудников. Некоторые уже покинули «Даймонд раббер» и устроились в другие компании. С какой стати подчиняться хаму и грубияну, да еще выслушивать от него оскорбления?
Бабушка Хэрриет почти не бывает дома. Она наносит визиты, берет уроки шитья, обедает с подругами, так что Родди сидит дома один и учит уроки, однако мысли его далеки от учебников.
После отъезда мамы он не находит себе места, мучается сознанием того, что все, сказанное ею об отце, – правда. Гровер Паркс – законченный эгоист, который использует людей в своих целях. С чужими он само обаяние, но как только дверь за гостями закрывается, отец уходит в библиотеку и там до посинения наливается бурбоном.
Он бросил Луэллу ради другой девушки, а ту – ради третьей, и так далее, причем каждая следующая моложе предыдущей. Отец заваливает их дорогими подарками, но ни одна из них не задерживается надолго. Последняя явно заглядывалась на Родди, чем изрядно его напугала. Как может отец предпочитать всех этих девиц маме?
В письмах она часто упоминает Арчи Макадама. Арчи переехал в Ред-хаус, чтобы помогать Селвину ухаживать за садом… ну, или под каким-то похожим предлогом. Мама и Арчи вместе ездили в родной город Мэй известить ее друзей и знакомых о кончине. После этого они отправились в Озерный край, но из-за сильных дождей поспешили вернуться домой. Элла сдала все экзамены и получила направление пройти дипломный курс в Бирмингеме. Она надеется получить грант, чтобы вместе с сокурсниками съездить в Париж. Жизнь в Англии так и кипит, Родди даже немного завидует. А он застрял в Резиновом городе, ничем не занят, никуда не спешит. Играет с друзьями в бейсбол, футбол и теннис, не видя перед собой никаких перспектив и целей, – одним словом, просто прожигает дни.
Ясно одно: в резиновый бизнес он не пойдет. Огромные заводы, источающие едкий запах, совершенно его не привлекают, сколько бы папа ни расхваливал свою фирму. Зато ему нравится новая автомобильная база, где летом подрабатывает товарищ Родди, Уилл Морган. Компания «Мотор карго» занялась доставкой автомобильных шин с резиновых фабрик на базы и склады. Несколько человек в складчину купили огромную фуру, а затем получили лицензию на транспортировку грузов за пределы штата – в Пенсильванию, Виргинию и дальше. Теперь они заключают уйму контрактов с перевозчиками – водителями, которые отвезут груз в любую точку. Блестящая идея и такая простая!
Уиллу-то хорошо, он учится водить эти огромные автомобили. Теперь приятель только и рассказывает, как здорово кататься на больших трассах и испытывать новые шины по заказу производителей резины. Но если одна компания занялась этим бизнесом, почему бы его не подхватить и другой? Однажды за ужином Родди поделился с отцом этой мыслью. А что, неплохо было бы основать собственную транспортную компанию.
– На кой черт? – ухмыльнулся отец. – Это занятие не для джентльмена.
– Среди нас есть джентльмены? – рискнул пошутить Родди. – Я что-то ни одного не вижу.
Шутка вызвала не больше веселья, чем проколотая шина.
– Я заплатил кучу зеленых не для того, чтобы мой сын стал шофером.
– Мы могли бы нанять водителей, – продолжал Родди, веря, что из этого выйдет что-то стоящее.
– Я привез тебя сюда как наследника и продолжателя моего дела, – отрезал Гровер, игнорируя энтузиазм сына.
– Я просто предложил, – разочарованно произнес Родди.
Вполне разумная мысль – организовать собственное дело. Даже если для резиновой индустрии наступят черные дни, всегда найдутся тяжелые и объемные грузы, которые потребуется перевезти из одного штата в другой.
– Тебе пора поступать в Акронский университет. Изучишь физику и химию, будешь иметь хорошие шансы получить работу.
– Зачем? Я не намерен становиться вторым мистером Марксом, – пожал плечами Родди, имея в виду одного из самых знаменитых исследователей акронской научной лаборатории.
– Боюсь, при таких оценках, сын, тебе очень повезет, если я смогу устроить тебя вообще хоть куда-нибудь. Когда я был в твоем возрасте, мне никто не помогал.
– А вот и неправда. Дедушка Паркс разбогател и отправил тебя в колледж.
В этот момент в столовую вошла Хэрриет, и Гровер сразу повернулся к ней, гневно сверкая глазами.
– Какой еще чепухи ты наговорила моему сыну? Если компания «Даймонд раббер» хороша для меня, то и для него тоже!
– Зачем мне настраивать его против твоей фирмы? По-моему, Родерик просто слеплен из другого теста, – ответила Хэрриет, уже опасаясь, что разговор зайдет не в ту сторону.
– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать? – заревел Гровер, вскочив из-за стола.
– Только то, что Родерик желает идти своим путем, и это вполне естественно.
– С такими мозгами ему не обойтись без серьезной помощи. Разве для того я притащил его сюда, чтобы он провалил экзамены и не набрал баллов для университета? Мужчины семьи Паркс не терпят поражений!
– Но я хочу совсем не этого, – возразил Родди.
– Да плевал я на то, чего ты хочешь! Ты – мой сын и будешь делать, как я велю.
– А иначе что? – От гнева и отчаяния у Родди застучало в висках. – Напоишь меня снотворным и перекинешь через забор резиновой фабрики?.. Я – не твой раб!
– Не дерзи мне, юноша!
– А иначе что? – Родди приблизился к отцу и в упор посмотрел на него. – Изобьешь до полусмерти, как бил мою мать и ее? – Он указал на Хэрриет, которая тряслась у двери и бочком пробиралась к лестнице.
– Наслушался вранья английской шлюхи?!
– Не говори так о моей матери! Ты ей в подметки не годишься. Я хорошо изучил тебя, ты просто скот!
– Да как ты смеешь!
Гровер занес руку для удара в челюсть, но Родди был к этому готов, поэтому нырнул в сторону, вскинул руки и отразил выпад, а затем набросился на отца. Годы сдерживаемого отчаяния наполнили его кулаки свинцом. Не помня себя от ярости, он сбил Гровера с ног, повалил на пол и принялся колотить, пока тот не съежился под градом ударов, окровавленный и беспомощный.
– Ну, как тебе? – заорал Родди.
Хэрриет подбежала к нему и попыталась оттащить назад.
– Родди! Родерик! Прекрати, ты убьешь отца! – кричала она.
– Смерть – слишком легкое наказание для него! Я ненавижу его, ненавижу за все, что он сотворил со своей семьей. Ты больше никогда не будешь приказывать мне, слышишь?
Гровер остолбенело посмотрел на него, а потом издал один-единственный, последний вопль ярости:
– Вон!!! Чтобы духу твоего здесь не было!
– С удовольствием, только имей в виду: бабушку я забираю с собой. С этой минуты ты и пальцем до нее не дотронешься. – Родди повернулся к Хэрриет. – Собирай вещи, мы уходим отсюда. Сегодня переночуешь у Эффи Морган.
Хэрриет не сдвинулась с места.
– Я никуда не пойду, – заявила она. – Это мой дом. Не желаю, чтобы о нас чесали языками.
– Без тебя и я не уйду! – воскликнул Родди, однако Хэрриет была непоколебима. – Я обещал маме…
Хэрриет подняла голову и устремила взгляд на Гровера.
– К добру или к худу, он мой сын. Никогда не думала, что увижу, как вы двое деретесь до крови, точно горные козлы, но, видимо, к этому дело шло давно. Родерик, тебе действительно лучше уйти. Рукоприкладства в этом доме я более не потерплю.
Она помогла сыну подняться с пола. Казалось, Гровер до сих пор не пришел в себя от изумления.
– Ты давно заслужил сегодняшнюю трепку, Гровер Паркс, – обратилась Хэрриет к сыну. – Я рада, что Родерик не станет твоей копией. Гровер, Гровер, что же ты натворил… Ты уничтожил все хорошее, что было в твоей жизни, и, что самое печальное, пока даже не сознаешь этого. Но однажды прозрение наступит. Ты окончишь свои дни жалким, одиноким стариком, если не изменишься. Сожженные мосты очень трудно восстанавливать.
Гровер сидел на полу и отряхивал одежду, делая вид, что не слышит слов матери, затем поднял налитые кровью глаза.
– Вышвырни отсюда этого неблагодарного щенка, иначе я тумаками научу его уму-разуму.
– Ты все еще ничего не понял? Дням, когда ты мог раздавать тумаки, настал конец. Родерик уйдет отсюда и больше не вернется, если ты сейчас же не попросишь у него извинения.
– Еще чего! Я лучше знаю, что ему нужно, и должен за это извиняться?
– Он не твоя собственность. Считай, ты лишь взял его на время – так всегда бывает с детьми. Ты упустил свой шанс. Не хотелось бы целиком и полностью нести ответственность за то, что из тебя получилось, и все же… Мы с отцом слишком много позволяли тебе командовать. Посмотри на себя! Какая женщина захочет от тебя родить? Я беру назад все мои слова о твоей жене. Селестина знала, что делала, когда схватила сына в охапку и прыгнула на пароход. Очевидно, «Титаник» кое-чему ее научил. Только она попала из одной катастрофы в другую. Прошу тебя, извинись перед сыном, пока не поздно.
В гробовой тишине Родди закрыл дверь, оставив позади жизнь в Оук-корт. Высоко в небе висела луна, звезды освещали подъездную аллею, по которой он шагал, сжимая в руке саквояж с одеждой. Куда ему теперь податься?
В этот момент Родди владела только одна мысль: он свободен! С плеч будто свалился тяжкий груз. Бабушка права, пути назад нет. К отцу он ни за что не вернется, однако, если не хочет умереть с голоду или замерзнуть в ночи, нужно поскорее что-нибудь придумать.
Родди бодро направился в сторону города, манившего к себе огнями. Он уже знал, что будет делать. Цепи разорваны, оковы сброшены, впереди новая жизнь. И пускай ему страшновато, он уверен: все будет хорошо.
Близилось Рождество. Селеста составляла список покупок в мясной, кондитерской и зеленной лавках. Несмотря на тяжелые времена, нужно отметить праздник как полагается. Если бы вспомнить, что и как делала Мэй… На кухне ее отсутствие ощущается особенно остро.
В этом году многие мужчины остались без работы, так что для их семей праздник будет невеселым. Сама Селеста успела поработать на продуктовом складе и в магазине одежды. Говорят, в стране глубокая экономическая депрессия.
В отличие от многих, Селесте повезло: у нее есть дом и семья – люди, которым она небезразлична. Вдобавок в Ред-хаусе не сидят без средств – Арчи и Селвин регулярно приносят домой деньги. Да, они везунчики и потому обязаны делиться с другими. На Рождество Селеста хочет порадовать Эллу, хоть немного подбодрить ее после тяжелого года. Из Кэннок-Чейс привезут елку, а на соседней ферме уже заказана индейка. Для детей из городского приюта Селеста готовит небольшие чулки с подарками.
Элла заканчивает выпускной курс, специализируется на скульптуре. Кроме того, она подрабатывает в младшем отделении Бирмингемской школы искусств, каждый день ездит на поезде и отчаянно влюблена.
Она так тщательно скрывала имя предмета своей страсти, что Селеста начала опасаться, уж не женат ли этот тип и не водит ли девушку за нос. Однако Кир Уолш оказался худым, нескладным и взъерошенным молодым человеком одних лет с Эллой, социалистом с твердыми убеждениями в отношении политической ситуации и прав трудящихся. Он преподавал рисование с натуры, не посещал церковь и поначалу косился на семью Эллы с подозрением. Его родители были ирландцами, осевшими в Бирмингеме, но Кир никогда о них не упоминал и говорил исключительно о митингах, предвыборных кампаниях и о том, что средний класс не имеет понятия об условиях жизни в городе. По мнению Селесты, грубоватый, хотя искренний и честный юноша; «нешлифованный алмаз», как сказал бы каноник Форестер.
Селеста видела, как светилось лицо Эллы, когда за столом Уолш читал им лекцию о распространении фашизма в Италии и Германии. Девушка от него просто без ума, а он смотрит на нее с изумлением, словно не верит, что такая красавица внимает каждому его слову.
– Вряд ли он ей подходит. Она еще совсем ребенок, – как-то за ужином шепнула Селеста на ухо Арчи. – Мне было столько же, когда появился Гровер, и вот чем закончилось.
– Сейчас все иначе, – возразил Арчи. – У молодых больше возможностей быть самими собой. Если они любят друг друга, то найдут общие точки.
– Но у него такие радикальные взгляды! – не соглашалась Селеста, наполняя чулки мандаринами и орехами. – Он говорит, в Европе скоро вспыхнет новая война. Германия наращивает мощь, строит железные и автомобильные дороги – использует труд своих безработных. Это ведь не так, войны не будет, правда?
– Они едва знакомы, да и Кир, похоже, из тех парней, которые не торопятся с женитьбой, – рассмеялся Арчи. – Пусть себе встречаются.
Селеста до сих пор не открыла Элле тайну ее происхождения и настоящую причину их с Арчи поездки в Болтон. История Мэй и Джо подтвердилась, однако о ребенке никто не мог сказать ничего определенного, за исключением того, что у четы Смитов родилась девочка. Викарий тоже не сумел помочь, сказав в свое оправдание, что крестил сотни младенцев. Одна из девушек с бумагопрядильной фабрики вскользь обронила, что Джо был светловолосым, тогда как Мэй утверждала, что он брюнет. Удастся ли Селесте когда-нибудь раскопать факты? Она не хочет говорить об этом с Эллой, пока не будет иметь на руках доказательств.
Никак не удается найти подходящий момент, чтобы начать этот разговор, заново вскрыть глубокую рану – вот в чем проблема. Селеста терзалась сомнениями: может, вообще забыть обо всем? Арчи, однако, ее аргументы не казались убедительными.
– Мы обязаны рассказать Элле о наших предположениях, она имеет право выяснить правду. Ей ведь даже о «Титанике» неизвестно!
– Хорошо, расскажу, только сейчас не время. Она не слушает никого, кроме своего Кира.
В этом году Рождество выйдет скромным, и главным событием сочельника будет полуночная служба в соборе. Селеста отправила Родди подарок, надписав на посылке адрес автобазы в окрестностях Акрона, где он теперь обитает. Ей ничуть не жаль, что мальчик оставил Оук-корт. В длинном письме он подробно описал сцену своего ухода. Селеста охотно посмотрела бы, как Гровер корчится на полу, получив дозу своего же лекарства. Она разорвала все контакты с мужем. Когда Элле станет известно, как в действительности обстояло дело, и когда жизнь опять наладится, Селеста будет добиваться развода, но все по порядку.
Вместе с приятелем Уиллом Родди постепенно создает собственный парк большегрузных автомобилей. В их подчинении целая команда водителей, нанятых по контракту. Они занимаются перевозкой грузов из штата в штат, накручивая на спидометры тысячи миль.
Хотя Родди теперь сам зарабатывает себе на хлеб, в его письмах по-прежнему сквозят неудовлетворенность и тревога. Селеста чувствует, что сын разочарован тем, как повернулась жизнь. В Англию он не собирается, Селеста перестала и спрашивать об этом. Зачем ему теперь возвращаться? И все же разлуку с сыном переносить тяжело. Конечно, Элла ей как дочь, однако в сердце на первом месте всегда Родди, единственный сын. Рядом с ней хватает родных людей, но сейчас все равно все не так, как в прежние времена, когда они жили впятером – она, Мэй, Элла, Родди и папа. Как весело они проводили Рождество! Жизнь казалась проще и интересней: нужно было придумать, чем развлечь пожилых священников, не пропустить репетиции рождественского хора, купить детям подарки и спрятать их в укромном местечке – сколько счастливых воспоминаний…
Селеста улыбнулась и вздохнула, вспомнив, что старая жизнь держалась на обмане, который она сочинила по поводу своего возвращения, на секретах, что хранила Мэй, да и семьей в обычном понимании они не были.
Появление в доме Арчи многое изменило. Теперь Селвину есть с кем поговорить о том, как в доме не хватает Мэй. Благодаря Арчи Селвин сумел завязать с выпивкой и еще дальше продвинуться в деле помощи ветеранам. Благодаря ему зарубцевалась часть старых душевных травм, нанесенных войной. Арчи и Селвин говорили на темы, общие для них, бывших солдат. В свою очередь, Селеста может только догадываться, что оба пережили. Это что-то вроде тайного братства, куда нет входа гражданским, – такое же чувство единения возникло между нею и Мэй, разделившими события кошмарной ночи в апреле 1912 года.
Однажды утром, делая последние покупки к Рождеству, Селеста завернула в Музейный сад. Мэй порадовалась бы, узнав, что она зашла проведать памятник капитану Смиту. Неухоженная статуя являла собой печальное зрелище: обгажена птицами, едва видна в разросшемся кустарнике. Селеста вспомнила гордого, подтянутого капитана, когда тот прохаживался по палубе, зорким глазом наблюдая за экипажем и пассажирами. Как печально окончил он свои дни…
Селеста взглянула в резко очерченное лицо капитана Смита и обнаружила, что говорит с ним, словно он способен ее слышать: «Что мне делать с девочкой, которую вы спасли? Кто она? Откуда взялась? Как открыть ей правду, не причинив боли? Жаль, вы не можете рассказать мне, что видели».
Статуя капитана пробудила в душе Селесты ворох воспоминаний о той ужасной ночи. Она поежилась, чувствуя себя глупо, – ну вот, стоит на холодном ветру и разговаривает с куском камня. «Я делаю это ради моей подруги Мэй, – промолвила она. – Мы называли друг друга «сестрами по «Титанику». Катастрофа связала нас навеки».
Про себя Селеста отметила, что на мемориальной табличке «Титаник» не упомянут; это название никто не хочет помнить, а Эдвард Джон Смит – капитан, чей многолетний добросовестный труд не снискал уважения. Пожалуй, Селесте стоит почтить его память – освежить скульптуру, взявшись за ведро и тряпку. Она обратила внимание на четко выделяющиеся буквы: «К. Скотт» – фамилию женщины-скульптора, точно воссоздавшей сходство с реальным человеком.
Мэй как-то рассказывала ей, что Элла вообразила себя дочерью одного из членов экспедиции капитана Скотта. «Представь, в какое положение она меня поставила! Мне пришлось объясняться с учительницей».
Сойдя на берег, Анджело поцеловал итальянскую землю. Неужели он вернулся в милую, старую Италию? Он проделал долгий путь от Марселя, но уже на палубе парохода почувствовал себя лучше, вдыхая бодрящий морской воздух и слушая оживленные разговоры пассажиров. На Анджело было добротное теплое пальто и шляпа – Кэтлин настояла на покупке обновок перед отъездом из Нью-Йорка. Не нужно считать его инвалидом, он просто едет домой и везет родне уйму подарков, фотографий и новостей.
Путешествие через океан прошло гладко, потом Анджело ехал на поезде, а потом, до самой фермы, на телеге – вверх по тропам, доступным только мулам. В золотых лучах тосканского солнца все казалось меньше и неторопливей, чем прежде. Теперь Анджело – городской житель, а не деревенский мальчишка. Он с трудом понимает местный диалект, на котором вырос, и все же невероятно счастлив вернуться к этим душистым холмам.
Старушка-мать упала в его объятия – маленькая, ссохшаяся, совсем непохожая на сильную, крепкую женщину, которая махала ему на прощание почти двадцать лет назад. Годы страданий избороздили ее некогда красивое лицо глубокими морщинами.
– Анджело, мальчик мой дорогой, дай взглянуть на тебя… Какой ты худой, какой бледный! Слава богу, я дожила до твоего возвращения. Ну, входи же, входи.
Анджело чувствовал себя почетным гостем: ему отвели комнату на верхнем этаже, постелили самый лучший матрас, а под кровать специально поставили
Соседи взирали на Анджело с благоговейным страхом, точно на пришельца из иного мира, ощупывали его костюм и пальто, разевали рты в беззубых улыбках.
На стол подали суп –
Анджело растрогался, увидев, что все его письма и открытки прикреплены к стене, в уголке над алтарем, – драгоценные письма, явно перечитанные по многу раз. Он почувствовал укол совести – надо было писать чаще.
Он столько всего должен рассказать, объяснить. Его считают богатым городским франтом, а вовсе не больным, безработным неудачником, который сумел выбраться сюда только благодаря выплате из социального фонда. Эти люди не желают слышать ничего подобного. Они хотят получить подтверждение, что, отпуская своих сыновей в далекие края, поступают во благо и жертва оправданна. Анджело не станет их разочаровывать.
Он уже успел забыть, в какой нищете жила семья и почему ферма не могла прокормить так много ртов. Теперь, сидя у жарко натопленной угольной печки, Анджело многое замечал. Младший брат Джанни, высоченный парень, которого он в последний раз видел мальчуганом в коротких штанишках, с тревогой поглядывал на него, опасаясь, что Анджело приехал насовсем и потребует свою долю в наследстве.
– Садись, ешь. – Отец подтолкнул его к столу первым.
– Только если все будут есть вместе со мной, – ответил Анджело, зная, что ему полагается самая большая порция. – Доктор сказал, я слишком много ем, это вредно для здоровья, – улыбнулся он и похлопал себя по животу. – Так что простите, если не слопаю все. Вы и так меня балуете.
На лицах кое-кого из детей отразилось явное облегчение; они тут же принялись уписывать угощение. Разве может он отнять у них кусок хлеба? Анджело откинулся на спинку стула, жалея, что его собственной семьи нет рядом. Они сейчас так далеко…
Сердцем он чувствовал, что встреча с домом пойдет ему на пользу, как и новые таблетки, которые нужно принимать каждый день. Однако, прежде чем предаваться радости и веселью, следует выполнить еще одну обязанность. Он должен пойти к родственникам Марии и отдать дань уважения ее памяти. Ему просто необходимо кое-что выяснить… Пальцы Анджело погладили в кармане крохотную пинетку – она пролежала там всю дорогу. Узнает ли он в конце концов правду об этом кружеве?
Акрон
Родди задержался в гараже – нужно убедиться, что отправки уйдут вовремя, ведь федеральные дороги уже сковало зимним холодом. Несмотря на пасмурную декабрьскую погоду, все пребывают в приподнятом настроении. Над головой Родди висят бумажные цепочки, хотя от этого унылый офис едва ли выглядит более празднично.
Автотранспортный бизнес приносит неплохие деньги, главное – обеспечить груз на обратный рейс. Они даже заключили договор со страховой компанией, застраховали риски при перевозках между штатами. В каждом штате свои законы, свои требования к лицензиям. Уилл опять в рейсе, поскольку Джимми Малоун в очередной раз сказался больным.
Джимми – самый ненадежный из водителей. Если не держать его в узде, он будет приходить на работу, когда вздумается. Двум молодым боссам нелегко управляться с опытными «зубрами», которые провели за рулем всю свою жизнь; отдавать распоряжения шоферам, готовым спать на земле и гнать по многу часов без перерыва ради экономии времени и денег. Джимми не стесняется прибегать к самым разным ухищрениям, лишь бы отлынить от работы. Однако, если нужно, Родди и Уилл умеют проявить жесткость: им уже приходилось увольнять тех, кто пытался надуть контору.
«Фрахт экспресс» почти на равных конкурирует с крупными компаниями вроде «Роудвей» и «Карго», хотя заказов хватает на всех. Родди с самого начала знал, что этот бизнес обречен на процветание. Правда, чтобы купить новый грузовик и помещение под автобазу, ему пришлось воспользоваться деньгами, которые оставил в наследство дедушка Паркс.
Родди старался не забывать о бабушке, регулярно появлялся в церкви. Они обедали в загородном клубе в Портидже или в ресторане какого-нибудь акронского отеля, и за едой она посвящала его в дела отца.
– Он уже не такой надменный, как раньше. В «Даймонд раббер» вовсю затягивают пояса, так что о продвижении по службе речи не идет. Гровер потерял кучу денег на неразумных вложениях, продал Оук-корт и переехал в Талмедж. Я не намерена жить вместе с ним, для меня это слишком далеко. Я переберусь к Эффи Морган. Она вдова, и лишние деньги ей не помешают. Дом у нее большой, для двоих места более чем достаточно, да и тебя там ждет постель в любое время. – Хэрриет посмотрела на внука без особой надежды.
– Второй этаж гаража меня вполне устраивает. Удобно жить и работать в одном месте, – пожал плечами Родди.
За прошедшее время он сблизился с бабушкой Хэрриет, а ее характер с возрастом стал мягче. На этих встречах вдали от Гровера она раскрепощалась и была самой собой. Хэрриет рассказывала Родди о жизни в Акроне, когда она была еще девочкой, с гордостью показывала ему свои фотографии из альбома. Долгие годы под пятой у сына подошли к концу.
– Мы, Парксы, всегда держали голову высоко, так что не нарушай традицию, когда добьешься успеха, но и не заносись. Ты все работаешь и работаешь, неужели до сих пор не завел подружку? – Этот вопрос страшно интересовал Хэрриет, и она постоянно пыталась познакомить внука с «приличными барышнями».
– Бабуля, ну разве у меня есть время ухаживать за девушками? – вздыхал Родди.
– Умей делать дело, умей и позабавиться, юноша, – улыбалась Хэрриет.
Приятно, что бабушка о нем беспокоится, однако пока ему не до подружек. Во всяком случае, его не привлекают набожные девицы из церкви с тошнотворно-сладенькими улыбочками. Он не собирается повторять родительских ошибок.
Родди полностью устраивает нынешняя жизнь: поездки на Восточное побережье, через горы в Виргинию, на север и юг – в любую точку страны, куда можно доставить один груз и вернуться назад с другим. Резиновые шины – не проблема, главная опасность – крутые дороги и усталость, но под сиденьем у него всегда есть фляга с кофе. Обедая в придорожных кафе, он завел знакомства с другими дальнобойщиками и уже знает, с кем можно состязаться в скорости.
После той роковой ночи, когда он пришел в дом Уилла и попросился переночевать, Родди перестал оглядываться на прошлое и задумываться, как иначе могла бы сложиться судьба. Сейчас он сам себе хозяин, король дорог, и сам способен выполнить любую работу, которую поручает своим подчиненным. Он живет полной жизнью, даже «через край», как говорит встревоженная бабушка. Родди расстался с манерами ученика дорогой частной школы. В бизнесе выживает тот, кто сильней. Бог с ним, с Рождеством. У Эффи Морган или родителей Уилла для него всегда найдется кусок жареного мяса. Конечно же, он отправил подарки в Личфилд, даже ухитрился раздобыть две пары перчаток на меху для Эллы и миссис Аллен.
Родди сидел в закусочной, когда до его слуха донеслись протяжные голоса хора, исполняющего рождественский гимн по радио. На мгновение сердце защемило от тоски: вспомнились Личфилдский собор, озаренный свечами, праздничный стол в гостиной, украшенный плющом и остролистом, сливовый пудинг Мэй, в котором он всегда старался найти серебряную монетку, хлопушки со смешными колпаками внутри, шарады, песни у рояля и бодрые прогулки по стаффордширским полям на второй день Рождества.
Теперь все это далеко-далеко, в другом мире, а он, Родди, – мужчина, занятый мужским делом. Даже если он одинок, если труд тяжел, а результат непредсказуем, это его собственный выбор, и пути назад нет. Рождество – лишь дата в календаре, еще один рабочий день. И все-таки в глубине души ему хочется побывать дома. Дома? Прошло ведь уже столько лет…
Фрэнки Бартолини любил мессу навечерия Рождества: мерцание свечей, приглушенное шарканье прихожан во время торжественной процессии, когда священник кладет в ясли фигурку младенца Христа и освящает их. Фрэнки, служка в алтаре, чувствует собственную важность: облаченный в белое, он держит подсвечник на длинной ножке, пока священник нараспев читает молитву.
На улице идет снег, с неба сыплются пушистые хлопья, точь-в-точь как на рождественской открытке. Со своего места Фрэнки видит мать – на ней лучшая шляпка, золотисто-рыжие волосы на висках тронуты сединой. Патти глазеет по сторонам, выискивает друзей. Джека, как обычно, нет. Он вообще не ходит в церковь.
В этом году они впервые отметят Рождество без отца. В семье все бодрятся, хотя сильно тоскуют. Папа с огромным нетерпением ждал поездки в Италию и уже прислал им несколько открыток, однако его нет с ними больше месяца, и мама очень сильно скучает.
Денег на подарки и сладости взять негде. Работать приходится много, мама экономит каждый цент. Впрочем, скоро ей придется кормить на один рот меньше: Фрэнки уедет в семинарию учиться. Там он проверит, не ошибся ли с призванием. Он считал себя дезертиром, пока не увидел гордую улыбку мамы: «Ты родился на свет, чтобы служить Господу, и уподобишься Самуилу, сыну Анны, который среди ночи трижды услышал глас Божий, призывающий его. Не волнуйся, мы справимся. Патти уже кое-что зарабатывает выступлениями с ансамблем, да и папа скоро вернется, так что выкини из головы все мысли насчет того, чтобы бросить учебу. Следующий год мы начнем с чистого листа… Кажется, только вчера мы с вашим отцом познакомились в старом соборе Святого Патрика. Нас свело горе, а вместе мы обрели радость. Негоже печалиться заранее. У нас будет счастливое Рождество, Фрэнки, я точно знаю».
– Мама, когда мы пойдем домой и будем кушать печенье? Ты же обещала, – захныкала Патти. Ей всегда хочется есть.
Фрэнки задрал подол ризы и выудил из кармана две монеты по двадцать пять центов.
– Зайди в кондитерскую, а потом устроим пир.
– Фрэнки, – вспыхнула Кэтлин, – это же твои «хоровые» деньги, ты специально копил.
– Ну и что? Сегодня Рождество, всем полагается угощение.
На него и так уходили все деньги из семьи, ведь он учился в школе. Жест Фрэнки – не более чем выражение признательности, однако он рад, что может сделать хотя бы это. Джек заявится домой под утро, нагруженный вином, сладостями и подарками, и никто не станет задавать ему лишних вопросов. Он знает, как выжить, и давно приносит домой больше, чем Фрэнки. Джек хитер и ловок, точно крыса, он не позволит семье умереть с голоду.
Однажды Фрэнки докажет родным, что все жертвы, на которые семья шла ради него, не были напрасны. В день, когда он принесет обет, ниточки, связывающие его с семьей, разорвутся навсегда. Жизнь Фрэнка перестанет принадлежать ему, но до этого еще далеко. Сегодня Рождество, и все должны веселиться.
Натянутую атмосферу за столом не могли смягчить даже традиционные развлечения Дня рождественских подарков. В лице Эллы читалось страдание. В конце концов она закуталась с ног до головы и ушла в сад, в свою заледенелую мастерскую, а Селвин опять взялся за старое и ушел пить в соседний паб. Селеста уже начала думать, что зря так суетилась с приготовлениями к празднику. Даже Арчи выглядел серьезным и задумчивым. Она принесла ему бокал хереса и села рядом.
Арчи поднял глаза.
– Я хочу жениться на тебе, – объявил он. – Нам давно пора жить, как нормальным людям. Я устал быть тайным жильцом, любовником из шкафа.
– Это не так, – возразила Селеста.
– Выслушай меня, – перебил Арчи. – Нынешнее положение вещей тянется почти десять лет. Нам следует обратиться за советом к адвокату. Я должен знать, что ты будешь обеспечена, если со мной что-то случится.
– Я и так обеспечена… более-менее.
– Ничего подобного. Ты живешь в доме брата и проедаешь отцовское наследство, от которого, наверное, уже ничего не осталось. Я хочу, чтобы ты жила со мной, носила мою фамилию.
– Разве ты не счастлив здесь? – растерянно спросила Селеста, видя решимость на резко очерченном лице Арчи. С чего вдруг его разобрало?
– Разумеется, с тобой я счастлив где угодно, но ты? Как можно жить под постоянным давлением обстоятельств? Воспитывать чужого ребенка само по себе трудно, а Элла и вовсе не подарок в последнее время.
– Просто она еще слишком молода и неопытна. Для меня она как родная. У нее сложный период, поэтому рядом с ней должна быть женщина, которая поможет советом.
– Наша юная леди вполне способна зарабатывать себе на хлеб. Очень скоро она покинет этот дом под ручку с кавалером, но, надеюсь, не раньше, чем ты все ей откроешь.
– Нет, нет, пока не могу. Ты же видишь, в каком она состоянии. Так и придушила бы этого Уолша! Играет с ней, как с котенком, то оттолкнет, то опять поманит. Нужно подождать. Элла сейчас очень расстроена.
– Селеста, я больше не могу ждать, я и так слишком долго терпел. Тебе давно пора устроить собственную жизнь. Селвин прекрасно обойдется без твоей заботы, да и Элле пора рассказать правду.
– Как легко у тебя получается раскладывать все по полочкам! Я не позволю, чтобы ты или кто-либо другой планировал за меня мою жизнь. И что за спешка насчет Эллы? – Селеста чувствовала себя несправедливо обиженной. К чему вести неприятные разговоры в праздничный день?
– Я всего лишь хочу, чтобы ты подумала над моими словами. Я – не коврик для вытирания ног, у меня тоже есть чувства.
– Знаю, только… – Селеста тяжело вздохнула.
– У тебя всегда так. Вечно ставишь чужие интересы впереди своих собственных. Почему ты не хочешь принимать решения? Элла должна знать все, что известно нам. Неправильно скрывать это от нее.
– А что для нее изменится? – резко бросила Селеста. – Некоторые тайны – как останки затонувшего корабля: лучше их не трогать. Все женщины с младых ногтей учатся хранить секреты. Не стоит ворошить прошлое. – И почему Арчи так упрямится?
– Будет честно, если мы обо всем расскажем. Утаивая секрет Мэй, мы лжем, и это такая же ложь, как то, что я обычный квартирант. В конце концов, это оскорбительно по отношению к нашим друзьям.
– Прошу, прекрати.
– Прекратить что? – Элла стояла в дверях и с подозрением смотрела на них. – Что на этот раз я сделала не так?
– Ничего, милая, мы просто разошлись во мнениях.
– Вы упоминали мое имя. Так из-за чего спор?
– Арчи хочет, чтобы я получила от Гровера развод и мы поженились, – выкрутилась Селеста и покраснела.
– А я тут при чем? – Элла вызывающе скрестила на груди руки. – Вы говорили обо мне, я своими ушами слышала.
Повисла пауза. Селеста перевела взгляд на Арчи, ища поддержки, но тот лишь передернул плечами.
– По-моему, Селеста хочет тебе кое-что сказать.
– Не теперь, дорогая. Мы все немного взвинченны.
Элла не отступала.
– Что, что плохого я сделала? Вам не нравится Кир, знаю, зато он нравится мне.
– Дело совсем не в нем. – Селесту начала бить дрожь. – Кир никак с этим не связан. Видишь ли… – Она не договорила. – Арчи, будь добр, принеси мне хереса.
Арчи кивнул и вышел из комнаты, оставив Селесту наедине с Эллой. Что ж, никуда не денешься… Она постарается преподнести новость как можно мягче.
– Идем наверх, – сказала Селеста и быстро встала. Надо торопиться, пока остатки мужества ее не покинули.
Она подошла к большому шкафу для белья на лестничной площадке, открыла дверцу и извлекла оттуда старый чемодан, запрятанный в самый дальний угол.
– Помнишь? Мы забрали эти вещи из квартиры у Ломбард-Гарденс.
Элла равнодушно пожала плечами.
– Детские одежки, и что?
– Я говорила, они твои. Посмотри, какое прелестное кружево.
– Ну, и? Я их не трогала, они все пропахли нафталином, – сморщила нос Элла. – При чем тут это?
– Мама никогда не упоминала, что привезла эти одежки с «Титаника»?
– Нет, а с какой стати? Родди как-то говорил, ты была на том пароходе.
– Так же, как ты и твоя мама… – Селеста умолкла, ожидая реакции.
– Правда? Я плыла на знаменитом корабле, который пошел ко дну? Это тогда утонул мой папа? Почему же мама молчала? Не понимаю… – Нахмурив брови, Элла погладила крохотную распашонку.
– Все не так просто…
– Хейзел упадет в обморок, когда узнает. Надо же, я была на «Титанике», потом оказалась в шлюпке, и меня спасли. А-а, вот как вы познакомились с мамой. Я часто задавалась вопросом, как это вы с ней… И все-таки, почему она ничего мне не говорила?
– Мне нелегко произносить эти слова, Элла… Перед смертью твоя мать открыла мне тайну, которая касается тебя. В ту ночь ее мужа унесло волнами, он скрылся из виду, прижимая к груди их маленькую дочь Элен. Мэй спасли, вытащили из воды в ту же шлюпку, где сидела я. Потом к шлюпке подплыл капитан Смит и передал спасенного им младенца. Ребенка отдали Мэй, и этим ребенком была ты. Только утром, при свете дня она поняла, что ты – не Элен, но к тому времени уже не нашла в себе сил расстаться с тобой.
Элла смотрела на Селесту расширившимися глазами, пытаясь осмыслить шокирующую новость, и медленно качала головой, словно не верила услышанному.
– И ты знала уже давно? – спросила она. – Мама призналась только тебе? Зря ты ее послушала, она была не в себе. Однажды она уже говорила, что я – не ее дочь, но это неправда. Она не могла украсть чужого ребенка. – Элла сбежала вниз по ступеням. – Не верю! Зачем ты сказала мне?
– Арчи считает, я должна была сделать это сразу, как только узнала сама. Прости.
– Простить тебя? Не ты, а та женщина должна просить прощения. Как она посмела похитить младенца?
– Не надо так! Мэй всегда любила тебя как родную. Ты стала ее дочерью в ту самую минуту, как она взяла тебя на руки. На «Карпатии» – пароходе, который подобрал спасенных пассажиров, никто тебя не признал, поэтому Мэй решила, что Господь сохранил ей жизнь для того, чтобы она стала тебе настоящей матерью.
– Тогда кто же я? – В голосе Эллы зазвенел гнев. – Скажи, кто я такая! Ты отняла у меня одну личность, так дай другую. Где мне искать настоящих родителей?
– Не знаю… в списках пассажиров «Титаника», наверное. На твои вопросы должны быть ответы. Мы можем попытаться все выяснить.
– Каким образом? Прошло столько лет… Кого теперь интересует «Титаник»? И вообще, это не твое дело! Ты мне не родня! – с горечью выпалила Элла.
– И никогда ею не была, хотя все равно считаю тебя своей дочерью. Прости. Я знала, что открыть тебе правду будет нелегко. Сама не понимаю, почему сейчас решилась. Видимо, Рождество – особенное время для семей, у которых так много воспоминаний… Мы все начинаем с ностальгией вспоминать прошлое… – неуверенно промолвила Селеста, однако Элла ее не слушала.
– У тебя есть семья. У меня – никого. Ты только что лишила меня всего, что я считала своим. Надеюсь, ты удовлетворена.
Арчи вошел в гостиную и молча поставил на стол серебряный поднос. Его глазам предстали две женщины, мрачно взирающие друг на друга.
– Элла, прошу, не вини Селесту. Это была моя идея. Ты слишком долго не знала, как все обстоит на самом деле, и я рад, что сейчас наконец правда открылась.
– А я не рада! Сами пейте свой дурацкий херес. Я ухожу!
Элла вылетела из комнаты, затем громко хлопнула входной дверью.
Подавленная Селеста опустилась на стул.
– Арчи Макадам, ты доволен? Загнал меня в угол, заставил пойти на конфликт… Господи, сколько неприятностей, сколько слез, и все из-за того, что тебе потребовались ответы, из-за твоего собственного шаткого положения! Ты хотя бы понимаешь, что натворил?
– Не нервничай, наберись терпения, все будет хорошо.
– Не читай мне нотаций! Чертик выскочил из табакерки, и обратно его не засунуть. Я иду спать… одна. Побудь разочек «обычным квартирантом». Спокойной ночи!
Селеста крутилась без сна. Нужно пойти к Элле и успокоить ее. Нужно наполнить грелку горячей водой и отнести в холодную спальню Арчи. Нужно… а, к черту все «нужно». Сегодня она подумает о себе. Конечно, хорошо бы выспаться – утро вечера мудренее, – но она слишком зла, утомлена и напугана. Ночь будет длинной.
Элла принесла в сарайчик лампу. В этом маленьком убежище есть примус и стул; здесь же хранятся все ее незаконченные работы. В голове роились тысячи отрицаний услышанного, хотя сердцем она понимала, что это правда. Имя «Элен» мама произносила в бреду, когда лежала в больнице. «Ты не моя дочь!» – кричала она на берегу моря, когда Элла была еще подростком. Да, это правда. Тайны и обманы, скрываемые в течение долгих лет, превращали ее отношения с матерью в фарс. А какая нелепость – выдумка про Джо Смита, утонувшего моряка! Память Эллы беспорядочно выхватывала из прошлого разговоры, странные случаи, обрывки фраз, звучавших в семье.
Казалось, будто ровные стежки ее жизненного пути в одно мгновение закрутились, спутались и лопнули. Всего несколько слов, произнесенных Селестой, разрушили всю историю Эллы. Кто она теперь? Кем была раньше? Откуда взялась? Жив ли хоть кто-нибудь, кому известно о ней?
«Не смей об этом думать! Ты – призрак, ничто, самозванка!» В бешенстве Элла принялась швырять на пол эскизы и инструменты. Схватив резец, она вонзила его в лицо скульптуры, которое уже обрело черты ее матери. «Ненавижу всех!» – истерически выкрикнула она, продолжая наносить удары гипсовой голове. Работа, на которую Элла потратила месяцы, оказалась уничтожена в пылу неистовства, а когда гнев иссяк, на смену пришла опустошенность. Бессильно уронив руки, Элла стояла и тупо смотрела на сотворенную ею разруху. По щекам текли слезы.
– Я не останусь здесь… – прошептала она.
– Еще как останешься, юная леди. Останешься и наведешь порядок. Посмотри, сколько трудов пропало из-за твоей истерики. – Дядя Селвин вошел в студию, подняв лампу повыше, чтобы осветить царивший внутри хаос. – Как жаль… Ну, тебе стало лучше?
– Уходи! – рявкнула Элла.
– Итак, ты узнала правду и злишься. Между прочим, правильно делаешь. Все скрывали от тебя этот секрет. Получается, ты – не та, кем себя считала?
– Ничего ты не понимаешь! – всхлипнула Элла. Теперь ей было стыдно и неловко.
– И ты будешь говорить мне, что я понимаю, а чего не понимаю? Я считал себя джентльменом, юристом, честным и порядочным горожанином, но когда я выбирался из траншеи, чтобы ринуться в атаку, до меня вдруг дошло, что я – совсем другое создание: зверь, убийца, бездушный автомат, который ведет людей на бойню, где их разрывает в клочья. Я закалывал штыком незнакомцев в припадке слепой ярости. После боя я был уже совсем не тем человеком, который перелезал через бруствер. На то, чтобы разобраться, кто же я на самом деле, и ответить на другие вопросы, у меня ушли годы и годы. Хочешь сказать, жизнь, крышу над головой и свою любовь дала тебе чужая женщина? Ты действительно считаешь ее чужой? Разве Мэй не жертвовала ради тебя последним пенни? И пусть по крови она не родная, не смей даже заикаться, что она о тебе не заботилась! Ты испытала шок, тяжелый шок, и теперь многое изменилось. Да, это повод жалеть себя, хандрить и дуться на всех нас. Но, знаешь ли, Элла, есть другой вариант, хотя и более трудный: жить дальше и заниматься тем, что получается у тебя лучше всего, сознавая, что ты наделена свыше прекрасным даром: глазами и руками художника. – Селвин мерил шагами тесную студию, сверля Эллу взглядом. – Пока ты заставляешь этот дар работать, он тебя не покинет. Дашь ему угаснуть, и он больше не вернется. Ты этого хочешь?
Элла не помнила, чтобы Селвин когда-нибудь произносил такую длинную речь.
– Я хочу знать, кто я. Без этого никак нельзя.
Селвин пожал плечами.
– Согласен, но только не сегодня. Вряд ли ты сумеешь докопаться до истины в День рождественских подарков. Все давно спят. Я приготовлю тебе какао.
– Нет уж, спасибо, – отрезала Элла. – Ты все время кипятишь молоко, а я ненавижу пенки.
Она посмотрела на Селвина: он протягивал руки, чтобы обнять ее.
– Мы не родня, это правда, но я всегда относился к тебе по-особому, так же как к Мэй… Пора спать. Утром все покажется нам не таким страшным.
При свете фонаря они спустились по обледенелой тропинке. Элла мучилась стыдом, чувствовала себя усталой и опустошенной, как выжатый лимон. Селвин прав: выяснение собственной личности подождет до завтра. Несмотря на пережитое потрясение, какая-то часть души Эллы давно подсказывала ей, что она
Элла остановилась и запрокинула голову в ночное небо, где светила луна и мерцали звезды.
Италия
Мать Марии, с головы до пят одетая в черное, долго изучала пинетку, хотя ее глаза давно заволокло белой пленкой.
– Я плохо вижу, – сказала она наконец. – Кружево хорошее, и башмачок красивый… такие есть у каждого младенца. Не возлагай надежды на эту мелочь.
– Но ведь Мария плела прекрасные кружева, – не отступал Анджело, огорченный словами старухи.
– Как и большинство девушек в Ангьяри и Сансеполькро. За это мы должны благодарить сестер Марчелли и их маленькую
Анджело рассчитывал услышать совсем иное. Он был смущен и расстроен.
– Я думал, вы узнаете ручную работу, – сказал он, засовывая пинетку в карман. Встреча далась ему тяжело. – И зачем только мы прислали ей билет…
– Марию все равно было не остановить. Она хотела к тебе. Много месяцев она проводила все свободное время за плетением кружев – воротничков, манжет, детских вещей, – старалась заработать лишнюю монету. Взгляни, как она улыбается на фотографии и какое изящное кружево на платье Алессии. Мария гордилась своей работой, а малышка – смугляночка, вся в тебя.
Каждая точка этой драгоценной фотографии была отпечатана в сердце Анджело, однако он вновь устремил взгляд на нее. Отец Марии наполнил стакан терпким вином.
– Пей, сынок. Мы не держим на тебя зла. Не ты потопил пароход. Он оказался слишком велик для океана, и океан его поглотил. Мария села не на тот корабль.
– Если бы вы знали, как тяжко носить эту боль в сердце, – заплакал Анджело.
– Тогда похорони прошлое и живи своей жизнью с новой семьей. Мы все желаем тебе добра. Сын хочет стать священником? Я был бы рад познакомиться с ним… Он в Америке, и это хорошо. Здесь ему пришлось бы вступить в ряды чернорубашечников. При дуче[24] у нас все по-другому. В школах учат только тому, что можно произносить вслух. Дети чиновников купаются в роскоши, а остальные ребятишки голодают. Жители деревни боятся лишний раз открыть рот – а вдруг кто-то донесет мэру? Говорят, всем будет хорошо, если мы пойдем за дуче, а я считаю, лучше жить свободным… где бы ты ни был.
Анджело крепко обнял родителей Марии. Больше уже он с ними не встретится. Когда он шел по деревне, соседи его не узнавали, да и он чувствовал себя чужаком. Он улыбался и махал рукой, но люди уходили в дома и захлопывали двери. Как тихо здесь по сравнению с шумными улицами Нью-Йорка, где пахнет чесноком и жареным луком, со всех сторон доносятся громкие голоса посетителей кафе и уличных продавцов фруктов, слышны нетерпеливые гудки автомобилей. Нью-Йорк теперь его дом.
Анджело забрался в горы, чтобы сверху посмотреть на сельские крыши и увидеть дальние холмы. Здесь он впервые поцеловал Марию. С тех пор прошла целая вечность. Сейчас тут зябко и сыро, все окутано дымкой серого тумана, а весной бушует зелень, цветут цветы и благоухает сосна. Всему свое время, вздохнул Анджело. Мария навсегда осталась в весне, тогда как для него наступила осень жизни. Пора возвращаться домой.
Облокотившись на перила парома, курсирующего через Ла-Манш, Элла с наслаждением вдыхала бодрящий морской воздух. С бирмингемского вокзала Нью-Стрит она приехала в Лондон, затем – в Дувр, и – вперед, во Францию. Закончились бесконечные препирательства с Форестерами, наконец-то долгожданная свобода! Элла и сама понимает, что доставила им много неприятностей, но они хороши: скрывали от нее такую тайну.
На помощь неожиданно пришла жена архидьякона, которая спросила, не хочет ли Элла провести лето в Париже, присматривая за детьми одной ее подруги.
Хейзел, позеленев от зависти, наблюдала, как Элла укладывает в сумочку новый паспорт, билеты и деньги. Элла чувствовала себя совсем взрослой: она ведь едет одна… ну или почти одна. Селеста настояла, чтобы Элла примкнула к группе личфилдских студентов художественного колледжа, которые отправлялись на экскурсию по парижским музеям. Правда, Селеста не знает, что Элла распрощалась с ними еще в Лондоне.
Это ее приключение, возможность пожить взрослой жизнью без вмешательства опекунов. Селвин презентовал ей элегантный кожаный чемодан, а Селеста свозила в Бирмингем прикупить летних нарядов. Арчи раздобыл карту Парижа. «Тебе просто необходимо увидеть шедевры Родена. Обещаю, разочарована не будешь». Как будто Элла сама не знает!
Преподобный отец Берджесс – один из викариев англиканской церкви Святого Георгия на рю Огюст-Вакери, и Элле вменяется в обязанность присматривать за двумя его дочурками, при том что в семье скоро ожидается появление третьего ребенка. У нее будет время посещать художественные классы, а что касается денег… Элла уже не испытывает угрызений совести за то, что обратилась в фонд «Титаника» и получила грант на поездку во Францию «с целью дальнейшего образования».
По этому поводу сперва было много споров, но в конце концов Арчи удалось ее убедить. Кем бы она ни была, в катастрофе «Титаника» Элла пострадала не меньше Мэй. Бедняга Селвин даже сумел выбить у компании «Уайт стар лайн» копию списка пассажиров, однако Элла пока не готова изучить его, ведь тем самым она признает ошибку, совершенную Мэй, осквернит память матери и превратит саму себя в фальшивку. Нет, лучше пока оставаться Элен Смит. Зачем лишние сложности?
Чайки с криками носились над волнами. С замиранием сердца Элла увидела на горизонте французский берег. Больше не будет плохих воспоминаний, сплетен и пересуд маленького городка. Элла на пути к новой стране, новым людям, которые не знают о ее печалях. Скорее бы началась эта новая жизнь.
Она не написала Родди всей правды о «Титанике» и предсмертном признании Мэй. Об этом знают только ее опекуны, пусть так и будет. И все же странно, как по-домашнему уютно и легко ей здесь, на континенте, под лучами теплого солнышка среди иностранного разноголосья. Она уже начала привыкать, что торговцы принимают ее за местную жительницу и, обращаясь к ней на французском, тараторят так быстро, что в ответ она вынуждена лишь кивать, улыбаться и пожимать плечами.
Однажды на пляже в Каннах Элла услыхала веселый смех и возгласы какой-то семьи, и на секунду ей показалось, будто она разбирает слова, будто где-то в глубине сознания всплывает правильный перевод. Она хотела послушать еще, но семья прошла мимо нее по пляжу и удалилась. Элла даже не знала, из какой страны эти люди. Она ощутила легкое беспокойство, но вскоре переключила внимание на бедняжку Роз, которую Гермиона уже почти целиком закопала в песок.
Элла точно знает, что это не последняя ее поездка за границу. Она обязательно побывает в Испании, Италии, Швейцарии… везде, где сможет найти работу или брать уроки. Раз она собирается стать профессиональным скульптором, то должна оттачивать мастерство, не боясь трудностей, развивать творческое видение. Пока что из-под ее рук выходят слабые, шаблонные вещи. Необходимо учиться на классических примерах, а значит, много путешествовать. Она по-прежнему будет зваться Элен Смит, чтобы иметь возможность получать деньги от фонда. «Титаник» унес тысячи жизней, так пусть теперь платит уцелевшим.
Селеста придирчиво осмотрела свое отражение в высоком зеркале и осталась довольна. Бирюзовая ткань выгодно подчеркивает цвет лица. Свадебное платье, выкроенное по косой, украшает отделка бисером, на плечах – свободный жакет. Миниатюрная шелковая шляпка держится на кудрявых волосах при помощи булавок. Простой ансамбль идеально подходит для гражданской регистрации брака. Хорошо, что родители не видят ее в этом «авантюрном» наряде. Как не похоже на прошлый раз – роскошное платье невесты, пышная церемония бракосочетания, торжественная служба в соборе…
Гровер до последнего отказывался дать развод. Чтобы получить его подпись, потребовались долгие годы затяжных и нелепых переговоров. Из Акрона он в конце концов переехал в Кливленд, потеряв должность в компании из-за какого-то конфликта. А потом Родди написал, что отец нашел богатую вдову, и подпись Гровера на документе о разводе появилась очень скоро.
Обидно, конечно, что Родди не приедет на свадьбу. По его словам, он не вправе оставить Уилла и «Фрахт экспресс». В качестве извинения он прислал Селесте и Арчи билеты до Нью-Йорка в первом классе, так что свой медовый месяц они проведут в Америке. Селеста никак не может отделаться от мысли, что этот щедрый жест продиктован чувством вины; в любом случае для нее это возможность увидеться с сыном.
Элла вернулась из Европы, полная восторженных впечатлений о поездке в Мадрид через Авиньон, Камарг и Перпиньян. В Личфилде ее уже мало что привлекает. Она превратила старый сарай в настоящую студию, где воплощает в жизнь все свои идеи. Мятежный дух Эллы не желает подолгу задерживаться на одном месте и постоянно рвется в путешествие.
Когда Элла бывает дома, они почти не говорят о том, что случилось раньше. «Я – это мое будущее, все остальное неважно, – утверждает она. – Предпочитаю оставить прошлое в прошлом». Всякий раз при упоминании вопроса о поиске ее настоящих родителей она словно бы опускает глухую решетку.
Элла тоже участвует в праздничной суете: крутится в столовой, добавляет последние штрихи в оформление фуршета. Вся комната пропахла крепким ароматом сыра бри, который она везла в чемодане через Ла-Манш, словно редкую драгоценность. Элла твердо решила развить у близких тонкий вкус к французским блюдам и хорошему вину.
Сегодня она прелестно выглядит в воздушном платье из бледно-лилового муслина с коротким цельнокроеным рукавом и букетиком кремовых и алых роз, приколотых на плече. Не хватает только Мэй…
Селеста сглотнула слезы, готовые брызнуть из глаз. Она стольким обязана своей безвременно ушедшей подруге! Иногда она чувствует незримое присутствие Мэй, как будто та одобряет намерение Селесты и Арчи стать наконец законными супругами. Предсмертное признание Мэй уже не давит на сердце Селесты тяжким грузом, ей лишь жаль, что судьба отвела им слишком мало времени.
– Пора! – громко скомандовал Селвин, подойдя к лестнице. Он вымыл машину и даже прикрепил на капот щегольскую белую ленточку. – Не мучайте бедного водителя, он и так черт знает сколько ждал этого дня.
В небе ярко светило солнце, однако, взглянув на шпили Личфилдского собора, Селеста тихонько вздохнула. Только после того, как священник благословит их и завершит скромную службу в боковом приделе, она по-настоящему почувствует себя замужней дамой.
Элла сидела на переднем сиденье автомобиля, изо всех сил вцепившись в букет из роз и листьев папоротника.
– Только не гони, Селвин. Тише едешь, дальше будешь.
– Ты же знаешь мою сестру, она вечно опаздывает. Надо поторопиться, а иначе парень передумает и уйдет домой.
Все засмеялись. Женщины положили руки на колени, придерживая платья, а Селвин вырулил на дорогу, ведущую в город, и принялся насвистывать «Вот идет невеста». Сердце Селесты взволнованно забилось в предвкушении свадебной церемонии.
Родди хотел, чтобы «высочайший визит» в его новый дом на Портидж-роуд прошел безупречно. Мама должна увидеть, какого успеха он добился в жизни. Его дела идут в гору. Компания «Фрахт экспресс» представляет собой группу грузоперевозчиков, обслуживающих тридцать производителей шин по всей стране, от Нью-Йорка до Атланты, от Уичиты до Балтимора. Родди постоянно занят, хотя при этом регулярно находит время прыгнуть в свой быстрый кабриолет-родстер и проверить кое-кого из двухсот наемных водителей – вовремя ли они доставляют грузы. Платить деньги расхитителям времени он не намерен.
Жаль, что его не видит бабушка Хэрриет. Как-то утром, вернувшись из церкви, она уснула в кресле и тихо отошла в мир иной. На похоронах Родди лицом к лицу встретился с Гровером. Они не сказали друг другу ни слова. Говорить с отцом Родди было не о чем, но однажды тот заявился к сыну в офис и потребовал дать ему работу. При этом от него разило виски.
В первую секунду Родди онемел от изумления. Он даже решил попытаться что-нибудь придумать, но потом вспомнил, что этот человек годами мучил его мать, затягивая с разводом, и не проявлял ни малейшего интереса к делам сына до тех пор, пока бизнес не стал процветать.
Родди выписал чек и протянул его отцу, сказав, что это – свадебный подарок и что работы в конторе для него нет.
– И это твой ответ отцу спустя столько лет? – прорычал Гровер, жадно схватив чек.
– Ты велел мне убираться, и я убрался. Это был самый верный шаг в моей жизни, па. А теперь у тебя хватает наглости являться ко мне и требовать, чтобы я взял тебя на работу. Интересно, на какую? – с вызовом произнес Родди. Человек по другую сторону стола был ему чужим.
– После всего, что я для тебя сделал, ты должен проявить к отцу почтение!
– Я тебе
Секретарь Родди вежливо проводил Гровера к выходу.
– Чтоб тебе сгореть в аду! – на всю контору проревел пьяный отец.
Родди знал, что больше с ним не увидится. Гровер – часть прошлого, а он, Родди, отныне ни от кого не зависит. Если его и печалило, что отец докатился до такого состояния, то эту печаль затмевала радость и облегчение, что мама и Арчи наконец поженились. Для себя же Родди твердо решил не заводить семью. Никаких связей, никаких подружек и непрошеных поклонниц. Хорошо быть свободным, приходить и уходить когда вздумается, не оглядываясь на расписания. Новый дом – предмет его гордости: элегантные кожаные диваны, стеклянные двери, выходящие на террасу, современная кухня с холодильником и встроенной плитой. Иногда Родди даже щиплет себя за руку, дабы убедиться, что все это – не сон.
Никто ничего не преподносил ему на тарелочке. Родди накрепко усвоил, что успех – это целеустремленность и тяжелый многочасовой труд без отдыха. «Фрахт экспресс» поднялся на одну ступеньку с такими компаниями, как «Мотор карго», «Роудвей экспресс», «Янки лайнс» и «Моррисонс».
Мама и Арчи собственными глазами увидят, каких высот он достиг. Они проведут в Америке свой медовый месяц, Родди купил им билеты до Нью-Йорка. Таким образом он сможет провести с ними больше времени, чем если бы сам приехал в Англию на свадьбу. Разумеется, Элла, не стесняясь в выражениях, выскажет в письме все, что думает по поводу его отказа. Она преподает в художественной школе и кое-что зарабатывает скульптурными портретами. Родди видел некоторые ее произведения. Скоро она опять отправится путешествовать, на этот раз – через Францию в Италию. Так же, как и для него, работа для Эллы – главное. Мама даже беспокоится, что Элла слишком много времени проводит в своей садовой студии. Да, такая девушка пришлась бы ему по душе, она умеет расставлять приоритеты.
Между тем обстановка в Европе накаляется. Гитлер, предводитель национал-социалистической рабочей партии Германии, прибегает к все более агрессивной риторике. В газетах пишут о надвигающейся угрозе войны. У любого, кто имеет родственников в европейских странах, эти новости вызывают тревогу. Родди постарается уговорить маму и Арчи переждать неспокойные времена в Штатах.
Промышленность в Акроне чутко отреагировала на смену ветра: предприятия в огромных количествах изготавливают продукцию для военных нужд: дирижабли, аэростаты, специальные шины для армейских автомобилей. Расширяется авиационная база, Великая депрессия почти забыта.
Родди давно хотел съездить в Личфилд, но, поскольку бизнес для него на первом месте, он не может позволить себе отсутствовать целый месяц. Без него все пойдет вкривь и вкось. Партнер Родди, Уилл, – домосед и семейный человек, более мягкий по натуре.
В Акроне они пробыли совсем недолго. В этом городе Селеста всегда ощущала некий дискомфорт, а теперь еще и боялась столкнуться с Гровером. Родди уверил мать, что тот находится в Кливленде с новой женой, однако Акрон все равно вызывал у Селесты неприятные воспоминания. Арчи рвался домой к началу семестра в новой школе неподалеку от Стаффорда, куда устроился работать. Поездка получилась замечательная, хоть и утомила молодоженов. Родди из кожи вон лез, стараясь продемонстрировать свои успехи, во всем угождал гостям и водил в самые дорогие рестораны. И все же печаль из сердца Селесты не уходила. Сын изменился, возмужал, обрел твердость характера. Он постоянно сидел на телефоне, контролировал все дела в конторе, то и дело срывался на работу, оставляя их в своем прекрасном доме, и возвращался только поздно вечером. Он живет в другом мире. За годы вынужденной разлуки мать и сын отдалились друг от друга.
Кроме того, Родди уже не считает Англию родиной. Он американец до мозга костей, гордый индустриальными достижениями Акрона и своей транспортной компанией, сотни автомобилей которой несут надпись «Фрахт экспресс» по всей стране. Селеста получила развод, вышла замуж за Арчи и обрела респектабельность, но сына не вернула. К сожалению, их тропинки давным-давно разошлись.
Ее также беспокоит, что у Родди нет ни жены, ни даже девушки. Только бизнес, всегда только бизнес, прямо как у отца. Селесту передергивает при мысли, что Родди может пойти по дорожке Гровера и привыкнет снимать напряжение с помощью алкоголя.
Хэрриет делала все возможное, чтобы мальчик не сбился с пути, однако ее больше нет. Родди намекал Селесте, что ей с Арчи неплохо бы пожить, а со временем и осесть в Штатах. Предложение заманчивое, хотя и неосуществимое. Арчи сильно тянуло домой, и Селеста не имела права его удерживать.
Слухи о вероятной войне Родди на руку: новые контракты на перевозку грузов сулят неслыханные прибыли, это отличная возможность для расширения бизнеса. Даже когда они прощались на аэродроме перед посадкой на рейс до Нью-Йорка, мысли Родди витали где-то далеко, он был весь в новых планах, новых идеях. Селеста со слезами на глазах прильнула к сыну, сознавая, что должна сдерживать эмоции. Она могла бы напомнить Родди, что сребролюбие есть корень всех зол, могла бы предостеречь против ложных кумиров, но понимала, что сейчас не время для материнских нотаций. Нужно отпустить сына в свободное плавание, позволить ему извлечь уроки из собственных ошибок. Однако, даже если ему понадобится ее помощь, их будет разделять океан, и, стало быть, в следующий раз они встретятся не скоро.
– Жаль, что вы не останетесь, – вздохнул Родди. – Дома передавайте от меня всем привет.
«Все» – для него уже практически незнакомые люди: Элла, Селвин, миссис Аллен и, собственно, Личфилд.
Селеста с улыбкой кивнула.
– О, непременно передам, – сказала она, старательно имитируя американский акцент.
Улетала она с тяжелым сердцем.
Казалось, служба тянется без конца. Рукополагаемые по очереди вставали перед шеренгой епископов, облаченных в золотые ризы. Музыка, песнопения, звуки органа, аромат благовоний, пышное убранство храма – все, что входило в ритуал этого важнейшего из дней, являло собой живописное зрелище, пиршество для глаз.
Анджело и Кэтлин стоят в толпе вместе с остальными счастливыми родителями; женщины разряжены в пух и прах, лица скрыты под кружевными вуалями, мужчины одеты в воскресные костюмы. Как вышло, что все его дети любят находиться в центре внимания? Почему оба сына не выросли нормальными парнями, как сыновья Сальви, которые нашли себе жен и теперь окружены стайкой ребятишек? Взять хотя бы Фрэнка, посвятившего себя церкви. Вот он лежит ниц перед алтарем, руки распростерты в жесте полного смирения. Сердце Анджело кольнул страх за сына. Если честно, как отец он глубоко опечален. У Фрэнки никогда не будет жены и детей. Как Америка оторвала Анджело от родины, так и церковь забирает у него сына, и он все силится понять, отчего же столь необходима эта жертва. Кэтлин – та чуть не лопается от гордости, тогда как Анджело чувствует лишь горечь утраты.
Рядом с ним стоит Патти, в свои пятнадцать уже настоящая красавица. Ее жизнь – длинная череда прослушиваний, занятий танцами, изредка – роль в кордебалете какого-нибудь бродвейского шоу, ожидание момента, когда улыбнется удача. Патти тоже упрямо стремится к цели. Как бы не пришлось ей испытать жестокое разочарование.
Ну, и Джако – не успеет выйти из тюрьмы, как снова туда попадает. Младший сын – головная боль родителей, вечно ввязывается в неприятности и вечно клянется исправиться. Жизнь приводит его короткой дорожкой либо в зал суда, либо за решетку, при этом отец и мать никогда не знают, где он окажется в следующий раз.
С детьми столько хлопот и волнений… А если Патти попадет в дурную компанию? Если Джако переступит черту? Хорошо, что хотя бы Фрэнки ничего не грозит в руках церкви.
А тут еще «итальянский вопрос»!.. Муссолини завоевал Абиссинию и сблизился с Гитлером. Анджело заметил достаточно перемен в своей родной стране, есть от чего испугаться. Он вспомнил высказывание тестя, отца Марии, о «чернорубашечниках», марширующих по улицам. По слухам, Америке скоро придется выбирать, на чью сторону встать.
Анджело не готов смотреть, как дети будут сражаться в войне, особенно после того, что он сам пережил на фронте. Разве может его собственная семья быть «врагом»?.. От этих мыслей голова идет кругом, да и ноги затекли от долгого стояния на месте.
Он взглянул на карманные часы и облегченно вздохнул. Скорей бы церемония закончилась; потом, дома, будет и угощение, и выпивка. В церкви Анджело всегда нервничает, его обязательно начинают мучить всякие «а что, если» и одолевают думы о грешной душе. Слава богу, «сухой закон» давно отменили. В такой день, как сегодня, мужчине нужно подкрепиться.
Элла вошла в выставочный зал, стараясь унять дрожь в коленях и не смотреть туда, где выставлены ее работы, – вдруг там вообще никого нет? Она нарочно хотела прийти одна, чтобы привыкнуть к необычной атмосфере, прежде чем явится группа поддержки: Селеста и Арчи с друзьями.
Она и не представляла, как это страшно – выставлять свои произведения на публику. Элла объездила всю Европу, рассматривала картины и статуи, запросто анализировала работы студентов. Теперь же она испытывает жгучий стыд: ее посредственные творения стоят в одном ряду с гораздо более выдающимися: тут и затейливая, изящная керамика, и образные скульптуры из металла, и прекрасные картины – портреты и пейзажи.
Выставка устроена в честь коронации короля Георга VI, на ней собраны работы молодых художников центральных графств Англии. Так сказать, знакомство с новыми талантами. Часть работ продается. Конечно, на жизнь этим не заработаешь, но продать хотя бы одну работу, удостоиться отзыва в «Бирмингем пост» – это огромный шаг на пути к общественному признанию.
Элла долго и мучительно отбирала экспонаты и наконец остановила выбор на бюсте ребенка, который сделала по заказу одного священника (одолжила скульптуру у владельца на время выставки), классическом этюде женской кисти и своей последней работе, которую Элла создала, вдохновившись недавними экскурсиями по храмам Венеции и Флоренции. На нее произвели огромное впечатление образы Мадонны с младенцем Иисусом в галерее Уффици, особенно «Мадонна с длинной шеей» кисти Пармиджанино. Элла фотографировала самые знаменитые полотна, снимала матерей с детьми на улицах.
По возвращении в Англию в одном из таких снимков она и увидела искру вдохновения для своей следующей работы: мать сидит, слегка расставив ноги, и баюкает в подоле спящего младенца. В ее позе есть что-то умиротворяющее и одновременно пронзительное, перекликающееся с образом Богородицы, которая оплакивает мертвого Христа. Скульптура передает счастье и горе материнства, при этом видна тесная связь замысла с собственным неразрешенным конфликтом Эллы из прошлого. Она с любовью трудилась над фигурами матери и ребенка, и в итоге из-под резца вышло нечто новое, яркое и выразительное.
…Элла нервно кружила по залу, сжимая бокал вина и надеясь, что все же не совершила ошибку, выставив свои работы рядом с произведениями известных авторов. Нужно продержаться еще два часа, а потом можно будет унести экспонаты в нанятый фургончик и укрыться в привычном уюте Ред-хауса.
Напуская на себя непринужденный вид, Элла маячила неподалеку от выхода, и тут кто-то схватил ее за руку. Селвин.
– Молодчина! Вижу, одна работа уже нашла покупателя.
– Правда? – Элла изобразила безразличие, однако Селвин на это не поддался.
– Хватит прятаться, иди и сама посмотри.
К удивлению Эллы, перед ее произведениями собралась группа восхищенных зрителей.
Селвин за руку подвел Эллу к высокому мужчине
– Вот она, та самая застенчивая барышня. А это Гарольд Эшли, глава нашей юридической конторы на Темпл-роу. Он староста церкви Святого Иакова и хочет приобрести что-нибудь в духе твоих скульптур для придела Богоматери. Ну, я отойду, а вы пока обсудите условия, – заявил Селвин и удалился, оставив Эллу в полной растерянности.
– Вы берете заказы? – осведомился мистер Эшли, рассматривая статуэтку матери с ребенком. – Прелестная вещица, очень изящная и полная глубокого содержания. Нам понадобится такая же, только чуть покрупнее. Я хотел бы пожертвовать ее церкви в память о моей матери.
– Благодарю, – пролепетала Элла. – Рада, что вам нравится.
А затем она заметила ярлычок и на слепке женской кисти. Что такое? Неужели она и в самом деле не бездарна? Это надо отпраздновать. Элла подошла к столику и взяла второй бокал вина. Ничего себе – две проданные работы и новый заказ за один день!
Военный из отдела расквартирования уже приходил осматривать Ред-хаус на предмет размещения в нем эвакуированных и летчиков. Перспектива делить кров с чужими людьми тоже внушает беспокойство. Война. Только об этом все и говорят. Личфилд всегда был важным стратегическим узлом, а теперь сразу за казармами, в Фрэдли, строят новый аэродром. Город стоит на пересечении крупных автомобильных дорог А38 и А5, по которым круглые сутки передвигаются транспортные колонны, перевозящие людей и оборудование. Неужели и вправду опять война?
Арчи знал студентов и преподавателей, попавших в жерло гражданской войны в Испании и умерших от ран. Сколько талантов погибло в кровавой мясорубке!.. Сколько еще молодых людей должны отдать жизни, прежде чем закончится это безумие?
Старые солдаты опять достают на свет военную форму. Селвин записался в территориальную армию, Арчи – в добровольческий резерв ВМС. При необходимости оба готовы встать в строй. Мирной жизни вот-вот наступит конец. От женщин тоже ожидают посильного участия. Элле придется поступить на военную службу либо другим образом вносить свою лепту – лучше как-нибудь так, чтобы не терять связи со своим любимым ремеслом. Будет жаль, если все ее труды пойдут прахом.
В соборе выставляют витражные стекла, из музеев и художественных галерей увозят предметы искусства, парки и сады перекапывают под огородные грядки. Такое ощущение, будто вся страна приведена в боевую готовность, и сколько продлится такое положение, никому не известно.
Слушая гул самолетов, кружащих над головой, Селеста с ужасом думала о том, что вражеская авиация разрушит их прекрасный город. Еще свежи в памяти кошмары прошлой войны, и вот все начинается заново.
Недавно они с Арчи поселились вблизи Стаффорда, в небольшом домике при школе, где Арчи преподает античную литературу. Конечно, хорошо жить отдельно, забыв обо всех хлопотах и ответственности, и все же Селесте очень не хватает Эллы. Все эти трудные годы, с того момента, как Селеста узнала правду об Элле, она и Арчи старались вести девушку по жизненному пути.
Какое-то время желание докопаться до истины владело всеми их помыслами. Они отчаянно разыскивали сведения о пассажирах «Титаника», словно найти родителей Эллы было их святым долгом. Элла, однако, считала иначе и хладнокровно отказывалась тянуть за ниточки. Арчи перечитал все, написанное о «Титанике», особенно документальную книгу Лоуренса Бизли[25], а еще они смотрели в кинотеатре «Палладиум» жуткий фильм. Когда корабль на экране начал тонуть, Селесте пришлось покинуть зал. Она верила: должны быть другие источники информации. Селеста уже хотела обратиться в «Фонд помощи спасенным», но вовремя удержалась, ведь при этом вскрылся бы обман Мэй, и их обеих признали бы мошенницами. Нет, так рисковать нельзя.
Селвин посоветовал сестре оставить все как есть. «Элла сама разберется, когда будет готова». Все, что хоть как-то указывало на ее происхождение, находилось в маленьком чемоданчике. Аккуратно сложенные детские одежки: сшитая вручную рубашечка, отделанная кружевом, и один башмачок с кожаной подошвой, также украшенный кружевом поверх хлопчатобумажной материи. Вещички довольно простые, где угодно в Европе найдешь такие, и тем не менее кружевная отделка невероятно изящна и затейлива. Чьи руки создали эту красоту? Селеста со вздохом закрывала чемоданчик и отправляла его обратно в сушильный шкаф для белья.
Плохо, что у Эллы нет никаких увлечений, кроме творчества. Она была подружкой невесты на свадьбе Хейзел. Теперь новоиспеченная жена в положении, а ее мужа отправили служить за границу. Хейзел – единственная близкая подруга, больше ни с кем из личфилдской молодежи Элла не общается. Ее единственный неизменный спутник – верная дворняжка, которую Элла подобрала на обочине оживленной Бертон-роуд, после того как несчастное животное сбила машина. Стараниями Эллы собачонка выздоровела. Поппи ни на шаг не отходит от хозяйки и охраняет сарайчик, когда та за работой. Элла настолько поглощена своими скульптурами, что Селеста, заходя к ней поболтать, иногда чувствует себя досадной помехой.
Правда, есть одно место, где они до сих пор собираются: пятачок перед статуей капитана Смита в Музейном саду, любимым памятником Мэй. Бедного капитана почти не видно среди разросшегося кустарника. Обращение Селесты в городской совет с просьбой почистить статую осталось без ответа. У Селесты и Эллы так заведено: каждый год пятнадцатого апреля они приходят к памятнику и возлагают к подножию цветы.
– Он вправду вытащил меня из воды или это еще одна ложь? – как-то спросила Элла.
– Уверена, так и было, хотя своими глазами я этого не видела. – Селеста ответила максимально честно, тем более что по прошествии лет большинство событий той ночи превратились в размытое пятно.
За эти годы репутация капитана сильно пострадала. В лучшем случае о нем предпочитали не вспоминать, в худшем – проклинали и винили в случившемся. Селеста часто думала о его семье, о дочери, которая торжественно открывала памятник. Как сложилась ее жизнь под столь тяжелым бременем?
Если война свершит свое черное дело, разрушив дома и храмы, каменотесы и резчики по камню будут широко востребованы, ведь уничтоженные здания придется восстанавливать.
Селеста поймала себя на том, что опять планирует жизнь Эллы, как будто она ей родная дочь.
Октябрьским утром Элла, гулявшая с Поппи в полях за Ред-хаусом, услыхала рокот небольшого самолета. Аэроплан летел совсем низко, мотор работал с перебоями. Самолет кружил, примериваясь к едва достроенной посадочной полосе, но было уже понятно, что машина теряет высоту и до аэродрома не дотянет.
– Поппи, ко мне! – взвизгнула Элла, однако дворняжка, напуганная шумом, прижала уши к голове и понеслась дальше.
Элла в ужасе наблюдала, как аэроплан с большим креном заходит на посадку в чистом поле. Машина ощутимо ударилась о землю, уткнулась носом в стерню и завалилась на одно крыло. Элла не раздумывая помчалась через все поле, чтобы помочь экипажу – если, конечно, кто-то выжил. Фюзеляж дымился; двое мужчин выкарабкались из кабины, а затем вытащили наружу третьего.
– Вы не ранены? – крикнула Элла.
– Брысь отсюда немедленно, машина сейчас взорвется! – рявкнул один из летчиков, чье лицо было скрыто защитными очками и кожаным шлемом. Вдвоем с товарищем они оттащили Эллу от самолета.
– Можете позвонить из моего дома, – предложила она.
– Я что сказал? А ну, назад! Если эта штука взлетит на воздух, мы поджаримся заживо! – прорычал тот, что выбрался первым. – Кыш, кыш отсюда, – уже спокойнее проговорил он. – Спасибо за предложение, мы доберемся до базы пешком.
– Нет, не доберетесь, ваш напарник ранен, – решительно заявила Элла, глядя на третьего члена экипажа. Штурман, весь в крови, лежал на земле в полубессознательном состоянии. Настала ее очередь отдавать приказы. – Я попрошу Селвина вас отвезти.
– Мы подавали сигналы, наши знают, где мы. «Неотложка» сейчас приедет. Но все равно спасибо, миссис?..
– Мисс Смит, – холодно ответила Элла. – Еще повезло, что вы нашли ровное место и не угодили в канал. Поппи! Поппи! – принялась звать она, но дворняжка не откликалась. – Пойду поищу собаку, у нее, наверное, от страха сердце в пятки ушло.
– Вы уж извините, что накричал на вас, – сказал первый летчик. – Рассчитывайте на нашу помощь, это самое малое, чем мы можем вас отблагодарить. А где мы? – Он огляделся по сторонам, еще не вполне ясно соображая.
– На окраине Личфилда, – сообщила Элла, указывая в сторону авиабазы Фрэдли.
– Черт, надо же, куда занесло. Мотор отказал.
– Да, вы счастливчики. Поппи!
– Нет, – улыбнулся второй пилот, отделавшийся легким испугом. – Это все из-за Тони с его «маневрами». А вы – наш ангел-спаситель.
– Я – мисс Смит, – напомнила Элла, встревоженная отсутствием Поппи. – Поппи, ко мне! Куда же ты подевалась?
Через несколько минут животное нашли. Собачонка забилась под изгородь и тряслась там от ужаса, из лапы торчал кусок металла.
– У нее кровь! – вскрикнула Элла.
Летчик снял с шеи шелковый шарф, соорудил из него подобие жгута и наложил на лапу собаки давящую повязку.
– К сожалению, тут не обойтись без ветеринара. – Он поднял собачку на руки и вдруг сам зашатался. – Ох… Немного растрясло, голова закружилась.
Он был вынужден сесть, и Элла осторожно забрала у него Поппи.
– Не двигайтесь, пока не приедет «Скорая». Я позабочусь о Поппи, с ней все будет в порядке. – Она уже слышала вой сирены: карета «Скорой помощи» неслась по проселочной дороге к упавшему самолету.
– Что с командиром? – спросил второй пилот.
– Видимо, головой ударился, – сказала Элла, поймав на себе любопытные взгляды летчиков.
– У этого парня и так не все дома. Кажется, у нас будут неприятности. Отклонились от курса, машину угробили, нарушили график. Вот что значит довериться Тони! Насилу живы остались. Ну, как ваш песик?
– Надеюсь, рана не слишком серьезная. Я должна поспешить к ветеринару. – Перед уходом Элла обернулась и еще раз оглядела место падения самолета.
– Интересно, как он нас будет выгораживать? – пробурчал штурман.
– Не волнуйся, командир кого угодно выгородит. Он как кошка, всегда приземляется на лапы, и я не имею в виду сегодняшний трюк. – Летчик подмигнул Элле.
Она побежала к дому, обрадованная, что никто серьезно не пострадал. Теперь самое главное – Поппи. Нужно взять «Остин» и отвезти бедняжку в Личфилд.
Когда Элла вернулась, в коридоре ее ожидал красивый букет цветов.
– Какой-то авиатор принес их для Поппи, а тебе там где-то в середине записочка, – засмеялся Селвин. – Осторожней, по-моему, ты разбила чье-то сердце.
– Вряд ли. Как он выглядел?
Несмотря на скепсис, Эллу разбирало любопытство. Интересно, кто из троих членов экипажа это был и где он ухитрился раздобыть такие замечательные цветы в разгар войны?
Летчик появился в Ред-хаусе несколько часов спустя, припарковав на подъездной аллее маленький «Моррис» с открытым верхом.
– Лейтенант авиации Харкорт прибыл! Правда, на раздолбанном драндулете…
Селвин пригласил его в дом.
– Как дела у собачки?
– Хромает, но жить будет, – ответила Элла, удивленно разглядывая визитера.
Он оказался настолько же белокур, насколько она темноволоса. На лбу – соломенная челка, и вообще в защитных очках на пол-лица он представлялся ей совсем другим. Четкое произношение явно выдавало в нем студента привилегированного колледжа. Ну все, Селвин теперь от него не отстанет.
– И как же это вас угораздило отклониться от курса, молодой человек?
Летчик взъерошил руками волосы и улыбнулся.
– Долго рассказывать, сэр. Попали в туман над Трент-Вэлли, а штурману нашему нужны очки посильнее и курсы повышения квалификации. Нам повезло, что Личфилдский аэродром, хоть и недостроенный, уже нанесен на карту. Похоже, в штабе нас ожидает выволочка.
Энтони Харкорт в нескольких словах изложил Селвину свою «летную историю»: был кадетом, окончил летную школу, по распределению направлен в бомбардировочную авиацию. Сейчас проходит боевую подготовку в учебной части, расположенной в сорока милях к востоку, готовит экипаж к военным заданиям. По его словам, родом он с Йоркширских низменностей, хотя акцент выдавал годы, проведенные в иных краях. Во время разговора Энтони то и дело поглядывал на Эллу и обводил глазами комнату, словно старался найти точки соприкосновения.
– Понимаю, с моей стороны это прозвучит весьма дерзко, мисс, но не согласитесь ли вы сегодня со мной поужинать? Заодно полюбуюсь на местные пейзажи, раз уж попал сюда.
– Меня называли по-разному, но «пейзажем» еще никогда, – засмеялась Элла, вознамерившись поставить самоуверенного юнца на место. Должно быть, он младше ее на несколько лет.
– Я имел в виду, что заказал столик в «Короле Георге», – пояснил Энтони. – Обещаю вернуть вашу дочь домой до того, как стемнеет, – обратился он к Селвину.
– Мисс Смит мне не дочь и сама в состоянии решить, во сколько ей возвращаться домой. Вам не кажется, что, прежде чем увозить девушку на железном коне, следует спросить ее имя? – Селвин изо всех сил старался сохранять серьезный вид.
– Боже, я опять все напутал, да? – Лейтенант смущенно зарделся.
– Меня зовут Элла, – улыбнулась она и протянула руку. – Охотно составлю вам компанию за ужином – исключительно потому, что сегодня у нас дома пирог с рыбой, а я его терпеть не могу. Дайте мне пять минут переодеться. – Она жестом указала на свой рабочий халат, заляпанный гипсом.
– Элла у нас скульптор. Обычно она не ходит такой неряхой, просто только что вышла из мастерской. А вы чем занимались до войны? – продолжил «допрос» Селвин.
Элла улыбнулась и помчалась наверх. Что же надеть? Есть костюм, в котором она ходит в церковь, есть юбка и блузка. Единственное нарядное платье слишком легкое для этой погоды. Ей решительно ничего не нравится. Все такое старенькое… Надо порыться в шкафу. Жаль, что у нее нет формы, как у Энтони.
Элла открыла дверцу шкафа, и резко пахнуло камфарными шариками. Этот запах не перебьют никакие духи. Ну почему ее не предупредили заранее!.. В конце концов она нашла блузку в крестьянском стиле с длинными рукавами, вышитым воротником и манжетами. С юбкой в складку и жакетом блузка будет смотреться неплохо.
Элла распустила непокорные волосы, повязала их шарфом, пощипала себя за щеки и аккуратно подкрасила губы драгоценной помадой. Отчего у нее трясутся руки? Почему так хочется произвести хорошее впечатление? Почему в обществе этого юнца она смущается?
А ведь с утра ничто не предвещало приключений. Элла справилась с домашними обязанностями, поработала в мастерской, пошла гулять с собакой. И вдруг буквально с неба сваливается этот молодой летчик. Является вот так запросто, уверенный, что она все бросит и станет развлекать его за ужином. Как странно… Тем не менее все именно так и выходит. Это совсем на нее не похоже – наряжаться, будто сегодня главный вечер в жизни, тогда как они всего лишь проведут вместе час-другой, а потом Энтони вернется на авиабазу и исчезнет с горизонта.
Легко сбежав по ступенькам вниз, Элла увидела, как Селвин вместе с Энтони выходят из ее студии в саду. Это место она считала своим убежищем и не любила пускать туда чужих. А все Селвин: нарочно демонстрирует молодому человеку антураж мастерской и инструменты скульптора, как бы намекая, что Элла девушка серьезная. Не стоит позволять себе лишнего с женщиной, которая так убийственно точно управляется с молотом и резцом.
Энтони изумленно воззрился на Эллу.
– Вы чудесно выглядите, а тот бюст в вашей мастерской… он должен стоять в музее.
– Я еще не закончила работу над ним. Так что вы делали до войны?
– Учился в университете. Колледж Святой Троицы в Кембридже. Записался добровольцем сразу, как узнал о войне. Вам бы понравились многие вещицы у нас дома. Мой отец вроде как коллекционер. А я больше люблю музыку – классическую, джаз… – Энтони бросил взгляд на запястье. – Пожалуй, нам пора. Не беспокойтесь за нее, мистер Смит.
– Меня зовут Селвин Форестер. Как я уже говорил, Элла, к сожалению, мне не родня, однако я все равно считаю своим долгом проверять, кто ходит к ней в гости, – засмеялся Селвин. – Приятного вечера, и не переживай насчет рыбного пирога миссис Аллен, дорогая. Весь я не съем, а тебе вполне можно разогреть его и завтра, – весело крикнул он с крыльца.
Их усадили за столик в уголке ресторана, располагавшегося на старом постоялом дворе. В меню значилось всего два блюда. Энтони заказал вино и угостил Эллу сигаретой из золотого портсигара.
– Еще дедушкин. Я считаю его своим талисманом.
От сигареты Элла отказалась; курение ее не привлекало. Что она здесь делает? У них ведь ничего общего. Энтони – совсем мальчишка, моложе ее лет на пять, а она все равно нервничает, как ученица в новой школе. Господи, да о чем же с ним говорить?
– Расскажите о себе, – начала она, надеясь вытащить собеседника на откровенность.
– Боюсь, рассказывать особо нечего. Энтони Джайлс Клермонт Харкорт, – представился он и на секунду умолк. – Больше похоже на прозвище, да? Мои родители живут посреди старой груды камней недалеко от Терска. Я – единственный сын, к тому же приемный, поэтому на самом деле не знаю, кто я и откуда. – Энтони поднял глаза, ожидая увидеть в глазах Эллы жалость, однако та лишь изумленно покачала головой.
– Какое совпадение, я тоже. Ну, вроде того, – ответила она и впервые озвучила часть необычной истории о путешествии Мэй Смит на «Титанике» и их дружбе с Селестой Форестер, опустив тот факт, что ее собственное происхождение никому не известно. – И почему я все это тебе рассказываю? – выдохнула Элла, глядя в ясные серо-зеленые глаза Энтони. Как только эти слова слетели с губ, ей отчего-то захотелось плакать.
– Сама знаешь почему, – улыбнулся он и накрыл ладонь Эллы своей рукой. – Иначе нельзя, мы одинаковые, два сапога пара. Как думаешь, почему из всех полей в Англии я приземлился именно на твое? Почему ты гуляла с собакой как раз в тот момент, когда упал наш самолет? Почему наши истории так похожи? Я никогда не расспрашивал о моих настоящих родителях. Мог бы найти их, но не хотел. Я признаю только Тома и Сибил, только их люблю как отца и мать. Мне больше ничего не нужно знать… У тебя все иначе. Спасенная с «Титаника»… Я знавал одного-двух таких, только постарше. С этим пароходом утонул сын наших соседей, единственный наследник.
– Ты – первый человек за исключением моей семьи, кому я это рассказываю, – промолвила Элла и залилась краской.
– Посмотри на меня. Разве ты не чувствуешь, что все так и должно было случиться?
– Чушь из бульварных романов! Я не верю в эти глупости.
Элла сознавала, что разговор заходит слишком далеко, становится чересчур серьезным, и все же не отнимала руку. Энтони же ее сопротивление ничуть не смущало.
– Если война нас чему-то и учит, то это умению ловить момент. На моих глазах отличные парни гибли в тренировочных полетах, даже не успев начать жить. На войне взрослеешь быстро. Я с благодарностью встречаю каждый новый день. А сегодня случилось нечто необыкновенное. В обычном полете вдруг отказал мотор… Мы запросто могли сыграть в ящик, но под нами вдруг нарисовалось это ровное поле, и мне, что называется, удалось спасти представление. А потом появляешься ты – вся такая, словно с киноэкрана. Наша встреча была предначертана судьбой на небесах. Кстати, о звездах: по гороскопу я – Рыбы, водный знак. По крайней мере, так мне сказали.
Во время затянувшегося ужина остатки неловкости рассеялись; они беседовали и о страстном увлечении скульптурой Эллы, и о летчицкой карьере Энтони, о том, как война изменила мирную жизнь, о своих семьях и надеждах на будущее. Элла еще никогда не была столь откровенна с мужчиной. И пускай Энтони всего двадцать три, в его глазах сквозил жизненный опыт, и это делало его старше. Рядом с ним Элла казалась себе наивней и невинней. И как только она могла посчитать Энтони пустым и дерзким юнцом! Напускное легкомыслие – лишь способ защиты от всего, с чем ему приходится сталкиваться.
– Тебе уже завтра уезжать? – спросила она.
– Ну да, к шестнадцати ноль-ноль мы должны быть в расположении части. А что?
– Я бы хотела показать тебе наш собор, во время службы там чудесно поют. А потом ты бы мог у нас пообедать. Обещаю, рыбного пирога не будет, – хихикнула Элла. – В конце концов, ты ведь можешь больше и не попасть в Личфилд.
Энтони устремил на нее взор, от которого у Эллы в животе закрутился маленький вихрь.
– Я обязательно вернусь. Не шути со мной. Я тебя нашел и теперь уже никуда не отпущу.
Домой они ехали в молчании. С неба светила полная луна. Элла ощущала, как Энтони напрягался всем телом, когда бросал на нее взгляды. Сердце гулко стучало в груди, словно она хотела насладиться каждой секундой, проведенной рядом с ним. Запах кожаной обивки, сигаретного дыма и бензина смешивался с ароматом ее духов, и эта гремучая смесь кружила голову.
– Гляди, луна светит специально для бомбардировщиков, – вздохнул Энтони, задрав голову. – Кому-то сегодня сильно не повезет.
Он поцеловал Эллу в щеку. Она инстинктивно подставила ему губы… и не пожалела.
– Спокойной ночи, Энтони, – прошептала она, наконец оторвавшись от него. Что это, явь или сон?
– Боюсь, Золушкину тыкву придется вернуть, – улыбнулся он на прощание. – Завтра приду на своих двоих.
– Ничего не имею против. Доберемся до города через поля. Спасибо за чудесный вечер.
Рокот автомобильного двигателя давно растаял в тишине, а Элла все стояла, остро ощущая, что Энтони с нею нет. Она понимала, что это какое-то безрассудство, любовная лихорадка, однако ей еще никогда не было так хорошо и легко рядом с мужчиной. Сегодня ночью она не уснет – нельзя расплескать ни капли этого замечательного чувства.
Засунув ночную рубашку в рабочие штаны и надев сверху теплый свитер, Элла взяла фонарь с козырьком и направилась в мастерскую. Опустила светомаскировочные заслонки и начала рисовать при свете лампы, перенося на бумагу каждую черточку прекрасного лица Энтони: чуть-чуть оттопыренное ухо, завиток кудрявой челки на лбу, полные губы, нежные прикосновения которых еще горели на устах Эллы. Что происходит? Возможно ли, что один день переменил целую жизнь? Однако это случилось, и отныне ни один день не будет прежним.
Селесте не верилось, что за последние недели Элла могла так измениться. Девушка не ходила, а словно летала. Когда она представила своего нового кавалера, Селеста безошибочно распознала в ее глазах огонь любви. У Энтони выдался короткий отпуск, всего сорок восемь часов, и они с Эллой примчались к Селесте через поля и луга на мотоцикле, одолженном у товарища.
Ничто не могло скрыть чувства, которым светилась влюбленная пара. С лица Эллы не сходило радостное возбуждение, словно этот молодой человек полностью перевернул ее существование. Раньше Эллу волновала только работа и скандалы вокруг женщин, вступавших в местное ополчение. Якобы женщинам не пристало брать в руки оружие для защиты своих домов. Элла бурно негодовала по этому поводу и потому добровольно вступила в отряд по борьбе с зажигательными бомбами. По ночам она в одиночку дежурила на крыше какой-нибудь фабрики и следила за «зажигалками», а утром ходила вялая и сонная. Теперь вся жизнь Эллы вращалась вокруг свиданий с Энтони. Она со всех ног бежала к нему на авиабазу, как только мелькал шанс на увольнительную, и прощалась на продуваемых всеми ветрами перронах, не зная, увидит ли его опять. Как выдержать влюбленным среди этого безумия? Элла жила ожиданием писем и встреч с Энтони, страшась однажды услышать, что его отправляют за границу. Только сегодня Селеста получила от нее письмо, которое все изменило.
В следующий раз Элла вернулась из Терска с золотым кольцом на пальце – кольцо было старинное, с рубином, – и всем стало ясно, что ее не удержать. Эти двое едва знакомы, но кто такая Селеста, чтобы возражать, видя в глазах обоих пламя страсти? Их жадная любовь соткана из редких встреч, поэтому они ловят каждый шанс побыть наедине. Селеста искренне желала им счастья.
– Энтони знает одно местечко, где мы можем провести медовый месяц. Вы ведь рады за нас? Скажите, что рады. – Элла умоляюще посмотрела на них.
Арчи, потягивая трубку и с улыбкой глядя на парочку, промолвил:
– Когда встречаешь свою судьбу, сразу это понимаешь. Помню, на борту «Саксонии» я налетел на маленького мальчика, а потом увидел его маму и подумал, что когда-нибудь на ней женюсь. Правда, это заняло больше времени, чем я рассчитывал.
Все рассмеялись, пожалуй, чуточку громче, чем следовало.
– Мои поздравления! – весело закончил Арчи.
Энтони – очаровательный молодой человек и притом дьявольски красив, но и Элла ему ни в чем не уступает. Селеста уверена: у них будут прелестные дети. Они так уверены в своих чувствах, так захвачены первым порывом страсти, что за них даже страшно. Любовь, подобная этой, не продлится долго, если не трансформируется в прочную и глубокую привязанность. Арчи – верный спутник Селесты, ее самый близкий друг и утешитель до конца дней. Селеста очень хочет, чтобы у Эллы и Энтони сложились такие же отношения, однако война – опасное предприятие, и тяжелые потери в бомбардировочной авиации ни для кого не секрет. Селеста ощутила укол страха.
– Если хочешь обзавестись приданым, пора браться за дело.
– Я достану несколько лишних талонов, но нам не нужно никакой пышности, – заявила Элла, с ходу отвергнув идею традиционной свадьбы.
– Не хватало еще, чтобы ты пошла к алтарю в комбинезоне, заляпанном гипсом! Я хочу помочь тебе сделать этот день особенным. Уж будь добра, доставь мне такое удовольствие. Мы вместе съездим в Бирмингем и подыщем тебе что-нибудь приличное.
– К тому времени наступят холода, так что я вполне обойдусь новым костюмом. Свадьба на Рождество – это ужасно романтично, но все будет зависеть от того, когда Энтони получит увольнительную.
– Она права, – кивнул Энтони. – Боюсь, дата свадьбы определится в последнюю минуту. Надеюсь, мои родители успеют приехать. Обычные поезда сейчас ходят как попало.
Интуиция подсказывала Селесте: эти двое все равно соединятся, что бы там ни было. Трудно представить, что вокруг бушует война, когда они вот так уютно сидят у камина, пьют чай и беззаботно едят печенье с тмином. К сожалению, дела у британских войск в этом году идут неважно, особенно после Дюнкерка[27]. Британская авиация очистила воздушное пространство, однако полностью уничтожить вражеские самолеты не удалось, поэтому жестокие ночные авианалеты на города продолжаются. Все видели оранжевые отблески над Бирмингемом и Ковентри. Как могут Элла и Энтони строить радужные надежды в эти страшные времена? Их свадьба станет лучиком света в мире мрака, состоится всем смертям назло. Элла как никто другой заслуживает счастья, она ждала его слишком долго. Жаль, что Родди не торопится… Селеста отправила сыну письмо, сообщая новости.
Выпросив бензин у кого только можно, на стареньком «Остине» Селвина по зеленым дорогам Оксфордшира они доехали до деревушки под названием Лифилд, где Энтони снял коттедж у знакомых своего школьного приятеля.
Домик с покатым потолком под соломенной крышей был просто прелестный. Кто-то из местных жителей развел в очаге огонь, проветрил комнаты и расставил на нижнем этаже вазочки с гиацинтами, чтобы избавиться от запаха сырости.
– Это, наверное, мать Саймона, – предположил Энтони. – Она живет где-то здесь, в деревне.
– Мы непременно должны пойти к ней и поблагодарить, – заявила Элла, вдыхая аромат весенних цветов.
– Потом, – улыбнулся Энтони.
Он сказал ей, что сперва нужно заняться главным, и повел вверх по рассохшейся лестнице.
– Давай опробуем кровать.
Элла лежала на простынях, вновь и вновь переживая сладкий момент соединения. Мягкая постель, покой и комфорт – они занимались любовью, не опасаясь, что им помешают, постигая чудо прикосновений и объятий. Спальня стала для них храмом, и Элла старалась не думать, когда же Энтони получит отпуск в следующий раз. Молодые супруги отдавались друг другу с жаркой страстью, открывали новые ласки, новые способы приносить наслаждение и получать его. Разомлевшая и чуточку сонная, она в подробностях вспоминала свадьбу, которую успели сыграть как раз перед началом Великого поста.
Элла в белом палантине из меха лисы, который ей одолжила жена старшего священника, прибыла в собор, как принцесса, – на коляске, запряженной пони. Орган дважды сыграл приветственный «Марш принца датского»[28], прежде чем она прошла длинный путь между рядами в придел Богоматери. Элла всегда любила эту пьесу – торжественную, оптимистичную, истинно британскую. Энтони в парадной форме стоял, побледнев от напряжения, да и самой Элле, чтобы не рухнуть, пришлось крепко держать под руку Селвина. Все самые любимые и близкие люди пришли пожелать им счастья. Хейзел в качестве замужней подруги невесты шла позади нее в длинном вечернем платье благородного бордового оттенка – тоже у кого-то одолжила. Элла очень надеялась, что в этот день, самый важный в ее жизни, Мэй смотрит на дочь с небес и радуется. Стоило видеть лицо Энтони: оно светилось гордостью и любовью. О лучшей свадьбе Элла и мечтать не могла. После венчания состоялся скромный прием гостей в Ред-хаусе – шумная толпа военных, сигаретный дым, поздравительные тосты и звон бокалов.
Селеста буквально заставила Эллу надеть свадебное платье своей матери, Луизы Форестер, которое пришлось немного подогнать по фигуре, и ее же фату из брюссельского кружева. Для медового месяца Элла разорилась на элегантный костюм, пальто и новые туфли. Миссис Аллен сшила ей изумительную комбинацию и трусики из тонкого парашютного шелка нежнейшего цвета увядшей чайной розы. Элла была невероятна благодарна и растрогана почти до слез: хотя дату свадьбы объявили всего за несколько дней, подарки сыпались на них как из рога изобилия. Пришла даже посылка от Родди, в которой среди прочего была и кастрюля, очень пригодившаяся взамен тех, что они пожертвовали на металл для самолетов в первом порыве патриотизма.
Элле пришлось остаться в Ред-хаусе. В школе не хватало преподавателей, и никто не собирался отпускать ее только потому, что она вступила в брак. Родители Энтони настаивали, чтобы Элла перебралась к ним, однако их дом на севере располагался слишком далеко от авиабазы, тогда как она хотела быть как можно ближе к супругу, так что Личфилд оказался самым удобным местом.
Каждое мгновение, проведенное с Энтони, превращалось в час, время растягивалось, словно эластичная лента. Любовь посреди войны всегда пылка, ведь никто не знает, когда оборвется счастье. В эти драгоценные часы для них не существовало правил и границ, они были властителями мира. Элла тряслась от страха всякий раз, когда Энтони возвращался на базу. Оба сознавали степень риска, однако ничто не могло омрачить их прекрасный медовый месяц.
Они съездили в Оксфорд, где полюбовались старинными университетскими зданиями и шпилями, окутанными золотистой дымкой, прошлись вдоль реки Червелл и пообедали на старом постоялом дворе, а потом отправились в кино.
В фильме «У льва есть крылья» главные роли исполняли Ральф Ричардсон и Мерль Оберон. Картина была не самая жизнерадостная; сцены, связанные с бомбежками, отражали реальную жизнь. Сюжет показался Элле слишком близким к действительности, и потому фильм не доставил ей удовольствия, хотелось поскорее выйти на свежий воздух. Она жалела, что пришла сюда, однако Энтони увлеченно комментировал ошибки и неточности в сценарии и не замечал ее беспокойства. Элла попыталась взять себя в руки.
Затем они совершили экскурсию к Роллрайтским камням[29] – загадочному месту, где можно загадать желание. Суровые древние камни, неподвластные ударам стихий, внушали Элле уверенность в собственных силах. Эта война – священная борьба против деспотизма, и значит, каждый должен внести в нее вклад по мере сил. Может быть, еще не поздно поступить на военную службу?
В воскресенье днем Элла и Энтони заглянули в «Прэттс» – уютный домик под соломенной крышей, – чтобы поблагодарить мать Саймона за хлопоты. Им открыла девочка, которая сразу же пригласила гостей внутрь.
– Мама на огороде, – сообщила она, – входите, пожалуйста.
Миссис Рассел-Кук, высокая и статная, деловито рыхлила грядки. Подняв глаза, она улыбнулась.
– Ага, голубки наконец-то покинули гнездышко.
Элла вспыхнула.
– Мы просто хотели поблагодарить вас за коттедж.
– Саймон мне все про вас рассказал, а Энтони всегда был для него школьным героем. Рада, что вы воспользовались домом по назначению, – задорно подмигнула миссис Рассел-Кук. – Идемте, выпьем по рюмочке хереса.
Хозяйка провела их в гостиную, на стенах которой были развешаны красивые картины. Элла с восхищением обвела их взором.
– Чудесная комната, – произнесла она и умолкла, заметив знакомое лицо в серебряной рамке на подоконнике. – Это же капитан Смит!
Миссис Рассел-Кук удивленно кивнула:
– Верно подмечено, юная леди. Мой отец.
– Вы – Хелен Смит? Вы открывали памятник капитану в Личфилде?
– Да, только обычно меня называют вторым именем, Мел. Странно, на вид вы слишком молоды, чтобы знать отца.
– Моя мать боготворила его, а я знакома лишь со статуей капитана, той, что создала Кэтлин Скотт. Я тоже присутствовала на торжественном открытии, хоть и была совсем маленькой.
Миссис Рассел-Кук взяла фотографию в руки и вздохнула.
– Да, что творилось тогда… Я была молода и не понимала, насколько все ополчились против отца, но мать до самой смерти мучилась из-за этого пятна на его репутации.
Элла опустилась на стул, пораженная совпадением.
– Просто не верится… Известно ли вам, что я обязана вашему отцу жизнью? Он вытащил меня из воды и передал пассажирам шлюпки. Я была еще младенцем. Нет, ну надо же… Мама всегда почитала капитана Смита как моего спасителя.
– Боже праведный! Я слыхала об этом. Разговоров о спасении ребенка ходило много, но очевидцев так и не нашлось. Может быть, ваша матушка выступит свидетелем? – Мел Рассел-Кук с надеждой посмотрела на Эллу.
Та покачала головой.
– К сожалению, мама давно умерла. Знаете, ее сильно возмущало несправедливое отношение к капитану Смиту, а также пренебрежение к памятнику.
– Меня тоже… – Помолчав, миссис Рассел-Кук добавила: – Я бы предпочла, чтобы отец смотрел на море в Бландел-Сэндс под Ливерпулем, а не в Личфилде, где его со всех сторон окружает суша, но все равно приятно слышать, что там о нем кто-то заботится.
– Встретиться с дочерью капитана… Невероятно!
– Пожалуй, у нас есть повод выпить чего-нибудь покрепче хереса, – сказала хозяйка. – От ваших слов у меня полегчало на сердце. В самом деле, неожиданное совпадение, хотя в совпадения я не верю. Видимо, нам суждено было повстречаться. Мои близнецы, Саймон и Присцилла, тоже лишились отца еще в детстве, и в тот же год я потеряла мать.
Присцилла подошла к окну и по-новому посмотрела на фотографию деда, внимательно слушая откровения миссис Рассел-Кук.
– Отец постоянно был в морях, но когда он возвращался домой, нагруженный подарками, для всех это было огромной радостью. А однажды утром он уехал и больше не вернулся. Сейчас, когда идет война, все родители волнуются за своих детей. Близнецы для меня – отрада и утешение. Расскажите поподробней о вашей матушке и памятнике, это чрезвычайно интересно.
Элла замялась, не зная, с чего начать.
– Мы ходили к памятнику в каждую годовщину трагедии. Мама потеряла мужа в катастрофе «Титаника» и вернулась в Англию. Ну а я жила возле собора и столько времени проводила среди камней и статуй, что у меня зародилась любовь к скульптуре. Я хотела бы посвятить себя этому занятию.
– Поверьте, дорогая, – вздохнула миссис Рассел-Кук, – когда закончится война, на ваши услуги будет огромный спрос. Памятники и мемориальные доски… Простите, у вас ведь медовый месяц, больше никаких мрачных тем. Примите мои наилучшие пожелания, вы очень смелые молодые люди. Подумать только, я познакомилась с одной из самых юных выживших пассажирок «Титаника»! Время от времени я встречаюсь с теми, кто там был, но люди не хотят вспоминать пережитый кошмар, а вы и не можете ничего помнить в силу малого возраста. Тем не менее вы словно одарили меня. Я всего лишь дала вам крышу над головой, а вы отплатили мне вдесятеро. Спасибо от всей души. Обязательно приезжайте еще. Прошу, не теряйтесь. По правде говоря, я знакома со многими известными скульпторами; возможно, они смогут вам чем-то помочь.
– Жаль, что сегодня нам нужно возвращаться, – вставил Энтони.
– Если увидите Саймона, приглядите за ним. – Миссис Рассел-Кук протянула для рукопожатия крепкую ладонь и серьезно посмотрела ему в глаза. – Он мой единственный сын, к тому же еще совсем мальчишка.
– Постараюсь, – ответил Энтони. – Ну, нам пора собирать вещи. Еще раз спасибо за все.
Мел и Присцилла махали вслед молодоженам, пока те не вышли на дорогу. Элла, взволнованная неожиданной встречей, прильнула к плечу мужа.
– До сих пор не верится, что я общалась с дочерью капитана Смита.
Странное стечение обстоятельств никак не шло у нее из головы. Даже после того, как они вернулись в Ред-хаус и легли в постели, она продолжала думать об этом.
– Знаешь, дорогой, я еще кое-чего не рассказала тебе о той ночи, когда затонул «Титаник», – шепнула она на ухо Энтони. – И сегодня в разговоре с дочерью капитана тоже не упомянула.
– Хмм… И какие же темные секреты ты прятала столько лет за этой восхитительной грудью? – промурлыкал он.
Как начать?.. Пора набрать побольше воздуха и открыть новоиспеченному супругу правду о том, что произошло в шлюпке.
– После смерти моей матери Селеста рассказала мне… – и Элла выложила всю историю. – Видишь, – подытожила она, – я действительно не знаю, кто я такая. Что скажешь, Энтони?
Она повернула голову, ожидая ответа, но до нее донеслось лишь ровное дыхание мужчины, спящего глубоким сном.
В то воскресное декабрьское утро Родди, как и миллионы других американцев, узнал новость о нападении на Перл-Харбор. По радио выступал оркестр, но вдруг музыка оборвалась, и голос диктора сообщил: «По последним сведениям, японцы атаковали наш флот. Корабли в огне». Родди не поверил своим ушам и поспешно переключился на новостную станцию. «Удары нанесены по самолетам, находившимся на земле…» Родди лихорадочно крутил ручку настройки, не в силах полностью осознать значение чудовищного известия. «Войска, двинувшиеся в укрытия, подверглись пулеметному обстрелу…» В голове Родди вставали картины одна ужаснее другой. Еще несколько минут назад царил мир, и вот теперь ясно, что войны не избежать.
Резкий телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Звонил Уилл Морган.
– Да, да, я тоже слышал. Встретимся в гараже, я еду.
Не снимая воскресного костюма, Родди прыгнул в машину. Люди кучками собирались на улицах, ошеломленные соседи стояли во дворах, ища на лицах друг друга подтверждение страшной новости. Внезапно Родди остро ощутил собственное одиночество. Ему не с кем разделить потрясение – нет ни бабушки, ни мамы, ни Арчи. Только Уилл в конторе.
Внутри у него все бурлило от ярости: неужели одна нация вознеслась так высоко, что напала на другую, уверившись в своей безнаказанности? Тот же самый «блицкриг» Гитлера, только не где-то далеко, а здесь, на пороге. Для порядочного мужчины, не связанного семьей, есть только один способ действий в этой ситуации.
– Я запишусь добровольцем, – с ходу заявил Родди, вваливаясь в офис.
Уилл стоял у стены и разглядывал карту.
– Ты управишься без меня даже с завязанными глазами, – продолжил Родди. – Второй босс не нужен.
– Тебя не возьмут по возрасту, – засмеялся Уилл. – У нас обоих работы будет по горло. Водители помоложе уйдут на фронт, и если мы хотим, чтобы наши грузовики не стояли, а ездили, нам потребуются люди. Вот, выпей и успокойся, – сказал он и сунул в руку товарища бокал виски.
– Значит, поступим так же, как поступали компании в прошлую войну: наберем женщин, – ответил Родди. Когда-то его мать работала в правительственном учреждении в Вашингтоне.
– Шоферы-мужчины этого не потерпят, – возразил Уилл и уселся на стол.
– Думаешь? Погоди, совсем скоро это станет законом. А я вовсе не стар, чтобы отдать свой долг. Один из нас должен это сделать, и вполне логично, что это буду я. Ты женат, у тебя дети.
– С чего это ты запел по-новому? Никогда не представлял тебя в солдатской форме.
Родди сел в кресло, из которого открывался вид на автомобильную площадку, и покачал головой, вспоминая боевые награды Селвина.
– Оба моих дяди воевали в Первую мировую. Один погиб в битве при Сомме, другой был тяжело ранен.
– Но они ведь англичане, им пришлось сражаться.
– Не забывай, я наполовину англичанин. Кому по нраву наглецы, вторгшиеся в твой дом? Это единственно правильное решение, – убежденно произнес Родди.
– Ну да, и все девушки обожают парней в военной форме, – лукаво подмигнул Уилл.
Родди проигнорировал попытку друга и партнера смягчить тяжесть момента.
– Дело в другом. Я не поверил своим ушам, когда услышал новости. Я что, должен спокойно сидеть и ждать, пока какие-то уроды сделают из нас отбивные? – Родди открыл книгу заявок, а затем перебросил ее через стол. – Ты справишься. Морин не простит мне, если я отпущу тебя на войну.
– В тылу тоже хватит работы. Тебе совсем необязательно отправляться на подвиги. Мы оба понимаем, как война отразится на нашем бизнесе. Одна голова хорошо, а две лучше, – вздохнул Уилл.
– Повторяю, найми женщин, они тоже захотят внести свою лепту. А я намерения не изменю.
Родди встал, собравшись уходить.
– Всего через час после объявления новостей? Обожди до завтра, решишь на свежую голову. Выпьешь еще?
– Нет, спасибо, и ждать до завтра нет нужды. Моя мать, Арчи и все остальные в Англии уже несколько лет живут в аду, а у нас до сих пор была тишь да гладь. Мне и так стыдно, что я зарабатываю кучу зеленых, и посылками тут не отделаешься. Теперь мы все варимся в общем котле. Пора оторвать задницу от стула и поскорее вступить в армию, пока меня и вправду не записали в старики. Я жил слишком беззаботно.
– Никогда не видел тебя таким взбудораженным. Что на тебя нашло? – спросил Уилл, озадаченно глядя на друга, словно открыл новую грань его натуры.
– Перл-Харбор, вот что. – Родди был вне себя от негодования. – Тот, кто посмел пойти на эту низость, получит сдачи втройне! Не желаю наблюдать за представлением из партера. Япошки еще не поняли, с кем связались. Мы – не легкая мишень, и докажем это!
В последующие недели Родди ни на миг не усомнился в правильности своего выбора. Он записался на призывном пункте, прошел медосмотр, после чего ему обрили голову и отправили в казарму, где он потел на длинных пробежках и проходил различные тесты на проверку способностей. Он словно опять очутился в частной школе, только теперь у него появилась цель. Он ни разу не пожалел, что стал солдатом, ведь точно так же поступили много лет назад его дядья. Это практически его фамильная обязанность – отомстить япошкам за кровавую резню, которую они устроили на Филиппинах и Гавайях. Сколько мирных жителей погибло под бомбежками… Родди казалось, что он лично должен восстановить справедливость. Однако когда ему выдали обычное обмундирование, а не облегченную форму для тропиков, он воспринял это как удар. Его отправляют в Европу, а не в Тихоокеанский регион. Родди выместит свой гнев на штурмовых отрядах Гитлера. В его планы это никак не входило, и все же им владела одна приятная мысль, которая, правда, одновременно вызывала чувство вины: если он высадится в Англии, то сможет еще раз увидеть родных.
Отец Фрэнк Бартолини сидел за партой и разглядывал через окно внутренний двор Гарвардского университета. Преподаватель вдалбливал им в головы, насколько важна служба военных священников на передовой. Капеллан заменяет солдатам отца и мать, он никогда не бросит своих чад. Военные священники – представители Господа на земле, олицетворяющие Его любовь, всегда готовые дать совет, прочесть молитву, утешить, а также сделать все для спасения раненых и умирающих. Любой ценой.
Фрэнку разрешили покинуть церковь Святого Роха в Нью-Джерси, чтобы вступить в службу военных священников всех вероисповеданий, откликнувшихся на призыв под знамена.
Он носит сан священника уже шесть лет, паства отца Фрэнка – община итальянских эмигрантов в церкви на Хантертон-стрит. Этот красивый храм-базилика – проект отца Умберто Донати, который осуществил свою мечту, полностью воспроизведя облик церкви родного города на севере Италии.
Теперь Фрэнк – младший лейтенант и подчиняется приказам старших по званию. Он изучает военное право и традиции, правила армейской дисциплины, осваивает снаряжение, учится работать в тесном сотрудничестве с другими капелланами. Их воспринимают как единый отряд, в котором каждый должен иметь представление о ритуалах прочих конфессий и даже провести службу, если понадобится. Он обязан знать иудейский седер, а священники-евреи – уметь читать молитвы по четкам и исповедовать.
Мысль о том, что он универсальный служитель церкви, который заботится о духовных нуждах людей различного вероисповедания, одновременно пугала и вдохновляла Фрэнка. Капелланы должны иметь и соответствующую физическую подготовку. Будучи довольно молодым священником, он не видел в этом проблемы, однако некоторым из его старших коллег длительные переходы, марш-броски и гимнастические упражнения давались тяжело.
Фрэнк ожидал распределения, гадая, куда его отправят. Как и многие другие, в то роковое декабрьское воскресенье он слышал сообщения по радио и сразу же задумался: не пойти ли ему добровольцем? Он посоветовался с отцом Донати, и тот однозначно одобрил его намерение.
– Ступай, сын мой. Священники на войне нужны. В окопах атеистов нет. Молодым солдатам понадобится твоя помощь: ты научишь их молиться.
Фрэнки гордился своей формой с эмблемой креста на воротничке. Родители подарили ему епитрахиль из пурпурного шелка, которую он может надевать во время полевой службы. Его радовало количество священников, изъявивших желание пойти на фронт, причем многие из них имели итальянские корни, как и он. До сих пор с трудом верилось, что Гитлеру удалось сделать Италию своей союзницей. В отличие от отца, Фрэнк не ощущал связи с этой страной, однако его фамилия говорила сама за себя, и, значит, он должен приложить еще больше усилий, чтобы доказать свою преданность.
Военная подготовка оказалась не легким делом, и Фрэнк порой сомневался, справится ли он, когда придет время. Хватит ли у него мужества выстоять на передовой во время артобстрела? Как он среагирует, увидев оторванные руки, ноги и головы – зрелище, пока знакомое только по фотографиям? Будут ли солдаты уважать его?
Фрэнк понимал, что по характеру отнюдь не «крепкий орешек», не то что его брат Джеки. У него даже не будет оружия. Впрочем, как сказал лектор, «мужество – это страх, прочитавший молитвы. Держитесь за веру, она проведет вас через все трудности».
Больше всего Фрэнк боялся плыть по океану на большом военном корабле. Он совершенно не выносил качки, его тошнило даже в лодке на озере. Как посмотрят солдаты на священника, который всю дорогу через Атлантику будет висеть, перегнувшись через борт? Он станет посмешищем еще до выхода в море.
Перед отправкой на фронт Фрэнк получил короткий отпуск и приехал домой, где его ждал прощальный ужин с семьей. Фрэнк умял все свои любимые блюда, не забыв про густой, насыщенный соус аррабьята и особый чизкейк из кондитерской Беллини. Он сидел за столом, стараясь запомнить каждое мгновение, ведь все, что ему останется на ближайшие месяцы, – это воспоминания. Патти оживленно болтала, мама улыбалась, откидывая со лба прядь волос, а Джек поглядывал на дорогие наручные часы – торопился в город по своим темным делам.
Несмотря ни на что, семья – его крепость, плоть и кровь, как часто повторяет один из новых товарищей Фрэнка, священник-протестант. Ему будет не хватать простого домашнего уклада, ведь на фронте придется стоять бок о бок с парнями вроде Джека – сильными, крепкими, недоверчивыми, которые не жалуют духовенство.
Фрэнк уже собрался уходить, когда отец что-то вложил ему в руку – что-то мягкое на ощупь и странно знакомое.
– На память от меня, – произнес отец. – Прошу, сохрани. Мы очень гордимся тобой.
Фрэнк опустил глаза на крохотную пинетку.
– Не понимаю… – растерянно сказал он.
– Я всегда считал, что эта вещица принадлежала моей маленькой дочурке. Не сочти меня сумасшедшим, но в моем сердце Алессия остается живой. Чей бы это ни был башмачок, он уцелел в страшной катастрофе «Титаника». Пусть он принесет тебе удачу.
– Папа, это все предрассудки, – замотал головой Фрэнк, однако отец зажал пинетку в его ладони.
– Этот башмачок – символ любви, надежды и спасения в самых трудных обстоятельствах, а еще – маленькая память о доме, маме и папе, обо всех, кто ждет твоего возвращения. Пожалуйста, возьми.
Фрэнки ничего не оставалось, как принять подарок. Он положил пинетку в карман и обнял отца.
– Может быть, твой талисман убережет меня от морской болезни, – пошутил он, стараясь смягчить горечь прощания. – Молитесь за меня.
– Я буду молиться каждый вечер, – сквозь слезы проговорила мать и трясущимися руками забрала у него тарелку. – Береги себя, сынок, и да пребудет с тобой Господь.
Анджело проводил Фрэнки, едва сдерживая слезы. Он горд своими сыновьями: оба – добровольцы, оба попали в пехоту, а младший будет служить капелланом на переднем краю. Никто не обвинит мужчин Бартолини в отсутствии патриотизма. Анджело до сих пор не воспринимает тот факт, что его итальянская родня формально считается противником. Старик-отец – добрейшей души человек, ну какой из него противник? Тем не менее в письмах с родины явственно ощущается страх, смятение, недомолвки и подозрительность. Анджело не за тем оставил семью и пересек океан, чтобы родные люди превратились во врагов. В прошлую войну он держал в руках оружие, но сейчас слишком стар, у него слабая грудь, поэтому все, на что он способен, – это молиться за них. К тому же кто-то должен беречь честь семьи. Патриция того и гляди позабудет свои итальянские корни. Она даже имя сменила для сцены: Патти Барр.
– А чем тебе не нравится Патриция Бартолини? – возмутился Анджело, увидев фамилию в театральной программке.
– Слишком длинно. Мне нужно что-нибудь современное, короткое и звучное, – объяснила Патти и тряхнула огненно-рыжими кудрями, словно напоминая, что она еще и наполовину ирландка.
Дети нынче выказывают родителям куда меньше почтения, чем прежде. Анджело, к примеру, никогда бы не осмелился перечить отцу, а тут – один взгляд изумрудных глаз, и он уже растаял. Вдобавок Патти выкинула еще один фокус.
– Я посещаю курсы оказания первой помощи, – объявила она, – и, может быть, пойду на войну санитаркой.
– Наша семья отдала в армию двоих сыновей, этого достаточно. Я не позволю, чтобы все мои дети разлетелись кто куда! – не на шутку рассердился Анджело.
– Папа прав, не торопись, дочка, – поддержала его Кэтлин. – Твои представления помогают людям отвлечься от печалей. В конце концов, увеселение публики – еще один вид военной службы, – добавила она, также похолодев при мысли потерять дочь на поле боя. – Мы все хотим увидеть твое имя на афишах.
Его дорогая женушка знает, как найти подход к дочери. Интересно, как бы Мария воспитывала Алессию? В той, другой, жизни Алессия уже вышла бы замуж… Ладно, перед ним – действительность, и он обязан заботиться о семье, которая в нем нуждается.
Отдав Фрэнки детский башмачок, Анджело чувствовал себя глупо, и все же считал это очень важным. Он охотно подарил бы Джеки свои часы, если бы не опасался, что тот швырнет их на карточный стол. В каком мире приходится жить… Анджело вздохнул. Ему остается лишь сидеть в сторонке и наблюдать, как любимые дети сражаются на мировой арене.
Роды были нелегкими. Элле казалось, что она пытается вытолкнуть из себя младенца уже несколько суток, а не часов. Снаружи начало темнеть, мела метель. Повитуха пришла, ушла и опять заглянула в надежде, что дело продвинулось. Она осмотрела Эллу и улыбнулась.
– Ваш малыш не хочет покидать теплое и уютное гнездышко в такой морозный вечерок, но ничего не поделаешь, придется. Шейка уже полностью раскрылась.
Эллу не интересовали медицинские подробности, она лишь хотела, чтобы все побыстрее закончилось. Энтони кружит в небе где-то над Германией и даже не знает, что ребенок вот-вот родится. Эта ночь – самая длинная в ее жизни, однако, несмотря на боль, ею владеет радостное волнение: новый человек вступает в мир, его история пока – чистый лист. Жаль только, что мама не разделит с ней этот счастливый момент. Мэй всегда была прекрасной матерью; весь гнев и обида на нее давно рассеялись. Элле было бы легче, если бы сейчас Мэй сидела рядом и держала ее за руку.
Детская уже готова. На время, пока Арчи несет службу в Портсмуте, Селеста вернулась в Ред-хаус. Селвин дежурит на железной дороге, охраняет пути от коллаборационистов. Витрины магазинов пустеют – сказывается дефицит. На месте отсутствующих товаров – картонные вырезки. Не хватает шерстяной пряжи и гигиенических товаров. Мыло и продукты питания – предметы строжайшей экономии, однако все стараются держаться бодро, не ронять боевой дух.
Еще через несколько часов акушерка приложила к животу Эллы стетоскоп.
– Если вы не возьметесь за дело, мне придется позвать доктора, – предупредила она.
– Когда я лежу, мне только хуже. Можно походить? – спросила Элла, не желая дожидаться каждой схватки в кровати.
– Нет-нет, ни в коем случае. На этом этапе роженица должна лежать на боку, – заявила акушерка.
– Тогда принесите мне старый добрый родильный стул, не зря же люди его придумали. Может, если я буду двигаться, процесс пойдет быстрее.
Элла принялась расхаживать по комнате, страстно желая, чтобы младенец поскорее вышел из чрева.
– Ну, давай же, давай, – подгоняла она.
Роды сильно затянулись, и боль была мучительной, однако в конце концов сила земного притяжения сыграла свою роль, и ребеночек появился на свет – лилового оттенка, пухлый, как каплун, и возмущенно орущий.
– Девочка! – объявила повитуха, держа младенца за ножки.
Элла удивленно охнула.
– Я была уверена, что родится второй Энтони… Про дочку даже не думала, – улыбнулась она, разглядывая ребенка.
– Скажите спасибо, что дочурка родилась здоровенькой, – серьезно сказала акушерка, хлопоча у кровати. – Если уж на то пошло, можете назвать ее Антонией.
Элла удовлетворенно вздохнула, глядя на маленькое существо с шапкой черных волос и темно-синими глазенками. Она прижала новорожденную дочь к груди, и ее захлестнуло чувство всепоглощающей любви.
Селесте разрешили войти в комнату и познакомиться с новым членом семьи, а миссис Аллен принесла детское приданое, перевязанное из старых шерстяных ниток цвета слабого чая.
– Цвет, конечно, немного странный, но других ниток сейчас не купишь. По крайней мере, ребеночку будет тепло. Вам следует гордиться, миссис Харкорт. Уж как бы порадовалась внучке ваша матушка.
Элла опустила взгляд на дочь, деловито сосавшую грудь. Испытывала ли ее мать – кем бы она ни была – те же чувства, ту же безграничную любовь и благодарность, гордость и страх?
Позднее пришел Селвин.
– Молодчина, – похвалил он.
Селвин, как и все, был рад счастливому событию, однако, встревоженный последним сообщением по радио, взглянул на малышку лишь мельком.
– Только что узнал, – негромко сказал он Селесте, которая грела пеленки на каминной ширме в спальне. – Японцы атаковали американские корабли в гавани Перл-Харбор на Гавайях. Штаты вступили в войну.
Элла очень устала в родах, ее глаза закрывались сами собой. Услышав новость, она вздохнула и сонно пробормотала:
– Дату твоего рождения и так никто не забудет, детка, но я не назову тебя Перл. Это было бы слишком печально. Надо отправить телеграмму твоему папочке, путь выберет тебе имя.
Итак, Клэр Антония Мэри была крещена в соборе в самый канун Рождества. Девочку завернули в огромную шаль, под которой была кружевная рубашечка и чепчик из маминого чемодана – те самые, которые остались у Эллы с «Титаника». Энтони ненадолго вырвался с авиабазы в Линкольншире; Селеста и Хейзел выступили крестными матерями, а Селвин – крестным отцом. Хотя стояла лютая стужа, ничто не могло омрачить праздничное настроение собравшихся, даже письмо от Родди с новостями о том, что он записался в армию и сейчас находится в военной части, расположенной где-то далеко.
Получив телеграмму о рождении Клэр, он прислал в подарок нарядное платьице – в ящике с надписью «Консервы». Посылка чудом пересекла Атлантику, избежав немецких подлодок. Платье оказалось новорожденной велико, однако в эпоху талонов и карточек подарок мог считаться поистине королевским.
Когда Энтони пришло время возвращаться на базу бомбардировочной авиации, Элла расплакалась. Работа была опасная, и выглядел он усталым. Каждую ночь Энтони просыпался в холодном поту, а во сне кричал, отдавая приказы. Они с Эллой искали утешения в объятиях друг друга, но однажды рано утром она увидела мужа, склонившегося над колыбелькой Клэр. Энтони смотрел на дочь так, будто не смел взять ее на руки, опасаясь уронить хрупкую драгоценность.
– Если со мной что-то случится, я буду знать, что оставил на земле частичку себя, хотя наша дочь – вылитая ты. – Он умолк, поймав встревоженный взгляд Эллы.
– Даже не заводи эти разговоры, – произнесла она, желая прервать ход его размышлений.
– Нет, я должен сказать. Ты знаешь, чем я занимаюсь, знаешь степень риска. С каждой операцией шансов уцелеть у нас все меньше. Кто-то обязательно должен заплатить свою цену – либо одна сторона, либо другая, – и когда-нибудь может получиться так, что заплачу именно я.
– Прошу, не надо. Давай лучше прогуляемся, – Элла вновь попыталась отвлечь Энтони от мрачных мыслей.
Не обращая внимания, он продолжал:
– Когда я с тобой, то могу позволить себе прожить несколько часов, словно войны нет вовсе, а когда лечу над Северным морем, то вспоминаю о тебе. Я знаю, что ты в безопасности, занята обычными, повседневными делами, и это придает мне сил. Теперь у нас есть Клэр, и мы – одна семья, где бы я ни находился. Рядом с вами я забываю о своих страхах – забываю, что завтра могу не вернуться из полета, что у нас может не быть счастливого будущего.
По лицу Эллы потекли слезы. Как он смеет произносить подобные вещи?
– Не плачь, родная. Ты – самое лучшее, что есть у меня в жизни, о чем я только мог мечтать. Твоя улыбка разгоняет темноту, твои руки создают красивые вещи, ты заботишься об окружающих. Тебя нельзя не любить. Я часто думаю, что мог бы и не приземлиться на том поле, не встретить тебя, и мне чертовски повезло, что все произошло именно так. Многим мужчинам не выпадает шанса познать любовь женщины. Ты – мое благословение. Не переживай, мы преодолеем все трудности, все испытания.
– Ты ведь налетал уже много часов, тебя должны перевести в инструкторы, верно? – с надеждой спросила Элла.
– Надеюсь, хотя без полетов я долго не выдержу. Я не вправе оставаться на земле, имея такой опыт.
– Обещай, что вернешься к нам, – взмолилась Элла, прильнув к мужу.
– А если не вернусь, то хочу, чтобы ты жила дальше, продолжала заниматься искусством, нашла себе другого мужчину. Не превращайся в отшельницу. Деньги пусть тебя не волнуют; мои родители позаботятся, чтобы Клэр получила хорошее образование, – убеждал Энтони.
– Прекрати. Самое главное, возвращайся живым и здоровым.
Что за похоронные речи! Говорить о смерти – дурная примета. От этих слов кажется, будто кто-то ходит по ее собственной могиле.
– Нужно считаться с фактами, дорогая. Все против нас. Иногда у меня такое чувство…
Элла обвила руками шею Энтони и закрыла ему рот поцелуем.
– Идем, идем на улицу. Ты просто нервничаешь, потому что должен уехать. Свежий воздух нам обоим на пользу. Можем пройтись по берегу канала. Возьмем с собой малышку, покормим уточек.
Они неторопливо шли, а над их головами гудели самолеты, которые возвращались на учебную базу боевой подготовки в Личфилде после обычных тренировочных полетов, в ходе которых пилоты оттачивали навыки и учились взаимодействовать в команде. Элла никак не могла отделаться от этого гудения, оно преследовало ее даже во сне.
Сколько всего произошло и как быстро… Они зачали Клэр в медовый месяц. Любовь в войну и в самом деле стремительна, однако Элла не захотела бы изменить в ней ни одного дня. Энтони просто обязан выжить ради дочери. У Клэр должен быть отец, девочка должна иметь то, чего никогда не было у Эллы – настоящую семью с любящими родителями, которые будут заботиться о ней. Только так и не иначе.
Август 1942 г.
Летний пикник для эвакуированных детей стал для Селесты крайне изнурительным мероприятием. Женская добровольная служба организовала поездку в деревню Хопвас-вуд, чтобы дети могли поиграть и побегать на свежем воздухе. Из взрослых группу сопровождали матери, дедушки-бабушки и добровольцы из Личфилда. Селеста помогала накрывать закусочные столики, зная, что городская ребятня саранчой налетит на сэндвичи и пирожные и будет запивать их газировкой, которую доставили на вершину холма в деревянных клетях. Долго сдерживаемая энергия детей наконец нашла выход. Даже просто глядеть на их буйное веселье было утомительно.
Элла и малютка Клэр развлекали нескольких молодых мамаш с детьми, по большей части считавших Личфилд слишком тихим, заброшенным и сонным городком.
Мысли Селесты без конца возвращались к последнему письму Родди. Он сообщал, что подготовка закончилась, его призвали на службу, и он с нетерпением ожидает увидеть настоящие боевые действия на Дальнем Востоке. Где ее сын теперь, одному Богу известно.
Казармы в Уиттингтоне недавно заполнились американскими солдатами. Если прибавить к ним пилотов с авиабазы Фрэдли, можно считать, что в Личфилде стоит целый гарнизон. Жаль только, что среди этих военных нет Родди.
Вечерами они собираются в пивных – шумные, галдящие толпы парней, иногда в сопровождении девушек, одетых в форму женской вспомогательной службы ВВС. Изрядно набравшись, солдаты высыпают наружу – у них ведь отпуск, значит, надо веселиться.
Город готовится к войне. По улицам вновь катят транспортные колонны. По ночам из-за проезжающих мимо грузовиков в Ред-хаусе дребезжат стекла, а сверху доносится нескончаемое гудение бомбардировщиков.
Не верится, что война идет уже три года. Три года жизни по карточкам, светомаскировок, запретов на передвижения, и конца-краю этому не видно. Нередко Селеста ощущает на плечах груз пятидесяти прожитых лет – ей тяжело целый день стоять на ногах, а окружающая убогость повергает ее в уныние.
Что видит в жизни бедняжка Клэр? Ничего, кроме светомаскировочных щитов, противогазов, самодельных игрушек и перешитых платьев. Девчушка – единственный лучик счастья в их жизни, ее улыбка волшебным образом рассеивает тьму. Элла оказалась замечательной матерью, при том, что она находит время заниматься скульптурой, а еще иногда рисует пером и тушью портреты Клэр, чтобы потом отправить их Энтони. Друг Энтони познакомил Эллу с известными художниками, а художественная галерея в Лондоне приобрела две ее работы, что значительно укрепило веру молодого скульптора в себя. И пускай стало труднее раздобыть материалы и инструменты, на талант Эллы война никак не повлияла.
…Пикник явно удался. Здесь, в лесу, казалось, будто войны нет вовсе. Стоял теплый летний день, мягко светило солнышко, раздавались веселые голоса ребятни. Все шло прекрасно, пока сверху не послышался приближающийся рев самолетных двигателей, как будто в небе разворачивался воздушный бой. Взрослые быстро собрали детей и увели их под защиту леса на случай обстрела. По счастью, это оказался британский «Веллингтон», который медленно полз в направлении аэродрома Фрэдли, дымя левым бортом. Селеста облегченно вздохнула, однако в следующий момент ее сердце сжалось: самолет начал двигаться рывками, он явно падал. Было понятно, что помочь ничем нельзя, оставалось только молиться. Летная полоса аэродрома была все еще слишком далеко. Селеста надеялась, что подбитый самолет дотянет хотя бы до Уиттингтона, где имелось подобие узкой посадочной полосы, но внезапно бомбардировщик пропал из виду, а затем издалека донесся ужасающий взрыв от столкновения с землей, и в небо поднялся толстый столб черного дыма.
Чудесный день был омрачен смертью. Селеста едва сдержала вопль, рвущийся из груди, и тут же увидела бледное лицо Эллы: та постоянно тряслась от страха, что когда-нибудь Энтони именно так расстанется с жизнью.
– Так, все сюда, – скомандовала старшая сотрудница службы. – Собираем вещи, пора в обратный путь. В штабе нас ждет много дел.
Не сидеть сложа руки – вот их девиз в трудных ситуациях. Заниматься делом, в любом случае сохранять присутствие духа.
Все принялись поспешно упаковывать корзины с едой, складывать столики, стулья и пледы. Чтобы отвлечь притихших детей от тошнотворного дыма и страшного события, свидетелями которого они стали, им велели убрать мусор.
Помочь экипажу разбившегося бомбардировщика очевидцы трагедии не могли. Телами пилотов займется пожарная бригада. Сегодня какая-то несчастная мать получит телеграмму, извещающую о том, что случилось непоправимое. Такие телеграммы каждый день летели по всей стране. А что, если и Родди погибнет?
В Личфилд они возвращались молча. Поездка, начавшаяся так весело, закончилась печально.
– Как ты? – шепотом спросила Селеста Эллу. – Это не мог быть Энтони, его перевели в береговое командование.
Правда, для Эллы это слабое утешение: теперь муж от нее гораздо дальше, он почти не приезжает домой.
– Знаю, но своими глазами увидеть все это, находиться совсем рядом… Мне страшно… – Элла едва не плакала. – Я уже представить не могу, что такое нормальная жизнь.
– Когда-нибудь война закончится, и мы позабудем про тяжелые времена, – солгала Селеста, зная, что до последнего вздоха будет помнить кошмарное зрелище «Титаника», разломившегося пополам, и слышать крики тонущих в ледяной воде.
Добравшись до Ред-хауса, они увидели открытую настежь дверь и Селвина, который суетился у входа со странным выражением лица.
– Что случилось? – спросила Селеста. – Что-то с Арчи? – От страха у нее подкосились ноги – она предположила худшее.
Селвин расплылся в улыбке.
– Ну что ты. В нашем доме гость.
– Но у нас ничего нет к столу, разве что вчерашние остатки, – начала Селеста.
Она слишком устала и перенервничала после того, что увидела, какие уж тут гости… Однако в коридоре она заметила высокого офицера в американской форме и фуражке, щегольски сдвинутой набок.
– Здравствуй, мама.
– Родди… Ох, Родди! – Селеста упала ему на грудь, вся усталость мгновенно улетучилась. Ее сыночек наконец-то приехал домой. Спасибо, спасибо Всевышнему!
– В последний раз, когда я тебя видела, ты еще носил короткие штанишки, – расхохоталась Элла. – А теперь вон какой стал, стопроцентный американец. Надо же, больше двадцати лет прошло.
– Помнится, ты была занозой с жидкими косичками, – парировал Родди, разглядывая Эллу. – А кто же эта маленькая красавица?
– Это Клэр. Детка, поздоровайся с дядей Родди, – ласково сказала Элла дочери.
Но малышка обвила ручонками шею матери и спрятала личико у нее на плече.
– Она просто стесняется. Ничего, скоро привыкнет. Глазам своим не верю! Каким ветром тебя сюда занесло?
– Благодари «дядюшку Сэма». Первым классом через всю Атлантику. Наш пароход только и чертил зигзаги, уворачиваясь от немецких подлодок. Ну и путешествие, скажу я вам! Половина ребят провели его, перегнувшись через перила. Конечно, не круиз на кунардовском лайнере, зато до Ливерпуля мы добрались без единой царапины. Господи, на город больно смотреть. Разрушенный, но непокоренный, как и большая часть Британии, насколько я могу судить. В общем, я пустил в ход кое-какие связи и выхлопотал отпуск, чтобы встретиться с родными. Я не мог не повидать маму.
– Честное слово, на улице я бы прошла мимо, не узнав тебя. Ты и вправду настоящий американец. Нет, нет, в этом ничего плохого, – поспешно добавила Элла, – просто некоторые американские солдаты, расквартированные в Личфилде, скажем так, сорят деньгами. Ребятишкам – сладости, девушкам – нейлоновые чулки… на определенных условиях, если ты понимаешь, о чем я, – подмигнула она.
– Не волнуйся, конфеты для ребенка у меня есть.
Родди протянул Клэр шоколадку. Девочку не нужно было уговаривать: стеснительность прошла как по волшебству, и малышка моментально схватила угощение.
Чуть позже Элла и Родди отправились на прогулку с Клэр. Они шли по Маркет-стрит, толкая перед собой складную детскую коляску.
– Никогда не видела Селесту счастливее, чем в тот момент, когда она вошла в дом и увидела тебя, – призналась Элла. – Ты – самое дорогое, что у нее есть, она очень за тебя волнуется.
– Понимаю. Сегодня я здесь, а где буду завтра – не знаю. – Родди удивленно покрутил головой по сторонам. – Тут почти ничего не изменилось, только стало гораздо меньше.
– Что могло измениться? Кругом война, все изо дня в день делают одно и то же. Как ни странно, жизнь продолжается.
– А что думает твой муженек? Вы времени даром не теряли, – улыбнулся Родди, кивнув на коляску.
– Почему бы и нет? Дети – наше будущее, точнее, надежда на лучшее будущее. Твои, наверное, тоже бегают по улицам Акрона?
Родди посмотрел на Эллу и смущенно хихикнул.
– Если и так, мне о них ничего не известно. Между прочим, ты тоже не такая, как прежде.
– Хотелось бы верить. Я теперь мама. – Они брели в направлении Соборного двора. – Мы приходили сюда послушать, как ты поешь. Помнишь?
– Еще бы. Кажется, это было сто лет назад. Начитавшись наших газет, я ожидал увидеть всю страну в руинах. У вас, к счастью, ничего не пострадало.
– Не обманывайся, до конца войны потери понесут все. Во всяком случае, сейчас мы хоть что-то делаем в Европе, даем врагу сдачи… Послушай, хватит про войну. Лучше скажи, как долго нам придется выносить твои скверные шутки?
Элла и Родди остановились у знакомого фасада собора.
– Отбываю уже завтра. Куда – не знаю. Само собой, вся информация под большим секретом.
– Так скоро? – Огорченная Элла направилась к западному порталу. – Не хочешь зайти, как в старые времена?
– Отчего же, давай зайдем. Кто знает, когда я сюда еще вернусь? Обведу собор прощальным взглядом. Помнишь, дедушка Форестер носил в кармане сутаны карамельки? Если ты капризничала, он всегда давал тебе мятный леденец.
– Мне больше нравились его лакричные пастилки, такие маленькие кругляши, которые ты рассасывал, чтобы лучше петь. Добрый был старик и очень тепло относился к моей матери.
– Мама сообщила мне о кончине Мэй. Я собирался написать тебе, но не нашел подходящих слов.
– Селеста правильно поступила. Я очень тоскую по маме, особенно здесь, – прибавила Элла, проходя между скамьями.
– Мне тоже не хватает мамы, – откликнулся Родди, шагая позади.
– Я счастлива, что у меня есть Клэр, и Энтони, и Форестеры, – продолжала Элла. – Твоя мама – прелесть. – Она резко развернулась и в упор посмотрела на Родди. – Почему ты сбежал?
Вопрос, висевший в воздухе много лет, наконец прозвучал.
– Я не сбегал. Я вообще не собирался ехать с отцом, так получилось. Тогда я был еще слишком мал и не сообразил, что он сделал, а потом было уже поздно.
– Ты ведь мог вернуться с Селестой. Мы по тебе скучали.
– Знаю. Еще раз повторюсь: я был ребенком и мало что понимал, а позже… Не все было так просто. Оставалась еще бабушка. Ей тяжело приходилось, и все из-за пьянства отца. Я так долго прожил в Штатах, что возвращаться уже не имело смысла. Ну а теперь там меня держит бизнес.
– Я слыхала, ты процветаешь? Что-то не могу представить тебя водителем грузовика.
– Оставь свой английский снобизм, – засмеялся Родди. – Я как-никак офицер армии Соединенных Штатов, – он постучал по лацкану, – так что веди себя прилично.
В молчании они обошли собор, словно обычные туристы, слушая гулкое эхо шагов по каменным плитам. Все ценное заколотили досками или вывезли; внутри было пусто и холодно. Элле захотелось поскорее выйти обратно на солнышко.
– Пора домой. Боюсь, нас уже ждет вултонский пирог[30] миссис Аллен. Считай, что я тебя предупредила, – улыбнулась Элла.
– Ничего не упустила? – поинтересовался Родди.
Элла озадаченно посмотрела на него.
– Ты о чем?
Он показал на узкий проход, ведущий на Бикон-стрит.
– Если не ошибаюсь, мы должны пройти полным маршрутом, а значит, заглянуть в Музейный сад и поздороваться со старым морским волком.
– Капитан Смит! Я думала, ты про него давно забыл.
– Что ты, как можно! Если бы не он, мы с тобой тут бы сейчас не стояли, – произнес Родди.
Ну вот, они словно бы и не расставались. «Старший брат» вновь рядом с ней, такой же, как всегда.
– А знаешь, я ведь познакомилась с родной дочерью капитана. Ты не поверишь!
Родди толкал коляску, а Элла увлеченно рассказывала свою историю, не подозревая, что он смотрит на нее новыми глазами. Появись девушка с ее внешностью на авиабазе, все просто остолбенели бы от восхищения. Может, если бы он остался в Англии… Что ж, она замужем и для него недосягаема. Ну и поделом ему: слишком долго откладывал приезд.
Где-то рядом разорвался снаряд.
– На землю, падре! – выкрикнул голос из стрелкового окопа.
Фрэнк прыгнул, машинально прикрывая голову, и, распластавшись лицом в грязи, принялся читать молитву. Он знал, что в сражениях фортуна не жалует духовников. Фрэнк был весь перепачкан кровью и дико устал. Высадка в Анцио прошла легче, чем они предполагали, но теперь, после немецкой контратаки, они застряли на прибрежном плацдарме, пытаясь преодолеть хорошо укрепленную линию обороны.
Кажется, что бои в Северной Африке закончились очень давно. Как много товарищей Фрэнка погибло от ударов бомб, разорвавшихся мин, артиллерийских обстрелов, сколькие из них не выдержали военных тягот… Видимо, быстрого перехода из Неаполя в Рим не получится, наступление будет тяжелым.
Командир часто шутил, что Фрэнк воюет с той же страстью, с какой монах читает молитвы, однако это было не совсем верно. Перебегая из одного грязного окопа в другой, сгибаясь пополам, чтобы избежать снайперских пуль, он почти ничего не чувствовал, действовал механически. В последнее время он стал носить на рукаве повязку Красного Креста, и это уже не раз помогало ему, когда он вытаскивал раненых, оставшихся на поле боя, или соборовал умирающих. Не все солдаты неприятеля отличались бессердечием: некоторые немецкие пехотинцы отдавали дань уважения противнику и временно прекращали огонь. Некоторые, но не все.
Сейчас, после недавней бомбежки, Фрэнк должен отыскать на поле боя убитых и раненых с обеих сторон и на себе вытащить тех, кто еще жив. Это самое меньшее, что он может сделать. Они его семья, братья по оружию, они нуждаются в нем, и все же… На сколько еще хватит у него сил, а главное, мужества?
Пушки «Анцио Энни»[31] бухали все ближе, молитвы Фрэнка, скорчившегося в грязи, становились все жарче.
– Вымоли нам спасение, святой отец! – крикнул кто-то.
Это его жизнь – бок о бок с солдатами, пробивающими путь на север. С тех пор как они высадились на итальянской земле, их одежда и раскисшие ботинки никогда не просыхают, они спят на голой земле, из еды – только сухой паек «С». Неужели кто-то может спать под крышей, накрывшись одеялом, когда люди торчат по пояс в воде и грязи, а пушечная пальба им вместо колыбельной?
Чуть позже Фрэнк проведет ежедневный ритуал: снимет с погибших армейские жетоны и постарается установить их личности, даже если опознавать практически не по чему. В ноздри постоянно бьет тошнотворно-сладкий запах смерти. Самое тяжелое – сидеть рядом с трупами и ожидать, пока выкопают яму для захоронения. Иногда мертвых так много, что они сложены штабелями, точно дрова. Останки бережно укладывают в могилу, отдельные конечности – рядом с телами, лишенными рук и ног. Каждая заупокойная служба дается Фрэнку труднее предыдущей. Десятки молодых парней, которых он знал, в мгновение ока отправляются на тот свет, сраженные осколком снаряда или пулей снайпера. Это не война, а бойня…
Порой идентифицировать погибшего можно лишь по отпечатку пальца. Всякий раз, когда Фрэнк обводит взглядом длинный ряд тел, узнавая знакомые лица, часть его души умирает вместе с ними. Как можно произносить благословения, видя столько оборванных молодых жизней? И тем не менее это его работа. После того как трупы накроют холстиной и забросают землей, Фрэнку предстоит написать гору похоронных писем. Иногда он так устает, что перо застывает в пальцах, и он часами смотрит в пространство, моля Бога ниспослать ему сил в тысячный раз исполнить свой скорбный долг.
Англо-американские войска вгрызаются в землю под шквальным артиллерийским огнем с Албанских гор. Пробиться вперед практически невозможно. Устранить вражеские орудия, расположенные в выгодной позиции, способна только авиация. Противник контролирует каждое движение на прибрежной территории, блокируя атаки.
Если Фрэнку удается заснуть, ему снятся кошмары: совсем юный парнишка на последних секундах жизни цепляется за английский флаг. «Не дайте мне умереть, падре, я не хочу умирать…» Фрэнк мог лишь держать несчастного за руку, пока остекленевший взгляд паренька не устремился в блаженную пустоту. Еще ему снится немец, который прижимает к губам фото своего сына и плачет. «Святой отец, помогите мне, я хочу исповедаться». Фрэнк помолился над ним, отпустил грехи, как любому из своих солдат. Кто знает, добровольно или по принуждению этот человек пошел в армию, и насколько претили ему война, боль и кровь?
Есть и такие, кто при виде священника плюются и чертыхаются. «Пошел вон! Ступай куда-нибудь в другое место, обойдемся без тебя!» Хотя большинство солдат испытывают облегчение, когда Фрэнк приходит к ним, точно пес, учуявший запах людей. Он приносит письма, передает весточки, слушает жалобы или просто сидит вместе с ними, дымя сигаретой.
Военные священники тоже гибнут, и это все больше заметно. Ряды капелланов редеют, замен почти не присылают. Особенно не хватает католических священников. Тем, кто еще жив, кажется, будто они делают недостаточно, ведь они не могут прийти ко всем, кому нужна помощь. На каждую секунду активных военных действий приходится час затишья, когда капеллан молитвой поднимает боевой дух солдат, вселяет в них надежду.
Фрэнк надеется, что со следующей атакой они прорвутся на север. Он жаждет увидеть Святой Престол, услышать итальянскую речь, радостные возгласы освобожденных. В ушах у него стоит родной язык отца. Впереди несколько драгоценных дней отпуска на восстановление сил и бюрократические формальности, которые положено уладить священнику. Но кто будет молиться за солдат в его отсутствие, кто займет его место? Нет, сейчас нельзя позволить себе роскоши наслаждаться уединением и душевным покоем в каком-нибудь монастыре. Фрэнк будет отдыхать ровно столько, сколько и солдаты, ни часом больше. Он не сможет смотреть в глаза этим изможденным людям, если вернется сытым и выспавшимся, в чистой форме.
Как-то там Пол, знакомый священник ордена иезуитов? Они познакомились во время подготовки, а сейчас Пол – в авангарде наступающих частей. Фрэнк завидует жесткой военной дисциплине иезуитов. Они всегда на передовой и представляют здесь самую большую когорту католических священников, близких к мирянам и все же отделенных от них духовным призванием. Фрэнк воочию убедился в их храбрости и жертвенности, хотя они такие же люди, как и все. Как и все, они могут ошибаться, испытывать различные страхи, гадать, кто из них доживет до следующей мессы и сколько солдат вернется домой с войны. Страх – великий уравнитель.
Ныряя в окоп, Фрэнк со стыдом обнаруживает, что его рука сжимает на дне кармана крохотный башмачок –
Солдаты считают, что он заговоренный. «Держитесь поближе к отцу Фрэнку, с ним не пропадете», – со смехом говаривают они новичкам.
В нем видят мудрого родителя, хотя он совсем не намного старше большинства из них. Святой крест в петлице отделяет Фрэнка от остальных, но не настолько, чтобы в его присутствии нельзя было шутить и дурачиться. На войне есть время и для личных моментов – кто-то делится плохими новостями, кто-то жалуется на зуд в паху, а после осмотра венеролога признается в грехе, – всякое бывает. Отец Фрэнк присматривает за своими чадами, которые готовятся оборонять траншею. Он знает, что матери в муках производили их на свет и воспитывали с любовью и заботой.
Пусть все сложится удачно. Когда война закончится, он сделает все от него зависящее, чтобы молодым парням никогда не пришлось платить столь высокую цену, как этим ребятам на плацдарме в Анцио. Передовая линия фронта полностью изменила мировоззрение Фрэнка, привела к открытию, что человеку, не рожденному католиком, вовсе не обязательно заранее уготован ад. Храбрецы есть среди приверженцев всех конфессий и даже среди атеистов, и эти люди тоже на верном пути. Жизнь нельзя делить на черное и белое. Фрэнк все чаще задумывается о том, что уже не сможет вернуться к прежним строгим догматам – если, конечно, выживет.
– «Анцио Энни» опять дает нам прикурить, падре!
Грохот взрыва и крики о помощи заглушили голос, прозвучавший совсем рядом. Пора вылезать из траншеи на поиски раненых и убитых. Фрэнк взялся за дело, стараясь унять дрожь в руке, которой осенял себя крестом. «
Над головой свистели пули, однако Фрэнк упрямо полз дальше. Солдаты называют его ищейкой за безошибочное умение отыскать раненого. Вряд ли это так. Скорее, им руководят безумный страх и целеустремленность. Именно эти чувства заставляли его сейчас двигаться вперед, на слабеющий голос. Фрэнк увидел двух скорчившихся на земле солдат: один, убитый выстрелом в голову, удивленно смотрел в небо, второй трясся в болевом шоке, обхватив руками живот.
Времени не было. Фрэнк не мешкая прижал к ране ватно-марлевый тампон и сделал укол морфия стонущему бойцу, затем закрыл глаза его мертвому товарищу и успел прочитать короткую молитву. «Нет, святой отец, он был евреем», – еле слышно выдавил раненый. Фрэнк начал читать над убитым «Шма Исраэль» и внезапно почувствовал, что над ним нависла тень. Подняв глаза, он увидел дуло винтовки и серо-зеленые штаны вражеского солдата, наблюдающего за ним сверху. А потом он услышал слова, от которых внутри все похолодело:
«Для тебя, святой отец, война закончилась».
Капитан Родерик Паркс смотрел на Гору Смерти. Пальцы примерзли к биноклю, глаза полузакрыты от усталости – сказывается бессонная ночь под бомбежками. Уже два месяца они торчат здесь, под шквалом огня из крепости, расположенной в Апеннинах. Для некоторых батальонов это место стало кровавой адской бездной – выжили единицы. Сколько обстрелов предстоит еще выдержать, прежде чем они возьмут городок Санта-Мария-Инфанте вместе с соседними холмами и продвинутся на север?
Теперь рев авиамоторов вызывает слабую радость: удары бомбардировщиков ровняют с землей древнюю крепость, превращают здания в пыль. Другого способа нет.
Родди очень ждет известий о прорыве в Анцио, однако и там все без перемен, и Рим до сих пор не взят. Атака захлебнулась, войска застряли в богом забытой дыре, пытаясь хоть как-то укрыться от вражеского огня.
Почему он пошел на войну? Мог ведь преспокойно остаться дома, в безопасности. Ради этого самого момента, шанса посмотреть в лицо смерти, необходимости вести людей на гибель? Ради того, чтобы жить, как дикие звери, в холоде, грязи и паразитах? Итальянская кампания – это забытый фронт, на котором остановилось время. Слякоть, мулы и горы. Унылое Рождество они встретили, забившись в разбомбленную церквушку. Кто-то даже заиграл на губной гармошке «Святую ночь». Родди накрыла волна неизбывной печали и тоски по дому. Когда солдаты поникли головами, внимая одинокой губной гармошке, по щекам Родди потекли слезы.
Гора взирает на них, точно глаз циклопа. Зоркий глаз снайпера ловит каждое движение; стоит выдать себя, и тут же грянет выстрел. Во время воздушной атаки при каждой вспышке оранжевого пламени солдаты не испытывают никаких чувств, кроме облегчения – их еще не убили. Во всем виновата война, она лишает человека человечности и сострадания. Монастыри, церкви, замки, чудесные деревушки на склонах холмов – все, что создано во славу Господа, – гибнет в огне. Все это должно быть уничтожено, если они хотят наконец отбросить врага за Альпы.
Когда пыль, дым и туман рассеялись, Родди увидел, что цель достигнута, а значит, нужно воспользоваться шансом и двигаться, двигаться, отбивать однажды отданную территорию. Но среди груды камней, в которую превратилась разрушенная деревня, могут оставаться союзники, готовые объединить усилия и отвоевать больше земли. Будет замечательно, если их части соединятся и выступят вместе.
– Вперед, – махнул рукой командир. – Туда!
Выстроившись неровной цепочкой, они направили мулов по крутой и неровной тропе, уверенные в радушном приеме со стороны союзников.
Первым выстрелом был сражен полковник, крикнувший: «Прекратите огонь, черт подери! Мы – американцы!» Пули запели свою смертельную песню над головами солдат, поспешно рухнувших на землю. Они в ловушке: со всех сторон окружены численно превосходящим противником. На лбу Родди выступил холодный пот, ладони увлажнились от страха. Вот он – бессмысленный конец где-то среди гор, в чужой стране с незнакомым языком.
Это засада, настоящее кровавое месиво. Теперь их всех перебьют, и ничего поделать нельзя, остается только молиться.
Приближалось еще одно военное Рождество – время, когда снова нужно штопать, латать, чинить и перекраивать. Находить силы для душевного подъема было все труднее, и этот год не стал бы исключением, если бы не Клэр. Чистая детская радость помогла поднять настроение. Декабрь – месяц праздников: сперва день рождения Клэр, а следом Рождество. Девчушка пока мало что понимала, однако ради нее из сундука на свет божий извлекли елочные украшения, пусть даже старые и облезлые: бумажные цепи, колокольчики, елочные шары и прочие безделушки. К празднику припасли немного сухофруктов, сахара и драгоценной лимонной корочки – вышел вполне сносный фруктовый кекс.
Элла молилась только о хорошей погоде, которая позволила бы Энтони на несколько дней вырваться домой. Теперь он приезжал в отпуск реже и реже. Энтони перевели в береговое командование, в 144-ю эскадрилью, которая базировалась на самом севере Шотландии. Он лишь упоминал, что служит в противолодочной авиации – защищает корабли союзных войск, идущие со стороны Шотландии. Его последнее письмо не внушало оптимизма.
Отпуск пролетал мгновенно. Энтони спрыгивал с поезда, мчался в Ред-хаус, отмокал в ванне, выпивал виски с Селвином, шел гулять с Эллой, а потом сразу ложился спать. Иногда он так уставал, что мог проспать большую часть отпуска. Он рассеянно играл с Клэр, однако Элла видела, что мысли его по-прежнему в небе. За последний год Энтони постарел: морщины на лбу превратились в глубокие борозды, в любую минуту он мог задремать.
Элла стыдилась собственной злости и ревности.
– Ты день и ночь со своим экипажем, мы тебя практически не видим. Так нечестно, ты женился на мне, а не на них! – заорала она как-то ночью.
Подавить ревность было трудно. Элла хотела быть рядом с мужем каждую секунду, только эта мысль и помогала ей держаться. Тем не менее приходилось признать, что в некотором смысле экипаж и в самом деле стал для Энтони семьей.
Он остался жив после двух крупных военных операций. Элла была рада предстоящему переводу на наземную службу, однако всерьез опасалась, что Энтони откажется от этой возможности, чтобы участвовать в третьей.
– Никто еще не выживал после трех операций! – кричала она в трубку всего неделю назад.
– Для всякого правила есть исключение, – ответил Энтони. – Я – везунчик.
Ей даже подумать страшно, что каждую ночь муж рискует жизнью, барражируя над темным морем, высматривает цели, делает фотографии, уворачивается от огня зениток или пробивается сквозь плотный туман при нулевой видимости, когда топливо на исходе и вся надежда только на огни посадочной полосы.
– Это моя работа, – убеждал ее Энтони. – Я мечтал этим заниматься еще с тех пор, когда дядя Джордж посадил свой биплан на нашем поле, а потом посадил меня в кабину и сделал круг над землей. На летних каникулах я ходил смотреть «Летающий цирк Кобхэма». Я учился летать на 504-м «Авро». Мальчишкой я проезжал на велосипеде несколько миль, только чтобы постоять за забором авиабазы и поглядеть, как взлетают и садятся самолеты. Понимаешь, любовь к небу у меня в крови.
Однако Элла терзалась страхом. Если Энтони долго не звонил и не писал, она не находила себе места – не ела, не пила, не могла сосредоточиться, пока не звучал долгожданный звонок.
Сейчас, правда, у нее много забот: подготовиться к урокам в школе, запастись продуктами к Рождеству, украсить дом, раздобыть подарки для Клэр, которые нужно положить в чулок. На ферме уже заказан каплун. Элла обожает, когда в доме много гостей. У них квартирует молоденькая учительница, но на праздники она поедет навестить семью и как раз освободит комнату для родителей Энтони.
Поход по магазинам – тоже хлопотное занятие, особенно с маленьким ребенком. Клэр опять раскапризничалась: оказавшись возле кондитерской, начала дергать мать за руку. В бакалее, как и в мясной лавке за углом, пришлось отстоять длинную очередь. Автобус пришел с задержкой, и Элла держала Клэр на коленях всю дорогу до Стритэя.
Торопливо шагая к дому, она заметила у крыльца незнакомый автомобиль. Какой сюрприз, Энтони приехал без предупреждения! Наверное, одолжил у кого-то машину и талоны на горючее, чтобы добраться поскорее. Элла распахнула дверь и радостно воскликнула:
– Детка, наш папочка дома!
Селвин стоял у телефона.
– А, ты вернулась.
В его взгляде она уловила что-то такое, от чего у нее сразу подкосились ноги, а в висках застучало.
– Что случилось? Кто у нас? – Она отстегнула ремешки, удерживающие ребенка в коляске.
– Элла, это к тебе. Я проводил их в гостиную. Давай мне Клэр.
По тому, как Селвин на нее смотрел, как ласково произнес ее имя, Элла мгновенно все поняла. Нет, боже, нет! Только не это!
Открыв дверь в гостиную, она увидела мужчин в знакомой синей форме. При ее появлении они встали. «Ваш муж пропал без вести. Не надо терять надежды», – вот что ей сказали.
Экипаж Энтони выполнял обычный вылет из Вика для обнаружения кораблей противника. Самолет не вернулся на аэродром, но существует вероятность, что он совершил вынужденную посадку на территории, занятой врагом. Возможно, экипаж взяли в плен. Нельзя утверждать, что Энтони погиб, он лишь числится пропавшим. Хорошо хоть, офицеры сообщили ей об этом лично, смягчив удар, который нанесла бы телеграмма.
– Будем молиться, что он жив, – промолвил капеллан.
Ошеломленная Элла не понимала половины того, что ей говорили, и даже дышала с трудом.
Сегодняшний день – самый страшный в ее жизни, однако она держится со всем возможным спокойствием и хладнокровием, подает пример настоящей офицерской жены.
Трясущимися руками Элла разлила чай по чашкам, выполняя роль хозяйки, точно актриса на сцене. Делегация не задержалась надолго. Безусловно, они видели подобное сотни раз.
Только после их ухода Элла скорчилась от нестерпимой душевной боли. Все мысли застыли, ее словно парализовало. Этого не может быть, просто не может случиться с ней. С другими – да, но не с ней. Тут какая-то ошибка. С минуты на минуту зазвонит телефон, и голос Энтони произнесет в трубку: «Дорогая, со мной все в порядке. В штабе напутали. Пропал какой-то другой бедолага по фамилии Харкорт. Я скоро буду дома. Поцелуй за меня Клэр».
Селвин вошел в гостиную с бокалом бренди.
– Выпей. Я позвонил Селесте, она уже едет.
Сейчас все начнут суетиться вокруг нее, словно она больна, будут уговаривать Клэр «не приставать к мамочке»… Элле не нужна Селеста, никто не нужен, кроме Энтони. С ним ничего не может произойти. Слова, которые все боятся произнести – «убит в бою», то есть утонул в море, взорвался в небе, – всего лишь слова, они не связаны с реальностью. Это вообще не по-настоящему. Элла ляжет спать, а завтра проснется, и все окажется только дурным сном.
Наступило утро, а телефон молчал. Элла не дождалась звонка ни в тот день, ни назавтра. Она начала вести дневник. Если Энтони попал в плен, то позже ему захочется узнать обо всем, что он пропустил. Она будет обращаться к нему на страницах дневника, каждый вечер перед сном делиться мыслями. Она будет поддерживать связь с мужем, как если бы они разговаривали по телефону. Это поможет ей пережить Рождество. Она расскажет Энтони об их попытках отпраздновать пришествие света в мир, объятый мраком.
Видя потухшие глаза и осунувшееся лицо Эллы, Селеста остро ощущала собственную беспомощность. Бедняжка Элла ни минуты не сидит на месте, крутится как белка в колесе – преподает в школе, участвует в общественных делах – в общем, берется за что угодно, лишь бы не размышлять о своей утрате. На ее губах играет нервная улыбка, сквозь которую не пробиться. Хейзел регулярно заходит проведать подругу, но, как правило, не застает Эллу дома. Новостей об Энтони нет; недели превращаются в месяцы, и шансов, что он жив, все меньше.
Хуже всего, что Элла не дает выхода горю. Мастерская заброшена, полки покрылись пылью, словно со смертью Энтони ее творческий дух угас. На свои незаконченные работы она даже не глядит, только готовится к урокам. Все остальное время Элла посвящает дочери, ни на секунду не выпускает ее из виду. Девочка сейчас в том возрасте, когда ею руководит упрямство, и бурно выражает возмущение, если не получает, чего хочет. Селеста даже опасается, что Элла испортит Клэр, слишком часто потакая ее прихотям. Конечно, это лишь определенный период развития, однако Селеста убеждена, что ребенку нужна дисциплина. Как дать совет, если у тебя его не просят? Есть старая поговорка: «Бабушка должна держать кошелек открытым, а рот – закрытым», но ведь Селеста даже не бабушка, а просто престарелая тетушка.
Однажды утром Клэр сидела за столом и капризничала, не желая есть яйцо всмятку и тосты.
– Не хочу, – повторяла она, мотая головкой.
– Солнышко, ты должна кушать, – уговаривала ее Элла, – иначе будет болеть животик.
– Если не съест завтрак, останется голодной. Пусть не ест, только больше ничего не давай ей до обеда, – вмешалась Селеста, надеясь, что слова прозвучали не слишком резко.
– К обеду у нее, бедняжки, живот подведет, – ответила Элла.
– Вот и хорошо, тогда и съест за милую душу. Подумай о всех тех детях, которые месяцами не видят куриных яиц. Ребенок должен уважительно относиться к еде, – продолжала Селеста.
– Она еще маленькая, – возразила Элла.
– Достаточно большая, не грех и приструнить, только на пользу.
Элла смерила Селесту холодным взглядом.
– Ты слишком старомодна. Клэр сама знает, что ей на пользу.
– Неужели? И кто же тогда из вас двоих главный? – Пора достучаться до нее, решила Селеста. – Есть вещи, которые ты обязана контролировать. Нечего баловать ребенка только потому… – Осмелится ли она произнести священное имя? – … только потому, что Энтони нет рядом.
Элла в упор посмотрела на нее.
– Что ты имеешь в виду?
– Жизнь продолжается, и пока Энтони нет, ты – единственный родитель Клэр. Я знаю, тебе хотелось бы делать все так, как бы он того пожелал.
– Тебе-то хорошо, твой Арчи никуда не делся, – огрызнулась Элла.
– Не забывай, я воспитывала Родди в одиночку, и это было отнюдь не легко. Я работала, чтобы прокормить нас обоих. Элла, пойми, у Клэр сейчас сложный период, но он очень скоро закончится. Моргнуть не успеешь, как она уже будет носить шелковые чулки, – попыталась смягчить серьезность Селеста.
– Не говори так! Она – все, что у меня есть.
Элла расплакалась.
– Ты прекрасно справляешься, только позволь нам помочь тебе. Чем чаще Клэр будет с другими взрослыми, тем больше у тебя останется времени на отдых и личные дела.
– Мне не нужно время, – всхлипывала Элла, – я лишь хочу знать, что с Энтони все в порядке.
– Знаю, дорогая, но если он не вернется… – Фраза повисла в воздухе.
– Не смей! Почему ты такая жестокая?
– Прошло почти пять месяцев. Нельзя отрицать возможность…
– И думать об этом не желаю! Я не смогу жить дальше.
– Сможешь. Должна – ради Клэр. Так же, как твоя мать жила ради тебя.
– Это другое, – ощетинилась Элла, отведя взгляд.
– То же самое. Это твой «Титаник». Как и тысячи других людей, ты должна признать утрату, а признав, жить дальше, потому что этого желал Энтони. Как ты вообще могла подумать о том, чтобы оставить его ребенка сиротой? Твой муж хотел, чтобы ты жила дальше, чтобы подхватила нить и вновь соткала что-то красивое. Это единственное, что мы можем после такой трагедии. Нужно жить, нужно делать маленькие шажочки – по одному в день. Грядет мощное наступление. Видела, сколько людей и техники перебрасывают на юг? Дороги забиты танками, грузовиками, колоннами солдат, которые направляются бог знает куда. Говорят, ждать осталось недолго. По милости Божьей, скоро это безумие закончится.
– Ты не веришь, что он жив, да? – Элла опустилась на стул и уронила лицо в руки.
– Будь он жив, до нас бы уже дошли известия. Судя по всему, дело плохо, но я могу ошибаться. Надеюсь, что я не права, – неуверенно произнесла Селеста.
Элла взяла тарелки и встала из-за стола, глядя, как Клэр с энтузиазмом жует тост.
Селеста посмотрела на девочку и улыбнулась.
– Видишь, малышка прекрасно соображает. Как только на нее перестали обращать внимание, она быстро расправилась с едой, причем сама.
Селеста и Элла еще гремели посудой, когда в парадную дверь позвонили.
Элла метнулась в прихожую, точно лань.
– Почта!
Она принесла телеграмму Селесте, которая разливала чай.
– Тебе.
– Что-то с Арчи? – Селеста схватила бумажный листок, дрожащими руками вскрыла его. Изумленно заморгала, пробежав глазами по строчкам, потом швырнула телеграмму на стол. – Родди. Пропал без вести в Италии. Возможно, убит.
Клэр хрустела тостом, озадаченно глядя на крепко обнявшихся женщин.
– Хочу еще тостов!
Со временем привыкаешь ко всему, размышлял Родди, выбираясь из вагона для перевозки скота, спотыкаясь и щурясь на ярком солнце. Еще один лагерь в итальянских горах. Может, здесь условия будут хоть немного лучше, чем в предыдущем. Пересыльный лагерь – они называли его «Киностудия» – находился где-то в окрестностях Рима. Надо же, как близко от Священного города…
Попав в засаду, они сдались в плен. За этим последовал долгий переход по каменистым горным тропинкам под охраной собак, разрывающихся от лая. Еще повезло, что их не расстреляли на месте – немецкий командир оказался аристократом и приверженцем старой прусской военной школы, имевшим некоторое уважение к Женевской конвенции[33]. Тем не менее у них отобрали все ценные вещи – часы, зажигалки, кольца – и грубо гнали вперед, а потом погрузили в скотовозки. Без воды и пищи они проехали много миль и наконец, полумертвые от истощения, прибыли на место. Старые обитатели лагеря взирали на пополнение с ленивым любопытством.
Им устроили что-то вроде переклички с сортировкой на британцев, американцев, французов и прочих. Так загонщики разделяют овец по разным коралям. Родди ни о чем не мог думать, кроме воды и куска хлеба.
Вскоре их опять затолкали в вагоны и переправили на север, в следующий лагерь, довольно маленький. Из него открывался чарующий вид на горы, который загораживали заборы из колючей проволоки и караульные с винтовками, недвусмысленно дававшие понять, что самые дерзкие далеко отсюда не уйдут. Насколько Родди понял, лагерь располагался неподалеку от уничтоженного города Ареццо, известного своими шедеврами живописи. Впрочем, Родди просто радовался возможности дышать свежим воздухом и старался примириться с мыслью, что он теперь военнопленный.
Находиться во власти врага, во всем от него зависеть, подчиняться приказам и самым нелепым прихотям было постоянным унижением. Ходили слухи, что некоторые смельчаки пытались бежать и были расстреляны. Крестьян, которые оказывали пленным помощь, ожидала та же судьба. Все понимали, что эта мрачная перспектива не изменится, пока наступающие войска союзников не отбросят врага на север, за пределы Италии. Легче сказать, чем сделать, вздыхал Родди.
Лица товарищей по несчастью говорили о том же: загорелые до черноты, худые, изможденные, обтянутые задубелой кожей. Как справиться с унынием? Сколько времени пройдет, прежде чем они двинутся дальше, в Австрию или Германию? Родди крутил головой по сторонам, выискивая однополчан или солдат, знакомых по высадкам или боевой подготовке, силился услышать акронский акцент, но никого не находил. Никого.
Хорошо, что на родине у него не осталось девушки, которая проливала бы по нему слезы. Конечно, Уилл и мать скоро обо всем узнают, и этого достаточно. Она наверняка напишет сыну, получив открытку Красного Креста, в которой он сообщает, что находится в плену, жив и здоров. Ему действительно повезло. А вот его командир, сраженный пулей, до сих пор лежит на склоне горы и уже никогда не покинет Италию. Родди отдал бы что угодно, лишь бы ехать сейчас по широкому шоссе между штатами за рулем огромной фуры, перекусывать в небольших кафе стейками и жареной картошкой и чувствовать себя королем дороги. Уилл и «Фрахт экспресс» – за тысячи миль отсюда.
Пленных кормили густой похлебкой с макаронами, к этому прибавляли паек из банок с эмблемой Красного Креста. Странно, как быстро еда заполняет все твои помыслы, когда ты голоден. А еще надо как-то убивать время. Бесконечно тянущиеся часы и скука – нынешние враги Родди.
Книги, которые присылали в лагерь, бережно передавали по рукам, однако это была учебная, религиозная, классическая литература, – в общем, не то чтение, какое предпочитает большинство. Тем не менее на безрыбье и рак рыба – приветствовалось все, что хоть как-то отвлекало от тоскливой действительности.
Родди определили в офицерский барак. Компания подобралась разная, каждому было что порассказать, но через неделю-другую эти истории навязли в зубах. Бежать собирались все, однако любой план побега упирался в незнание языка. В лучшем случае добежишь до конца дороги, а там тебя поймают. На самом деле, шансов на успех больше, если переодеться в немецкую форму, ведь многие офицеры, высокие голубоглазые блондины, вполне сошли бы за германских солдат, но и в этом случае риск велик: партизаны, скрывающиеся в горах, запросто могут перерезать горло «неприятелю» в каком-нибудь темном углу.
В лагере обучали самым разным предметам: шахматам, итальянскому, польскому языкам, ивриту, животноводству, пчеловодству, умению вязать морские узлы и запускать воздушного змея. Всякий, кто обладал знаниями в той или иной области, делился ими с остальными, лишь бы не броситься от отчаяния на колючую проволоку и не схлопотать пулю в затылок.
Родди ничего не мог предложить, кроме рассказов о поездках через всю страну, самых удобных местах остановок, производстве шин и истории резиновой промышленности в Акроне. Как ни странно, у него тоже находились слушатели. Для самых набожных проводили церковные службы, но в душе Родди они не вызывали отклика. После увиденного в сражениях он сильно сомневался, что война разразилась по воле какого-то вселенского божества. Выбраться бы как-нибудь из этой тюрьмы…
Он стал посещать уроки итальянского – вдруг да пригодится. Священник, который обучал желающих, был больше американцем, чем итальянцем, но уроки вел очень старательно.
Несмотря на свое предубеждение против религии, Родди испытывал симпатию к отцу Фрэнку. Невысокий, темноволосый, чуть младше его, спокойный и невозмутимый. Он спас двух бойцов, вытащив их с поля битвы. Даже немецкие солдаты прекращали огонь, когда священник соборовал умирающих. А недавно отец Фрэнк устроил музыкальный клуб при помощи старенького заводного граммофона и пластинок, присланных в лагерь. Музыка была в основном классическая, однако она поднимала настроение и пробуждала в памяти различные картины.
Сегодня падре поставил «Симфонию Нового Света» Дворжака, наполненную мотивами народной музыки и негритянских духовных гимнов. Слушая ее, Родди со светлой грустью вспоминал бескрайние просторы Огайо.
– Думаю, неплохо было бы организовать хор, – поделился мыслями отец Фрэнк. – Может быть, даже устроим концерт. Если удастся собрать десять-двадцать голосов, подготовим несколько номеров.
– Меня сразу вычеркивайте, – заявил парень, сидевший рядом. – Начисто лишен слуха.
– Не знаю нотной грамоты, – сказал другой офицер, вставая, чтобы уйти.
– А кто говорил про нотную грамоту? – засмеялся священник. – Просто будем петь все подряд по памяти, пока не пришлют какие-нибудь ноты. – Он повернулся к Родди. – Как насчет вас, капитан Паркс?
Уже почти в дверях, Родди в притворном ужасе поднял обе руки.
– В последний раз я пел на публике еще в коротких штанишках, – расхохотался он.
– Где же это было?
– В Личфилде.
– Это где, в Коннектикуте?
– Нет, в Личфилдском соборе, в Англии. До встречи, святой отец…
– Погодите, погодите. – Священник направился вслед за Родди. – Кажется, первый хорист у меня есть, да еще какой! Церковный певчий, ни больше ни меньше.
– Черт… то есть, прошу прощения, падре, я – пас. С трудом представляю, что получится, если я открою рот.
– Никто не представляет, в этом-то и штука. Не волнуйтесь, капитан, я не буду придираться. Послушаю вас, а потом мы поработаем над голосом.
Значит, уже «мы». Родди застонал.
– Зовите меня Родди, падре.
– Увидимся на закате, капитан Родди, тогда и начнем. Кто знает, что принесет завтрашний день? Может, среди нас обнаружится второй Карузо, – со смехом проговорил отец Фрэнк, радуясь, что нашел новобранца.
И как это его угораздило? Родди недовольно бурчал себе под нос, хотя знал, что придет на репетицию. А чем еще заниматься в этой дыре?
Отец Фрэнк закончил обход больных. В лагере имелось что-то типа лазарета – оборудован он был бедно, местный доктор, как мог, растягивал средства из аптечки первой помощи, а потом добился, чтобы пленным выдавали положенные лекарства из посылок Красного Креста. Врач и сам еле держался на ногах от переутомления.
– Иди покури, – предложил Фрэнк. – Я тебя подменю, если покажешь, за кем надо приглядеть.
Радуясь, что может принести пользу, он исповедал нескольких солдат и написал короткое письмо родственникам солдата, у которого был сильный жар.
С гигиеной в лагере дело обстояло скверно. Уборные – одно название, просто дырки в полу. Несмотря на все старания соблюдать чистоту, экскременты все равно заносились на подошвах в бараки. Доктор опасался самой страшной инфекции – брюшного тифа.
Стояла жара, повсюду кружили мухи. Бригады, работавшие в поле, возвращались еле живые от усталости, обгорелые на солнце, и все же тем, кто еще сохранял силы, труд давал возможность хоть как-то избыть владевшее ими отчаяние. Главным врагом по-прежнему оставалась скука. Никто не знал, что происходит за стенами лагеря. Прибывающих извне засыпали вопросами о наступлении, однако союзные войска продвигались на север слишком медленно, и надежд на освобождение было мало.
Фрэнка очень интересовала окружающая местность. Это ведь совсем рядом с деревней, откуда родом отец! Наверняка до фермы Бартолини рукой подать. Он пытался вспомнить адрес на конвертах, что приходили отцу от родственников в Тоскане. Вроде бы отец говорил, что их небольшой участок примыкает к горным склонам у знаменитого города Ангьяри, обнесенного стеной. Где-то здесь родился и великий Микеланджело. Быть так близко и в то же время так далеко… Жаль, что он не уделял больше внимания семейной истории.
После того как в сентябре 1943 года Италия капитулировала и политическая коалиция фашистской Германии прекратила существование, местных жителей, работавших в лагере по найму, почти не осталось. На некоторое время режим ослабел, однако вскоре пришли немцы и усилили охрану. Между итальянцами и пленными солдатами союзных войск установился нейтралитет. Среди местных был старый священник, который обратился к коменданту лагеря за разрешением пообщаться с Фрэнком. Узнав, что его фамилия Бартолини, священник пообещал передать весточку родственникам через тайную цепочку связных. Старик при этом сильно рисковал собственной жизнью.
Фрэнк неплохо ладит с Родди Парксом. Они встретились на лекции о «Титанике», которую читал парень, чей дядя был очевидцем трагедии. Рассказчик сыпал и реальными фактами, и домыслами. Большинство слушателей давно забыли о катастрофе гигантского лайнера и слушали скучную лекцию вполуха, до тех пор пока со своего места не встал Родди. «Моя мать была на «Титанике», – сказал он и поведал, что в спасательной шлюпке она подружилась с женщиной, на руках у которой была маленькая дочурка, что в конце концов они все поселились в Англии и что в Вашингтоне он видел «непотопляемую Молли Браун». Солдаты принялись обсуждать несправедливое отношение экипажа к пассажирам третьего класса, которых лишили малейшего шанса выжить в катастрофе, тогда как пассажирам первого класса была оказана вся возможная помощь.
Фрэнк вставил и свою историю.
– Я тоже здесь из-за «Титаника». Первая жена моего отца, Мария, погибла в этой катастрофе. И она, и их новорожденная дочь, – прибавил он. – Впрочем, отец до сих пор убежден, что девочка выжила, потому что нашел вот это. – Фрэнк вытащил из кармана пинетку, грязную и мятую, и пустил ее по кругу. – Он говорит, раз башмачок пересек Атлантический океан, то и мне поможет от морской болезни. – Фрэнк умолк, потом рассмеялся. – Не помог. Меня тошнило всю дорогу. Надо бы выбросить эту безделицу, но у меня рука не поднимается, ведь ее носил какой-то малыш.
– Башмачки – сильные амулеты. Их прячут под крышей дома для защиты от всего дурного. Не спрашивайте меня, в чем их сила, они просто действуют, – сказал один из солдат.
Все заговорили о легендах и мифах, связанных с «Титаником», – о том, что на борту, по слухам, везли таинственную египетскую мумию, на которой было проклятье, а еще – сейф, набитый крадеными бриллиантами. Вспомнили и призраков белфастских клепальщиков – якобы несколько человек случайно оказались заперты в грузовом отсеке, а потом по ночам на пароходе слышали стук их молотков.
После лекции Фрэнк обнаружил, что опять шагает рядом с Родди.
– Какое совпадение – у нас обоих жизнь связана с «Титаником», – заметил он. – Моя мать – ирландка; ее сестра, тетя Лу, тоже утонула тогда. Мои родители встретились в церкви в одну из годовщин трагедии.
– А моя мать бросила все и увезла меня в Англию. Можно сказать, мы сбежали, – признался Родди. – Она говорила, что зрелище той катастрофы заставило ее прозреть и уйти от мужа. Знаю, католическая церковь запрещает разводы, но мой отец был тираном.
– Да, в теории церковь против разводов, но вряд ли я мирился бы с тем, что мой отец бьет мать. Мне хватило и того, что фотография первой жены и дочери отца висела на стене вместо иконы. Много лет я считал, что мы для него на втором месте. Можно ли быть дороже умершего ребенка?
– Вы потому и пошли в священники? – спросил Родди, удивленно подняв брови.
– Кто знает… Возможно. Я о другой стезе не думал. Моя сестра нашла отдушину в танцах и выступает на Бродвее, пока только в кордебалете. Джек, наоборот… Впрочем, это другая история. Между нами совершенно ничего общего. Кому-то из двоих пришлось стать «хорошим» братом. В последний раз, когда я слыхал про Джека, он был где-то на Тихом океане.
К своему собственному удивлению, в лагере Фрэнк делился с солдатами такими подробностями личной жизни, о которых никогда не рассказывал прихожанам. Родди Паркс – его соратник, человек, во многом похожий на него; как и Фрэнк, он оказался в трудной ситуации, однако в его глазах не угас блеск, он полон решимости выжить.
– Я должен выбраться отсюда, прежде чем нас перевезут на север. Хочу вернуться к своим. Я еще собираюсь повоевать. Если двину в сторону юга, надеюсь, удастся уйти, – сказал капитан как-то после репетиции.
– Сомневаюсь, – ответил Фрэнк. – Местные не спешат переходить на нашу сторону. Далеко ты не уйдешь – выглядишь слишком по-американски, хотя, если кто-то решится на побег, это поднимет общий моральный дух.
И все-таки не исключено, что Родди помогут спрятаться в безопасном месте, а Фрэнку – встретиться с родственниками, пусть всего на час или два. Покидать лагерь ему нельзя, да он и не оставит свой пост, но… быть так близко и в то же время так далеко… Когда солдат отправят на работу в поле, те сумеют ненадолго прикрыть его. Чтобы вывести Родди, потребуется подкуп и молитва, однако, если рассчитывать на помощь извне, это вполне возможно. Фрэнк обязательно попытается, но, чтобы не возбуждать напрасных надежд, будет молчать до самого последнего момента.
Этим ноябрьским утром ученики Эллы никак не могли сосредоточиться и совершенно не понимали ее объяснений. Все только и говорили о чудовищном взрыве, который потряс Центральные графства два дня назад. В домах вылетели стекла, люди в страхе предположили ракетную атаку. Кто-то говорил, что разбомбили арсенал, другие утверждали, что на воздух взлетел целый город. Личфилд содрогнулся, словно ощутив эхо землетрясения, однако в новостях ничего не сообщали.
Элла посмотрела в слуховое окно школьной студии, из которого лился поток света. Странно – она больше не чувствует себя уютно ни здесь, ни в своей мастерской, хотя раньше оба этих места служили ей и убежищем от всех проблем, и источником вдохновения. Мастерская в Ред-хаусе превратилась в пустой, холодный и темный сарай. Недоделанные работы резали глаз, но Элла просто не смотрела на них. Она больше не хотела тут задерживаться, ну а когда из-за ударной волны большая часть скульптур упала на пол и разбилась, это лишь укрепило ее чувства.
Вот чем она должна заниматься – учить студентов основам кладки и резьбы по камню. За это платят, и можно не отклоняться от программы: приемы обращения с инструментом, виды камня, копирование и создание простейших мотивов. Элла объясняла теорию, вела практические занятия, поправляла ошибки новичков, а сама глядела на часы, желая поскорее сбежать домой. Она считала дни до летних каникул, когда можно будет больше времени проводить с Клэр.
Прошло уже много месяцев с того дня, когда ей принесли весть об Энтони и вернули его личные вещи, аккуратно сложенные в коробку. Все они до сих пор хранили запах его сигарет: фотографии в серебряных рамках с отпечатками пальцев там, где он их брал; книги, носки, бритвенный набор. Что за жалкая коллекция предметов, характеризующих человеческую жизнь… Элла до сих пор не находит в себе сил прочесть два письма, которые оставил Энтони: одно – для нее, второе для Клэр.
Ей продолжают слать соболезнования – родители друзей Энтони, старые школьные учителя. Она старательно отвечает на каждое словами благодарности.
Тяжелее всего дался ответ на письмо Мел Рассел-Кук, дочери капитана Смита. Ее сын, Саймон, погиб в ходе воздушной операции – такого же вылета, на который отправился Энтони, – в марте. Его мать проявляла невероятное мужество и стоицизм, сознавая, что шансов спастись после падения в ледяное зимнее море у сына практически не было.
Нет, она не справляется, вздыхала Элла. Она просто старается не думать, притворяется, что ничего не случилось, что это – дурной сон и муж с минуты на минуту вернется домой. Она нервно мерила комнату шагами, стараясь не раздражаться при виде слабых усилий, которые предпринимают другие. Работать, работать, работать – да, это единственный способ не сойти с ума. Хорошо хоть Родди жив, пусть и находится в лагере для военнопленных где-то в Италии. От него пришло только две открытки, но они все равно отправляют в Красный Крест посылки так часто, как могут.
Когда закончится проклятая война? Разве недостаточно все уже настрадались? Союзные войска высадились в Нормандии, в Италии, на юге Франции, однако жестокие бои продолжаются. Душу переполняли горечь, злость и отчаяние: жизнь утратила цвета, счастье взаимной любви оборвалось. Это несправедливо! Ее сердце никогда не оттает.
Арчи вернулся к Селесте из Портсмута. Селвин развлекался по-старому: пил. Хейзел считала дни до возвращения мужа с Дальнего Востока. Элла завидовала им всем черной завистью.
Случайно поймав свое отражение в стеклянной дверце буфета, она пришла в ужас. Ну и страшилище! Она вздохнула, понимая, что состарилась от горя. Под глазами залегли темные круги, на лбу – морщины. В буйной шевелюре, по привычке собранной в тугой узел, виднеются первые седые волосы. Какой смысл следить за собой? Прихорашиваться больше не для кого, а Клэр все равно, как она выглядит. Элла перестала навещать статую капитана Смита в Музейном саду. В конце концов, это лишь кусок бронзы. Глупо возлагать на монумент все свои надежды и чаяния, как делала мать.
Смерть – это смерть, тут ничего не изменишь. В отличие от Селесты, Элла не посещала собор. Она все еще была слишком зла, чтобы молиться. Нет, отражение в зеркале определенно ей не понравилось. Казалось, будто никто в мире, кроме нее, не испытывал ничего подобного. Она чувствовала себя испуганной маленькой девочкой, которая, столкнувшись с утратами, в отчаянии топает ножками и не знает, что делать дальше.
– Мисс, мисс, с вами все в порядке? – прервал ее раздумья чей-то голос.
Это оказался Джимми Броган, студент Бирмингемской художественной школы, невысокий, худенький ирландец со впалыми щеками. Элла забыла взглянуть на его работу. Он вырезал в камне кельтский крест, и для новичка произведение отличалось большой точностью и изяществом.
– Очень хорошо. Мне нравится отделка, – улыбнулась Элла. Ну, хоть кто-то прислушивается к ее словам.
– Как вы думаете, мне разрешат забрать крест домой? – робко спросил студент.
– Сомневаюсь, – строго проговорила Элла. – Если ты не платишь за обучение, то обязан оставлять школе свои работы, разве не так?
– Что вы, мисс, я сделал это для Пег, на могилку, – пробормотал Джимми, не поднимая глаз.
– Пег – твоя собака? – удивилась Элла.
– Нет-нет, мисс, Пег – моя сестрица. Во время светомаскировки ее переехал автобус. Она всего-то и пошла к молочнику. – Юноша еще ниже опустил голову, пряча слезы. – Я хотел отдать крест мамаше.
– Хорошо, хорошо, забирай. Я сама возмещу расходы. Как твоя мама? – спросила Элла, прекрасно понимая, что должна чувствовать несчастная женщина.
– Плохо, мисс. Как нас разбомбили, мы переехали к мамашиной сестре, а они не больно-то ладят. А папаша мой – в Восьмой армии, в Италии. Тяжко нам сейчас.
Элла с восхищением оглядела работу Джимми.
– Для таких ребят, как ты, всегда найдется возможность и дальше обучаться бесплатно, – сказала она, подозревая, что одаренный ученик может бросить школу.
– Нет, это не для меня, – замотал головой паренек. – Я устроился на работу в плавильню к моему дяде Пату. Ну а учиться буду на вечерних курсах. Рад, что вам понравилось, мисс.
– Твое произведение создано сердцем, Джимми. Хорошая работа всегда начинается вот здесь, – она приложила руку к груди, ощущая, как поднимается новая волна скорби. – Главное – не голова, а сердце. Помни об этом, и ты не ошибешься. Удачи.
Да как она смеет сетовать на судьбу, когда этот мальчик лишился крыши над головой, потерял сестру и не знает, вернется ли отец! Теперь его талант останется без огранки. А у нее есть и кров, и чудесная дочка, и заботливые друзья, а в придачу – работа и кое-какие способности. Нельзя допустить, чтобы Джимми зарыл свой дар в землю. Нужно ему помочь. Может быть, определить парня в ученики к личфилдским каменщикам, в компанию «Бриджман и сыновья»? А что, хорошая мысль.
Элла резко развернулась, ощутив за плечом неуловимое присутствие. Знакомый голос бодро произнес:
Боль узнавания нестерпимо жгла душу, однако деваться было некуда. Элла стояла посреди класса и смотрела поверх склоненных голов учеников – совсем еще юных парней и девушек, у которых впереди столько надежд. По счастью, в следующую минуту прозвенел звонок. Она велела ребятам убрать инструменты и поспешно выпроводила всех из класса, а потом рухнула за свой стол и разрыдалась, уронив лицо в ладони. Энтони никогда не вернется, но его частичка осталась у нее в сердце, и если она прислушается, то сможет услышать любимого.
Элла ехала домой в автобусе и смотрела в окно, ощущая странную легкость. Она думала о кельтском кресте, который Джимми вырезал с любовью и гордостью. В голове вновь зазвучал голос мужа:
После ужина она метнулась наверх и вытащила коробку с вещами Энтони, среди которых лежало и драгоценное письмо. Прежде чем вскрыть конверт, Элла прижала его к груди. Сквозь слезы она разглядела строчки:
В последующие недели Родди и отец Фрэнк взялись по утрам и вечерам обходить периметровое ограждение лагеря. Прогулка часто проходила в безмолвии – каждый просто старался избыть свое отчаяние. Первые шаги к сближению переросли в настоящую дружбу.
– Если ты намерен бежать, то должен быть в хорошей физической форме. Ходи, работай, укрепляй ноги, – прошептал Фрэнк на одной из прогулок. – Поговори с другими офицерами, вдруг кто-то захочет присоединиться.
– Лучше попытаться в одиночку.
– Тогда забудь о побеге. Ты не проведешь на свободе и двух минут.
– Идем со мной, – предложил Родди.
– Мое место здесь, хотя искушение улизнуть очень сильное. Сбежать бы хоть на несколько часов, чтобы встретиться с семьей Бартолини!
Родди нравилась откровенность Фрэнка. Он не похож на других священников, при нем можно и поворчать, и выругаться. Отец Фрэнк боролся за увеличение пайка, раздачу предметов первой необходимости, которые присылает Красный Крест, расширение арсенала медицинских средств. Комендант лагеря, благочестивый католик, позволял местному священнику навещать отца Фрэнка, приносить облатки и исповедовать его.
Почта в лагерь приходила нерегулярно. Однажды утром Родди нашел отца Фрэнка у изгороди – тот беспокойно расхаживал туда-сюда вдоль забора, не в силах вымолвить ни слова. Фрэнк протянул Родди письмо от матери, в котором она сообщала, что младший брат погиб в Тихом океане – его корабль уничтожила вражеская торпеда.
– Джек был «плохим», а я «хорошим», но папа больше любил «плохого» сына… Для него это тяжелый удар. Война забрала у отца двоих детей.
Несколько недель спустя пришло запоздалое известие о муже Эллы. Родди уже не ходил, а совершал пробежки по периметру ограждения.
– Зачем мы это делаем, зачем убиваем друг друга? – спросил он Фрэнка, пыхтевшего позади, и резко остановился.
– Наверное, потому, что мы животные, вышедшие из джунглей. Как и у животных, у нас есть инстинкт защиты своей территории. Охотиться, добывать пищу, сражаться – в крови человека. Мы забываем, что внутри мы все одинаковые – падшая раса.
– В самом деле? Сомневаюсь, – отозвался Родди. – Я видел и ужасные вещи, которые творили наши солдаты, и проявления доброты со стороны противника. Вытащи меня отсюда, иначе я взорвусь изнутри. – Отчаяние и безвыходность сводили его с ума.
– Ты говорил с комитетом?
– Они хотят устроить организованный побег. Когда лагерь охраняли итальянцы, было проще. Сейчас охрана заметно усилена.
– Я слыхал, тайный ход, ведущий под внешний периметр, до сих пор существует, а рабочие в поле под охраной не все время. В городе есть священник, он сказал, что если мы выберем правильное место в поле, то сможем выйти, только нужно подучить итальянский. Местные говорят на таком жутком диалекте, что язык сломать можно. Кроме того, нужно накачать мышцы на ногах, если потребуется шагать по двадцать миль в день, да еще в гору.
Родди похлопал себя по бедрам: мышцы пока вялые и слабые.
– Увеличу пробежку вдвое.
– Набей карманы камнями, а я попытаюсь выхлопотать для тебя доппаек.
– Почему ты стараешься ради меня? – полюбопытствовал Родди. – Я ведь даже не католик.
– Ладно, позже разберемся, – съязвил Фрэнк.
Этим он и привлекал Родди – никакой пустой болтовни, только честность. Открытый человек с большим сердцем.
– Я считаю, один хорошо организованный побег стоит двадцати неумелых попыток. Если минуешь вражеские линии обороны и пробьешься к союзникам, пришли нам открытку.
– А как же ты?
Фрэнки покачал головой.
– Надеюсь, удастся вырваться на день к родственникам отца. Главное, быть на месте до вечерней переклички. Пока могу заняться сбором припасов. Уверен, отцу Марио можно доверять.
– Итак, когда мы бежим? – Родди ощутил нарастающее возбуждение.
– Когда придет время. Наберись терпения и тренируйся. Побег – не прогулка по парку.
– Ты все уже продумал, да?
Фрэнк легонько щелкнул Родди по носу и улыбнулся.
– Пока только в общих чертах. Сперва нужно снабдить тебя едой, деньгами для подкупа, папиросами, и самое важное – привлечь на твою сторону удачу.
– Тогда вставай на колени, – засмеялся Родди.
– Вместе с тобой, брат. Два голоса звучат громче, чем один.
Отец Марио и Фрэнк чудом установили связь с сочувствующими местными жителями, которые по цепочке передали семье Бартолини весточку о тайных визитерах. План, и без того почти нереальный, оказался еще более безумным, когда Родди сообразил, что им придется как-то отделиться от партии солдат, отправленных на работу в поле. Он наденет сутану и притворится странствующим священником. То есть нужно сорвать офицерские знаки различия, смешаться с рядовыми солдатами и подкупить одного из охранников – самого жадного – папиросами и подарками, чтобы тот не поднимал шума.
Ночью накануне побега Родди отвел Фрэнка в сторону.
– Для тебя риск слишком велик, – зашептал он. – Иди на встречу с Бартолини днем позже.
Если беглеца обнаружат, священник попадет под подозрение. Однако Фрэнк и слышать ничего не хотел.
– Мой долг перед отцом – встретиться с его семьей, прежде чем нас отправят на север. Это лишь вопрос времени. Чем ближе подходят союзники, тем дальше нас будут увозить, чтобы мы не могли к ним присоединиться. Твой побег и моя тайная встреча с родственниками никак не связаны. Я вернусь вовремя, между нами никто не заподозрит связи. Я знаю, как незаметно проскользнуть обратно.
Утром в назначенный день Родди под каким-то предлогом прошмыгнул в другой барак, сорвал офицерские нашивки, попытался придать форме сходство с крестьянской одеждой и наполнил вещмешок консервами, папиросами – всем, что можно обменять.
Когда открыли ворота, Родди начала бить дрожь. Если его отсутствие обнаружат слишком рано, наказание понесут все лагерники. Стараясь сохранять невозмутимый вид, во время короткого перерыва в работе он направился к дальнему краю поля – якобы отдохнуть. Пока несколько солдат отвлекали охранника, Фрэнк первым метнулся в небольшую рощицу, рассчитывая, что там ждут партизаны.
Стояла адская жара, и солдаты были раздеты до пояса. Каждый старался соорудить хоть какое-то подобие головного убора, который защитил бы лицо и шею от палящих солнечных лучей. Охранники в форме отошли в тенек покурить. Двое пленных затеяли драку, чем привлекли к себе общее внимание. Родди воспользовался шансом и побежал к тому месту, где, как он надеялся, его тоже ждут.
Верные своему слову, старик и молодой священник затащили Родди в глубь зарослей, натянули на взмокшее тело сутану, выгоревшие волосы спрятали под беретом. Его подсадили в кузов старого грузовика и бесцеремонно закидали грудой мешков. Фрэнк уже лежал там, обливаясь потом. Грузовик долго громыхал по узкой и извилистой проселочной дороге, а затем подъехал к контрольно-пропускному пункту.
Очевидно, отца Марио в его круглых очках с толстыми линзами здесь хорошо знали: ему махнули рукой, разрешая проезд, а он ответил охране бурным приветствием.
– Бартолини приютят тебя на день-другой, не больше. Крестьяне боятся расправы. В каждой деревне найдутся сторонники фашистов с языками длиннее, чем Большой Каньон. Ты должен продвигаться на юг, к союзным войскам, и как можно быстрее – разумеется, только по ночам. Сутана тебе поможет… или наоборот. В этих краях народ очень разный.
Машина остановилась возле небольшого сельского дома с красной черепичной крышей, перед которым стояли надворные постройки из желтоватого камня. Дом уютно расположился на склоне холма, из него отлично просматривалась дорога. Заслышав шум двигателя, на порог вышли немолодые мужчина и женщина. Щурясь на солнце, они глядели, как Фрэнк и отец Марио спрыгнули на землю, а затем помогли выбраться Родди.
– Это отец Франческо Бартолини и его товарищ, капитан.
Морщинистые лица стариков повернулись в их сторону, а потом муж и жена обменялись рукопожатиями с отцом Марио и залопотали на итальянском. Родди и Фрэнк вежливо стояли в стороне.
Родди на секунду ослеп, оказавшись в темной комнате с очагом, большим отполированным столом и оштукатуренными стенами, на которых были развешаны выцветшие фотографии. Однако первым Родди бросилось в глаза кружево. Оно было повсюду: на каминной полке, на спинках старых кресел; кружева украшали скатерть и шторы. Несмотря на скромную обстановку и запах дыма, в комнате царила безупречная чистота. Гостей накормили густым супом с макаронами и овощами, а также твердым сыром, порезанным на тонкие ломтики, и восхитительными спелыми персиками, которые таяли во рту, словно мед.
Фрэнк, запинаясь, что-то говорил, старался разобрать речь хозяев, кивал, махал руками и указывал на фотографии. Родди заметил, что древняя старуха, сидевшая в углу, заплакала. Она качала головой, крестилась, а когда рассказ дошел до счастливого башмачка, который он вытащил из кармана, старая женщина едва не лишилась чувств.
– Сальваторе, взгляни,
Было видно, что она страшно взволнована. Атмосфера в доме резко изменилась.
–
Фрэнк тоже затряс головой и начал сбивчиво объяснять Родди, почему пожилая женщина пришла в такое возбуждение.
– Она говорит, мой отец привозил эту пинетку много лет назад. Теперь она уверена, что я его сын. Сначала они думали, что мы шпионы. Это один из орнаментов сестер Марчелли, местный узор. Она говорит, это чудо. Смотри, вон там ее инструменты для плетения кружев, скамеечка и валик. Я видел такие в Нью-Йорке. Это моя бабушка, мой двоюродный брат и его жена. Они не хотят называть имен, так, ради безопасности. Мне, наверное, все это снится. Что будет, когда я расскажу обо всем дома! – Фрэнк улыбнулся и пригубил крепкое свойское вино, сладкое, точно лакрица.
Время пролетело как один миг. Солнце село за горизонт, и Фрэнку пришла пора возвращаться. Отец Марио настойчиво просил его поторопиться.
– Ты должен вернуться в лагерь. Нельзя находиться на улице после наступления комендантского часа.
Фрэнку, однако, не хотелось расставаться с семьей – столько всего еще нужно спросить, столько рассказать.
Воссоединение растрогало Родди. Он, тайный гость этого дома, уже снял сутану, а ночь проведет на чердаке. В качестве благодарности он мог предложить лишь папиросы да несколько жестянок с консервами, присланных Красным Крестом. Все это он отдал хозяевам, старательно бормоча
Опасаясь чужих глаз, Родди, светлокожий и белокурый, решил не высовываться на улицу. В этих местах любой секрет моментально станет известен всей деревне. Он крепко пожал руку Фрэнка.
– Когда и если я вернусь, обещаю известить твоих, что ты жив-здоров и что наконец встретился с родней отца.
Фрэнк уже стоял на пороге, когда двоюродный брат протянул ему пинетку.
– Пусть останется здесь, на память о моем визите. Этот башмачок объединяет нас, – сказал Фрэнк и вложил амулет обратно в ладонь кузена. – Считайте это желанием моего отца.
Этот простой жест так сильно тронул Родди, что он неожиданно опустился на одно колено.
– Благословите меня, святой отец. Божья помощь понадобится мне в пути, – прошептал он. – Когда все закончится, воспоминаний нам хватит на долгие годы. Не знаю, как и благодарить вас, друзья, за все, что вы для меня делаете, несмотря на риск… Фрэнк, переведи им мои слова.
Отец Фрэнк выполнил просьбу, а потом шепнул Родди на ухо:
– Просто выметайся отсюда завтра же утром и дуй к нашим.
Неподалеку от Ареццо грузовик проколол колесо. Фрэнк знал, что опаздывает на перекличку и их ждут неприятности. Комендант – хороший человек, однако он не потерпит обмана и уже наверняка обнаружил, что пропал не один, а двое пленных. Фрэнк вздохнул, понимая, что остаток пути придется проделать пешком. Старый священник не поспеет за ним, но он знает, где проделана дыра в заборе из колючей проволоки.
– Оставайтесь в машине с водителем. Можете сказать, что ездили соборовать умирающего, вам поверят. Я пойду в лагерь, попробую срезать дорогу через поля – здесь не больше одной-двух миль. Спасибо, что дали возможность повидаться с родными. Больше я вас такому риску не подвергну, вы и так сделали достаточно. Я никогда не забуду вашу доброту.
Отец Марио схватил Фрэнка за рукав.
– Прошу, не уходи. Ты тоже можешь сбежать, – уговаривал старик. – Капитан не продержится и трех дней без твоей помощи. Ты – один из нас, ты легко сойдешь за местного жителя, который вернулся из Америки. Конечно, акцент тебя выдаст, но мы сочиним какую-нибудь легенду. Останься, Франческо.
– Не могу. Я дал слово. Больные нуждаются в моем утешении, доктор тоже без меня не обойдется. – Фрэнк крепко пожал руку священника. – В лагерь я попаду поздно ночью. Пленный, который умоляет заточить его обратно в тюрьму, позабавит охранников, и я разжалоблю их рассказом о моем тайном паломничестве. Я изучил местность – надеюсь, пригодится в следующий раз.
Фрэнк умолчал, что под сутаной, в одной из пуговиц униформы у него спрятан компас. Сейчас он оторвал пуговицу, чтобы определить направление. Ночь была теплой.
В темноте лес казался совершенно иным: смутно виднелись очертания древесных крон, над ухом тоненько жужжали комары, где-то квакали лягушки, рваной дымкой стелился туман. Фрэнк нахмурил брови: здесь легко заблудиться. Он посветил зажигалкой, сориентировался, однако тревога не отпускала. Сегодня он позволил себе на целый день покинуть лагерь, теперь за эту роскошь нужно расплачиваться.
Фрэнк рассчитывал на доверие коменданта, ведь тот позволял отцу Марио видеться с ним. Поставил ли он под угрозу жизнь товарищей? Он помешкал, наслаждаясь ощущением свободы, вдыхая аромат сосен. Кто бы не хотел задержаться в раю?
В сгущающейся темноте различать тропу становилось все труднее, однако Фрэнк все же вышел к тому месту в поле, где они с Родди были еще утром. Не успел он сделать и десяти шагов, как в стороне послышался лай собак и замелькали лучи фонарей. Может, это охотники, вышедшие на оленя или дикого кабана? В следующее мгновение Фрэнк понял, что дичью является он сам, и преследуют его не охотники, а
Он поспешно натянул поверх формы сутану, и в этот момент его ослепил свет фонаря.
– Стоять!
Фрэнк поднял руки и заговорил.
– Я – отец Франческо Бартолини. Пошел погулять и заблудился.
Голос на ломаном английском произнес:
– Ты – пленный, который бежал из лагеря. Его видели в сутане священника. Значит, он – это ты.
– Нет, нет, я отец Бартолини, я возвращался в лагерь. Господин комендант знает меня. Отведите меня к коменданту.
– Ты – американский шпион, беглый пленник. В лагерь ты не вернешься, – ухмыльнулся жандарм.
Фрэнк продолжал идти им навстречу. Услышав, как щелкнули затворы винтовок, он приготовился к смерти, но помолиться не успел – пули пробили его грудь.
Родди проснулся на соломенном матрасе, укрытый старой попоной. На сеновале что-то шуршало. Он напряг слух – нет ли подозрительных звуков? Снаружи заливались птицы. Где он? В голове всплывали смутные картины: кузов грузовика, грязные мешки, запах скотного двора, пятна соуса на пальцах… Солнце уже взошло. У Родди страшно чесалось все тело, но он продолжал лежать на спине, прикидывая шансы добраться до расположения союзных частей.
Светловолосый и голубоглазый, он не знает и дюжины слов на итальянском, а в этом доме находится только по доброте родственников Фрэнка. Да, преимуществ у него немного. Задерживаться здесь нельзя, однако ужин и крепкий сон и так сотворили чудо. Ему велено не высовываться до темноты, хотя каждая минута, проведенная под крышей этих людей, грозит им лишним риском.
А сколько волнений вызвала вчера маленькая пинетка, отделанная кружевом! Неужели отец Фрэнка прав и башмачок, сшитый в этой самой деревне, действительно оказался на «Титанике»? На взгляд Родди, в этой истории слишком много совпадений. Тем не менее Фрэнк настоял на том, чтобы оставить пинетку у родственников.
Он сильно рисковал, приведя беглого лагерника к своим. Родди от всего сердца надеется, что Фрэнк успел вернуться до переклички. Ясное дело, местная
Если он двинется на юг, то рано или поздно наткнется на войска союзников. Опираться бы еще на факты, а не на слухи. Может, кто-то из жителей деревни, сочувствующих союзной армии, тайно слушает радиосводки Би-би-си? Смогут ли кузены Фрэнка потихоньку вызнать нужную информацию, не возбуждая подозрений? Жизнь Родди полностью в их руках – лишь благодаря добросердечию и великодушию этих людей у него есть приют до наступления ночи. Если он намерен выжить, нужно собраться с мыслями и все как следует продумать.
Двоюродный брат Фрэнка Джованни принес ему завтрак – холодную ветчину, сыр и фрукты, а также желудевый кофе и большой кувшин теплого молока. Юноша кое-как изъяснялся по-английски и расстелил перед ним карту, прямо на пыльной земле во дворе.
– Идти в горы, когда наступить
Родственники Фрэнка прятали Родди четыре ночи. Кормили, охотно показывали письма из Нью-Йорка, детские фотографии Фрэнка, его брата Джека и младшей сестренки Патриции. Родди предлагал им деньги, однако они их не приняли. Одним из немногих богатств этой семьи была гордость.
К вечеру четвертого дня отец Джованни знаками объяснил Родди, что тому пора отправляться в горы, где его будет ждать проводник по имени Мани, который покажет дорогу до следующей долины.
– Мани найти тебя сам.
Его отправили в путь, снабдив одеялом, сыром и ветчиной. В карманы положили горсть сухофруктов и пузырек с какой-то маслянистой жидкостью, сильно пахнувшей лимоном.
–
Он понял, что эта жидкость отпугивает насекомых.
–
Чем же, чем отблагодарить тех, кто проявил к нему доброту и вернул свободу?
Родди переодели в старые штаны и рубаху, однако маскировка смотрелась неубедительно. Ему придется избегать встреч с путниками, самому добывать пропитание. Документов у него при себе нет, только жетон на цепочке вокруг шеи. Весь план – смертельная игра в кошки-мышки, и все же Родди готов рисковать.
Он шел несколько миль в гору, стараясь не сбиться с тропы и прислушиваясь к любому подозрительному шуму, но его окружали только звуки ночного леса, навевавшие покой. Было тепло, даже слишком тепло. Родди искал родники, чтобы утолить жажду, а потом, спрятавшись в заросли, соорудил себе постель из листьев и веток. Первую ночь в бегах он провел под звездами.
В последующие недели он неизменно двигался на юг и благодарил небеса за добрых пастухов, проводников и итальянских партизан, которые указывали ему путь от одной долины к другой. Разумеется, своих имен никто не называл. Как говорится, чего не знаешь, не выдашь. Кожа Родди загорела до черноты и обветрилась; на лице и шее краснели точки от укусов комаров, хотя он и продолжал использовать лимонное масло бабушки Бартолини. Ноги были растерты в кровь, но ботинки пока не разваливались. От него несло скотным двором и выгребной ямой, он вонял хуже последнего бродяги. Один раз Родди наткнулся на озерцо и выкупался в нем, а рубаху выстирал и повесил сушиться на куст. Отросшая рыжая борода выдала бы его первому встречному – Родди могли принять за немца-дезертира, но пока что ему везло. Он ел, что давали люди, а давали они все, что у них было. Родди переживал, что из-за него голодными окажутся другие. Он похудел, стал крепким и жилистым и постоянно хотел есть.
Он понимал, что зимой среди холмов не выживет, ведь было совершенно ясно, что в горах все заметет снегом. К счастью, какой-то пастух показал Родди пещеру, где тот мог укрываться от ненастья и разводить костер в сырую погоду. Как-то утром, промучившись всю ночь страшным голодом, он так упал духом, что уже подумывал пойти в ближайшую деревню и сдаться. Какой смысл прятаться дальше? Он прошел по чужой стране больше сорока миль, но не достиг цели. Ослабевший, почти сломленный, Родди мечтал вернуться в Акрон, сидеть на крыльце своего дома и потягивать пиво. Зачем он обрек себя на муки?
Прошедшие месяцы сильно изменили его. Роскошь и удовольствия прежней акронской жизни утратили всякий смысл. Только на войне Родди занимался действительно важным делом. Он сражался за своих близких, за однополчан, которые уже встретили смерть, – сражался ради того, чтобы обычные люди могли выбирать, где и как им жить, не страшась бомбежек и прочих ужасов. Родди в огромном долгу перед местными крестьянами, и когда-нибудь, если ему удастся добраться до дома, он непременно найдет способ отблагодарить их. Он просто обязан выжить, он дал слово Фрэнку. Вот только как?
Несмотря на голод, Родди решил, что пора уходить, как вдруг услышал хруст веток. Кто-то идет! Он спрятался в дальнем углу пещеры, приготовившись к худшему. Снаружи донеслись тоненькие голоса:
–
Две темноглазые девочки в косынках стояли перед пещерой и вглядывались в темноту, у одной из них за спиной была корзина.
– Элла? – прохрипел Родди, в полубреду приняв первую девочку за свою сестру. Это сон?
–
Родди вышел на свет и от неожиданности зажмурился, словно ему явились два ангела. В корзине нашлось холодное мясо, сыр, хлеб, бутылка молодого вина и гроздь винограда. Чтобы принести ему снедь, детям наверняка пришлось выйти из дому еще затемно.
Девочки молча смотрели, как пировал Родди, и при этом отказывались от всего, что он им протягивал. Потом одна из них подозвала его поближе и показала пальчиком вниз, на долину.
–
Когда сгустились сумерки, Родди спустился в долину и прошмыгнул в хлев, где коровы ожидали утреннюю дойку. Он провел ночь в яслях, зарывшись в солому. Разумеется, с первыми лучами солнца он потихоньку покинул хлев и скрывался в лесу, пока не стемнело, и только тогда опять вернулся в коровник.
Родди так и не увидел других членов семьи и общался лишь с двумя сестричками, которые пытались обучить его местному наречию. Однажды утром он оцепенел, услышав страшное слово
Мысль о том, что его поймают и вернут в лагерь или, того хуже, расстреляют, после того как столько людей проявили к нему щедрость и отзывчивость, наполнила Родди отчаянием, однако окрестный покой ничто не нарушало, и с наступлением темноты он вновь возвратился в свою колючую постель в коровнике. Там его встретил высокий мужчина, который в радостном волнении простер к нему руки.
–
Из полумрака выступила вперед женщина, и Родди увидел, что она улыбается, как и мужчина. Его привели в дом и усадили за стол. Горели свечи, в воздухе витал аромат жареного мяса. Из полупонятного набора слов Родди сумел разобрать, что союзные войска наконец-то осуществили прорыв. Враг отброшен на север и продолжает отступать, американская армия совсем близко. Лица крестьян светились неподдельным счастьем.
– Ты свободен. – Девочка, напоминавшая ему Эллу, широко улыбнулась. – Ты свободен!
Если бы все было так просто… Да, немецкие части отступили, но в каждой деревне еще остались коллаборационисты и местная жандармерия. Пока непонятно, кому можно доверять. Тем не менее атмосфера изменилась. Повсюду гордо реяли итальянские флаги.
Родди не хотел показываться на людях, поэтому двигался параллельно дороге под прикрытием леса, пока однажды не увидел вдалеке армейский джип.
Родди выскочил из зарослей и замахал руками, привлекая к себе внимание.
– Стойте! Стойте!
Его обыскали – вдруг шпион. Офицерское звание и личный номер Родди убедили всех в том, что он свой. Ему выдали гимнастерку и настоящие сигареты. Как выяснилось, в джипе ехал британский разведывательный отряд, задачей которого было проверить, нет ли на пути засад. Военные записали данные Родди и координаты места, где жили итальянцы, давшие ему приют. Он получил приказ возвращаться туда и ждать дальнейших распоряжений.
Родди, вынужденный долго скрываться, испытал настоящее облегчение. Английские сигареты – настоящее сокровище – он отдал хозяевам фермы. Теперь он отработает свой долг – будет помогать крестьянам в поле. У него есть время побриться, привести себя в порядок, написать домой.
Две недели спустя Родди получил письмо из Рима с предписанием обратиться в Проверочный комитет союзных войск с просьбой о репатриации. Казалось бы, Родди должен радоваться предстоящему возвращению, однако ему отчего-то было не по себе. Война не закончилась, враг не повержен. Как же он может уехать в Штаты? В любом случае он напишет отцу Фрэнку и сообщит, что сдержал обещание. Для него, Родди, война еще продолжается.
Многочисленная толпа в Соборном дворе наблюдала, как мощные лучи прожекторов осветили «Трех Дев» – шпили Личфилдского собора. Светомаскировка была отменена. Война подходила к концу, однако Элла по-прежнему пребывала в оцепенении. Она безразлично плелась мимо людей, высыпавших на тротуары, чтобы принять участие в уличных празднествах. Глядя на оркестры, марширующие по мостовой, и развешанные флаги, она не испытывала радости. Чуть поодаль прыгала и показывала ручкой на прожекторы Клэр. Селеста и Арчи, провожавшие друзей, увели девочку с собой, оставив Эллу наедине с ее мыслями.
Личфилд был залит светом. Родной город Эллы вместе с ней пережил и хорошие времена, и плохие. Она всегда испытывала нежную привязанность к его мощеным улочкам и соборным шпилям, однако сейчас ею владела опустошенность. Письмо из министерства ВВС уничтожило последнюю надежду на возвращение Энтони.
Она официально стала вдовой, так же, как ее мать много лет назад. Как странно – история повторяется в другом поколении. Жизнь безрадостна и пуста. По крайней мере, во время войны нужно было что-то делать, бороться, совместными усилиями обеспечивать более-менее нормальные условия детям. А что теперь?
Она обнаружила, что опять бредет вокруг собора, смотрит на него усталым, оценивающим взглядом. Это здание с высокими куполами, горгульями и медными табличками на стенах никогда ее не разочаровывало. В отличие от более величественных храмов, Личфилдский собор, уютный, душевный, немного таинственный, – важная часть ее юности.
Элла опустилась на скамью. Ей бы выплакать все свои потери, но здесь, среди оживленно переговаривающихся людей, для этого не место. Она заставила себя подняться и направилась в заднюю часть собора, к приделу Богородицы. При виде «Спящих детей» в ее глазах мелькнула искорка радости. Вопреки всему, этот образ вновь тронул сердце Эллы, только теперь она смотрела на него глазами не подростка, а женщины, понесшей утрату и охваченной смятением.
Взор профессионального художника скользил по очертаниям скульптуры, следил за плавными изгибами, наслаждался безупречностью линий. Элла остановила взгляд на уголке матраса: он казался таким натуральным, таким мягким, что на него хотелось прилечь. Однако ей известно, что, создавая этот шедевр, сэр Фрэнсис Чентри оставил свою метку, умышленный дефект: необработанный кусочек мрамора под ногой ребенка, как напоминание о том, что это лишь несовершенное творение человеческих рук. Какая прекрасная скульптура… Неудивительно, что, будучи выставлена впервые, она произвела огромное впечатление на публику.
Смерть не всегда приходит тихо и мирно. Элла знает, что девочки, воплощенные в мраморе, погибли во сне, когда вспыхнул их дом, – сгорели заживо, задохнулись дымом, как и многие жертвы войны. Нужно постараться смягчить урон, нанесенный смертью, при помощи скульптурных изображений и памятников. Сколько мемориалов возведено в память погибших пассажиров и членов экипажа «Титаника»? А в честь павших в Первую мировую? Мир обязан знать и помнить о чудовищных жертвах, мир должен извлечь урок из страшной трагедии.
При мысли о том, как Энтони встретил смерть, как до последнего пытался удержать машину в воздухе, у Эллы внутри все переворачивалось. Они не сказали друг другу последних слов, нет даже могилы, к которой она приходила бы оплакивать мужа. Видимо, те же самые муки испытывала Мэй. Понятно, почему ноги сами приводили ее к статуе капитана Смита в парке. Что до настоящих родителей Эллы, чьей могилой тоже стал бескрайний океан, все эти годы она почти не думала о них, однако сейчас, увидев скульптуру «Спящих детей», внутри у нее что-то шевельнулось. Кем были ее отец и мать, откуда родом?
Жизнь продолжается. И хотя нет возможности прийти к месту упокоения Энтони, Элла обязана сохранить счастье, которое он ей подарил. У Клэр должно быть что-то, чтобы помнить отца – не только его письмо, но что-то более осязаемое.
Скульптура в Личфилдском соборе послужила утешением для родителей маленьких девочек, погибших в пожаре, значит, и она должна пойти этим путем – создать нечто прекрасное, долговечное и полное особого значения.
Внезапный прилив воодушевления пронзил ее тело, словно удар электрического тока; перед мысленным взором забрезжила идея, готовая воплотиться в действительность. В собор Элла вошла, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, а сейчас покидает его стремительной походкой. Пора домой, точнее, в мастерскую.
В студии пахло сыростью и плесенью, пол был усеян гипсовыми обломками – почти все работы разлетелись на куски от взрыва. На полках валялись дохлые мухи, всюду царило запустение. Ничего, это июньское утро выдалось ясным и солнечным. Самое время смести паутину с подоконников и устроить генеральную уборку.
Чтобы перенести мысли на бумагу, выразить все чувства к мужу, Элле нужен свет – много света, льющегося с северного неба, – свежий воздух и свободное пространство, но прежде всего нужно избавиться от мусора и грязи.
Элла подошла к мольберту и улыбнулась.
Родди перегнулся через перила транспортного корабля, который вез его домой. Он чувствовал себя стариком – ничего общего с молодым парнем, вставшим под американские знамена в 1942 году. Голова полнилась воспоминаниями, которые он предпочел бы забыть: кровопролитные сражения к северу от Италии и дальше, до самой Германии, ужасные зрелища, открывшиеся там, марш-броски измученных, обессиленных частей, узники концентрационных лагерей, целые города, разрушенные бомбежками… Не видеть бы этого больше никогда.
Родди вступил в другое подразделение Пятой армии. Из его прежнего взвода никого не осталось. Он был чужаком среди чужаков, но скоро все эти чужаки слились в крепкое боевое братство.
Он никогда не забудет доброты итальянских
Корабль проделал примерно половину пути, когда в офицерской столовой Родди оказался за столом с двумя капелланами. Судя по нашивкам, один был евреем, другой – католиком. Изможденные лица, знакомая горечь, застывшая в опущенных глазах. Католический священник страдал нервным тиком – у него постоянно подергивалась щека.
Завязался разговор. Родди рассказал капеллану-католику о своем друге, отце Фрэнке Бартолини – как они вместе попали в лагерь для военнопленных под Ареццо, как Фрэнк помог ему бежать и спрятал у своих родственников, – а потом осведомился, не слыхал ли кто, где он сейчас.
Священник-иезуит, отец Пол, поглядел на него с любопытством.
– Франческо Бартолини? Он был в моей учебной группе в Гарварде – такой невысокий, темноволосый, да? Его… – Отец Пол умолк и посмотрел на Родди из-под очков без оправы. – Вы не знаете?
У Родди екнуло сердце. Он покачал головой.
– Вы с ним виделись?
Отец Пол тоже коротко качнул головой.
– Боюсь, он погиб. Во всяком случае, так мы слышали. Его наградили медалью «Пурпурное сердце». Посмертно.
– Когда? Где? – У Родди затряслись руки. Мозг отказывался воспринимать услышанное.
– Немало священников осталось лежать на передовой. Я просто узнал фамилию во время молитвы, припомнил, что мы были знакомы.
– В последний раз я видел отца Фрэнка в Италии. Он, как и я, был военнопленным. Где можно навести справки?
– Все данные будут в Службе военных священников. Сожалею. Он был вашим другом?
Родди кивнул.
– Я многим обязан этому человеку…
Аппетит внезапно пропал. Срочно захотелось на воздух.
Меряя шагами палубу, Родди не мог избавиться от тревожной мысли, что смерть падре могла быть связана с его собственным побегом. А что стало с родственниками Фрэнка? Боже, что с теми девчушками, которые кормили его, пока он прятался в пещере? Живы ли они? Родди решил во что бы то ни стало все выяснить. Он не имеет права вернуться в Акрон к прежней жизни, пока точно не разузнает судьбу своего верного товарища. Он так ждал встречи…
Вспомнился разговор, в котором Фрэнк упоминал о новой церкви в Нью-Джерси, точной копии старинного храма в Италии. Ну, это он найдет быстро. Всего несколько телефонных звонков, и Родди уже знал адрес церкви Святого Роха на Хантертон-стрит, а также адрес семьи Фрэнка в Нью-Йорке. Он написал его родителям короткое письмо: назвал себя и попросил разрешения навестить их перед отъездом в Огайо, чтобы выразить соболезнования. Родди также сообщил, что обязан их сыну жизнью.
Два дня спустя он постучал в дверь дома из красновато-коричневого песчаника в итальянском квартале Нижнего Манхэттена. Седовласая женщина открыла ему и улыбнулась.
– Входите, капитан. Я – Кэтлин Бартолини.
Родди поймал себя на том, что боится встречи с родителями Фрэнка. Ладно, он скажет, что хотел, и сразу уйдет. Вряд ли им приятно смотреть на человека, из-за которого погиб сын.
– Вы, должно быть, Родерик Паркс. Фрэнк про вас писал, вы пели в его хоре. Он называл вас «своим английским певчим», – произнесла Кэтлин, немедленно расположив к себе Родди ирландским акцентом.
Вслед за хозяйкой он прошел в гостиную, заполненную картинами, декоративными украшениями и статуэтками Мадонны с младенцем Христом. На диване сидели пожилой мужчина и самая потрясающая девушка из всех, которых Родди видел. У нее были роскошные волнистые волосы золотисто-каштанового цвета и изумрудные глаза. Она встала с дивана – высокая и стройная.
– Мой супруг Анджело и наша дочь Патриция.
Старик тоже попытался подняться.
– Нет-нет, сэр, не вставайте, – торопливо попросил Родди.
– Мужу нездоровится уже много месяцев, – объяснила Кэтлин.
Родди поразил взгляд пронзительных темных глаз Анджело – таких же, как у его сыновей, Фрэнка и Джека, что смотрели с фотографии на полке.
– Зовите меня Патти. – Видение в зеленой шелковой блузке протянуло Родди руку. – Присаживайтесь, капитан.
– Благодарю, мэм. Должен признаться, я видел всех вас на фото в доме вашей бабушки, – произнес Родди. – Только вы еще были вот такого росточка, – показал он жестом, улыбнулся и… утонул в ответной улыбке.
Анджело вскинул глаза.
– Вы виделись с моей семьей, Бартолини? Когда?
– Позвольте сперва рассказать, что случилось с Фрэнком. – Родди перевел взгляд на фото товарища. В лагере Фрэнк не выглядел таким красавцем. Впрочем, как и все остальные. – Я узнал о его гибели только на борту корабля.
– Его расстреляли. Говорят, он пытался бежать. Вот и все, что нам сообщили, – промолвила Кэтлин.
Все невольно повернулись к фотографии Фрэнка, словно ожидая, что он вступит в разговор и изложит свою версию событий.
Родди отчаянно замотал головой и протестующе поднял руки.
– Это неправда. Он возвращался в лагерь, к своим солдатам. Он помог сбежать
Семья изумленно уставилась на него.
– Вы вместе с Франческо были под Ангьяри?
– По правде говоря, я до сих пор не знаю, как называлось то место. Фрэнк через священников связался с вашими родственниками. Они прятали меня несколько дней, благодаря им я обрел свободу. С ними все в порядке?
– У нас нет никаких известий. Теперь, когда война закончилась, мы напишем в Италию. Говорите, вы отправились к ним вместе с нашим сыном и видели, как он уехал оттуда? – переспросила Кэтлин.
Родди подробно описал их тайный визит, не забыл даже историю с маленьким башмачком и рассказал, что произошло, когда пинетку показали самой старой представительнице рода.
– Башмачок Алессии? – взволнованно выдохнул Анджело.
– Простите, я не знаю, кто такая Алессия, но когда Фрэнк показал пинетку, ваша бабушка поняла, что Фрэнк – на самом деле ваш сын, а не шпион. Она что-то говорила про кружево, но, боюсь, для меня все кружева выглядят одинаково, – виновато произнес Родди, видя, какое действие произвели его слова.
Кэтлин осенила себя крестом.
– Ох, Анджело, ты правильно сделал, что отдал пинетку Фрэнку. – Она перевела взгляд на Родди. – Первая жена и дочка моего мужа погибли.
Он уже знал, что услышит дальше.
– Утонули с «Титаником», Фрэнк мне рассказывал. Моя мать тоже плыла на этом пароходе, но ей удалось выжить. Какое совпадение…
– А он говорил, что и моя сестра погибла на «Титанике»? Мы все связаны этой страшной трагедией… Так, значит, Фрэнк отдал пинетку родне как доказательство? Видно, когда он лишился туфельки сестры, своего талисмана, удача отвернулась от него, – всхлипнула Кэтлин, и Патти тут же нежно обняла мать.
– Нам трудно сразу принять ваши слова, но все равно спасибо, – сказала Патти и тоже расплакалась. – Вы посланы нам в утешение.
Родди вскочил со стула, не желая более утомлять хозяев своим присутствием.
– Мне лучше уйти, – произнес он.
– Пожалуйста, останьтесь, мы еще не обо всем вас расспросили, – сказала Кэтлин. – Вы открыли нам правду о нашем сыне, а разговор о Фрэнке помогает нам представить его живым. Я сейчас соберу на стол.
Она встала и поспешила на кухню.
– Я тоже скоро ухожу. – Патти вытерла слезы с глаз. – У меня сегодня выступление.
– Моя дочь танцует на Бродвее, правда, пока во втором составе. Ее сценическое имя – Патти Барр, – с отеческой гордостью улыбнулся Анджело.
Родди вновь впился взглядом в красавицу Патти. Он бы не удивился, узнав, что она снимается в кино.
– Как называется спектакль?
– «Энни, берись за ружье»[46]. Если хотите, могу достать билеты.
– Конечно, хочу! – воскликнул Родди, пожалуй, с излишним энтузиазмом. – Простите, если я не вовремя. Понимаю, у вас горе…
– Мы уже привыкли к мысли, что Фрэнк не вернется. И не только он. Наш младший сын, Джек, был убит на Тихом океане, – вздохнул Анджело.
– Фрэнк упоминал о нем, и я видел письмо. Потерять обоих сыновей… Примите мои соболезнования, – смутился Родди.
Старик пожал плечами и воздел к небу руки.
– Как сказал бы Фрэнк, все в Божьей воле. Господь дает, Господь и забирает. Сегодня пришли вы и возвратили нам Фрэнки. Прошу, задержитесь, расскажите обо всем, что знаете. Бог не случайно послал вас в наш дом. Мне не терпится услышать о моей
В последующие недели Родди слал красавице Патти Бартолини жаркие письма. Он много думал об их странной встрече. Родди никогда не верил в любовь с первого взгляда, но хватило одного взгляда изумрудно-зеленых глаз, и он пропал. До этого момента он лишь смутно представлял, чего ищет, а тут мгновенно понял: вот оно.
Настроен Родди был решительно: он пересек пешком половину Италии, да что там – сражаясь, прошел через всю Европу, так разве разлучат его с любимой девушкой такие препятствия, как расстояние, разница в происхождении и вероисповедании? Самое невероятное, что Патти ответила на его чувства с той же страстью. Ну и что, что ему придется принять ее веру, веру Фрэнка. Родди совсем не против, если среди католиков есть такие люди, как его друг. Где они будут жить? Неважно. Важно другое: Фрэнк непостижимым образом свел их с Патти вместе. Родди перед ним в неоплатном долгу.
Осталось только написать матери, сообщить счастливую новость: он нашел себе жену, нашел свою половинку, и жизнь только начинается.
В ту ночь Анджело не спалось, но не из-за привычной ноющей боли в ногах. Уснуть мешало странное чувство радости. Башмачок вновь сыграл свою роль. Какая необычная судьба у маленькой вещицы – потеряна, найдена, отдана, взята и наконец опять передана. А потом пришел незнакомец, который теперь забирает у него дочь. Он-то сразу заметил, как между этими двоими ударила молния. Наполовину англичанин, наполовину американец, да еще и протестант украл сердце Патти прямо из-под носа отца. Следовало бы запретить их союз, однако этот американский солдат последним видел его сына живым. К тому же он хороший человек с хорошими перспективами.
Как все это загадочно! Жизнь сурово относилась к семье Анджело – била, швыряла на острые камни, терзала испытаниями, и вот поди ж ты – впереди грядут свадебные торжества. Конечно, сыновей уже не вернуть, однако дочь с зятем народят внуков, которых Анджело будет любить и баловать.
– Начали снимать фильм про «Титаник», – сообщила Клэр, просматривая свежий выпуск «Кинолюбителя». – Грандиозная картина, съемки в Лондоне, одну из ролей играет Кеннет Мор[47].
– Вот как, дорогая? – рассеянно отозвалась Элла, которая сосредоточенно трудилась над очередным заказом и не хотела, чтобы ее отвлекали.
– Нет, в самом деле, тут пишут, что это будет настоящая киноэпопея: правдивая история, основанная на правдивой книге.
– Сильно сомневаюсь, – отозвалась Элла. – По большому счету, кто знает, что действительно произошло в ту ночь?
– И нечего придираться. Ты прекрасно поняла, о чем речь! – Клэр обиженно задрала подбородок и резко вышла, не дожидаясь объяснений.
Элла вздохнула. Интересно, она тоже была такая колючая в этом возрасте? Клэр, чья школа находится недалеко от Йорка, приехала домой на каникулы. Ей и Элле всегда требуется некоторое время, чтобы вновь наладить теплые отношения. Воспитывать дочь в одиночку нелегко, особенно такую неугомонную, как Клэр. Девчонка постоянно крутит на проигрывателе рок-н-ролл, отчего Элла вынуждена искать тишины и покоя в мастерской.
Творческому человеку необходимо уединение, и школьные каникулы – суматошное время для обеих. Клэр жаждет внимания к себе, прогулок, бесед с матерью, а у Эллы невпроворот работы. С той первой послевоенной экспозиции, когда она выставила на публику серию скульптур авиаторов – усталых, сгорбленных мужчин, закинувших куртки за плечи, – а также бюст Энтони и подборку эскизов, на которых были изображены лица людей, перенесших войну, – Элла ни дня не оставалась без заказов. Она создавала памятники, мемориальные таблички, а также бралась за частные заказы – лепила бюсты, увековечивала в камне память о мужчинах и женщинах, жертвах войны.
Элла приняла участие в Фестивале Британии[48], где своим творчеством представила образную сторону современной скульптуры – пожалуй, в противовес удивительным абстракциям Генри Мура[49] и Барбары Хепуорт[50], чьи авангардные работы на выставке в Баттерси затмили все прочие.
Иногда Элла так занята скульптурой, что на остальное просто не остается времени. В ее жизни есть лишь работа, Клэр и Форестеры. Она по-прежнему живет в Ред-хаусе с Селвином, делит с ним расходы – так удобнее обоим. Селвин одряхлел; старые раны ослабили его здоровье, алкоголь продолжает убивать печень.
Элла так и не нашла замену Энтони. Он остался ее единственной любовью, а кроме того, всю страсть она вкладывает в свои произведения. Порой мужчины приглашают ее на романтические свидания, однако дочь и творчество неизменно занимают в жизни Эллы главное место.
После тусклых военных лет, когда в силу обстоятельств она лишь копировала, восстанавливала, преподавала и училась дышать, Элла заново влюбилась в искусство и теперь выплескивает наружу всю накопленную энергию. Бедняжка Клэр чувствует себя обделенной материнским вниманием. Нужно хотя бы вывезти ее куда-нибудь пообедать…
Клэр знала, что прошлое семьи связано с «Титаником», однако совершенно этим не интересовалась. После войны она нашла в шкафу чемодан с детскими одежками, забрала чепчик для своей куклы, а однажды Элла пришла домой и обнаружила, что дочь срезала с рубашечки кружево и пришила его к коротенькому подъюбнику своего костюма для игры в теннис. Ругать Клэр Элла не стала – что толку, если кружево годами лежит на верхней полке шкафа и постепенно желтеет? Тем не менее она аккуратно сложила оставшиеся одежки из набора и убрала их подальше, на память. Если она соберется переезжать, все это окажется на свалке… За кружевными детскими вещичками стоит реальная история. Жаль, ее не покажут в новом фильме о «Титанике». А что, любопытно, как подобный сюжет воплотился бы в сценарии. Надо же, какую популярность получила книга Уолтера Лорда «Незабываемая ночь»!..[51] Лучше бы навсегда забыть эту ночь.
Благодаря возродившемуся интересу к давнему событию в газетах и журналах опять начали публиковать статьи, посвященные трагической судьбе лайнера, воспоминания выживших очевидцев катастрофы. Элле все равно никто не поверил бы, а она сама ничего не помнит. Интересно, как относится миссис Рассел-Кук к тому, что газеты опять полощут имя ее отца? После войны Элла и Мел Рассел-Кук, навеки связанные смертью летчиков – мужа и сына, – поддерживали связь через письма. Новый спутник Мел – художник, Элла видела обоих в Лондоне, на коктейле в честь участников экспозиции. Пара о чем-то оживленно беседовала с владельцем галереи, и Элла не стала их отвлекать, а когда позже поискала взглядом, они уже ушли.
И хорошо. Многие хотят забыть войну и тяжелые утраты. Но, как говорят, горе – это постоянный жилец, который заслоняет собой очаг, не пропуская тепло, так что хозяева просто привыкают носить лишние свитеры. Элла так и не приступила к поискам своих настоящих родителей, хотя обещала себе сделать это сразу после войны, – постоянно мешала то работа, то что-то еще. Время находится лишь для того, чем хочешь заниматься, с грустью подумала она. Почему-то поиск сведений о родителях всегда находился на последнем месте, да и вообще уже слишком поздно.
Жизнь – это все, что происходит сейчас, в настоящем, и то, что ждет в будущем. Какой смысл оглядываться в прошлое, которое нельзя изменить? И все же… Эллу не отпускало смутное чувство вины – она ведь даже не попыталась.
Селеста только что вернулась из Штатов, куда ездила посмотреть на внуков и поздравить одного из них с днем рождения. Она до сих пор не свыклась, что Родди женился на полуитальянке-полуирландке, перешел в католическую веру и открыл сеть закусочных вдоль центральных дорог Америки. Бизнес Родди приносит огромную прибыль, после войны у него все сложилось как нельзя лучше. Разумеется, Элла и Клэр были приглашены на его пышное бракосочетание, однако не поехали, сославшись на то, что путешествие займет чересчур много времени. Да, отговорка весьма неубедительная. Что до Селесты и Арчи, впечатлений им хватило не на один месяц. Денег на свадьбу не пожалели. Патти в роскошном кружевном платье и вуали, выписанных из Италии, выглядела, как Морин О’Хара[52]. Танцы длились до утра, угощения было вдоволь, и после британского аскетизма военных лет у Селесты при виде каждого блюда текли слюнки. Родди уговаривал мать переехать в Штаты насовсем, однако Селеста знала, что Арчи никогда не покинет Англию.
Как странно обернулась жизнь: если бы Родди не познакомился с капелланом, чьи родственники помогли ему бежать, то не встретил бы Патти.
Элла забыла о фильме, однако несколько месяцев спустя вдруг получила необычное приглашение от Мел Рассел-Кук, которая устраивала закрытый ужин по случаю премьеры на Лестер-сквер[53] «Незабываемой ночи». В июле хозяйка рассчитывает видеть Эллу и ее семью, включая Селесту, в качестве гостей кинокомпании.
– Ты должна там быть! – прыгая от восторга, заявила Клэр. – Просто обязана. Везет тебе, встретишься со звездами кино, а я, увы, еще буду в школе.
– Вообще-то я не считаю развлечением смотреть, как тонут люди, – передернула плечами Элла, но, обсудив вопрос с Селестой, поняла, что ответить отказом вряд ли удастся.
– Дорогая, интересно взглянуть, что сценаристы накрутят с сюжетом. Мы должны выступить от имени тех, кто не выжил в катастрофе. Я слыхала, киношники построили на озере половину лайнера, а потом взяли другой пароход, списанный, и разрезали его пополам, чтобы правильно воспроизвести геометрию. Впервые после войны публика проявила интерес к «Титанику». Может быть, даже мелькнет упоминание о тебе или о том, как капитан Смит спас из воды младенца и передал его в шлюпку. Кто знает, вдруг картина тебе понравится?
Эллу аргументы Селесты не убедили.
– Не хочу, чтобы моя история попала в газеты. Нет, я не пойду.
– Отказываешься, когда нам с тобой оплачивают поездку в Лондон, прекрасный ужин и лучшие места в кинотеатре Вест-Энда? – не отставала Селеста. – Подумай как следует. По-моему, очень заманчиво.
– Заманчиво? Как ты можешь так говорить? Ты же была на том пароходе, своими глазами все видела! – Легкомыслие Селесты шокировало Эллу.
– Теперь это уже история, события давних дней. Катастрофа «Титаника» стала одной из самых известных трагедий века. У нас будет возможность поговорить с другими выжившими. Элла, пойми, я не могу поехать одна, без тебя!
Жаркая мольба заставила Эллу изменить свое решение. Она многим обязана Селесте. Отказать ей в этой просьбе значило бы проявить черную неблагодарность.
– Хорошо, едем – при одном условии. Я появлюсь под именем Эллы Смит, Эллы Смит-Харкорт, а не Элен-Бог-знает-как-фамилия. Из уважения к матери моя история должна остаться семейной тайной.
– Она очень хотела, чтобы ты докопалась до истины, это было ее последнее желание. – Подчеркивая важность своих слов, Селеста взяла в руки фотографию Мэй. – Последнее желание! Поэтому она и открылась мне перед смертью.
– Допустим, но я не желаю переписывать историю, не желаю сенсаций. Так и вижу газетные заголовки: «Мать британской художницы и скульптора украла младенца на «Титанике»!», «Пропавшая с «Титаника» девочка наконец найдена!». Я этого не допущу.
– Ты слишком много просишь. Насколько я понимаю, ты так и не рассказала Клэр правды о себе? Она вылитая ты, такая же упрямая, особенно когда ей в голову что-нибудь втемяшится.
– Вот как? И что же она тебе сказала? – полюбопытствовала Элла.
– Дала мне альбом, в который я должна собирать автографы знаменитостей. Рассчитывает продавать их по фунту за штуку, чтобы накопить денег на какое-нибудь путешествие. Хочешь не хочешь, а нам придется посетить премьеру.
На премьере «Незабываемой ночи» Родди и Патти предусмотрительно усадили Кэтлин между собой. Анджело посоветовали остаться дома во избежание проблем с сердцем. В американской прессе эта низкобюджетная попытка британцев воссоздать события прошлого вызвала неоднозначную реакцию. Уильям Маккуитти, продюсер, подготовился к премьере и пригласил на нее кое-кого из выживших пассажиров и членов экипажа судна – подкрепить художественную картину реальными историями. В обращении, сделанном по радио, продюсер призвал американцев, уцелевших в катастрофе, поделиться своими воспоминаниями. На его обращение откликнулось немало дам, переселившихся в Америку, ныне почтенных матерей семейств. Кэтлин, чья сестра в числе других ирландцев стала жертвой катастрофы, также получила приглашение на премьеру.
Патти, используя связи на Бродвее, достала билеты на лучшие места и устроила так, что они смогли увидеть многих знаменитостей. Родди, в свою очередь, приложил все усилия, чтобы обеспечить чудесный уик-энд в Нью-Йорке: они навестили друзей и родственников, накупили в универмаге «Мэйси» подарков для Фрэнки-младшего и малышки Тины, которые остались дома с няней.
Внешне казалось, что богатство дается Родди легко, однако он много трудился над процветанием «Экспресс дайнер», тогда как Уиллу Моргану отошло управление перевозками «Фрахт экспресс». При помощи Патти, имевшей страсть к дизайну интерьеров и различным театральным эффектам, Родди удалось занять свою нишу в рыночной сфере заведений быстрого питания и организовать сеть недорогих придорожных кафе в двух стилях: закусочные «Мама Джо» предлагали итальянские блюда, а «Кухня Мерфи» – ирландские.
Родди выкупал старые вагоны и ставил их вдоль автомобильных дорог вблизи заправок либо просто в выгодных точках. Внутреннее убранство копировало обстановку домашней столовой; шторы и милые безделушки создавали уют.
Как и многим другим ветеранам, Родди не верилось, что он прошел войну практически без единой царапины. Шрамы, которые он получил, были невидимы глазу, зато проявлялись в снах.
Когда киносеанс закончился, Родди почувствовал непреодолимое желание позвонить матери в Англию. Как, пережив этот кошмар, ей удается сохранять такое спокойствие? Музыка к фильму продолжала звучать в голове Родди, накатывая волнами. Сюжет прост и хорошо подан: в картине показаны несколько семей из разных слоев общества, вынужденных спасаться, когда разразилась катастрофа. Зрители следили за судьбой морского офицера, оказавшегося в лодке среди женщин, и их попытками не падать духом; видели стоицизм крупных промышленников, которые проводили жен и детей в шлюпки, а сами не покинули тонущий пароход; вместе с героями фильма ощущали отчаяние и безысходность из-за недостатка спасательных средств, задавали те же вопросы, что уже давно оставались без ответов…
Фильм глубоко тронул публику. Он не походил на крупномасштабные голливудские картины, в которых звезды позируют перед камерами. Родди увидел другое: простые лица, хорошую актерскую игру и качественные декорации, позволяющие представить гигантские размеры судна.
Зрители выходили из зала в молчании, пораженные размахом трагедии. Совершенно ясно, что картина будет иметь кассовый успех.
– Что скажете? – обратился Родди к жене и теще, поддерживая Кэтлин под локоть.
– Хочу пойти в церковь и поставить свечку за упокой души несчастной Луизы и первой жены Анджело. А вдруг его версия насчет маленькой дочки – правда? Как вы думаете, могла ли она, уже взрослая, находиться в зале среди нас и смотреть фильм, не подозревая, кем является на самом деле? Все эти годы мы просто отмахивались от предположений Анджело и поступали неправильно. Не стоит ли обратиться к репортерам, рассказать им обо всем? Они проведут расследование, и…
– Для этого мы должны быть уверены в фактах. Папа уже смирился с мыслью, что пинетка принадлежала какому-то другому ребенку. Не нужно зря обнадеживать его, – высказалась Патти. – Я все вспоминаю ту молодую мать и ее детей, особенно мальчугана, который проспал всю ночь, а еще выражение на лице его отца, махавшего семье рукой. После такого не хочется подниматься на борт корабля с детьми. Как смогли эти мужчины отпустить своих близких, зная, что уже никогда их не увидят?
Родди пожал плечами.
– Ты делаешь, что должен, и все. Это инстинкт. – Он поежился, вспомнив картины, оставшиеся в памяти с войны: детей, изрешеченных пулями и цепляющихся за них безутешных матерей; мужчин, расстрелянных на глазах у родственников, за помощь продвижению союзных войск.
– А меня больше всего потрясло, что большинство шлюпок ушли практически пустыми. Сколько еще пассажиров можно было бы спасти – мою сестру, Марию с Алессией. Те, кто не смог покинуть корабль, – вот настоящие жертвы. Хорошо, что мы не пустили Анджело на этот фильм. «Титаник» был обречен, верно? А еще говорили – «непотопляемый». Какая самонадеянность – бросать вызов Провидению!
Даже в ресторане гнетущее впечатление от фильма не рассеивалось. Родди лихорадочно искал способы поднять дамам настроение. Стены траттории на Малберри-стрит были увешаны итальянскими пейзажами, изображавшими знакомые тополя, изящные церквушки и горы на заднем плане. Картины сразу же навеяли Родди воспоминания о побеге. Неожиданно он улыбнулся: его посетила блестящая мысль.
Селеста откинулась на подушки и расхохоталась.
– Арчи, только послушай. У Родди возникла очередная потрясающая идея.
Селеста повернулась к мужу.
– Поедем в Италию на машине?
– Нет уж, предпочитаю ехать поездом. По крайней мере, не будет проблем с туалетами. Ты ведь знаешь, у меня слабый мочевой пузырь, – усмехнулся Арчи. – Как думаешь, Элла согласится?
– Конечно, иначе Клэр с нее не слезет. Элла в последнее время совсем превратилась в отшельницу, допоздна торчит в мастерской.
– Это ее работа, ее мир… Впрочем, художники и Италия – отличное сочетание, полагаю, Эллу мы уговорим. Интересно, что подвигло Родди на этот поступок? Он настроен весьма решительно.
Селеста легла поудобнее и ненадолго задумалась.
– Чувство вины за то, что выжил в войне. Есть много людей, которым он благодарен. – Она вздохнула. – Уж нам-то с тобой это известно.
С самой премьеры фильма сны Селесты полны кошмарами той ночи: сначала она слышит душераздирающие вопли, а потом воцаряется еще более зловещая тишина. Кинематографисты допустили ошибку: «Титаник» не ушел на дно в целом виде, а разломился пополам. От этого воспоминания Селесте никуда не деться…
Актер, исполнявший роль капитана, невероятно походил на реального Эдварда Джона Смита. Миссис Рассел-Кук тоже призналась, что была потрясена, впервые увидев его на экране. Она проявила себя замечательной хозяйкой вечера и уделила время каждому из гостей, выживших очевидцев трагедии. Столь же обаятельна, как и ее отец за капитанским столиком в ресторане, подумалось Селесте.
Элла шепотом сообщила ей, что Мел Рассел-Кук потеряла не только сына, но и единственную дочь Присциллу, которая умерла от полиомиелита совсем молодой сразу после свадьбы. Супруг миссис Рассел-Кук погиб еще в 1931 году от загадочного «несчастного случая» на охоте, а еще через шесть месяцев она похоронила мать, которую сбило такси. Мужественная леди, сидевшая с ними за столом тем июльским вечером, являла собой прекрасный образчик британской стойкости.
Каждый из гостей миссис Рассел-Кук, как и сотни тысяч других людей, после войны заново построил свою жизнь. Селеста охотно подбросила бы собеседникам «бомбу», сообщив, что красавица, сидящая рядом с ней, – сирота с «Титаника», никогда не знавшая своих настоящих родителей. Она не сделала этого лишь потому, что пообещала Элле хранить молчание. Сколько еще секретов, связанных с пассажирами злополучного лайнера, останутся нераскрытыми? Селеста поежилась, вспомнив, как желала, чтобы ее первый муж, Гровер Паркс, утонул в ту ночь. Его уже нет на свете, он умер в первый послевоенный год. Она давно не испытывает к нему злости и ожесточения, лишь жалость, ведь в семье никто не оплакивал его кончину.
Глядя на экран, Селеста словно бы смотрела на прошлую жизнь. Одежда, манеры, обходительность начала века – все это навсегда потеряно по вине Первой мировой войны. Селеста была частью того времени: она родилась в Викторианскую эпоху, но живет в годы правления Елизаветы, когда в Британии вновь установились мир и процветание.
…Они пересекут Ла-Манш на пароме, потом на поезде доберутся до Милана, а там возьмут автомобиль и проделают на нем оставшуюся часть пути в Тоскану. Это уникальная возможность для всех членов семьи собраться вместе и почтить память тех, кого уже нет. Селеста гордится сыном – Родди молодец, что запланировал такое восхитительное путешествие.
Как только Клэр взяла дело в свои руки, вопрос выбора отпал. Любит она порой покомандовать, улыбнулась Элла. «Мамочка, это будет моим большим путешествием перед отъездом в университет, – заявила Клэр. – Я хочу увидеть Париж, Швейцарские Альпы, юг Франции, ну и, разумеется, морем попасть во Флоренцию. Ты покажешь мне все музеи, а потом мы на автомобиле отправимся в Ареццо, чтобы посмотреть картины Пьеро делла Франчески[54]. Машину можем вести по очереди, я ведь уже получила права. Только у меня есть одно условие: ты купишь себе несколько приличных нарядов. Не могу же я допустить, чтобы моя мать выглядела оборванкой!»
Да, с дочерями нелегко: они не выбирают выражений. Вот Родди – тот бережет мать и обращается с ней, точно с драгоценной китайской вазой. Впрочем, путешествие – это хорошо. Селвин ехать отказался, чем никого не удивил. Он будет присматривать за домом, кормить котов и собаку, поливать грядки – по крайней мере, так он сказал. Элле любопытно познакомиться с Патти. Судя по свадебным фотографиям, она настоящая ирландская красотка.
Селеста говорит, что у них очень любящая семья, а Родди – чрезвычайно гордый отец. Если Элла и ощущает легкие уколы зависти, то тут же от них отмахивается. Каждому свое. У нее есть дочь Энтони, чего еще желать? Клэр – большая умница, только слишком быстро подросла. Скоро она поступит в университет, и тогда Элла действительно останется одна. Мысль об этом внезапно наполнила ее неуверенностью и страхом. Иногда она чувствует себя брошенной на произвол судьбы и мучительно не хочет отпускать дочь, но как только своенравная девица начинает ее изводить, Элла мечтает, чтобы та поскорее уехала.
На этот раз они чудесно проведут время. Самое смешное, что Элла и сама давно хотела съездить в Италию. Каким образом они доберутся туда, не столь важно, хотя проехаться с Клэр на автомобиле по французским дорогам будет приятно. Жаль только, рядом с ними нет Энтони. Он теперь так далеко… Элла отдала дочери письмо от него в ее четырнадцатый день рождения, и с тех пор конверт лежит в ящике прикроватной тумбочки Клэр вместе с фотографией отца в форме летчика.
– Я не похожа на папу, да? – вздыхала Клэр, разглядывая свое фото в паспорте. – Мы с тобой брюнетки. В кого это, а?
– Не знаю, – только и могла ответить Элла.
Ее и саму тревожит отсутствие интереса к собственному происхождению. Безразличие вызвано тревогой и сомнениями, а вовсе не ленью. Чего она боится? Если Элла не станет копаться в прошлом, то не испытает разочарования. С другой стороны, не пора ли Клэр узнать правду?
Возможно, в дороге Элла деликатно поднимет эту тему. Мэй уже не будет больно. После выхода на экран фильма о «Титанике» информации о выживших в катастрофе стало больше. При желании можно что-то выяснить. Если ей страшно сделать это для себя, то ради дочери она обязана постараться.
Изваяв бюст супруга, Элла запечатлела Энтони навечно молодым, зато сама она стареет, и годы ее не щадят. Черные кудри уже тронула седина, хотя темные глаза по-прежнему блестят, а овал лица четкий, разве что подбородок немного обвис.
Пожалуй, парочка новых блузок и свободные брюки придутся кстати. Клэр, однако, ничего не хотела слушать и заставила мать купить облегающий купальный костюм, красивое белье, два сарафана, брюки-капри и элегантное вечернее платье.
– Ты можешь выглядеть роскошно, если только приложишь капельку стараний.
– Мне нужно избегать солнца, иначе кожа пересохнет и задубеет, по опыту знаю.
Как странно вновь путешествовать по Европе, теперь уже с комфортом, – ночевать в небольших палаццо, а не где-нибудь под крышей, на матрасе, полном клопов.
Элла улыбнулась, вспомнив юность, когда она, свободная и беззаботная, бродила по французским «блошиным рынкам», имея в кармане всего несколько сантимов. Молодые не ведают страха, у них нет причин сомневаться в будущем. Когда-то и Элла любила шумные компании, была смелой и уверенной в себе… Она по-хорошему завидует дочери. Как идет Клэр цвет юности! Хочется надеяться, что какой-нибудь итальянский повеса не заставит этот бутон увянуть. Война проредила предыдущее поколение, но не должна изуродовать следующее.
Поначалу война казалась Элле захватывающей и опасной, наполняла каждый день страстью и риском, однако потом нанесла неминуемый удар, и все, что осталось на долю Эллы, – неизбывная горечь утраты. Только бы уберечь Клэр от страданий! Для Эллы муки любви в прошлом, а вот у Клэр еще все впереди.
Потрясенный Родди шагнул вперед, к бесконечным рядам белых крестов на Американском военном кладбище во Флоренции. Он прошел вдоль гранитных плит с высеченными именами солдат, пропавших без вести, устремил взор вверх, на каменную колонну, и отдал честь погибшим товарищам в часовне на склоне холма. Он думал о тех, кого знал и кто обрел здесь вечный покой, и вместе с этими мыслями к нему неизбежно вернулись образы из прошлого: лица, запахи, взрывы.
Здесь все так чисто, так по-американски толково и аккуратно и так волнующе. Анджело не смог поехать с ними, поэтому Кэтлин в одиночку поплакала на могиле сына, а Родди в это время стоял и держал маленького Фрэнки за руку, молясь, чтобы ему никогда не пришлось перенести столь тяжкие испытания. Фрэнки еще слишком мал и мало что понимает, однако и он, и его сестренка прониклись общим настроением: дети почтительно, на цыпочках обходили могилы, сдерживая любопытство.
Пусть видят, что такое самопожертвование. Каждый из этих крестов – непрожитая жизнь; свеча, погашенная раньше срока. Тут, на кладбище, смерть кажется спокойной, стерильно-чистой и опрятной, а когда они впервые пересекли границу Штатов, она выглядела иначе. Война – грязное дело.
В Риме путешественники посетили едва ли не все музеи и художественные галереи. Несмотря на усталость после многочасового перелета, они постояли на площади Святого Петра, впитывая атмосферу Ватикана, и только потом двинулись из Рима во Флоренцию, чтобы отдать дань уважения погибшим членам семьи. Теперь, когда Кэтлин знает, где находится могила ее мальчика, груз скорби немного ослабнет.
Родди не ожидал, что заплачет, но при виде бессчетного количества надгробных крестов слезы сами собой покатились по щекам. Воспоминания нахлынули мощной волной. Не наложат ли они отпечаток на всю поездку?
– Почему папочка плачет? – спросила маленькая Тина, глядя, как Патти обнимает мужа за плечи.
– Потому что здесь похоронены его боевые товарищи. Они не вернулись домой с войны. Твой дядя Фрэнк тоже тут лежит.
– А мы победили в той войне? – спросил Фрэнки.
– В войне не бывает победителей, милый. Люди только думают, что победили.
Два дня спустя они прибыли в Тоскану и поселились в просторном сельском доме на окраине старинного города Ангьяри, обнесенного стеной. Дом стоял на вершине поросшего лесом холма, из окон открывался великолепный вид на долину, а воздух, напоенный ароматами кипарисов, сосен и душистых трав, вновь возвращал Родди к тем временам, когда он скитался в итальянских горах. Он вспоминал жуткие ночи, проведенные в лесу, пещеру, где прятался днем, сладковатый смрад хлева и запах масляных ламп.
Родди с нетерпением ждал встречи с теми самыми
Родди волнуется, как перенесут дорогу мать и Арчи, когда появится Элла и появится ли вообще. Он не виделся с ней с тех самых пор, когда Клэр была еще малышкой, а Родди ненадолго заскочил в Ред-хаус перед возвращением домой. Элла ему теперь практически незнакомая женщина. Она даже не прилетела на свадьбу – признаться, его это задело. В редких письмах к Родди она писала только о Клэр, ни словом не упоминая о своих творческих достижениях и громком имени. Элла для него почти как сестра… Ну ничего, у них найдется время вновь сблизиться и поговорить. Будет просто замечательно, если Патти и Кэтлин понравятся Элле и они все станут одной большой семьей.
Элла всегда держала дистанцию, была одиночкой. В семью она попала благодаря доброте деда и матери Родди. Вот и теперь у нее нет никого, кроме Клэр, и только Родди с его семьей она может считать родственниками. Хочется верить, Эллу уже не пугает идея общей встречи. Родди не слишком хорошо разбирается в живописи, однако эти места дали миру немало знаменитых художников, а недалеко от Ангьяри появился на свет сам великий Микеланджело. Родди порадуется, если всем будет здесь так же уютно и хорошо, как ему.
Селеста изумленно разглядывала виллу «Коллина», словно сошедшую с открытки: золотисто-желтый камень, разрисованные ставни, крыша из волнистой черепицы терракотового цвета. Дом с изящными башенками величественно стоит на холме, отделенный от окружающего леса оливковой рощицей, к нему ведет удобная подъездная дорожка. Умеет же Родди выбрать самое красивое место!
Селеста и Арчи пообедали в Ангьяри на Пьяцца-Бальдаччи, полюбовались высокими стенами средневековых улочек, прекрасными старинными зданиями. Местный колорит с лихвой оправдывал долгое путешествие, хотя жара и слишком сухой воздух – не то, к чему привыкла Селеста.
Они как будто очутились в сказке. Кажется, вот сейчас мужчины в камзолах и чулках выскочат на мощенный камнем двор и начнут сражаться на шпагах, а на балкон выйдет Джульетта, ожидая своего Ромео.
Распаковав вещи в уютной спальне, где стояло зеркало в невероятно красивой позолоченной раме, Селеста присоединилась к остальным членам семьи, которые сидели в теньке и потягивали вино, наблюдая, как солнце медленно клонится к горизонту.
Фрэнки и Тина играли на лужайке, разбитой на склоне холма. Фрэнки – темноволосый, худой и долговязый, на зубах – скобки. Ничуть не похож на Родди. Зато уже ясно, что Тина с ее рыжими кудрями – в маму и бабушку – вырастет настоящей красавицей. Фрэнки кого-то неуловимо напоминает Селесте, но кого именно, она пока не может вспомнить. Оба, и мальчик, и девочка, – воспитанные, живые ребятишки, гордость родителей. Селеста постарается провести с внуками как можно больше времени и будет безбожно их баловать.
Ну и странная они компания! Арчи сидел на солнышке с какой-то исторической книгой и наслаждался теплом; Кэтлин вязала, а Патти бегала туда-сюда, объясняя экономке и прислуге, что к ужину при свечах, который накроют на террасе, ожидаются еще гости.
Как все они будут ладить целых три недели? Этот отпуск – самый длинный в жизни Селесты, однако места здесь более чем достаточно, никто никому не станет мешать.
Кэтлин упомянула, что в Сансеполькро есть прелестный магазинчик, где продается кружево, сплетенное местными мастерицами.
– Кружево для свадебного платья Патти выписали как раз оттуда, а вот фату ручной работы Бартолини прислали в качестве свадебного подарка, – сообщила она. – Думаю, ее выплела Мария. Такой красивый орнамент и отличается от прочих, его не спутаешь с другими.
Селеста не призналась, что совершенно не разглядела орнамента и прочих деталей свадебного платья, настолько взволнована была событием, настолько нервничала перед знакомством с итальянскими и ирландскими семьями и старалась соблюсти все свадебные обычаи. Селеста запомнила лишь, что Патти выглядела как кинозвезда.
Она посмотрела на часы. Элла и Клэр опять опаздывают. Не хотелось бы, чтобы дорога их сильно утомила. А может, они заблудились? Этот отпуск распланирован с армейской точностью Форестеров, все расписано четко и подробно: какую церковь посетить, где перекусить и остановиться на ночь, по какому маршруту ехать и какие достопримечательности увидеть. Милый Родди возлагает большие надежды на воссоединение семьи. Селеста очень надеется, что Элла окажется на высоте положения и не подведет их.
Так много всего нужно осмотреть, а времени – если они хотят успеть добраться до виллы «Коллина» к ужину, – ничтожно мало! Элле вовсе не нравится эта спешка на юг, она хочет как можно дольше оставаться наедине с Клэр. Они неторопливо проехали через всю Францию и провели несколько дней во Флоренции, где обошли все музеи, в том числе галерею Уффици с ее знаменитой статуей Давида. Как чудесно вновь посетить старые места вместе с дочерью, заново узреть волшебство глазами юной девушки. Элла и Клэр просто влюбились в Сиену и Ареццо, особенно в местную еду и вино, решив, что до конца жизни так бы и питались этими салатами, рыбой и восхитительной пастой.
Поднимаясь по дороге на Ангьяри, Элла невольно сбавила скорость. Жаль, что драгоценное время в компании Клэр заканчивается. Кроме того, она пока не разобралась в своих чувствах насчет предстоящей встречи с разросшейся семьей Селесты. Она опять связана с этими людьми… В довершение всего, Элле не хватило мужества рассказать Клэр о признании Мэй. Стоит ей подумать об этом, и у нее замирает сердце. Может, решится как-нибудь потом, после двух-трех бокалов вина.
Родди проявил невероятную щедрость, и выражать свое недовольство чем-то – просто гадко. Вот если бы собственная семья Эллы была побольше… Как ни странно, с годами она чувствует себя рядом с Форестерами все более и более неловко. Всю жизнь и она, и Мэй зависели от доброты чужих людей, предоставивших им кров и возможность получить образование. Селеста заменила ей мать, однако история Эллы скрыта под покровом тайны, а сейчас уже, наверное, поздно что-то выяснять. Точно лишь одно: никто и никогда не заявлял на нее родительских прав.
Интерес к «Титанику» и всему, что с ним связано, продолжает расти. Выходят книги, создаются даже исторические общества. Еще вполне можно поделиться своей историей и узнать правду о себе, но Элле отчего-то стыдно быть никем. Как офицерская вдова она имеет хорошее положение, а когда у Клэр родятся дети, Элла по праву станет им бабушкой. Разве этого не достаточно?
– Мама, ты свернула не туда! – взвизгнула Элла. – Надо было налево, а не направо.
– Ты уверена? Черт! Погоди, дай посмотреть. – Она остановила машину, чтобы свериться с картой. И как прикажете развернуться на этой узкой улочке, да еще на крутом подъеме?
Позади притормозил спортивный автомобиль. Водитель понял, в чем проблема, и подошел к окошку.
– Прошу вас… Вы говорите по-английски? Сбились с дороги, верно? Позвольте вам помочь.
–
– А, синьор Форестер, да? Нужно повернуть обратно. – Незнакомец жестом показал разворот и улыбнулся. – Нет, лучше поезжайте за мной, я покажу.
– Нет-нет, не стоит, – запротестовала Элла.
– Я покажу дорогу. За мной, – безапелляционно скомандовал мужчина.
– Ничего себе, – хихикнула Клэр. – А он – вылитый Витторио де Сика.
– Кто? – раздраженно рявкнула Элла, разворачиваясь. Она уже сообразила, в каком месте свернула не туда.
– Итальянский актер, кинозвезда… Ладно, неважно, просто поезжай за ним. Мамуля, ты безнадежна, – с досадой выдохнула Клэр.
Обе устали, начинало темнеть, до конца пути осталось совсем немного. Элла напрягла последние силы.
Дни складывались в недели; все быстро привыкли к ленивому образу жизни: неспешное пробуждение по утрам, поздние завтраки в ближайшем ресторанчике, сиесты, экскурсии по окрестностям и долгие ужины на террасе под звездами, когда каждый рассказывает, чем занимался днем.
Они ездили в Ареццо, где восхитились шедеврами Пьеро делла Франчески – особенно циклом фресок на тему легенды о животворящем древе Креста, – устраивали чудесные пикники на речном берегу, а Родди постарался навестить как можно больше мест, с которыми его связывали воспоминания. Часть домов, увы, превратилась в руины, их прежние обитатели умерли либо разъехались; другие крестьяне, наоборот, отстроились, и на холмах выросли новые виллы со стенами, покрытыми белой штукатуркой. Тем не менее повсюду были видны признаки бедности и запустения. После войны местным жителям пришлось нелегко, поэтому дети, подрастая, уезжали в крупные города или в Америку.
Родди, однако, эти добрые люди встречали с неизменным радушием и поистине королевской щедростью. Все они сильно постарели, солнце и ветер изрядно добавили им морщин, а дети давно обзавелись собственным потомством. Главным событием этих трех недель должно было стать знакомство Кэтлин, Патти и малышей с семьей Бартолини. Встреча в старом крестьянском доме получилась очень трогательной, все плакали в три ручья, передавая из рук в руки драгоценные фотографии.
От них Родди и узнал, что же на самом деле случилось с отцом Фрэнком. Члены местного отряда милиции, изменники и дезертиры, принявшие сторону врага, сочли Фрэнка беглым арестантом, хладнокровно расправились с ним и бросили труп на растерзание диким животным, но какой-то охотник нашел тело и отвез его в лагерь. Завели расследование; немецкого коменданта сняли с должности за то, что пускал в лагерь старого священника. Когда местные партизаны узнали, что произошло с их товарищем, то взялись отомстить и прикончили всех перебежчиков.
Только теперь Родди в полной мере осознал цену своего спасения. Спокойно принять то, что он услышал, было невозможно, и он разрыдался.
– Это война,
Родди сильно в этом сомневался. Человеческая натура двояка, в ней есть и добро, и зло. Он вспомнил слова Фрэнка, произнесенные много лет назад. Люди, что укрывали его, запросто могли в порыве гнева наставить друг на друга ружья, ведь в каждом из них были сильны животные инстинкты. В трущобах Нью-Йорка и Чикаго творится то же самое. Сколько насилия повидал Родди за свою жизнь! Все, чего он хочет, – мира для своих детей.
Положение спасла Патти.
– Родной мой, разве мы приехали сюда печалиться? Нет, мы здесь, чтобы радоваться и благодарить этих замечательных людей. Давай пригласим их всех к нам на виллу, устроим праздник и познакомим с остальными членами семьи. Мы пришлем за вами машины, – добавила она, обращаясь к родне.
Клэр с любопытством наблюдала за кружевницами, которые сидели на пороге своих домов с валиками и скамеечками и оживленно переговаривались между собой. Эту картину можно было наблюдать почти на всех узких улочках Сансеполькро. Прячась от палящего солнца в тени высоких зданий, Элла и Клэр гуляли по старинному городу, глазели на витрины или просто сидели на площади. Вчера вся семья ужинала в ресторане отеля «Фиорентино». Насладившись прекрасной кухней, они обратили внимание на многочисленные реликвии времен Наполеона. Хозяин ресторана поведал историю о том, как один из французских солдат изменил присяге и женился на местной девушке, а потом основал это заведение.
– Я его понимаю, – с улыбкой кивнул Арчи. – Вкусная еда гораздо приятнее марш-броска, а здешние женщины – просто красавицы.
Селеста посмотрела на него в притворном ужасе:
– Значит, ты тоже меня бросишь ради какой-нибудь красотки?
– Это далеко не худшее место на планете, – расхохоталась Элла.
Бронзовый загар сделал ее похожей на местную жительницу. Она жадно впитывала разноцветие оттенков города: охры, жженой сиены, терракоты… Улицы, стены, крыши – цвета гармонично перетекали от одного к другому, создавая пиршество для глаз.
Сидя в кафе на площади и ощущая кожей тепло солнца, Элла впервые за много лет не испытывала напряжения. Это место производило на нее магическое действие. Окинув взглядом прекрасный городской пейзаж, она пожалела, что оставила альбом для зарисовок в машине.
– Добрый день, синьора и синьорина. – К их столику приблизился мужчина в солнцезащитных очках. – Хорошо ли вам на вилле?
–
Мужчина оказался тем самым рыцарем на белой «Ланчии», который показал им дорогу к вилле. Он сообщил, что его зовут Пьеро Марселлини и что у него в Сансеполькро юридическая контора.
– Рад, что вам нравится. Вилла «Коллина» была нашим фамильным домом, – улыбнулся он. – То есть она и сейчас принадлежит нам, но мы – как это объяснить – на лето ее сдаем.
Элла, жмурясь, задрала голову, чтобы разглядеть высокую фигуру.
– У вас очень красивый дом, синьор Марселлини.
– Прошу, зовите меня Пьеро, синьора Форестер.
Итальянец снял очки и опять улыбнулся.
– Я – Элла Харкорт, миссис Харкорт, а это моя дочь Клэр.
– А-а,
Элла покачала головой и подняла ладонь.
– Погиб на войне.
Спокойствие, с которым она это произнесла, удивило ее.
–
– Еще неделю, а потом вернемся домой. Я поступила в университет, – бойко вмешалась Клэр.
– Тогда, может быть, ваша матушка согласится отужинать со мной до вашего отъезда?
– Может быть, – ответила Элла и, смутившись, покраснела.
– Я за вами заеду, – улыбнулся Пьеро и пружинящей походкой зашагал прочь.
– Мамуля, тебя пригласили на свидание! – радостно объявила Клэр. – Ты ему понравилась.
– Не говори глупостей. Европейские мужчины всегда такие.
Клэр звонко рассмеялась.
– Почему бы тебе и не сходить? Ты у меня совсем еще не старая. Как интересно! А что ты наденешь?
– Так, хватит. Идем, – скомандовала Элла, ощущая страшную неловкость.
– Но я ведь хотела зайти в кружевную лавку!
– В другой раз. Мы должны помочь с приготовлением ужина, не забыла? Сегодня – праздник семьи Бартолини.
Элле, которую неожиданное приглашение Пьеро привело в замешательство, не терпелось уйти. Прошло много лет с тех пор, как мужчины оказывали ей внимание. Как правило, они были слишком стары или слишком юны, тогда как Пьеро на вид слегка за пятьдесят, а то и меньше, и его внешность отличается южной итальянской красотой. Четкий профиль, уверенный подбородок, орлиный нос, длинная шея, крупные глаза – великолепная модель для скульптора. Элла улыбнулась себе под нос – кажется, она увлеклась этим красавцем. Почему бы не провести с ним приятный вечер? Понятно, что солнце напекло ей голову, но, с другой стороны, в путешествиях случаются знакомства, так ведь? Ладно, сейчас нужно начистить картошки, расставить столы и сделать все возможное, чтобы особые гости Родди запомнили сегодняшний праздник.
Торопиться некуда, они пока еще на отдыхе, хотя уже скоро придет пора возвращаться домой, к обычным будням. И все-таки жаль покидать этот солнечный край, зная, что впереди ждут серое небо, суровые зимы, холодные ночи, дождь и слякоть. Бедный Селвин, наверное, истосковался, когда уже Элла наведет в доме порядок. Клэр уедет в университет, и останется только работа. Если Пьеро Марселлини позвонит (что вряд ли), она примет его приглашение – просто так, чтобы добавить в жизнь ярких оттенков.
Патти, Кэтлин и экономка проворно застелили длинные столы на веранде белыми скатертями и принялись подставлять к ним все имеющиеся стулья и скамейки. Гостей соберется много – и родня Бартолини, и другие жители деревни.
Элла отправилась на кухню, чтобы помочь нарезать салаты, а Клэр велели украсить столы букетами из свежих цветов. Вечером всех ждет настоящий пир:
– Что скажешь, сестренка? – обратился к Элле Родди, обводя стол удовлетворенным взглядом. – Пойдет?
Когда он называет ее «сестренкой», Элле очень приятно. Она чувствует себя членом семьи, пусть даже к ней и не принадлежит.
– Сегодня все должны надеть самое лучшее. Помнишь правило моей матери? После шести вечера обязателен жесткий воротничок и галстук. Разумеется, в такую жару – никаких галстуков, – уточнил Родди.
– Лучше расскажи мне, кто есть кто. Они говорят по-английски, хоть немного? – спросила Элла.
– Не волнуйся, мы пригласили переводчиков, ну, и кое-кто из гостей поможет. Ты просто не представляешь, насколько мне важно собрать всех вместе. Для Кэтлин и Патти знакомство с родней Анджело – тоже особенное событие. Если бы не Фрэнк… В общем, я хочу, чтобы сегодня все радовались и веселились. Ты не подведешь?
– Что ты имеешь в виду? – моментально ощетинилась Элла.
– Иногда я смотрю на тебя и вижу, что твои мысли витают где-то далеко-далеко. Ты тоскуешь по Энтони, знаю. Меня даже терзает чувство вины за то, что я здесь, а он – нет.
Элла взяла Родди за руку.
– Да нет, дело не в этом. Я просто завидую, что у тебя такая большая семья.
– Ты тоже моя семья, и тебе это известно, – мягко ответил он.
– Да, но порой… – Она помотала головой, не зная, как объяснить.
– И слышать ничего не желаю. Сегодня мы будем петь, танцевать и делать все, чтобы ночь стала незабываемой.
– А-а, ты видел фильм, да? – улыбнулась Элла.
– Конечно, я не мог его пропустить. Мы еще многого не знаем о той ночи.
– Согласна, – кивнула Элла и, помолчав, добавила: – Только давай не будем думать об этом. – Сегодня – твой праздник, и, судя по количеству угощения, нам предстоит пиршество. Скорее бы уже начать.
Элла оделась и причесалась с особым тщанием. Волосы она убрала в ажурную французскую косу, в уши вдела изящные золотые сережки. Слава богу, Клэр заставила ее привезти с собой приличный вечерний наряд – темно-бирюзовое платье из натурального хлопка с пышной юбкой. Цвет платья выгодно оттенял загорелые руки и лицо. В качестве украшения Элла выбрала ожерелье из камня, купленное в Ареццо, на ноги надела сандалии на веревочной подошве с завязками на щиколотках.
Взглянув на свое отражение в зеркале на туалетном столике, она улыбнулась и подмигнула себе.
На душе у нее была какая-то особенная, давно забытая легкость. Она ощущала себя молоденькой девушкой, которая собирается на первый в жизни бал. Что ж, пускай эта ночь станет действительно незабываемой!
Сидя с бокалом шампанского в руке, Селеста наблюдала, как в лучах заходящего солнца гости поднимаются по тропинке к вилле «Коллина». В Италии принято ужинать поздно. Уже почти стемнело, вдоль дорожки зажглись фонари. Первыми пришли соседи, которые ухаживали за оливковой рощей. Мужчины оделись в темные костюмы, женщины – в яркие хлопчатобумажные платья. Затем автомобиль доставил к крыльцу виллы древнюю Нонну Бартолини. Старейшая представительница семьи была с ног до головы одета в черное, голову, словно у монахини, покрывал платок, отделанный черным кружевом. Она опиралась на клюку, с другой стороны ее поддерживал под руку внук Джованни, за которым следовал целый выводок дочерей, наряженных в цветастые платья, также украшенные кружевом. Далее явился местный священник, отец Микеле, а за ним – высокий мужчина с аристократической внешностью, владелец виллы. На машинах и трехколесных мотороллерах прибыли остальные Бартолини и другие жители деревни. Шум усилился: Патти и Кэтлин приветствовали всех радушными объятиями и поцелуями, так что Селеста с ее английской сдержанностью даже почувствовала себя немного неловко. Арчи оживленно болтал с гостями. Селеста покрутила головой по сторонам – чем бы полезным заняться? Клэр разносила на подносе напитки; на крыльцо вышла Элла, которая выглядела необычайно элегантно и очень по-европейски. При виде нее, такой расслабленной и счастливой, у Селесты в горле встал комок. Этот отпуск безусловно пошел Элле на пользу, с ее плеч словно бы свалился груз многих лет. Да, сегодня будет волшебный вечер, улыбнулась Селеста, охваченная возбуждением. В такую ночь можно ожидать любых чудес.
Тост следовал за тостом, бокалы дружно звенели, смех и вино лились рекой – на этот раз не терпкое домашнее вино, а благородное итальянское кьянти и бароло. Пока продолжались бесконечные застольные речи, прислуга подносила гостям тарелки с местными сырами и шоколадом. У Эллы зудела рука запечатлеть праздник на бумаге, но кругом щелкали фотокамеры, и она решила, что сохранит красочные картины в воображении.
Однако она быстро отвлеклась: ее усадили рядом с Пьеро Марселлини, который словно вырос из-под земли и приклеился к ней. Ну а почему бы Родди и не пригласить хозяина виллы? Элле пришлось раскрыть Пьеро свою профессию, и оказалось, что он весьма сведущ в вопросах искусства. Такого собеседника трудно было игнорировать, тем более что Клэр бросала на мать многозначительные взгляды и шептала: «Витторио де Сика против него – бледная тень».
Самый старший из мужчин Бартолини поднялся и произнес тост в память тех, кого в этот день не было за столом, а также в честь отца Франческо, брата Патриции, который спас жизнь Родди. Пьеро усердно переводил. Он объяснил, что местный диалект настолько труден, что можно лишь передать общий смысл.
– Он говорит: «Война разлучила нас, но мы снова вместе. Много лет назад большие воды Атлантики разделили братьев Бартолини, однако дух семьи крепок, и теперь все ее члены воссоединились, чтобы больше не терять друг друга. Так хотел бы Франческо, так хочет Анджело. Мы желаем ему крепкого здоровья и долгих лет жизни!»
– О ком речь? – шепотом спросила Элла. Она наклонилась к Пьеро и уловила тонкий, волнующий аромат его лосьона после бритья.
– Мария – первая жена Анджело, та, что была до Кэтлин. Она утонула на «Титанике» вместе с новорожденной дочкой.
– Еще одна жертва «Титаника», – пробормотала Элла. – Как печально…
– Алессия не умерла! – громко объявила Патти. – Нет, мы считаем, что она лишь потерялась. Мой отец верит в это. Дядя Джованни! – воскликнула она звонким театральным голосом. – Расскажи всем про башмачок, пинетку Алессии!
Старик на другом конце стола опять поднялся и при свете свеч помахал чем-то, зажатым в руке.
– Что он говорит?
Элла напрягла слух, но старик тараторил слишком быстро.
– Что-то про
– Мы дали этот башмачок Фрэнку на удачу, но он ему не помог, – вполголоса произнесла Кэтлин, горестно кивая.
– Потому что он вернул его родственникам, отдал Нонне Элизабете. Я сам видел, как он это сделал, – вставил Родди. – Фрэнк сказал, пинетка – доказательство того, что он сын своего отца, а бабушка Нонна подтвердила, что башмачок сшили в этих местах. Фрэнк отказался забрать его назад и в тот же день погиб.
Воцарилась полная тишина. Старик пустил крохотный башмачок по кругу. Гости передавали его из рук в руки, качая головами.
– Нам он послужил талисманом, – произнес Джованни. – Многих крестьян выдали и расстреляли, а мы уцелели.
Пьеро передал пинетку Элле. Клэр наклонилась и схватила ее, чтобы получше рассмотреть.
– Ой, она точь-в-точь как та, что лежит у нас в комоде.
– Дай-ка взглянуть. – Селеста разгладила пинетку на ладони и затрясла головой. – Да, да, я видела вторую такую. – Она подняла глаза, точно громом пораженная. – Боже милостивый! Элла, да это же…
Взгляды всех гостей обратились в ее сторону. Селеста от изумления потеряла дар речи. Неужели это действительно тот самый башмачок?..
– Сейчас или никогда, – тихо промолвила она.
Элла, раскрасневшаяся от вина, жары и потрясения, набрала в грудь воздуха.
– Нет, прошу, ничего пока не говори. Я должна убедиться.
Она встала и устремила взгляд на старуху, которая стояла на другом краю стола, держа в руках маленький башмачок.
– Я видела похожую пинетку раньше. Парная ей лежала в комплекте белья для младенца вместе с чепчиком и платьицем, отделанными таким же кружевом. Одежду достали из моря… – Голос Эллы дрогнул. – Я… больше не могу…
– Возможно ли?.. – сказал священник. – Тогда это воистину чудесный башмачок. Нонна слышала, что тут говорили?
Все посмотрели на старуху – из глаз у той текли слезы.
– Боже, я этого не вынесу, – воскликнула Элла и вскочила из-за стола.
– Погодите, постойте!
Пьеро попытался удержать ее, схватив за запястье, но она вырвалась, убежала и закрылась у себя в комнате.
– Откуда ты об этом узнала, мама? Что за таинственная история?
Родди сидел в кресле, курил сигару в неровном мерцании свечей и разглядывал опустевший стол, винные пятна на скатерти, крошки миндального бисквита, скомканные салфетки.
– Я лишь утверждаю, что у нас дома в сушильном шкафу лежат детские одежки, украшенные кружевом, которые попали к нам с «Титаника». И, да, в их числе пинетка, парная этой.
– Рубашечки уже нет, – сообщила Клэр. – Я порезала ее на наряды для кукол.
– Так чьи же они? – озадаченно спросила Патти. – Не понимаю. С чего вдруг Элла умчалась?
Селеста отхлебнула кофе – сколько чашек она уже выпила? – и вздохнула. Какой необычный вечер. Все недоумевают, в чем дело, задают вопросы. Элла, ошеломленная поворотом событий, заперлась у себя и не желает выходить.
– Я была рядом, когда спасли ребенка, и верила сказанному, а сказано было, что именно капитан вытащил младенца из воды и передал в шлюпку, – задумчиво произнесла Селеста. – Мэй прижимала его к груди, как своего, это совершенно точно. Однако память – странная штука. Она способна выкинуть фокус, и человек вспомнит не только то, что видел, но и то, что лишь думает, будто видел. Сейчас я уже все забыла. Что до остального…
– О каком ребенке речь? – Патти посмотрела на Кэтлин. – Что вообще происходит?
– Мамочка, – обратился к Селесте Родди, – правильно ли мы поняли, что…
– Не знаю, ох, не знаю. Я ни в чем не уверена, но когда я взяла в руки пинетку… Нет, наверное, простое совпадение.
– Есть лишь одна вещь, которая подтвердит правду: тот самый комплект детских одежек, вернее, то, что от них осталось, – вмешался Арчи. – Удивительно, как их еще не погрызли мыши.
– В шкафу наверняка что-нибудь сохранилось, да?
Селеста перевела взор на Клэр, но та лишь пожала плечами.
– И что будем делать? – поинтересовался Родди.
– Ничего, – ответила Селеста. – Это не наша история, во всяком случае, не моя. Клэр, твоя мать сама решит, как поступить. Дайте ей время и возможность разобраться в себе. Она всегда была верна памяти Мэй. Элла все нам расскажет, когда будет готова.
– Идемте спать. Завтра нас ждет увлекательный день, – сказал Арчи.
– Я так ничего и не поняла. Что с этой пинеткой, чья она? – нетерпеливо воскликнула Патти.
– Давай дождемся завтрашнего дня, – произнес ее муж.
Элла проснулась. В голове витали обрывки самого причудливого сна. Она была в большом пустом доме и шла по длинной галерее, на стенах которой были развешаны картины – корабли, церкви, пейзажи. Она понимала, что находится в сокровищнице памяти; ее каблуки гулко стучали по мраморному полу, в окна и двери бился ветер. Одна из картин изображала самолет, скользящий над морем, другая – огромный тонущий пароход. Элла почувствовала во рту вкус соленой воды, ощутила ледяное дыхание океана. Она заколотила руками по волнам, отчаянно пытаясь удержаться на поверхности, а потом поплыла вдоль нескончаемой галереи – вперед, к укромному уголку, из которого вышла женщина и с улыбкой открыла ей дверь. Лицо женщины было знакомо Элле, она любила и помнила его всю жизнь. Мэй кивала, улыбалась и, держа дверь открытой, жестом звала ее к себе, к безопасности и дневному свету.
Элла встала с постели и пошла в комнату Клэр.
– Теперь ты все знаешь, – вздохнула она, лежа рядом с дочерью. – Поверь, я давно хотела рассказать тебе, но боялась расстроить. Если бы не та пинетка вчера за столом…
– Думаешь, башмачки парные?
– По крайней мере, они очень похожи. Есть только один способ выяснить это.
– Мистика какая-то. Получается, мы тоже Бартолини? Если так, то Патти тебе сводная сестра. Представляешь, что будет, когда мы всем скажем, что мы – итальянки?
– Нет! Не нужно никому ничего говорить. Нельзя, чтобы информация просочилась в газеты. Это наша тайна, только наша. И вообще, все может оказаться совпадением, – предупредила Элла, не желая порождать ложные надежды. – Надо взглянуть на кружево.
– Боюсь, ничего не осталось, только оборка на моем подъюбнике.
– Вполне достаточно. Мы поедем в Сансеполькро, пройдемся по кружевным лавкам, присмотримся поближе – вдруг да найдем ключик?
Позавтракав вчерашним пудингом и бисквитами, все погрузились в две машины и отправились в город, обнесенный стеной. Патти и Кэтлин умирали от любопытства и приставали к Элле с вопросами, но она лишь улыбалась и повторяла: «Всему свое время». Насколько иначе она чувствует себя сегодня, после того сна! Ей хватает спокойствия любоваться красотой холмов, окутанных дымкой тумана, солнечным светом, золотящим дома. Она словно в первый раз видит окружающие пейзажи. Это ее родина? Сколько еще женщин из маленькой тосканской деревни было на «Титанике»? Сведения найти нетрудно, нужно только пролистать архивные записи. Возможно, ее отец еще жив. Мысль об этом заставила сердце Эллы затрепетать, однако она сдержалась. Не стоит заранее тешить себя надеждами, чтобы потом не разочароваться.
Магазины, где продавали кружево, попадались на каждом шагу. В витринах самого большого из них красовались занавески, скатерти, простыни, отделанные кружевом, салфетки и пеленки.
Патти, готовая скупить все подряд, стрелой влетела внутрь и затараторила на ломаном итальянском.
– Спроси про орнамент, – подсказала Элла. – Кто плетет это кружево?
Женщина за стойкой была сама любезность. Она искренне радовалась, что туристы покупают ее товар.
– Вам нужно идти в
Селеста нагнала Эллу.
– Как ты себя чувствуешь? Ты спала? Я как увидела пинетку, так и глаз не сомкнула. Она точно такая же, как твоя.
– Кто знает? – прошептала Элла. – Истина кроется в кружевах. Без нашего образца мы ничего не проверим. Ты видела ту пинетку чаще меня. Я не любила на нее смотреть, она напоминала мне о болезни Мэй. Ты сможешь узнать орнамент? Моя память словно отключилась, но… Сегодня утром я все рассказала Клэр.
– Вот и славно. По крайней мере, теперь она знает. Помню, в какую ярость ты пришла, когда…
– Тс-с. Пора уже забыть об этом.
Сделали короткую остановку на отдых и кофе, перегруппировались и вошли в помещение школы кружевоплетения. Девушки с коклюшками и валиками удивленно воззрились на странную компанию иностранцев. В оформлении зала были использованы панели, отделанные кружевом, кружевные скатерти, воротнички, ажурные салфетки за стеклом, на стенах висели сертификаты и картинки с орнаментами. Элла в жизни не видела ничего более изящного.
Патти объяснила, что их интересует история орнаментов, представленных на экспозиции. Посетителям показали различные мотивы и книги с узорами, а одна из девушек продемонстрировала искусство плетения кружева по орнаментам основателя школы, синьора Петри. Взору Эллы открылась кружевная кайма с искусно выплетенными животными, цветами, звездами и даже фигурками людей. Она попросила Кэтлин достать вчерашнюю пинетку.
– Это сделано в ваших краях? – спросила Патти.
– Да, наши девочки плетут такое кружево для специальных случаев – на крестины, иногда на похороны. Вижу, это старинная работа, – сказала синьора Петри.
Патти пересказала необычную историю башмачка.
– Вы не знаете, кто мог это сделать?
Синьора Петри покачала головой.
– К сожалению, нет. Орнамент довольно распространенный. Кайма, похоже, работы местной мастерицы, но этого образца недостаточно, чтобы определить авторство. У вас есть еще что-нибудь?
– В Штатах осталась моя фата, а в Англии… – Патти вопросительно посмотрела на Эллу, та кивнула.
– Если пришлете мне другие образцы, я попробую проследить историю через наши архивные записи. Простите, больше ничего определенного сказать нельзя, – развела руками основательница школы.
Взволнованная Элла обводила взглядом помещение.
Они ушли, чувствуя неудовлетворенность.
– Давайте побалуем себя мороженым, – предложила Селеста. – У меня уже ноги ноют от усталости.
Элла лихорадочно соображала. Пока они вернутся домой, отправят образцы почтой и дождутся ответа, пройдет несколько месяцев, а ей не терпится выяснить все прямо сейчас. Должен быть кто-то, кто им поможет. Уже на пути к машине ее вдруг осенило. Разумеется! Образцы кружева, возможно, находятся гораздо ближе, чем все думают, но на этот раз она все выяснит сама, без толпы сопровождающих.
На следующее утро Элла взяла машину, вернулась в обнесенный стеной город и отыскала контору Пьеро Марселлини. Если он и удивился ее визиту, то ничем себя не выдал, а усадил гостью в старинное и очень удобное кресло, обитое кожей, и попросил секретаря подать кофе.
– Чему обязан такой честью? – улыбнулся Пьеро.
Элла поведала ему все, что знала, объяснив, почему так разнервничалась из-за истории с пинеткой и как пыталась выяснить, кто создал кружево, которым она обшита.
– Без надежных доказательств мне нечего сказать семье Бартолини. Анджело, отец Патти, который остался в Нью-Йорке, ни о чем не догадывается. Если бы кто-то помог мне отыскать родственников Марии Капрезе, его первой жены… Вероятно, у них дома сохранились другие образцы кружева, сплетенного ею. Я ищу связь, подтверждение авторства. Однако что бы мы ни узнали, это должно остаться в рамках семьи. Сведения не для публики, понимаете? – Элла посмотрела в глаза Пьеро. – Я буду крайне признательна, если вы согласитесь выступить нашим переводчиком и, так сказать, свидетелем.
– Охотно соглашусь. Найти нужных вам людей не составит труда, мы очень внимательно относимся к регистрации. Дуче за этим следил. Если не против, можем прокатиться сегодня вечером…
Элла поняла, куда он клонит.
– Клэр тоже должна поехать с нами. Я слишком долго держала ее в неведении.
– Да-да, конечно. За вами заехать?
– Нет, мы приедем сами.
– Что за таинственность? – засмеялась Клэр, когда после сиесты они незаметно выскользнули из дома и сели в машину.
– Есть идея, как ускорить разгадку. Надеюсь, что-нибудь выйдет. Мы едем в гости – куда именно, пока не знаю. Пьеро нас отвезет.
– Ты ведь не ради приличия берешь меня с собой, а? То-то я смотрю, ты нарядилась.
– Ничего подобного, – улыбнулась Элла. От Клэр ничего не скроешь! – Просто это очень важно, и нам может понадобиться свидетель, если…
– Ты меня совсем заинтриговала.
– Мы едем в родительский дом Марии Бартолини. Может быть, там найдутся образцы ее кружев. Попытка – не пытка.
На элегантной, ровно урчащей машине Пьеро отвез их в горы. Местечко, куда они прибыли, находилось сразу за Ангьяри. Неподалеку, в соседней деревне жили дедушка и бабушка Патти, те самые крестьяне, которые во время войны укрыли Родди. Узкая дорога поднималась вверх и вверх, пока не привела их в маленькое селение – горстку сложенных из камня хижин, прилепившихся к горному склону. При появлении чужаков куры и утки бросились врассыпную, залаяли собаки, из окошек и дверей стали выглядывать люди. Пьеро спросил, где живет семья Капрезе, и им указали на крохотный, чуть больше комнаты домишко с лестницей, которая вела на чердак.
Женщина, одетая во все черное, открыла дверь, выслушала Пьеро, вкратце пересказавшего историю, и, улыбаясь беззубым ртом, пригласила зайти. Внутри было так темно, что гости едва различили стол, печь и фигуру в углу – дряхлую, согбенную старуху.
– Это мать Марии, Алессия. Она совсем глухая и плохо видит, – сообщил Пьеро. – А это Катерина, жена ее покойного сына. Катерина говорит, что никогда не видела невестку. Сейчас попытаюсь узнать, есть ли в доме кружево работы Марии, хотя, боюсь, старушка меня не слышит.
Несмотря на все старания, Пьеро ничего не добился.
– У них есть фотографии? – попросила перевести Элла.
Катерина показала на шершавую стену, обвешанную желтовато-коричневыми фотопортретами давно умерших предков, мужчин в военной форме, степенных дам в строгих платьях. Когда-то семья знавала лучшие времена, а сейчас две вдовы, как и многие другие сельские жители, перебивались с хлеба на воду.
В дальнем углу висело фото молодой девушки. Рамкой для фотографии служили засушенные цветы, обрамлявшие ее, точно светлый нимб. Снизу была прицеплена открытка с хорошо знакомым Элле рисунком. С бьющимся от волнения сердцем она подошла ближе и узрела то, чего не надеялась узреть. Глаза Марии притягивали ее, словно магнит, – глаза, которые она узнала бы где угодно, которые каждый день видит в зеркале. А еще – изгиб губ и маленькая впадинка над ними. Лицо Марии когда-то было ее собственным, а теперь это лицо Клэр.
Пьеро всмотрелся в фотографию, а потом отступил назад, перевел взгляд на мать и дочь и широко улыбнулся.
– Не надо никаких кружев, верно? Стоит только посмотреть на вас троих. Катерина, ну-ка, скажите, что вы видите?
Катерина обвела взором Эллу и Клэр, потом тоже заулыбалась, сняла со стены фотографию, сунула ее в руки старухе и что-то прокричала ей на ухо. Обе женщины перекрестились и закачали головами, плача и смеясь одновременно. Элла, чувствуя подступающие слезы, опустилась на колени перед родной бабушкой.
– Нонна, я дочь Марии…
Старая женщина приветственно простерла к ней костлявую руку.
Ошеломленная открытием, Элла молча уставилась на Пьеро, мысленно благодаря его за вмешательство. Катерина метнулась к шкафу за стаканами и бутылкой вина. Клэр потрясенно разглядывала фотографию.
– Вот где все началось, – тихо промолвила она. – Просто невероятно.
Элла кивнула.
– Ну же, папа, одевайся. Мы ведь не хотим опоздать к встрече гостей. – Патти легонько похлопала отца по плечу, побуждая встать из кресла перед камином. – Надевай новую сорочку и костюм. На улице холодно, так что не забудь шарф.
– Времени еще полно, – пробормотал Анджело, не желавший покидать уютное местечко.
Ему вовсе не хочется тащиться в порт и встречать «Куин Мэри» – лайнер, прибывающий из Саутгемптона. Да, на нем плывет семья Родди. Ну и что? Почему нельзя оставить Анджело здесь, в тепле? Добрались бы и сами. Хватит и того, что праздновать Рождество придется в доме у Патти. Как суетится эта молодежь!
Еще с осени, с самого возвращения из Италии, в доме только и разговоров что об отпуске – где они побывали, кого повстречали, чем занимались да как грустно, что он, Анджело, не смог к ним присоединиться. В доме горы итальянских кружев и дорогих сувениров из стекла. Ему и вправду жаль, что он не съездил к родне, а тут еще сердце опять начало шалить. С наступлением зимы кости ноют сильнее. Кэтлин и Патти, наверное, хотят свести его в могилу, раз посылают в сырость, к воде. Анджело в этом возрасте нужен покой и тишина, а не полный дом гомонящих ребятишек и чужестранцев, которые даже не говорят на его языке.
Гавань вызывает у него только дурные воспоминания. Пароходы все одинаковые, похожие друг на дружку. Просто забрали бы Анджело по пути в Спрингфилд, а еще лучше – оставили бы дома, зябнуть у камина.
Так нет, его усадили в многоместный фургон, набитый подарками и едой – разнообразными праздничными блюдами, над которыми колдовала Кэтлин. Жена задорно ему подмигнула:
– Увидишь, в этом году сочельник тебе запомнится надолго!
Чем этот год отличается от любого другого? Сперва все слишком много едят и пьют, потом зарабатывают несварение желудка и отсыпаются, а снаружи опять навалит по колено снега, который не растает до самой весны. Анджело, конечно, любит жену и дочку, но сегодня они явно перебарщивают.
– Ты хорошо побрился? Ты должен выглядеть молодцом.
– Еще чего! – фыркнул Анджело. – Что такого особенного в сегодняшнем дне? Погодите, вот подхвачу простуду на сыром пирсе и умру, тогда будет вам праздник!
– И тебя с Рождеством, папочка, – рассмеялась Патти.
Элла и Клэр стояли у леера, с нетерпением ожидая, пока судно пройдет Нью-Йоркскую гавань. В немом восхищении они смотрели на открывающиеся их глазам виды – статую Свободы и остров Эллис. Многое изменилось после их путешествия в Италию.
У Клэр, которая изучает историю в Даремском университете, рождественские каникулы. Возвращаясь из Европы в Личфилд, Элла знала, что, обретя себя, не задержится дома надолго.
Селеста, Арчи и Селвин были поражены открытиями, сделанными Эллой, а Родди и Патти с Кэтлин проявили самую сердечную доброту. Ради одного человека – того самого недостающего звена в этой цепочке – все пока держали в тайне.
Будь ее воля, Элла сразу прыгнула бы в самолет и полетела к отцу, но, во-первых, ее ждали заказы, а во-вторых, требовалось время, чтобы привыкнуть к своей новой личности и уже в спокойной домашней обстановке изучить все обстоятельства.
Уроки итальянского, которые брала Элла, очень пригодились. Она отправила в Италию оставшиеся кусочки кружева – установить авторство работы. Патти прислала свадебную фату Марии как еще одно доказательство того, что эти кружева сплела одна и та же мастерица.
Элле довелось своими глазами увидеть список пассажиров «Титаника». На борту лайнера была лишь одна пассажирка из Тосканы – Мария Бартолини с новорожденной дочерью, Алессией Элизабетой. Других женщин, подходящих по возрасту и описанию, не нашлось. Элла с восторгом обнаружила, что в действительности на несколько месяцев моложе, чем считалось по документам Элен.
Пьеро Марселлини по-дружески помогал ей, переводил письма к Катерине и старой Алессии, передавал им подарки и фотографии, на которых были запечатлены все вместе. Откровенно говоря, Пьеро уже стал для Эллы гораздо ближе, чем друг, однако это дело будущего, а не настоящего.
Сейчас, стоя у борта лайнера в окружении живописных пейзажей и звуков оживленного водного пути, Элла думала о своем первом путешествии – в чужой одежде, на руках у чужой женщины. История не знает более скорбного прибытия, чем приход «Карпатии» в Нью-Йорк в далеком 1912 году. Проплывая недалеко от места катастрофы «Титаника», Элла не могла не помолиться за упокой души своих матерей – настоящей и приемной, за всех, кто погиб в катастрофе, и за любовь, которая сделала возможным сегодняшнюю встречу. Мэй совершила свой поступок во имя любви, и Элла давно простила ее, так же как простила Энтони, ушедшего раньше времени.
Прошлое нужно оставить в прошлом. Волнующее путешествие подходит к концу, впереди – самое главное. По спине Эллы пробежали мурашки. Она встретит своего настоящего отца! Она уже тысячу раз прокрутила в голове, что скажет, тысячу раз повторила приготовленные слова.
Не расстроится ли Анджело, не будет ли разочарован? А может быть, совсем ей не поверит? Лишь бы только потрясение не сказалось на его здоровье.
Жизнь Эллы – словно затейливое кружево: чтобы выяснить, кто она такая, понадобилось много лет и странных событий, которые в конце концов соединили всех вместе. Капитан Смит спас ребенка, Мэй забрала ее, Анджело не терял веры, что его дочь жива. Фрэнк пожертвовал собой ради Родди, и это привело к знакомству с Патти: из всех этих причудливых переплетений соткалась история Эллы, а началось все с крохотных детских башмачков.
Поначалу Анджело смотрел на приближающийся пароход без эмоций, однако запахи дыма и мазута, крики чаек и обычная портовая суета вновь пробудили в его душе невыносимое чувство одиночества. Зачем его заставили прийти сюда, ведь знали же, как он расстроится! И почему их английские гости не прилетели самолетом?
Анджело стоял между Кэтлин и Патти – обе держали его под руки – и, глядя на медленный ручеек пассажиров, выходящих из зала прибытия, чувствовал, как мерзнут ноги. Люди махали руками, улыбались, радостно обнимали родных – все точно так же, как почти полвека назад, когда Анджело в немом отчаянии одиноко стоял на пирсе. Хорошо хоть сейчас он тут по более приятному поводу.
– Папочка, вон они!
Анджело увидел импозантную женщину в меховом манто и ярком розовом шарфе, а рядом с ней – девушку в коротком шерстяном пальто с капюшоном, очаровательную темноловолосую девушку с волосами, стянутыми в конский хвост, которая улыбалась ему, как будто хорошо знала. В ее улыбке было что-то знакомое, давно забытое, теплое и доброе.
– Папа, это Элла и ее дочь Клэр из Англии. У Эллы для тебя кое-что есть.
Патти подтолкнула женщину в розовом шарфе вперед. Та улыбнулась и достала из сумочки какую-то небольшую вещицу.
– Полагаю, у вас найдется к этому пара, – сказала она, глядя в глаза Анджело. – Что толку от одного башмака, если ног две?
Анджело разгладил пинетку на ладони и озадаченно посмотрел на Кэтлин.
– Что это? Почему у нее мой башмачок?
– Твой лежит дома. Помнишь, мы привезли его назад из Италии?
Анджело перевел взгляд на девушку, и его сердце забилось быстрее: он всматривался в эти черты и узнавал их заново, словно на его глазах ожила старая фотография.
– У нее… лицо Марии. И у вас тоже, – дрогнувшим голосом сказал он женщине. – Это правда? Правда? Алессия? Все эти годы я не переставал надеяться… Это действительно ты?
– Полагаю… да, – улыбнулась Элла и обвила руками шею Анджело.
Из его глаз хлынули слезы. Патти и Кэтлин отступили назад. Анджело беспомощно обернулся.
– Вы все знали?
Кэтлин с улыбкой кивнула.
– Мы хотели сделать тебе сюрприз. На то, чтобы соединить вас, ушла почти вечность. Где же еще было вам встретиться, как не здесь, где все началось?
– Но как? Как могло произойти такое чудо?
Дочери взяли Анджело под руки и двинулись к выходу.
– Это долгая история, папа. Чтобы рассказать ее полностью, нужно время.
«Еще не поздно повернуть назад», — сказала я себе.
На меня с вожделением пялились какие-то матросы. Я скрестила руки на груди и пожалела, что у меня такое потрепанное пальто. Хотя наступила весна и днем уже было довольно тепло, вечера оставались холодными, а резкий морской ветер продувал тонкую ткань насквозь.
Вечерело, и на улицах Саутгемптона становилось все темнее. Впрочем, ни солнце, ни что-либо еще такое же ободряющее не пробивалось между окружавшими меня высокими зданиями. Мои ноги привыкли ходить по грязным дорогам родной деревни и к натертым до блеска полам Морклиффа, и я спотыкалась на булыжниках мостовой. Мне нравится считать себя девушкой уравновешенной, но незнакомая обстановка и люди выбивали меня из колеи. Город казался опасным, а сумерки — более зловещими, чем полночь дома.
Я могла вернуться обратно в номер отеля, где ждали мои хозяева. Могла просто сказать, что лавка уже закрылась и мне не удалось купить шнурки. Мисс Ирен ни капли не рассердится, она вообще не хотела посылать меня в город одну. Но леди Регина придет в бешенство даже из-за такой малости, как моя неспособность купить в путешествие дополнительную пару шнурков для ботинок. Ярость леди Регины выплеснется, превратившись в наказание миссис Хорн. Я боюсь ходить по городу одна, но еще больше боюсь, что меня уволят до того, как я доберусь до Америки.
Так что я расправила плечи и торопливо зашагала по улице. Длинное черное платье служанки, дополненное белым передником и пышным льняным чепцом, сразу выдавало во мне ничтожную представительницу низшего класса. Но при этом оно говорило о том, что я служу в богатом доме, где могут позволить себе прислугу. Это мне на руку, — возможно, окружающие мужчины поймут, что я работаю на важных людей и, если со мной что-нибудь случится, мои хозяева рассердятся и потребуют правосудия.
К счастью, эти подвыпившие матросы не знали леди Регину. Ее единственной реакцией на мою смерть будет досада — ведь придется искать другую горничную, которой подойдет моя форменная одежда, чтобы не платить за новую.
Над головой пролетело что-то темное — наверное, чайка, решила я и вскинула руку, чтобы отогнать ее. До этого дня я ни разу в жизни не видела чаек, но уже начала ненавидеть этих громкоголосых жадных птиц.
Впрочем, это была не чайка. Я успела разглядеть острые углы трепещущих крыльев. Наверное, летучая мышь. Это еще хуже. Я сразу вспомнила готические романы, в которые тайком заглядывала в семейной библиотеке Лайлов: «Франкенштейн»[58], «Дракула»[59] и «Удольфо»[60] — все очень страшные, такие, которые приятно читать в теплой, хорошо освещенной комнате. Но когда идешь одна в почти полной темноте, они начинают казаться чересчур правдоподобными.
Я как-то не ожидала увидеть летучую мышь на улицах Саутгемптона, но, с другой стороны, что мне известно про мир за пределами Морклиффа и моей родной деревни? Я всего раз в жизни уезжала оттуда, и то лишь на один день, когда была очень нужна Дейзи.
А сейчас планирую большое путешествие…
Не надо думать об этом сейчас. Будешь волноваться, когда окажешься па корабле.
Тогда будет поздно повернуть назад.
Я решительно продолжала идти в сторону лавки. Матросов стало меньше, хотя улицы по-прежнему казались многолюдными. Я понимаю, что придется к этому привыкать, раз уж мы едем в Нью-Йорк, по сравнению с которым Сауттемптон наверняка покажется всего лишь небольшим городишком.
И все равно я испытала искреннее облегчение, свернув с главной улицы и, как мне казалось, срезав путь к лавке. Переулок был таким старым, что булыжники в центре поистерлись и я в подбитых гвоздями башмаках ковыляла по ним очень неуклюже. О, за пару легких нежно-серых ботиночек мисс Ирен из такой мягкой кожи, что просто невозможно натереть мозоли, вместо тяжеленных…
Летучая мышь снова пролетела у меня над головой, так низко, что я решила, будто она хочет сорвать с меня чепец.
Я вздрогнула, но не позволила воображению разгуляться, — наоборот, сосредоточилась на практической стороне и крепко вцепилась в чепец. Если какая-нибудь дурацкая летучая мышь утащит часть моей униформы, Лайлы удержат часть моего жалованья.
А сколько времени? Впрочем, этого я не знала — у меня никогда не было ничего шикарного вроде наручных часов, а церковной башни с часами я нигде поблизости не видела. Наверняка в это время ни одна лавка уже не работает, но леди Регина уверена, что в городах все происходит по-другому. Повернув за угол, я увидела небольшую компанию мужчин. Разглядев, что это не грубые матросы, а джентльмены в хороших шляпах и пальто, я воспрянула духом. Они не тронут меня.
Я ускорила шаги и оказалась всего в нескольких футах позади них. Вроде бы они направлялись в ту же лавку, если из скупых грубоватых объяснений консьержа в отеле я правильно поняла, куда идти. По крайней мере последний отрезок пути я пройду хоть под какой-то защитой. Вздохнув спокойнее, я уплыла мыслями в завтрашнее путешествие — впервые в жизни увидеть океан, впервые в жизни покинуть Англию…
И если все получится так, как задумано, я больше никогда не увижу свою родину…
— Любишь подслушивать?
Растерявшись, я посмотрела на повернувшегося ко мне джентльмена. Он, как и все остальные в этой группе, резко остановился. Я торопливо сделала книксен:
— Нет, сэр. Я не слушала, сэр. Прошу прощения, сэр.
— Причем это чистая правда: первое, чему ты учишься, став прислугой, — пропускать мимо ушей ненужные тебе разговоры, иначе можно с ума сойти от скуки.
В сгустившихся сумерках я толком не рассмотрела его лицо, увидела только темную бородку клинышком, выделявшуюся на чересчур бледной коже, и зловещий блеск глаз. Дорогие карманные часы стоимостью в мое десятилетнее жалованье свисали из кармашка жилета, слишком потрепанного для такой бесценной вещи. Он слегка склонил набок голову, изучая меня:
— Просишь, говоришь?
— Прошу прощения, сэр, — повторила я и поспешно протиснулась мимо них, не дожидаясь ответа.
Обычно я не веду себя с джентльменами так грубо, но эти были мне незнакомы и, возможно, собирались потешиться, глядя, как я перед ними унижаюсь. Благодарю покорно, мне некогда.
Я опасливо оглянулась в ожидании насмешек, но мужчины исчезли. Словно испарились.
Занервничав, я стала припоминать, что же они такое говорили, если так разозлились, поняв, что я могла их услышать. И хотя не обращала на них внимания, сумела вспомнить несколько отдельных слов и даже фраз: «Бесценное влияние» и «должен быть неподалеку». Имя: «Марлоу». Еще что-то насчет «дать ему понять, что за ним наблюдают».
Все это и вправду звучало довольно подозрительно, но они должны понимать, что простая девчонка-служанка никак не сможет им помешать, что бы они ни задумали.
Я попыталась снова сосредоточиться на своем поручении. Где нужно было повернуть в последний раз? Как называется улица? Я нигде не видела таблички с названием. Минут через десять окончательно стемнеет, а тогда будет очень сложно отыскать дорогу назад.
И тут я услышала шаги, тяжелые, отчетливые. И они приближались.
Я оглянулась, но никого не увидела. Шаги приближались из темного закоулка, и я ничего не могла рассмотреть. Вероятно, тот, кто оттуда идет, тоже меня не видит и то, что он направляется прямо в мою сторону, — простое совпадение. Но это по необъяснимой причине тревожило меня. Я повернулась, чтобы идти дальше, и громко ахнула, поняв, что уже не одна.
Передо мной в переулке стоял мужчина — не из той напугавшей меня компании, а просто молодой человек, всего на несколько лет старше меня, с пышными каштановыми кудрями, как у поэта, и широкими плечами, как у фермера. А глаза — как у затравленного преступника.
Неужели я услышала его шаги с другой стороны? Незнакомец словно пытался что-то разглядеть во тьме. И уж явно был встревожен сильнее, чем я.
— Пойдем со мной, — сказал он.
— Прошу прощения, сэр, но я не могу.
Он что, принял меня за проститутку? Ужас какой! Но при этом выглядит очень прилично, костюм хороший, ботинки сверкают. Наверняка должен понять, что означает мое форменное платье.
— У меня важное поручение…
— Да к черту твое поручение! — Голос звучит грубо, широкая рука сжимает мое предплечье. — Если не пойдешь со мной прямо сейчас, ты труп.
Он что, угрожает мне? Похоже на то, да еще он бесцеремонно тащит меня за собой, быстро шагая по переулку в сторону главной улицы. И все-таки мне не кажется, что он опасен. Но в чем дело, я пока не понимаю.
— Сэр, — запротестовала я, — отпустите меня. Я и сама могу найти дорогу на главную улицу.
— Без меня ты не пройдешь и десяти шагов. — Его рука, сжимающая мое предплечье, очень теплая, даже не теплая, а горячая, будто его сжигает лихорадка. Я услышала, как приближаются наши преследователи. — Не отходи от меня и шагай быстрее. И ради всего святого, не оборачивайся!
Я удивилась, почему он не предлагает побежать, но тут же поняла, что он едва держится на ногах и все время спотыкается, но не так, как спотыкается Лейтон Лайл после пары бутылок вина. Скорее всего, у него что-то сильно болит. Но при этом пальцы его впивались в мою плоть с почти сверхъестественной силой.
Тут шаги у нас за спиной изменились. Они теперь стали мягче, что-то клацало по булыжникам…
Не в силах вырваться из хватки моего похитителя, я решила хотя бы обернуться. И увидела волка.
Из моей груди вырвался отчаянный вопль. Темная тварь прыгнула, своим огромным телом словно выключив дневной свет. В последний момент молодой человек дернул меня в сторону, прижал к стене ближайшего здания и закрыл собой, встав ко мне спиной.
— Что происходит? — выдохнула я.
Волки, нападающие в центре большого города? И это… это громадное существо, рычащее и мечущееся перед нами взад и вперед? Я даже не представляла, что волки могут быть такими большими.
— Уходи от нас, — произнес юноша, словно волк мог его понять, — Убирайся немедленно!
Волк наклонил голову вбок — не как пытливая собака, а почти по-человечески. Клыки обнажены, из пасти капает горячая слюна. В груди его рокотало рычание, золотистые глаза в упор смотрели на меня, а не на моего защитника.
— Убирайся сейчас же! — Теперь голос юноши звучал почти безнадежно, как и должно было быть.
Я ощущала, как тяжело и быстро вздымается и опускается его грудь при каждом прерывистом вдохе и выдохе, ощущала под вцепившимися ему в плечи ладонями напряженные мышцы.
Каким-то образом это подействовало. Волк просто помчался прочь.
— Что, черт возьми, это было? — спросила я, когда мой спаситель слегка расслабился и отодвинулся от меня. — Похоже на волка.
— Волк и был. — Его голос звучал изнуренно.
— Но с какой стати волк оказался…
Здесь, в Саутгемптоне, лесной зверь сумел отыскать глухой переулок и отступил, повинуясь приказу человека? Бессмыслица какая-то. Но я все видела своими глазами и знала, что этот парень для меня сделал.
— Спасибо, сэр. За вашу доброту и помощь.
Взглянув на него, я поняла, что приветливым его не назовешь. Он выглядел даже более жестоким, чем тот волк.
— Уходи, — сказал он. В его глазах снова появился зловещий блеск, хотя теперь юноша выглядел не таким затравленным. — Если не уйдешь прямо сейчас, ты покойница.
Не знаю, предостерегал он меня или угрожал. Так или иначе, мне не потребовалось говорить дважды. Я выскочила из переулка в сторону лавки и не оглядывалась до тех пор, пока не добежала до ее дверей. Разумеется, она была закрыта.
Всю дорогу обратно в отель, все то время, пока миссис Хорн отчитывала меня за задержку и за то, что я плохая горничная для леди, я мысленно все еще находилась в том переулке, снова и снова перебирала в памяти все случившееся и пыталась побороть страх, охватывавший меня при попытке хоть немного во всем разобраться. Я не понимала, что произошло в переулке, что там делал волк, что было на уме у молодого человека, который вроде бы спас меня, но при этом угрожал. Даже укладываясь в постель, я все еще обдумывала это. Должно быть, волк — это своего рода необычная случайность, а человек, который меня спас… ну, вполне возможно, что это все-таки матрос. Одетый лучше, чем другие, но точно так же любящий выпить лишнего.
Нo я не могла выкинуть происшедшее из головы до тех пор, пока внезапно не сообразила, что это моя последняя ночь в Англии.
Эта мысль резко вернула меня в настоящее. Я аккуратно подоткнула под себя тонкое одеяло и стала думать о том, что покидаю навсегда. Мою родную деревню. Маму. Поля пшеницы, где играла когда-то. Дейзи и Мэттью. Всю мою прежнюю жизнь. Предстоящее путешествие мне казалось теперь более опасным и пугающим приключением, чем то, что случилось в переулке.
И все же я знала, что мне наконец-то выпал шанс начать новую жизнь. Возможно, единственный шанс.
Нет, еще не поздно повернуть назад. Но я этого не сделаю.
Прекрасное весеннее утро на морском побережье — я мечтала об этом всю свою жизнь. В романах подобные сцены описывают такими словами: воздух свеж, а на голубой воде пляшут солнечные зайчики. На своем темном чердаке я представляла себе такую картину тысячу раз, и сегодня утром первое, о чем я подумала, — что наконец-то я увижу океан!
Но так близко к земле океан вовсе не голубой. Он того же коричневого илистого цвета, что и мельничный пруд, с одной только разницей — волны жутковато-зеленого оттенка. Порт для молодой девушки вовсе не мирный оазис, тут людей больше, чем было вчера на вечерних улицах. Люди бедные, люди богатые, изящные кружева против грубых домотканых платьев, а вместо запаха моря в воздухе висит тяжелый запах пота. Люди что-то кричат друг другу, кто радостно, кто сердито, но лихорадочная энергия толпы не дает отличить одно от другого. Гавань забита судами до отказа, и среди них наш лайнер — самый большой из всех. Этот пароход — единственное украшение порта. Черный с белым, ярко-красные трубы почти достают до неба. Он такой громадный, такой грациозный, такой безупречный, что трудно представить себе, будто он создан руками человека.
Скорее, он похож на горную гряду. По крайней мере, на то, как описываются горные цепи в романах. Я-то сама ни разу их не видела.
— Хватит бездельничать, Тесс, — говорит леди Регина, жена моего хозяина, виконта Лайла, обожающая всем обо всём напоминать. — Или ты хочешь, чтобы тебя оставили в порту?
— Нет, мэм.
Опять поймали на витании в облаках. К моему счастью, сегодня леди Регина не набрасывается на меня так, как обычно. Может быть, заметила кого-нибудь из своих светских знакомых и не хочет, чтобы ее застукали за тем, как она устраивает служанке публичную головомойку.
— Мама, вы забыли. — Ирен, старшая дочь, примерно моего возраста, некрасивая, но с умным лицом, неуверенно мне улыбается. — Раз уж она моя горничная, вы должны называть ее Дэвис. Это более уважительно.
— Я буду уважать Тесс, когда она этого заслужит.
Леди Регина уставила на меня свой длинный нос, пока я торопливо их догоняла, поудобнее перехватывая свою ношу; шляпные коробки сами по себе не тяжелые, но нести четыре одновременно — это немножко слишком. В этом году модные шляпы чересчур велики.
— Это кто, Перегрин Льюис? — спрашивает Лейтон, единственный сын и наследник семейства Лайл, длинный и тощий, почти костлявый, с острыми плечами и локтями. Он всматривается в окружающую нас толпу и улыбается так, что у него изгибаются усы. — Полагаю, провожает тетушку. Начищает ее сундуки и умоляет присылать ему открытки. Только гляньте, как он вылизывает ее башмаки и лебезит перед ней! Противно.
— Он не унаследует состояния родителей, поэтому должен быть внимателен к родственникам. — Ирен, сжав ручки в кружевных перчатках, поднимает глаза на брата. Она всегда такая робкая, даже когда пытается за кого-нибудь заступиться. — У него нет твоих преимуществ.
— И все равно нужно иметь хоть какую-то гордость, — настаивает Лейтон, как всегда совершенно забывая о том, что сам-то бежит вслед за матерью, как послушная собачонка.
Нед рядом со мной пробормотал:
— Вермишелина.
Мне пришлось прикусить губу, чтобы не расхохотаться. Это прозвище Нед дал Лейтону внизу, в помещении для прислуги, и оно к нему сразу прилипло. Лейтон как раз такой: тощий, бледный и вялый. Во время учебы в университете Лейтон был даже привлекательным и немного мне нравился, но потом я стала постарше и во всем разобралась. Да и цветение юности поблекло в нем куда быстрее, чем это случается с другими.
— Вам повезло вообще получить какое-то место с вашей-то непочтительностью. — Миссис Хорн, еще более раздраженная, чем обычно, сердито посмотрела на нас обоих, подгоняя вперед свою подопечную — малышку Беатрис, рожденную леди Региной под самый климакс. Несмотря на свои всего лишь четыре года, Беатрис уже носила соломенную шляпку с лентами стоимостью в мое годовое жалованье, даже немного дороже. — Вы оба, двигайтесь поживее! Большая честь, что вас взяли в такое путешествие, да и вообще, ничего более возбуждающего вы за всю жизнь больше не увидите. Так что потрудитесь как следует выполнять свою работу!
«Это не будет самым возбуждающим из того, что я увижу за свою жизнь!» — поклялась я себе. Взять хотя бы вчерашний вечер, и встреча с волком и тем привлекательным молодым человеком — уж не знаю, как это можно назвать, но что оно возбуждало, так это точно.
И потом, я уже настроила себе планов на будущее — планов куда более захватывающих, чем все, что эта Хорн может себе вообразить.
Но улыбаться нельзя. Я представила себе старые картины маслом, что висят на стенах в Морклиффе, тех заплесневевших предков, одетых по моде прежних веков и заключенных в массивные багеты, с которых буквально сочится позолота. Мое лицо должно быть таким же безмятежным, как у них. Непроницаемым. Семейство Лайл и миссис Хорн ничего не должны заподозрить.
Мы с Недом послушались миссис Хори и поспешно зашагали вслед за семейством, являясь такой же частью демонстрации их богатства и власти, как и их одежда. Он — лакей Лейтона. Такую работу я не пожелала бы и своему злейшему врагу, уж не говоря о славном дружелюбном Неде. У него длинное худое лицо, рыжие волосы и похожие на ручки молочного кувшина уши, но он все равно совершенно очарователен. Нед — один из немногих знакомых мне молодых людей. Один из тех, с кем я вообще знакома. Но мы с ним никогда не увлекались друг другом. Честное слово, после стольких лет совместной службы он мне как брат.
Миссис Хорн я знаю столько же, сколько Неда, так что, наверное, должна сказать, что она мне как мать. Да только вряд ли она может быть кому-то матерью. Невозможно представить себе, чтобы женщина холодная и угрюмая, как миссис Хорн, подарила кому-нибудь жизнь или занималась тем, чем обычно занимаются, чтобы обзавестись ребенком. (Мы зовем ее миссис, но это просто почетный титул; совсем не обязательно иметь мужа, чтобы называться «миссис», достаточно быть по-настоящему старой, считает миссис Хорн.) Она горничная леди Регины, а по существу выполняет роль экономки в Морклиффе. Выше ее по рангу только дворецкий, но он настолько дряхлый, что с ним мало кто считается.
Большую часть времени миссис Хорн запугивает меня. Она обладает абсолютной властью над моей жизнью, решает, что и сколько мне нужно съесть, сколько часов спать, должна ли я остаться в доме и работать или меня следует вышвырнуть прочь и позволить умереть с голоду.
«Но больше никогда, — подумала я, стараясь не улыбаться прямо в ее самодовольное сморщенное лицо. — Еще неделя, и все изменится».
Чем ближе мы подходили к пароходу, тем легче становилось идти. Сначала пришлось пробираться среди обычных любопытствующих зевак, но теперь все шли в одном направлении, стремясь на борт. Пароход нависал над нами, выше, чем церковный шпиль, выше, чем все, что я видела до сих пор. Он казался больше и величественнее, чем грязный океан.
Леди Регина помахала кому-то из своих светских друзей и произнесла слишком небрежным тоном:
— Хорн, ты должна знать, что вы трое поплывете в третьем классе. Полагаю, стюарды покажут вам, как туда попасть.
Мы с Недом не удержались и испуганно переглянулись. Даже тонкие губы миссис Хорн искривились в неудачной попытке скрыть разочарование. Когда семейство Лайл отправилось в морское путешествие в прошлый раз, десять лет назад, слуги жили с ними в первом классе: «Пуховые перины, мягкие, как облака, — рассказывали они, — а еды больше, чем вы видели на своем столе за всю жизнь». Мы тоже на это надеялись. Некоторые хозяева заставляют своих слуг путешествовать вторым классом, но третий класс — это неслыханно.
— Мы будем заперты там, внизу, с кучей чертовых иностранцев, — пробормотал Нед.
Это и вправду звучало ужасно, но я напомнила себе, что на самом деле это ничего не значит.
Лейтон помахал своим друзьям — те как раз приближались. Наверняка тоже пассажиры. У них будет несколько дней в океане на разговоры, но, конечно же, им требовалось немедленно обменяться комплиментами. Пока они разговаривали, у меня заболели руки, и я просто мечтала поставить шляпные коробки на землю. Ирен будет не против, зато миссис Хорн такого не допустит. Я понадеялась, что мышцы, наработанные за много лет, пока я скребла полы, меня не подведут.
Тут леди Регина сказала:
— Тесс, поставь шляпные коробки. О них позаботится миссис Хорн.
Миссис Хорн выглядела оскорбленной, возможно, потому, что теперь ей придется управляться с маленьким ребенком и четырьмя шляпными коробками. Я тотчас же выполнила распоряжение леди Регины и приготовилась к очередному поручению, — ясное дело, нет никакого смысла спрашивать, не заметила ли она, как я устала. Ей плевать. Единственная причина, по которой мне велено отложить какое-то дело, — это дать мне другое.
Леди Регина щелкнула пальцами, и один из нанятых ею носильщиков протянул мне резную деревянную шкатулку, куда тяжелее, чем все шляпные коробки, вместе взятые. Ну вот что у них там может лежать? Я сумела ухватиться за небольшие железные ручки, хотя изгибы металла нестерпимо врезались мне в ладони.
— Да, миледи? — спросила я.
Слова вырывались прерывисто, будто я только что взбежала по склону холма; прошлой ночью я слишком перенервничала из-за странного случая с волком и толком не выспалась, так что сегодня устала быстрее, чем обычно.
— Это нужно отнести в нашу каюту немедленно, — заявила леди Регина. — Мне не нравится, что она слишком долго находится в порту, здесь вокруг чересчур много всякого сброда. Стюарды на борту покажут тебе, куда идти. Мы распорядились насчет сейфа в нашей каюте, в него ты и поставишь шкатулку. И не вздумай оставить ее на столе. Ты меня поняла?
— Да, миледи. — Мне не полагалось говорить ей ничего, кроме «да» и «нет».
Леди Регина уставилась на меня так, будто я каким-то образом нарушила правила. Она красивая женщина, но ее яркая красота — роскошные каштановые волосы и резкие черты — не передалась дочери. Шляпка с широкими полями, густо украшенная плюмажем и шелковыми цветами, составляла разительный контраст с моим потрепанным черным платьем горничной и белым льняным чепцом.
— Мне не хочется отправлять тебя туда одну, — резко произнесла она. — Но не думаю, что ты сможешь унести столько коробок, сколько Нед, и, кроме того… ты ведь не сбежишь, нет?
— Нет, миледи.
Ее полные губы изогнулись в высокомерной усмешке.
— Полагаю, ты все же немного лучше своей сестрицы.
Мне показалось, что меня обварили кипятком или, быть может, вышвырнули на улицу в метель в самый холодный зимний день. От ярости кожа моя запылала, словно оказалась тесна для моего тела, а во рту пересохло. Я бы с радостью сорвала эту шляпку с головы леди Регины. А вместе со шляпкой вырвала бы ей клок волос.
Но вместо этого я сказала:
— Да, миледи.
Отойдя от них, я ощутила странный прилив страха — словно снова стояла в том переулке. Вряд ли здесь, среди толпы, будет разгуливать волк. И все-таки я чувствовала неприятное покалывание в шее и спине, — наверное, именно так мышка и понимает, что за ней следит кот.
Тяжелая шкатулка оттягивала мне руки, но оно того стоило — хоть на несколько минут избавиться от их присмотра. Или я просто убеждала в этом себя. Сказать по правде, мне было немного страшно остаться одной в этой толпе. Тут собралось людей больше, чем я когда-либо видела в одном месте, и все они толкались и пихались. Кроме того, я не знала, куда мне идти. Вот вход для пассажиров первого класса, а вот другой — для третьего класса, и они ведут на разные палубы. Я посмотрела на свою ношу. Что перевешивает — я или вещи моих хозяев?
И тут я снова это почувствовала — шею опять начало покалывать. Охотник смотрит на свою жертву. Я оглянулась, рассчитывая увидеть… кого? Вчерашнего волка? Юношу, который спас меня, а потом велел убегать, чтобы сохранить жизнь? Но никого из них не увидела. Конечно, в этом столпотворении я их и не увижу, но тогда и они меня заметить не смогут. Но кто-то же смотрит!
И в глубине души, в месте, не поддающемся ни разуму, ни логике, чисто звериным инстинктом я точно знаю, что он здесь.
Кто-то из этой толпы незнакомцев наблюдает за мной.
Кто-то на меня охотится.
— Заблудились, мисс? — спросил грубоватый на вид мужчина с румяными щеками и небесно-голубыми глазами.
Услышав его голос, я аж подпрыгнула, но тут же обрадовалась. Он был одет, как я поняла, в офицерскую униформу и почему-то заговорил со мной. Голос и лицо показались мне добрыми, и не важно, кто он такой, я сразу почувствовала себя в большей безопасности.
— Мне нужно отнести это в каюту моих хозяев, — сказала я. — Я служу в семье виконта Лайла.
— Значит, вам в первый класс.
— Но я-то плыву третьим классом!
Он нахмурился:
— Немного прижимистые, а?
Мне бы следовало поджать губы и оскорбиться за семью, в которой я работаю, но я с трудом подавила смешок.
— Я понимаю, что это несколько… необычно. Но теперь мне непонятно, как взойти на борт.
— Думаю, первым классом. Теперь я вспоминаю, что слышал разговоры стюардов, — есть договоренность выдать вам ключи, чтобы облегчить передвижение между первым и третьим классом. Это и впрямь необычно, но чего не сделаешь для семьи виконта. — Язвительная нотка в его голосе прозвучала едва заметно, позволяя мне либо не обратить на шутку внимания, либо порадоваться ей. Я выбрала второе. — Стюарды покажут вам, куда идти. Уверены, что не хотите позвать кого-нибудь из них и отдать им эту штуку? Она кажется мне слишком для вас тяжелой.
Он не мог сказать мне ничего приятнее, и я с удивлением ощутила в горле небольшой комок. Нo я знаю свой долг и знаю, каковы могут быть последствия.
— Миледи хочет, чтобы я отнесла это лично. Но все равно большое спасибо вам, сэр.
Он прикоснулся к фуражке и пошел дальше, выполнять неизвестные мне обязанности, отложенные, чтобы помочь мне. Я торопливо зашагала к трапу первого класса, надеясь, что тот, кто следил за мной, пойдет к третьему. Наверняка какой-нибудь иностранец.
А может быть, это просто воображение играет со мной шутки, выманивая наружу мои страхи. У меня хватает причин нервничать. Это путешествие, эти следующие несколько дней должны полностью изменить всю мою жизнь.
Трап первого класса больше напоминал променад. Люди никуда не спешили, разглядывая окружающих и демонстрируя себя другим. Леди поворачивались то в одну сторону, то в другую, стараясь показать свои широкополые шляпки в самом лучшем свете, и держали в руках зонтики из тонкого кружева, отбрасывающие витые тени. Трости и ботинки джентльменов сверкали. Не будь среди них нескольких слуг, тяжело дышавших под тяжестью своих грузов, это можно было бы принять за показ мод. Мы двигались так медленно, что я даже рискнула на несколько секунд поставить шкатулку. Давая мышцам отдохнуть, я сунула руку в карман платья и стиснула маленький фетровый кошелек, собственноручно сшитый из обрезков. Работать приходилось ночами, а мне разрешали брать к себе на чердак только одну свечу, так что вряд ли этот кошелек был образцом моего швейного мастерства. Но никто его не увидит, кроме меня.
Он увесисто лежал в руке. Несмотря на ткань, я чувствовала тяжесть монет и скольжение банкнот. В течение прошедших полутора лет я экономила каждый грош. Даже утаила фунтовую банкноту, которую нашла на лестнице утром после званого обеда, — здорово при этом рискуя. Если бы кто-нибудь узнал, меня уволили бы тут же.
Я накопила достаточно, чтобы продержаться месяца два. Это не много, но куда больше, чем у меня имелось за всю мою жизнь, с тех пор как я в тринадцать лет бросила школу и поступила на службу. Этого достаточно.
Достаточно для того, чтобы, как только пароход доберется до Соединенных Штатов, я смогла уйти, ускользнуть от леди Регины и миссис Хорн и никогда, никогда не возвращаться назад.
Мы снова зашаркали по трапу, и я подняла шкатулку. Она показалась мне еще тяжелее, чем раньше, но я выдержу. До свободы осталось всего несколько дней.
«Все, что нужно сделать, — это пережить плавание», — думала я, сходя с трапа и ступая на борт парохода «Титаник».
Боже мой, этот пароход прекрасен!
Для пассажиров первого класса проход внутрь корабля начинался от их обеденного зала. Лестница, что вела вниз, превосходила великолепием весь Морклифф. Сверкая полированным деревом, она дважды изящно изгибалась. На площадке стояли изумительной красоты резные часы. Такое предполагаешь увидеть в шикарном особняке, но не на пароходе. Даже ковер цвета беж у меня под ногами толще и мягче, чем любой обюссонский ковер.
Или я слишком наивна? Отправляясь в это путешествие из единственно известной мне жизни, я остро осознавала собственную ограниченность. Так кто я такая, чтобы судить об этом пароходе и его великолепии? Может быть, все это вполне обычно, а мои восторги только показывают всем, какая я невежественная деревенская девчонка.
Но нет. Присмотревшись к окружавшим меня богачам, утонченным и высокомерным, я прочла восхищение в их глазах. Хорошая служанка быстро учится читать по лицам и ловить малейшие изменения в настроении своих хозяев, а здесь такие тонкости и не требовались. Они восхищенно смеялись, удовлетворенно улыбались друг другу и с наслаждением проводили руками по тонкой резьбе перил. «Титаник» производил на них такое же потрясающее впечатление, как на меня. Никто здесь не остался равнодушным к его великолепию…
Погодите. Кое-кто остался. Точнее даже, этих «кое-кого» целых двое.
Сразу за дверью, не замеченные большинством прогуливавшихся пассажиров, стояли два джентльмена. Оба необыкновенно высокие и широкоплечие. Один чуть постарше, пожалуй около тридцати, с бородкой клинышком, черной как смоль… Он очень походил на того мужчину, что прицепился ко мне на улице, хотя я увидела его тогда настолько мельком, что могу и ошибаться. Второй… Его я тоже видела, но уж лицо-то его не забуду никогда. Второй был тот самый вчерашний молодой человек.
Он оказался моложе, чем я думала. Старше меня всего лишь года на четыре или на пять… вероятно, двадцати двух лет? И сейчас, когда мы оказались на свету — светило яркое солнце и сияли элегантные лампы «Титаника» с «морозным» стеклом, — я смогла его как следует разглядеть. Упиться им.
Челюсть крепкая, угловатая, скулы высокие, рельефные. Хорошо очерченный рот, полные губы, каким могла бы позавидовать любая девушка. Широкие плечи, узкие бедра, угадываются крепкие мускулы. Я помню, каким твердым показалось мне его тело, когда он прижал меня к стене. Неукротимо вьющиеся волосы насыщенного каштанового цвета с легким оттенком рыжины, который только подчеркивает его темно-карие глаза, — я никак не могла решить, то ли это его единственный недостаток, то ли главное достоинство. Он не собирал волосы, как сделали бы на его месте большинство джентльменов, а просто распустил свою шевелюру — насколько мне известно, так принято среди художников и богемы. Впрочем, он не похож на представителя богемы и на матроса тоже, как подумала вчера я. Хорошо сшитый костюм говорит о богатстве и привилегиях.
Я замедлила шаг. Шкатулка внезапно перестала казаться мне тяжелой, — во всяком случае, руки больше не болели. Я никак не могла опомниться от того, что вижу его снова, вижу его здесь, не могла преодолеть то мощное воздействие, которое он на меня оказывал.
Мне казалось, что он должен меня заметить, словно та непонятная мощная сила, соединившая нас вчера вечером, взывает к нему так же властно, как и ко мне, но он даже не обернулся. Он и его спутник не замечали ничего вокруг. Они близко склонились друг к другу, будто не желая, чтобы их подслушали. Мой спаситель непроизвольно отодвигался от мужчины с бородкой, словно хотел от него уйти. Но они разговаривали так напряженно! Ссорятся Или сговариваются о чем-то? Я не понимала. А ведь обычно я неплохо догадываюсь, что происходит…
Разговор между ними резко оборвался: спутник моего спасителя, тот самый, с бородкой, посмотрел прямо на меня, будто это он был привязан ко мне, а не его товарищ. Его ледяные голубые глаза едва скользнули по мне, но этого хватило, чтобы меня снова пронзила дрожь.
Он смотрит так, будто знает меня. И он меня ненавидит. И в его взгляде есть что-то такое… зловеще знакомое. Да тот ли это человек, с которым я столкнулась вчера вечером?
Я поспешно отвернулась. Наверняка его враждебность всего лишь раздражение богача. Он застукал меня за попыткой подслушать их разговор, сунуть нос в дела тех, кто намного выше меня по положению. Если он пожалуется эконому корабля или, того хуже, леди Регине, следующие пять дней за мою жизнь и гроша ломаного не дашь.
И я снова ощутила спиной его взгляд. Он был таким же реальным, как моя одежда. Холодный, злобный, он преследовал меня все то время, пока я подходила к ближайшему стюарду, чтобы выяснить, куда идти.
Люкс Лайлов располагался на палубе А, что, судя по выражению лица стюарда, было особенно роскошно. Всех пассажиров первого класса провожали к своим каютам, ну а про меня стюард решил, что я отлично доберусь сама. Он не предложил забрать у меня шкатулку и не стал искать никого другого, чтобы донести ее, да и с какой стати? Поэтому, пока мы разговаривали, я поставила ее на пол. Мне без колебаний выдали ключ от их апартаментов и сообщили комбинацию цифр для сейфа; я не смогу быть полезной служанкой, не имея доступа к тому, что может потребоваться моим хозяевам.
Затем стюард вытащил еще один ключ:
— Это дает тебе возможность ходить из третьего класса в первый. — Он состроил кислую мину, — Нам не разрешается раздавать их всем и каждому. По правилам Соединенных Штатов эти двери всегда должны быть заперты, и, если мы обнаружим, что это не так, ключ у тебя заберут моментально, а супруге виконта придется какое-то время обходиться без своей прислуги.
Совершенно очевидно, что стюард просто не знаком с леди Региной. Она бы уничтожила его на месте одним взглядом. Но предполагается, что я должна быть запугана и серьезна, так что я кивнула, опустила ключ в карман и наклонилась за своей шкатулкой.
— Да, сэр. Я буду аккуратна, сэр.
Он тоже кивнул и жестом велел мне уходить, стремясь скорее заняться людьми куда более достойными. И я осталась одна.
Я украдкой оглянулась, желая убедиться, что бородатый джентльмен с холодными голубыми глазами больше за мной не наблюдает, и нигде его не увидела. И все-таки я продолжала ощущать на себе взгляд охотника. Вздрогнув, я поспешила к лифту, стараясь убраться от преследователя как можно дальше.
Даже коридоры на «Титанике» роскошны. В ковре, на этот раз красном, с цветочным узором, мягко утопали мои уставшие ноги, новенькая белая краска на стенах блестела. После шумного порта тишина здесь просто оглушала. Рядом со мной никого не было. И на какое-то короткое мгновение мне показалось, что корабль полностью в моем распоряжении.
Что бы я делала, оставшись на нем совершенно одна на целых пять дней? Ну, еще, конечно, с командой, потому что без нее я вряд ли сумела бы уплыть далеко. Я бы каталась по величественным перилам той роскошной лестницы. Сидела бы в шикарном обеденном зале и щелкала пальцами, требуя одно за другим изысканные блюда, которые дома могла попробовать только тогда, когда повар их портил настолько, что уже не мог подать Лайлам. А во что бы я одевалась? Раз уж тут останется только команда и некому будет мною распоряжаться и меня осуждать, я не стану больше носить это потрепанное форменное платье. Я представила, как срываю с головы белый чепец и он слетает с палубных поручней прямо в океан. Пусть бы его акулы слопали.
Грезить наяву было так приятно, что я не замечала его до тех пор, пока он не оказался рядом.
Это он. Не мой спаситель с каштановыми волосами, а старший, с бородкой клинышком. Теперь я точно знала: он — тот самый, что прицепился ко мне вчера вечером. И это не просто неудачное совпадение. Он смотрит прямо на меня, решительно стиснув зубы.
— Значит, ты любишь подслушивать разговоры других людей. — Он говорил низким рокочущим голосом, причем с незнакомым мне акцентом — может быть, русским? Лайлы слишком редко приглашали к себе иностранцев, так что я не могла сказать точно. — Вчера вечером, а теперь еще и сегодня утром! Это хороший способ услышать много интересного, но очень плохие манеры. Очень, очень плохие манеры.
Я испытала искреннее облегчение, поняв, что передо мной просто неприятный человек, который терпеть не может, когда его подслушивают. Он стоял так близко, что я видела — он тоже довольно привлекательный, точнее, был бы привлекательным, если бы не противоестественный холод в бледно-голубых глазах.
— Прошу прощения, сэр. Я ничего не подслушивала. Пожалуйста, простите меня.
Ничего не говори, ничего не говори.
— Не подслушивала? Опять? Причем на этот раз ты уделила мне слишком пристальное внимание.
— Там было очень шумно, сэр. Прошу прощения, сэр.
Иногда, если ты совершишь подобную промашку, настоящую или надуманную, аристократы хотят от тебя только одного — смешать тебя с грязью, заставить унижаться так, чтобы они почувствовали свою власть, и на этом все. Но чем больше я перед ним извинялась, тем сильнее он злился. Окутывавшая его энергия становилась все темнее, и я чувствовала себя по-настоящему выбитой из колеи. Хорошо, хоть я уже успела дойти до каюты Лайлов, оставалось лишь успокоить его настолько, чтобы оказаться по другую сторону двери.
Его взгляд переместился на шкатулку в моих руках.
— Какая у тебя тяжелая ноша!
— Не особенно, сэр,
— Герб виконта Лайла, я не ошибся?
Нет ничего необычного в том, что один знатный джентльмен узнает герб другого.
— Да, сэр.
— Я так и подумал.
Он шагнул еще ближе ко мне — слишком близко, — и могу сказать, что от него пахло чем-то похожим на древесный дымок. Скупая натянутая улыбка пряталась в черном клинышке его бородки, а зубы показались мне какими-то странноватыми.
— Должно быть, ты очень устала. Позволь тебе помочь?
Он говорил почти дружелюбно и этим напугал меня сильнее, чем раньше. Не могу сказать, что именно так сильно нервировало меня в этом человеке, но, доверяя своим инстинктам, я шагнула в сторону:
— Нет, сэр. Спасибо, сэр.
— Нет, так не пойдет. — Теперь в его голосе клокотал гнев.
Одна из обтянутых черными перчатками рук вцепилась в железную ручку, но я успела отдернуть шкатулку за долю секунды до того, как он бы вырвал ее у меня.
Спотыкаясь, я отступала назад до тех пор, пока не уткнулась спиной в дверь каюты. Мне хотелось закричать, позвать на помощь, но, я никого не видела, и… я же просто служанка. А он джентльмен. И если между нами возникли разногласия, ему поверят, а мне нет. Но почему джентльмен собрался меня ограбить?
Его ухмылка сделалась шире.
— Похоже, гадкая вороватая горничная собралась в такую минуту ограбить своих хозяев! Дай им только палец — так говорят в Англии? Взяв тебя служанкой в большой дом, тебя вырвали из скромного жилища и привычного образа жизни. Сдернули с подобающего тебе места в обществе. И ты превратилась в коварную воровку.
— Сэр, вы ошибаетесь. — Глупо, конечно, такое говорить, но мне больше ничего не пришло в голову. Даже сейчас я не должна его оскорбить. — Я ничего не украла. Это шкатулка моей хозяйки, и я должна убрать ее на место, сэр. Прошу меня извинить.
— А что они подумают, когда откроют сейф и не увидят там шкатулки?
Я должна отстоять свои права, но как? Мне хотелось пнуть его в ногу, но, если я нападу на джентльмена, не хватит слов, чтобы описать, какие неприятности меня ждут.
— Сэр, ничего подобного не случится. Полагаю, мне следует позвать стюарда.
— Не думаю, что он придет вовремя и успеет спасти маленькую служанку, — протянул он. Этот ублюдок развлекался! — Отдай мне шкатулку, девочка. Или я получу массу удовольствия, отнимая ее у тебя.
Он поднял обтянутую перчаткой руку и провел пальцем по моей щеке. Его взгляд впился в мой, и меня пронзил страх — не просто нервозность, а настоящий ужас.
Это его глаза следили за мной в порту! Он заметил меня задолго до того, как я увидела их вдвоем с тем молодым человеком!
Это и есть охотник. И охотится он на меня. Собственно, уже поймал. «Отдай ему шкатулку, — подумала я. — Отдай ему шкатулку и скажи, что ее украли, и, даже если тебе не поверят, в тюрьму они тебя не посадят. Или посадят? И все, что я увижу в Америке, — это тюремная камера?»
Как ни была я испугана, сдаваться так легко я не собиралась. Господи, я ненавижу тех, кто издевается над слабыми!
— Нет, сэр, — сказала я и вздернула подбородок, провоцируя его на худшее.
И он принял вызов.
Его руки схватили меня за плечи и дернули вперед так, что я потеряла равновесие, а его лицо оказалось вплотную к моему. От него пахло так, словно он недавно ел недожаренное мясо. Потом он толкнул меня обратно к двери, причем так сильно, что я больно ударилась головой. На какое-то мгновение я учуяла запах крови.
Он прошипел:
— Что пугает тебя больше всего?
— Отстаньте от меня!
Я попыталась оттолкнуть его, но тяжелая шкатулка в руках мне мешала.
— То, что тебя уволят и ты начнешь голодать? — Он все еще сжимал мои плечи, при этом описывал большими пальцами круги и втискивал их в мою плоть — ласка с целью причинить боль. — Когда тебе делают больно? Или делают больно тому, кого ты любишь? Что бы это ни было, я тебе это устрою.
Я не знала, что ему сказать. Не знала, что делать. Я только знала, что ненавижу его. И я плюнула ему в лицо.
Слюна повисла у него на бородке, и ледяные голубые глаза внезапно запылали огнем. Мой ужас усилился… я поняла, что пока до худшего еще не дошло… но дойдет прямо сейчас-
Тут чей-то голос произнес:
— Прекрати.
Мы разом повернулись и увидели его — второго, юношу, спасшего меня вчера вечером и снова спасающего сейчас. Я с облегчением привалилась к двери. Лицо бородатого исказилось, словно досада расплавляла его, как воск.
— Оставь нас, Алек.
Алек не шелохнулся:
— Не время и не место для твоих игрищ, Михаил. Оставь бедную девушку в покое.
Охотник Михаил ответил:
— Однажды ты поймешь, что любое время хорошо для того, чтобы с удовольствием воспользоваться своим правом. — Но плечи мои отпустил.
И тогда между этими двумя что-то пробежало, какое-то понимание, знание, недоступное мне.
Так они что, друзья? Как это вообще возможно? Михаил меня ужасает, но Алек… он действует на меня как-то совершенно по-другому. Неужели я должна бояться Алека так же, как Михаила? Красота не является залогом доброты, леди Регина — достаточное тому доказательство. Я ничего не понимала и хотела только одного: чтобы все это поскорее закончилось.
Михаил кинул на меня еще один взгляд, от которого все в животе сжалось, прикоснулся к шляпе, насмехаясь то ли над приличными манерами, то ли надо мной, и отошел.
А я вдруг поняла, что ничего не закончилось.
Взгляд Алека тоже изучал меня, но по-другому. Во всяком случае, я реагировала на него по-другому. Когда на меня смотрел Михаил, я холодела. От внимания Алека моя кровь теплела, а щеки вспыхивали. При этом не могу сказать, что он смотрел на меня с вожделением, или презрением, или… не знаю. Не могу постичь глубины его напряженного взгляда.
Он грубо кинул мне:
— Будь осторожней.
Не знаю, предостережение это или угроза. Зато знаю без тени сомнения, что я спасена.
Прежде чем я успела произнести хоть слово, Алек пошел прочь, очень быстро, словно был преступником, убегающим с места преступления. Я потрясенно смотрела ему вслед, не в силах понять, что тут произошло и что могло произойти, не появись Алек так вовремя.
Потом ощутила в потной ладони ключ, прижатый к шкатулке, и обругала себя дурой. Торопливо заскочив в каюту, я заперла дверь и почувствовала себя в безопасности — пока.
Сердце билось уже медленнее, дыхание постепенно успокаивалось, и я попыталась понять, что же только что произошло в коридоре, но не смогла.
Теперь я знаю, что именно Михаил следил за мной, когда я поднималась на пароход, и, если бы Алек не появился вовремя, дело могло обернуться очень плохо. Но больше я ни до чего не додумалась.
Михаил хотел эту шкатулку — ту самую, что сейчас стоит на полу в каюте. Наверняка в ней лежат неисчислимые сокровища. Я уверена, что там и лучшие драгоценности леди Регины, и те немногие безделушки, что принадлежат Ирен. Более того, в Морклиффе, в комнате для прислуги, ни для кого не секрет, что семейство Лайл уже давно не такое богатое, как раньше. Ходят слухи, что это путешествие предпринято в основном ради того, чтобы подыскать Лейтону богатую наследницу какого-нибудь промывшенника, которая купится на его титул, — сам-то он никого очаровать не сможет. Конечно же, Лайлы предпочли бы выдать замуж Ирен, а сыночка и наследника женить на аристократке, но прелести Ирен слишком скромны, чтобы устроить подходящий брак. Поэтому Лейтону придется жениться на дочери какого-нибудь филадельфийца, который прокладывает железные дороги, или на девушке из Бостона, унаследовавшей состояние, заработанное на «заказах почтой».
Короче говоря, семейство Лайл намерено произвести впечатление на людей, которыми обычно пренебрегает, но у них ничего не получится, если они не будут путешествовать с шиком. Значит, в шкатулке лежат бесценные фамильные драгоценности, которые семейство виконтов Лайлов хранит вот уже четыре столетия, а сейчас намерено продать. Достаточно причин для ограбления. Но Михаил плывет на «Титанике» первым классом. Миссис Хорн говорит, что билеты стоят несколько тысяч фунтов — такую сумму я вряд ли увижу за всю свою жизнь, уж не говоря о том, чтобы потратить ее на единственное путешествие в Америку. Зачем человеку, который в состоянии заплатить такие деньги за одно-единственное плавание, кого-то грабить? Должно быть, он невероятно богат и почти наверняка богаче, чем Лайлы.
А то, как он на меня смотрел — ледяной взгляд, от которого кровь в жилах стыла, — это потому, что он решил, будто я подслушала что-то, не предназначавшееся для моих ушей, вчера или сегодня? Я уже поняла, что и наше вчерашнее столкновение вряд ли было случайным. Михаил выслеживает Лайлов, поэтому оказался рядом. Его первоначальная цель вовсе не я.
Но, возможно, теперь его целью стала я.
Быстро пряча шкатулку в железный сейф, я прогнала это леденящее ощущение. Разумеется, это просто наваждение. Если Михаил не вор, значит он просто из тех мужчин, которые считают, что могут поступать со служанками по своему усмотрению — угрожать им, издеваться, укладывать к себе в постель и избавляться от них за ненадобностью. Не так уж это необычно среди состоятельных джентльменов. После нескольких лет службы, когда мне приходилось уклоняться от похотливых дружков Лейтона по Кембриджу, я не нахожу в подобном отношении ничего удивительного. Как только я исчезну на нижней палубе, в своем третьем классе, Михаил обратит внимание на какую-нибудь другую невезучую горничную на корабле, а я смогу заняться своими делами.
И хотя я не особенно верила в такое разумное объяснение, все равно заставила себя принять его.
Дверца сейфа, громко лязгнув, захлопнулась, я тяжело опустилась на роскошную кровать, и мысли мои перетекли на более приятный предмет.
Я хотела думать про Алека, и только про Алека. То, что я узнала его имя, каким-то образом приблизило меня к нему. И он дважды спас меня от опасности. Если бы только я додумалась поблагодарить его! Я представила, как мои пальцы запутываются в его густых каштановых кудрях, он наклоняется, губы мои приоткрываются…
От этих грез щеки мои раскраснелись, а сердце бурно заколотилось. Наверняка я веду себя глупо, как любая другая служанка, которой вдруг выпал шанс остаться наедине с привлекательным мужчиной. Весь уклад домашнего хозяйства не давал нам, девушкам-служанкам, особых возможностей встречаться даже с мужчинами нашего круга — предполагалось, что мы не должны влюбляться и выходить замуж, а только все выполнять и выполнять нашу тяжелую работу, пока окончательно не истощимся, поседеем и потеряем все зубы. А я сейчас веду себя как идиотка и размечталась о молодом человеке, который не питает ко мне ни малейшего интереса, а то, что он вступился за меня, так поступил бы любой порядочный человек.
В особенности если учесть, что сегодня-то он меня защитил, а вот вчера вечером угрожал. Конечно, скорее всего, он не настолько опасен для меня, как Михаил, но это не значит, что Алек сам не представляет собой никакой опасности.
Пуховая перина такая мягкая — куда мягче бугристого тюфяка, на котором я спала последние четыре года. И это покрывало кремового цвета — вряд ли шелковое, но такое гладкое и приятное на ощупь, что вполне может быть из шелка. Эта спальня такая же элегантная и роскошная, как любая комната Лайлов в Морклиффе. Даже лучше.
На какое-то время я представила себя знатной леди, с шиком путешествующей на «Титанике». Вообразила, что на мне надето красивое неглиже из венских кружев, а не мрачное черное платье служанки. Я лежала на спине на мягкой-мягкой перине, мечтала закрыть глаза и уснуть. А затем открыть глаза и увидеть лежащего рядом Алека.
Не будь дурой, одернула я себя. Ты даже не знаешь его фамилию. Не знаешь, хороший он человек, плохой или что-то посередке. Ты ничего о нем не знаешь, кроме того, что у него скверная компания, он странный и грубый и достаточно богатый, чтобы плыть первым классом, а это значит, что от служанки он может хотеть только одного.
Но пока я лежала на мягкой постели, кожей ощущала шелковую ткань и предавалась той единственной соблазнительной мысли…
Я резко села и заставила себя вскочить с постели. На тумбочке уже стоял кувшин с прохладной водой, так что я побрызгала кодой на лицо и пришла в себя. Мне хватит времени грезить наяву, мечтать о любви и обо всем прочем, когда я доберусь до Нью-Йорка. А пока лучше всего придерживаться суровой реальности и думать о своих обязанностях.
В первом классе стояла почти полная тишина, зато третий класс гудел как улей.
— Permesso, permesso[61] — повторял смуглый мужчина, наверное итальянец, проталкиваясь сквозь толпу.
За ним пробирались его жена и не меньше пяти ребятишек, причем все болтали одновременно. Мужчины и женщины всех возрастов, размеров и форм толкали друг друга, разыскивая свои каюты. Здесь, на палубе F, пахло не полированным деревом и кедром, здесь честно пахло потом и нафталином.
Я предполагала, что этот бедлам вызовет во мне отвращение, но вместо этого он заряжал энергией. Пусть эта толпа была странной, зато счастливой. Я поняла, что впервые в жизни меня окружают люди, имеющие одну со мной цель — начать все сначала в Америке. Потому что огромные сундуки, которые они тащили, узлы с одеждой, которые прижимали к себе женщины, вовсе не походили на припасы для морского путешествия. Это основа для новой жизни.
Кроме того, даже третий класс на этом пароходе впечатлял. Конечно, он ни под каким видом не был таким же роскошным, как первый, но полы здесь были из полированного дерева, а стены свежевыкрашены белой краской. Медная арматура сверкала, а большое объявление извещало нас, что к ужину будет подан овощной суп, мясо, хлеб, сыр и сладости. Так много всего! Держу пари, сегодня ночью я не почувствую себя голодной. Все это куда лучше, чем моя сырая холодная каморка на чердаке, оставшаяся в Морклиффе, или хлеб с маслом, которым мы чаще всего должны были обходиться на ужин.
Наконец я увидела номер своей каюты. Стюард сказал, что меня разместили не с миссис Хорн, что уже само по себе везение. Я осмелилась надеяться, что окажусь в каюте одна; говорили, что во время первых плаваний любого парохода никогда не продаются все билеты, потому что люди предпочитают подождать, пока за один-два рейса не исправят все возможные неполадки. После того как мне много лет пришлось делить постель с одной, а то и двумя служанками, иметь спальню в собственном распоряжении казалось мне верхом роскоши.
Я открыла дверь. Увы, не повезло.
По обе стороны комнаты стояли белые железные двухэтажные койки. На одной из нижних коек сидела девушка, вероятно всего на год-два старше меня. И хотя я ожидала увидеть попутчицу, очень удивилась, поняв, что меня разместили в одной комнате с иностранкой.
Мне даже не требовалось спрашивать, иностранка ли она, я и сама поняла. Очень смуглая кожа, густые волосы такого черного цвета, что буквально отливают в синеву, юбка с великолепной вышивкой и шаль — ничего подобного я у англичан никогда не видела.
Но я всегда слышала, что иностранцы грязные, а эта девушка грязной не была. Одежда на ней хоть и странная, но чистая и довольно красивая. Лично мне нравилась красота «английской розы»: хрупкое сложение, бледная кожа, розовые щечки и белокурые локоны. Это описание тоже мне подходило, точнее, подходило бы, если бы мне хоть когда-нибудь удалось как следует отмыться и надеть что-нибудь нарядное. И все-таки эта девушка, темная, смуглая и статная, намного симпатичнее меня. Что еще более удивительно, она не вскочила, чтобы поздороваться со мной, попросить прощения или пригласить в комнату. Наоборот, она выглядела более недовольной тем, что нам придется плыть в одной каюте, чем я. Хотя я англичанка — как будто весь мир не равняется на Англию!
— И кто ты? — требовательным тоном спросила она. С сильным акцентом, но на хорошем английском.
Я подбоченилась:
— Я Тесс. А ты кто?
— Мириам Нахас. Зачем ты на этом корабле? — Это прозвучало так, будто она спрашивала, как я осмелилась сюда явиться!
— Я горничная достопочтенной Ирен Лайл, дочери виконта Лайла, которая плывет с матерью и братом, чтобы провести светский сезон в Нью-Йорке. — Я произнесла это так величественно, как могла. По крайней мере, их титулы должны придать мне некоторый вес. Но этого не произошло. Мириам ничуть не впечатлилась. Тогда я рявкнула в ответ: — А ты зачем на этом корабле?
— Я уехала из Ливана к своему брату и его жене в Нью-Йорке. — Она буквально сияла от гордости, но при этом я видела, как сильно она устала. Ну да, проделать весь этот путь из Ливана, а теперь еще пересечь океан. — У брата там одежный бизнес, и дела идут прекрасно. Я могу для них шить. Может, для таких, как ты, это и не изысканно, но мне подходит.
Это звучало прекрасно. По правде сказать, я завидовала. Мириам оказалась на этом корабле по той же причине, что и я, — эмигрировать в Соединенные Штаты, но, в отличие от меня, ее ждет семья и работа.
Может, это меня в ней и раздражало. А может быть, то, что она не повела себя почтительно и покорно, как я могла бы ожидать от девушки-иностранки. Но скорее всего, причина в том, что она с самого начала приняла в штыки меня — непонятно почему. Мы, прищурившись, уставились друг на друга, и я почуяла борьбу двух сил.
— Я заняла одну из нижних коек, — добавила Мириам. — Когда корабль плывет, они меньше шатаются.
— Значит, я займу вторую.
— Сюда придут и другие пассажиры. И тоже захотят нижнюю койку.
— Значит, им не повезет.
Она прищурилась:
— Они попытаются прогнать одну из нас, и это буду не я.
Я демонстративно уселась на вторую нижнюю койку:
— Не собираюсь соглашаться на худшее ради того, чтобы тебе было удобно.
— Я тоже.
— Послушай-ка меня. Я англичанка, и это английский пароход. — Этого должно быть достаточно.
Однако Мириам скрестила на груди руки и вздернула подбородок, и, несмотря на мое раздражение, я не могла не обратить внимания на ее безупречный профиль.
— Ты прислуга, — презрительно хмыкнула она. — А я отвечаю только за себя.
От гнева щеки мои вспыхнули, я открыла рот, собираясь высказать ей все, что думаю о наглых иностранках, но тут дверь каюты распахнулась и на пороге появились еще две наши спутницы. Первая дама была совсем древней, лет семидесяти пяти, а вторая — еще старше. Они проковыляли внутрь, держа в руках только по гобеленовому саквояжу. Их белоснежные волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы. Я не поняла, на каком языке они разговаривают, но на одном из саквояжей заметила значок вроде бы с норвежским флагом. На их морщинистых лицах появились улыбки, а то, что они говорили, звучало очень дружелюбно.
И разумеется, даже речи не могло быть о том, чтобы они заняли верхние койки.
Я мгновенно забралась на одну из верхних и повернулась, чтобы приказать Мириам сделать то же самое, но она уже тоже лежала наверху. Мы уставились друг на друга и потрясенно поняли, что, несмотря на наши резкие характеры, на самом деле мы вовсе не плохие девушки. Это было почти смешно. Будь мы знакомы чуть лучше, наверняка бы расхохотались.
Я легла на спину. Здесь кровать не такая мягкая, как в первом классе, но все равно лучше, чем та, что дома. И вполне удобная. Я представила себе, что это ковер-самолет, который унесет меня в другой, прекрасный мир.
— В Ливане рассказывают сказки про ковер-самолет? — спросила я Мириам, когда мы с ней шли по коридору палубы F.
— Мне кажется, ты отстала от жизни на несколько веков, — ответила она довольно дружелюбно.
Хотя я все равно считала ее грубой, а она до сих пор задирала передо мной нос, на несколько дней плавания можно с ней и поладить. Поскольку мне не нужно было возвращаться к Лайлам до тех пор, пока корабль не отплывет, я решила прогуляться по нижним палубам, а она ко мне присоединилась. Может быть, мы сумеем поговорить про эмиграцию в Америку — она первый человек за мою жизнь, у кого та же цель, что и у меня.
Конечно, я не собираюсь рассказывать ей про мою цель. Никто не должен знать, пока мы не доберемся до Нью-Йорка, но я все равно смогу что-нибудь выяснить.
Хотя в коридорах все еще суетились, все же здесь стало немного спокойнее, потому что почти все отыскали свои каюты и теперь устраивались. Среди толпившихся в коридоре людей я вдруг увидела корабельного офицера, и это меня удивило — мне казалось, что вниз будут спускаться только стюарды. Что еще лучше, я его узнала. Это был тот самый дружелюбный человек, который помог мне в порту. Он меня тоже вспомнил:
— Вижу, вы уже во всем разобрались.
— Да, сэр, все хорошо, спасибо.
Тут он глянул на Мириам — бросил на нее один-единственный взгляд — и пропал. Ее красота захватила его, словно муху мед. Я сразу заметила, что и Мириам он понравился, но она не стала перед ним лебезить, вести себя глупо и кидаться завязывать разговор, как делала я в те несколько раз, когда мне удавалось поболтать с молодыми людьми в деревенском пабе. Она просто улыбнулась ему в ответ, медленно и тепло и совсем неторопливо. Определенно это гораздо более правильный способ обращаться с мужчинами. Нужно запомнить на будущее.
Офицер снял фуражку, будто мы аристократки:
— Джордж Грин, седьмой лейтенант, к вашим услугам.
— Мириам Нахас. — Она едва заметно наклонила голову, не отрывая от него взгляда.
— Тесс Дэвис, — сказала я, просто чтобы они не забыли про меня. — Прелестный корабль.
— Самый лучший во всем флоте компании «Уайт стар лайн». Лучший в мире, если вы спросите меня. — Джордж показал на двери в дальнем конце коридора, те самые, через которые мы не должны были ходить. — Не желаете немного осмотреться? Времени у меня не много, но я моту провести вас, леди, по нижним палубам и все показать. Здесь, внизу, всего намного больше, чем кажется на первый взгляд.
Мириам заколебалась, не зная, что ответить, и он поспешно добавил:
— Здесь, внизу, у нас есть и удобства для первого класса, так что это будет полезно вам, мисс Дэвис. Я имею в виду, знать, как разбираться между двумя разными классами парохода, раз уж вам придется много бегать туда-сюда.
Очень приятно, когда тебя называют «мисс Дэвис», будто ты настоящая леди. И не думаю, что он просто пытался произвести впечатление на Мириам, во всяком случае не этим. В голубых глазах Джорджа светились искренняя доброта и вежливость.
— Будет очень интересно посмотреть на пароход, — сказала Мириам, словно сам Джордж не имел никакого отношения к ее решению пойти с ним.
Джордж, стремясь угодить, повел нас по палубе F, для начала показав столовую третьего класса. Длинные деревянные столы тянулись от одного конца огромной комнаты к другому. Она тоже была веселая и яркая, гораздо лучше, чем столовая для слуг в Морклиффе.
— Для вас имеются и наружные палубы, — сказал он. — Вы не будете заперты внизу все время путешествия, как это происходит на большинстве кораблей. На «Титанике» есть прелестная палуба для пассажиров третьего класса, так что вы сможете дышать свежим воздухом.
Мириам скрестила на груди руки:
— Какое особое отношение к людям, которым проверяли волосы и что-то выбирали из них, как у собак.
Проверяли волосы пассажирам третьего класса? Искали вшей, дошло до меня. Как оскорбительно. Слава богу, Джордж разрешил мне подняться на борт по трапу для первого класса.
Бедняга не знал, как извиниться:
— Умоляю о прощении, мисс Нахас. Это грубое и низкое обращение, и можете быть уверены, что причина не в политике «Уайт стар». Это все американские законы. Вы просто не поверите, до какой ерунды они доходят с карантином и всяким таким.
— Понятно. Во всем виноваты американцы. — Мириам тряхнула волосами, слегка (но не слишком) успокоившись. — Разумеется, скоро и я стану американкой.
Как бедняга Джордж выберется из этого? Взглянув на него, я не удержалась от улыбки. Но этот славный человек быстро собрался с мыслями:
— В таком случае, полагаю, они очень скоро исправятся, правда, мисс?
Ничего не ответив, Мириам лишь улыбнулась. Я ощущала себя лишней, но все равно шла рядом, скорее ради озорства.
Потом он огляделся, желая убедиться, что за нами никто не подсматривает, и подвел нас к тяжелой двери, отделявшей этот коридор от первого класса:
— Не могу провести вас тут, опять эти американские постановления, но при необходимости вы сможете проходить здесь, мисс Дэвис.
— А я не помешаю пассажирам в каютах?
Здесь нет никаких кают, — произнес Джордж тоном, ясно дававшим понять, что богатые люди ни за что не поплывут здесь, внизу, где ощущается движение парохода. — Только особые удобства для пассажиров. Вроде турецких бань.
Я недоверчиво рассмеялась. Мне почему-то всегда казалось, что подобные вещи существуют только в старых романах об экзотических странах.
— Парилки и все такое, — подтвердил он. — Такие же прекрасные, как те, что находятся в Стамбуле.
— Вы бывали в Стамбуле? — с сомнением взглянула на него Мириам.
— Только однажды, мисс Нахас, и очень недолго. Но знающие люди рассказывали мне, что оснащение здесь самое лучшее. Фарфоровая плитка, опахала из перьев, шезлонги — только назовите, и все это тут есть.
— Вы много путешествовали. — Мириам больше впечатлилась Джорджем, чем турецкими банями, и он буквально засветился, когда понял это.
Я сдержалась и не возвела глаза к небу.
— А что там еще имеется? — спросила я, в самом деле желая узнать. Один бог знает чего могут потребовать леди Регина и Лейтон из предлагаемых тут услуг.
Джордж усмехнулся:
— Не желаете сыграть в сквош?
— В сквош?! На океанском лайнере?! — Я расхохоталась недоверчиво, но при этом восхищенно, и Мириам меня поддержала.
«Титаник» походил на отдельный плавучий мир.
— Все, чего только душа пожелает, — поклялся Джордж. — И не нужно бояться, что волны помешают игре. Чувствуете, как ровно мы плывем? Все равно что скользим по гладкому стеклу.
Я перестала смеяться:
— Мы уже в море?
— Отплыли больше четверти часа назад.
— Я опоздала!
Боже милостивый, Лайлы ждут меня уже полчаса!
— Мне нужно идти. О черт, а как я попаду на верхнюю палубу? Стоп, нет, он у меня тут.
— Не бойтесь, — сказал Джордж, глядя, как я отпираю ключом дверь, которая приведет меня в первый класс. — Вы окажетесь там в мгновение ока.
— Спасибо! — крикнула я, обернувшись, и помчалась в коридор первого класса.
Дверь с лязгом захлопнулась. Наверняка Джордж и Мириам просто счастливы, что остались вдвоем. Намного счастливее, чем будет леди Регина, когда я в очередной раз к ней опоздаю.
Я шагнула в лифт, решетчатая дверь за мной закрылась, и тут я увидела кого-то в коридоре — темную мужскую фигуру.
И моментально поняла, что это Михаил.
Лифт поплыл вверх, стирая эту картинку, я привалилась к стенке и перевела дыхание. Лифтер, мальчик на несколько лет моложе меня, вроде бы ничего особенного не заметил. Он бы увидел тут пассажира первого класса, верно? И придержал бы для него лифт.
Значит, это всего лишь мое воображение. Михаил не преследовал меня внизу.
И вообще, он больше на меня не охотится.
Я изо всех сил старалась в это поверить.
Яркое дневное солнце позолотило палубы корабля, словно вместо обычных украшений тут были золотые. Я могла бы поклясться, что «Титаник» скользит над поверхностью океана, потому что двигался он ровно, как бывает, когда летаешь во сне. И сам океан наконец-то выглядел так, как я его себе представляла: бездонный, темно-синий, с пенистыми волнами…
— Тесс, — рявкнула леди Регина, — не отставай!
Вот вам и грезы наяву.
Я шла в нескольких шагах позади леди Регины, Лейтона и Ирен и несла шали дам на случай, если они потребуются. Вероятно, во время морского путешествия бывает и холодно, хотя сегодняшний день холодным не назовешь никак. Пароход плыл в сторону Шербура, чтобы забрать там последних пассажиров. Так что если леди к тому времени останутся на палубе, я смогу хоть одним глазком увидеть берег Франции.
Я пыталась думать обо всем этом: подбирать красивые метафоры для корабля, волноваться о том, что впервые в жизни увижу другую страну, — лишь бы не думать о Михаиле. Сейчас я нахожусь в первом классе, как раз в его части парохода. Он может пройти мимо в любую секунду, и тогда я постараюсь убедиться, мое ли это воображение, или он… или он в самом деле на меня охотится.
И тогда, возможно, я смогу кому-нибудь рассказать, хотя кто мне поможет? Джордж Грин кажется добрым человеком, но он, конечно же, поверит слову джентльмена, а не служанки. Может быть, Нед? Но что Нед сделает?
Нет, я должна справляться одна.
Платье цвета слоновой кости очень хорошо сидело на Ирен благодаря моему умению шить, а голубые ленты, стягивавшие воротник и рукава, очаровательно трепетали на ветру. Я по-настоящему жалела, что леди Регина не прислушалась к моему совету насчет шляпы своей дочери. Широкополая, с высокой тульей, последний писк моды, она перегружала хрупкую фигурку Ирен. Я относилась к Ирен очень хорошо, но не могла не признать, что сейчас она слегка походит на гриб. Огромная шляпа покачивалась у нее на голове, пока Ирен оживленно щебетала что-то насчет волнения на палубе, когда «Титаник» покидал порт, — там случилось какое-то происшествие, а мы с Мириам пропустили его.
— Говорят, мы прошли в каких-то четырех футах от буксира и чуть с ним не столкнулись, — настаивала Ирен. — Человек на палубе сказал, что это дурное предзнаменование. Говорит, что сойдет в Шербуре.
— Чушь и предрассудки! — фыркнула леди Регина. — Ах, посмотри-ка туда! Графиня Ротская. С ней стоит познакомиться.
Ирен вздохнула так тихо, что леди Регина сделала вид, будто ничего не услышала. Зато Лейтон сердито бросил:
— Она вряд ли старше тебя, однако сумела о себе позаботиться, а? Брала бы с нее пример.
— Надеюсь, графиня вышла замуж по любви, а не по расчету, — отозвалась Ирен.
— Она удачно вышла замуж, — отрезал Лейтон. — Была начеку. И ты бы могла попытаться сделать то же самое, Ирен, вместо того чтобы вечно прятаться в библиотеке.
Иногда я пряталась в библиотеке вместе с ней, но чаще ходила туда сама. В Рождество Ирен разрешила мне брать оттуда любые книги, хоть про Шерлока Холмса, хоть про что, а если кто-нибудь в семье случайно заметит, она поклялась, что скажет, будто сама дала мне эту книжку прочитать. Это было очень мило с ее стороны, хотя мы обе знали, что вряд ли кто-нибудь в этом семействе обнаружит отсутствие на полке какой-нибудь книги. Сомневаюсь, что те трое читали что-либо более сложное, чем «Книга пэров» Берка.
— Хм. Кажется, это и есть те самые Штраусы. — Леди Регина сморщила нос, словно унюхала что-то неприятное. — Невероятно богатые американцы. Они владеют сетью магазинов в Нью-Йорке — «Мейсис», вот как они называются. Полагаю, никто даже не догадывается, что владельцы — евреи.
Я украдкой взглянула на Штраусов. До сих пор я ни разу не видела евреев, и мне было любопытно. Но они ничем не отличались от других. Сказать по правде, это была очень милая пожилая супружеская пара, прогуливавшаяся рука об руку по палубе. Когда они проходили мимо, леди Регина высоко вздернула голову, не желая с ними здороваться, и Лейтон последовал ее примеру. От этого откровенно грубого поступка щеки Ирен порозовели. К счастью, Штраусы вообще ничего не заметили. Они полностью погрузились в беседу, увлеченные друг другом, чего многие годы (а может быть, и никогда) не происходило между виконтом Лайлом и леди Региной.
Леди Регина ткнула локтем Ирен:
— А вон там идут американцы, вполне достойные знакомства с нами. Говард Марлоу из компании «Сталь Марлоу» — очень крупный концерн. Один из новых титанов промышленности в Соединенных Штатах. А это, должно быть, его сын Алекандр. Очень подходящий холостяк… и, похоже, исключительно привлекательный внешне.
Я перестала пялиться на Штраусов, взглянула на красавчика… и ноги мои внезапно приросли к палубе. Я не могла шевельнуться, не могла вдохнуть. Подумать только, Алекандр Марлоу — это Алек!
Наши глаза встретились. Его взгляд был мрачным и всепоглощающим. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то пылало, но я не могла понять, гнев или желание. У меня перехватило дух.
— Мистер Марлоу! — воскликнула леди Регина, шагнув вперед и протянув руку. Поразительное поведение по отношению к человеку, которого она знать не знает, в особенности не к члену высшего общества. — Я жена виконта Лайла, леди Регина. Как приятно с вами познакомиться.
— Право же, мадам, я польщен. — Говард Марлоу был таким же высоким, как его сын, но густые кудри Алек явно унаследовал от матери — его отец лыс, как яйцо. — А это мой сын Алек. Два последних года он учился в Париже. Будет славно снова увидеть Чикаго, верно, сын?
— Да. — Алек отвернулся от меня, и я впервые увидела на его лице улыбку — слабую и унылую, но все-таки улыбку. Почему-то, улыбаясь, он делался еще красивее. — Я скучал по дому.
Я мысленно цеплялась за каждое слово, словно добавляла драгоценные монеты в свой тайник. Его зовут Алекандр Марлоу. Он из Чикаго. Его отец — стальной магнат. И хотя это последнее делало более чем очевидным тот факт, что Алек никогда, ни под каким видом не будет моим, я все-таки что-то о нем узнавала. Знание — вот то единственное, чем я могу обладать, когда речь идет об Алеке.
Мистер Марлоу, его отец, просто рассыпался в любезностях к леди Регине, но при этом не лебезил перед ней, как делают многие. Похоже, титулы его не волновали, он и так прекрасно понимал, кто чего стоит.
— Могу я просить о чести представить меня вашим детям?
— Мой сын, достопочтенный Лейтон Лайл. Моя дочь, достопочтенная Ирен Лайл, — произнесла леди Регина, отступая немного назад, будто демонстрировала племенных пони, а не собственных детей. Ирен, всегда застенчивая с незнакомцами, все же сумела кивнуть и улыбнуться. Этого бы хватило, но леди Регина продолжала: — Ирен только что завершила свой светский сезон в Лондоне, и мы хотим показать ей мир.
— Прекрасная мысль, — отозвался мистер Марлоу.
— И мы как раз разговаривали о Чикаго! — (Я уставилась в пол палубы не только для того, чтобы не смотреть на Алека, но еще и для того, чтобы не расхохотаться над откровенным враньем леди Регины.) — Как бы нам хотелось посетить этот чудесный город!
— Есть где поохотиться? — На мгновение Лейтон стал выглядеть почти симпатичным, как бывало всегда, когда он думал о немногих приятных ему вещах, в частности о том, как отстреливать головы уткам, чтобы почувствовать себя более мужественным. — Вроде бы Чикаго находится прямо на границе с дикими неосвоенными землями.
Алек не ответил ни шуткой, ни приглашением, как поступило бы большинство молодых людей из высшего общества.
— Я не охочусь. И Чикаго уже давно не является западной границей.
Мистер Марлоу бросил на сына короткий взгляд, словно предупреждал не грубить, хотя Алек разговаривал вполне прилично.
— Чикаго теперь настоящий большой город. Даже вы наверняка слышали про Всемирную колумбовскую выставку! У нас есть музеи, театры — все, что только пожелаете.
В обычной ситуации леди Регина уже презрительно фыркнула бы, услышав, что в Америке может быть что-нибудь утонченное, но сегодня она просто светилась и сияла:
— Похоже, Чикаго исключительно захватывающий город, мистер Марлоу. Если в следующем месяце мы до него доберемся, надеюсь, можно нанести визит вам и милому Алеку, чтобы вы представили нас в обществе?
— Ну разумеется, мадам. Почту за честь. — На этот раз мистер Марлоу улыбнулся довольно скованно, и кто его за это обвинит?
Леди Регина попросту навязывала ему дружбу, и только дурак не поймет почему. Напрямую упомянув, что ее дочь уже дебютировала в высшем обществе, леди Регина, по сути, объявила, что предлагает Алеку посмотреть на Ирен как на свою будущую невесту.
Это саднило, как тысяча порезов. Это саднило, потому что леди Регина вела себя грубо и откровенно. Это саднило, потому что Ирен оказалась в таком неловком положении, такой беззащитной, а ведь все, что ей требуется, — это хороший человек, который будет ценить ее доброту, а не деньги. И помимо всего, это саднило, потому что я понимала: Алек будет принадлежать какой-нибудь богатой женщине и никогда не станет моим.
Зато именно на меня он смотрит своими темными глазами.
И именно ко мне обращается.
— У вас… больше не возникло никаких сложностей? — спросил Алек.
Мои щеки загорелись.
— Нет, сэр. Спасибо, сэр.
Леди Регина гневно уставилась на меня, будто надеялась, что сумеет взглядом испепелить меня на месте.
— Тесс, ты докучала мистеру Марлоу?
— Ни в коем случае, мэм. — Алек шагнул вперед, оказавшись между леди Региной и мной.
То ли он защищал меня от нее, то ли демонстрировал мне, как легко может отделить меня от других. Находясь рядом с ним, я испытывала и влечение, и страх. Не знаю, какое из двух чувств было настоящим, а какое иллюзией. Может быть, оправданны оба.
— Она несла предмет, слишком для нее тяжелый. И нуждалась в помощи, чтобы отыскать свою каюту. Я имею в виду — вашу каюту.
Он не сказал, что Михаил угрожал мне. И кого он оберегает — меня или Михаила?
— Тесс часто прикидывается, что ей требуется помощь. Надеюсь, вас она не провела. — Леди Регина легко рассмеялась. — Со слугами всегда так. Они увиливают от своих обязанностей сразу же, стоит только отвернуться.
Она пыталась посрамить меня, но я не стыдилась. Я-то знала правду. И Алек тоже. Он уже так много знает обо мне… пожалуй, больше, чем мне бы хотелось. И это не придает мне ощущения безопасности.
Несмотря на свою застенчивость, Ирен попыталась сменить тему:
— Мистер Марлоу, вы уже видели Джона Джекоба Астора? Он в самом деле на борту?
— В самом деле, — ответил мистер Марлоу, заметно обрадовавшись смене разговора. — Со своей новой женой. Она ненамного старше вас.
Леди Регина не могла устоять перед сплетней, и вскоре вся компания пошла дальше. Родители и Лейтон вели светскую беседу, а Ирен брела вслед за матерью. Алек отстал на несколько шагов и шел пусть не рядом со мной, но ближе ко мне, чем к остальным. Его присутствие волновало меня как не очень приятный жар, когда стоишь слишком близко к огню.
Когда все завернули за угол и направились на корму, Алек повернулся ко мне. Теперь он стоял так близко, что я ощущала его горячее дыхание у себя на щеке.
Он резким голосом произнес:
— Ты им ничего не сказала.
— Нет.
— Ни про меня, ни про Михаила.
— Нет. Клянусь.
Алек наклонился еще ближе, впился в меня взглядом и прошептал:
— Если тебе дорога жизнь, молчи. Это единственное, что может тебя спасти. Ты меня слышишь, Тесс?
И пошел вперед так спокойно, будто вообще никогда со мной не разговаривал. Он даже улыбнулся, когда отец помахал ему, подзывая к себе. Я не знала, что и думать, но шагала следом, как и полагается послушной служанке.
Сказав мне, что Михаил нанесет удар, если я расскажу кому-нибудь о нем, пытался Алек меня защитить? Или это угроза?
Хоть так, хоть этак, он лишь подтвердил то, от чего я пыталась отмахнуться весь день. Мне угрожает опасность.
— Как ты могла повести себя так нахально, Тесс? — Леди Регина швырнула свою шляпу на диван в каюте Лайлов. — Вот так высунуться вперед! Попытаться завладеть вниманием Алекандра Марлоу!
— Мама, он сам заговорил с Тесс, — попыталась вставить Ирен, но леди Регина не обратила на нее никакого внимания.
Она отчитывала меня довольно долго, но я ее почти не слушала. Я стояла и вовремя кивала, но мысли мои были заняты угрозой Алека. Или предостережением — я все еще не знала, чем именно. И еще я не могла не думать о холодных глазах Михаила.
Я говорила себе, что свою часть сделки выполняю. Я никому ничего не сказала. Алек пообещал, что это меня защитит, и зачем бы ему врать? Молчать, никому не рассказывать про себя правду — до сих пор мне это помогало, верно? Значит, просто нужно помалкивать еще об одном случае.
Леди Регина допоздна выплескивала на меня свою злость, а потом мне пришлось одевать Ирен к обеду. Пока я помогала ей надеть синее, как васильки, вечернее платье, она не переставала извиняться передо мной за свою мать.
— Она просто нервничает, — говорила Ирен, как будто эта коровища вообще умеет нервничать. — В последнее время мама занята… очень многими делами. И поэтому сердится. Пожалуйста, не принимай этого на свой счет.
— Вам не нужно передо мной извиняться, — ответила я, зачесывая ее бесцветные волосы наверх и закалывая их гребнями с драгоценными камнями. По крайней мере это придаст им хоть какой-то блеск. Хорошо, хоть она уже достаточно повзрослела, чтобы носить высокие прически, это помогало мне скрывать, насколько прямые у нее волосы. — Я ваша прислуга и знаю свое место.
— Это не значит, что с тобой можно скверно обращаться. — Ирен посмотрела на свое отражение в зеркале и вздохнула. — О, ну какой в этом смысл?
— Сегодня вечером вы выглядите очень славно. Только нужно немного подбодриться. Улыбнитесь. Уверенность в себе — наполовину выигранное сражение, мисс.
Она в самом деле выглядела этим вечером лучше, чем обычно, — ей очень идет этот цвет и простой покрой платья. В любое другое время я бы гордилась своим мастерством. Как горничная леди, я должна следить за тем, чтобы Ирен выглядела с лучшей стороны. Когда ее мамаша мне не мешает и не напяливает на Ирен оборки, в которых тонет ее хрупкая фигурка и бледные «чистые» краски лица, Ирен бывает… ну, не восхитительной красавицей, но вполне хорошенькой. Может, я и стала горничной при леди, будучи слишком юной и не имея никакого опыта, но я быстро всему научилась.
Впрочем, сегодня вечером я не могла от души наслаждаться своим триумфом. Мне казалось, что я не слышу ничего, кроме шума крови в ушах и шепота Алека.
Молчи.
— Ну, не так уж и плохо, — протянул Лейтон, вошедший в комнату. Ирен нахмурилась. Она любит уединение, но ее брат уважает его так же мало, как всё (и всех) остальное. — По крайней мере сегодня вечером нам не придется тебя стесняться.
За его спиной я увидела Неда, чье веснушчатое лицо гневно пылало. Он терпеть не может, когда Лейтон цепляется к Ирен. Но Нед спросил только:
— Это все, сэр?
— Абсолютно. — Лейтон и вправду выглядел безукоризненно в смокинге без единой морщинки. — Весь вечер можешь быть свободным.
— И ты тоже, Тесс, — слегка улыбнувшись, сказала Ирен.
Но тут из соседней комнаты послышался голос леди Регины:
— Тесс, ты останешься здесь. Хорн занимается мной. Уложи Беатрис спать.
Мой желудок ныл от голода и страха, но что я могла поделать? Что мне приказывают, то я и должна выполнять.
— Да, миледи.
К тому времени, как я умыла малышку Беатрис, уложила ее спать и леди Регина меня отпустила, я уже ничего не боялась. Хотя всякий раз, как я вспоминала про угрозу Михаила или думала об Алеке, меня охватывала слабость, но голод все же преобладал. Мне казалось, что если я просто поем, то смогу выдержать все что угодно.
Но когда я добралась до своего третьего класса, время чаепития давно прошло. Во сколько в следующий раз накроют стол? Я торопливо зашагала по длинному коридору, ведущему, как мне казалось, в столовую, и наткнулась на Мириам, которую (что весьма интересно) сопровождал Джордж.
— Разве вы не должны заниматься делами корабля? — выпалила я, прежде чем успела прикусить себе язык.
Когда Джордж краснеет, он становится просто очаровательным — по крайней мере, для Мириам, уклончиво улыбнувшейся ему.
— В это время я не на дежурстве, мисс. Подумал, что мы с мисс Нахас можем прогуляться по палубе третьего класса.
— Конечно, мы будем рады, если ты пойдешь с нами. — Мириам кинула на меня испепеляющий взгляд, означавший, только попробуй, и умрешь сегодня же ночью.
Могла бы и не беспокоиться — у меня имелись совершенно другие планы.
— Спасибо за приглашение, но мне необходимо хоть что-нибудь съесть. Чаепитие еще не закончилось, правда? Я знаю, что здорово опоздала на первую смену, но… — Тут я прочитала правду по их испуганным лицам. — О нет!
Джордж поправил свой форменный китель:
— Послушайте меня. Идите на кухню. Персонал там как раз занимается уборкой. Назовите им мое имя, и они непременно вас покормят. Не переживайте, еды всегда остается полно.
Может, он сказал это только для того, чтобы красиво выглядеть перед Мириам, но я так не думала. И, честно говоря, мне было плевать.
— Седьмой лейтенант Джордж Грин, — повторила я на всякий случай. — Спасибо!
— Желаю тебе хорошо провести вечер! — крикнула вслед Мириам. Возможно, она говорила искренне.
Я помчалась по коридору, расталкивая нескольких запоздавших пассажиров, вроде бы возвращавшихся после чая, но уже начала сомневаться. Этого поворота я совсем не помнила, а коридор напоминал лабиринт. Я не привыкла ориентироваться в незнакомых местах, потому что впервые покинула дом, в котором проработала последние четыре года, а до этого провела всю свою жизнь в деревне.
Оглянулась, надеясь увидеть Мириам с Джорджем, но они уже скрылись из виду. Судя по внешнему виду, вокруг больше никто по-английски не говорил. Двое мужчин рядом походили на китайцев. Вот и спрашивай, куда идти!
Тогда я решила вернуться назад, к двери, которая ведет в первый класс. Может быть, оттуда я сумею найти дорогу в столовую?
Едва я подошла к двери, в желудке заурчало. Я понадеялась, что это ненадолго, но тут дверь распахнулась.
Из нее вышел Михаил.
Мне показалось, что от шока все мое тело превратилось в ледышку. «Все-таки он охотится на меня», — подумала я, но ошиблась — он выглядел не менее удивленным.
Но всего мгновение. Потом лицо Михаила посуровело. Он схватил меня за предплечье, причем довольно больно:
— Дурой будешь, если закричишь.
— Отпустите меня!
Он потащил меня сквозь дверной проем — откуда у него ключ? Я пыталась сопротивляться, но он был намного сильнее. И хотя мне хотелось закричать, я помнила слова Алека: «Молчи».
Когда мы оказались в пустом коридоре первого класса, Михаил придвинулся ко мне, пригвоздив меня к стене, и попытался нависнуть надо мной, но я для этого слишком высокая.
Это его ничуть не расстроило.
— Как приятно снова увидеться с тобой.
— Я никому не рассказывала про… про то, что случилось раньше, — выпалила я. — И не собираюсь!
— Возможно.
У него такие холодные глаза, что я снова ощутила ту дрожь. Трудно стоять вплотную под взглядом охотника. Он уперся руками в стенку по обеим сторонам от меня:
— Когда я увидел тебя в первый раз, решил, что ты просто искушение. Отвлечение от моей миссии.
«Шкатулка, — сквозь панику промелькнуло у меня в голове. — Он крался за мной в тот первый вечер, потому что уже нацелился на шкатулку Лайлов». Михаил еще сильнее приблизился ко мне, и я учуяла странный, звериный запах его кожи.
— А может быть, способ убить часок-другой до того, как я приступлю к своему дельцу с Лайлами.
Не знаю, имел ли он в виду провести этот «часок» со мной в постели или потратить его на то, чтобы уложить меня в могилу.
И тогда я настолько испугалась, что вообще перестала бояться. Я пришла в бешенство. Оттолкнула Михаила, уже не думая, попаду ли я в беду из-за того, что задела его.
— Если попытаетесь еще раз меня ограбить, я сообщу офицеру! И оставьте меня в покое!
Не успели слова сорваться с языка, я поняла, что совершила ужасную ошибку. Не потому, что толкнула, и даже не потому, что пообещала пожаловаться. Выражение лица Михаила изменилось в тот миг, когда я сказала «меня ограбить». В тот самый миг, когда я призналась, что знаю: то, чего он на самом деле хочет, находится в сейфе у Лайлов.
Он прыгнул на меня, схватив одной рукой за предплечье, а другой зажав рот. Я так сильно ударилась спиной о стенку, что из меня вышибло дух. Михаил удерживал меня на одном месте, как беспомощную куклу. Его сила превышала все мои представления, она была почти нечеловеческая.
— Очень разумный план! — шипел он, пока я пыталась вдохнуть. — Но я не допущу, чтобы моему делу помешала какая-то девка. Так почему бы не позаботиться о том, чтобы ты уже никому ничего не смогла рассказать?
Я обезумела. Я пыталась вцепиться в него ногтями, пыталась оттолкнуть, выворачивала шею, невзирая на боль. Но даже когда мне удалось завизжать, я понимала, что на помощь никто не придет. Эта часть палубы первого класса уже опустела. Возможно, пассажиры третьего класса что-то и услышат сквозь дверь, но ключа у них все равно нет.
Михаил схватил меня за волосы, и это было так больно, что из глаз брызнули слезы. Он поволок меня по коридору, а я все пыталась схватиться за что-нибудь, хоть за что-то, но бесполезно. Мы добрались до какой-то двери, он распахнул ее, и перед тем, как втолкнул меня внутрь, я успела прочитать вывеску: «Турецкие бани». Я пролетела сквозь тьму, сквозь жар и рухнула на четвереньки на пол, выложенный влажной зеленой и белой плиткой. Вокруг клубился банный пар, будто меня швырнули в густой туман. Я ничего не видела и не могла дышать. Свет падал только из коридора, очерчивая силуэт Михаила. Он вошел внутрь и захлопнул за собой дверь.
Я ожидала, что меня изобьют, изнасилуют или убьют.
Волка я не ожидала.
Сначала я увидела глаза. Золотисто-зеленые. Тусклые, но отражающие свет. Было так темно, что я едва различала какие-то очертания, по крайней мере поначалу, но весь свет, имевшийся в этом помещении, сверкал во взгляде зверя.
Я ахнула. Горячий, тяжелый от пара воздух обжег легкие, и я закашлялась, пытаясь отодвинуться от этих глаз, но обо что-то ударилась. О кого-то. Михаил. Он стоял прямо у меня за спиной.
Хохот Михаила эхом отразился от плиток помещения. Я отползла подальше, в угол, но его взгляд преследовал меня. Когда мои глаза привыкли к темноте, среди клубящегося пара возникли очертания огромного зверя. Заостренные уши, широкие плечи, мускулистые ноги, густая рыжая шерсть.
«Волк», — подумала я в тот миг, когда он зарычал.
— Он голоден, — сказал Михаил. Сам он ничуть не боялся. — Думаю, самое время его покормить. Согласна?
Волк прыгнул на меня, и я завизжала.
Я сумела увернуться, но всего на несколько дюймов. Когда он пролетел мимо, я ощутила и его вес, и скорость и заметила длинные белые зубы. Я быстро вскочила на ноги и помчалась через роскошное помещение бани, разыскивая другую дверь, не ту, возле которой стоит Михаил. Но двери не было. Вдоль одной стены вытянулся ряд небольших деревянных кабинок — вероятно, для переодевания. Мне было плевать. В них имелись двери, возможно, я сумею запереться.
Заскочив в кабинку, я чуть не выругалась вслух. Дерево такое тонкое, такое хрупкое. Но на что я рассчитывала? Кабинки предназначены для того, чтобы обеспечить уединение, а не защиту. Впрочем, это все, что у меня было. Я собралась с духом, придавила спиной дверку и вздрогнула — волк мчался прямо ко мне. Сейчас он проломит дверь и…
Но волк не ударился о дверь. Он резко остановился рядом с кабинкой. Я посмотрела себе на ноги, испугавшись, что он просто проползет в узкую щель под дверкой или укусит меня за щиколотку. Но и этого не случилось. Волк заметался взад и вперед. Взад и вперед. Я слышала, как он тяжело дышит, как клацают о плитки пола его когти.
И хотя я боялась так, что дрожала всем телом, у меня появилась возможность несколько секунд подумать. А что волк делает на корабле? Наверняка на борт корабля не должны грузить диких животных, а если и погрузили, то в клетке и в багажное отделение. Совершенно очевидно, что это дело рук Михаила, но я не представляла, с какой целью.
Тот ли это зверь, которого я видела в Саутгемптоне? Нет — этот худее и рыжий. В любом случае это волк, и в любом случае опасный. Если бы только здесь появился Алек и снова меня спас! Алек или еще кто-нибудь. Но, кроме Михаила, тут никого не было.
Он снова засмеялся, но намного тише — скорее, захихикал. Словно забавлялся так не менее тысячи раз.
— Как по-твоему, долго еще эта дверь тебя будет защищать? Три минуты? Пять?
Я не ответила. Мне нечего было сказать этому гнусному ублюдку.
— Волк уже совсем близко, — произнес Михаил. — Настолько близко, что чует твою кровь. Но он больше не помнит, каково это — быть волком. Если бы помнил, он тебя уже сожрал бы.
Волк замедлил шаги. Я слышала его дыхание.
В кабинке имелась невысокая скамеечка. Продолжая руками придерживать дверку, я забралась на нее. Теперь рыжий волк не сможет вытащить меня наружу, ухватив за лодыжки. Кроме того, я вижу Михаила. Он все еще стоял недалеко от двери и… снимал сюртук. Воздух тут был влажным, и белая рубашка прилипла к его телу. У него оказались такие крепкие, выпирающие мускулы, что он выглядел настоящим монстром. Ничего удивительного, что я не смогла его оттолкнуть. Теперь он разувается. Заметив, что я за ним наблюдаю, Михаил широко ухмыльнулся и распахнул на себе рубашку, обнажив заросшую густой шерстью грудь. Я отвернулась, чтобы не дать ему восторжествовать надо мной. Понятно же, что у него на уме, но как он собирается добраться до меня, если между нами дикий волк?
Михаил сказал:
— Если он забыл, что такое быть волком, придется ему напомнить.
Он зарычал, и этот низкий звук был очень похож на звериный рык. В точности как звериный. А потом он пронзительно закричал.
Я снова повернулась, почти ожидая, что рыжий волк напал на Михаила. Но волк оставался у моей кабинки, вздыбив шерсть, и из его глотки тоже вырывалось глухое рычание. Михаил, теперь совершенно голый, кричал все громче и громче…
И менялся.
Это пар играет надо мной шутки. Темнота. Мой собственный страх. Но нет. Я видела это. Оно в самом деле происходило.
Тело Михаила дергалось и изгибалось, лопатки сильно выдались вперед, спина изогнулась так резко, словно он сломал позвоночник. Он упал на четвереньки, изогнув шею назад, а лицо его искажалось, и он издавал кошмарные звуки, напоминающие то, как мясник пилит хрящи. Челюсти его росли. Зубы торчали наружу. А кожа темнела. Нет. На его теле вырастали черные волосы. Шерсть.
«Волк», — подумала я. Еще один волк, такой же огромный, как первый, только черный как смоль. Именно этот волк преследовал меня вчера вечером в Саутгемптоне, я его узнала. Только сейчас я поняла, что Михаил — монстр, существо из сказок, которыми пугают детишек, только настоящее. И он охотился на меня еще до начала путешествия, а сейчас… сейчас он собирается меня убить.
Черный волк рванулся к моей кабинке, я испуганно завопила и прижалась спиной к двери, ожидая, что он ворвется внутрь в любую секунду. Но тут я услышала еще один рык, и зверь схлестнулся со зверем.
Я выглянула над кабинкой и увидела, как рыжий волк прыгнул к глотке черного.
Теперь они напоминали дерущихся собак — рвали плоть друг друга, лязгали зубами и рычали. В густом паре я толком не видела, что происходит, но черный волк был крупнее, я почти не сомневалась в его преимуществе. Но рыжий волк не отступал, он вонзил клыки в плечо черного волка и не отпускал его.
В какой-то миг мне показалось, что рыжий волк меня защищает. Какая глупость! Он всего лишь хочет сам заполучить добычу.
— Помогите! — кричала я. — Кто-нибудь, помогите! — Мой голос эхом отражался от зеленых и белых плиток, но никого не было рядом.
От пара снова перехватило горло, я стащила с головы белый чепец, влажный от сырости, и прижала его к лицу.
Казалось, что сражение длится целую вечность, хотя, скорее всего, прошло лишь несколько минут. Я больше не ощущала течения времени. В мире не осталось ничего, кроме моего лихорадочного, сильно бьющегося пульса и трясущихся конечностей. С самого утра я чувствовала себя уставшей, а сейчас, ослабев от страха, понимала, что сил хватит только на то, чтобы не упасть. Но я продолжала удерживать дверь.
Наконец черный волк отступил. Он пятился от рыжего, тяжело дышавшего. Я снова услышала этот тошнотворный звук, волк неистово изогнулся и рывком встал на задние лапы. Черная шерсть исчезала, прячась под появившуюся кожу. И хотя я знала, что это Михаил, что все это время он был Михаилом, все равно с потрясением увидела возникшее жестокое лицо. Его плечо кровоточило, но рана заживала прямо у меня на глазах.
Его взгляд метнулся в мою сторону, и я опять увидела тусклые звериные волчьи глаза.
Захохотав, Михаил сгреб в охапку свою одежду и начал одеваться.
— Только посмотри на себя, — хохотал он. — Настолько тупая, что даже не понимаешь, что видела. Не можешь оценить показанное тебе чудо. Хорошенькие золотистые кудряшки прилипли к лицу. Красивая и тупая — очень аппетитная.
— А ты всего лишь цирковой урод, — крикнула я в ответ с напускной бравадой.
Это его взбесило. Михаил зарычал так же свирепо, как делал это, когда был волком.
— Ты не понимаешь, кто стоит выше тебя. Ты даже Бога не узнаешь, если Он перед тобой появится.
— Ты не Бог!
— Мой сородич как раз нагулял аппетит, — произнес Михаил, застегивая рубашку. — И я думаю, он хочет сам тебя заполучить. — Он открыл дверь, впустив внутрь узкую полоску света. — Не беспокойся. Утром я приду, чтобы обглодать твои кости.
Дверка захлопнулась, я услышала, как в замке поворачивается ключ. Я по-прежнему сидела в западне наедине с рыжим волком.
Он не кинулся на меня сразу. Может, он и проголодался, как сказал Михаил, но я видела, что он хромает и у него явно что-то болело. На полу виднелись капли крови, не только из раны Михаила. Он ранен. Сильно?
Достаточно сильно, чтобы я смогла убежать?
Я робко спустилась на пол и медленно открыла дверку кабинки, но, едва хотела сделать шаг наружу, волк повернулся и уставился на меня. Его золотисто-зеленые глаза ярко сверкали сквозь клубы пара. Волк низко опустил голову, как любое раненое существо, и я вспомнила, что рассказывал мне в Морклиффе садовник: раненые животные и есть самые опасные.
Я не решилась рисковать. Я метнулась обратно в кабинку и захлопнула дверку. Волк подошел ближе, снова пометался перед моей дверью и остановился достаточно близко, чтобы я слышала его затрудненное дыхание.
Я тряслась всем телом от изнеможения и страха, но заставила себя рассуждать разумно. Зверь ранен.
Ослабел. Возможно, ему уже не хватит сил, чтобы проломить дверку кабинки, а снизу он не проползет, слишком большой. Несомненно, он оправится, и тогда будет очень голоден, но на это потребуется время. А время на моей стороне.
Джентльмены из первого класса завтра захотят сходить в турецкие бани. Вероятно, бани открываются после завтрака. Это значит, что смотритель явится сюда, чтобы все подготовить, во время завтрака, а то и раньше. Помощь придет. Мне нужно только подождать.
Жара была невыносимой. Я сильно вспотела, кожа стала липкой, дышалось с трудом. Я боялась раздеться, мне казалось, что тогда я стану совсем уязвимой, но оставаться в мокрой, отяжелевшей одежде в этой удушающей жаре было еще ужаснее. Я с трудом стянула с себя промокшее форменное платье, оставшись в тонкой сорочке и нижней юбке. Стало немного легче.
Я подтянула колени, чтобы лечь на узкую скамеечку, и подсунула платье под голову. Рейки сильно врезались в тело, но я не обращала на это внимания. Волк снаружи улегся прямо под дверкой. Я видела только его рыжую шерсть. Он ждет. Он не собирается меня отпускать даже во сне.
Мысль ужасала, и я еще долго дрожала и кашляла. Но в конце концов сон взял надо мной верх, и я забылась.
Я проснулась, понимая только, что мне неудобно, все тело затекло и очень хочется спать дальше. Тут я открыла глаза, и странная обстановка, а также невероятные воспоминания, объяснявшие ее, заставили меня мгновенно вскочить. Я села и придавила руками дверь еще до того, как вспомнила, что делаю это из-за волка.
В помещение проникал свет — слабый, серый. Значит, уже заря. Должно быть, тут есть иллюминаторы. Я посмотрела вниз, но волк больше не лежал у меня под дверью. Я не слышала его тяжелого дыхания, не слышала клацанья когтей по плиткам. Может, он ушел? Или отошел достаточно далеко, чтобы я смогла подбежать к двери и заколотить в нее? Теперь-то кто-нибудь будет рядом?
Дрожащей рукой я стала открывать дверь, так медленно, что казалось, это тянется целую вечность. Никакого движения. Никаких звуков. Я выскочила наружу, собираясь кинуться к двери, ведущей в коридор, и…..через два шага резко остановилась. На полу, полностью обнаженный, с идеальной фигурой, практически в бессознательном состоянии, лежал Алек Марлоу.
Рыжий волк.
Несколько секунд, не в силах пошевельнуться, я могла только тупо на него смотреть. Ночью, находясь между сном и явью, я поняла, что рыжий волк — это еще одна версия Михаила, то есть еще одно превратившееся человеческое существо. Но со всеми этими разговорами про «друга» и «соратника» я пришла к выводу, что это был один из тех мужчин, с которыми Михаил шел в тот вечер в Саутгемптоне. Мне даже в голову не приходило подозревать Алека Марлоу.
Алек очнулся и увидел меня. Он перекатился на бок, чуть дальше в сторону. Может, хотел продемонстрировать, что не собирается меня трогать, а может, ему просто стало стыдно лежать голым перед едва знакомой девушкой.
Наверное, мне следовало убежать. Но, увидев, как он двигается — медленно, сконфуженно, я подумала, что бросить его тут одного будет слишком жестоко.
Он спросил:
— Что ты тут делаешь?
— Ты… ты не помнишь?
— Все как в тумане. — Алек попытался сесть, но у него ничего не получилось. Мускулистые руки дрожали и не выдерживали его веса. — А что случилось?
— Твой друг Михаил… он затащил меня сюда. Он… — Ну как мне это сказать? — Он изменился. Вы с ним подрались, а я не могла выбраться до тех пор, пока… пока ты не переменился обратно.
Теперь, при свете и наконец рассеявшемся паре, я смогла хорошенько осмотреться и увидела шкаф, в котором (можно биться об заклад) наверняка находились полотенца. И в самом деле, открыв дверку, я обнаружила стопку полотенец и махровых халатов. Вытащив один для Алека, я опустилась рядом с ним на колени. Плитки пола холодили ноги.
— Держи, — мягко произнесла я. — Ты как себя чувствуешь?
Он выхватил у меня халат, но был слишком слаб, чтобы надеть его, так что просто прикрылся им.
— Не надо волноваться, Тесс. Здесь ничего не произошло. Просто оставь меня и никому не рассказывай.
Я едва не рассмеялась:
— Ты что, в самом деле решил притворяться, будто я ничего не поняла?
Алек отвернулся от меня, уставившись в угол. Его челюсти сжались, он явно пытался подавить какое-то глубокое чувство. До меня дошло — стыд. Он стыдится того, что его таким увидели.
— Большинство людей… предпочитают забыть, лишь бы не признаваться самим себе, что они видели, — грубо бросил он. Голос его был хриплым, будто сорванным. Я вспомнила, как он рычал. — Ты должна уйти.
— Не могу.
— Потому что хочешь полюбоваться на монстра? — Зеленые глаза Алека полыхнули, правда на этот раз нормальным, человеческим огнем. — Или потому что жалеешь меня?
Непонятно, какой из двух вариантов ему отвратительнее.
Я скрестила на груди руки:
— Я не могу уйти, потому что дверь заперта. Поверь, я удрала бы отсюда давным-давно.
— О, конечно. — Тут он смутился и стал выглядеть настолько по-мальчишески, да еще и красивым, что я снова чуть не рассмеялась.
Но странность ситуации заставила меня промолчать. Я все еще боялась Алека. И все-таки сейчас он такой уставший, израненный, голый на полу турецких бань. Такой уязвимый.
И если я хочу получить ответы на свои вопросы, то сейчас самое для этого время.
— Значит, ты… — я замялась, потому что слышала это слово только в сказках, которыми пугают легковерных людей, — оборотень.
Алек поднял голову и посмотрел на меня. В свете зари его каштановые кудри слегка отливали рыжим.
— Да.
— И Михаил тоже.
Он с отвращением поморщился:
— Да. Старше. Сильнее. Могущественнее.
— Это он… сделал такое с тобой? — Я бы не удивилась. Это как раз в духе Михаила — совершить подобный мерзкий поступок. — Или ты родился оборотнем?
Глубоко вздохнув, Алек сел и закутался в халат. Я отвела взгляд. Только теперь, когда он кое-как оделся, я сообразила, что сама-то до сих пор в нижнем белье, сшитом из тонкой ткани. Следовало бы вытащить халат и для себя, но я просто подтянула коленки к груди.
Надев халат, Алек медленно поднялся на ноги. Похоже, каждое движение все еще причиняло ему боль.
Выпрямившись, он покачнулся, но устоял на ногах, не дожидаясь, пока я вскочу и помогу ему. Он посмотрел на меня:
— Я никогда никому этого не рассказывал. В смысле — никому, кроме отца.
Мистер Марлоу знает? Вот этого я не ожидала. Но как вообще можно было ожидать всего этого?
— Я стал вервольфом два года назад, — начал Алек. — Мы с отцом отправились на охоту в Висконсин.
Я никогда не слышала про этот Висконсин, бывший, очевидно, весьма опасным местом, так что представила его себе похожим на густые леса около Морклиффа, куда виконт иногда отправлялся пострелять дичь, — древние деревья, тянущиеся к самому небу, с такой густой листвой, что солнце сквозь нее не пробивается. Земля, заросшая папоротниками и покрытая ковром из мха. Полная тишина, которую нарушает только хлопанье птичьих крыльев.
На лице Алека играла горькая, печальная усмешка.
— Все случилось сразу после заката. Отец велел мне прийти к обеду, но я в тот день никого не подстрелил и поэтому отказался. Хотел доказать, что я великий охотник. Но в лесу меня поджидал другой охотник, более искусный.
— Михаил?
— Другой. Я даже его имени не знаю и того, как он выглядит в человеческом обличье, тоже. Разве что однажды он сам захочет мне показаться.
Судя по тону Алека, со стороны вервольфа будет крайне неразумно ему показываться. Я буквально чувствовала это его желание отомстить. Оно витало в воздухе и казалось осязаемым, как стены.
— Сначала я даже не понял, что со мной произошло. Думал, меня просто укусил волк. Но я сразу же заболел — заболел так сильно! Господи, какая это была горячка! Помню, как я метался в постели и думал, что теперь знаю, как себя чувствует мясо, когда его поджаривают на шампуре.
Однажды я тоже так болела… ну, не совсем так, но хорошо понимала, что он имеет в виду.
— А потом наступило полнолуние, — рассказывал дальше Алек. — И я впервые превратился в волка. К счастью, в это время я находился в конюшне и рядом был только отец. Он сумел запереть меня там. Лошадей мы, конечно, лишились.
Имелось в виду, он их всех убил.
Алек рассказывал все это с таким отвращением к самому себе, что я испытывала скорее сочувствие, чем ужас.
— Я уверена, что вчера полнолуния не было.
— Ты права, не было. Полнолуние очень важно для таких, как я. Именно тогда в нас просыпается проклятие. Когда силы в зените. И это единственная ночь, которой не избежать; что бы ни случилось, в ночь полнолуния мы должны превращаться в волков.
— А все остальное время вы можете выбирать? И вчера ночью ты сам решил превратиться и напасть на меня?
Внутри снова затрепетал страх, и я начала гадать, когда же появится утренний персонал. Алек все еще выглядел изможденным, но я видела, что с каждой прошедшей секундой он набирался сил. Приходил в себя.
— Нет. Господи, Тесс, нет! Я не контролирую себя, когда превращаюсь. Я вынужден быть волком каждую ночь, от заката до рассвета, и не важно, где я при этом нахожусь. Вот почему я стараюсь оставаться один в каком-нибудь надежном месте. Должно быть, Михаил меня нашел. У него на меня другие планы. — Он потер висок, словно у него болела голова. — На нас обоих.
Я стала вспоминать вчерашнюю ночь, ту небрежность, с какой Михаил откинул в сторону свою одежду, прежде чем превратиться в волка, и как он снова стал человеком задолго до того, как взошло солнце.
— Ты хочешь сказать… Михаил сам может выбирать, превращаться ему или нет?
— Он обладает такой возможностью. Потому что инициирован и вступил в Братство.
Боже мой, какая ненависть прозвучала в его голосе! Это меня напугало, хотя я понимала, что ненависть направлена не на меня, а на это неизвестное мне Братство. Но подобная ненависть ужасает, невзирая на то, на кого нацелена. Я съежилась в комок и плотнее обхватила коленки.
Алек вроде бы ничего не заметил. Он смотрел в иллюминатор, на утренний свет.
— Братство — это главное сообщество вервольфов. Правящая стая. Существуют и другие группы, но они меньше, слабее, и Братство их преследует. Должно быть, существуют и волки-одиночки, они прячутся, как делал поначалу я. Но Братство не остановится ни перед чем, чтобы достичь абсолютной власти. Они контролируют уличных бандитов. Контролируют членов парламента и конгресса. Для них нет никого слишком ничтожного и никого слишком высокопоставленного. Иногда мне кажется, что меня они выбрали специально, послали вер-вольфа напасть на меня, чтобы проще было взять под свой контроль папины деньги и влияние. — Он устало покачал головой. — Поехав со мной в Европу, отец думал, что помогает мне. Мы надеялись, что сумеем найти там людей… знающих. Людей, которые понимают, что со мной случилось, и которые сумеют это остановить. Мы собирались отыскать их, сколько бы времени это ни заняло. Но вместо них нашли Михаила и Братство.
— Почему они хотят тебя убить? Почему нападают на других оборотней?
— Они нападают только на тех, кто не хочет вступать в Братство, — ответил он. — А меня хотят инициировать. Вот для чего Михаил плывет на «Титанике». Чтобы заставить меня присоединиться к ним.
Алек произнес это так, словно худшей участи не существовало. Я не понимала. Для меня Братство звучало пугающе, но ведь Алек оборотень, как и они, так почему же он не хочет стать одним из «правящей стаи»? Бессмыслица какая-то.
— Если это даст тебе право… превращаться или не превращаться по своему желанию, почему ты не хочешь к ним присоединяться?
— Потому что они монстры. — Алек оглянулся через плечо. Уголок его рта приподнялся в невольной улыбке. — Ты ведь и меня считаешь монстром, да?
— Объясни, в чем разница. — Раз уж я оказалась запертой на одном корабле с Алеком и Михаилом, мне нужно было это знать.
— Братство убивает людей, чтобы питаться ими и просто для развлечения. Они пугают и мучают людей, чтобы повеселиться, в особенности женщин. А если женщина становится вервольфом, Братство даже не рассматривает возможность завербовать ее. Просто убивают. Они утверждают, что женщины-оборотни «ослабляют стаю». И я не смогу пройти инициацию, а потом делать то, что захочу. Старшие члены распространяют свою власть на других после их инициации, возможно даже, контролируют их сознание. Я точно не знаю, но не имею ни малейшего желания выяснять.
По крайней мере, Алек не шальной убийца. Я все еще не доверяла ему, но уже расхрабрилась настолько, что встала на ноги.
Едва посмотрев сверху на то, как он с несчастным видом сжался на полу, я поняла, что одна из всех людей, не считая мистера Марлоу, на свете знаю его тайну и это дает мне определенную власть. Возможно, не такую уж большую, а знание это доставит больше неприятностей, чем пользы, но, если уж на меня охотятся, я должна воспользоваться возможностью черпать силу отовсюду, где только найду.
— Когда я увидела вас двоих вместе, там, возле большой лестницы, вчера утром, ты именно тогда понял, что Михаил последовал за тобой на борт корабля, да?
— Да. — Алек привалился к стене, все еще устало, но теперь мне казалось, что усталость эта скорее моральная, чем физическая. — Мы с отцом купили билеты в последнюю минуту, но они все-таки как-то об этом узнали. У Братства везде шпионы.
Значит, они действуют не вместе. Но может быть, Алек знает, что от меня хочет Михаил?
— А почему Михаил преследует меня? Зачем ему шкатулка Лайлов?
Алек вздохнул:
— Не знаю, хотя и задавался этим вопросом. Он сказочно богат, поэтому не будет связываться с воровством просто ради денег. В той шкатулке лежит что-то особенное. Что-то уникальное. Что-то, чего никаким другим способом Михаил добыть не может. — Его зеленые глаза всматривались в мое лицо. — Ты не заглядывала внутрь?
— Нет. Она заперта, а ключа у меня нет.
— И я не думаю, что ты когда-нибудь слышала о какой-либо связи между семейством Лайл и вервольфами.
Я невольно рассмеялась:
— Нет, конечно.
Он вздернул подбородок:
— Но разумеется, ты не можешь знать всех их секретов, правда? Ведь ты всего лишь прислуга.
И хотя Алек произнес это совершенно прозаично, без презрения, которое вкладывали в это слово Лейтон или леди Регина, то, что он так запросто от меня отмахнулся, все равно сильно задело.
— А кто, по-твоему, больше слуг знает обо всем, что происходит в доме? Да никто. Я знаю о каждом живущем в Морклиффе такое, о чем никогда не догадаются остальные члены семейства.
Ну да, это походило на хвастовство или на угрозу, что я все могу рассказать, и я сразу пожалела о своих словах. Но Алек не стал расспрашивать и, похоже, здорово растерялся.
И я воспользовалась этим преимуществом:
— А почему ты возвращаешься в Соединенные Штаты, если так и не нашел исцеления? Чтобы убраться подальше от Братства?
— Частично. — Лицо его потемнело, но не от гнева, а от печали. Алек обернулся ко мне, и я поняла, до чего он отчаянно одинок. И разговаривает он со мной не только потому, что чувствует себя обязанным, но потому, что, пусть даже он стыдится своей тайны, все равно ему легче оттого, что можно хоть с кем-то поговорить. — Но… я слишком опасен для приличного общества. Для любого общества. Посмотри, что я едва не сделал с тобой ночью. И что мог сделать, если бы не поел плотно как раз перед закатом. Я заперся здесь, потому что это одно из немногих мест на корабле, где ничего нельзя сломать и где после наступления темноты нет людей, но даже тут я, по твоим словам, едва не… — Остаток фразы застрял у него в горле. Алек глубоко вздохнул и продолжил: — Я хочу найти какое-нибудь изолированное место на неосвоенных землях. Где-нибудь подальше, где смогу жить, не причинив никому вреда. Отец отвезет меня на Запад, поможет устроиться и оставит там. Ему давно пора снова вернуться к нормальной жизни. По крайней мере хоть один из нас сможет жить по-человечески. И может быть, тогда Братство до меня не дотянется. — Алек снова повернулся ко мне. — Но Михаилу нужна не только шкатулка. Тем первым вечером в Саутгемптоне… наверное, ты уже поняла, что он и был тем волком, что напал на тебя.
Я кивнула:
— Но зачем ему я? Ведь он хочет ту шкатулку.
— Для забавы. Шкатулка… из-за нее он начал преследовать Лайлов и тебя как их служанку. А потом захотел убить тебя. Для забавы. — Простота, с которой Алек это произнес, устрашала. — Тогда я подумал, что, если помогу тебе, он, возможно, больше никогда тебя и не увидит. Что займется мной и забудет про тебя. Но когда он заметил тебя на борту «Титаника»… В общем, теперь ты — это то, что он хочет, но не может получить. Доказательство того, что он не всемогущ. Поверь мне, это самое ненавистное, что только может существовать для Михаила. Ты должна быть очень осторожной, Тесс.
Алек подошел ко мне ближе, и хотя меня пронзила дрожь, это был не совсем страх. Утреннее солнце сияло все ярче, заливая его скульптурно вылепленное лицо почти ослепительным светом.
— Наверное, ты все равно никому ничего не расскажешь, что бы я тебе ни сказал. Кто тебе поверит? — Он вздохнул. — Но все равно… помоги мне сохранить эту тайну. Мне нужно всего несколько дней! — И выдохнул слово, которое словно оторвал от себя: — Пожалуйста.
Наши лица сблизились. Я попыталась представить его лицо, его глаза, его тело такими, какие принадлежали вчерашнему рыжему волку. Зверь был тут, прямо у него под кожей. Теперь я всегда смогу его увидеть. Сейчас, когда у меня появилась над ним какая-то власть, он очень добр ко мне, он так мило просит, и мне не хочется выяснять, как он себя поведет, если я не соглашусь.
— Я никому не скажу.
Он отступил назад и снова сделался чужим и далеким.
— И держись от меня подальше. — Голос джентльмена, привыкшего отдавать приказы и знающего, что ему повинуются. — Это ради твоего же блага. Михаилу определенно понравилась мысль использовать тебя как наживку для меня. Если он поймет, что мы разговаривали… что ты знаешь всю правду… он станет для тебя еще опаснее.
— Если ты сумеешь избежать общества леди Регины, мне не составит труда держаться подальше от тебя. — Я немного подумала. — Но предупреждаю, избежать ее общества не так просто, как сказать об этом.
В его зеленых глазах на мгновение вспыхнули искорки веселья, но он тотчас же посерьезнел:
— Если увидишь меня в обществе Михаила и я буду с ним мирно беседовать и не покажусь тебе… озабоченным или еще что-нибудь в этом роде — забудь про свою работу. Бросай Лайлов на произвол судьбы, а сама прячься, пока «Титаник» не войдет в порт.
— Почему?
— Потому что это будет означать только одно: меня инициировало Братство. У них вполне могут иметься способы вынудить меня, Михаил уже намекал на это. И если Братство сможет контролировать меня целиком и полностью, как они утверждают, он запросто прикажет мне убить тебя, и я послушаюсь.
Алек смотрел мне прямо в глаза и говорил искренне — он не может поклясться, что никогда меня не убьет. Я ничего не смогла ответить, просто кивнула.
После нескольких минут тягостного молчания Алек произнес:
— Жаль, что мы с тобой не встретились при других обстоятельствах. — Помолчал еще немного и добавил: — Спасибо за то, что хранишь тайну.
Он пересек помещение, зашел в кабинку и вытащил оттуда небольшой сверток — свою одежду, сообразила я, спрятанную там до утра. Но он сильно хотел уйти и направился прямо к двери. Вероятно, собирался пробраться в свою каюту и одеться там.
Я окликнула его:
— Дверь заперта, помнишь?
— Помню. — Алек сверкнул улыбкой, снова продемонстрировав, каким он может быть красавчиком, будь он счастливым и беззаботным. — У меня есть ключ.
Он отпер дверь и выскользнул наружу, оставив ее приоткрытой.
Он мог выпустить меня сразу же, как только очнулся! Я не знала, злиться или радоваться. Голова шла кругом от всего, что я узнала за последние несколько часов, от понимания, что мир вовсе не таков, каким я его представляла, — он в тысячу раз более странный и опасный. В кабинку за своей одеждой я шла как лунатик.
Но, увидев сырое, помятое форменное платье, резко пришла в себя. Нужно надеть его. Нужно возвращаться в первый класс, причем очень быстро. Даже после всего случившегося я должна идти к Лайлам и работать.
С трудом расправив сырой измятый комок и натянув на себя форменное платье, я выскочила в коридор и тут же наткнулась на стюарда.
— Эй, что ты тут делаешь? — сердито воскликнул он. Ага, теперь появился персонал.
— Отличное чувство времени, — пропыхтела я, — Мне нужно попасть в третий класс. Прошу прощения.
Восторга это у него не вызвало, но я просила всего лишь пропустить меня туда, где должна находиться, поэтому он не возражал. Я помчалась во весь дух. Конечно, нелепо волноваться из-за того, что леди Регина рассердится, — это после всего, что я узнала про оборотней и про то, что один из них стремится меня убить. Но даже это не заставило меня забыть, что эту последнюю неделю я должна оставаться горничной. Если я хочу начать новую жизнь в Америке, мне потребуется все мое жалованье. До последнего пенни.
А теперь у меня появилась еще одна важная причина убраться от них подальше. Чем скорее я оставлю службу у Лайлов, тем быстрее исчезну с глаз Михаила.
Теперь, при свете дня, я лучше ориентировалась и довольно быстро нашла свою каюту. Старые норвежские леди еще лежали в койках, натянув красно-белые одеяла до подбородка, но Мириам уже заправила постель и оделась. Она сидела на койке, энергично расчесываясь, и, увидев меня, не удержалась от шпильки.
— А я всегда слышала, что англичанки очень прилично себя ведут, — заявила Мириам. — Кто бы мог подумать, что я так быстро найду этому подтверждение?
— Не желаю слышать ни единого слова про приличия, — отрезала я и начала стаскивать с себя форменное платье, предназначенное только для вечерней работы. По утрам полагалось носить другое, и, хвала небесам, оно лежало аккуратно сложенное.
— Гляди-ка! — Мириам продолжала расчесываться, самодовольно усмехаясь. — Ты вернулась — и белье в порядке! Молодец.
Я сердито зыркнула на нее, но на объяснения времени не было. Если мои спутницы уже проснулись, Лайлы тоже просыпаются, и я должна привести в порядок Ирен до завтрака.
Одна из стареньких леди посмотрела на меня, прищурившись, и пробормотала что-то своей сестре — наверняка что-нибудь вроде того, какими шустрыми стали современные девушки. К моему удивлению, ее сестра фыркнула и ответила ей что-то такое, от чего старушка густо покраснела. И хотя я ни слова не знаю по-норвежски, могу биться об заклад, что ей напомнили, какими шустрыми были в свое время они.
— Ну право же, это просто стыд… — Мириам внезапно замолчала и перестала расчесываться. Она подалась вперед, пристально всматриваясь в мое лицо, и ее усмешка исчезла. — Господи, что с тобой ночью случилось?
— Ничего. — Смехотворное вранье. Мириам уже все поняла. — Я сейчас не могу объяснять. — Как будто когда-нибудь смогу.
— Тебя обидели?
— Со мной все в порядке, честное слово! — Я глянула на свою помятую униформу и застонала. — Точнее, будет в порядке до тех пор, пока леди Регина не увидит вот это.
После обеда я должна переодеться, но, чтобы выглядеть прилично, платье нужно погладить, а у меня нет времени.
— Дай сюда, — потребовала Мириам. Я молча уставилась на нее, и она повторила: — Дай его мне!
Все еще ничего не понимая, я бросила ей платье, все равно хуже уже не будет. Мириам внимательно его осмотрела:
— Оно негрязное, просто измятое. Я возьму утюг и приведу его в порядок.
Погладить вещь вовсе не развлечение. Нужно нагревать тяжелый чугунный утюг на плите или в камине, браться за ручку только через мокрую тряпку, чтобы не обжечь руки, от пяти до двадцати раз провести утюгом по каждой складочке… Это не пустяковая услуга, и мне бы в голову не пришло, что Мириам может такое предложить.
— Я… спасибо. Честно.
Она тряхнула густыми волосами:
— Отличный повод послать записку Джорджу. Спросить про прачечные на пароходе.
Я сделала вид, что поверила, и в первый раз за все время искренне ей улыбнулась. Кажется, я уже тысячу лет никому не улыбалась. Мириам не ответила мне улыбкой. Вместо этого она аккуратно разложила мою форму на койке, даря этой тряпке доброту, в которой не хотела признаваться.
Зеркала в нашей каюте не было, но какая разница? Я и так видела, что утренняя униформа у меня в порядке, и хотя волосы наверняка представляют собой кошмар кудрявой блондинки, это ерунда. Я просто заколю их наверх и. спрячу под чепцом, причем на это уйдет всего несколько секунд.
— Увидимся после ланча, — сказала я.
От одного слова «ланч» в желудке заурчало. Я мгновенно вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего утра. Последние события заставили забыть о еде, но сейчас я едва не упала в голодный обморок.
— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — Судя по лицу Мириам, я здорово побледнела.
— Все будет хорошо.
Я не позволила себе в этом сомневаться.
Благодарение Богу за мисс Ирен. Когда я вошла в ее комнату, она предложила мне бисквиты из жестяной банки.
— Я подумала, что вчера ты, наверное, пропустила обед, — сказала она, пока я жадно жевала. — Мама задержала тебя непозволительно долго.
— Вам бы следовало перестать сочувствовать слугам, мисс. — Противно такое говорить, но ведь это правда. — Пока мы с вами неплохо ладим, но, когда вы будете жить своим домом и слишком сильно тревожиться о каждом, кто на вас работает, прислуга сядет вам на шею.
Даже в Морклиффе все мы знали, что, если нужно повиниться, лучше начинать с Ирен, а уж она просила за нас своих родителей. С леди Региной это было бесполезно, но с виконтом иногда помогало. Но на каждого слугу, уважавшего Ирен за ее доброту, вроде Неда и меня, приходился другой, кто считал ее слабачкой. Не будь в доме более властных хозяев, половина прислуги просто не обращала бы внимания на ее распоряжения.
— Сейчас я не хочу об этом думать. — Она выглядела такой бледной, такой измученной.
Я хотела спросить, хорошо ли она себя чувствует, но в этот момент в комнату вплыла леди Регина — уже безупречно одетая благодаря чертовски старательной Хорн. Я поспешно отвернулась, сделав вид, что рассматриваю одежду мисс Ирен, и слизала с губ последние крошки.
— Опять бездельничаешь, Тесс. — Голос леди Регины звучал скорее раздосадованно, чем сердито. Значит, сегодня утром она нацелилась не на меня, а на Ирен. — Ирен, я хочу, чтобы сегодня ты надела то желтое платье. Оно такое изящное и освежающее!
Бледно-желтое платье сливалось с цветом лица Ирен, придавая ей болезненный вид.
— Может быть, розовое? — осмелилась подать голос я.
— Может быть, ты не будешь возражать мне? — отрезала леди Регина. — Думаешь, я не знаю, что больше подходит моей дочери? Или разбираюсь в последних модных фасонах хуже служанки?
Я думаю, ты разбираешься в модных фасонах времен своей молодости и не задаешься вопросом, что именно Ирен к лицу.
— Извините, миледи.
Ирен вздохнула так тихо, что ее мать ничего не услышала. Зато услышала я.
Леди Регина оставалась в комнате все время, пока ее дочь одевалась, и придиралась ко всему, что я делаю: и туфли Ирен плохо почищены (хотя в них можно было смотреться, как в зеркало), и причесываю я ее неправильно (слишком осторожно, на ее вкус, как будто, если я начну клоками выдирать несчастной девушке волосы, они волшебным образом сделаются кудрявыми). Но хуже всего было то, что леди Регина не переставала цепляться к Ирен.
— Нужно было отправляться одним, без Лейтона, — заявила леди Регина. — Он прекрасно мог поплыть на «Лузитании».
— Да, было бы не так совестно, — согласилась Ирен, пока я натягивала ей на ногу белый шелковый чулок. — Вчера вечером он в самом деле безобразно напился. Не могли бы вы поговорить с ним, мама, чтобы он не пил так много вина?
— Лейтон — молодой мужчина, а у молодых мужчин имеются свои слабости. Только очень глупые женщины пытаются сломить дух мужчины. Когда придет время, Лейтон женится и начнет вести себя как подобает, — сказала леди Регина, будто женитьба хоть когда-нибудь заставляла мужчину исправиться. Но голос ее звучал устало; непристойное поведение Лейтона в последние два года пошатнуло даже ее терпение по отношению к любимому ребенку. — Ты в очередной раз совершенно неправильно поняла меня, Ирен. Неужели ты настолько слепа, что не видишь, какие возможности могли бы открыться перед нами, если бы мы, две женщины, путешествовали сами по себе? Все джентльмены на борту предлагали бы нам свое покровительство.
Смысл в том, что женщины не в состоянии путешествовать самостоятельно и, если это случается, мужчины обычно предлагают свое «покровительство». Предполагается, что они возьмут на себя все светские представления, будут сопровождать дам на каждую трапезу и все такое. Обычай довольно приятный, но, как я заметила, имеет отношение только к дамам благородного происхождения. Бедную девушку или служанку вроде меня можно отправить одну с любым, самым сложным, поручением, и ни один из этих мужчин и не подумает «покровительствовать» мне, не поможет донести тяжелую шкатулку и не защитит от нетрезвых матросов.
— Говард Марлоу наверняка бы предложил. — Леди Регина внимательно наблюдала за тем, как я держу юбку от бледно-желтого платья, а Ирен ступает в нее. — И тогда ты бы проводила каждую трапезу рядом с его сыном.
При упоминании об Алеке мои пальцы задрожали, я с трудом застегивала пуговки на спинке платья и старалась, чтобы мое лицо оставалось бесстрастным.
«Держись от него подальше, Ирен. Потому что он опасен во всех смыслах, в каких только может быть опасен мужчина. Потому что он монстр. Потому что он погубит тебя и твою семью, всех нас, приблизив к Братству».
Тоненький голосок у меня в сознании добавил: «Потому что ты его совсем не знаешь, а я знаю. Я его понимаю. Я хочу…»
Нет. Даже мысленно я не осмелилась закончить эту фразу.
— Алекандр Марлоу не проявил ко мне никакого особого внимания, мама. — Ирен внезапно ужасно заинтересовалась своей юбкой и начала разглаживать ее ладонями. Отличный способ избежать взгляда матери. — Он, безусловно, очень подходящий молодой человек, но я не понимаю, почему он лучше, чем любой другой…
— Неужели ты не понимаешь, что необходимо торопиться, Ирен? В самом деле, даже после всего, что случилось?
У леди Регины сделалось очень странное лицо. Будь на ее месте кто-то менее грозный, я бы сказала, что она выглядит… печальной.
Ирен опустила голову и покачнулась. Я поддержала ее под локоть, но не подала виду, что слышу их разговор, и продолжала одевать Ирен.
Хозяева иногда считают своих слуг глухими, немыми, слепыми и тупыми, — во всяком случае, так можно подумать, если судить по тому, что говорят в нашем присутствии лорды и леди. Сказав Алеку, что никто не знает о секретах хозяев больше, чем слуги, я говорила чистую правду. Может быть, таким образом леди Регина намекала на стесненные обстоятельства семейства Лайл и на необходимость Лейтону и Ирен как можно быстрее вступить в брак. Но голос ее звучал так странно, а Ирен выглядела такой потрясенной…
— Ты должна выйти замуж, — сказала леди Регина, когда я завязывала на тонкой талии Ирен широкий кружевной кушак, пытаясь подчеркнуть ее выгодные стороны. — И выйти замуж как можно скорее. Если ты не ухватишься за в высшей степени подходящего молодого человека, предложенного тебе судьбой, то за кого тогда? — Ее глаза сверкнули, в комнате повеяло опасностью — что-то, чего я толком не поняла. — Кто достаточно хорош для тебя, Ирен?
— Я буду стараться, — пообещала Ирен. В ее голосе дрожали слезы, — Обещаю.
Я опустилась на колени, чтобы застегнуть туфли Ирен, а леди Регина продолжила совершенно безмятежным тоном, словно находилась с утра в чудесном настроении:
— Алек Марлоу вполне подойдет. «Сталь Марлоу» — это состояние, которое может посоперничать с любым, принадлежащим высшей английской знати. Да, они американцы, но невозможно получить все сразу.
— Что еще вы о нем знаете, мама?
Да уж не так много, как я. Интересно, как бы отреагировала леди Регина, если бы знала, за кого — нет, за что — она хочет выдать замуж дочь?
— Не очень много. Естественно, об отце известно больше. Тесс, волосы причесаны неудачно, переделай. Дай-ка вспомнить. Алекандр Марлоу. Учился в одном из лучших университетов Америки до тех пор, пока семья не переехала в Париж. Очевидно, дальше учился в Сорбонне. Не так давно шла речь о каком-то скандале…
Я затаила дыхание.
— …что-то связанное с французской актрисулькой Габриэль Дюмон. Все кончилось плохо. — Леди Регина пожала плечами. — Как я уже говорила, у молодых мужчин имеются свои слабости. Наверняка теперь он возвращается домой, чтобы войти в бизнес отца и наконец-то завести свою семью.
Я вспомнила, как Алек выглядел сегодня утром: безрадостное лицо, профиль, очерченный светом зари. Он хочет освободить отца. Хочет построить хижину на незаселенных землях, где никому не сможет навредить. Он никак не похож на мечту, которую преследует леди Регина.
Зато леди Регина знает о нем что-то, чего не знаю я. Снова делая прическу Ирен, я гадала, кто такая эта Габриэль Дюмон. Французская актриса. Звучит эффектно. Не думаю, что Алеку легко даются отношения с женщинами, ведь он каждую ночь вынужден превращаться в волка. И все же любой молодой человек, такой красивый и богатый, невольно привлекает внимание женщин.
В точности как привлек мое.
«Не будь дурой, — велела я себе. — Алек монстр, и, как бы сильно он ни хотел измениться, ему это никогда не удастся. Его преследует убийца. Ты не хочешь стать частью его жизни».
Но все причины, по которым я не должна была хотеть Алека Марлоу, казались мне и вполовину не такими реальными, как мучительное понимание того, что это он никогда не захочет девушку-служанку вроде меня.
Я отошла от Ирен, чтобы леди Регина смогла еще раз оценить мою работу. Она недовольно фыркнула, но придираться не стала.
— Пойду проверю, как там Лейтон… то есть я хочу сказать, готов ли Лейтон позавтракать с нами. Заканчивайте тут сами.
Когда леди Регина ушла, в комнате повисла ужасающая тишина. Ирен выглядела совершенно несчастной, и это на время отвлекло меня от собственных тревог. Неужели мать не могла хоть раз в жизни сказать ей ласковое слово? Я попыталась пошутить ради нее и ради самой себя. Время от времени Ирен нуждалась в такой поддержке.
— Ее милость уже практически выбрала для вас свадебный букет, мисс, правда?
Глаза Ирен наполнились слезами.
— О нет, мисс Ирен! Не надо. У вас все хорошо. — Я быстро сунула ей носовой платок и потрепала по руке. — Не надо плакать.
Она обмахнула лицо, несколько раз глубоко вздохнула.
— У меня все хорошо, — повторила она. — Давай найдем какое-нибудь красивое украшение. Что-нибудь по-настоящему чудесное, чтобы мама не смогла сказать, что я не стараюсь.
Я повернулась к ее шкатулке с драгоценностями, но Ирен покачала головой и вытащила что-то из тумбочки — ключ на цепочке:
— Нет, Тесс. Что-нибудь по-настоящему особенное.
Мы перешли в гостиную, сверкавшую дубовыми панелями на стенах и камином из зеленого мрамора. Ирен опустилась на колени перед сейфом, а я мысленно повторила комбинацию, убеждаясь, что не забыла ее. Затем Ирен вытащила наружу тяжелую шкатулку. Ирен отперла ее ключом.
Ради этого меня чуть не ограбили. Именно за этим Михаил охотится.
За этим?
Внутри перемешались предметы из драгоценных металлов, золотые, серебряные и бронзовые: подсвечники, украшения из драгоценных камней, древний кинжал с необычным асимметричным узором, несколько старинных монет. Лайлы забрали с собой почти все фамильные ценности. Интересно, сколько чего они собираются продать во время этого путешествия? Может быть, семейное состояние истощилось даже сильнее, чем я предполагала? Любая вещица из этой шкатулки стоила таких денег, каких я не увижу за всю свою жизнь, но самым ценным тут должно быть то, в чем нуждается Братство. Впрочем, я не могла догадаться почему. Зачем Братству пара подсвечников?
— Вот, — сказала Ирен, вытаскивая изысканную золотую булавку. — Можно приколоть их по обеим сторонам выреза. Будет красиво, правда?
Она сунула булавку мне в руку. Я провела большим пальцем по завиткам старомодного узора. Необыкновенно красивая. Невероятно знакомая.
— Но… их должно быть две. — Ирен обеими руками начала копаться в шкатулке. — Я уверена, что их две. Помню, как мама надевала их на бал два года назад. Где же пара? Неужели ее потеряли?
— Не волнуйтесь вы из-за нее, мисс Ирен. — Во рту у меня пересохло, я с трудом удерживалась, чтобы не дрожать. — Мне кажется, вот эти серьги подойдут вам куда больше. Сапфиры, да?
— А они не слишком вызывающие для утра?
— Нисколько, мисс.
В эту минуту я бы нацепила на Ирен даже диадему, лишь бы выпроводить ее на завтрак. Я больше не могла притворяться и болтать о пустяках. Мне хотелось громко завизжать. Мой давний страх снова поднял голову; оказывается, до сих пор я не знала, что такое гнев. Потому что я вспомнила, где видела эту булавку раньше. Точнее, где видела ее пару.
У моей сестры.
Все утро я выполняла свои обязанности как лунатик, не обращая внимания ни на дурное настроение Хорн, ни на налитые кровью глаза Лейтона, выползшего наконец из своей каюты. Время от времени в голове вспыхивали самые отвратительные мгновения прошедшей ночи — жестокость Михаила, Алек в виде волка, — но теперь к ним добавился и мой собственный ужас.
С минуты, когда я узнала золотую булавку, я оказалась снова в западне, в точности как ночью. На этот раз в западне прошлого.
Четыре года назад я пришла в Морклифф со своей сестрой Дейзи. Она была старше меня на три года и училась в школе. Она очень хотела закончить школу, как и я. Но отцу перепадало все меньше и меньше работы в конюшнях, потому что в моду вошли безлошадные повозки, да еще к нам собиралась переехать бабушка, и денег не хватало. Так что мы протащились три мили по грязной проселочной дороге, ведущей в огромное имение виконта Лайла.
— Это в самом деле просто дом? — шепотом спросила я у Дейзи, когда мы с ней шли к черному ходу, откуда входили слуги и торговцы.
Морклифф был таким громадным, таким великолепным со своими мраморными колоннами, что я решила: это некое подобие церкви. Может быть, большой собор в Солсбери, о котором я много слышала, но никогда не видела.
— Ты уверена?
— Да, здесь живут Лайлы. И если мы сможем тут работать, нам здорово повезет.
Она ободряюще улыбнулась мне. Весенний ветерок раздувал светлые волосы Дейзи, еще более золотистые и кудрявые, чем мои, и я подумала, что она похожа на ангела. Дейзи уже вышла из возраста, в котором девочки впервые начинают работать. Мне исполнилось тринадцать — самый подходящий возраст. Но я ничуть не сомневалась, что Лайлы возьмут на работу в свой дом именно такую хорошенькую и умную девушку, как Дейзи. Наша мать следила, чтобы мы говорили правильно. Она не уставала исправлять наши ошибки, и акцент не так сильно выдавал в нас местных жителей, как в случае с соседями. Я считала, что это главное мое преимущество. И хотя я страшно боялась даже входить в такой шикарный особняк, уж не говоря о том, чтобы в нем работать, мне становилось легче от мысли, что Дейзи рядом. Я не знала, что защита потребуется именно ей.
— Нет! — Малышка Беатрис швырнула через всю детскую серебряную ложку, заляпав передник Хорн яблочным соусом.
Я вовремя увернулась. Беатрис восторженно захихикала. Она уже становилась слишком большой для таких пакостей, но, похоже, никто не стремился ее приструнить. Очень жаль — если девочку окончательно испортят, ее безудержный темперамент превратится в отвратительный характер.
— Ну честное слово! — Лицо Хорн сморщилось в гримасе, сделавшей его похожим на сушеное яблоко. — Не понимаю, почему они не взяли с собой няню!
— Потому что не могут себе этого позволить, — ответил Нед из спальни Лейтона, где чистил ботинки. — Нам еще повезло, что у нас есть каюты, где можно ночевать. Леди Регина вполне могла обвязать нас веревками и тащить за кораблем до самой Америки.
— Не желаю снова слышать эту постыдную сплетню, Нед. — Хорн выпрямилась и приняла самый царственный вид — насколько это вообще возможно с заляпанным яблочным соусом передником. — Лайлы входят в число самых знатных и старинных английских семей.
Нед отозвался:
— А скоро будут входить в число самых бедных.
В любое другое утро я бы с трудом удерживалась от смеха, услышав эту шутку и увидев негодующее лицо Хорн. Но сегодня утром я просто продолжила штопать носки Лейтона, думая не о данных мне поручениях, а о делах давно минувших дней.
Я начала работать в Морклиффе уборщицей — чистила камины, выбивала ковры, мыла полы, всякое такое. Дейзи отправили в детскую помогать няне с новорожденной Беатрис.
Мы обе трудились от зари почти до полуночи, семь дней в неделю. Нас отпускали лишь на полдня в месяц, чтобы мы могли сходить в деревню повидаться с родителями. Но зато нам разрешили жить вместе, и это единственное, что делало каморку на чердаке терпимой. Она находилась под самой крышей, но в ней даже не было окна, чтобы любоваться поместьем с высоты. Летом жарко, зимой настолько холодно, что вода в кувшине для умывания замерзала, и первое, что мы делали, проснувшись утром в декабре или январе, — это брали камень и разбивали лед на поверхности, чтобы умыться ледяной водой под ним. Кровать для нас двоих была слишком мала, но мы спали в такой же дома; впрочем, мы росли, а я еще и вытягивалась в высоту, поэтому нам было очень тесно. Да еще дома мы роскошествовали, раз в год набивая свой тюфяк чистой свежей соломой, а судя по запаху плесени в Морклиффе, этот тюфяк набили несколько десятков лет назад.
— Во всем ищи светлую сторону, — сказала мне однажды вечером Дейзи, когда я расплакалась. Мне пришлось мыть переднее крыльцо щелоком, и руки покрылись волдырями. Причем плакала я не столько от боли, сколько от мысли о том, что завтра придется отмывать еще и заднее крыльцо, а значит, рукам придется еще хуже. — Зато нам не приходится днями и ночами выслушивать папины проповеди.
— Не так уж это было и плохо.
По правде говоря, я так не думала. С тех пор как наш младший братишка несколько лет назад умер от инфлюэнцы, папа фанатично ударился в религию. Больше он не называл нас озорными. Теперь мы стали порочными и грешными. Очень тяжело, когда тебя все время называют грешницей. Но не менее тяжело, когда кожа на руках трескается от щелока.
— Мы зарабатываем деньги, чтобы посылать их домой маме, — сказала она, гладя меня по голове. Единственная свеча у нас в каморке трещала, размывая тень от руки Дейзи на стене. — И здесь у нас есть шанс продвинуться, улучшить наше положение.
— Если я буду очень стараться, меня могут сделать старшей горничной в холле. И тогда я стану носить не такое дурацкое форменное платье и не буду обжигать свои руки, а заставлю делать это несчастных уборщиц, которыми буду командовать. Как-то не особенно впечатляет.
— Я не об этом. — Дейзи заботливо укутала меня тонким одеялом, как будто больше всего я страдала от холода. — Я имею в виду… возможности, вот и все.
Следовало бы спросить ее, о чем она, собственно, говорит, но я не спросила.
— Осторожнее! — воскликнула Хорн, когда я стала пришивать кружева на рукаве платья, которое леди Регина надевала вчера вечером. На самом деле это обязанность Хорн, но она как раз выполняла работу отсутствующей няни, пытаясь надеть на Беатрис фартучек. — Она обязательно проверит платье, скорее всего сразу же, как вернется в каюту.
Я шью лучше, чем Хорн, и она знает это, но, по правде говоря, руки у меня тряслись, и я с большим трудом делала ровные стежки. Я изо всех сил пыталась сосредоточиться только на кружеве у себя на ладони, только на иголке в пальцах.
Мне нужно поспать. Мне нужно как следует поесть. Мне нужно как-то защитить себя от Михаила. Мне нужно узнать, чего хочет Братство. Мне нужно, чтобы Алек… стал кем-то, кем он никогда не будет. Мне нужно вернуться назад в прошлое и предостеречь Дейзи. Я не могу получить ничего из того, что мне нужно.
Когда это началось, чуть больше двух лет назад, я думала, что Дейзи просто заболела. Ничего удивительного, если учесть, какой суровой была та зима и какой холод стоял на чердаке.
Почти каждое утро после завтрака ее тошнило; я просыпалась, слыша, как ее рвет в таз для умывания.
— Скажи поварихе, — говорила я сестре, отводя назад ее волосы. — Она не такая противная, как старуха Хорн. Она даст тебе что-нибудь полегче, например куриный бульон.
— Не говори поварихе, — давилась над тазом Дейзи. — Никому не говори. Никому, Тесс!
В нашей-то крохотной каморке, с единственным ночным горшком, я могла бы догадаться и раньше. Но только весной, однажды утром, когда я заметила, что форменное платье стало Дейзи тесно в талии, до меня дошло.
— О боже! — воскликнула я, глядя на нее. Сначала она не поняла, потом увидела мое лицо и торопливо завязала передник. Но было уже поздно. — Дейзи, ты не… ты… у тебя что, будет ребенок?
— Никому не рассказывай! — зашипела она.
— Ни за что! Но, Дейзи, если вижу я, увидят и остальные. Хорн увидит! Да все — раньше или позже.
И что она собирается делать, если уже ждет ребенка?
Дейзи тяжело опустилась на кровать. Никогда не забуду безутешного отчаяния в ее глазах.
— Нам придется скрывать это столько, сколько сможем. Я знаю, что уже совсем недолго. Но помоги мне, Тесс. Пожалуйста.
Я знала, как женщины беременеют, — невозможно вырасти среди ферм и не видеть, каким образом бараны и овцы продолжают потомство, — но не догадывалась, кто отец будущего ребенка. «Поклонники» не поощрялись, — кроме того, имея свободными всего полдня в месяц и проводя его в родительском доме, как она находила время, чтобы с кем-то встречаться?
Ответ нашелся быстро.
— Это кто-то в Морклиффе. В смысле — отец.
— Даже не спрашивай меня о нем.
— Нед?
По сути, это был единственный знакомый нам молодой человек, причем относился он к нам всегда по-дружески. Может, с Дейзи он вел себя особенно по-дружески? Я никогда не думала, что между ними что-то есть, но, с другой стороны, я даже не предполагала, что Дейзи уже не девственница.
— Никакой не Нед! — огрызнулась Дейзи. — Не говори ерунды.
— Голловей? — Это был младший дворецкий, красивый мужчина, хотя на несколько лет старше сестры.
— Нет.
Я напрягла мозги. В Морклиффе работали почти сорок слуг, большинство из них — мужчины, поэтому список подозреваемых получался очень длинным. Нам все время подмигивал шофер…
— Это Флетчер?
— Нет! Боже милостивый, Тесс, ты что думаешь, я переспала с половиной прислуги?
— Я же не в этом смысле, Дейзи! Просто… кто бы он ни был, он должен тебе помочь.
— Не поможет. — Она положила ладонь на едва заметную округлость живота. — Я просила. Много раз. Если я его назову, он просто будет все отрицать и возненавидит меня так, что не останется никаких шансов для ребенка когда-нибудь… он будет все отрицать. Поэтому я никогда и не скажу ни тебе, ни другим.
По тому, как она это произнесла я поняла что действительно не скажет, и заплакала.
— Что же ты будешь делать
— Не знаю. — Дейзи опустила голов на— голову на руки. — Не знаю.
Хорн догадалась через две недели она обозвала Дейзи шлюхой и, конечно, отправилась прямо к леди Регине. Леди Регина поступила так, как поступила бы любая истинная христианка-аристократ узнавшая, что одна из ее незамужних служанок забеременела. она уволила Дейзи и выгнала ее из дома в тот же день, заплатив ей всего лишь часть положенного жалованья. Глядя, как сестра бредет по длинной дорожке, ведущей прочь от заднего крыльца, я рыдала до тех пор, пока Хорн де надрала мне уши и не приказала Возвращаться к работе
Я понимала, что Дейзи ни под каким видом не сможет вернуться в родительский Дом. Едва отец узнал; что она забеременела, не обвенчавшись, он назвал ее хуже, чем Хорн, и вышвырнул из дому быстрее, чем леди Регина. В свой следующий выходной я не пошла домой, а отыскала Дейзи в деревне. На свои несколько жалких монет она сняла комнату в пансионе пользующемся сомнительной славой. Когда мы увиделись, она уже очень сильно растолстела и выглядела более бледной и измученной, чем раньше, так что я снова разрыдалась.
Когда я успокоилась, Дейзи протянула мне носовой платок, в котором лежало что-то тяжелое.
— В свой следующий выходу сюда де приходи Мне нужно, чтобы ты сходила в Солсбери.
Я в жизни своей не бывала в таком большом гopoде, как Солсбери. И до него так далеко — может быть целых пять миль!
— И что я должна там сделать?
— Заложи вот это. — Дейзи развязала платок, я увидела изысканную золотую булавку и ахнула:
— Ты не… Дейзи, ты ведь ее не украла?
— Я не воровка!
— Даже если бы и украла, я тебя не винила бы.
Кажется, это ее слегка успокоило, но она все равно продолжала настаивать:
— Я ее не украла. Мне ее подарили. Мне теперь нужны деньги. Думаю, она дорого стоит.
— Хорошо, — сказала я. — Обещаю, что сделаю.
Вероятно, ростовщик меня обманул, но он дал мне пятнадцать фунтов. Я в жизни не видела столько денег сразу. Эти деньги помогли выжить Дейзи, а потом и родившемуся у нее малышу Мэттью, а в этом году она вышла замуж за мясника Артура. Артур — хороший человек. Он относится к Мэттью как к своему сыну.
Так что у Дейзи теперь все хорошо, убеждала я себя, продолжая чинить рукав платья леди Регины. И может быть, она все-таки украла эту булавку. Я всегда так думала.
Но если она хранилась в той шкатулке, Дейзи потребовался бы ключ. Никто не даст няньке ключа от такой шкатулки, — значит, украсть ее она не могла. Кто-то должен был подарить ей эту булавку, как она и сказала.
Это могли сделать только двое. Один из них — виконт Лайл, но всю ту зиму он провел в Лондоне, уж не говоря о том, что он настолько жирный, что толком по лестнице-то подняться не может, не то что соблазнить девушку.
Второй…
Я аккуратно положила платье — пусть Хорн проверяет — и проскользнула в комнату Лейтона. Если бы кто спросил, что я там делаю, я бы ответила, что мне нужна вакса. Но Хорн была занята, бегая за Беатрис, Нед ушел по какому-то поручению, так что я на несколько минут осталась одна.
На столе Лейтона лежала стопка визиток. Я глянула: на них было написано «Лейтон Мэттью Лайл».
Мне и раньше казалось, что это его полное имя, но точно я не знала. В мои обязанности входило все связанное с Ирен, а не с ним. В те времена, когда я занималась уборкой, я вообще держалась как можно дальше от семьи. Хорн даже заставляла нас пользоваться только скрипучей черной лестницей, чтобы Лайлы вообще не подозревали, что мы существуем, словно их дом остается чистым по волшебству.
Но Дейзи, как нянька, все время находилась рядом с семьей. Должно быть, Лейтон частенько заглядывал в детскую проведать свою маленькую сестричку, когда та была еще прелестным младенцем, немного потетёшкать ее и отдать обратно. В те времена он пил меньше и выглядел гораздо более франтоватым. Наверное, пытался очаровать Дейзи. Вероятно, давал обещания.
Не важно, как все это произошло, теперь я знала точно: отец ребенка — Лейтон. Они вышвырнули ее не только потому, что она забеременела. Ее вышвырнули потому, что это был его ребенок. За то, что она станет матерью их внука. Я всегда знала, что семейство Лайл обошлось с Дейзи слишком жестоко, а теперь понимала, что они еще и лицемеры. Во мне закипал гнев, в висках пульсировало, кулаки сжимались сами собой. Только подумать, что я выросла, восхищаясь ими, считала, что это самая благородная семья на много миль вокруг!
Они гнусные. Они подлые. Четыре последних года своей жизни я провела, намывая полы и стирая белье для людей более ничтожных, чем собаки.
Дверь в спальню отворилась. Я попыталась взять себя в руки до того, как меня заметит Нед или Хорн. Но, обернувшись, увидела Лейтона собственной персоной.
Рядом с ним стоял Михаил.
— Так-так, — произнес Михаил. Он смотрел на меня, хотя обращался к Лейтону. — Позвольте поздравить вас с тем, как замечательно вы украсили свою каюту.
Лейтон ответил:
— Ничто так не оживляет будуар, как хорошенькая девушка.
Они разразились хохотом, как будто услышали самую смешную шутку на свете. Может, Лейтон и вправду так думал, потому что отпустил эту шутку именно он. Но Михаил упорно не отрывал от меня взгляда. Я видела волка под человеческим обличьем. В какой-то миг я испугалась, что он нападет на меня прямо сейчас, но нет, не нападет, во всяком случае не на глазах у Лейтона. И все-таки мне пришлось уцепиться за спинку ближайшего стула, чтобы не упасть, и я заметила, что моя паника привела Михаила в восторг.
— Это займет всего минутку, — сказал Лейтон, переодевая сюртук и швыряя снятый в кучу одежды на полу, чтобы Нед потом привел все в порядок. — За ланчем вы непременно должны познакомиться с моей матерью, граф Калашников. Хотя, сразу предупреждаю, она попытается женить вас на моей сестре.
— Несомненно, ваша сестра совершенно очаровательна, — произнес человек, оказавшийся графом Михаилом Калашниковым. При мысли о том, что он будет прикасаться к Ирен или просто окажется где-нибудь рядом с ней, меня затошнило. Тут он обратился ко мне: — Вы выглядите такой… здоровой, моя дорогая.
Видимо, он надеялся, что Алек убил и сожрал меня.
Я сообразила, что Михаил и Лейтон только что познакомились, и почти сразу следом поняла, что так все Михаилом и задумывалось. Не сумев ограбить меня, он решил подружиться с семейством Лайл, и все ради того, чтобы подобраться к шкатулке и хранящимся в ней сокровищам.
И какую бы ненависть я ни испытывала в этот миг к Лейтону, мне все равно следовало предостеречь его, хотя бы ради Ирен. Но как? Я не могу рассказать Лайлам правду о Михаиле, не сообщив им о фактах, которые выставят меня настоящей сумасшедшей. Даже если я скажу, что он хотел меня ограбить, это прозвучит нелепо. Он плывет первым классом, как и они. С какой стати он вдруг станет кого-то грабить?
— Очень приятно познакомиться на борту с людьми, родственными тебе по духу, — говорил Михаил, расхаживая взад и вперед по небольшой каюте. — Тут так много напыщенных жаб! Мне нравятся молодые и энергичные люди. Те, кто любит упиваться наслаждениями жизни.
— Слушайте, слушайте! — самодовольно воскликнул Лейтон.
Он что, думает о моей сестре? Или о какой-нибудь другой девушке, которую погубил ради собственного удовольствия?
— И только подумать, что я знавал вашего милого дядюшку. Хамфри был человеком в высшей степени оригинальным.
— Сказать вам правду, мы все считали его чертовым болваном.
Искренность Лейтона обезоруживает так же, как и его улыбка. На какой-то миг он снова показался мне красавцем. Он может притвориться хорошим, если захочет, но я-то знала, что это всего лишь маска.
— Что ж, когда мы познакомимся поближе, я постараюсь обелить его память. Надеюсь, пока мы на пароходе, я смогу проводить много времени с вами и вашей семьей. — Теперь Михаил стоял прямо у меня за спиной, и я ощущала затылком его взгляд. — Как я уже заметил, в вашей каюте имеются просто удобнейшие… услуги. Скажите, Лейтон, насколько услужлива она?
Лейтон так же громко расхохотался над шуткой Михаила, как чуть раньше над своей. Я разрывалась между яростью столь сильной, что мне хотелось его ударить, и страхом, потому что Михаил подошел еще ближе. У меня просто мурашки по спине бегали.
Но я этого не показывала. Я стояла прямая словно струна, с каменным лицом. Я сильнее, чем думают эти бесполезные людишки.
— Простите, сэр.
Я быстро вышла из комнаты Лейтона, и ни один из них меня не остановил. Наверное, для виду следовало захватить с собой баночку ваксы, но теперь, раз уж я оттуда ушла, вряд ли кто-нибудь начнет спрашивать, что я делала в спальне Лейтона.
— Вот ты где, — сказала Хорн. — Леди Регина велела передать, что ей нужна итальянская шаль. Она сейчас на шлюпочной палубе. Отнеси ей, и давай поживее.
Я просто жаждала убраться отсюда, как можно дальше от Михаила. Но мне показалось очень странным, что Хорн посылает меня, вместо того чтобы пойти самой и оставить меня с Беатрис хотя бы на время. Тем утром девочка вела себя просто кошмарно: она уже умудрилась размазать джем по всему своему фартучку. Одной вещи в услужении ты учишься очень быстро: всякий раз, как кто-то просит тебя выполнить не твои обязанности, постарайся выяснить, в чем причина.
— А разве вы не хотите сходить?
В этом месте Хорн должна была рявкнуть на меня, как обычно, но она почему-то промолчала, а ее слезящиеся глаза уставились куда-то в пространство.
— Я предпочитаю не выходить на палубу, чтобы не видеть волн.
— Да почему?
Вроде бы любому захочется хотя бы на время сменить обстановку, пусть это даже элегантная каюта.
— Начинает кружиться голова, вот и все. Они мне не нравятся.
Она пыталась произнести это небрежно, но я уже все поняла. Гадкая старуха Хорн, которую мы все боялись, сама боится океана.
Может, мне следовало ее пожалеть. Или, вспомнив все, что она в свое время наговорила Дейзи, поднять ее на смех. Но больше всего на свете я хотела убраться отсюда подальше, поэтому просто схватила со стола шаль леди Регины и выскочила за дверь.
Следующие несколько минут я спорила сама с собой — частично потому, что хотела знать, частично потому, что, как ни прискорбна судьба моей сестры, она все же далеко не настолько страшная, как граф Михаил Калашников.
Изнасиловал ли Лейтон Дейзи? Он, конечно, не подарок, но наверняка не такой уж скверный человек. Вряд ли после такого она назвала бы своего сына в его честь. И эти разговоры про возможность продвинуться — теперь-то я понимала, что речь шла о Лейтоне. Дейзи не могла быть настолько глупа, чтобы надеяться на брак с Лейтоном. Но может быть, он обещал снять ей квартиру в Лондоне и поселить там. Он подарил ей булавку, возможно, дал еще сколько-то денег, потому что она на что-то жила, пока я не заложила подарок. А когда она забеременела, наверняка поняла, что это конец всему. Сказала ли она ему о будущем ребенке напрямик? Собственно, какая разница — он узнал об этом, когда Дейзи уволили, а может быть, и раньше, но даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей или моему племяннику. Возможно, она назвала мальчика Мэттью, чтобы устыдить соблазнителя и получить еще несколько фунтов.
Все эти мысли давили на меня, когда я, с шалью под мышкой, торопливо шла по шлюпочной палубе. Соленый океанский ветер трепал мое форменное платье, закручивал вокруг ног юбку. Я была настолько расстроена и взволнована, что могла бы пройти мимо леди Регины и Ирен, не заметив их.
Но вероятно, я ошибалась, потому что мгновенно узнала знакомое лицо, едва его заметила.
Алек.
Он выглядел так же безукоризненно, как и вчера вечером. Серый костюм сидел на нем безупречно, превращение из зверя в джентльмена прошло идеально. Единственное, что выбивалось из общего вида, — это его неукротимые каштановые кудри и печаль, затаившаяся в зеленых глазах. Он выглядел настолько одиноким, что это слегка пугало. Как же я не заметила этого вчера?
Как его обаяние и красота смогли скрыть эти душевные муки? Теперь, когда я о них знала, казалось, что они окутывают Алека ореолом.
Но страдающий человек опасен более, а не менее. Нельзя об этом забывать.
Мы с Алеком встретились взглядами. В первое мгновение в моей груди разлилось тепло, словно цветок распустился на припеке.
Но Алек почти тотчас же отвернулся и пошел в противоположном направлении. Ну конечно… он же сам сказал, что ради моего блага мы должны держаться как можно дальше друг от друга.
Но когда он это говорил, не знал того, что сейчас стало известно мне.
Я решила окликнуть его и едва не крикнула «Алек», но вовремя спохватилась:
— Мистер Марлоу!
Он мгновенно остановился. Я подбежала, и он прошептал:
— Тесс, я же тебе говорил…
— Забудьте о том, что вы мне говорили. Михаил подружился с Лейтоном. Он сейчас в каюте Лайлов.
— Он тебе угрожал? — Глаза Алека сузились, и волк взглянул на меня.
Я задержала дыхание.
— Еще нет.
— Будет.
— Он собрался заполучить то, что лежит в шкатулке, — выпалила я. — Он намерен раздобыть это любой ценой и хочет сделать это моими руками. Я думаю, просто жаждет. Вы уверены, что он плывет на пароходе ради того, чтобы инициировать вас? Может быть, все это время ему были нужны только Лайлы?
Уже несколько человек посмотрели в нашу сторону, и Алек заметил это одновременно со мной.
— Пойдем, — сказал он.
Мы сделали несколько шагов по палубе — я слегка приотстала, чтобы это не выглядело так, будто мы идем вместе, — и вошли в какую-то дверь. Она вела в очень странное помещение с непонятными механизмами. На полу лежали металлические штуки; я вспомнила, что точно такие же поднимал силач на деревенской ярмарке. Гантели — вот как они называются.
Должно быть, растерянность отразилась у меня на лице, потому что Алек сказал:
— Это гимнастический зал. Мужчины приходят сюда, чтобы упражняться в гребле или заняться боксом. Ну, знаешь, чтобы нарастить мускулы.
Только джентльменам, ведущим праздную жизнь, требуется специальное место для наращивания мускулов. После нескольких лет таскания ведер, полных воды, вверх-вниз по бесконечным лестницам я могу с легкостью побороть на локтях большинство пассажиров первого класса на этом пароходе.
Мысль о пропасти, лежащей между знатью и слугами, напомнила мне о Дейзи и о том, что с ней случилось из-за безответственности Лейтона. Видимо, это отразилось у меня на лице, потому что Алек посмотрел на меня намного мягче:
— С тобой все в порядке? Ты выглядишь так, словно тебя что-то тревожит. Я не имею в виду Михаила.
Его забота тронула меня сильнее, чем следовало.
— Вы очень проницательны.
— Ты побледнела. — Я видела, что Алек не хочет из-за меня беспокоиться, но ничего не может с собой поделать. — Принести тебе… может быть, стакан воды или бокал шерри? И нужно найти более удобное помещение, чтобы ты могла сесть.
Он думает, что я слабее, чем есть на самом деле, и это должно было меня раздосадовать. Но я потрясенно уставилась на него, потому что… он отнесся ко мне как к леди, а не как к прислуге. Алек хочет позаботиться обо мне — обо мне, которой всегда приходилось думать о нуждах других! И пусть это был совсем незначительный жест, я никогда не ожидала ничего подобного от богатого человека. Да, собственно, вообще ни от кого. В эту минуту я поняла, как чудесно, когда кто-то хотя бы иногда о тебе заботится.
Но тайны Дейзи принадлежат не мне, кроме того, у нас были дела поважнее.
— Со мной все хорошо, честное слово. Михаил… он сказал, что он граф Калашников. Это правда?
— Чистая правда. Он один из богатейших людей в России, друг императора.
— Это он так говорит.
— Я ему верю. Влияние Братства распространяется на самые высшие круги общества, Тесс. Для них. нет никого слишком низко или слишком высоко стоящего.
— Значит, мы должны понять, что Михаил пытается раздобыть. Если они такие могущественные, как вы утверждаете, и все-таки посылают кого-то настолько влиятельного за пыльной старой шкатулкой Лайлов, значит в ней лежит что-то чрезвычайно важное. И кто знает? Может быть, однажды вам самим это пригодится.
Алек посмотрел на меня с уважением:
— Мне нравится ход твоих мыслей, Тесс. Но я и раньше тебе говорил: я понятия не имею, что ему нужно. Кто знает, что находится в этой таинственной шкатулке?
— Я. Сегодня утром я в нее заглянула. Оказывается, у мисс Ирен есть ключ.
Может быть, мы с Алеком разговаривали только потому, что оба хотели спасти свою шею, но это достаточно важная причина для сотрудничества.
— Ну хорошо, и что ты в ней видела?
— Честно говоря, ничего такого, чтобы выглядело необычно.
Мне нужно было хорошенько все вспомнить, но, сказать по правде, я чувствовала себя довольно паршиво, меня пошатывало. Я села на ближайшую машину, больше всего напоминавшую стул в этом гимнастическом зале. Сиденье поехало, я скатилась на край.
— Это гребной механизм, — пояснил Алек.
Когда он это сказал, я и сама сообразила, как человек садится в это хитроумное приспособление и работает рукоятками, двигаясь вперед и назад, будто гребет веслами в лодке. Так что я просто покрепче уперлась ногами в пол.
— Дайте подумать. — Я зажмурилась и представила себе открытую шкатулку, в которой копается Ирен. — Какие-то подсвечники, ценные, но на вид ужасно простые. Им лет сто, не меньше.
— Сомневаюсь, что Михаилу нужны подсвечники.
Я сердито взглянула на него:
— Ш-ш-ш, дайте мне хорошенько вспомнить, ладно? — В жизни своей я не шикала на джентльменов, и пусть Алек не член высшего общества, а американский миллионер, он все равно считается джентльменом. Впрочем, он не одернул меня, а послушался и даже едва заметно улыбнулся. Я снова закрыла глаза. — Какие-то старые монеты, наверное испанские. Несколько изделий с драгоценными камнями: серьги с сапфирами, жемчужное ожерелье, диадема с опалами и… и золотая булавка. — Я с трудом сглотнула. — Одна из пары, вторая куда-то делась. И еще там лежал старинный нож, возможно кинжал, я точно не знаю.
— Кинжал? — Алек произнес это так, что я сразу распахнула глаза. Он напрягся всем телом, слегка навис надо мной, и я снова ощутила в нем волка. — Опиши его. Как можно подробнее.
— Примерно такой длины. — Я развела пальцы дюймов на девять. — Длинный, тонкий, треугольное лезвие. Рукоятка, возможно, сделана из золота, но он такой старый, что уже посерел. На ножнах что-то вырезано и позолочено. Резьба похожа на буквы, но это не английские буквы. И еще на рукоятке вырезано такое странное, я прочитать не смогла. — Я пальцем в воздухе повторила узор и тут же сообразила, что видела его раньше. Эту самую странно асимметричную букву «У» я заметила на часах Михаила.
— Это символ Братства! — Алек с такой силой ударил кулаком в стенку, что я подпрыгнула. Он этого даже не заметил, а начал расхаживать по гимнастическому залу. — Это Клинок Инициации.
— Что? — Слово «инициация» напомнило мне о том, о чем мы разговаривали сегодня утром. — Вы хотите сказать… для посвящения в Братство?
— Именно. — Алек прислонился к стене, запрокинул голову. Я видела, как двигается его адамово яблоко, когда он сглатывал. — Ты знаешь не все семейные тайны, Тесс. Кто-то из Лайлов, возможно несколько поколений назад, был связан с Братством.
Кто же это мог быть? Ну конечно! Дядя Хамфри, предположительно старый приятель Михаила. Виконт не любил говорить о дяде Хамфри. Тот жил далеко в деревне, в куда более скромном имении, чем требовало его положение в обществе. Виконт называл его чокнутым. Возможно, это все, что он знал о дядюшке. И теперь я гадала — он тоже был оборотнем? Или сражался с ними?
Впрочем, ну их, эти вопросы, они нас никуда не приведут.
— Так что с Клинком Инициации? Зачем он нужен Михаилу?
— Их выковали давным-давно, так давно, что все забыли, когда именно. — Алек посмотрел на меня сверху вниз еще печальнее, чем раньше. — И никто не помнит, как именно их полагается делать, поэтому они такие редкие и ценные. Сам кинжал из серебра. — Он помолчал. — Серебро может убить вервольфа. Запомни это.
Зачем он мне это говорит — чтобы я могла защитить себя от Михаила или от него самого?
Алек продолжал:
— Как Клинок Инициации, серебряный кинжал покрыт сверху золотом, чтобы вервольфы могли к нему прикасаться. Когда одному из нас наносят рану этим Клинком и взывают к древней магии, сверхъестественная энергия, разбуженная близостью вервольфа к серебру, производит изменение — этого никто толком не понимает. Но именно благодаря этому изменению мы можем превращаться в волка когда пожелаем, за исключением ночи полнолуния. Братство контролирует все Клинки Инициации и делает это много веков. Должно быть, этот до сих пор считался утраченным.
— И Михаил хочет его получить.
— Просто поверить не могу, что я был таким дураком. Решил, что он купил билет на этот корабль только из-за меня. Они хотят заполучить Клинок сильнее всего на свете, Тесс. Должно быть, они узнали о нем совсем недавно. Знай они о нем раньше, уже украли бы его у Лайлов. Сожгли бы их дом, если бы потребовалось. Михаил ни перед чем не остановится, лишь бы Клинок попал к нему в руки. — Он скользнул по стене вниз, присел на корточки, уперся ладонями в колени и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты понимаешь, что теперь Михаил знает: он может сделать это, не убивая тебя? Но ему плевать.
Не то чтобы я не боялась раньше, но теперь я по-настоящему запаниковала. Я полагала, что я просто игрушка для Михаила, он может мне навредить, но я могу молчанием купить себе безопасность. Как выяснилось, ему не требуется убивать меня для выполнения своей задачи. Он просто хочет меня убить. И воспользуется для этого любым предлогом.
Алек без слов понял мое состояние.
— Михаила можно считать кем угодно, но не глупцом, — сказал он. — Ему не нужны свидетели. В тот первый день на борту он напал на тебя в моем присутствии только потому, что рассчитывал уговорить меня встать на его сторону, а теперь знает, что из этого ничего не выйдет. Просто старайся по возможности не оставаться одна.
— Нетрудно находиться все время при семье, когда леди Регине каждые пять минут что-нибудь нужно. — Это я попыталась пошутить. Итальянская шаль все еще свисала у меня с руки. Когда я найду леди Регину, она будет в бешенстве. Да пусть орет на меня хоть целую вечность, лишь бы не оставаться одной. И тут я ахнула: — О нет! Завтра!
— Что завтра?
— Мои свободные полдня.
Я так их ждала! Во время путешествия в Америку каждый из нас — Хорн, Нед и я — должен получить свои выходные. Сегодня день Неда. Леди Регина сообщила нам об этом так, будто оказывала нам любезность. Но на самом деле она хотела, чтобы мы использовали свои свободные дни, пока семья плывет на пароходе и к их услугам имеются корабельные стюарды. Таким образом она рассчитывает заставить нас трудиться круглые сутки, когда мы доберемся до Соединенных Штатов. Ее мотивы не имели для меня никакого значения, пока я мечтала, что проведу свои свободные полдня, прохлаждаясь на палубе и подставляя лицо солнышку, в особенности с учетом моих планов уволиться вскоре после. Но теперь все эти часы вдали от семейства Лайл казались мне смертным приговором.
— Он сблизился с Лейтоном. Поняв, что я не с ними, он просто отыщет меня.
Алек обдумал это и кивнул:
— Значит, ты просто проведешь это время со мной. Невольно я… подвергаю многих людей опасности, являясь тем, что я есть, и просто обязан защитить хотя бы кого-то. Значит, будем держаться вместе.
Когда он это произнес, у меня в животе словно запорхали бабочки, но я не поддалась этому ощущению. Может, я больше верю Алеку, чем Михаилу, но ведь он тоже монстр.
— Вы сказали, чтобы я держалась подальше от вас. Ради моего же блага.
— Все изменилось. — Алек пытался рассуждать здраво, но я видела, что и он это чувствует — эту нелогичную мощную потребность быть рядом со мной. — Не нужно бояться. Мы все время будем находиться среди людей, в первом классе. — Его голос зазвучал мягче. — Надежно, как в банке.
— Надежно, как в банке, — повторила я. — Но, сэр, вы же не можете общаться с прислугой. Так не делается.
— Меня мало волнует, что об этом подумают. Никому не хватит смелости открыто возразить мне. Так что мы дадим отпор любому и будем делать вид, что их тут просто нет.
Неужели он и вправду не видит пропасти между нами? Должно быть, я даже рот открыла от изумления, потому что он пожал плечами и добавил:
— Став вервольфом, перестаешь волноваться о том, как приспособиться к другим.
Я обратила внимание, что он даже не предложил спуститься в третий класс, но на его месте и я бы этого не предложила. Конечно, Лайлы могут увидеть меня тут, наверху, и это будет ужасно, но, в конце концов, это большой корабль. И вряд ли я с этой шалью нашла бы леди Регину, даже если бы очень старалась, не зная, на какой она палубе.
— Я надену что-нибудь красивое, чтобы не бросалось в глаза, что я прислуга.
— Когда Лайлы тебя отпустят?
— Прямо перед ланчем.
— Значит, я буду ждать тебя внизу у большой лестницы прямо перед ланчем.
— Я еще не сказала «да». Нужно все как следует продумать. Разве обеденный зал первого класса не напротив лестницы? А что, если Михаил меня увидит?
— И что? Может, оно и к лучшему. Он поймет, что я тебя охраняю, и, возможно, хоть на время отстанет. — Алек снова поднялся на ноги, и на этот раз я встала вместе с ним. Так хорошо, что он выше меня; таких мужчин немного. Тут он повел себя весьма формально. — Вы принимаете мое приглашение?
«Не будь дурой. Этот человек проклят и обречен быть монстром. Он связан с темными силами, которых ты никогда не постигнешь. А даже если бы всего этого не было — после всего, что ты узнала о Дейзи и Лейтоне, разве не понимаешь, что ни одна служанка не должна доверять богатому мужчине?»
Самое глупое — отказываться от единственно возможной защиты только потому, что боишься собственного сердца.
— Да, — сказала я. — Завтра, перед ланчем, у большой лестницы.
Он ничего не ответил, но в его глазах я увидела отражение моей собственной радости и растерянности. Каким-то странным образом мы с ним были похожи. И вместе пересекли черту.
В конце концов я отыскала леди Регину. После выговора за то, что слишком долго несла ей шаль, меня отпустили переодеться из уже запыленной утренней униформы в вечернюю и съесть что-нибудь на обед, если хватит времени. Хотелось надеяться, что хватит; та липкая булочка, которую дала мне утром Ирен, оказалась слишком маленькой, чтобы возместить пропущенный вчера вечером чай. Должно быть, я была единственным голодным человеком на «Титанике», самом богатом корабле в мире.
Убедившись, что вокруг люди, я помчалась вниз, на палубу F, сквозь двери, разделявшие классы, и влетела в свою пустую каюту. В ней не было никого из моих спутниц и моей вечерней униформы тоже. И только я собралась выругаться хуже, чем наш садовник после пинты джина, как дверь отворилась и вошла Мириам. Ее густые темные волосы распушились и растрепались, как бывает, когда проведешь слишком много времени на влажной жаре. Но в руках она несла мою аккуратно свернутую форму.
— Ненавижу гладить, — буркнула Мириам.
— О, спасибо! — Я взяла форму и увидела, что Мириам проделала превосходную работу — платьем словно занимался профессиональный портной. — Правда. Это чудесно.
— Ты собираешься провести весь ланч переодеваясь или все-таки поторопишься, чтобы мы смогли поесть?
Следовало бы поправить Мириам: дневная трапеза называется ланчем только у богатых. Для нас это обед — основная еда в течение дня. А вечером, когда они обедают, мы всего лишь пьем чай. Иногда к чашке чая прилагается только кусок хлеба с маслом. Но кто знает, может, в Америке все по-другому?
Она не сказала этого напрямую, но предполагалось, что мы пообедаем вместе. Я торопливо переоделась, почистила и повесила утреннее форменное платье, надеюсь, что завтра оно будет выглядеть приличнее. Вот удивительно, хотя мы не обменялись ни одним дружелюбным словом, мы с Мириам каким-то образом подружились. До сих пор, помимо семьи, у меня не было друзей, в том числе и среди слуг в Морклиффе, так что это казалось странным, но при этом очень интересным.
Конечно, столовая в третьем классе выглядела не так роскошно, как в первом, но все равно это было яркое и веселое помещение со сверкающими белыми стенами и отлично отполированными полами. Мириам рассказала, что вчера вечером после ужина тут устроили танцы, потому что даже пассажирам третьего класса предоставили пианино. Какой-то итальянец вез с собой скрипку, а немец — аккордеон, так что они присоединились к пианисту-добровольцу неизвестной национальности и несколько часов играли для остальных,
— Даже некоторые корабельные офицеры пришли, — сказала Мириам как бы между прочим. — Ну, не капитан, конечно. Я уверена, он сюда даже носа не покажет.
Просто какие-то офицеры низшего ранга. — Я откусила большой кусок булочки и запила его чаем. — Как, например, седьмой лейтенант мистер Джордж Грин.
Мириам не стала ничего отрицать. Она подперла подбородок ладонью и задумалась.
— Он вовсе не похож на мужчину, которого я себе намечтала. Я думала про кого-нибудь из Ливана, может быть, нью-йоркского друга моего брата. А Джордж… о Тесс, он объездил весь мир! Даже в Индии был.
Было так забавно видеть ее мечтательные глаза, но я, конечно, не стала насмешничать. Проведя два дня с Алеком, я теперь гораздо лучше понимала эти чувства.
— Он кажется мне ужасно славным. И был так добр ко мне!
— Это правда, что у моряков есть девушка в каждом порту?
— Джордж не похож на такого. — Хотя откуда мне знать, какой он, этот Джордж? После всего, что мне стало известно за последние сутки, кажется, что я вообще ни про кого ничего не знаю, даже про самых близких людей. Я подумала об Алеке — человеке и монстре — и о времени, которое пообещала провести с ним завтра. — Очень трудно понять, когда можно доверять мужчине.
— Ты говоришь как девушка, у которой есть основания не доверять мужчинам. — Мириам выгнула бровь такой же безупречной формы, как крыло птицы. — А мне казалось, что у твоего ночного приключения есть какое-нибудь невинное объяснение.
Наши взгляды встретились. Мы обе долго молчали. Нас окружали звон тарелок и вилок и разговоры по меньшей мере на полудюжине самых разных языков, но воцарившаяся между нами тишина заглушала все остальное. Она меня поддразнивает… нет, Мириам в самом деле дает мне возможность признаться ей во всем, если я захочу. В некотором смысле я действительно этого хотела, но кто мне поверит?
— Ночью ничего неприличного не случилось, — сказала я,
— Ты отлично хранишь тайны.
— До чего блестящая дедукция! Ты просто Шерлок Холмс.
Мириам нахмурилась:
— Кто такой Шерлок Холмс?
Должно быть, в Ливане нет книг Артура Конан Дойля.
— Самый замечательный автор детективов на свете. Я скажу тебе названия его лучших романов. Приедешь в Нью-Йорк, поищи их в книжных лавках.
Правда, после вчерашней ночи я в жизни не стану перечитывать «Собаку Баскервилей».
Отличная попытка сменить тему, но Мириам продолжала озабоченно морщить лоб, так что я добавила:
— Это не моя тайна, вот почему я не могу тебе рассказать.
Мириам кивнула и спросила:
— Ну, если вчерашняя ночь не связана с любовными приключениями, то какому мужчине ты не доверяешь и почему?
Пожалуй, подойдет наименее запутанная часть правды.
— Завтра у меня выходной. Кое-кто просил меня провести его с ним. Алек.
— Ну что ж, в корабельном романе есть своя прелесть. — Ее вкрадчивая улыбка давала понять, что сама Мириам уже знакома с этой прелестью. — Впрочем, я удивлена. Когда ты успела познакомиться с кем-то из третьего класса? Ты же работаешь без передышки.
— Он не из третьего класса. — Я уставилась на картошку в своей тарелке. — Это пассажир первого класса. Алек Марлоу.
— Из первого класса?! — Ее это не впечатлило, а насторожило. — Я очень сомневаюсь в мотивах богатых мужчин, обративших внимание на бедную девушку.
— Да тут все совсем не так, — произнесла я как можно тверже.
С сомнением в голосе Мириам откликнулась:
— Может, американцы и другие.
— Может.
— Я скоро стану американкой. — Она глубоко вздохнула, и в ее улыбке появилось что-то новое. Предвкушение, неистовое и безрассудное, в точности как мое собственное. — Брат говорит, это чудесное место. Ничего похожего на старые глупые байки. Там полно народу и намного более шумно и грязно, чем можно себе представить.
— Думаю, это только в Нью-Йорке.
— Но я там и собираюсь жить, так что какая разница? Толпы народу, шумно, грязно и чудесно. И все всегда новое. Это мне и нужно. Совсем не такая жизнь, какую вела моя мать, а до нее ее мать, а еще раньше — ее мать.
Если подумать, у меня есть одна тайна, которую я могу раскрыть.
— Я тоже еду в Америку.
— Ну да, насколько я понимаю, именно туда наш пароход и направляется.
— Я имею в виду, навсегда. — Я еще ни разу не говорила этого вслух и, когда сказала, поняла, что теперь все кажется более реальным. — В конце плавания я уйду от Лайлов. И тоже начну все сначала в Нью-Йорке.
Поведение Мириам целиком и полностью изменилось. До сих пор она была готова выслушать меня и даже помочь, но сейчас впервые смотрела на меня как на человека, равного себе. Ее возбуждение удвоилось и накрыло нас обеих.
— Как здорово! Должно быть, тебя уже тошнит от работы прислугой! А где ты будешь работать?
— Вполне возможно, что снова стану прислугой, — призналась я. — Это то, что я умею делать лучше всего. Но зато можно будет работать не на такое противное семейство, если получится. И потом, я очень хорошо шью, вышиваю, делаю шляпки и все такое. Так что… думаю, что-нибудь да подвернется.
— Если честно, это не кажется мне хорошим планом.
Ее замечание задело меня очень сильно, потому что Мириам была права. Но как я могла искать работу в Америке, скрыв это от Лайлов?
Она прищурилась:
— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что тот богатый молодой человек из первого класса решит все твои проблемы? Мне кажется, ты не настолько дура.
— Поверь, я о таком даже не думала. Я знаю, что это… за пределами возможного.
Я вспомнила Алека, такого, каким увидела его сегодня утром, лежавшего в почти бессознательном состоянии на кафельных плитках турецких бань. Каким он был красивым. Каким израненным. И каким смертельно опасным зверем всего за несколько часов до этого.
Да, это невозможно. По причинам, о которых можно сказать вслух, и по тем, о которых не расскажешь никому.
Мои обязанности в тот день были такими же скучными, как обычно, но после всего, уже пережитого мной на этом корабле, скука казалась облегчением. Я убралась после Беатрис, постирала французское шелковое кружевное белье Ирен, нарядила ее в красивое платье к обеду — на этот раз цвета морской волны, которое не шло к цвету ее лица еще больше, чем утреннее желтое.
Хорн заявила, что сегодня вечером хочет выпить чаю в столовой третьего класса, и велела мне остаться с малышкой Беа. Впрочем, не так это было и плохо, потому что настроение девочки улучшилось, а супа и пирожных нам хватило на двоих. Она легла спать вовремя, и я осталась на несколько благословенных минут совершенно одна, чувствуя почти умиротворение.
Пусть я одна, хотя этого быть и не должно, но корабль — одно из тех мест, где Михаил не решится нанести удар. Он пытается втереться в доверие к Лайлам, и вряд ли они, включая надменную леди Регину, будут в настроении весело болтать со своим новым знакомым, если обнаружат в своих комнатах труп. Так что Михаил наверняка не решится убить меня из спортивного интереса, навсегда утратив возможность заполучить Клинок.
Впрочем, он может выбросить мое тело за борт. Меня охватил озноб, когда я сообразила, что сделать это будет очень просто. Кто найдет мой труп, плавающий посреди темного океана?
Но нет. Он так не поступит. Я видела его клыки, слышала его насмешки. Михаил не просто убьет меня. Он… он меня сожрет.
«Но здесь он этого не сделает, — твердо сказала я себе. — Потому что тут будет очень грязно, а весь ковер пропитается кровью». Но сегодня рассудительность не успокаивала меня так, как обычно. Страх свернулся в тугой ком в желудке, еда рвалась наружу, горло перехватило.
И раз уж я думала о Михаиле и о том, как быстро он подружился с Лейтоном, могла бы предвидеть то, что случилось дальше, но этого я не ожидала. Дверь открылась. Я быстро вскочила со стула, чтобы поздороваться с семьей… и Михаилом, вошедшим вместе с леди Региной.
— Как забавно, что вы в далекой Москве слышали о дяде Хамфри, граф Калашников, — сказала она, бросив свою меховую накидку на стул. — Он был известным коллекционером, но, признаюсь, я всегда считала его несколько… эксцентричным.
— Иногда эксцентричные люди по-настоящему гениальны, — ответил Михаил.
Он произнес это так, как произнес бы любой льстивый джентльмен, но выражение глаз противоречило беспечному тону. С того момента, как он вошел в каюту, Михаил смотрел на меня. И только на меня.
Я торопливо убрала на место накидку леди Регины, надеясь, что он не заметит, как сильно я испугана. Изо всех сил избегая его взгляда, я смотрела на всех остальных в комнате: на леди Регину, возбужденную появлением нового поклонника, на Лейтона, опять пьяного, и на Ирен, которая выглядела такой изможденной, словно весь день работала вместо меня. Очевидно, никто из них не знал, почему Михаил интересуется дядей Хамфри, и они ничего не подозревали; они не замечали уз, связывающих этого человека с миром сверхъестественного.
— Как жаль, что вы не можете познакомиться с виконтом Лайлом, — щебетала леди Регина. — Он бы обрадовался встрече с другом покойного дядюшки.
— В самом деле жаль, леди Регина. — Михаил плавно сделал еще один шаг в мою сторону. — А что помешало виконту отправиться с вами в путешествие? Надеюсь, не плохое самочувствие?
— У него дела в Лондоне, — слишком быстро ответил Лейтон.
Мог бы просто поднять табличку с надписью: «Он пытается договориться с кредиторами, чтобы мы могли продолжать жить как богатые люди, хотя остались без денег».
Но Михаил замял секундную неловкость с легкостью, присущей любому джентльмену:
— Деловые вопросы — такое бремя! Надеюсь, он скоро присоединится к вам в Штатах и я буду иметь удовольствие познакомиться с ним.
Ирен увидела меня, наверняка белую как простыню, и слабо улыбнулась:
— Ты можешь идти, Тесс. То есть Дэвис. Больше ничего не потребуется.
— Мне тоже пора уходить, — тут же сказал Михаил. — Вечер был чудесным, однако я должен пожелать вам
«О нет, не отпускайте его вместе со мной!» Скорее всего, мы окажемся в коридоре не одни, но вдруг? И тогда… я даже думать не хотела о том, что случится тогда.
Раз в жизни снобизм леди Регины сыграл мне на руку. Она ни под каким видом не собиралась так легко отпускать русского аристократа:
— Вы должны остаться выпить бокал бренди с Лейтоном.
— Чертовски верно, — буркнул Лейтон, пытаясь удержаться на ногах.
— Мы уже выпили бренди в салоне, и мне этого вполне достаточно… — Безукоризненная маска сердечности Михаила дрогнула; спеша к двери, я чуяла его нетерпение.
— Ирен, помоги же мне убедить графа. В наши дни так редко встретишь приличных светских молодых людей! Клянусь, этот Алекандр Марлоу от кого-то скрывается. Он что, намерен пропускать каждый обед на борту?
Михаил смотрел, как я уходила, отлично понимая, что попался в собственную ловушку. Уже выходя за дверь, я услышала, как он сказал:
— Может быть, мистер Марлоу просто не умеет получать удовольствие от жизни. В отличие от меня.
Оказавшись в коридоре, я пустилась бежать. Несмотря на толстый ковер, каждый шаг отдавался громким топотом. Хорошо одетым леди и джентльменам приходилось прижиматься к стенам, чтобы не столкнуться со мной. Зрелище было то еще, но меня это не волновало. Нужно вернуться в третий класс до того, как Михаил сумеет вырваться от Лайлов.
Я добежала до лифта, где лифтер служил мне гарантией безопасности, хотя и был всего лишь мальчишкой. Он улыбнулся мне, и я почувствовала себя виноватой. Не подвергаю ли я его опасности, просто находясь рядом? Вдруг Михаил убьет кого-нибудь другого, добираясь до меня?
Мальчик высадил меня в третьем классе, и я снова побежала. Глупо, конечно, — он никак не может преследовать меня тут. Но вечерний свет в коридоре показался мне не таким ярким, и я вообразила, что за спиной раздаются шаги.
Нет. За спиной действительно послышались шаги.
Я бежала все быстрее и быстрее, и шаги тоже ускорялись. Дверь в третий класс находилась прямо передо мной. Чтобы ее отпереть, придется остановиться, и в это время он меня догонит. Сердце колотилось как сумасшедшее, я решила повернуться и драться…
Резко повернулась и никого не увидела. И ничего не услышала.
Это эхо. Эхо моих собственных шагов.
Я рассмеялась над своей глупостью, но смех прозвучал как-то очень жалко, а сердце продолжало колотиться. Всю дорогу до каюты ноги мои дрожали.
В каюте было темно, пожилые норвежские леди уже спали, а Мириам еще не вернулась. Может быть, теперь моя очередь дразнить ее «ночными приключениями»? Но нет, еще совсем не так поздно. Наверное, они с Джорджем просто гуляют по палубе. Я могла бы сходить в столовую и посмотреть, не устроили ли там снова вечер танцев, но слишком устала, чтобы получить от этого удовольствие.
Этой ночью я хотела только спать.
Я надела ночную рубашку. Когда тонкий ситец скользнул мне на плечи, я вспомнила, в чем спала вчера — в нижней одежде, влажной от пара. И вспомнила Алека, запертого в турецких банях, снова превратившегося в волка. Воющего. Чудовищного. Ужасного.
Но когда я вспоминала, как болезненно дается ему превращение… когда представляла, через какую он проходит агонию (как Михаил), не имея ни выбора, ни надежды… нет, я не могла бояться Алека. Я испытывала только сострадание.
Уже собравшись залезть на свою верхнюю койку, я услышала шуршащий звук под дверью, посмотрела и увидела сложенный лист бумаги, просунутый в щель.
Какой-нибудь корабельный информационный листок? Я нахмурилась, опустилась на колени и взяла его. Сквозь щель под дверью проникало достаточно света, чтобы прочитать написанное.
На листке крупным почерком было написано:
Он не подписался, да ему это и не требуется.
Поняв, кто это написал, я сообразила, что свет, падающий из-под двери, прерывается в двух местах — как раз там, где должны стоять две ноги, если кто-нибудь находится по ту сторону двери и собирается войти.
Я не могла шевельнуться. Не могла закричать. Могла только оставаться на месте, сжимая в руке скомканную записку, и думать о том, что по другую сторону двери стоит Михаил. Мои спутницы уже крепко спали, но это две старые леди, которых он, не задумываясь, разорвет на части, чтобы добраться до меня.
А потом он ушел.
Не знаю, сколько времени я сидела, скорчившись, под дверью, но к тому времени, как сумела подняться, у меня болела каждая мышца. Дрожа, я забралась в свою койку и плотно закуталась в одеяло. Кому он сделает больно? На пароходе нет никого такого — Мириам, конечно, моя подруга, но, держу пари, Михаил об этом не знает.
Он не мог иметь в виду Алека. Не мог.
Я боролась со сном, потому что не знала, сумею ли проснуться.
— Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? — спросила Ирен в пятый раз за утро.
— Конечно, мисс Ирен.
Хотя чувствовала я себя отвратительно и выглядела примерно так же. Прошлой ночью я все-таки уснула, но ненадолго и не крепко, а когда в каюту вошла Мириам, у меня чуть разрыв сердца не случился. Еще пару дней без сна и еды, и Михаилу не придется меня убивать: я сама умру до того, как мы войдем в порт.
Ну ладно, тут я немного преувеличиваю, мне и раньше приходилось много работать без нормального отдыха и еды, но я выглядела бледной, и Ирен, конечно, это заметила.
Она отдыхала в кресле на палубе, придерживая рукой широкополую соломенную шляпу. Леди Регина куда-то отошла — вероятно, заискивала перед графиней Ротской, или леди Дафф Гордон, или еще кем-нибудь вроде них. Лейтон, скорее всего, играл в карты с Михаилом. И мать, и брат предпочли бы, чтобы Ирен налаживала связи с другими аристократами либо напрашивалась на покровительство богатых мужчин. Вместо этого она читала взятую в корабельной библиотеке книгу.
— Слушай, Тесс, — сказала Ирен, — ведь сегодня у тебя выходные полдня, так? Так почему бы тебе не уйти прямо сейчас?
До начала моего выходного оставалось не меньше часа.
— Вы уверены, мисс Ирен?
— Совершенно уверена. Только скажи Неду, чтобы он пришел и забрал меня, а то я опоздаю на ланч.
Она улыбнулась мне, откровенно радуясь возможности остаться совсем одной. Это удовольствие для нас обеих, сообразила я.
— Спасибо, мисс.
Я быстренько сделала реверанс и пошла в свою каюту. Мысль добираться туда самостоятельно немного пугала, но Михаил не ждет, что я освобожусь прямо сейчас, кроме того, корабль живет, бодрствует и полон энергии. Первый класс элегантен и утончен, прогулочная палуба представляет собой настоящий модный бульвар, но и третий класс, когда я до него добралась, тоже бурлил энергией. Казалось, что каждая мать и каждый отец вывели своих отпрысков из кают погреться на солнышке. Пока я шла по коридору, две маленькие девочки — судя по огненно-рыжим волосам, ирландочки — промчались мимо меня, причем одна тащила куклу ростом в половину себя.
Мириам в каюте не было, зато там находились обе норвежские леди. Они рядышком сидели на нижней койке и листали старый потрепанный альбом. Мы обменялись дружелюбными улыбками, ставшими нашим главным способом общения, и я занялась делом.
Никакого форменного платья на несколько благословенных часов. Прежде всего я нырнула в свою сумку, чтобы вытащить то, в чем собиралась провести этот день, то есть то, что обычно надеваю в свои выходные: простое темно-синее платье, которое сшила себе сама, с высоким воротом и достаточно свободное, чтобы отец не счел меня грешницей, собравшейся пойти по стопам сестры. Оно бы прекрасно подошло для нескольких часов на палубе третьего класса.
Но сегодня я пойду в первый класс. С Алеком. Никто ничего не скажет, если я надену это платье, но я не хочу. Так что я нырнула еще глубже в сумку, на самое дно, и нащупала кружево.
Один из немногих плюсов работы горничной у леди — время от времени хозяйка отдает ненужную ей одежду. У меня есть пара старых кожаных перчаток Ирен, вишневого цвета, пусть даже кончики пальцев и ладони в них потерты. Она подарила мне свое старое теплое пальто, когда оно вышло из моды — в середине январе вопросы моды волновали меня меньше всего. А несколько месяцев назад леди Регина решила, что это платье — кружевное, которое я сейчас держу в руках, — не годится для ее дочери.
Но у нас с леди Региной совершенно разные вкусы.
Атласный чехол у платья розовый, насыщенного яркого оттенка. Расшитые стеклярусом кружева почти того же цвета, но чуть темнее, и контраст только подчеркивает фигуру. Короткие узкие рукава заканчиваются прямо над локтем и задрапированы кружевами сверху. Талия высокая, под грудь; вырез достаточно глубокий, чтобы привлечь внимание, но не настолько глубокий, чтобы вызвать сплетни. Это одно из самых красивых платьев на свете, но я надела его всего лишь раз, в каморке на чердаке, пытаясь убедить себя, что можно его себе оставить. Единственные изменения пришлось сделать на подоле — Ирен ниже меня ростом, но запаса атласа хватило, чтобы выпустить его и удлинить платье. Я взяла его в основном потому, что такую красоту нельзя выбрасывать, но мне даже в голову не приходило, что когда-нибудь я смогу его надеть.
Решусь ли я выйти в нем на палубу? Осмелюсь ли впервые в жизни сказать самой себе, что я больше чем прислуга? Да… Решусь.
Начнем сначала и будем действовать постепенно. Я взяла расческу и занялась волосами. В основном я просто закалываю их наверх и прячу под чепец, потому что какой смысл делать что-то другое, если эта штука всегда у меня на голове? Но я уже давно причесываю Ирен и знаю, что к чему. Конечно, укладывать собственные волосы на ощупь и чужие, глядя на них, — это несколько разные вещи, но я довольно быстро собрала свои густые кудри в свободный узел на затылке, выпустив несколько прядок впереди, и стала похожа на идеальную американку с картин Гибсона.
Так, теперь лицо. Ни одна порядочная женщина не раскрашивает себе лицо, только проститутки и актрисы. Но это не значит, что не существует некоторых хитрых уловок. Сегодня утром я позаимствовала у Ирен парочку розовых бумажек. Это такие листочки с пудрой, не дающей коже чересчур лосниться. Пудра слегка окрашена в розовый цвет, придающий лицу свежий оттенок. Я потерла бумажкой нос, подбородок и лоб, чтобы мое отражение в иллюминаторе не выглядело слишком бледным и измученным. Конечно, улыбка на лице тоже сыграла свою роль.
Приличных туфель у меня нет, но платье достаточно длинное, чтобы скрыть это. Я надела платье. Так, теперь нужно как-нибудь застегнуть пуговки. Это сложно, потому что они на спине, но обычно я справляюсь.
Одна из норвежских леди подошла ко мне и застегнула пуговицы. Ее руки от возраста слегка дрожали. Я улыбнулась ей через плечо и сказала:
— Спасибо.
Пусть она не поняла слов, но зато поняла смысл сказанного и кивнула в ответ.
Вторая леди порылась у себя в сумке и вытащила завязанный узелком кружевной носовой платочек. Развязав его, она показала мне свою самую драгоценную вещь — пару настоящих жемчужных сережек, причем с довольно крупными жемчужинами. Леди Регина могла бы им позавидовать. Норвежка поднесла одну из серег к моему уху и кивнула.
— Нет, я не могу!
Но они настояли. Сами вдели их мне в уши. Я никогда в жизни не носила драгоценностей, тем более таких красивых. Они, конечно, давным-давно вышли из моды, должно быть, их передавали из поколения в поколение. Но я подумала, что эти простые линии выглядят гораздо красивее, чем разукрашенные клипсы наших дней. Сережки непривычно оттягивали мне мочки, и все-таки это было здорово. Когда я приду в первый класс, буду выглядеть так, словно мое место там.
Я испытывала потребность бросить вызов. Все эти годы, ухаживая за волосами и одеждой других людей, я чувствовала, что могу затмить любую дебютантку или светскую львицу, и вот наконец мне выпал такой шанс.
В каюте не было зеркала, но оно мне и не требовалось. По улыбкам на лицах старых леди я знала, что выгляжу прекрасно.
— Спасибо, — прошептала я еще раз, вытащила из кармана униформы фетровый кошелек со своими сбережениями и всунула его в руки той леди, что одолжила мне свои серьги. Вроде как сказала: «Вы доверили мне свою самую ценную вещь, а я доверяю вам мою». И я знаю, что она поняла.
Когда я возвращалась в первый класс на лифте, мальчик-лифтер смотрел на меня, слегка приоткрыв рот. Ему явно хотелось спросить меня о причинах такого преображения, но он не осмелился — как я поняла, даже видимость богатства заставляет людей относиться к вам по-другому.
Это стало еще очевиднее, когда я подошла к большой лестнице. Я подходила к ней и раньше, следуя за Ирен или леди Региной, но тогда я была в одежде прислуги, а следовательно, невидимкой. Сейчас я была самой собой. И меня видели.
Женские взгляды изучали модное платье и жемчужные серьги, и я видела, как они задаются вопросом, кто я такая и почему они не замечали меня раньше, и пытаются соотнести меня с известными семействами из «Книги пэров» Берка. Мужские взгляды были совсем другими. Прежде они или игнорировали меня, или оценивали, как могли бы оценить кусок мяса. Сегодня взгляды их были не настолько грубыми, но при этом более жадными, потому что они думали, будто к моей красоте прилагается еще титул или состояние. Не знай я другую сторону медали, это могло бы меня впечатлить. Я шла по лестнице, и мне вслед летели шепотки.
Когда я спустилась вниз, дверь на палубу отворилась и появился Алек. Он надел светло-серый костюм, так же прекрасно подогнанный по фигуре, как и остальная его одежда. Морской ветерок взъерошил его неукротимые каштановые кудри. Он окинул взглядом холл, разыскивая меня. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы узнать девушку-служанку в хорошо одетой женщине, идущей ему навстречу, но я сразу поняла, когда он меня узнал. Он не то чтобы увидел меня, скорее… с ним что-то случилось. Часть окутывавшего его одиночества исчезла. И со мной это тоже случилось — изменения затронули не только одежду; когда я находилась рядом с Алеком, я становилась именно той личностью, которой хотела быть. Расстояние между нами сокращалось, и не только потому, что мы шли навстречу друг другу.
— В тебе определенно скрывается нечто большее, чем то, что видно глазом, — сказал он вместо «здравствуй».
— Значит, нас уже двое.
Алек с некоторым удивлением рассмеялся:
— Могу я сопроводить вас на ланч?
Как будто забыл, что все это затеяно только с целью обезопасить меня. Но я не могла его за это винить, я и сама готова была обо всем забыть. Я сделала чопорное, как у леди Регины, лицо, и Алек заулыбался еще шире.
— Буду счастлива.
Алек предложил мне руку. Я приняла ее с таким видом, будто делала это уже сто раз. Я не помнила, что играю роль, не помнила про опасность, которую представлял собой Алек. Михаил тоже превратился в дурное воспоминание. Я растворилась в настоящем и в своем спутнике.
Мы не остались на общий ланч с пассажирами первого класса, а пошли в ресторан с меню, где можно заказать все что угодно и тебе это быстро принесут, — просто потрясающе. Мы сидели за столом, накрытым скатертью, официант расставлял перед нами фарфоровые тарелки. Я улыбнулась ему, хотя это неправильно. Обычно те, кого обслуживают, не обращают внимания на обслуживающий персонал, и это устраивает обе стороны. Но я хорошо знаю, что это такое, когда тебя не замечают, и поэтому не могла делать вид, что официант невидим.
Впрочем, потом я обратила все свое внимание на Алека. Нам не требовалось вести светскую беседу — этот этап мы прошли давно.
— Полагаю, вы бы стали управлять отцовским бизнесом, если бы не… если бы вам не пришлось уезжать на неосвоенные территории.
— Я этого никогда не хотел, — ответил Алек. Мы сидели и через окно любовались сверкающим голубым океаном, бывшим непривычно спокойным. Казалось, что мы не плывем по воде, а подвешены в небе. — И папа меня в этом поддерживал, да благословит его Бог. Слишком много отцов хотят, чтобы сыновья совпадали с заготовленным ими шаблоном.
— Не только отцы. — Я подумала о том, как леди Регина заставляет Ирен быть не той, кто та есть, вместо того чтобы ценить в дочери ее собственные качества. — Но если вас не вынуждали брать в свои руки «Сталь Марлоу», то чем бы вы занимались?
Алек как будто смутился:
— Всю свою жизнь я рос, наблюдая за работой отца, но меня вдохновляли не управление заводами и не продажа готового продукта, а чертежи и планы. Мысль, что можно рассчитать вес и размеры еще не существующего здания, а потом претворить это в жизнь… мне это казалось волшебством. И я изучал архитектуру. Сначала дома в Чикаго с помощью человека по имени Фрэнк Ллойд Райт[62], потом в Колумбийском университете. В Париже я пытался продолжать, даже встретился с Гюставом Эйфелем[63] это совсем не то же самое. — Он улыбнулся, но теперь за улыбкой скрывалась печаль. — Я хотел работать со сталью, только другим манером. Я хотел… сгибать ее в дуги. Погружать глубоко в землю, чтобы она выдержала здания невиданной доселе высоты. Архитектура — это лучший вид искусства и бизнеса. Соединение красоты и пользы.
Я почувствовала его любовь, как свою собственную..
— Вы не должны от этого отказываться.
— Разве у меня есть выбор?
— Но вы же могли учиться в Париже?
Алек отвернулся от меня и уставился в воды Атлантики:
— Я не могу повторять своих парижских ошибок.
Я вспомнила слухи о его романе с актрисой Габриэль Дюмон. Он ли разбил ее сердце, она ли его?
— Вы же старались, как можно лучше…
— Мое «лучше» оказалось недостаточно хорошим. — Его черты исказились чувством вины, таким сильным, что Алек показался мне совсем больным. Неужели он так сожалеет о том, что разбил сердце Габриэль? — Я больше никогда не попаду в эту ловушку — не буду жить среди людей. Или… ранить их. Чтобы я усвоил этот урок, страдать пришлось другим.
Как он, должно быть, ее любил. С моей стороны, конечно, глупо его ревновать, поэтому я изо всех сил постаралась не думать об этом и вернулась к теме разговора:
— Вы можете проектировать здания в любом месте, где бы вы ни жили. Разве нельзя просто посылать чертежи по почте?
— Дело не в том, что я не смогу заниматься проектированием. Дело в… налаживании деловых контактов. Привлечение новых клиентов. Работа в известной студии. Все это будет невозможно в Монтане, Айдахо или где я в конце концов окажусь.
— Вот если бы вы знали кого-нибудь, связанного со строительной промышленностью, — невинным тоном произнесла я. — Скажем, кого-нибудь из ведущих мировых поставщиков стали.
Он невольно рассмеялся над моей шуткой, но ко мне так и не повернулся.
— Я не хочу использовать отцовское имя, чтобы продвинуться. Я хотел сам создать себе имя, без нечестных преимуществ.
— Такое может сказать только человек, обладающий этими преимуществами. — Я взмахнула вилкой, чтобы подчеркнуть свои слова. — Послушайте лучше меня. Если бы у меня был богатый отец, который помог бы мне достичь в жизни того, что я хочу, неужели я бы чистила туфли мисс Ирен, как по-вашему? Насколько я разбираюсь в этой жизни, вы глупец, если не желаете использовать данные вам блага. Ведь вы же не собираетесь врать, жульничать или воровать, чтобы заполучить Говарда Марлоу в отцы. Он то, что он есть, и вы то, что вы есть. Да, когда вас укусили, вам выпала плохая карта — так используйте одну из тех хороших, что у вас на руках, чтобы возместить ущерб!
Он все-таки посмотрел на меня, ловя глазами мой взгляд:
— Вы рассуждаете не как девушка, которая собралась всю жизнь работать горничной у леди.
— Я и не собираюсь. — Я радовалась, что уже призналась в этом Мириам, — было легче сказать это сейчас. — Я скопила достаточно денег, чтобы уволиться сразу же, как мы прибудем в Нью-Йорк. Мне потребовалось на это два года, но я справилась.
— Это настоящее мужество, Тесс. Настоящая решимость. — Алек медленно кивнул и взял чашку с чаем. Восхищение, которое я увидела в его лице, согрело меня, далее голова закружилась. — Я думаю, что вы замечательная женщина.
— А я думаю, что вы замечательный мужчина. — Это прозвучало просто дерзко, поэтому я поспешно добавила: — Я имею в виду, помимо очевидного.
Он снова засмеялся. Я говорила, что мы подвешены в небе? Ничего подобного. Скорее, мы в нем парили.
Мы покинули ресторан и пошли по палубе. Прогулка оказалась куда приятнее, чем когда идешь с шалями в руках за леди Региной. Алек не отлавливал «достойных знакомств», вместо этого мы разговаривали с ним о песнях, которые нравились нам обоим («В лунном заливе»), и о зданиях в Нью-Йорке, которые я непременно должна постараться увидеть (Кэндлер-билдинг, еще только строящееся, Алек и сам с ума сходил, так хотел его посмотреть). Я рассказала ему несколько забавных историй из своей жизни в прислугах. Правда, Алек не счел их такими же смешными, как я.
— Погоди, у тебя на чердаке так холодно, что ночами замерзает вода? — Он не мог этого постичь. — Они там не топят? Даже печки нет?
— Кто это будет тратить дрова на слуг?
Честное слово, мне в жизни в голову не приходило попросить печку. Никто бы нам ее не поставил.
— Но это жестоко. Как можно поступать так с людьми, тем более с теми, кто живет в твоем доме?
— Должно быть, у твоей семьи тоже есть слуги. У них что, у всех есть печки?
Я-то рассчитывала пристыдить его, но ничего не вышло.
— У наших троих слуг приличные комнаты, и обогреваются они теми же печами, что и наши.
Конечно, я его просто не расслышала:
— Троих?
— Кухарка, шофер и экономка. Нам с отцом больше никто не нужен, и, честно говоря, я не знаю, чем занимался шофер последние два года.
— Но… как же вы одеваетесь по утрам?
Я подумала о том, как постоянно ворчит Нед, что Лейтон сделался совершенно невыносимым и чересчур требовательным во время своего утреннего бесконечного одевания.
Алек расхохотался:
— Сую ноги в штанины по очереди, и получается просто превосходно, клянусь!
В последние несколько лет Лайлы сильно урезали число прислуги, тем не менее нас в Морклиффе оставалось еще примерно тридцать пять человек, и леди Регина часто жаловалась, что этого недостаточно. Она сама даже ногу не поднимет, если можно этого избежать. Мне всегда говорили, что именно так светское общество и отличает знатных людей. Но состояние семьи Марлоу затмевает деньги Лайлов, однако они почти все делают сами. Не знаю, принято ли это только у них в семье, или все американцы такие, но в любом случае мне это нравилось.
У Лайлов столько слуг в первую очередь для того, чтобы продемонстрировать остальным, насколько они лучше. Алеку и его отцу ничего доказывать не нужно.
Тут я сообразила, что кое о ком он так и не упомянул:
— А ваша мама?
Алек помолчал.
— Она умерла шесть лет назад. Инфлюэнца.
— Простите.
Он предложил сесть на палубные кресла. Я устроилась в одном, пожалев, что не захватила для себя шаль, — солнце светило ярко, но до заката оставалось всего несколько часов, солнце довольно низко спустилось к горизонту, и казалось, что оно тянет корабль за собой на запад. Алек сел рядом, порылся в кармане и вытащил завязанный узелком кружевной носовой платок:
— Развяжи его.
Я не видела причин отказать. Когда узел поддался, я увидела небольшой медальон с изящной резьбой, висевший на тонкой цепочке. Я подняла глаза на Алека. Он кивнул, я нажала на защелку, медальон открылся. Внутри были две фотографии: прелестной женщины средних лет, вероятно ее последний портрет, и ребенка с неукротимыми кудрями. Маленький Алек.
— Он принадлежал ей? — спросила я.
— Она вложила его мне в руку за несколько часов до смерти. Мама сказала… сказала, что всякий раз, глядя на него, она вспоминала, как сильно я ее люблю. Поэтому я должен буду смотреть на него, когда она уйдет, и вспоминать, как сильно она любила меня.
— Как красиво! Я имею в виду то, что она сказала, но она и сама красавица. — «И маленький Алек», — хотела добавить я, но понимала, что он сильно смутится, если я об этом заговорю. — И медальон тоже.
— Жаль, что я больше не могу к нему прикасаться, — Я нахмурилась, и Алек объяснил: — Он серебряный. Чистое серебро. — Ну конечно. Серебро его обожжет. — За последние два года я в первый раз снова увидел мамину фотографию. Это было единственное, что мы взяли с собой в Европу, и… я мог, конечно, просить отца открывать его для меня, но каждый раз, глядя на ее фотографию, он очень сильно расстраивается. Поэтому я просто носил его с собой — это все, что я могу.
Я-то думала только про крупные трагедии в жизни Алека, а про мелкие даже не задумывалась. Но сейчас, глядя на его лицо, поняла, что и мелкие являются тяжелым бременем.
Мне хотелось утешить его, но я не знала как. Он поднял глаза от медальона, и наши лица почти бессознательно начали сближаться…
— А, юный мистер Марлоу! Вот вы где! — прокаркала леди Регина.
Вот это невезение. Я в ужасе подняла глаза и увидела, как она решительно идет вперед вместе с мистером Марлоу и Ирен. Сначала она никак не отреагировала на мое присутствие — ну да, она меня просто не узнала.
Зато узнала Ирен и с искренним изумлением ахнула:
— Святые небеса, Тесс! Как ты чудесно выглядишь!
— Тесс? — Леди Регина выпрямилась во весь рост.
Удивление сменилось яростью, и я мгновенно почувствовала себя самозванкой. Это не мое платье, всего лишь маскарадный костюм. А я — служанка, случайно попавшая на маскарад, но теперь бал окончен.
Мы попались.
Леди Регина царственно выпрямилась:
— Мистер Марлоу, полагаю, вы просто не узнали горничную моей дочери из-за этого хитрого маскарада. Какую ложь она вам преподнесла? Придумала себе новое имя?
— Я знаю, кто такая мисс Дэвис, — ответил Алек совершенно спокойно.
Зато я спокойной не была. Чувствовала себя полной дурой, и хотя какая-то часть меня протестовала, ведь я не сделала ничего дурного, вторая часть точно знала, что поступила я плохо. Щеки полыхали от стыда. Я торопливо замотала платком медальон и протянула его Алеку.
— Алек, — сказал его отец, — подойди ко мне на минутку. Нужно поговорить.
Он не казался рассерженным, но и довольным тоже не выглядел. Видимо, он решил, что Алек волочится за служанками днем, поскольку это его единственная возможность. Алек ничего не сказал мне, но, поднимаясь, кинул многозначительный взгляд. И что, предполагается, что я должна его понять? Так вот, я не поняла. Я не могла думать и не ощущала ничего, кроме бешено бьющегося сердца.
Едва мистер Марлоу отвел Алека в сторону, леди Регина нависла надо мной:
— Вставай с кресла! Убирайся в третий класс, где тебе самое место. Откуда у тебя это платье?
— Вы мне его отдали, миледи. — Мне бы следовало вообще молчать, но будь я проклята, если позволю обвинить себя в воровстве. — Как ненужное мисс Ирен.
— Ну да, а теперь ты подбираешь ненужных поклонников Ирен. — Леди Регина посмотрела на свою дочь с еще большей злобой, чем на меня. — Раз уж мою дочь нельзя утруждать общением с приличными молодыми людьми, ты решила сама вырядиться и играть роль за нее.
Бледное овальное лицо Ирен исказилось от унижения. Она действительно ничего такого не подумала, когда увидела меня, за исключением того, что я хорошо выгляжу. Но леди Регина сумела даже это обернуть против нее, оскорбив лишний раз.
— Убирайся отсюда, — повторила леди Регина, — Платье вернешь, когда приступишь к своим обязанностям завтра. Разумеется, моя дочь не наденет ничего настолько кричащего, но я не желаю, чтобы ты носила ее подержанную одежду и изображала из себя светскую даму.
«Оно мое, — хотелось мне сказать. — Вы не можете отобрать его!» Но разве я смогу надеть его еще хоть раз? Если я найду себе работу на фабрике в Нью-Йорке, мне вряд ли понадобятся наряды из розового атласа.
Я поняла, что оставила его у себя в первую очередь по той же причине, по какой не хотела отдавать сейчас: мне хотелось иметь надежду, что моя жизнь однажды изменится. Я весь этот день пила чай, нежась на солнышке, и смотрела на Алека так, будто он принадлежит мне. Неужели я совсем перестала соображать и верю в несбыточные мечты?
Какой же идиоткой я была, позволив себе увлечься им. Даже не будь он монстром, он все равно мне не пара.
— Не будь мы сейчас в море, я уволила бы тебя прямо сейчас, Тесс. — Леди Регина вошла во вкус. Она сама-то понимает, сколько удовольствия получает, унижая людей, которые не могут ей ответить? — Но пока придется оставить все как есть. Впрочем, учти, что твое жалованье будет урезано. Очень сильно.
Одно дневное наваждение стоило мне драгоценных денег, с помощью которых я надеялась начать все заново в Америке. Я бы страшно обозлилась на леди Регину, не злись я гораздо сильнее на саму себя.
Все это время я сидела в кресле, словно леди Регина приморозила меня к нему своим взглядом, но сейчас встала, сделала книксен и попятилась, злясь на то, какая я неуклюжая и тупая:
— Прошу прощения, миледи. Извините меня, миледи.
И, ничего не видя перед собой, помчалась в сторону лифта, который увезет меня вниз, в третий класс, где мне самое место.
Руки потянулись к красивым жемчужным сережкам, чтобы сорвать их, но тут я вспомнила, какими надеждами была полна, когда мне их надели, вспомнила милые улыбки двух старушек, давших их мне… и не смогла. Внизу, в каюте, я притворюсь, что чудесно провела время, переоденусь в платье прислуги и найду укромное местечко, чтобы хорошенько выплакаться.
Двери лифта отворились, я вошла внутрь, и кто-то вошел вслед за мной. Алек.
— Что вы здесь делаете? — спросила я. Он спускается прямо в третий класс.
— Я иду туда же, куда и ты, — ответил он и кивнул лифтеру, не очень понимающему, как поступить.
Лифт поехал вниз.
— Разве ваш отец не будет возражать? Я заметила, как быстро он увел вас в сторону.
— Он хотел убедиться, что я не играю с тобой. Я сказал ему, что ничего подобного не происходит.
— Мне вовсе не нравится быть средством досадить вашему отцу.
Алек раздосадованно выдохнул:
— Тесс, разве ты забыла, почему мы договорились провести этот день вместе? Кто-нибудь должен все время быть рядом с тобой. Я не оставлю тебя одну, если есть такая возможность.
Я забыла. Казалось, что Михаил находится за тысячу миль отсюда. Неужели восхищенное внимание Алека было всего лишь способом приятно провести время, раз уж он вынужден выступать в роли моего телохранителя?
— Ты многим рисковала ради меня, — негромко произнес он, не глядя мне в глаза. — Я знал, что тебе угрожает опасность от Михаила, но даже не представлял, какие это вызовет сложности с твоей работой. И как ударит по твоей гордости.
Хотелось бы мне сказать, что леди Регина не задела мою гордость, но это неправда. Невозможно провести несколько лет в доме у женщины, считающей тебя грязью со своей подошвы, и не дать ей затронуть твои чувства. Сегодня она задела мою гордость. И очень сильно.
Алек снова медленно повернулся ко мне и посмотрел внимательнее, чем раньше:
— Я провел последние несколько лет, тревожась в основном только о себе. И вдруг появляешься ты… куда более уязвимая и намного более отважная, чем я… — Он с трудом сглотнул. — Ты напомнила мне, что значит заботиться о ком-то другом, Тесс. Позволь сделать это для тебя.
Он слишком суров к себе. Я же видела, как он беспокоится об отце. Но может быть, в нем проснулось что-то еще более глубокое? А во мне?
— Да, — ответила я, не подобрав больше никаких слов. Этот миг был для меня слишком напряженным… слишком интимным, чтобы высказываться запросто.
Тут его зеленые глаза зажглись лукавством.
— Кроме того, я слышал, что условия в третьем классе просто превосходные.
— Как везде в таких местах. — Меня переполняли чувства, и я просто не могла шутить в ответ, хотя оценила его попытку. — Вряд ли вам так хочется полюбоваться столовой третьего класса.
— Мне хочется увидеть все, что ты мне покажешь, — произнес Алек, когда двери лифта открылись на палубе F, в коридор, который вел к двери, отделяющей первый класс от третьего.
Он снова предложил мне руку, в точности как тогда, когда я изображала леди.
Его внимание не имеет отношения к роли, которую я играла. Он внимателен ко мне.
И я наплевала на все свои опасения о будущем. Это время, которое я могу провести с ним, и я твердо решила провести его хорошо.
— Начнем сначала, — сказала я. — Вы слишком нарядно одеты для третьего класса.
Он взглянул на свой безупречный темно-серый костюм, словно тот мог превратиться во что-то другое.
— И что же мне делать?
Лифтер смотрел на нас, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, будто наблюдал за теннисным матчем.
— Снимайте пиджак.
Алек хищно улыбнулся и снял пиджак. «Интересно, — подумала я, — какие еще детали одежды я могу убедить его снять? И откуда у меня такие мысли? Ну… думаю, я знаю».
Он закатал рукава рубашки до локтя, развязал галстук и сунул его в карман. Конечно, никто не примет его за ирландского уличного хулигана, но он стал выглядеть более своим. И чувствовал себя удобнее — до меня вдруг дошло, что это ему нравится больше, чем напыщенность первого класса. В нем было что-то дикое, даже когда он оставался человеком, что-то стремившееся к свободе.
Перекинув пиджак через плечо, Алек спросил:
— Так лучше?
— Намного. — Я не удержалась от улыбки.
Лифтер даже рот приоткрыл.
Алек снова предложил мне руку, и на этот раз я ее приняла. Леди Регина со своей злобностью осталась где-то позади.
А мы оказались тут, в мире, который могли разделить между собой.
Алек ждал в коридоре, пока я переодевалась в свое простое дневное платье, а затем мы пошли посмотреть, какие развлечения предлагает третий класс.
Какое-то время мы просто гуляли по падубе третьего класса. Может, вид отсюда и не такой впечатляющий, как с палуб первого и второго класса, — мы видели их над собой, — но морской воздух не менее свеж, и солнце светит так же ярко. Маленькие ирландские девочки, которых я заметила раньше, решили, что наша скамейка — это их дом: не шикарный домик для куклы Венди, как можно было ожидать, а настоящий форт, призванный охранять их от индейцев, которые непременно появятся в ту же минуту, как они ступят на землю Америки.
— Вы можете сидеть тут и разговаривать, если согласитесь стоять на страже, — сказали нам солдаты, представившись и дергая друг друга за хвостики.
— А кого мы охраняем? — очень серьезно спросил Алек.
— Пленницу! — ответила Колин и показала на куклу под скамейкой.
— Она выглядит очень опасной. — Алек нахмурился. — А что нам делать, если она решит совершить побег?
Старшая сестра Колин, Мэри, выпрямилась еще более царственно, чем это получается у леди Регины, и мрачно ответила:
— Застрелить насмерть.
— Да, мэм. — Я отдала честь, и Алек тоже.
На палубе играли не только эти девочки. Мальчики запускали волчки, крохотные младенцы прыгали на руках у матерей, чуть более старшие девочки смотрели на Алека с неприкрытым томлением, а на меня бросали такие ревнивые взгляды, что мне следовало бы умереть от ужаса на месте. Я смеялась не переставая. Похолодало, Алек надел на меня свой пиджак. Такая мягкая и теплая шерсть! Я подумала, что таким же будет его объятие.
— Вы были похожи на этих мальчишек? — Я показала на одного из сорванцов, изображавшего охотника на медведя. Медведем был его братишка.
— Вовсе нет. — Алек откинулся назад одновременно со мной, наши плечи слегка соприкоснулись. — Я был тихим мальчиком, прятался на чердаке и читал рассказы в журналах. Та роковая охота была всего третьим путешествием за всю мою жизнь. Наверное, мне следовало и дальше просто читать журнал «Олл стори»[64].
— Зато теперь вы живете в собственной фантастической истории.
Алек расхохотался так громко, что на нас начали оглядываться.
— Ты знаешь, что ты единственный человек, который сумел над этим… сумел над этим пошутить.
— Дело не в том, что я не принимаю всю эту историю всерьез. В смысле, то, через что вам приходится проходить.
— Я понимаю. Но смех, оказывается, помогает.
Прежде чем я успела что-нибудь ответить, послышался голос Мириам:
— А я думала, ты сегодня проводишь время в первом классе.
— Смена пейзажей, — оглянувшись, сказала я.
Мириам шла к нам, и ее длинные черные волосы развевались на ветру. Она выглядела такой красивой в этом послеполуденном свете, что я даже испугалась, — не будет ничего удивительного, если Алек не сумеет отвести от нее взгляд.
Но когда Алек произнес:
— Тесс, ты представишь меня своей подруге? — в его голосе не прозвучало ничего, кроме обычной вежливости.
— Мириам Нахас, это Алек Марлоу. Алек, это Мириам. Она моя соседка по каюте.
Мириам узнала имя и вскинула бровь. Она не ожидала увидеть его здесь, это уж точно.
— И что побудило вас покинуть комфорт первого класса, мистер Марлоу?
— Пожалуйста, называйте меня Алек. И нам больше нравится общество тут, внизу.
— Больше, чем мистер Джон Джекоб Астор? — Мириам скрестила на груди руки, твердо вознамерившись испытать его, и я сообразила: таким образом она испытывает каждого.
— Астор как раз ничего, если, конечно, ему не перечить. Но в общем и целом общество там… это сборище накрахмаленных рубашек.
Ее лицо затуманилось. Знание английского языка в первый раз на моей памяти подвело Мириам.
— Накрахмаленных рубашек?
— Да ты понимаешь, — вмешалась я. — Накрахмаленных так сильно, что они шевельнуться не могут!
Алек моментально изобразил это, выставив вперед грудь, как какой-нибудь любитель сигар в курительном салоне. Мы с Мириам хором рассмеялись. Она кинула на меня взгляд, означающий: «Ну, не так уж он и плох».
Тут на палубе появился еще один человек, с безумным видом озирающийся вокруг. Я потрясенно узнала его:
— Нед?
— Вот ты где! Что ты сделала с леди Региной? Она бесится, как мокрая кошка! — Тут Нед заметил Алека и, хотя до сих пор его не встречал, сразу понял, что перед ним джентльмен. — Прошу прощения, сэр. Не хотел вам мешать.
— Это я рассердил леди Регину, — сказал Алек, что было весьма великодушным толкованием событий. — Но с тобой все будет хорошо, правда, Тесс?
Он произнес это с убежденностью, напомнившей мне о том, что скоро я оставлю службу у Лайлов. Ну почему я позволила ей так сильно меня напугать, хотя ее власть надо мной заканчивается? Я сделала глубокий вдох:
— Да, все хорошо. Это она послала тебя вниз за мной, Нед? О, извините — Мириам, Алек, это Нед Томпсон, лакей Лейтона Лайла и мой хороший друг. Нед, это Мириам, моя соседка по каюте, и Алек… он хоть и не лакей, но тоже мой хороший друг.
— Приятно с вами обоими познакомиться. — Нед сильно напрягся и сделался ужасно чопорным. — Нет, она просто в дурном настроении… я имею в виду, ее милость выразила свое неудовольствие.
— Да ладно тебе, — сказала Мириам. — Алек вовсе не накрахмаленная рубашка.
Алек одними губами произнес: «Отлично!» Она улыбнулась. Хотя Мириам мало к кому относилась одобрительно, Алек явно прошел испытания.
— Он нормальный, Нед, правда, — сказала я. — И если мне нужно подняться наверх и еще раз выслушать, как она на меня орет, так и скажи.
Нед пару раз перевел взгляд с меня на Алека, все еще сомневаясь, потом расслабился и снова стал самим собой:
— Как я сказал, бесится, как мокрая кошка. Было бы даже забавно посмотреть, если бы она не начала швыряться туфлями. Трудно смеяться, когда приходится уворачиваться.
Я не выдержала и захихикала:
— Скажи, скажи, что она попала в Хорн!
— Почти! Будь я на твоем месте, ни за что бы не пошел наверх. Оставь все до завтра, оно и тогда будет паршиво. — Нед сел на скамейку рядом с нами. — Мне выпал свободный часик, вот я и решил проведать, как ты тут. Лейтон опять ушел с этим своим русским графом.
Мы с Алеком переглянулись. Он прикоснулся к моей руке, прогоняя страх, который я неизбежно ощущала при одной мысли о Михаиле.
«Я причиню боль тому, кого ты любишь».
— А ты, Нед? — спросил Алек. — Ты оставишь службу, когда мы приплывем в Америку? Мне кажется, ты будешь рад попрощаться с Лайлами.
Меня пронзило тревогой. Я еще ничего не говорила Неду; знаю, что следовало, но я хотела, чтобы ему не пришлось скрывать это дольше необходимого. Впрочем, Нед не уловил скрытого смысла в вопросе Алека, хотя счел его немного странным.
— Я собираюсь оставаться слугой всю свою жизнь, сэр… то есть Алек. Впрочем, не у Лайлов. У меня есть причины еще какое-то время поработать у них, но, когда придет время, я найду себе более приятный дом. Такой, где обуви летает меньше.
— Всю жизнь, Нед? — Это меня опечалило. — У тебя даже дома своего не будет, и жениться ты не сможешь.
— Жениться я не собираюсь, — ответил Нед.
Мириам опять скрестила на груди руки; морской бриз развевал ее темные волосы, такие живые на фоне яркого неба.
— Ты что, хочешь дюжинами заводить любовные интрижки?
— Обычно в таких случаях Нед отпускает одну из своих шуточек, но на этот раз он остался на удивление серьезным:
— Я понимаю это так: мужчины и женщины не должны жениться просто потому, что так принято. Жениться нужно, если ты любишь по-настоящему, навсегда, когда найдешь ту единственную девушку в целом мире. А если так не получается, мне кажется, лучше вообще не жениться.
— Может быть, ты еще встретишь свою любовь, — более мягко сказала Мириам.
Нед просто покачал головой и искоса посмотрел на Алека, больше не колеблясь:
— А что привело сюда вас? Устали от всей этой икры и бренди наверху? Должно быть, вы стареете.
— Искал хорошую компанию, — ответил Алек.
Наши взгляды встретились, и я внезапно смутилась.
— Вот просто так? — (Нед, благослови его Боже, не попытался прогнать Алека или заявить мне, что я дурочка.) — Ну, коготок увяз — всей птичке пропасть. Не хотите выпить с нами чаю? Он, конечно, не так хорош, как вы привыкли, но не так уж и плох. Иногда тут даже на пианино играют.
Неужели сегодня опять устроят танцы? Отличная идея потанцевать с Алеком.
Но тут его лицо вытянулось, и я вспомнила. Глянула на небо: оно уже заметно потемнело. Приближался закат.
— Нам нужно идти, — сказала я. — Впрочем, я быстро вернусь.
— Приятно было с вами обоими познакомиться, — произнес Алек довольно натянуто, но улыбнулся при этом искренне. — Охраняйте пленницу, ладно? — Он показал, и Мириам, испуганно нахмурившись, увидела под скамейкой куклу.
Я поняла, что Алеку и в самом деле понравились Мириам и Нед. Так странно думать, что все эти люди, которых общество поместило в три разные коробки, могли бы стать друзьями, сложись обстоятельства чуть по-другому. И если бы Алек не был проклят укусом оборотня.
Мириам и Нед попрощались, и мы отправились обратно вглубь корабля. К счастью, пока мы оставались на палубе F. На лице Алека отражалась лишь тень того напряжения, которое он наверняка испытывал, но я его искала и поэтому видела. Когда мы оказались в коридоре, снова одни, он сказал:
— Я провел там больше времени, чем следовало.
Наши взгляды встретились, я поняла, почему он так задержался, и почувствовала, как что-то глубоко в душе затрепетало.
Мы рука об руку прошли назад весь прежний путь из третьего класса в первый, от смеха и солнца к ожидавшей его ночи страданий. Я думала об этом с тех пор, как узнала его тайну, и сейчас решилась спросить прямо.
— Это больно? — негромко произнесла я, пока мы шли по коридору.
— Как будто тебя разрывает на части, — так буднично ответил Алек, что я невольно вздрогнула. — Но, превратившись, я уже не могу об этом думать, поэтому все расплывчато.
— Что значит «не могу об этом думать»?
— Когда я волк, мое сознание… оно другое. Став человеком, я не слишком хорошо все помню. — (Ну конечно. Он очень удивился, когда увидел меня вчера утром в турецких банях.) — Не знаю, сколько человеческого от меня остается. Если вообще остается.
— Не говорите так.
— Не нужно отрицать, что я собой представляю. — Он заговорил резче, в голосе прорезался… мне показалось, гнев, но нет. Солнце уже почти село. Волк был близко.
И я испугалась, что мне придется увидеть, как он меняется, но при этом я испытывала возбуждение.
Алек продолжал, уже спокойнее:
— Возвращаться обратно не так больно, скорее, чувствуешь, что все идет так, как должно быть. И я должен это запомнить. Каждую секунду.
Он потянулся, расправил плечи. Его движения становились свободнее, не такими скованными. Он даже шагал быстрее, и мне пришлось торопиться, чтобы поспевать за ним. Я была не против. Что-то во мне вообще хотело пуститься бежать, чтобы Алек смог побежать вместе со мной. Я хотела, чтобы высвободилась его безумная энергия.
Открыв дверь моим ключом, мы прошли в первый класс и направились к турецким баням. Их опять заперли на ночь, но Алек мог войти внутрь.
— А откуда у вас ключ к баням? — спросила я.
Он пожал плечами:
— Отец попросил. Обычно пассажирам первого класса мало в чем отказывают, нужно только спросить.
Да, так и у меня оказался ключ, благодаря известному имени Лайлов.
— Должно быть, это здорово.
— Во всяком случае, в моем положении.
Я огляделась, вспомнив, как нас заперли тут вместе в первый раз:
— А Михаил не…
— Вчера ночью он оставил меня тут одного, — сказал Алек. Свет в коридоре окрасил его волосы рыжим и углубил тени на лице. Он дышал более поверхностно, почти прерывисто. — Тебя он не беспокоил, нет?
— Только чтобы напугать. — Наверное, стоило рассказать Алеку про записку, но днем, когда светило солнце, я искренне считала, что она написана, только чтобы испугать и затравить меня. — Пока он думает, что я слишком напугана и не выдам его Лайлам, думаю… думаю, со мной все будет в порядке.
— Но тебе нельзя оставаться одной! — Алек взял мои руки в свои, притянул меня к себе. Голос его сделался хриплым, взгляд напряженным. — Пообещай мне, Тесс.
— Обещаю.
Между нами оставалось всего несколько дюймов. Алек прошептал:
— С тобой… с тобой я снова чувствую себя почти человеком.
Он медленно наклонился ко мне. Я закрыла глаза.
Когда его губы прижались к моим, поцелуй не был нежным. Алек показался мне почти отчаявшимся — то, как он стискивал меня, то, как упивался мной. «Волк, — подумала я. — Волк, живущий в нем, уже близко, совсем близко».
Так почему я с таким же отчаянием целовала его в ответ?
Наши губы разъединились. Я дрожала, Алек прерывисто дышал.
— Ты должна уходить, — сказал он.
— Знаю.
Но ни один из нас не отпускал другого.
— Пожалуйста, Тесс! — Алек умолял меня проявить силу воли, отказавшую ему. — Я уже недолго останусь собой!
Я вспомнила рыжего волка… ужас, испытанный мною две ночи назад… и, хотя тот страх не возвращался, воспоминание о нем заставило меня отступить назад. Алек отпустил мои руки, издал негромкий досадливый звук. Мы оба хотели большего.
— Я ухожу.
— Иди. — Алек распахнул дверь, наружу вырвались клубы пара. — Я знаю, что… ради твоего блага… я не должен больше с тобой видеться. Но мысль о том, что мы больше не увидимся, непереносима.
— До конца плавания я буду с Лайлами. — Мой голосок звучал очень жалко.
Он закрыл глаза, сражаясь с чем-то.
— Будь оно все проклято! Будь проклято, дай мне еще пять минут! — Он разговаривал с волком, не со мной.
Напряженная, как струна, рука Алека прикоснулась к моей щеке. Он снова притянул меня к себе и поцеловал — на этот раз поцелуй длился короткую голодную секунду. Затем он вошел в бани и захлопнул за собой дверь. Вместо «прощай» я услышала, как щелкнул замок.
Как в тумане, я побрела обратно в третий класс. Не знаю, чувствовала я себя ликующей или раздавленной, — я могла думать только о вкусе поцелуя Алека на своих губах.
Обхватив себя за плечи, я сообразила, что на мне все еще пиджак Алека. Конечно, можно отдать его стюарду, чтобы тот отнес пиджак в каюту Марлоу. Наверное, мне так и следовало поступить, но это был повод снова увидеться с Алеком — если мне требовался повод.
А он мне требовался.
Я закуталась в пиджак. Алек такой широкоплечий и мускулистый, что его пиджак окутывал меня всю, несмотря на мой высокий рост. И казался мне в некотором роде трофеем. Гордая, все еще чувствуя, как от поцелуев кружится голова, я подняла воротник, чтобы вдыхать запах Алека, и сунула руки в карманы, чтобы ощущать его тепло и вспоминать, как он ко мне прикасался.
В одном кармане я нащупала какую-то бумагу.
Вытащила ее, подумав, что это туристская карта, завернутая в обрывок газеты. Любопытство заставило меня посмотреть на карту, увидеть, что именно Алек находит интересным, — и тут сердце мое упало. Это была открытка в серебристых тонах, изображавшая красивую женщину в оперном или балетном костюме, таком восточном наряде. Безупречная фигура; профиль, вылепленный, как на греческих мраморных скульптурах, стоявших в садовой часовне Морклиффа. Белые буквы внизу открытки сообщали, что это Габриэль Дюмон.
Актриса из Парижа. Та самая, про которую сплетничала леди Регина, видимо возлюбленная Алека. Леди Регина утверждала, что их роман закончился плохо, но он все еще носит с собой ее портрет. Значит ли это, что он по-прежнему ее любит? Но если Алек любит эту женщину, как же он мог вот так целовать меня?
И он так виновато оправдывался насчет разбитого сердца!
Смятый обрывок газеты выпал из моих пальцев и медленно полетел на пол, но я поймала его, прежде чем он упал. Не знаю, что я рассчитывала в нем прочитать, но уж точно не то, что прочитала.
Это была вырезка из «Таймс», сообщавшая об ужасной гибели актрисы Габриэль Дюмон две недели назад в Париже.
Самая жуткая деталь заключалась в том, как она умерла. «Ее разорвала на части стая собак» на улице перед собственным домом, хотя жила она в самом центре Парижа. Никто не видел нападения, но ошибиться в том, что с ней произошло, было невозможно.
Ее разорвала на части стая собак.
Или волков.
Алек говорил, что из Парижа они уезжали в спешке. Он сказал, что теперь ему придется жить в лесу, как можно дальше от людей. Он несет бремя вины, которое в любой миг может разрастись и захлестнуть его. Только сейчас я поняла почему.
Он убил Габриэль.
— Ты уверена, что с тобой все хорошо? — спросил Нед, набив рот цыпленком.
— Все прекрасно.
— Что-то непохоже. Ты говоришь, как ходячий мертвец.
— А как они говорят? — вмешалась Мириам. — Ты же знать не знаешь.
— Ладно-ладно, только не откусывай мне голову.
Шум, стоявший в третьем классе, почти целиком заглушил ее слова. Или это только мне так кажется? Мир вокруг стал очень далеким.
Вырезка из газеты и открытка по-прежнему лежали в кармане пиджака, а пиджак оставался у меня на плечах. Я все еще чувствовала на себе руки Алека, но теперь это казалось не объятием, а хваткой.
Ее разорвала на части стая собак.
Рыжий и черный волки, грызущие друг друга в стремлении добраться до меня.
Несколько человек сзади запели «Сияй, луна урожая» скорее для собственного удовольствия, чем для развлечения попутчиков. Нед нахмурился и сделал еще одну попытку. Я понимаю, он хотел как лучше, просто не знал, когда нужно остановиться.
— Ты волнуешься из-за леди Регины? Конечно, утром она будет злющая, как медведица, но если честно, то хуже она уже ничего не сделает. Ты выдержишь — всегда выдерживаешь.
— Вовсе я не волнуюсь из-за леди Регины.
Раньше я и представить себе не могла, что она окажется самой пустяковой из всех моих проблем.
Нед спросил:
— Так, может, у тебя морская болезнь?
— Может быть. — Я готова была согласиться с чем угодно, лишь бы Нед перестал задавать вопросы.
Я понимала, что у него самые лучшие намерения, но мне хотелось отгородиться от всех и попытаться примириться с тем, что я только что узнала.
Мириам начала расспрашивать Неда про жизнь в услужении, и я даже вовремя смеялась над его лучшими историями про пьяные выходки Лейтона, но при этом толком их не слышала. И Мириам тоже, она просто отвлекала Неда ради меня. Весь ужин я ощущала на себе ее внимательный взгляд.
Когда все поели, мы с Мириам отказались остаться на танцы, и, когда шли обратно в каюту, Мириам только спросила:
— Алек тебя как-то обидел? Мне он показался приятным, но… твое лицо сегодня вечером…
— Нет. Я не хочу об этом говорить. — Я взяла Мириам за руку. Мне вовсе не хотелось, чтобы она решила, будто я просто отталкиваю ее. — Только… не оставляй меня одну, ладно?
Она медленно кивнула:
— Как хочешь.
И мы провели остаток вечера в каюте. Мириам рассказывала мне про свою жизнь в Ливане. Кое-что казалось мне восхитительно-экзотическим — оливковые деревья, морское побережье, — но в основном все было достаточно знакомым. Люди везде стригут овец и прядут шерсть. Матери везде готовят большие кастрюли супа, а потом зовут детей обедать. Дети везде не хотят уходить из дому, но знают, что придется.
Старушки-норвежки (мы решили, что их зовут Инга и Ильза, но не знали, кто есть кто) вернулись с танцев очень поздно и долго хихикали. Я предположила, что они хлебнули пива. Я обменяла их серьги на свой кошелек с благодарными улыбками, но больше всего мне хотелось скорее положить кошелек на место. Тяжесть монет в руке или толстый сверток под подушкой для меня как залог новой жизни.
Я старалась не смотреть на дверь и не думать, не стоит ли с другой стороны Михаил. В основном мне это удавалось. Я старалась не думать о том, через что сейчас проходит Алек, и о том, что он наделал. Это удавалось хуже. Но этой ночью, в первый раз, как я ступила на борт «Титаника», мне удалось уснуть крепким, глубоким сном.
Следующим утром я надела свою униформу, чувствуя свинцовую тяжесть в желудке. Я убеждала себя, что Нед прав, хуже быть не может: Лайлы урезали мне жалованье, а все остальное не имеет никакого значения. Все равно я собираюсь через несколько дней уволиться, так какая мне разница, если леди Регина будет злиться из-за моих вчерашних приключений с Алеком? И почему я должна беспокоиться, если она меня уволит?
Кроме того, она уже сказала, что не уволит, а я твердо решила доработать до конца плавания, потому что не хочу, чтобы жалованье урезали еще сильнее. А это значит, что мне придется смириться с ее злобой и язвительностью, но прямо сейчас, пока мое сердце ныло из-за того, что Алек оказался убийцей, я не знала, сумею ли это выдержать.
«Выдержу, — сказала я себе. — Должна выдержать».
Однако леди Регина — это не самое страшное.
Я буквально на цыпочках вошла в каюту Лайлов, но семья еще толком не проснулась. Впрочем, Беатрис уже завывала, а Хорн пыталась ее успокоить. Держа сложенное розовое платье под мышкой, я вошла в комнату Ирен.
Ирен уже встала. Как обычно, она сидела в ночной рубашке, а ее волосы висели вдоль лица. Под глазами лежали темные круги, и в первый раз за все время она не улыбнулась мне.
— Доброе утро, Тесс, — произнесла Ирен вежливо, как всегда, но выглядела при этом так, словно собиралась разразиться слезами.
Вот оно, самое страшное, — понимать, что ты обидела единственного члена семейства Лайл, всегда бывшего к тебе добрым.
— Мисс Ирен, мне так жаль, — начала я. — Я вовсе не собиралась вас конфузить. Вы ведь это знаете, правда?
— Мы с мистером Марлоу не интересуем друг друга. — Ее губы изогнулись в некоем подобии улыбки. — Я не смогла убедить в этом маму, поэтому решила, что лучше это сделать тебе.
— Между мной и мистером Марлоу ничего нет! Вы же понимаете, что это невозможно. Для меня это была всего лишь возможность провести день на шлюпочной палубе и для разнообразия надеть что-нибудь красивое. А для него… думаю, просто небольшое развлечение богатого мужчины. И больше ничего.
За вчерашним приключением скрывалось куда большее, но я твердо решила, что буду все отрицать, как ради нее, так и ради себя самой.
Ирен положила ладонь мне на руку. У нее по-настоящему красивые руки — узкие, с длинными пальцами, жемчужно-белые, с такой нежной кожей, какой может позавидовать любая аристократка.
— Только не позволяй ему воспользоваться тобой, Тесс. Ты заслуживаешь большего.
Я едва не расплакалась:
— Не нужно быть ко мне такой доброй! Из-за меня ваша мать на вас рассердилась.
— Мама всегда на меня сердится и всегда будет сердиться. — Ирен откинулась к стене головой, словно та вдруг стала чересчур тяжелой.
И до меня дошло: ее западня намного прочнее моей. Во всяком случае, я могу в любой момент уволиться и перестать быть их прислугой, а Ирен даже не может уйти из дому и найти себе работу, потому что они как следует постарались и добились того, что она абсолютно беспомощна. За всю свою жизнь она ни разу не вымыла за собой тарелку и не зашила распоровшийся шов. Могу поспорить, она даже волосы сама себе никогда не расчесывала. Она играет на пианино, рисует расплывчатые акварели, немного говорит по-французски, но сама признается, что очень плохо. Ей остается только одно — выйти за кого-нибудь замуж, но даже мужа она себе выбрать не может.
Я протянула ей розовое платье. Ирен бросила его себе на колени:
— Пусть побудет у меня. Я подозреваю, что мама непременно про него спросит. Но когда мы доплывем до Нью-Йорка… Тесс, я собираюсь вернуть его тебе.
— Нет, мисс. Вы не должны так рисковать.
— Оно твое, — настойчиво повторила Ирен. — И ты не должна его лишаться только потому, что мама повела себя низко, а ты всего лишь захотела провести день на палубе.
Мы посмотрели друг на друга, и дистанция между аристократкой и прислугой вдруг заметно сократилась. В эту минуту я почти поверила, что мы друзья.
— Я знаю, что это такое — мечтать хотя бы об одном дне свободы.
Я кивнула, давая Ирен знать, что все понимаю. Она снова похлопала меня по руке, и мне показалось, что она готова меня обнять. Я бы не возражала.
Но тут вошла леди Регина.
— Ты, — бросила она, — приступай к работе. Что это ты себе позволяешь — явиться утром после такого возмутительного представления да еще и бездельничать?
Я потянулась за серебряной щеткой для волос, лежавшей на туалетном столике, и начала причесывать мисс Ирен.
Слова леди Регины словно хлестали меня по спине:
— Ты такая же, как твоя сестра, верно? Потаскушка без нравственности и приличий. Смотри, как бы тебе не оказаться в той же ловушке, моя дорогая. Или тебя уже поздно предупреждать, как и многих других?
Моя сестра, мать ее внука! Во мне вскипал жаркий гнев, и я чувствовала, что сейчас не выдержу и закричу.
Но закричала Ирен.
— Ирен?! — Леди Регина уставилась на нее. Должно быть, так громко Ирен не кричала с тех пор, как родилась. — Что это на тебя нашло?
— Оставь Тесс в покое! Оставь меня в покое! Убирайся из моей комнаты! Я тебя видеть не могу!
Ирен походила на сумасшедшую. Она схватила небольшой кувшин с водой, стоявший на тумбочке у кровати, и швырнула его в леди Регину. Кувшин ударился в стену, вода выплеснулась из него и примяла пышную прическу матери. Не будь я настолько поражена, начала бы аплодировать.
Леди Регина даже глазом не моргнула.
— Тесс, оставь нас одних! — скомандовала она. — Иди помоги Хорн. От нее сегодня нет никакого толку, она не справляется с Беатрис.
Я повиновалась, хотя предпочла бы остаться, чтобы не пропустить ни словечка.
Дверь комнаты Ирен закрылась, я направилась в детскую, но мне перегородили дорогу. Лейтон.
Он выглядел хуже, чем обычно. Светлые волосы были зализаны назад, и теперь стало особенно заметно, как сильно он похудел. Должно быть, Нед причесал его так специально. Но больше всего меня поразили бледность и одутловатость его лица. Он всегда пил много, но, похоже, последние два дня буквально не просыхал. Благодаря Михаилу, сообразила я. Не я одна пешка в играх богатых людей.
Лейтон смотрел мимо меня на закрытую дверь спальни Ирен. Скандал между матерью и дочерью слышался оттуда приглушенно, но, когда они начинали кричать, он мог разобрать каждое слово. Я сообразила, что он чем-то сильно расстроен, и, думаю, поняла, чем именно. Я застала его в минуту слабости, а через несколько дней я просто уйду и больше никогда не увижу Лейтона Лайла, и если я хочу ему что-нибудь сказать, то это был самый подходящий момент.
— Значит, мою сестру уже поздно предупреждать, да? — спросила я. — Сэр.
Он мог бы начать надо мной презрительно насмехаться, или сказать, что я все придумала, или просто уволить меня. Я до такой степени разозлилась, что мне было плевать на все.
Он придвинулся ко мне — от него ощутимо несло спиртным. Или еще не выветрились следы ночной попойки, или он начал пить уже за завтраком. Думаю, скорее, последнее.
— Я не собирался… не думал… э-э-э… что все так обернется.
Он не собирался? Еще как, черт побери, собирался сделать то, от чего моя сестра забеременела!
— Могли бы заступиться за нее.
— Что? И повести ее к алтарю? Устроить большую церемонию с епископом в Солсберийском соборе? — Вот теперь Лейтон насмехался, но запавшие бледные глаза его выдавали. Он не получал удовольствия от своих колкостей. — Неужели ты такая простота, что думаешь, будто это возможно?
— Я знаю, как устроен мир, сэр. Но вы могли бы о ней позаботиться. Могли бы повести себя порядочно, а не заставлять ее голодать.
Он побелел так внезапно, что я поспешно вытянула вперед руки, не сомневаясь, что он рухнет на пол, и собираясь его подхватить.
— Дейзи… она… она не могла голодать.
Боже милостивый! В некотором смысле он и вправду за нее переживает, просто недостаточно.
— Нет, она не голодает, но не благодаря вам. Она вышла замуж за хорошего человека, и он о ней заботится.
Лейтон облегченно выдохнул. Уж не знаю, насколько он о ней беспокоился, но ревновать Дейзи к ее новой любви не собирался; то, что она вышла замуж, для него означало только, что можно больше не терзаться чувством вины.
— Значит, все устроилось, так?
— Она голодала. Мерзла, осталась одна и очень боялась. Люди в деревне над ней смеялись и всячески обзывали ее. Мой отец никогда больше слова ей не скажет. И все это сделали вы и ваш эгоизм.
— Забыла, где твое место, Тесс?
— А вы забыли, где ваше!
Гнев исказил его черты, и все-таки он выглядел более привлекательным, более похожим на юного Лейтона, чем за все последние годы. Я увидела, что его могут сотрясать истинные чувства, в первый раз с тех пор, как… с тех пор, как уволили Дейзи.
— Не начинай еще ты. Я достаточно наслушался от отца и матери, чтобы хватило на всю жизнь. Я бы… а, ты все равно не поймешь, что это такое — иметь ответственность перед семьей.
Это я-то, делившая постель со своей сестрой, помогавшая кормить больную бабушку, сделавшая для своей семьи больше, чем когда-нибудь сделает Лейтон! Но я услышала то, о чем он не сказал вслух.
— Вы хотели поступить с ней порядочно. Вы хотели дать ей денег и помогать растить ребенка. Но леди Регина вам запретила, и вы, как комнатная собачка, ее послушались.
Послушание дорого ему стоило, теперь я это видела. Понимала ли леди Регина, что, победив своего сына, она навсегда сломала его? Даже если и понимала, могу биться об заклад, что она об этом не сожалеет.
Мысль о Дейзи, беременной и одинокой, с единственной золотой булавкой, отданной ей на жизнь, и Лейтоне, из трусости ее бросившем, наполнила меня яростью, выплеснувшейся за все разумные рамки. И, не успев остановиться, я влепила ему пощечину. Боже милостивый, я ударила Лайла! Казалось, что сейчас земной шар расколется на две половины. Удар получился несильный, но лишил пьяного Лейтона равновесия, и, чтобы не упасть, он схватился за мою юбку.
Я услышала, как трещит ткань, и подумала, что плевать, пусть форма рвется. Меня переполняло презрение к жалкому виду Лейтона.
И тут мой фетровый кошелек выпал на пол, зазвенев монетами, и Лейтон схватил его:
— А это что такое? — Он вытряхнул деньги в руку, несколько монет упало на пол. Я хотела их подобрать, но он загородил мне путь другой рукой. — Целое состояние для простой горничной. Ты не могла столько накопить.
— Накопила. Это мои деньги.
Вообще-то, я сказала правду, но сразу вспомнила про фунтовую банкноту, которую нашла на лестнице. Должно быть, смятение отразилось у меня на лице, потому что Лейтон торжествующе заулыбался.
— Не думаю. Мы платим тебе не так много, чтобы ты могла столько откладывать. Меня называешь комнатной собачкой, но уж лучше это, чем быть воровкой. — Злость превратила его из вечно пьяного слабака в весьма неприятного типа. Она сделала его жестоким. Он сгреб все монеты и купюры, сунул обратно в кошелек и запихал его в свой карман. — Воруем в доме, Тесс. Тц-тц-тц. Это уже преступление.
— Это мои деньги! Верните их мне!
— Давай спросим мать, чьи это деньги, а? Я не сомневаюсь, кому она поверит.
Лейтон украл мои деньги. Все мои сбережения, каждый цент, который я скопила, чтобы начать новую жизнь в Америке. И если я уволюсь, когда мы доберемся до Нью-Йорка, тех жалких грошей, которые выплатит мне леди Регина, не хватит даже на то, чтобы снять на неделю комнату. И что мне теперь делать?
И я знала — и Лейтон знал, — что мне никто не поверит, даже если я решусь рассказать.
Еще вчера я могла попросить помочь Алека, но сегодня ни за что. Можно попросить Мириам поговорить с Джорджем, но он влюблен в нее, а не в меня, а я никогда не показывала Мириам этих денег, значит, она даже не сможет поклясться, что они мои.
Это было так несправедливо, что я едва не разрыдалась. Но, в конце концов, это и значит жить в услужении. Тобой командуют люди, которых общество считает выше тебя.
Лейтон пьяно пошатнулся.
На этот раз я влепила ему пощечину с такой силой, что заныла ладонь. Голова его дернулась, и я подумала, что он все-таки упадет. Но он удержался на ногах, сжав мою руку.
— Я слышал, ты умудрилась не поладить с моим новым другом, Михаилом Калашниковым. — Лейтон низко навис надо мной; Михаил определенно научил его пугать меня. — Он говорит, что ты ему нравишься, но не хочешь одарить его своим вниманием. Дура ты, отказывать богатому мужчине… или, как я слышал, бегаешь за одним, когда другой сам ищет твоего общества.
— Граф Калашников… он использует вас, — начала я, но Лейтон меня не слушал:
— В Нью-Йорке он остановится в том же отеле, что и наша семья, и я хотел бы проявить по отношению к нему истинное гостеприимство. Посмотри на это вот как, Тесс, — ты можешь получить свои монеты обратно, так или иначе. С ним или со мной?
Я вырвала руку и кинулась к двери. Мне было плевать, что я бросаю работу. Плевать, как поступит леди Регина. Ни под каким видом я не собиралась оставаться рядом с Лейтоном ни одной лишней минуты.
— И куда ты идешь? — Лейтон расхохотался и тут же закашлялся. Он выглядел таким жалким, что это было почти смешно. — На этом корабле, моя дорогая, тебе некуда деться.
Что же мне делать?
Я должна уйти от Лайлов, но я потеряла все свои деньги и теперь уйти не могу.
Возможно, Лейтон не имел в виду и половины того, что мне наговорил, Я здорово его разозлила, но на самом деле он слишком слаб, чтобы выполнить подобную угрозу. Остатки хорошего умерли в нем, когда он бросил Дейзи, и даже если он помнит, что такое быть порядочным, то наверняка топит это знание в вине. Нет, его бояться не приходится. Но Михаил… вот от него я себя защитить не могу. Может быть, он сказал Лейтону, что вожделеет меня, пытаясь заставить того оставить нас наедине. И если такое случится, он убьет меня просто ради забавы.
Моя единственная защита — это Алек, но теперь нужно остерегаться и его. К кому же мне обратиться? Если бы на этом корабле был хоть один человек, знающий правду и не представляющий для меня опасность…
Стоп! Такой человек есть. Тот самый человек, который знает об этом все.
Не знаю, согласится ли он меня выслушать, но попытаться стоит. Кроме того, у меня появился повод попасть в его каюту.
О моем появлении известил стюард:
— Сэр, горничная Лайлов хочет с вами увидеться. Что-то насчет пиджака, забытого вашим сыном.
— Проводите ее сюда, — ответил Говард Марлоу.
Я вошла и увидела, что мистер Марлоу, в костюме в тонкую полоску и голубом галстуке, сидит перед камином. Это больше походило на то, что он вот-вот отправится в зал заседаний совета директоров, чем на отдых на море. Такой же крупный мужчина, как и его сын, чуть менее красивый только из-за прожитых лет. Глаза у него по-прежнему ярко-зеленые, волевой подбородок. Он не растолстел и не отупел от спиртного, как многие мужчины в его возрасте. Если бы не блестящая лысая голова, его вполне можно принять за старшего брата Алека, а не за его отца.
Я решила пока ничего не говорить об основной цели своего появления, а для начала разобраться в его настроении, так что просто положила пиджак Алека на ближайший столик:
— Алек оставил это у меня вчера вечером, сэр. Я подумала, что нужно поскорее вернуть.
— Спасибо. — Ни дружелюбно, ни враждебно. Скорее, я назвала бы его настроение… осторожным. — Алек, к сожалению, не может поблагодарить вас сам. Он все еще спит,
Сразу после завтрака. Собственно, так я и думала. Должно быть, Алек еле притащился из турецких бань, измученный и ослабший, каким я видела его в прошлый раз, и теперь пытается отдохнуть. Стараясь говорить уверенно, я сказала:
— Должно быть, это самая подходящая для него возможность выспаться.
Мистер Марлоу не воспринял мои слова ни как оскорбление, ни как угрозу, чего я боялась. Судя по выражению его лица, он испытывал только облегчение.
— Мой сын сказал, что вы знаете правду.
— Я никому не расскажу. — Что бы там с Алеком ни случилось в прошлом, это я ему обещала и слово свое сдержу. — Можете на меня положиться.
— Спасибо. Это для него очень много значит, и для меня тоже.
— Мне нужно с кем-нибудь об этом поговорить, — сказала я. — Михаил… в смысле, граф Калашников… он устраивает мне неприятности, а я не знаю, кому можно доверять и что вообще правда. Вы единственный человек, к кому я могу обратиться.
Он стремительно встал, и я подумала, что позволила себе лишнего. Но вместо того, чтобы указать мне на дверь, мистер Марлоу предложил мне выйти на их личную прогулочную палубу.
— Нас могут подслушать из коридора, — пробормотал он, пока мы усаживались в плетеные кресла. — И я не хочу будить Алека, пока возможно. Он очень нуждается в отдыхе. Хотите кофе? А, вы же англичанка! Вы предпочитаете чай.
— Ничего не надо, сэр.
Мистер Марлоу вел себя так же просто, как и его сын. С учетом того, о чем я пришла поговорить, не могу сказать, что чувствовала себя рядом с ним легко, и все же он мне нравился. Это помогало.
Мистер Марлоу произнес:
— Вы должны быть очень осторожны с графом Калашниковым. Братство не нуждается в женщинах.
— Алек говорил мне, сэр. Да я уже и сама поняла, что граф — человек опасный. Он пытается подружиться с моими хозяевами, чтобы обвести их вокруг пальца.
— Он убьет вас, если сможет. — Мистер Марлоу произнес это так просто, будто говорил о погоде. Дело не в том, что он не относился к этому несерьезно, просто факты были слишком очевидны. — Вы должны оставить работу у них, если это возможно. Вам нужна рекомендация для Соединенных Штатов? Я могу написать.
Рекомендация от одного из самых состоятельных и могущественных людей в стране наверняка поможет мне найти работу в лучшем из всех возможных семейств. Я облегченно откинулась на спинку кресла:
— Я была бы вам очень благодарна, сэр. Спасибо.
Он всматривался в мое лицо. Не враждебно, но все же я отметила, что он не просто дружелюбный практичный американец, но бизнесмен, умеющий быстро оценить человека, сидящего с ним за столом переговоров.
— Вы могли бы шантажировать нас. Потребовать денег за то, что сохраните тайну Алека.
— Мне это даже в голову не приходило, сэр.
Что за мерзость! На такое способен, к примеру, Михаил.
— Вы славная девушка, Тесс. Я знаю, у моего сына не было выбора, кроме как довериться вам, но… он не смог бы найти более подходящего человека, которому можно поведать свой секрет.
Мистер Марлоу говорил о своем сыне с такой любовью! Вдруг он сможет сказать мне, что самые мои ужасные опасения насчет Алека ничем не оправданы?
— Простите, сэр, что упоминаю об этом, но… я нашла это в кармане Алека. — Я вытащила газетную вырезку и открытку с изображением Габриэль Дюмон. — Это… скажите мне, что это не то, чем кажется.
Плечи мистера Марлоу поникли, и что-то в моей душе заныло.
— Вы спрашиваете, не убийца ли мой сын. Хотел бы я знать ответ.
— Что случилось с мисс Дюмон?
Он ответил не сразу. Молча смотрел на океан, щурясь от яркого утреннего солнца. Подобное состояние я не раз замечала у Ирен. Хотя она уж точно последний человек на земле, у которого могло быть что-то общее с Говардом Марлоу. Он хотел рассказать, но боялся.
— Странно, правда? — сказал он в конце концов. — Что происходит с твоим сознанием, когда ты обнаруживаешь, что сверхъестественное существует? Ты подвергаешь сомнению абсолютно все, даже собственные воспоминания.
— Это действительно делает все вокруг очень странным, сэр.
Мистер Марлоу кивнул, вытащил из кармана пиджака сигару и покатал ее между пальцами.
— Насколько мне известно, Алек и Габриэль были просто друзьями. Мы с моим мальчиком всегда были достаточно близки, но я когда-то тоже был юным и не рассказывал своему папе о каждой девушке, которую… — Он осекся. — О каждой знакомой молодой леди. Но у меня сложилось впечатление, что Габриэль требовала от Алека больше, чем он мог дать.
Я не могла ликовать по этому поводу. Эта женщина погибла, возможно от руки Алека, и то, какие чувства он к ней испытывал, не могло повлиять на мое мнение о нем.
— Вервольф стал добрым другом актрисы. Оба они были каждую ночь заняты своими делами, но с радостью встречались днем. Оба восторгались жизнью богемы. — Судя по голосу мистера Марлоу, он этим не восторгался. — Встречались с художниками и композиторами, посещали эти странные клубы, где развешены плакаты с чудовищного вида женщинами, зелеными с головы до пят. Сам я никогда не видел в этом ничего привлекательного, но хотел, чтобы Алек получал столько удовольствия, сколько сможет. Слишком много у него в жизни отнято, пусть порадуется хотя бы этому.
Богемный Париж казался мне чарующим. Я представляла женщин в таких же сексуальных костюмах, в какой была одета Габриэль Дюмон на фотографии, хотя это нелепо; на самом деле я уверена, что это все иностранщина, зато теперь понятны длинные кудри Алека.
— Мне следовало предупредить его, сказать, чтобы он не проводил с ней столько времени, — произнес мистер Марлоу. Он вытащил небольшие серебряные щипчики и отрезал конец сигары. В воздухе повис сладкий табачный запах. — Пусть не ради него самого, но ради нее. Не сомневаюсь, что ее убили их отношения.
Во рту у меня пересохло, я вцепилась в подлокотники кресла:
— Вы хотите сказать… вы думаете, это сделал он? Алек убил Габриэль?
— Ее убил вервольф. Иногда я говорю себе, что это мог сделать любой из Братства, — к тому времени они давили не только на моего сына, но на нас обоих и не желали, чтобы у него возникали дружеские отношения с кем-либо. И, как я говорил раньше, женщины им не нужны. Они получают удовольствие, убивая их. Неужели у них нет матерей? Сестер, возлюбленных? Я этого не понимаю. Впрочем, я никогда не понимал Братство. — Он тяжело вздохнул. — В Париже у нас был подвал. Именно в нем Алек превращался каждую ночь, и я запирал его там ради его собственной безопасности, уж не говоря об остальных людях. Но в ночь гибели Габриэль замок оказался сломан. Я вернулся на рассвете и обнаружил, что дверь открыта, а Алека нет. Он очнулся чуть не на другом конце Парижа, ничего не помня о прошедшей ночи. То есть той ночью он был на свободе. И знал, где живет Габриэль. Алек вполне мог быть тем вервольфом, что ее убил.
— Но… ведь это не обязательно он.
— О, я пытался убедить себя в этом. Думаю, у меня бы получилось, если бы не одно «но»: Алек сам в этом уверен.
Это правда; зная его всего несколько дней, я уже не могла отрицать слов мистера Марлоу. Все, что сказал мне вчера днем Алек об ошибках, совершенных им в Париже; давившее на него чувство вины, тяжелое и мрачное, как саван, — все это про Габриэль. О гибели Габриэль.
Мистер Марлоу добавил:
— Алек носит с собой эту открытку как напоминание самому себе об опасности, которую он представляет для всех, кого любит.
Я посмотрела на изображение Габриэль Дюмон. Если Алек с ней дружил, возможно, она бы мне понравилась. Но она прошла по той дорожке, на которую ступила и я, — той, что ведет в сумрачный мир оборотней. А теперь она мертва.
— Мой вам совет: держитесь от всего этого как можно дальше, — сказал мистер Марлоу. — Мне тяжело лишать своего сына такого преданного друга, но ради вашей собственной безопасности уходите, пока это еще возможно. — Он чиркнул спичкой, чтобы прикурить сигару. Она вспыхнула голубым, потом оранжевым, я учуяла запах дыма. — Возьмите мою визитную карточку. Я пришлю в вашу каюту рекомендательное письмо до того, как мы придем в порт, чтобы вы смогли найти работу сразу же, как окажетесь в Нью-Йорке.
— Спасибо, сэр. Вы очень добры. — Я замялась. — Алеку с вами повезло.
— Повезло. Ах, если бы!
Выражение лица мистера Марлоу сделалось отстраненным. Его печалили болезненные воспоминания о прошлом.
Я быстро встала и извинилась. Чем скорее я уйду, тем лучше.
Но двигалась я недостаточно быстро.
Я не успела покинуть гостиную, когда открылась дверь и из своей спальни вышел Алек, завязывая пояс темного шелкового халата. Его неукротимые каштановые кудри были взъерошены после сна, а лицо измучено, как у человека, перенесшего сильную боль. Он увидел меня, глаза его широко распахнулись, появилась неуверенная улыбка.
— Тесс?
— Я уже ухожу. — Неужели только вчера вечером мы целовались так страстно, что у меня подкашивались ноги? Я взглянула на него, и сердце заколотилось быстро-быстро, но я больше не понимала, от желания или от страха. — Я не собиралась вас будить.
— Все в порядке. Я рад, что ты здесь.
Алек так счастлив! Почему он стал так уверен во мне именно тогда, когда я начала бояться его еще сильнее? Снова бодрый, он вышел к отцу на прогулочную палубу:
— Папа, вы с Тесс…
Голос его оборвался, и я сообразила, что Алек увидел на столике открытку с изображением Габриэль Дюмон. Когда он повернулся ко мне, у меня чуть сердце не разорвалось — лицо его исказилось от стыда. Я узнала, что он совершил, и это его убивает. Он стиснул кулаки, прищурился, и я не понимала, от боли это или от гнева. Знала только, что вижу волка.
— Тесс, уходите, — сказал мистер Марлоу. — Быстро.
Кого он оберегает — своего сына или меня? Что так, что этак, но я почувствовала, что волосы у меня на затылке встали дыбом, повернулась и выскочила в коридор. Дверь за мной захлопнулась. Не знаю, кто ее захлопнул, и оборачиваться я не стала.
Пробродив около часа по пароходу, не зная толком, чем заняться и куда повернуть, я вышла на шлюпочную палубу. Свежий ветер трепал мои золотистые кудри, выбившиеся из-под льняного чепца. Я стояла, опершись о поручни, и смотрела на воду далеко внизу. «Титаник» был настолько громадным, что я смотрела вниз, будто с церковной колокольни. Океан вокруг меня простирался во всех направлениях до самого горизонта. Даже на таком огромном корабле я была всего лишь крохотной точкой в бесконечности и совершенно одинокой.
Я оглянулась, думая о Михаиле, но его тут не было. Да ему не хватит смелости убивать меня на палубе, куда в любой момент может выйти Джон Джекоб Астор, богатейший человек в мире.
Но он все равно появится. Ему необходимо разобраться с Лайлами. И Алек… не знаю, что может произойти с нами дальше, но одно я знаю точно: мы с ним еще встретимся.
Я искала кого-нибудь, кто спасет меня, с той минуты, как взошла на корабль и в первый раз ощутила спиной взгляд охотника. До того мне казалось, что я такая сильная и умная со своим фетровым кошельком в кармане, а теперь я чувствую, что вообще ничего не понимаю в этом мире, ничего не знаю о его истинных ужасах, кроме одного, но это одно стало намного более правдивым, чем раньше: никто никогда меня не спасет, если я не буду изо всех сил сражаться за собственную жизнь.
А чтобы сделать это, нужно решить, кому можно доверять. Решить, во что верить. Я посмотрела на восток, прищурившись на утреннее солнце.
Всё по очереди: нужно вернуться в каюту Лайлов в последний раз.
Вероятно, меня уже уволили за то, что я просто ушла, не получив на это разрешения. Но мне нужно знать точно, на каких условиях я увольняюсь. Если у меня не будет ни единого пенни, чтобы начать новую жизнь в Нью-Йорке, придется придумывать другой план. Может быть, попросить Мириам разрешить мне пожить у нее день-другой; с рекомендацией мистера Марлоу я быстро найду работу.
Они же не заставят меня платить за каюту, нет? У меня в жизни не будет таких денег, чтобы заплатить за билет на этот корабль даже в третьем классе. Но тогда Лайлам придется трясти своим грязным бельем перед чиновниками из «Уайт стар», так что, думаю, не заставят. Будем надеяться, что нет.
Леди Регина, разумеется, потребует назад униформу. Нужно починить разорванный Лейтоном карман, а то она вычтет с меня за ущерб. И пусть подавится этим дурацким чепцом.
Несмотря на всю свою решимость, я с трудом подавила страх, входя в каюту Лайлов. Но ожидаемого взрыва брани от леди Регины не последовало. Единственным человеком в гостиной была Хорн, рявкнувшая на меня:
— Что-то ты слишком долго! Мисс Ирен ждет. — Но она говорит это каждый день, если я не появляюсь на заре.
Я, моргая, уставилась на нее. Я просто убежала с работы, а в наказание… ничего?
Я вошла в комнату мисс Ирен. Она сидела в точности на том же месте, где я ее оставила, щеки ее все еще пылали, она тяжело дышала. И хотя она сидела, уставившись в пол, все-таки меня узнала:
— Я сказала маме, что послала тебя с поручением, только не стала объяснять с каким. Если она спросит, придумай что-нибудь.
— Спасибо, мисс.
Меня охватило не столько облегчение, сколько смятение. Придется работать в надежде получить хоть немного денег, но я по-прежнему остаюсь в самом центре всей этой неразберихи и слишком близко к Михаилу. Самый большой в мире океанский лайнер внезапно показался мне чересчур тесным.
Чтобы не думать о собственных страхах, я внимательно посмотрела на Ирен и отметила, что она выглядит слишком подавленной. Она всегда была худенькой, но за последний месяц мне пришлось ушить ее платья в талии на два дюйма, а корсет приходилось затягивать изо всех сил, иначе он на ней просто болтался. Чтобы она так накричала на леди Регину, должно было случиться что-то чрезвычайное.
Но хотя мы с мисс Ирен прекрасно ладили, прислуга-горничная вроде меня не смеет задавать хозяйке прямые вопросы.
Я сделала попытку:
— Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, мисс?
— Настолько хорошо, насколько это возможно. — Она вздохнула. — Ну, давай, Тесс. Сделай из меня красавицу. Наряди, как куклу, чтобы мама могла выставить меня напоказ.
И мне в голову пришла идея. Настолько безумная и при этом настолько очевидная, что я аж вздрогнула. Она поломает все планы Михаила, но он узнает об этом слишком поздно, а я получу хоть какую-то власть во всей этой чудовищной неразберихе.
И кроме того… если я это сделаю, то помогу Алеку. Дам ему шанс наконец-то взять верх в борьбе против Братства.
Стоит ли ради помощи Алеку совершать преступление? Стоит ли рисковать своей свободой, а возможно, даже жизнью?
Моя практическая натура говорит «нет». Но впервые в жизни я наплевала на практичную сторону своего характера. То, что я чувствовала к Алеку… глубина его отчаяния… все это было для меня важнее, чем логика, осторожность или собственная безопасность. Может, мне следовало предположить, что я сошла с ума, но в глубине души я знала: Алек сделал меня отважнее. Сильнее. Человеком, способным совершить все что угодно.
Человеком, который это совершит.
Я медленно произнесла:
— Принести вам что-нибудь красивое из той большой шкатулки, мисс Ирен?
— Чудесно. — Ирен, даже не глянув в мою сторону, бросила мне ключ.
Так что я отперла шкатулку и выбрала красивую нитку жемчуга.
И украла. Клинок Инициации.
В последний час перед вечером меня неожиданно освободили от моих обязанностей. Мрачное утреннее настроение Ирен, вероятно, было признаком надвигающейся болезни, и к вечеру она легла в постель.
— Вы уверены, что не хотите переодеться к обеду, мисс? — Я погладила ее по ноге, чтобы хоть немного успокоить. Господь свидетель, ее мать этого не сделает.
— Не хочу. — Она уткнулась лицом в подушку, голос звучал приглушенно. — Увидимся утром.
По правилам мне полагалось перед уходом отметиться у Хорн, но она обязательно скажет, чтобы я дождалась леди Регину. А леди Регина потребует, чтобы Ирен оделась и пошла на обед. Но если я уже уйду, ее милость ничего потребовать не сможет, так что я сберегу нервы и свои, и Ирен.
Я точно знала, о чем нужно позаботиться прежде всего. В этом я поклялась себе сразу, как украла Клинок Инициации, но не думала, что мне так скоро выпадет возможность. Но куда идти?
Повернувшись к иллюминатору, я увидела мягкий розовый свет — последний час перед закатом, последний час свободы. Я знаю свое предназначение.
Я вышла на палубу первого класса. В форме горничной я оставалась невидимкой среди блестящей толпы знати. Ни один из них не узнал во мне элегантную девушку вчерашнего дня; те, кто бормотал в мою сторону восхищенные комплименты, теперь смотрели сквозь меня. Я передвигалась между ними, как тень в солнечном свете. Тяжесть кинжала в кармане придавала сил, я почти хотела, чтобы Михаил бросил мне вызов. Но он не появлялся. Полагаю, присосался к Лейтону как пиявка. Хотелось бы мне оказаться рядом с ними в Нью-Йорке, когда они откроют шкатулку и обнаружат, что кинжал пропал, — просто увидеть, как самодовольная ухмылка исчезнет с лица Михаила.
Потом я подумала о том, что последует дальше, — убийственная ярость. Вот пусть Лейтон с этим и разбирается.
Продвигаясь в сторону носа, где ярче всего светит солнце, я увидела у поручней высокий худощавый силуэт с растрепанными на ветру волосами. Алек! Черный как ночь костюм превращал его в своего рода тень. Он упивался солнечным светом, в полной мере проживая последний час в облике человека. Собственно, я так и предполагала.
Я медленно приблизилась. Возле нас никого не было, но, хотя я шла молча, а звук моих шагов наверняка заглушался ветром, Алек меня услышал. Может быть, меня услышал волк.
— Тесс, — произнес Алек, не оборачиваясь.
— Алек.
Я хотела прикоснуться к его плечу, к спине, но эти последние несколько дюймов, разделявшие нас, внезапно превратились в огромное расстояние, которое я не могла преодолеть.
— Ты спрашивала моего отца, не убийца ли я.
— Он сказал, что не знает этого.
Алек поник головой:
— Нет.
Детский смех заставил нас обоих оглянуться. Женщина в тонком кружевном белом платье вела к поручням трех своих маленьких дочерей, тоже в кружевах и лентах, как и их мать. Я спросила:
— Где мы можем поговорить?
— Иди за мной.
Алек повел меня на корму, в комнату с белыми, искусно декорированными стенами и толстыми коврами на полу; взглянув на полки, заставленные книгами в кожаных переплетах, я поняла, что это корабельная библиотека. Белые греческие колонны придавали комнате потусторонний вид. Элегантные, наполовину задернутые шторы превращали свет позднего дня в насыщенное золото. В этот час, когда начинались вечерние развлечения, в библиотеке не было никого, кроме нас. Мы с Алеком снова остались наедине.
— Габриэль была моим единственным верным другом в Париже, — начал Алек, — Иногда она казалась мне сестрой, которой у меня никогда не было. Необузданной, такой, что осмелилась пойти на сцену, завести дурную компанию, делать такие вещи, которые шокировали моего отца, и все-таки оставаться доброй в душе. — Уголки его губ тронула печальная улыбка, словно он думал о маленькой девочке с хвостиками, а не об искушенной актрисе. — Я привык думать, что если бы и мог рассказать правду о себе кому-нибудь, кроме отца, то только ей. Лучше бы я это сделал. Если бы я все честно рассказал Габриэль, она бы меня боялась. И смогла бы уберечься. Она осталась бы жива.
— Вот почему вы вернулись из Америки в такой спешке. Вы боялись, что вас свяжут с убийством Габриэль.
— Если бы меня отправили на гильотину, я бы сказал, что заслужил это. А иногда думаю, что проще было бы умереть, чем влачить такое существование дальше, зная, что, скорее всего, убил ее. Но скандал, горе — все это уничтожит отца, а он ни в чем не виноват. Я продолжаю находить новые способы погубить как его жизнь, так и свою. Поэтому все, что я мог, — это бежать из Парижа, отложив на время поиски информации, которую можно использовать против Братства. И все, что я могу теперь, — это убраться как можно дальше от человечества.
Я подалась вперед и заговорила, очень тщательно подбирая слова, — было важно задать ему вопрос единственно верным образом:
— А вы помните, как убивали ее?
Алек помотал головой:
— Волк затуманивает мое сознание. Потом я почти ничего никогда не помню.
— Братство могло…
— О Тесс, не думаешь же ты, что я не задавался этим вопросом? Да, это возможно. Но тогда почему они мне об этом не рассказали, чтобы продемонстрировать свою власть? Именно так они и должны были поступить — начать мною понукать. И точно так же вероятно, что это сделал я, и… я никогда не узнаю.
— Я знаю. Вы ее не убивали.
Алек недоверчиво уставился на меня и тяжело рухнул в ближайшее кресло, словно мое откровение лишило его последних сил. Я опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку:
— Это сделало Братство. Они поступили с ней так, как пытались поступить со мной, — использовали ее, чтобы заставить вас бояться и чувствовать свою вину. Поэтому и не сказали вам — чтобы заставить вас сомневаться в себе! Михаил думает, что если вы совершите убийство, то кинетесь к ним, желая остаться на свободе, и пройдете посвящение, чтобы больше никогда не оказаться в подобном положении. Поэтому они убили Габриэль и заставили вас думать, что это сделали вы. Когда это не сработало, они попытались повторить то же самое со мной и заставить вас убить меня на месте.
Я его не убедила.
— Да, я понимаю ход твоих мыслей. Но факт остается фактом — в ту ночь я вырвался на свободу. Я мог ее убить. Знал, где она живет. А став волком, я ничем не отличаюсь от них.
— Отличаетесь! Я все время думаю о той первой ночи, когда Михаил запер меня с вами. — В памяти всплыли пар и жара, я снова увидела рыжего волка, причем намного отчетливее, чем раньше. — Я прокручиваю это в голове снова и снова и поэтому убеждена: если бы вы захотели, могли бы убить меня сразу. Но вы этого не сделали. Когда я заперлась в кабинке, за дверью, которая никак не могла вас остановить, вы охраняли меня снаружи. Когда Михаил тоже превратился в волка и попытался напасть на меня… Алек, вы сражались на моей стороне. Я теперь очень хорошо это понимаю. Не как за свою добычу — вы сражались, чтобы защитить меня. Той ночью вы меня спасли. И будь вы рядом с Габриэль в ночь, когда она погибла, вы бы и ее спасли, я знаю это сердцем.
— Ты не можешь быть уверена. — Алек покачал головой, но в его глазах зажглась мучительная надежда.
— Могу и уверена. Может, вы и не помните себя, став волком, но волк помнит, что он человек. Вы намного больше, чем просто зверь. — Я стиснула его руки, прижала их к сердцу, поцеловала костяшки пальцев и спрятала у себя под подбородком. — Вас нельзя лишить человеческой природы. Этого не может ни Братство, ни проклятие полной луны. Ваше сердце сильнее. Верьте в это, потому что я верю.
Он взял мое лицо в ладони и поцеловал меня. Вчера вечером поцелуй был страстным, сегодняшний оказался другим — более настойчивым, но при этом таким сладким! Алек приоткрыл мои губы, а я запрокинула голову и обняла его за шею.
Алек потянул меня к себе в кресло, я села к нему на колени. Его объятие было таким теплым! Я даже через пиджак ощущала силу его мышц, чуяла близость волка, но больше его не боялась. Волк — часть этого мужчины, и я принимаю их обоих. Я хочу их обоих.
Алек прошептал мне в щеку:
— Я опасен для тебя. Если не волк, то… до тех пор, пока Братство меня преследует…
— Михаил охотился на меня до того, как мы с тобой встретились, помнишь? Поэтому мы и встретились. — Я погладила его по щеке. — Кроме того, рано или поздно я все равно оказалась бы в гуще событий.
И вытащила из кармана Клинок Инициации.
Глаза Алека широко распахнулись, но потрясение тут же сменилось гордостью.
— Тесс, ты… ты…
— Отважная?
— Я хотел сказать — бесстрашная. Но да — ты отважная, и храбрая, и просто чудесная. — Он поцеловал меня, на этот раз еще крепче.
Тяжелый клинок оттягивал мне руку; тело казалось горячим, каждый сустав, каждая косточка мгновенно ослабевала, но я продолжала сжимать кинжал. Драгоценные камни врезались в кожу, от соприкосновения с ладонью металл нагревался.
Когда мы снова смогли соображать, я положила голову на грудь Алеку, и мы вместе начали рассматривать Клинок.
— Он кажется мне средневековым, — произнес Алек. — Ему, может, уже тысяча лет. Как же далеко назад, в глубь веков, простирается власть Братства?
— Вряд ли это теперь имеет значение, правда? Потому что твое будущее им больше не принадлежит. — Ну как же это не пришло ему в голову раньше? — Алек, именно таким Клинком они пользуются для посвящения, так? А это значит, что ты можешь все сделать сам. Можешь перестать превращаться каждую ночь, если не хочешь, и при этом не будешь иметь ничего общего с Братством!
Ожидаемого ликования не последовало. Алек с мрачным лицом вел пальцем по рукоятке кинжала и по моим пальцам, сжимавшим его.
— Все не так просто, Тесс. Инициация требует большего, чем простой порез Клинком. Насколько я понимаю, они привлекают старинную магию — старинную магию, которой я не знаю.
Я сокрушенно привалилась к нему:
— Так он тебе вообще не поможет?
— Что? Нет! Он мне очень, очень поможет. Больше, чем что-либо с тех пор, как началось это безумие. — Алек согнутым пальцем приподнял мой подбородок. — Я не разбираюсь в магии, но, помимо Братства, существуют другие, и они разбираются. Существуют мятежные волки, бывшие члены Братства, и те, кто отказался к нему присоединяться. Я даже слышал разговоры о женщинах-оборотнях, скрывающихся от них в секретных стаях. Если я найду вне Братства хотя бы одного вервольфа, который знает, как пользоваться Клинком Инициации, то стану свободным. И смогу освободить других. — Наконец-то он улыбнулся. — Этот клинок означает все на свете. Этот клинок означает надежду!
Мы снова поцеловались, но практическая сторона моей натуры уже начинала меня подстегивать. Алеку достались грандиозные трагедии и стремления; зато я знаю, как строить планы и устанавливать цели.
— Остаток плавания мы должны быть особенно осторожными, — сказала я. — Нельзя, чтобы Михаил догадался о Клинке, пока «Титаник» не войдет в порт. Осталось всего два дня, но, Бог свидетель, первые четыре дня уже оказались достаточно насыщены событиями.
Алек обдумал это:
— А он не начнет искать Клинок раньше?
— Лейтон говорил что-то насчет сделки, которую они будут заключать на берегу. Похоже, время у нас пока есть. — Я взяла Алека за руку, решительно вложила в нее кинжал и сомкнула на рукоятке его пальцы. — Хранить его будешь ты. Ведь у вас в каюте тоже есть сейф, так?
Он кивнул, но явно собрался со мной спорить. Я приложила палец к его губам, отметая возражения:
— С сейфом ваша каюта намного надежнее, чем моя. Кроме того, мы уже знаем, что Михаил не убьет ни тебя, ни твоего отца, — они рвутся к деньгам и влиянию «Стали Марлоу», правильно? Поэтому ты нужен им живым.
— Да. Но тебя Михаил убьет запросто! И меня вовсе не радует опасность, которой ты подвергаешься из-за кинжала.
— Значит, нас уже двое, но что еще мы можем сделать? До сих пор я умудрялась оставаться на людях или в безопасных местах, а Михаил временно отступил. И пока он думает, что может выманить кинжал у Лейтона, на нем он и сосредоточится.
— Может быть. Но иногда, когда он делает шаг назад, — это всего лишь знак, что он тянет время. Меняет стратегию. — Алек запустил пальцы в золотистые кудряшки у меня на шее. Так я что, целовалась с ним в этом дурацком льняном чепце? Не совсем тот романтический облик, на который я рассчитывала. Но сияние глаз Алека подсказывало мне, что он считает меня первой красавицей, хоть в чепце, хоть без него. — Слушай, ты права. Мы должны скрывать это от Михаила, пока возможно, но, если он нападет на тебя, Тесс, если начнет угрожать, а ты не сможешь добраться до меня или моего отца, обязательно скажи ему, что спрятала Клинок!
— Чтобы он разозлился еще сильнее?
— Он разозлится, но, если поверит, что ты единственная, кто знает, где Клинок находится, он тебя не убьет. И это даст мне время спасти тебя. — Алек взял мое лицо в свои ладони. — Я обещаю тебе, Тесс, что бы ни случилось, если ты окажешься в опасности, я приду на помощь.
— Я уже говорила тебе, — прошептала я. — Я в тебя верю.
Поцелуй, казалось, длился вечно, и я не хотела его прерывать.
Но закат приближался.
Я проводила Алека вниз, в его укрытие, но сегодня это были не турецкие бани.
— Выяснилось, что сегодня ночью они останутся открытыми по просьбе одного из особо выдающихся пассажиров, — объяснил он, когда мы вышли из лифта на палубу D, и провел большим пальцем по костяшкам моей руки. Его мизинец чертил что-то на моей ладони. Мне никогда в голову не приходило, насколько опьяняют ощущения, если просто держаться за руки. — Не знаю точно, кого именно, но ставлю на Бенджамина Гуггенхейма.
Мы добрались до места назначения — зала для игры в сквош, и я увидела уже стоявшего там Говарда Марлоу. Я думала, что Алек отпустит мою руку, но он этого не сделал, а обернулся ко мне и начал объяснять (будто это я имела право получить объяснения, а не его отец):
— Здесь не так надежно, как в турецких банях, а Михаил однажды зашел даже туда. Кто знает, что он попытается сделать тут? Поэтому отец будет меня охранять.
— Добрый вечер, — произнес мистер Марлоу так вежливо, будто приветствовал леди Регину. Может быть, даже еще вежливее, если вдуматься. — Алек, я понимаю, что у тебя были более приятные занятия, но время поджимает.
— Знаю. Я иду. — Алек посмотрел на меня так, что я растаяла, а ведь мы теперь были не одни. К моему изумлению, он поцеловал меня прямо на глазах у отца — всего лишь слегка прикоснулся к губам, но я и этого не ожидала. — Спокойной ночи, Тесс.
— Спокойной ночи. — До чего нелепо говорить такое человеку, которому предстоит провести ночь в мучениях. Я добавила: — Помни, о чем я тебе говорила. О том, кто ты такой на самом деле.
О звере, сохраняющем в себе человеческую доброту. Лицо Алека осветилось улыбкой.
— Я помню.
Он вошел в зал для игры в сквош, и мы с мистером Марлоу остались одни.
Мистер Марлоу не сразу заговорил со мной. По темным кругам под его глазами я поняла, что он измучен сверх всякой меры. Тревога о сыне брала свое.
— Вы останетесь здесь на всю ночь, сэр?
— Так надежнее, — ответил мистер Марлоу. — Мне пришлось просить этот ключ у офицера очень высокого ранга, так что вряд ли даже Михаил может сюда войти, но нельзя ничего оставлять на волю случая.
— Если это вам поможет, сэр, я могу побыть тут первые несколько часов. Вы вздремнете, а я посторожу.
— Михаил представляет для вас слишком большую опасность. А мне он не угрожает. — Да, мысль верная, и я кивнула. Взгляд мистера Марлоу сделался еще пронзительнее. — Я много и тяжело трудился, чтобы создать бизнес и занять свое место в обществе. Построить хорошую жизнь. Я хотел хорошей жизни своему сыну. Самой лучшей.
Понятно. Жизни, в которую не вписывается девушка-служанка. Во мне вспыхнул гнев, хотя я понимала — он говорит то, что сказал бы любой богатый человек. Только годы службы у Лайлов помогли мне сохранить молчание.
И не напрасно, потому что дальше мистер Марлоу произнес:
— Никогда, даже в самых безумных мечтах, я не надеялся, что мой сын встретит женщину, которая примет то, чем он стал.
— Мистер Марлоу. Сэр. Я… я не знаю, что сказать.
— Ничего и не надо говорить. Я просто подумал, что вы должны это знать. Вам двоим хватает препятствий, и я не стану одним из них.
Я едва не расплакалась, быстро присела в реверансе и поспешила обратно в третий класс. В дверях палубы F, ведущих в третий класс, я натолкнулась на второго человека, имевшего ключ к двери между классами, Неда, одетого в форму лакея. Он явно направлялся обратно к Лайлам.
— Счастливая. Уложила бедняжку мисс Ирен в постель и наслаждаешься морским отдыхом!
— Не вредничай. Может, тебе тоже повезет и Лейтона завтра скрутит морская болезнь.
Нед фыркнул:
— Он этого заслуживает. Но похоже, он будет занят другим — опять станет болтаться по кораблю со своим новым русским дружком. Отвратительным, если тебя интересует мое мнение. Настоящий хам.
— Мне тоже не нравится этот… этот русский. Будь осторожен, Нед.
— Осторожен? — Веснушчатое лицо Неда приняло озадаченное выражение. — В каком смысле осторожен? Я собирался пойти посмотреть, как там мисс Ирен, — ты имеешь в виду, чтобы я не простудился?
— Не важно. Увидимся утром.
Свой свободный вечер я провела за ужином, наверстывая все несведенное раньше, а спать легла так рано, что даже старые норвежские леди посмотрели на меня с жалостью. Да мне плевать. Наконец-то я почувствовала себя на этом пароходе в безопасности и могла как следует выспаться. Кроме того, я всю ночь смогу видеть Алека во сне.
Мне удалось поспать пару часов, а потом меня разбудили приглушенные голоса за дверью, мужской и женский. И хотя слов я не различала, по интонациям хорошо слышала, что эти двое очень-очень счастливы. Когда дверь отворилась, я увидела Мириам с мечтательной улыбкой на губах; она теребила в пальцах прядь черных волос.
Это означало, что мужской голос по ту сторону двери мог принадлежать только Джорджу.
— Так-так. — Я приподнялась на локте, опершись на подушку. — А ведь уже глухая ночь. Надеюсь, ты вернулась в своем нижнем белье?
— Джордж очень порядочный и респектабельный человек.
— Ты не ответила «да».
Мириам показала мне язык, и мы чуть не расхохотались в голос. Внизу одна старушка что-то счастливо пробормотала другой. Возможно, они вспоминали, как были юными и влюбленными.
— Хорошо провела вечер? — Я снова легла, а Мириам начала переодеваться в ночную рубашку.
— Чудесно. Он рассказывал мне о своих путешествиях, и о том, чего ждать от Нью-Йорка, и… — о, да обо всем! — Она забралась в свою койку и шлепнулась на нее, как маленькая девочка, любящая прыгать в кровати. Мириам от счастья становилась еще красивее, в темноте каюты она словно светилась. — Тесс, сегодня он пообещал мне, что в следующий раз наймется на работу на корабль, плывущий вдоль Восточного побережья Соединенных Штатов. Значит, мы с ним скоро снова сможем увидеться и будем видеться часто.
— Мириам, но это же замечательно! У вас возникли такие серьезные отношения, и так быстро.
— Морская романтика действует. — Она заложила руки под голову. — Ты и сама знаешь.
Я вспомнила, как мы с Алеком сегодня целовались:
— Знаю.
У Джорджа и Мириам есть будущее. А у меня с Алеком? До сегодняшнего дня я считала, что оно невозможно, и по стольким причинам, что и не сосчитать. Но эти причины отскакивают одна за другой, как деревья под топором дровосека. Теперь, когда у Алека есть Клинок Инициации, Братство может утратить над ним всю свою власть. Если Алек найдет кого-нибудь, сведущего в магии посвящения, ему не придется страдать каждую ночь. Его жизнь станет почти нормальной, за исключением одного раза в двадцать восемь дней. А его отец — богатый могущественный человек, который мог встать между нами, — по сути, благословил нас сегодня.
Или я сама себя обманываю? Я знаю, что Алек любит меня так же, как я его, но что будет значить наша любовь, когда мы снова окажемся на суше? Я слышала, что социальные условности в Америке не такие уж и строгие, но на земле нет места, где миллионеры женятся на девушках из прислуги. Так просто не делается. И конечно же, Братство не отпустит его так легко.
Я хочу быть с Алеком, но нельзя позволять себе верить в невозможное.
Я зажмурилась, стараясь прогнать прочь мысли о будущем, мечты о том, чего никогда не смогу иметь.
И тут услышала крики.
Я резко села, а Мириам воскликнула:
— Что происходит?
Крики в коридоре усилились, что-то тяжело ударилось о стенку. Потом послышался еще один звук, низкий, негромкий…
Рычание.
— О боже! — Я спрыгнула с койки и помчалась к двери.
Мириам встревоженно просила меня остановиться, но я распахнула дверь и выглянула в коридор. С полудюжины человек в ночных одеяниях распростерлись на полу и прижимались к стенам, все они пронзительно вопили и пытались убраться подальше от волка. Даже не успев разглядеть рыжую шерсть, я уже знала, что это Алек.
А вот и он — громадный, как я и помнила, и такой же дикий. Я в первый раз увидела его волчью сущность при ярком освещении, и меня потрясло то, какой он жуткий и при этом красивый. Белоснежные клыки размером с лезвие ножа, шерсть, что топорщится на загривке, с каштановым отливом. Четыре лапы, упирающиеся в пол, большие, как столовые тарелки, заканчиваются кривыми когтями.
Рыжий волк почти обезумел, он изгибался и крутился в коридоре, лязгая мощными челюстями. Но я видела то, чего не мог увидеть никто другой, — Алек боролся со своими звериными инстинктами, стараясь никому не причинить вреда. Он, разрываемый между невыносимым волчьим голодом и человеческим желанием не причинить вреда, кусал самого себя, во все стороны разлетались капли крови и клочки шерсти.
— Оставьте его! — закричала я, но никто не обратил на меня внимания, а может, никто просто не понимал по-английски.
Я выскочила в коридор. Мириам схватила меня за руку, пытаясь удержать, но я вырвалась и кинулась к Алеку.
Если он меня увидит, то скорее вспомнит себя. Может быть, я сумею заманить его туда, где не будет пассажиров и он никому не будет угрожать. Туда, где не будет искушения. Попытаться в любом случае стоит.
Но к нему успели подбежать раньше — Джордж, а с ним трое стюардов.
— Нет, не надо! — Я выставила вперед руку в беспомощной попытке остановить их.
Джордж то ли не услышал, то ли не слушал. Да и с какой стати? Он хороший морской офицер, пытающийся защитить людей на борту от опасности, которой вовсе не ожидал. Джордж бросился на рыжего волка, стараясь повалить его.
Рыжий волк не укусил Джорджа, но ударил его когтистой лапой, разодрав форму. Джордж закричал от боли.
О господи, теперь он что, тоже станет оборотнем? Нет, для этого нужно укусить. Но рваные раны от когтей сами по себе ужасны, а если рыжий волк учует кровь…
— Джордж! — Теперь в коридор выскочила и Мириам, стремившаяся защитить то ли меня, то ли Джорджа.
Я попыталась затолкать ее обратно в каюту — столпотворение здесь ни к чему, но все происходило слишком быстро.
Теперь на рыжего волка наступают стюарды, толкают его стульями и какой-то деревяшкой — то ли веслом, то ли чем, я не вижу, не могу сказать. Волк огрызается и приседает на задние лапы, готовый прыгнуть в любой миг. Напряжен каждый мускул. Самые отчаянные рискнули убежать, но остальные словно парализованы страхом.
Что произойдет, если его поймают? Что, если запрут в клетку, а на заре он превратится в Алека? Его тайну узнают, и я даже представить не могу весь этот ужас. И вдруг я понимаю, что сейчас случится непоправимое, — один из стюардов кидается вперед, сжимая в руках орудие, видимо вытащенное из пожарного ящика: большой красный топор.
— Нет! — Я откинула руку Мириам, ринулась вперед, перепрыгнула через одного из перепуганных пассажиров, лежащих на полу, и оказалась между рыжим волком и красным топором. Раскинув руки, я закричала: — Не трогайте его! Оставьте его в покое!
— Сумасшедшая девчонка! Уйди с дороги! — Стюард оттолкнул меня топорищем в бок.
Из меня вышибло дух, я рухнула на четвереньки.
Рыжий волк свирепо зарычал, и я поняла почему. Он решил, что стюард на меня напал. Алек помнил себя настолько, чтобы защищать меня даже в этом обличье.
Я пронзительно завизжала, предупреждая, но опоздала: рыжий волк перепрыгнул через меня и повалил стюарда на пол. Бесполезный топор стукнулся о пол.
— Пропустите меня! — прокричал мужской голос.
Я повернула голову и увидела бегущего к нам Говарда Марлоу в перекошенном пиджаке. Его лысая голова блестела от пота. В руке он держал что-то небольшое, серебристое, а когда подбежал ближе, я увидела, что это шприц.
Рядом со мной отчаянно закричал стюард — рыжий волк вонзил клыки в его горло. Хлынула кровь, такая горячая, что дымилась, крики стюарда перешли в гротескный клокочущий звук. Но еще страшнее стало, когда он вообще замолчал.
— Нет! — Теперь я обращалась к Алеку — к Алеку, который мог меня услышать. Я пыталась говорить ровным голосом, хотя так сильно дрожала, что не могла подняться на ноги. — Хватит, хватит. Все в порядке. Никто не должен пострадать.
Рыжий волк поднял голову от своей жертвы и уставился на меня. Из его пасти капала кровь, а взгляд золотисто-зеленых глаз был звериным — жестким, отражавшим свет, как зеркало.
Если бы можно было назвать его по имени, это бы помогло, но я не могла. Если есть хоть один шанс сохранить тайну Алека, я обязана его использовать.
Все еще на коленях, я подползла к нему ближе. Теперь рыжий волк находился всего в нескольких дюймах от меня. Он стоял неподвижно, его массивное тело сотрясалось от едва сдерживаемой энергии и голода. Я чувствовала на шее жаркое дыхание волка.
За моей спиной мистер Марлоу подкрадывался все ближе. Я не отводила взгляда от волка, желая, чтобы он смотрел только на меня.
— Помни, — прошептала я. — Помни.
На какой-то краткий миг волчьи глаза стали человеческими, на меня снова смотрел Алек…
Мистер Марлоу резко опустил шприц, всадив иглу в волчью плоть. Волк завыл ужасным, жутким воем, ударился о стену и рухнул. Я привалилась к ноге мистера Марлоу, ослабев от облегчения.
— Транквилизатор, — объяснил мистер Марлоу. Он тяжело дышал. — Это его вырубило, он будет спать и после рассвета. Я держу его под рукой на крайний случай.
— Что все это значит? — требовательно спросил Джордж, уже овладевший собой. Хотя, двигая раненой рукой, он морщился, все же сумел поправить на себе форму и снова выглядел как офицер, несущий службу на корабле.
Мистер Марлоу попытался улыбнуться, но это не помогло.
— Все уже под контролем, лейтенант. Займитесь раненым, а зверя оставьте мне.
— Так это ваш пес? — Джордж показал на спящего волка. — Вы притащили опасное животное на корабль и даже не держите его в вольере? Это против правил, сэр.
— Я приношу самые искренние извинения, — сказал мистер Марлоу. — Разумеется, я возмещу любой ущерб… — Он замолчал, увидев стюардов, окруживших своего пострадавшего товарища.
Они не делали ничего, чтобы помочь ему, — дураки, что ли? Его немедленно нужно доставить к врачу! Боже милостивый, Алек его укусил, а это значит, что сейчас он станет оборотнем, если только…
Один из стюардов снял свой китель и накрыл им лицо пострадавшего. Он мертв.
Алек сам предпочел бы умереть, чем сотворить такое с другим человеком, но теперь уже поздно. Этот человек погиб, потому что Алек пытался защитить меня.
Этого возместить нельзя. Он стал убийцей, как боялся всегда.
Мистер Марлоу пытался подобрать нужные слова:
— Я… я понимаю, что отвечаю за этого пса. Беру всю вину на себя. Разумеется, я выплачу любой штраф или гражданский иск…
— Вы что, пытаетесь подкупить меня, сэр? — Джордж выпрямился во весь рост. — Пусть я всего лишь седьмой лейтенант на этом корабле, но, надеюсь, человек я честный.
— Ни в коем случае! Я только хотел все исправить.
— Это уже невозможно исправить, сэр, — отрезал Джордж. — И поэтому сейчас мы вышвырнем вашего свирепого пса за борт.
— Нет! — закричала я. Джордж посмотрел на меня, озадаченный моей реакцией. Чуть дальше по коридору в таком же замешательстве стояла Мириам. — Вы не можете. Вы… вы просто не можете!
Мистер Марлоу предложил:
— Почему бы нам не пойти с этим к капитану? — Он тоже выпрямился, поправил пиджак и теперь больше походил на того, кем являлся, — богатого влиятельного человека. — Это мой пес, и я хочу его сохранить.
Вероятно, Джордж его узнал, но от своего не отступил:
— Боже праведный, неужели вас больше беспокоит то, что произойдет с вашей собакой, чем то, что сегодня ночью тут погиб человек?
Если они выкинут «пса» за борт, сегодня ночью погибнут два человека. Ужас убийства, свидетелем которого я оказалась, не отменяет необходимости спасти Алека.
— Мне искренне жаль. — Голос мистера Марлоу дрогнул, и сердце мое заныло — я почувствовала, как ему мучительно тяжело. Он хороший человек, из числа тех, кто ни за что не стал бы в данном случае спорить с Джорджем, если бы на весах не лежала жизнь его сына. — Но… я вынужден настаивать на беседе с вышестоящим лицом, прежде чем вы сделаете что-нибудь опрометчивое.
— Опрометчивое! — Казалось, что Джордж пришел в бешенство. Скорее всего, так оно и было. — Я не собираюсь будить капитана Смита — он прикажет выбросить за борт всех нас. Но на этом корабле есть и другие представители власти. Вот пусть они и решают, как поступить с вашим животным.
Я снова посмотрела на рыжего волка, лежавшего на полу в наркотическом забытьи. Он может стать утопленником до того, как очнется.
Они связали рыжего волка, словно тот был кабаном на заклании, и швырнули в деревянный ящик.
— Вы не посмеете тронуть его, — заявил мистер Марлоу. — Нет, если хотите, чтобы утром у вас еще была работа на этом лайнере.
Джордж не уступал ему характером:
— Я следую правилам на этом корабле, в отличие от некоторых. Когда мы услышим, что прикажет нам сделать мистер Эндрюс, тогда и сделаем. Если он захочет вернуть вам вашего чертова пса, это его право. Но если он поведет себя разумно и велит утопить его прежде, чем пес натворит тут еще дел, так оно и будет, и никакие ваши деньги и влияние этого не изменят.
Я вздрогнула, когда стюард грубо схватил ящик и потащил его… не знаю куда. Как ни рвалась я побежать за ним, чтобы защитить Алека, я понимала, что это невозможно. Дрожа от холода и последствий шока, я вскинула руку в бесполезном протесте, но они уже протащили ящик в дверь, и та за ними захлопнулась.
Мистер Марлоу снял пиджак и накинул его мне на плечи. Только тут я сообразила, что стою в ночной рубашке, с распущенными по плечам волосами.
— Вы сделали все, что могли, — пробормотал он.
Я повернулась к нему и увидела набухший багровый синяк вокруг глаза.
— Михаил? — прошептала я.
Он кивнул.
Михаил одолел мистера Марлоу у дверей в зал для игры в сквош и освободил Алека в надежде, что тот кого-нибудь убьет. Алек предупреждал меня, что молчание Михаила означает, что тот придумывает новый план, но такого оборота событий я даже не предполагала.
— Ну так идемте, — скованно произнес Джордж. Он терпел боль от своих ран, не поморщившись, даже когда открывал раненой рукой дверь. Я пошла вслед за мистером Марлоу, и Джордж удивленно взглянул на меня. — Тесс… то есть мисс Дэвис, а вам-то какое до всего этого дело? Лучше вернитесь в свою каюту. Чертовски тяжелая выдалась ночка.
Я остановилась, не зная, что ответить.
Меня выручил мистер Марлоу:
— Она собирается поступить работать в нашу семью. Я доволен, видя, как энергично вы отстаиваете наши интересы, мисс Дэвис. Будьте добры, следуйте за нами.
Такая же хорошая ложь, как любая другая. Джордж нахмурился, но больше возражать не стал. Я глянула на мистера Марлоу, тот коротко кивнул. Конечно, разумнее всего вернуться в каюту, но я все равно не усну, а когда вернусь, мне устроит допрос Мириам, определенно догадавшаяся, что дело нечисто. По сравнению с этим куда легче предстать перед капитаном, или первым лейтенантом, или кто там этот мистер Эндрюс.
Кроме того, я должна как можно быстрее выяснить, что будет с Алеком. Если мистер Марлоу сумеет дать взятку или как-то уговорить Эндрюса, мы сможем отнести ящик в их каюту, дать Алеку возможность проснуться в кровати и надеяться на будущее.
Если же удача и влияние изменят мистеру Марлоу, Алека утопят во сне или же превращение произойдет прямо в ящике и он предстанет перед всем миром чудовищем.
Мы вышли на палубу первого класса и направились куда-то, я не поняла, куда именно. Или эта странная ночь играет со мной злые шутки, или действительно стало намного холоднее, чем раньше? До сих пор наше плавание было приятным, а погода умеренно теплой, но внезапно воздух начал кусаться. Может, дело в навязчивом страхе, стоит мне представить, что будет чувствовать несчастный Алек, если его сбросят с корабля умирать в ледяном холоде Северной Атлантики.
В тиши ночи наши шаги казались неуместно громкими. В темном, беспредельном океане, простирающемся впереди, я разглядела что-то белое — небольшая льдина, только и всего.
Мистер Марлоу тоже чувствовал себя не лучшим образом. Он шел с блуждающим взглядом, неровной походкой, то и дело спотыкался. Я взяла его за руку:
— Как вы, сэр?
— Я его подвел.
Мистер Марлоу на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь прогнать прочь ужасающую правду, и мне пришлось вести его самой. Не знаю, может, удар Михаила, от которого почернел глаз, оглушил мистера Марлоу, а может, он просто оцепенел от шока. Положение само по себе ужасное, но, возможно, у него что-то болит. Нужно будет обратиться к доктору, но не сейчас. Нам придется признать серьезность того, что произошло сегодня ночью, но потом. Сейчас нужно бороться за жизнь Алека.
— Куда мы идем? — спросила я Джорджа. — Какой офицер этот мистер Эндрюс?
Джордж с некоторой неловкостью посмотрел на меня. Мы были в дружеских отношениях, но сейчас оказались по разные стороны баррикады. И хуже всего то, что я не могу винить его; зная только то, что он знает, Джордж вряд ли мог поступить иначе, чтобы защитить пассажиров.
— Мистер Эндрюс вообще не офицер.
— Вы хотите сказать, что он всего лишь пассажир?
— Всего лишь пассажир?! Это вряд ли. Мистер Эндрюс — один из главных конструкторов компании «Уайт стар лайн». Он спроектировал пароход, на котором мы сейчас плывем.
— Это впечатляет, — искренне произнесла я. — Но почему из всех власть имущих мы будем разговаривать с корабельным конструктором?
— Прежде всего он является вторым по старшинству представителем компании «Уайт стар» на борту «Титаника». Первым является сам Джей Брюс Немей, но если кто думает, что я среди ночи пойду будить мистера Исмея, то он сумасшедший. — Джордж потрогал раненую руку — она все еще болела. Похоже, потом нам всем придется пойти к доктору. — И более того, мистер Эндрюс… это такой человек, к которому обращаемся все мы. Он улаживает конфликты в команде, разбирается в сложных ситуациях. Его суждению можно доверять.
Я понадеялась, что так оно и есть.
Джордж постучался в дверь каюты мистера Эндрюса. По счастливой случайности тот еще не спал. Мы вошли и увидели его в парчовом халате поверх пижамы, но принял он нас так любезно, будто пригласил на чаепитие.
— Садитесь, пожалуйста. — Эндрюс разговаривал с легким ирландским акцентом, лицо у него было широкое и добродушное. Когда он мне улыбнулся, я невольно улыбнулась в ответ, несмотря ни на что. — Полагаю, вы пришли за советом, мистер Грин. Рассказывайте, в чем дело.
— Мистер Марлоу привел на борт опасного пса, сегодня ночью тот сорвался с привязи и убил одного из стюардов. Укусил парочку других служащих, в том числе и меня, — сказал Джордж.
Это неправда, Джорджа не укусили, а ударили когтями, но я понимала, что он мог спутать в пылу борьбы. И Алек никого больше не кусал, но все эти соображения бледнели по сравнению с тем, что один человек погиб.
— Его необходимо изолировать, но я не вижу, как мы сможем держать опасного пса на борту. Если вас интересует мое мнение, его нужно выбросить за борт.
— Это моя собственность, — сказал мистер Марлоу. — И моя ответственность. Я предложил выплатить любой ущерб. Пес мой, и я хочу, чтобы мне вернули его целого и невредимого сегодня же ночью.
Взгляд мистера Эндрюса метнулся ко мне, и я поняла, что он гадает, какого черта во всем этом делаю я. Объяснить я не могла, зато сказала:
— Мы не должны его убивать, особенно если есть другой выход. Ведь правда, сэр?
— Это слишком свирепый зверь, и с ним нужно покончить. Однако, несмотря на вашу похвальную предосторожность, мистер Грин, мы не можем выбросить его за борт, — произнес мистер Эндрюс. — Пса необходимо исследовать на бешенство.
— На бешенство? — Джордж побелел. Это могло стать самым ужасным последствием укуса.
Правда, он не подозревал, насколько ужаснее все могло обернуться, укуси его Алек на самом деле. Однако и бешенство смертельно.
— Я уверен, что у собаки нет бешенства, — возразил мистер Марлоу.
Мистер Эндрюс коротко ответил:
— В первую очередь мы должны думать о пострадавших. И вы наверняка понимаете, что для анализа на бешенство собаку придется убить. Мне очень жаль, но другого выхода нет.
Я быстро соображала. Пусть на «Титанике» имеется любая роскошь, какую только можно вообразить, от парных бань до зала для игры в сквош, я могла биться об заклад, что ветеринара на борту нет.
— Ведь мы не сможем сделать этот анализ, пока не прибудем в Нью-Йорк, так, сэр?
— Не сможем. — Мистер Эндрюс сочувственно посмотрел на нас с мистером Марлоу, поняв, что мы с ним, как ни странно это выглядит, в этой истории заодно. — Вам станет легче, если мы оставим собаку вам, пока не войдем в порт?
— Безусловно, сэр. — Мистер Марлоу вздохнул с некоторым облегчением, и я знала почему. Когда мы доберемся до Нью-Йорка, он найдет какого-нибудь бродячего пса и отдаст на анализ его. — После того как собаку проверят на бешенство, я отправлю результаты в компанию «Уайт стар» и, разумеется, непосредственно пострадавшим.
— Это кажется мне разумным, — сказал мистер Эндрюс. — Мистер Грин, вы согласны?
— Разумно, сэр, да, но недостаточно. — Джордж печально покачал головой и посмотрел на свой порванный рукав.
— Я думаю, он только поцарапал вас, — отважилась заметить я. — Не укусил.
— Может, вы и правы, и я этому очень рад, но утешение небольшое. — Теперь, когда первая волна страха схлынула, улегся и его гнев, но не решимость. — Если этот ваш пес сумел сорваться однажды, он сорвется и еще раз. И что, если покусает кого-нибудь еще? Я не хочу, чтобы это было на моей совести, сэр.
Мистер Эндрюс наклонил голову, обдумывая это. Аргумент качнул чашу весов не в нашу сторону, и мы с мистером Марлоу тревожно переглянулись.
И тут послышался стук в дверь. Я думала, что случилось какое-нибудь незначительное происшествие и теперь от мистера Эндрюса требуется разобраться. Но уж никак не ожидала, что в каюту войдет Михаил.
И хотя я сумела удержаться и не ахнуть, мистер Марлоу ужасно побледнел. Я сжала его ладонь. Мистер Эндрюс ничего не заметил, он повернулся к новому посетителю:
— Прошу прощения, сэр, но не думаю, что имею честь быть с вами знаком.
— Граф Михаил Калашников — к вашим услугам, — Михаил протянул визитную карточку. — И хотя нас друг другу не представляли, несколько простых запросов подтвердят, что я представляю крупную организацию. Организацию, являющуюся главным акционером компании «Уайт стар лайн».
Господи боже! Алек говорил мне, что Братство обладает деньгами, властью и влиянием, но до этого момента я не представляла, что они являются частичными собственниками этого корабля.
— Я услышал о случившейся неприятности, — вкрадчиво произнес Михаил. Он окинул меня взглядом темных глаз, и я вспомнила, что на мне всего лишь тонкая ночная рубашка и пиджак мистера Марлоу. — Пожалуй, лучше всего, если теперь этим займусь я. Моя организация готова полностью возместить ущерб пострадавшей стороне. Доктор, находящийся на борту, будет держать дикого зверя на транквилизаторах до нашего прибытия в порт.
— Вы займетесь? — Джорджу это не понравилось. — Я никогда раньше о вас не слышал.
Михаил улыбнулся своей тонкой пугающей улыбкой. Зубы у него были чересчур большие, слишком белые на фоне темного клинышка бородки.
— Вероятно, нам имеет смысл разбудить капитана Смита. Заверяю вас, он слышал о роли моей организации в компании «Уайт стар» и подтвердит мои полномочия.
— Не сомневаюсь, — пробормотал мистер Эндрюс. — Путаница и ошибки в управлении преследуют этот проект с самого начала.
— Должен ли я сообщить о вашем недовольстве мистеру Исмею и остальным руководителям компании? — осведомился Михаил. — Если они узнают, что один из конструкторов готов опорочить то, как ими организованы трансатлантические переходы, возможно, они пересмотрят свое отношение к найму будущих работников.
Мистер Эндрюс не дрогнул, а с достоинством произнес:
— Если вы считаете, что, построив множество прекрасных элегантных судов, я не сумею найти себе работу, вы очень ошибаетесь, мистер Калашников. А если думаете, что я единственный недовольный служащий «Уайт стар лайн», то вы, должно быть, всего лишь первый день на борту!
Михаил удивленно уставился на него, явно не привыкший, чтобы ему возражали. Мистер Эндрюс очень нравился мне — настолько, насколько вообще может понравиться человек после пяти минут знакомства.
Мистер Эндрюс хладнокровно продолжил:
— Так случилось, что мы еще до вашего появления достигли соглашения. Пса необходимо проверить на бешенство, но это можно осуществить только на берегу, соответственно, он останется на борту до конца плавания. Если врач сумеет держать его на транквилизаторах, а мистер Марлоу даст мне слово джентльмена, что это будет сделано, пес может остаться в живых до того, как мы войдем в порт. Собственно, это гораздо лучше для результатов анализа.
— Это подойдет, — быстро вставил Джордж.
Я видела, что он все еще сомневается, но при этом не хочет убивать животное на глазах у владельца, хотя животное и совершило нечто чудовищное. Мириам встретила доброго мужчину.
— Абсолютно приемлемо. — Мистер Марлоу встал. Двигался он скованно, а синяк под глазом быстро чернел, — должно быть, Михаил ударил его очень сильно, — Благодарю вас, Эндрюс. Вы прекрасно справились с ситуацией.
— Это приходит с конструированием судов, сэр. Приходится брать на себя ответственность за все производимые действия, даже самые непредвиденные. — Мистер Эндрюс покачал головой, в его глазах на мгновение вспыхнули искорки веселья, но он тут же нахмурился. — Изрядный у вас синяк. Это результат борьбы с собакой?
— Да, — торопливо ответил мистер Марлоу. — Именно так.
Я буквально ощутила, как Михаил нагло ухмыльнулся. Мистер Эндрюс добавил:
— Надеюсь, теперь вы меня извините. Хотелось бы сегодня ночью немного поспать, если возможно.
— Есть, сэр. Спасибо, сэр. Очень рад, что к вам всегда можно обратиться. — Джордж кивнул мне и поспешно вышел.
Михаил не выглядел таким довольным, но внимание свое он сосредоточил вовсе не на мистере Эндрюсе, а на мистере Марлоу. Я снова взяла мистера Марлоу за руку, не зная толком, его ли хочу защитить или сама жду защиты от него. В любом случае на палубу мы с ним вышли вместе.
Джордж ждал нас там.
— Господи, Тесс, у меня кое-что для вас есть. — Неуклюжей раненой рукой он полез в карман и протянул мне смятый листок бумаги, оставив на нем кровавый отпечаток пальца. — Маркониграмма[65]. Пассажиры третьего класса получают их крайне редко, поэтому я вызвался сам ее отнести, но среди всего этого безумия забыл.
— Мне?
Я не знаю никого достаточно богатого, чтобы послать мне маркониграмму, во всяком случае никого, кто не плыл бы на этом пароходе. Должно быть, это ошибка, но сейчас у меня нет сил с ней разбираться. Так что я просто смяла ее в кулаке и кивнула Джорджу. Тот устало пошел прочь, очевидно направляясь к корабельному доктору. Как только мы остались одни, я выпалила:
— Как вы могли такое сотворить? Ударить мистера Марлоу, выпустить Алека — и все это, не задумываясь о последствиях!
— А как же? — Михаил вытащил сигару и усмехнулся, расслабленный, как будто наслаждался бокалом бренди вместе с другими миллионерами в шикарном обеденном зале. — Мистер Марлоу, вы и ваш сын до сих пор не поняли, насколько рискованно ваше положение. До тех пор, пока Алек не пройдет инициацию в Братство, он будет вынужден превращаться каждую ночь. Пока он превращается каждую ночь, он представляет опасность для самого себя и для других.
— Только потому, что вы его выпустили! — огрызнулся мистер Марлоу. — Мы принимаем меры предосторожности, черт побери!
— Такие же, как в ночь гибели Габриэль Дюмон? — осведомился Михаил.
Тут не выдержала я:
— Алек не убивал Габриэль! Это сделали вы. Вы выпустили его, чтобы он думал, будто сам убил. И меня бросили к нему, чтобы заставить его совершить убийство!
Михаил покатал сигару между пальцами, ухмыляясь так, будто каждое сказанное мною слово доставляло ему удовольствие:
— Но ведь сегодня ночью он убил человека, разве нет?
Молчание. Ни мистер Марлоу, ни я не ответили. Алек скорее сам бы погиб, чем сделал это.
— Как говорится по-английски, третий раз решает все. — Михаил шагнул вплотную к отцу Алека, словно меня больше не существовало. — Если ваш сын присоединится к нам, он обретет контроль над своей натурой. Над своей судьбой. Он приобретет союзников по всему миру, и они никогда его не оставят. И все это за такую малую цену! От Алека требуется всего лишь отдать нам свою преданность, а взамен он получит нашу. Ну разумеется, еще процент от доходов «Стали Марлоу» и использование вашего значительного личного влияния. Но неужели это такая высокая цена за счастье и безопасность вашего сына? Обдумайте наше предложение, мистер Марлоу. Поговорите с сыном. Убедите его поступить благоразумно, пока не стало слишком поздно. — С этими словами Михаил растворился в ночи.
Мистер Марлоу молча прошел со мной на корму. Когда мы остались одни, я сказала:
— Вы не должны слушать Михаила. Вы же знаете, что потом они будут властвовать над Алеком.
— Решение принимать не мне, — глухо произнес он. — Только Алек может сделать выбор.
— Но он прислушивается к вам! Он вас так любит! Не дайте ему сбиться с пути. — Мне ужасно хотелось рассказать мистеру Марлоу про Клинок Инициации, но если он дрогнет… если расскажет о нем Михаилу и попытается за нашими спинами заключить с ним сделку, то мы утратим и эту небольшую возможность. — Прошу вас, сэр. Вас ударили. Вы потрясены. Как и любой на вашем месте. Пойдите поспите, а утром подумайте хорошенько.
— Я усну только после того, как Алека вернут в мою каюту. — Он частично очнулся от ступора и даже похлопал меня по руке. — Спасибо, мисс Дэвис. За все. Но сейчас вам… вам лучше немного отдохнуть.
— Сэр…
Но он уже уходил. Я больше не могла повлиять на него.
Я поспешила обратно в свою каюту. Нельзя отрицать оперативность команды «Титаника» — кровь в коридоре уже смыли, стены отдраили до сияющего белого. Несчастный погибший стюард — где он сейчас? Внизу, в трюме? Уже похоронен в море? Завтра утром половина из тех, кто оказался свидетелем этого безумия, решат, что им просто приснился кошмарный сон.
Вот Мириам относится к другой половине. Я приоткрыла дверь, надеясь войти на цыпочках, но она тотчас же спрыгнула с койки и схватила меня за руку.
— Нужно поговорить, — прошептала она, подталкивая меня по коридору вперед, в дамскую туалетную комнату. — Сейчас же.
Пассажирки третьего класса на этой палубе пользовались одним большим белым помещением с большим числом туалетных кабинок, большим числом раковин для умывания и душевыми кабинками, выстроившимися вдоль одной стены. Сюда умещались одновременно несколько дюжин женщин, что некоторые из них расценивали как трудности. В Морклиффе я ограничивалась одним ночным горшком, поэтому здешние условия казались мне прекрасными. В этот поздний ночной час мы с Мириам были одни во всем огромном помещении, выложенном белой плиткой.
— Рассказывай, что происходит, — потребовала она, скрестив на груди руки. Ночная рубашка была этой статной девушке коротковата и обнажала ноги довольно высоко. — И каким боком это касается тебя. Ничего не сочиняй. Рассказывай.
Я понимала, что следует соврать, но слишком устала и не могла ничего придумать. И поэтому я вывалила все, всю правду: про Алека, про Братство, Михаила, Габриэль, оборотней — про все. Какая разница, даже если я и расскажу? Мириам все равно мне не поверит. Единственная опасность: она может решить, что я окончательно рехнулась.
Когда я замолчала, Мириам моргнула и произнесла:
— Я тебе верю.
— Что? Что, в Ливане тоже есть легенды про вервольфов и прочем? Ты о них знаешь?
— Ходят байки, которые я до сих пор считала смехотворными, — отрезала она. — Но тебе не хватит воображения, чтобы самостоятельно сочинить такое, да еще с подробностями.
Я хотела возразить насчет своего воображения, но если она мне поверила, то лучше так все и оставить,
— В общем, это правда. Мириам, что нам делать? Как Алеку выбраться из всего этого?
Она выставила перед собой руку:
— Алек — хороший человек, и я знаю, что он тебе небезразличен. Но это бремя. Причем не твое, разве только ты взвалишь его на свои плечи. Тесс, уноси ноги. В лучшем случае ты будешь страдать, когда он тебя бросит, — а ему придется, ты и сама знаешь. И теперь, после того как человек убит, особенно. В худшем случае ты окажешься следующей. Тебе не нужно иметь с ними ни-
— Не могу. Я знаю, что ты права, Мириам, но… не могу.
— Дурочка, — почти нежно сказала она.
— Никому не рассказывай. — Я вложила в свои слова как можно больше убедительности. — Опасно уже то, что ты сама об этом знаешь.
— А то я кинусь кому-нибудь рассказывать! Не хочется как-то, чтобы в Америке мне пришлось задержаться в ближайшем сумасшедшем доме.
Измученная, вся дрожа, я хотела вытереть глаза носовым платком, но в руке был зажат не он, а маркониграмма, та самая, что не могла быть прислана мне. Мириам, не менее озадаченная, внимательно за мной наблюдала. Я развернула испачканный в крови лист бумаги и увидела на нем свое имя. Неужели на борту есть еще одна Тесс Дэвис?
Но, прочитав, я поняла, что она адресована именно мне, и грудь пронзил настоящий ужас.
ТЕСС СЕГОДНЯ ДНЕМ НА УЛИЦЕ МЕНЯ ПОРЕЗАЛИ. ЭТИ ЛЮДИ СХВАТИЛИ МЕНЯ ЗА РУКУ И ВЫРЕЗАЛИ НА ЛАДОНИ БУКВУ Y. КРОВЬ ТЕКЛА УЖАСНО НО Я ПЕРЕВЯЗАЛА РУКУ. ЗАТЕМ ОНИ ДАЛИ МНЕ ДЕНЕГ И ВЕЛЕЛИ РАДИРОВАТЬ ТЕБЕ. Я ДОЛЖНА СКАЗАТЬ ТЕБЕ ЧТО ЕСЛИ ГРАФ ВЕЛИТ ОНИ СНОВА МЕНЯ НАЙДУТ И ПОРЕЖУТ УЖЕ НЕ РУКУ. ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ ТЕСС? АРТУР УВОЗИТ МЕНЯ И МЭТТЬЮ К ЕГО МАМЕ НЕ БОЙСЯ ЗА НАС. Я БОЮСЬ ЗА ТЕБЯ. ВО ЧТО БЫ ТЫ НИ ВПУТАЛАСЬ ВЫБИРАЙСЯ ИЗ ЭТОГО. СООБЩИ МНЕ СРАЗУ ЖЕ КАК ПОЛУЧИШЬ ЭТО. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ДЕЙЗИ.
Буква «У» — должно быть, та самая, что я видела на Клинке Инициации. Символ Братства.
Они нашли мою сестру. Они могли убить мою сестру и убили бы, если бы Михаил велел. Я стараюсь об этом не думать, но тогда передо мной возникает другая ужасная картинка: погибший ночью стюард в луже собственной крови. Должно быть, Алек сейчас очень страдает — отец уже наверняка рассказал ему правду.
— Ой! — пискнула Ирен, когда я запуталась щеткой в ее волосах, — Извини.
— Вы не должны извиняться, когда я дергаю вам волосы. — Я попыталась вернуться мыслями к тому, что делаю.
Пока я ничем не могу помочь ни Дейзи, ни Алеку, а если буду грезить наяву и тянуть время, то не выкрою ни единой свободной минутки, чтобы увидеться с ним и спросить, что мы можем сделать для Дейзи. «Мистическая болезнь» Ирен прошла вчера вечером после ее грандиозного скандала с матерью. Я при нем не присутствовала, но Нед и миссис Хорн шепотом мне обо всем рассказали. По словам миссис Хорн, Ирен — неблагодарная девчонка, которая не понимает, какие возможности предоставляет ей леди Регина. По словам Неда, леди Регина так жестоко относится к Ирен, что он едва удерживается в рамках своих обязанностей и не высказывает старой корове все, что о ней думает. Я-то знаю, чьей версии стоит верить. Должно быть, Ирен больше не в силах выносить упреки и поучения матери, потому что сегодня утром она встала особенно рано и сказала, что хочет быть одетой и причесанной наилучшим образом.
Но выглядит она настолько бледной и слабой, как будто и вправду заболела. Даже не может сосредоточить взгляд на своем отражении в зеркале. Я осмелилась спросить:
— Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, мисс?
— Нет. — Ирен подперла голову рукой, и я поняла, что она на грани слез.
— О мисс Ирен, не надо печалиться. — Я села рядом с ней на низкую скамеечку и обняла ее.
Обычно Ирен довольно быстро умеет взять себя в руки, но на этот раз она положила голову мне на плечо, и я почувствовала, как ее слезы намочили рукав моего форменного платья.
— Мне придется выйти замуж, — сказала она так, словно выносила себе смертный приговор. — Мама хочет, чтобы я вышла замуж еще до конца года. Как только мы сумеем это устроить.
— Я уверена, что все получится. Это же не самое страшное в жизни, правда, мисс? Может быть, вы встретите кого-нибудь, кто вам понравится.
Я действительно этого хотела ради ее же блага: может, какой-нибудь книжный мальчик из богатой семьи, которому будут по душе милые, непритязательные манеры Ирен. К примеру, из Нью-Йорка или из Бостона.
— Маме все равно, понравится он мне или нет.
Полагаю, настало время для честного разговора.
— Это… это все из-за денег, мисс Ирен? Не хочу показаться дерзкой, но мы внизу давно подозревали, что семейные финансы…
— Из-за денег? — Ирен посмотрела на меня и, к моему изумлению, рассмеялась. — Ты думаешь, они хотят скорее выдать меня замуж из-за денег?
Именно так я и думала и не представляла, из-за чего еще.
И пока я испуганно на нее смотрела, Ирен сказала:
— Видишь ли, Тесс, все гораздо хуже. Я… обесчещена.
Пожалуй, чуть сильнее я удивилась лишь тогда, когда увидела, как Михаил превращается в волка. «Обесчещена» — это всего лишь вежливый эвфемизм, и означает он, что молодая леди (в данном случае Ирен) потеряла девственность еще до свадьбы.
Но как это вообще возможно? Ее все время опекали, никогда не выпускали из дому одну, только в «общество», где все подчиняется правилам. Полагаю, некоторые девушки умудряются найти способы, но Ирен? Она такая скромная, трудно представить, чтобы она ударилась в распутство.
И откуда об этом узнала леди Регина? Сначала вопрос показался мне риторическим, но я немножко подумала и…
— Мисс Ирен, пожалуйста, скажите мне… вас ведь никто не обидел, нет?
— Нет. Никто со мной плохо не обращался. — Под «плохо обращался» она имела в виду изнасилование. И за это слава богу. Распущенные прядки закрывали ей половину лица; вторую половину головы я уже причесала. Казалось, что Ирен можно расщепить ровно пополам, разделив на образ чопорной девушки эдвардианской эпохи и настоящей женщины, скрывающейся внутри. — Я люблю его. Я пошла на риск, а теперь вынуждена за это расплачиваться.
О нет!
— Но ведь вы не ждете ребенка, нет?
Это невозможно. В мои обязанности входит стирка всего нижнего белья Ирен, я знаю график ее месячных так же хорошо, как свой собственный, и он не сбивался в течение всех четырех месяцев, что я прислуживаю ей.
Она обернула ко мне лицо и печально улыбнулась:
— Уже нет.
Вот тут события последних месяцев обрели смысл. Меня перевели в горничные неожиданно, когда предыдущая горничная Ирен уехала на новое место, в Шотландию. Мы внизу рассуждали о том, как все это странно — уволиться без предупреждения и при этом получить от Лайлов блестящую рекомендацию. Теперь я поняла. Та горничная наверняка знала, что Ирен беременна; нельзя не заметить пропущенные циклы. Лайлы хотели, чтобы она уехала и чтобы среди слуг не поползли слухи, поэтому как следует позаботились о ней, обеспечив ее молчание.
— Мама не знает, кто отец, — сказала Ирен. — Ее сильно ранило то, что я ей не сказала. Я знаю, ты ее ненавидишь, и не буду спорить, иногда она ведет себя отвратительно, но ты должна понять, Тесс. Мама вышла замуж за аристократа. Она никогда не чувствовала себя ровней ее подругам, которые получили титулы по праву рождения. Лейтон стал для нее таким разочарованием, а то, что сделала я… в Англии не найдется матери, которая спокойно приняла бы такой позор. Забеременеть от мужчины и отказаться назвать его имя! — Ирен глубоко, прерывисто вздохнула. — Думаю, она вбила себе в голову, что это состоятельный молодой человек, с которым я познакомилась во время котильона, кто-то, кого я смогла бы шантажом заставить на себе жениться, будь я немного «практичнее». И теперь она говорит, что, раз я сбилась с пути, она не доверяет мне больше и хочет, чтобы я быстро вышла замуж. И мне придется с этим смириться, хотя люблю я другого.
Не какой-то состоятельный молодой человек. Кто-то, кто мог находиться рядом с ней. Кто-то, кого она любит. Кто-то, кто, возможно, любит ее взаимно.
И, не успев подумать, я выпалила:
— Это Нед, правда?
Ирен отпрянула, и я не поняла, то ли она потрясена, то ли испытывает облегчение оттого, что хоть кто-то знает.
— Это он тебе сказал?
— Ну конечно нет! И про ребенка не говорил. Он слова не проронил, мисс. Но… он всегда так мил с вами!
— А я всегда мила с ним. — Ирен тоскливо улыбнулась. — Ты же знаешь, его отец тоже на нас работал. Я помню, как еще ребенком играла с Недом в саду, до тех пор пока мама меня не поймала и не выбранила за то, что я дружу с теми, кто ниже меня по положению. Уже тогда я знала, что для меня никогда никого другого не будет.
Нед и Ирен. Для него тоже никогда никого другого не будет, теперь я в этом уверена. Сотни отдельных случаев соединились у меня в голове в изящный, как у снежинки, узор — эти двое всегда искали возможность побыть вместе. И тогда вечером на палубе Нед сказал, что никогда не женится, потому что нет смысла жениться на ком-нибудь, кроме единственной женщины на свете. Он думал об Ирен, о девушке, которую никогда не получит.
Я понимаю, что он любит ее, но, бог мой, как же плохо он с ней поступил!
— Ему не следовало поступать так с вами, мисс. Нед — хороший человек, но он повел себя… беспечно. Бездумно. Позволил, чтобы с вами такое произошло.
— О, не вини его! Это случилось… один раз, всего лишь один, и мы оба потеряли голову. — Теперь ее щеки порозовели, и она была по-настоящему счастливой, пусть только в воспоминаниях. — Однажды прошлой осенью предполагалось, что я нахожусь на чаепитии у Пенелопы Чемберс, но ей внезапно стало дурно, и нам пришлось разойтись. Шофер увез отца, и некому было меня забрать, поэтому пришел Нед. И тут началась гроза, — о Тесс, ты помнишь тот ливень? Как будто небеса разверзлись.
Я ничего подобного не помнила, наверняка весь тот день отскребала полы и не могла даже в окошко выглянуть, уж какой тут дождь.
Ирен посмотрела вверх, в то давнее небо, радуясь грозе.
— Нам пришлось нырнуть в первое попавшееся укрытие, такой небольшой амбар, и переждать ливень. Мы будто остались одни на всем свете. С самого детства мы ни разу больше не оставались по-настоящему одни, и оба знали, что, возможно, больше никогда и не останемся. Вот тут правда и вышла наружу, а когда я узнала, что он тоже меня любит… когда мы поняли, что это наш единственный шанс… да мне плевать, что я обесчещена. Плевать, что мама меня ненавидит. Я бы и снова так поступила. Ничего бы не изменила. — Теперь она выглядела настоящей красавицей, намного красивее, чем мне доводилось ее видеть, Любовь словно освещала ее изнутри, — Думаю, за эти несколько часов с Недом мне выпало счастья больше, чем большинству людей за всю жизнь.
Я кивнула:
— Тогда я рада за вас, мисс. Жаль только, что леди Регина обо всем узнала.
— Нед не знает про ребенка, — торопливо сказала Ирен. — Я ему не говорила, и ты не должна. Он ужасно расстроится. Нед все равно ничего не мог сделать ни до того, как я потеряла ребенка, ни после.
Это, конечно, правда. Если бы Лайлы узнали, что отец ребенка — Нед, они бы в лучшем случае его уволили, а в худшем — обвинили бы в изнасиловании, и то, что Ирен пошла на это добровольно, ничего не значило бы в суде по сравнению с тем фактом, что она знатная леди, а он всего лишь слуга. Ирен все равно никогда не позволили бы выйти за него замуж. Они даже не смогли бы вместе убежать — после такого скандала Нед нигде не сумел бы найти работу, а Ирен слишком хрупкая, чтобы работать, даже если бы умела делать что-нибудь полезное.
Мне все еще хотелось как следует встряхнуть Неда за то, что он подверг ее такой опасности, и неделю назад я бы так и поступила. Но теперь я знала, что значит так сильно кого-то любить. Хотеть украсть хотя бы день с этим человеком, хотя бы час, и не важно, какой ценой.
Вполне возможно, Нед и сам впервые был с женщиной. Жизнь в услужении не располагает к романтическим отношениям. И эти двое, скорее всего, ничего не знали о том, как избежать зачатия. Я и сама была такой, но после того, как Дейзи попала в беду, решила восполнить этот пробел.
Ирен сказала:
— Иногда я думаю: а что бы я делала, если бы не потеряла ребенка? Но я только успела поверить, что он у меня будет, как все кончилось. — Она положила ладонь на плоский живот. — Он бы родился в июне.
Даже не представляю, что бы с ней сделали Лайлы. Полагаю, подкупили бы кого-нибудь, чтобы на ней немедленно женились, а новорожденного объявили бы «недоношенным». Старая уловка.
— Не хочу показаться вам недоброй, мисс, но не знаю, насколько хорошо это было бы для вас и для ребенка.
— Я знаю. Очень даже знаю. И все-таки иногда мне кажется, что я качаю младенца с рыжими волосами. — Она выпрямилась и глубоко вздохнула. — Мама заставила меня поклясться, что я не скажу ни слова ни одной живой душе. Но вот теперь ты все знаешь, и мне стало легче. Больше, чем я могла предположить. Спасибо, Тесс. За то, что я могу тебе доверять.
— Я в жизни не проболтаюсь. Даже Неду.
Она кивнула:
— Следующие несколько месяцев будут для него очень тяжелыми. Когда мне придется выйти замуж… ты поможешь ему справиться, хорошо? Думаю, ему будет выдержать это еще труднее, чем мне.
Но я больше не буду работать на Лайлов. Нед останется совершенно один.
Раз уж Ирен выдала мне свою самую большую тайну, мне показалось, что и я могу рассказать ей о своей. Но я только хотела сообщить ей о своих планах, как в гостиной послышались мужские голоса. Лейтон и Михаил.
— О боже! — Ирен выглядела потрясенной. — Но ведь они не могли ничего услышать, правда? Я даже не знаю, рассказали ли мама с папой Лейтону или нет.
— Мне кажется, они только что вошли. — Я спрыгнула со скамеечки и повернула Ирен к зеркалу. — Все хорошо, мисс. Давайте я докончу.
Пока я зашнуровывала на ней корсет, мы молчали. Пусть я была совершенно уверена, что Лейтон ничего не слышал, но как насчет Михаила? Он обладает волчьим чутьем и волчьим стремлением беспощадно уничтожить любого, кто окажется у него на пути. Если он подслушал, если теперь знает тайну Ирен, которую можно обернуть против нее, что он сделает?
Боясь не столько за себя, сколько за нее, я напряженно прислушивалась к разговору за дверью.
Михаил:
— Ты хронический канительщик, мой друг. Это я о тебе уже понял. Все время откладываешь на завтра то, чем можешь наслаждаться сегодня.
Лейтон:
— Разве я отложил на завтра тот превосходный коньяк вчера вечером? Или выигрыш в карты? Конечно, последний вист проиграл, но мне кажется, что полковник Грейси жульничал.
Михаил:
— Ты откладываешь возможность утвердиться как человек со средствами. Упрочить семейное благосостояние и стабильность, которых заслуживаешь. Почему бы не осуществить нашу сделку прямо сейчас?
О нет. Клинок Инициации! Я-то думала, у нас есть время до Нью-Йорка, но Михаил нетерпелив — он хочет получить его немедленно.
Лейтон:
— Я говорил тебе, отец дал нам очень точные инструкции. Прежде чем продавать, мы должны все оценить.
Лейтон уже разболтал Михаилу все про состояние семейных финансов. Ну может быть, не все, потому что это сильно заденет его гордость, но вполне достаточно, чтобы манипулятор вроде Михаила понял правду. И ему сильно повезет, если Михаил действительно заплатит за Клинок, а не начнет шантажировать Лейтона.
Михаил:
— А я тебе говорю, что предлагаю более чем щедрую цену. Оценщик даст ниже. Эти ювелиры из Нового Света, что они знают о настоящем качестве? Я работал с Фаберже. Не сомневайся, что я оценю истинную стоимость кинжала куда лучше, чем какой-то житель колонии в захудалой лавке. Почему не дать мне хотя бы взглянуть на него?
Лейтон:
— Думаю, взглянуть ты вполне можешь.
Они идут к сейфу. Сейчас попросят у Ирен ключ и откроют шкатулку. Поймут, что Клинок Инициации исчез.
Меня вот-вот поймают.
— Ирен? — протянул Лейтон.
Он без стука вошел в ее комнату, и она плотнее закуталась в халат. Лейтон едва взглянул в мою сторону, стараясь не встречаться взглядом. Неужели ему стыдно? Думаю, что да.
— Дай мне ключ, хорошо? От той большой шкатулки в сейфе.
— Я слышала, о чем ты говорил с этим русским. Ты хочешь продать вещи дяди Хамфри до того, как мы войдем в порт. Зачем? Чтобы проиграть их в бильярд?
— Знаешь, Ирен, ты переходишь всякие границы.
— Это ты переходишь. — Может быть, силы ей придала исповедь, а может быть, воспоминания о тех недолгих часах с Недом, но сегодня утром Ирен выказала настоящую силу духа. — А что скажет мама, если узнает, что ты не выполняешь распоряжения отца?
— Мама скажет, что ты должна слушаться их сына и наследника! — Бледное лицо Лейтона выглядит еще хуже, когда он краснеет; из-за розовых, как рыбья плоть, ноздрей и щек кожа кажется особенно нездоровой. Но я не могла над этим смеяться, зная, что Михаил находится в соседней комнате и наверняка прислушивается. — Давай его сюда, Ирен.
— А если не дам? — Она скрестила на груди руки, подумала немного и сказала: — Тесс, пойди посмотри, в прачечной уже постирали мой кружевной воротничок?
Я нахмурилась и уже хотела возразить — за ее кружева отвечаю только я, и больше никто. Но взгляд Ирен метнулся к Михаилу, и я сообразила, что она заметила его нездоровый интерес ко мне, хотя и не понимает, откуда он взялся. Чтобы уберечь меня, Ирен отсылает меня из каюты, точно зная, что Михаил за мной не пойдет.
— Сейчас посмотрю, мисс Ирен. — Я благодарно сжала ее плечо и торопливо выскочила из комнаты.
Темные глаза Михаила преследовали меня, пока я пересекала гостиную Лайлов, но он ничего не сказал, а я сумела не смотреть ему в лицо.
Оказавшись за дверью, я пустилась бежать по коридору. Один из вчерашних стюардов глянул на меня; думаю, я приобрела известность среди команды, оказавшись в самой гуще печальных событий. Да пусть сплетничают, лишь бы не узнали тайну Алека.
Добежав до каюты Марлоу, я заколотила в дверь. Сначала никто не открыл, и я подумала, что они все еще спят, потом вспомнила о данном Алеку транквилизаторе. Неужели он все еще без сознания, под действием лекарства? Не знаю, нужно ли ему проснуться для обратного превращения, или в гостиной его отца до сих пор сидит в ящике волк.
Но дверь мне открыл именно Алек, в распахнутом халате, с обнаженными грудью и животом. Пижамные штаны сидели на нем довольно низко, и я разглядела изгиб тазовой кости. Кто бы мог подумать, что это отвлечет меня от всех несчастий на какой-то блаженный миг.
Тут он хрипло произнес:
— Тесс.
Алек втащил меня в каюту и привлек в объятия. Обхватив его за талию, я закрыла глаза, наслаждаясь теплом тела и ароматом кожи. Он пинком захлопнул дверь и прижал меня к ней, но я чувствовала, что поддержка требуется в первую очередь ему.
— Папа рассказал мне, — прошептал он в мою шею, — Я знаю, что наделал.
— Ты просто пытался защитить меня! Стюард меня толкнул, а ты решил, что я в опасности.
— Не имеет значения почему. — Голос Алека звучал приглушенно. — Теперь я убийца, и отрицать это невозможно.
— Ты не хотел этого, Алек. Это не убийство. Это… трагическая случайность.
— Не пойдет, Тесс. Случилось однажды, может случиться снова. И семье погибшего плевать, случайность это или нет. Он просто мертв.
— Только из-за Братства!
— Да какая разница, кто меня выпустил? Пока существует вероятность, что я окажусь на свободе и повторю то, что сделал вчера ночью. Я — монстр!
Он проклинал себя за то, чего не мог изменить. Неужели ему мало страданий? И я заглушила его единственным доступным мне способом — поцелуем.
Между нами словно чиркнула спичка и подожгла фитиль. Алек целовал меня так страстно, что я едва дышала. Одну руку он положил мне на затылок, другой обхватил за талию, чтобы я не смогла отодвинуться, но я и не хотела отодвигаться. Я потянула за воротник его халата, стремясь увидеть, потрогать, поцеловать как можно больше обнаженного тела.
Когда наши губы разъединились, я начала жадно хватать ртом воздух. Его губы скользнули по моей щеке, потом по виску.
— Моя милая Тесс. Ты заслуживаешь куда большего, чем я могу тебе дать. Не монстра, а порядочного человека.
— Ты не монстр!
— Монстр. Вчерашняя ночь это доказала. — Алек откинул назад мои кудри. Страсть сменилась нежностью. — Ты просто отказываешься увидеть это из преданности мне.
— Хватит! — Мне хотелось хорошенько его встряхнуть. Или снова поцеловать. Или и то и другое. Но я не забыла, зачем пришла. — Михаил вот-вот убедит Лейтона продать ему Клинок. Это может произойти в любую минуту. И как только они увидят, что он пропал, Михаил поймет, что его взяла я. И он велел ранить Дейзи.
— Что?
Я быстро рассказала про маркониграмму, про то, что сделали с моей сестрой, что с ней сделают, когда узнают, что я перешла дорогу Михаилу. Горло перехватило, но будь я проклята, если начну рыдать как идиотка, когда любая секунда на счету.
Алек слушал, но его тревога вроде бы улеглась. И когда я договорила, он сказал только:
— Мы позаботимся о Дейзи, обещаю тебе.
Ну как он может это обещать? Я понимаю, что он говорит искренне, но не вижу, как Алек может это осуществить. Кроме того, он, кажется, забыл о более насущном деле.
— Михаил за нами придет.
— Пусть приходит.
Я уставилась на Алека. Это не было позой. Он не выглядел испуганным. Он в самом деле хотел бросить Михаилу вызов, и, хотя не понимала почему, я почувствовала достаточно, чтобы насторожиться:
— Алек, что ты собрался сделать?
— То, что должен был сделать несколько месяцев назад, когда еще мог спасти Габриэль и не допустить гибели человека вчера ночью. — Он вроде бы смотрел на меня, но при этом смотрел сквозь меня, на какой-то мрачный горизонт, которого я не видела. — Я обо всем позабочусь.
— Алек, что бы ты ни задумал, ты не должен…
Он заставил меня замолчать, мягко закрыв мне рот рукой и разом остановив мое сознание; так останавливаются незаведенные часы. Тик-так, время замерло, и я не могу ни говорить, ни думать.
Алек гладил меня по голове, ни на секунду не отводя глаз от моего лица.
— Тесс, до последнего своего жизненного часа я буду жалеть, что мы не встретились по-другому. До того, как все это со мной случилось. Если бы я уже знал тебя, если бы жил ради тебя, я не совершил бы всех тех глупейших ошибок, что привели меня сюда.
— Алек…
— Ты достаточно сильная, чтобы противостоять кому угодно. Достаточно умная, чтобы заняться тем, чем захочешь. Не подведи себя. Не бойся того, что предложит тебе новая жизнь. Потому что я знаю: если в мире есть справедливость, у тебя все будет хорошо. Лучше, чем ты когда-либо мечтала.
Алек не просто рассказывает мне, что он обо мне думает. Он говорит мне «прощай».
— Что ты делаешь? Что ты задумал? — О боже, он же не собирается покончить с собой, нет? Он может, если решит, что это единственный способ избавить других от опасности, которую представляет собой, превращаясь в волка. — Не смей отступаться! От меня, от себя самого!
— Я знаю, что должен сделать, Тесс.
— Ни единого слова больше слышать не хочу! — Я попыталась вырваться, но Алек удерживал меня крепко и не отпускал.
Он сказал:
— Ты должна понять. Эти последние дни с тобой… я мечтал о том, каково оно — не быть монстром. И я должен еще раз стать человеком. Ты никогда не поймешь, что это значит.
— Думаешь, я не знаю, что это значит? Может, я и не монстр, но у меня никогда в жизни ничего не было — и никого! — кого бы я… я… — Я все-таки всхлипнула, и тогда Алек поцеловал меня так крепко, что голова закружилась.
Когда наши губы разъединились, он шепнул в мой приоткрытый рот:
— Скажи это, Тесс. Я хочу услышать, как ты это скажешь.
Но прежде чем я успела произнести хоть слово, он снова меня поцеловал. Поцелуй тянулся и тянулся, затмив все вокруг, кроме вкуса Алека… и вдруг в дверь заколотили.
Мы подскочили, и я мгновенно поняла: Михаил.
Я вцепилась в Алека, желая, чтобы нам было куда бежать, но он даже не встревожился. Ласково взял меня за руки, поцеловал их и пошел к двери, чтобы впустить Михаила. Несмотря на его уверенность, я положила руку на тяжелые мраморные часы на каминной полке. Если Михаил явился за мной, я запущу их ему в голову изо всей силы.
Михаил вошел в каюту, представляя собой пародию на свое прежнее хладнокровие. Под внешней сдержанностью бурлил гнев, причем наружу рвался не волк — это была чисто человеческая злоба.
— Так. Ты понял, что мой интерес к Лайлам не имеет ничего общего с их смазливой горничной. Ну, почти ничего. — Он скользнул глазами вверх и вниз по моему телу. — Ну что ж, у тебя отличные характеристики, Алекандр Марлоу. Член Лиги Плюща, наследник громадного состояния, будущий архитектор, вервольф и… похититель драгоценностей.
— Это я его взяла, — вмешалась я. — Он не вор.
— Но Клинок-то теперь у него, верно? Ты не такая дура, чтобы держать его у себя, правда, Тесс? — Михаил кружил вокруг Алека. Тот, не дрогнув, смотрел на него. — Или она дура, Алек? Может, мне уволочь ее в каюту, разодрать там все на части, разодрать на части ее и посмотреть, не найду ли я того, что ищу?
— Ты его никогда не найдешь, — отрезал Алек. — Разве только нырнешь на дно океана и посмотришь там. Если хочешь, я с удовольствием швырну тебя за борт вслед за ним.
Михаил прищурился:
— Ты не мог быть настолько глупым, чтобы уничтожить Клинок Инициации. Это твое единственное средство воздействия, и ее тоже.
— Это то, что ты используешь, пытаясь подмять под себя как можно больше народу. Еще вчера я думал, что это зло и что должен остановить его любым доступным мне способом. — Алек сделал глубокий вдох. — Но после того, что случилось вчера ночью…
— После того, как ты убил человека? — Михаил произнес это таким невинным тоном, будто вовсе не он ударил мистера Марлоу и добился, чтобы все это произошло.
— Да. После этого. Пусть причиной был ты, но с тем же успехом это мог быть несчастный случай. Отец, конечно, может каждую ночь поить меня наркотиками, но тогда я просто стану наркоманом, а это хуже, чем смерть. До тех пор, пока я вынужден превращаться каждый раз, когда заходит солнце, я ужасно рискую — не только своей жизнью, но и жизнями других. Это безответственно. Нечестно. Так дальше продолжаться не может.
Меня охватил ледяной ужас, а Михаил заулыбался:
— Так ты наконец-то проявил благоразумие?
Я просто пришел к неизбежному. — Алек расправил плечи. — Я хочу, чтобы меня посвятили в Братство.
Предательство словно когтями впилось мне в живот. Алек присоединяется к Братству? Это невозможно. Зато лицо Михаила расплылось в акульей ухмылке.
— Я знал, что в конце концов ты увидишь все преимущества. Тебя ждет куда более чудесная жизнь.
— Мне плевать на ваши деньги, и на ваши привилегии, и на вашу самодовольную уверенность в том, что вы правите миром, — ответил Алек. Презрение к Михаилу словно врезалось в волевые черты его лица. — Все это связано с одним, и только с одним. До тех пор, пока я превращаюсь каждую ночь, я опасен для всех — от чужих мне людей до тех, кого я люблю больше всего на свете. — Он лишь на мгновение обернулся ко мне, и я почувствовала, что сейчас разрыдаюсь. — Вчера ночью я лишил человека жизни. После этого я просто вынужден пройти посвящение, и как можно скорее. Этого требует моя совесть. Все прочие мои желания не стоят загубленных жизней.
Хуже всего, что я его понимала. Это ужасно, но я знала — Алек прав. Какие бы меры предосторожности мы ни предпринимали, как бы сильно ни пытались обезопасить превращение Алека в волка, Братство нас переиграет. Это нечестно, и меня просто тошнило при мысли о том, что все это происходит как раз тогда, когда у нас появился шанс спасти Алека. Мы не могли никуда убежать. Мы оказались в западне посреди океана.
Но продать себя в рабство Братству… нет, я не могла этого вынести.
— Алек. Не нужно. Ты не должен.
— Должен. После того, что случилось вчера ночью, у меня нет выбора.
Он имеет в виду — после того, как он убил человека, поэтому я сказала:
— Братство может превратить тебя в убийцу ради собственных целей. И чем это лучше того, что случилось вчера ночью? Если спросишь меня, то это в сто раз хуже.
— Они могут, но не сделают этого, — отрезал Алек.
Михаил пренебрежительно глянул на меня, как на глупого ребенка, спрашивающего, почему небо синее.
— Использовать в качестве убийцы человека с богатством и положением Алека? Мы найдем ему лучшее применение.
В ответ на слова об «использовании» Алек вздернул подбородок, чтобы оказаться как можно выше Михаила:
— Кроме того, если я не могу бросить вызов Братству снаружи, может быть, сумею изменить его изнутри. В нем наверняка есть такие, как я, попавшие туда против своей воли. Что, если нас больше, чем вас?
Но ведь он же не может верить в эти сказки, правда? Мне хотелось закричать, чтобы он замолчал, но от волнения не произнесла ни слова.
Михаил только засмеялся:
— Раньше или позже ты начнешь думать так же, как и я, Алек. Когда познаешь наслаждение убийством, значение собственного господства — ты все поймешь. — Его лицо застыло в маске, ставшей своего рода насмешкой над его привлекательными чертами. — И с самого начала ты будешь поступать так, как прикажу я, — в нашей стае я старший. Поэтому твое сознание будет всегда принадлежать мне.
Сначала я не поняла, но потом вспомнила, что Алек рассказывал мне тем рассветным утром в турецких банях: «Если Братство сможет контролировать меня целиком и полностью, как они утверждают, он запросто прикажет мне убить тебя, и я послушаюсь».
Они смогут контролировать его сознание. Начиная с этой минуты Алек мне больше не принадлежит. Он был моим какую-то секунду, но я чувствовала, что эта утрата будет терзать меня всю оставшуюся жизнь.
— Не слушайте его, — обратилась я к Михаилу. — Он расстроен. Он не в себе. — Пусть даже я сама не верила собственным словам, молчать я тоже не могла и быстро встала между Алеком и Михаилом, чтобы монстру пришлось на меня посмотреть. Ведь я в некотором роде притягиваю его, так? Я настолько боялась за Алека, что готова была воспользоваться даже этим, лишь бы отвлечь его. — Нельзя верить всему тому, что он вам сейчас наговорит.
— От тебя пахнет… страхом. И похотью. — От улыбки Михаила меня затошнило. — Дразнящее сочетание.
Дверь распахнулась с такой силой, что с глухим стуком ударилась о стенку. Мы все подскочили, даже Михаил, но это вошел мистер Марлоу.
— Убирайся прочь от моего сына! — прорычал он так свирепо, что даже вервольф вздрогнул.
Прежде чем Михаил успел ответить, Алек произнес:
— Папа, все в порядке.
Мистер Марлоу понял, в чем дело, и как будто уменьшился в размерах. Он увидел решимость Алека, осознал, что означает присутствие тут Михаила, пришел к неизбежному выводу, и его могучая фигура теперь выглядела обессиленной.
— Алек, нет. Мы так боролись против этого…
— Мы боролись достойно. — Алек положил руку на плечо отца, и я отвела взгляд не в силах смотреть на проявление безграничной любви и знать, что она обречена. Алек дрожал всем телом, будто собственные слова причиняли ему физическую боль. — Я никогда не смогу расплатиться за то, что ты для меня сделал.
— Ты мой сын. Ты и не должен со мной расплачиваться.
— Но теперь ты должен меня отпустить. Должен признать, что не сможешь меня от этого уберечь. Мы пытались, папа. Мы сделали все, что могли.
Мистер Марлоу был готов расплакаться, но он просто кивнул и отступил назад, покоряясь неизбежному.
Алек обернулся к Михаилу:
— Пообещай мне одну мелочь. Поклянись.
— Нельзя верить его обещаниям! — закричала я. — Он лжец, разве ты не знаешь?
— Я дам тебе слово, — произнес Михаил. — Не как джентльмен, это ничего не значит. Но как волк из Братства тому, кто скоро присоединится к моей стае, — да, я клянусь.
Как ни странно, я подумала, что он говорит искренне. Быть оборотнем — вот то единственное, что этот человек считает священным.
Алек сказал:
— Пообещай, что ты отправишь маркониграмму и велишь, чтобы Братство больше никогда не угрожало сестре Тесс и не причиняло ей вреда.
О боже! Он делает это не только для того, чтобы защитить каких-то неизвестных ему людей в будущем.
Алек продает себя Братству, отказывается от всего, что у него есть, от последней надежды на нормальную жизнь, чтобы с Дейзи ничего не случилось. Он делает это для меня.
— Будет сделано, — произнес Михаил, и я увидела, что он выполнит обещание.
Возможно, мне следовало испытать облегчение. Позже, ради Дейзи, так оно и будет. Но сейчас я могла только кусать свой кулак, чтобы удержать рвущиеся наружу рыдания. Алек должен это сделать, чтобы спасти ее. А я должна ему это позволить.
Михаил, такой же наглый и самоуверенный, как раньше, снова закрыл дверь.
— Эти люди нам не нужны, Алек. Скажи им, пусть уходят.
О господи, это что, произойдет сейчас? Прямо сейчас? Я думала, им придется ждать до полнолуния или чего-то в этом роде. Но нет, все случится немедленно. Этого не избежать.
— Они остаются. — Алек вел себя твердо, сопротивляясь Михаилу до тех пор, пока мог. — Мне нечего от них скрывать. Даже это.
— Очень хорошо. — Михаил пожал плечами. — Пусть смотрят. С большим удовольствием полюбуюсь на их лица, когда они поймут, что ты им больше не принадлежишь. Начиная с этого дня ты принадлежишь только мне!
Михаил вытащил из кармана пиджака Клинок Инициации — тот, которым Братство владело давно, а я никогда не видела. Он был тщательно отполирован, и видно было, что им часто пользуются: на рукоятке для удобства нанесены поперечные зарубки, в металле за многие столетия появились выемки. С помощью Клинка веками вынуждали оборотней выполнять приказы Братства. На рукоятке выгравирована буква «Y», та самая, которую они вырезали на руке моей сестры.
Михаил поднял его и произнес почти мечтательно:
— Говорят, их выковали во времена Римской империи. Что первыми в волков превращались императоры, и это являлось частью их непоколебимой власти в течение почти тысячи лет. — Лезвие Клинка сверкнуло. — С тех самых пор мы стали Братством. Одной нерушимой династией власти в течение почти тысячи лет. Когда-нибудь ты будешь этим гордиться, Алек. Однажды поймешь, что значит стоять над отбросами человечества. И что быть волком — это быть почти богом.
Лично мне не казалось, что волк чем-то похож на бога, разве только у бога каждое полнолуние начинаются конвульсии и он страдает от блох. Мне очень захотелось сказать это Михаилу, но я промолчала. Превращение Михаила было своего рода чудом, причем заразительным, и против своей воли я гадала, каково это — уметь по собственному желанию изменять свой облик. Быть и зверем, и женщиной. Безусловно, не богоподобной, но все равно это не похоже ни на что, испытанное мною раньше.
Мистер Марлоу обнял меня за плечи. Я прислонилась к нему, словно к отцу, если бы мой отец был таким добрым и понимающим, а не суровым и осуждающим. Мы вместе беспомощно смотрели на то, как началась инициация.
Михаил Клинком указал на Алека:
— На колени.
Алек поколебался одно мгновение и опустился перед Михаилом на колени. Лицо его оставалось спокойным, взгляд волевым, но я чувствовала, что подобное подчинение сильно задело его гордость.
Концом кинжала Михаил скинул халат с одного плеча Алека, с другого, и шелк сполз на богатый ковер. Алек остался перед нами в одних пижамных штанах, почти нагим.
Михаил шагнул к нему ближе и начал бормотать что-то себе под нос на языке, которого я не поняла, — возможно, на латыни. В комнате потемнело. Сперва я решила, что погас свет или, может быть, корабль попал в шторм. Но темнота была другого рода, она окружала и поглощала нас. Такая темнота, что отрицает наличие света вообще. Я вцепилась в мистера Марлоу, а Михаил поднес Клинок к плечу Алека и воткнул.
Алек поморщился, подавив вскрик. Кровь потекла по предплечью, по локтю, по кисти. Капли падали с пальцев на ковер. Михаил еще только начал свое дело. Откровенно наслаждаясь мучениями Алека, он медленно, с ленцой, вырезал на его плече слегка асимметричную букву «Y».
В комнате становилось все темнее и темнее. Казалось, что порезы на плече Алека втягивают в себя свет. Бормотание Михаила прекратилось. Он поднес Клинок к губам и лизнул металл кончиком языка, пробуя кровь Алека на вкус. Темнота мигнула, и на мгновение я увидела одновременно и людей, и волков — они не превращались, они просто были там, неразделимые…
Алек упал на спину как оглушенный, и свет вспыхнул снова. Михаил убрал кинжал в ножны:
— Готово. Он наш.
— Убирайтесь! — Голос мистера Марлоу дрожал. — Самое худшее вы уже сделали. Получили, чего хотели. Теперь оставьте нас.
— Я не уйду до тех пор, пока не увижу, на что Алек стал способен. — Михаил снова пригвоздил меня к месту взглядом, и мне показалось, что тело мое заледенело. — Ты предположила, что я превращу его в убийцу? Может быть, теперь мы проверим твое предположение?
Я хотела кинуться прочь, но он стоял между мной и дверью.
— Я мог бы приказать убить мистера Марлоу, но нет. Отец нам еще пригодится. А девчонка — дело другое, — произнес Михаил и обратил свое внимание на Алека. — Женщины — это воплощение слабости, Алек. Твоя страсть к ней лишает тебя сил. Докажи свою преданность нам. Убей ее.
— Ты сошел с ума, — задыхаясь, сказал Алек. Он стоял на ковре на четвереньках, не в силах подняться на ноги.
— Обрети силу. Слушай меня. — В голосе Михаила послышалось что-то зловещее.
Тьма вернулась, но на этот раз она окутала только Алека. Взгляд у него поплыл.
— Прекратите немедленно! — потребовал мистер Марлоу, разрушив чары, которые Михаил наводил на них обоих, и шагнул вперед, закрывая меня, как щитом. — С Тесс ничего не должно случиться!
Михаил презрительно ухмыльнулся:
— Ты больше не отдаешь тут приказов, старик.
— Этот приказ отдаю — если, конечно, Братство хочет получить хотя бы пенни из моих денег.
— Твой сын…
— Может быть вычеркнут из моего завещания и лишиться доступа ко всем моим счетам, причем мгновенно. Я пошлю каблограмму, и все будет сделано еще до того, как мы доплывем до берега. Кроме того, Братству нужны не только мои деньги, верно? Вы же гангстеры, большинство из вас; вам требуется еще и мое политическое влияние, вот что вы имели в виду, когда говорили об «использовании» меня. Так вот, предупреждаю: если вы хоть пальцем тронете эту девушку, ничего этого никогда не будет. — Мистер Марлоу выпрямился, к нему вернулись следы былой гордости.
Михаил сдал позиции без всякого изящества:
— Нет смысла иметь неприятности из-за бабы. Но я предупреждаю тебя, девчонка: скажи кому-нибудь хоть слово, и ты умрешь еще до зари. Раз уж мистер Марлоу желает, чтобы я не заставлял Алека убивать, придется сделать это самому. Ты будешь умирать долго.
— Никому не скажу, — поклялась я. — Ради Алека я никогда не проболтаюсь.
— Ему следовало потребовать безопасности не только для твоей сестры, но и для тебя, — сказал Михаил. — Потому что с этого дня у твоей сестры никаких неприятностей не будет. Может, и у тебя бы их не было, Тесс. Впрочем, вряд ли ты этого заслуживаешь, кроме того, я всегда получаю то, что хочу.
Несмотря на то что кровь все еще текла, Алек собрался с силами и встал на ноги:
— Оставь нас. Пожалуйста.
— Ну наконец-то вежливость. Возможно, ты начинаешь учиться. — Михаил отвесил нам насмешливый поклон. — Наслаждайся первой ночью за прошедшие два года, Алек. Скажи «прощайте» простым людишкам, так долго тянувшим тебя вниз. Завтра на рассвете ты будешь нашим. А сейчас прошу меня извинить, я еще должен послать маркониграмму своим соратникам в Нью-Йорк. Все это время они, разумеется, ждали нас и какое испытают облегчение, узнав, что им больше не придется тебя убеждать, Алек! Они будут готовы привести тебя в Братство целиком — и навсегда.
Михаил вышел. Едва дверь за ним захлопнулась, Алек рухнул на пол, сжимая щиколотку так, словно она болела сильнее, чем ужасная рана на плече. Мистер Марлоу и я присели рядом с ним, чтобы помочь.
— Ты все-таки попытался, да? — спросил мистер Марлоу. Голос его звучал до странного возбужденно и даже с надеждой.
Алек вытянул ногу так, что щиколотка высунулась из пижамы, и я увидела, что ее обвивает тонкая цепочка, буквально вплавившаяся в кожу. Он выдохнул:
— Тесс, сними ее.
Я как можно быстрее сорвала с него цепочку. Ожоги были настолько ужасные, почерневшие, что я не сразу сообразила — у меня в руке медальон его матери.
— Серебро, — прошептала я.
Дыша уже чуть легче, Алек сказал:
— Я сумел надеть ее, когда ты заспорила с Михаилом, это его отвлекло. Иначе пришлось бы тянуть время до завтра. Не знаю, подействовало или нет, но попытаться стоило.
— Очень удачно. Для вас обоих. — Мистер Марлоу взял у меня медальон и посмотрел на портрет давно умершей женщины. — Думаю, очень правильно, что именно твоя мать тебя спасла.
— Но серебро обжигает оборотней, — возразила я. — Алек, тебе больно! Зачем ты сотворил с собой такое?
Алек взял меня за руку:
— Мы так и не нашли в Европе людей, которые знают то, что требовалось нам больше всего. Но это не значит, что мы вообще ничего не узнали.
Мистер Марлоу добавил:
— В одной древней книге говорится, что прикосновение к серебру может помешать магии Братства полностью овладеть вервольфом во время инициации. Молю Бога, чтобы это было правдой!
Я с облегчением сжала пальцы Алека:
— Ты хочешь сказать, Михаил не может контролировать твое сознание?
— Надеюсь, нет, — ответил Алек. Он не разделял ликования отца.
— А ты почувствовал, что он тебя контролирует, в конце посвящения? Ведь что-то происходило. — Я вспомнила, как кружила водоворотом та жуткая тьма.
— Точно не знаю. Я почувствовал слабость, но мне было так больно и от серебра, и от ритуала — трудно понять. — Алек поморщился, глядя на ожоги. — Может быть, это не дало магии повлиять на меня в полной мере. Но это также может значить, что инициация вообще не совершилась и сегодня ночью я превращусь так же, как и всегда. В общем, мы не узнаем, получилось ли что-нибудь, пока не проверим все. Это была всего лишь книга легенд. Легенды могут лгать.
— Братство в любом случае будет пытаться взять над нами верх, — вздохнул мистер Марлоу.
— Знаю, пап. Прости, что ты оказался втянут во все это еще глубже.
— Мой сын стоит любой жертвы.
Я пыталась разобраться, что из только что увиденного было правдой, а что — обманом.
— Но ты же не сделал такой глупости, не выбросил Клинок за борт, правда?
Несмотря на все случившееся, Алек рассмеялся:
Раньше или позже ты начнешь думать так же, как и я, Алек. Когда познаешь наслаждение убийством, значение собственного господства — ты все поймешь
— Вот за что я тебя так люблю, Тесс. Практична до кончиков пальцев.
От слова «люблю» все во мне затрепетало, но я настойчиво повторила:
— Так не выбросил, нет?
— Конечно нет, — ответил Алек. Он попытался сесть на полу удобнее, но поморщился. Мистер Марлоу вытащил свой носовой платок, я взяла его и прижала к ране Алека, чтобы остановить кровь. — В мире существует всего несколько Клинков Инициации. Иметь два на борту одного корабля — это просто поразительно. Если серебро не помогло… если Михаил все-таки сможет влиять на мое сознание и контролировать меня… значит позже мы попробуем использовать Клинок для переговоров. Это что-то вроде залога безопасности для всех нас. Мы обязаны его сохранить.
— Хорошо. — Я прижала платок к ране и поморщилась, увидев, сколько крови на ковре. — Бедняжка, ты просто истекаешь кровью. Посмотри, брызги по всей комнате!
Алек увидел то же, что и я, — капли крови у двери — и нахмурился:
— Это не моя кровь.
— Что? — Я не поняла. — Но ранен только ты.
— Ты, случайно, не забыла, что я вервольф? Я свою и чужую кровь различаю по запаху. От Михаила шел сильный запах крови. Он… должно быть, он на кого-то напал.
Я ахнула. От ужаса меня замутило.
Михаил пришел сюда, обнаружив, что Клинка Инициации в сейфе Лайлов нет. Поняв, что тот пропал, он разозлился, так разозлился…
Малышка Беа.
Нед.
Мисс Ирен.
Он мог убить их всех.
Бросив раненого Алека и его отца одних, я со всех ног помчалась по коридору. С каждым вдохом в боку кололо, и теперь стюарды точно решили, что я сумасшедшая, но мне было плевать.
Дверь в каюту Лайлов оказалась закрыта, но не заперта. Я влетела внутрь и увидела хаос. Красивый диван и кресла перевернуты, стеклянный кувшин с водой разбит на множество блестящих осколков. Одна штора разорвана, а в комнате леди Регины завывает малышка Беатрис.
Когда я ворвалась в комнату, Лейтон лежал, распростершись на диване. Из ран у него на руках и лице текла кровь, разбитый нос распух. Миссис Хорн стояла рядом, держа в руках бинты, но не перевязывала Лейтона. Она находилась в каком-то оцепенении. Не знаю, что ей пришлось увидеть или чем Михаил ей угрожал. Всеми заброшенная, Беатрис в кроватке отчаянно вопила.
Я направилась прямо к малышке. Лейтон попытался повернуться ко мне, голова его перекатилась набок. Один глаз уже полностью заплыл.
— Ты, — неразборчиво сказал он. — Граф Калашников сказал, это ты.
— Вам нужен доктор, — ответила я, пытаясь пристроить ребенка на бедро и успокоить.
— Нед решил оказаться полезным и пошел за врачом! — огрызнулся Лейтон и поморщился, — видимо, болела разбитая губа. — Ты тоже оказалась полезной, да? Воровать из семейных сундуков!
Сердце мое упало. Отрицание готово было сорваться с губ, но это уж настолько наглая ложь, что я не смогла ее произнести.
— Он бы заплатил нам сто фунтов за никудышный старый нож. — Лейтон приподнялся на локтях и снова поморщился. — Больше денег, чем ты увидишь за всю жизнь, разве что снова украдешь где-нибудь. Ты сделала это, чтобы отомстить мне за Дейзи? Потому что она столько не стоит. Вы с ней вместе и половины этого не стоите.
Оскорбления в адрес моей сестры столкнули меня с края пропасти.
— Ты врал Дейзи! Заставил ее думать, что позаботишься о ней, а когда она в тебе особенно нуждалась, бросил ее на произвол судьбы! Не смей ее оскорблять! Она стоит сотни таких, как ты!
Лейтон рявкнул:
— Да я гроша медного не дам за твою никчемную сестру! Меня волнует только благосостояние семьи!
Лицемер паршивый! Ни капли не беспокоится за другую семью, которую бросил, — мою сестру и своего сына, а половиной долгов Лайлы обязаны его страсти к азартным играм. Но он продолжил, и моя самоуверенность поколебалась.
— Ты нас обокрала. И если думаешь, что хоть кто-то из нашей семьи тебя простит, значит ты просто рехнулась. Я велю Неду позвать стюарда. Будешь сидеть под замком, пока мы не доберемся до Нью-Йорка. А если не расскажешь мне, куда спрятала кинжал и остальные безделушки, которые украла, я посажу тебя в тюрьму!
В тюрьму. Все, что угодно, только не это! От одной мысли мне стало дурно. Что за жизнь у меня будет после этого? И все-таки Лейтон меня поймал. Я не могу вернуть ему кинжал, хотя знаю, что Алек отдаст мне его по первому слову; вернуть кинжал Лейтону — все равно что вручить его Михаилу. Клинок даст Михаилу еще большую власть над Алеком, чем он имеет сейчас.
Избитый, окровавленный Лейтон — это символ того, что может произойти, если ослушаешься Братства. Михаил поступит точно так же с Алеком и еще хуже со мной.
— Что он такое говорит? — произнесла Хорн непонимающим, удивленным тоном, каким часто разговаривают с детьми. Избиение, случившееся у нее на глазах, чего-то ее лишило — трудно представить себе резкую и грубую старуху Хорн полностью сломленной. — Ты… ты взяла что-то у семьи? Ты уволена прямо сейчас. И немедленно верни взятое.
В эту минуту увольнение волновало меня меньше всего.
— Униформу вы получите в конце дня, а кинжала у меня нет, клянусь. Можете обыскать мою каюту, если не верите.
— Да кто еще мог его взять? — Лейтон мучительно закашлялся, и, к моему ужасу, кровь из его рта брызнула на подушку. Может быть, дело только в разбитых губах, но не исключено, что у него сломаны ребра и началось внутреннее кровотечение; такое в прошлом году случилось с одним из грумов. И тот до сих пор не поправился. — Мы уговорили персонал дать вам все ключи, чтобы вы могли разгуливать по пароходу, как вам заблагорассудится. Похоже, Тесс злоупотребила своими привилегиями.
— Если бы нож оказался у Михаила, он запросто воткнул бы его в вас! — От моего крика Беатрис снова завыла, и я прижала малышку крепче к себе, пытаясь успокоить. — Сэр, вы должны меня выслушать. Михаил — я имею в виду графа Калашникова — опасный человек. Как вы этого не понимаете после того, что он с вами сделал?
Лейтон замолчал. И хотя он ничего не говорил, я видела, что скрывается за его упорством. Конечно, он понимает, какой граф на самом деле злобный, — синяки и кровоточащие раны говорили сами за себя. Но Михаил пугал его ужасно, может быть, даже сильнее, чем меня. И накинулся Лейтон на меня только потому, что слишком слаб и не может противостоять настоящему врагу.
— Подумайте, — еще настойчивее сказала я. — Сообщите об этом капитану. Он ни за что не сможет от этого отмахнуться.
Наверное, Братство сумеет сделать так, что в конце концов Михаил выйдет из этой истории незапятнанным, но по крайней мере Лейтона будут охранять до конца путешествия. Жалоба от английского аристократа кое-что значит.
— У вас есть возможность уберечь всех нас, сэр. В том числе и себя самого.
И только я поверила, что смогу достучаться до Лейтона, как нам помешали. В комнату ворвался Нед и проехался по ковру, не сумев вовремя остановиться.
— Доктор занят с какой-то больной, сэр, но он обещает прийти сразу же, как только сможет.
В нескольких шагах за ним шла Ирен, волосы ее были по-прежнему уложены только наполовину. Она выскочила из каюты, толком не одевшись, так спешила помочь брату, а может быть, побыть рядом с Недом.
— Да будь они прокляты, эти доктора! Никогда не понимают, что важнее. Ты предложил ему денег, чтобы он пришел немедленно? — спросил Лейтон.
Нед нахмурился:
— Э-э-э… нет, сэр. Простите, сэр, но мне это даже в голову не пришло. Мне показалось, что той леди в самом деле очень плохо и…
— Иди обратно и предложи ему столько, сколько он потребует, — приказал Лейтон. — А потом приведешь судового офицера, пусть арестует Тесс за кражу.
Черт побери! Он слишком испуган, чтобы нормально соображать. Вместо того чтобы нанести ответный удар, он виляет хвостом и делает все, чего пожелает Михаил.
— Арестовать Тесс? — Нед озадаченно переводил взгляд с Лейтона на меня и обратно. — Но это какая-то ошибка, правда, сэр? Вас слишком сильно ударили по голове. Может быть, вы не очень ясно мыслите.
Лейтон выпрямился настолько царственно, насколько смог с учетом порванной одежды и кровавого блина вместо лица.
— Она украла кинжал и пойдет за это в тюрьму. А если не вернет его сию секунду, я позабочусь, чтобы она просидела в тюрьме следующие несколько лет.
Ирен шагнула вперед и сказала:
— Тесс не трогала кинжал. Это я его взяла.
Все уставились на нее. Меня настолько поразила ее ложь, что я чуть не уронила Беатрис. Руками, словно превратившимися в желе, я все же сумела уложить притихшего ребенка в кроватку.
— Ты? — Лейтон упал обратно на подушки. — Да зачем тебе потребовался этот старый ножик?
— Мне нужны были деньги. Мама и папа мне их не дают, и ты об этом знаешь.
— Михаил… Михаил сказал, что Тесс…
— Должно быть, он что-то узнал об этом. — Ирен сочиняла так гладко, что ее можно было принять за опытную преступницу и не поверить, что это первая ложь за всю ее жизнь. Но такая уж она есть, правда? Защищает других, если может. — Понимаешь, я велела ей заложить кинжал в Саутгемптоне вечером перед отплытием. Так что она действительно держала его в руках — и спасибо, Тесс, что ты никому об этом не рассказала. Но больше можешь не притворяться, меня не нужно оберегать.
— Да, мисс. — Я присела перед ней в реверансе, как делала несколько раз на дню все прошедшие годы, но сейчас впервые это был знак искреннего уважения.
Лейтон в бессильной ярости что-то забормотал, разбрызгивая слюну:
— Ну, это уж и вовсе постыдно, Ирен. Постыдно! Мать и отец не дают тебе денег, потому что ты безответственная, и не спрашивай меня, откуда я это знаю.
Значит, они рассказали ему про выкидыш. Ирен вспыхнула, и я с неловкостью сообразила, что рядом с ней стоит ничего не знающий Нед. Но она не отступила:
— Они не дают мне денег, потому что у нас их совсем мало. Семья осталась буквально без гроша.
Теперь Лейтон выглядел еще подавленнее, чем когда я вошла в комнату, а мы, слуги, только и могли, что молча смотреть. И дело не в том, что мы не знали. Мы шутили, что скоро Лайлы присоединятся к нам внизу и будут сами мыть посуду, — ну, всякое такое. Но услышать, как Ирен говорит об этом вслух, причем сознается, что они «без гроша», — все равно что увидеть, как рушится собор. Знаменитое древнее семейство Лайл превратилось в бедняков. Мир, в котором я выросла, перевернулся вверх ногами. Даже малышка Беатрис изумленно на всех смотрела.
— Вам всем нужно как можно быстрее найти себе новое место. — Вроде бы Ирен обращалась ко всем троим слугам в комнате, но не отрывала взгляда от Неда. Она гораздо сильнее хотела, чтобы уволился он, чем мы, лишь бы избавить его от необходимости видеть, как она выходит замуж за мужчину, которого не любит, — Вполне возможно, что в течение года нам придется продать дом, если, конечно, кто-нибудь захочет купить такой старый, продуваемый всеми сквозняками особняк. Когда мама и папа думают, что я не слышу, они разговаривают о переезде в городской лондонский дом.
— Заткнись! — Лейтон снова закашлялся, лицо его исказилось от боли, но стыд обнищания перевесил даже полученную им взбучку. — Ирен, не смей говорить о вещах, которых не понимаешь. А вы не слушайте ее.
— Вы должны найти хорошие места, пока это еще возможно. Пока наши рекомендации еще хоть что-то значат, — повторила Ирен.
Нед замотал головой, молча говоря «нет», и я поняла, что для него нет другого места, если там не будет ее.
Все это время миссис Хорн раскачивалась взад и вперед, как брошенная детская игрушка. Все тем же надтреснутым голосом она сказала:
— Леди Регина очень рассердится, когда вернется после утреннего чаепития.
Я не выдержала:
— Ну, пожалуй, я просто пойду. Насколько я понимаю, никакого выходного пособия мне не выплатят. Форму пришлю ближе к вечеру.
Нед схватил меня за руку:
— Ты вот так просто уйдешь? Да брось. День, конечно, выдался странным, и мы все немного не в себе.
— Я ухожу. — Горло перехватило. Забавно, я все время думала о больших возможностях, которые откроются передо мной, когда я оставлю службу у Лайлов, но мне даже в голову не приходило, что будет так больно покидать одного из своих немногих друзей. Я сжала его руку. — Будь счастлив, Нед. Делай то, что считаешь правильным, и не позволяй ничему встать у тебя на пути. — А потом повернулась и сказала только для Ирен: — Спасибо вам. За все.
И все кончилось. Я вышла из каюты Лайлов, как мне думалось, в самый последний раз. Когда я грезила об этом, мне представлялось, что это будет похоже на победу. Оказалось, что это очень страшно. Но у меня не было другого пути — только двигаться дальше.
— Тесс! — Я оглянулась и увидела спешившую за мной Ирен. Она догнала меня, и я подумала, что ее поведение изменилось. Мы больше не были госпожой и служанкой; мы шли бок о бок, как две подруги. — Возьми вот это.
Она втиснула что-то мне в руку. Я посмотрела и, к собственному изумлению, увидела две десятифунтовые банкноты. Больше денег, чем я в своей жизни видела зараз, и куда больше, чем я накопила для начала новой жизни в Нью-Йорке.
— Я этого не заслуживаю.
Я не собиралась признаваться в том, что украла Клинок Инициации, но Ирен и сама это знала.
— Мы вам должны — тебе и твоей семье. Если посчитаешь нужным, отправь их Дейзи. Я посылала ей понемногу, когда могла.
Ирен всегда знала о малыше Мэттью! Это не должно было так сильно меня удивить, и все-таки… мы внизу знали о хозяевах так много, однако всегда считали, что к нам они безразличны. Но Ирен никогда не была такой же безразличной, как остальные, верно? Я могла бы и сама догадаться, что вовсе не Лейтон помогал заботиться о Дейзи в те первые ужасные месяцы.
— Хорошо, мисс.
— Зови меня Ирен, — сказала она. — Куда ты отправишься?
— Нью-Йорк кажется мне таким же хорошим местом, как любое другое. — Мы остановились в коридоре и посмотрели друг на друга. — Думаю, я быстро найду там работу.
— Я почти готова присоединиться к тебе. — Глаза ее оставались печальными. — Но я бы поехала на запад. Туда, где ковбои. Как ты думаешь, леди может стать ковбоем? Я больше ничего не умею, только ездить верхом.
Мы улыбнулись сквозь слезы над ее незатейливой шуткой.
— То еще будет зрелище — вы в одной из этих широченных ковбойских шляп.
— Это точно. — Ирен протянула мне руку, и я ее пожала.
Может быть, это выглядело до странного формальным, с учетом того, как близки мы были последние несколько лет, но мне было приятно попрощаться по-дружески. Она повернулась и пошла назад в свою разгромленную каюту, в свою разрушенную жизнь.
Первым моим порывом было найти Алека и упасть ему в объятия, но я понимала, что это неправильно. Вчера ночью и сегодня утром ему пришлось через многое пройти. Он измучен и удручен, сейчас нельзя просить у него поддержки. И сама я его поддержать не могу. Бесконечные ночи почти без сна берут свое, и, хотя еще рано, прошедшее утро уже доказало мне, что это один из самых беспокойных дней в моей жизни.
Я вернулась в третий класс, в свою каюту. Там сидела только Мириам. Она подняла глаза от книги, глянула на меня и сказала:
— Боже милостивый, неужели могло стать еще хуже?
— Я уволилась. Или они меня уволили, не знаю точно. Так или иначе, на Лайлов я больше не работаю.
Она спрыгнула с койки и внимательно на меня посмотрела:
— И это все?
— Нет. Но это все, что я могу рассказать. — Открыть Мириам еще что-то о Братстве — значит поставить ее под угрозу. — Я так устала!
Мириам поколебалась. Я видела, как ей хочется подробно расспросить меня о том, что случилось этим утром. Но она только взяла меня под руку, отвела ко второй койке и помогла в нее забраться. Я вытащила шпильки, распустила волосы и швырнула подальше свой льняной чепец, который надела сегодня в последний раз. Десятифунтовые банкноты Ирен я зажала в кулаке. Теперь они — единственная реальная часть моего неопределенного будущего.
Сквозь дымку изнеможения я чувствовала, как Мириам укрывает меня одеялом. Я хотела сказать ей спасибо, но провалилась в сон раньше, чем успела открыть рот.
Когда я проснулась, освещение в комнате изменилось. Я села, одурманенная и толком не понимающая, сколько времени. Мириам все еще была здесь, она свернулась в клубок на своей койке, прочитав чуть не половину книги.
— Я уж думала, ты будешь спать сразу до утра, — сказала она.
— А сколько времени? — хрипло спросила я, расчесывая пальцами волосы; золотистые кудряшки разлетались в разные стороны. Теперь придется уделять больше внимания прическе, раз я не буду прятать волосы под чепец.
— Почти вечер. Я принесла тебе немного еды с обеда. — Она показала на маленький столик. На нем на салфетке лежали булочки и сыр, а рядом — сложенный лист бумаги. Мириам, заметив мой взгляд, добавила: — Это тебе письмо.
Оно могло быть от леди Регины, требующей вернуться на работу или немедленно возвратить форму. Но я знала, что это не от нее. Спустившись вниз, все еще сонно моргая, я подошла к столику и взяла записку.
— Алек хочет, чтобы перед закатом я пришла к нему в каюту.
Мириам нахмурилась:
— Мне кажется, это не самое лучшее время для визита к оборотню.
— Сегодня ночью он не превратится. Во всяком случае, мы думаем, что не превратится. — Мириам посмотрела на меня, и я вздохнула. — Поверь, лучше тебе этого не знать.
— И ты к нему пойдешь? — Она стала очень серьезной и говорила гораздо добрее, чем раньше. — Я знаю, он тебе нравится, но… ты же знаешь, что он такое. Что надежды нет. И находиться рядом с Алеком Марлоу — только мучить себя.
— Я знаю. И он тоже.
Записка дрожала в моих пальцах. Пусть она была короткой и дружелюбной, я прекрасно понимала, почему он просит меня прийти к нему в каюту. Мы почти попрощались навеки, прежде чем появился Михаил и началась церемония посвящения. Но расстаться еще не могли. Не сейчас, если можно украсть еще одну ночь.
Ближе к вечеру я постучалась в каюту Марлоу, но сначала мне никто не открыл. Затем Алек откликнулся:
— Входите.
Несмотря на отчаянное желание увидеть его, я поколебалась, прежде чем войти. Голос его звучал отрывисто, напряженно — в точности как сразу после превращения или прямо перед ним.
Скоро закат. Неужели прикосновение серебра во время инициации свело на нет древнюю магию? Неужели Алек опять превратится в волка?
Но тут я вспомнила, как рыжий волк вчера ночью сдерживался, чтобы не задеть меня, как он кинулся меня защищать, когда подумал, что мне угрожает опасность. С Алеком я в безопасности — в большей безопасности, чем с кем-либо еще.
Когда я вошла, Алек стоял у открытой двери, ведущей на их частную прогулочную палубу. Отца нигде не было видно. В камине пылал огонь, что удивило меня, но потом я почувствовала, что ветер намного холоднее, чем был до сих пор.
Алек протянул мне руку:
— Полюбуйся на закат вместе со мной.
Я закрыла и заперла дверь, подошла к нему. Он был в брюках и белой рубашке, но с закатанными рукавами и незастегнутым воротничком. По правде говоря, рубашка была наполовину расстегнута. Это показалось бы мне шокирующе неприличным, если бы во время нашего четвертого разговора он не был абсолютно голым.
— Мы все делаем неправильно, да?
— В смысле?
— Рассказали друг другу свои самые сокровенные тайны чуть не до того, как познакомились. Видели друг друга в нижнем белье до того, как впервые поцеловались. — Я опустила глаза и посмотрела на его руку с длинными пальцами, державшую мою. Холодный ветер, с океана трепал мои золотистые кудри. Откинув прядки с лица, я докончила: — Полюбили друг друга раньше, чем успели остановиться.
— Тесс, — он поцеловал меня нежно, положив ладонь мне на щеку, — ты сегодня очень красивая.
— Надела для тебя все самое лучшее.
Это платье я шила для мисс Ирен, но леди Регина заявила, что оно слишком «непреклонного» оттенка — темно-красное, цвета вина при свете свечи. И хотя я не могла позволить себе отделку, которую непременно использовала бы для Ирен, платье получилось красивым: мягкая ткань хорошо драпировалась, оно подчеркивало мою фигуру, оставаясь при этом достаточно скромным. Впрочем, в том, как смотрел на меня Алек, или в том, что я при этом чувствовала, не было ничего скромного. Но его взгляд затуманивался грустью.
— Я хочу, чтобы ты дала мне обещание, Тесс. — Алек запустил пальцы мне в волосы, крепко удерживая меня на месте. Сейчас он выглядел таким же серьезным, как в день, когда мы встретились. — Поклянись своей душой.
— Ни за что, пока ты не скажешь, что я должна пообещать.
— Тебе не понравится.
— Обычно люди не заставляют других клясться душой, чтобы те сделали что-то, доставляющее им удовольствие. — Я глубоко вздохнула. — Ты знаешь, для тебя я сделаю все. Но не заставляй меня давать клятву, не зная, в чем я клянусь. Доверься мне. Скажи сначала правду. Я хочу знать.
Алек медленно кивнул, убрал ладонь с моей щеки и потянулся к столу. Его пальцы сомкнулись на рукоятке широкого острого ножа.
Он сунул нож мне в руку и произнес:
— Если на закате я начну превращаться… я хочу, чтобы ты меня убила.
— Что?!
— Возможно, прикосновение к серебру во время инициации помешало Братству обрести контроль над моим сознанием. Но оно также могло помешать инициации, причем настолько сильно, что она прошла безрезультатно. Может быть, я остался таким же вервольфом, как и прежде, обреченным превращаться каждую ночь. — Алек поморщился, и я поняла, что он думает о прошлой ночи, о погибшем из-за него человеке. — Если это так, я должен положить этому конец. Я не хочу жить ни рабом, ни убийцей. Смерть — вот мое единственное избавление.
Нет, подумала я, но вслух не сказала. Разве я не пообещала Алеку, что сделаю для него все? И я понимала, почему он об этом просит. Это вовсе не мелодраматический жест: этим Алек говорит, что он предпочтет умереть, чем представлять опасность для других. Это самый принципиальный выбор из всех возможных. И все же я не могла сжать нож.
— Я собирался попросить отца, — торопливо говорил Алек. — Но я не могу просить его убить своего единственного ребенка. Глубоко внутри душа у него нежная, и это уничтожит его навсегда. Я знаю, тебе тоже будет нелегко, но… ты сильная, Тесс. Сильнее, чем сама о себе знаешь. Не думаю, что в жизни есть что-то, чего ты не сможешь выдержать, если захочешь.
— Значит, ты просишь меня выдержать вот это.
Холодный ветер растрепал его кудри.
— Ты знаешь, что я очень не хочу просить тебя. Почти так же сильно, как не хочу умирать. Но если мне останется только такой выбор — стать убийцей или быть рабом Братства, — это хуже, чем вообще лишиться жизни.
Отправляясь в это путешествие, я знала, что больше не смогу быть служанкой у Лайлов. Если инициация не сделала Алека свободным, значит его тоже ждет вечное рабство — ни свободы, ни справедливости. Для себя я спланировала выход из положения, но что, если бы никакого выхода не было? Согласилась бы я провести остаток жизни в рабстве или же предпочла бы покончить с ней?
Алек заслуживает такого же милосердия, какого я хотела бы для себя.
Собравшись с силами, я медленно сомкнула пальцы на рукоятке ножа, забрала его у Алека и посмотрела ему в глаза. Слова сжигали меня изнутри, но я произнесла:
— Да. Я это сделаю.
Алек выдохнул. Облегчение перевесило даже страх смерти.
— Спасибо.
— Ты оставил записку отцу? Объяснил ему? — Я проглотила рыдание. — Если мне придется убить тебя, я это сделаю, но не хочу, чтобы меня повесили.
— Как всегда, практична. — На красивом лице Алека мелькнула тень улыбки. — Я оставил записку. Даже две записки; одну — ему, чтобы он увидел ее сразу же, как только придет после вечернего бокала бренди с полковником Грейси. В ней объясняется все и говорится, что он должен сделать. Вторая — фальшивая записка самоубийцы. В ней сказано, что я так и не сумел пережить смерть Габриэль и решил прыгнуть в океан. Утопиться.
Это означает, что мы с мистером Марлоу должны будем бросить его тело за борт, чтобы завершить обман. Понятно же, что тело его никогда не найдут. Самое аккуратное решение из всех возможных. Но меня это убивало — думать об Алеке, таком живом и энергичном, как о трупе, мертвом теле, которое нужно выбросить в огромный бездонный океан. Слезы защипали глаза, но я крепче сжала нож.
Алек своей рукой направил мою так, чтобы острие ножа уткнулось прямо под грудину, в нескольких дюймах от сердца.
— Прости, Тесс. Я очень не хочу просить об этом тебя.
— Не нужно терзаться, когда просишь сделать то, что должно быть сделано.
Я достаточно сильная, чтобы выдержать это. Не знаю, считала ли я так до того, как Алек мне это сказал, но сразу поняла, что это правда.
Солнце низко опустилось за горизонт — полоса золотисто-оранжевого света, прорезанная темной линией океана. Нас хлестал холодный ветер, и в какой-то миг я поняла, что не могу больше смотреть в темные глаза Алека. Я уставилась на воду и увидела куски льда, намного крупнее, чем те, что мы уже встречали за время плавания.
— Стало так холодно! — прошептала я. — Мы идем на север? Сменили курс?
— Это океан изменился. — Голос Алека дрожал. Несмотря на все свое мужество, он не мог скрыть страха смерти. — Я помню, когда мы плыли в Европу, весь океан покрылся льдом. Пароходу пришлось останавливаться с полудюжины раз. Казалось, это тянулось целую вечность, а я так боялся того, чем стал, с таким нетерпением хотел попасть туда, куда мы плыли… — Он замолчал, и я поняла, о чем он думает: в этот миг, когда ему, возможно, осталось всего несколько минут жизни, он отдал бы все, лишь бы вернуться в те дни.
Небо над головой темнело оттенками; все еще ярко-голубое рядом с заходящим солнцем, оно сделалось сиреневым вокруг и над ним, и теперь этот цвет разливался дальше на восток, переходил в темно-синий и скоро должен был почернеть.
Я смотрела на острие ножа. В этом тусклом свете оно сверкало, а сам нож казался мне таким тяжелым! Расстегнутая рубашка Алека давала мне возможность прижать лезвие к его обнаженной коже. Хватит ли мне силы воли, смогу ли я нажать достаточно сильно, чтобы пробить кожу, кость и сердце?
— Что ты чувствуешь? — От отчаяния голос мой звучал задушенно. — Ты можешь почувствовать приближение этого? Или не приближение?
— Не знаю. Сердце колотится быстро, и я потею… так всегда бывает перед превращением…
О боже!
— …но я нервничаю. Причина может быть в этом. — Алек изо всех сил пытался держать себя в руках. — Не могу понять разницу.
Он так боится! Сердце мое рванулось к нему, и в этот миг я ощутила его боль куда острее, чем свою собственную.
— Все хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не дам тебе превратиться. Ты не ранишь меня. Ты никого больше не ранишь. Я держу тебя. — Словно я удерживала его над пропастью, а не собиралась столкнуть туда.
Наши взгляды снова встретились. Розовый закатный свет раскрасил наши лица. Я еще крепче сжала кинжал, чувствуя, как все быстрее колотится сердце.
Солнце опускалось все ниже и ниже… осталась тоненькая полоска света… она исчезла. Наступила ночь.
И Алек остался человеком.
Мое тело обмякло. Я качнулась назад, нож выпал из руки. Алек подхватил меня и обнял своими сильными руками, хотя и сам едва стоял на ногах.
— Тесс, — прошептал он мне в волосы, — я свободен.
— Ты свободен навеки, — повторила я. — У тебя есть шанс, Алек. Ты не должен оставлять надежду.
— Моя отважная Тесс. — Его губы коснулись моей щеки, затем уголка рта.
Я прижала его к себе и поцеловала, потом еще раз, крепче, Алек приоткрыл рот, его язык коснулся моего.
Ветер хлестал нас холоднее и резче, чем до сих пор, и Алек втянул меня в каюту, подальше от надвигающегося холода. Мы споткнулись о тяжелый резной стул, стоявший в гостиной; может быть, поэтому я упала на колени и потянула Алека за собой. Поэтому он обнял меня за талию и уложил на ковер перед камином.
Хотя и я, и он знали почему.
— Наконец-то я могу это сказать, — пробормотал он, не размыкая объятий. Наши тела все крепче прижимались друг к другу. — Я люблю тебя.
— И я тебя люблю. — Это даже не казалось откровением. Это казалось чем-то таким, о чем я знала с первой же секунды нашей встречи.
— Тесс. — Алек жарко дышал мне в шею. Наши руки и ноги переплелись. Я распахнула на нем рубашку, обнажая широкие плечи. Он накрыл меня своим телом. — Я ничего не могу тебе предложить.
Он имеет в виду брак. Будущее. Все, что привязывает его к Братству, отрицает нас. Все эти вещи, казавшиеся такими важными при ярком свете дня, сейчас были такими бессмысленными.
— Ты можешь предложить мне сегодняшнюю ночь. — Я изогнулась всем телом, и Алек застонал. В последний миг перед тем, как наши губы слились, я шепнула: — Этого достаточно.
Несколько часов спустя я лежала в постели Алека, прикрытая всего лишь тонкой белой простыней. Алек лежал рядом и обводил пальцами очертания моего тела, глядя на меня, как на чудо:
— Ты такая красивая! Гораздо красивее, чем я себе представлял.
— Я могла бы сказать то же самое про тебя. — Я не удержалась от лукавой улыбки. — Если бы не видела, какой ты красавчик, еще там, в турецких банях.
Он улыбнулся и поцеловал меня, мы, хихикая, упали на кровать, будто это была наша первая, а не последняя ночь. Я всегда думала, что именно так девушка чувствует себя в свой медовый месяц: любимой, почитаемой, женственной и удовлетворенной. Не знаю, о чем вечно шептались эти старые леди, заявляя, что в первый раз бывает больно. Больно не было совсем, даже в самый первый раз, а уж потом… о, теперь я понимаю гораздо больше. Почему ради этого люди совершают ошибки. Почему рискуют всем.
Мы рисковали мало, я знаю, как вести себя осторожно. Алек тоже, и он позаботился обо мне, не дожидаясь моих просьб. Никто из нас не хотел ребенка. Я знаю, так лучше, но все равно мне было немного жаль, что часть его не останется со мной навсегда.
Чего я хотела по-настоящему — никогда не говорить ему «прощай».
Улыбка исчезла с моего лица, и с лица Алека тоже. Мы прятались от суровой правды столько, сколько могли. Пора посмотреть в лицо реальности.
— Ты знаешь, что должна уйти, — сказал он. — Ради твоего блага, а не ради моего.
— Знаю. Михаил и Братство не допустят женщину в твою жизнь. Тем более ту, что знает их тайны.
— И мы до сих пор не знаем, могут они контролировать мою волю или нет. Несмотря на серебро, инициация прошла достаточно успешно, чтобы я сам мог решать, превращаться или нет, за исключением ночи полнолуния. С таким же успехом она могла дать им возможность контролировать меня. А если они прикажут мне напасть на тебя…
— Ты нападешь. — Я села, прикрывая простыней грудь. — Я знаю, что мы должны расстаться, Алек. Ты мне это объяснил еще до того, как я пришла сюда.
Алек замялся:
— Чертовски неприятно говорить это после того, как мы… только пойми меня правильно… Тесс, если тебе нужны деньги, чтобы обустроиться в Нью-Йорке, мы их тебе дадим.
Он беспокоится, чтобы я не почувствовала себя проституткой, как будто я сама не вижу разницу между этим и тем, что произошло между нами сегодня ночью. И как хорошо, что я могу сказать ему:
— Деньги не нужны. Ирен заплатила мне жалованье за два года как выходное пособие. Когда леди Регина узнает, она придет в бешенство. Так что все в порядке.
Алек кивнул, но выглядел по-прежнему неуверенно. Мое двухлетнее жалованье наверняка меньше, чем стоимость одного его пони для игры поло. Но мне этого вполне хватит.
— Я могу сделать для тебя что-нибудь еще?
— Твой отец предложил написать мне рекомендательное письмо. Я бы не отказалась. Попросишь его прислать письмо мне в каюту до того, как мы войдем в порт? Полагаю, он и сам это сделает, но… слишком много всего случилось. Так что, может быть, напомни ему.
Не знаю, пойду ли я в Америке снова в услужение или поищу какую-нибудь другую работу. Щедрость Ирен дает мне время, чтобы обдумать все возможности. Но рекомендация в любом случае послужит страховкой, и я всегда буду знать, что такая возможность у меня есть.
— Конечно.
Алек говорил так тихо, и я в первый раз позволила себе задуматься, как все могло обернуться, если бы мы были свободны, если бы Братство не вонзило в него так глубоко свои когти. Захотел бы он видеться со мной в Соединенных Штатах? Ухаживал бы за мной, как за приличной молодой леди? Может, даже сделал бы мне предложение?
Все эти романтические мысли не слишком мучительно жгли мое исполненное здравого смысла сознание. Миллионеры не женятся на горничных. И если бы Алек не был оборотнем, не страдал бы от этого проклятия, мы с ним вряд ли встретились бы. Я бы знала его только как молодого человека, которого леди Регина считает подходящим женихом для дочери.
И все-таки я не могла полностью отогнать эту мысль. Я так сильно его хотела! И казалось слишком несправедливым, что этого с нами никогда не произойдет.
Грусть пробралась к нам, отравляя наше общее время, и я поняла, что пора уходить. Мы провели полную радости ночь, и я не хотела портить ее слезами.
— Мне нужно идти.
Алек открыл рот, собираясь возразить, но ничего не сказал. Он знал, почему мне нужно идти, угадывал мои мысли почти сразу же, стоило мне о чем-то подумать. Я снова надела свое красное платье, заплела косичку и привела голову в какое-то подобие приличия. Алек у меня за спиной надевал халат. Когда мы снова посмотрели друг на друга, то были уже не юными радостными влюбленными, а людьми, расстающимися навсегда.
Он целовал меня еще более страстно, чем когда мы занимались любовью. Снова и снова встречались наши губы, и я уже почти не могла дышать. И все равно я понимала, что мы прощаемся навсегда.
Когда мы наконец отпрянули друг от друга, Алек сунул руку в карман халата и вытащил тонкий носовой платок с завернутым в него медальоном его матери. Он так и не мог прикоснуться к медальону.
— Я хочу отдать его тебе, — сказал Алек. — Все, что мама могла для меня сделать, она уже сделала. Защита, которую она хотела мне дать, любовь, что заключена в медальоне, — все это принадлежит теперь тебе, Тесс.
Быстро моргая, я взяла у него медальон, сжала в кулаке и пообещала:
— Я буду хранить его вечно.
— Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ты знаешь, как найти моего отца. А отец всегда будет знать, как найти меня.
— Если она мне когда-нибудь понадобится. — Имелось в виду, что я не собираюсь просить о помощи. Я не хотела становиться бременем для Алека; уговаривая себя, что могу всегда на него положиться, я понимала, что это только уловка для того, чтобы снова и снова встречаться, а это будет лишь причинять боль. — А сейчас твоя очередь давать обещание.
— Все что угодно, — сказал Алек.
— Полюбуйся сегодня утром рассветом. Наконец-то ты снова сможешь его увидеть, и это напомнит тебе, что нужно… нужно надеяться. Не важно, что ты утратил, не важно, через что прошел, надежда есть всегда.
Мы снова поцеловались, но теперь слезы застилали мне глаза, и ни один из нас не мог этого вынести. Я оторвалась от Алека и вышла из каюты, не сказав «прощай».
Он тоже ничего не сказал. Просто захлопнул за мной дверь, и этот барьер разъединил нас.
Я направилась вниз, в чрево корабля, толком не глядя, куда иду. За эти дни я хорошо изучила дорогу. Стюард уже наверняка побывал в моей каюте в надежде забрать драгоценный ключ, отпирающий дверь между первым и третьим классом. Теперь, когда я перестала быть прислугой Лайлов, у меня не было права иметь его. Все мои ощущения были направлены внутрь меня, словно в моем теле заключался весь мир.
Сердце колотилось лихорадочно, мне казалось, что под одеждой я все еще чувствую прикосновения Алека, его поцелуи. Я крепче сжала в кулаке серебряный медальон, потом для надежности переложила его в карман. Это единственная вещь, которую я сохраню навсегда.
Сегодня ночью я буду плакать, пока не усну, а затем останется пережить всего один день плавания. Я попрошу Мириам погулять со мной по палубе. Схожу на танцы в зале третьего класса. Может быть, поговорю с Недом, когда он вечером освободится от работы, как следует попрощаюсь с ним. Все будет не так уж и плохо.
Оказавшись на палубе F, я прошла мимо зала для игры в сквош, теперь пустого, и зашагала по безмолвному коридору. Должно быть, уже совсем поздно, но какая разница? Завтра я могу спать сколько захочу — мне не доводилось этого делать несколько лет, с тех пор как я поступила в услужение к Лайлам. Я отперла дверь между первым и третьим классом и рассеянно сделала шаг. Но не успела закрыть дверь за собой, чья-то рука обхватила меня за талию и дернула назад. Я обернулась в немом испуге и увидела Михаила.
Его ухмылка, спрятанная в черной бородке, напоминала очертаниями ятаган.
— Ты же не думала, что мы с тобой закончили?
Дверь в третий класс захлопнулась, оставив меня наедине с Михаилом. Я вывернулась из его грубых рук и на какой-то миг почувствовала облегчение, но тут же поняла, что это он меня выпустил. Он загнал меня в угол и наслаждался этим.
— Вы сказали мистеру Марлоу, что оставите меня в покое! — воскликнула я.
Он поднял палец и прижал его к моим губам, словно хотел то ли заставить меня замолчать, то ли поцеловать, не знаю, что отвратительнее.
— Я дал одно торжественное обещание — не трогать твою сестру, а вовсе не тебя. Мистеру Марлоу я ничего не должен. Моя преданность отдана только Братству; только Братство ее заслуживает. Со временем Алекандр Марлоу поймет это.
Я хотела сказать Михаилу, куда он может засунуть свою преданность и что они никогда не получат Алека, но вовремя придержала язык. Они не должны догадаться про серебро, про то, что у Алека есть шанс повиноваться только собственной воле, а не их.
Он всматривался в мое лицо и был очень доволен тем, что видел.
— Следы слез. Как умилительно! Что, Алек уже вышвырнул тебя?
Я отвернулась. Михаил захихикал:
— Значит, все уже началось. Он уже понимает, что простые смертные, в особенности женщины, не стоят внимания богов.
Это меня сильно задело. Пусть сердцем я знала правду о себе и Алеке, версия Михаила оказалась слишком близкой к истории Дейзи и к моим самым большим страхам: богатые мужчины используют бедных девушек и выбрасывают их за ненадобностью. И пусть со мной произошло вовсе не это, мне была отвратительна сама мысль, что Михаил так подумал и что я вынуждена позволить ему так считать.
Но это вовсе не значит, что я должна подыгрывать всему, что он скажет.
— Ты не бог, — отрезала я. — Ты ходишь на четвереньках и воняешь, как собака. В церкви мы поклоняемся вовсе не этому.
— Ты настолько невежественна, что даже не знаешь, что такое бог. — Михаил подошел ко мне ближе. Его мощная мускулистая фигура казалась мне стеной, сквозь которую не пробиться. Я посмотрела по сторонам в надежде, что кто-нибудь появится и заставит его отступить, но в этой части первого класса не было кают, только места роскоши вроде зала для игры в сквош. — Ты видишь только облик волка, но не понимаешь, что такое быть им. Агония превращения, ликование, когда понимаешь, что твои тело и сознание способны стать чем-то другим помимо человека. Ты больше чем человек. Мы отвергаем смерть. Мы отвергаем темницу смертных тел. Мы отвергаем все то, что правит жалкими людишками вроде тебя.
— И не придумали ничего лучше, как запугивать нас, да? — Я скрестила руки на груди. Хотя я его по-настоящему боялась, будь я проклята, если покажу это ему. — Идите и правьте вселенной с горы Олимп или чем там еще вы, шелудивые псы, занимаетесь. Делая мне больно, ты не добьешься ничего, зато потеряешь все.
Я отлично себя чувствовала до тех пор, пока Михаил не ответил мне холодно:
— Я добьюсь одной очень важной вещи. Второго Клинка Инициации.
— Алек… он выбросил его за борт…
— Нисколько не удивляюсь, что такая тупая девка, как ты, думает, что я поверю в эту нелепую байку. Алек не сделал бы такой глупости.
Проклятие! Он знает. Если Клинок представляет собой какое-то средство воздействия, нужно воспользоваться им сейчас.
— Я отдала его Алеку. Это все, что мне известно, помимо его слов. Но если Клинок все еще у него, только убей меня, и он наверняка выбросит его за борт.
Михаил не отступил. Он даже не перестал усмехаться.
— Несомненно, если я тебя убью, юный мистер Марлоу поступит глупо. Но я не собираюсь тебя убивать. Я буду тебя пытать, и это может тянуться очень долго.
Я вся похолодела.
— Что сделает Алек, чтобы спасти тебя от мучений? — Михаил склонил набок голову. Прищурился. Теперь я отчетливо видела в нем волка, даже лучше, чем если бы у него появились клыки и шерсть. — И когда он отдаст мне Клинок Инициации, это будет только начало.
В этот момент мне стало так страшно, что я перестала бояться. В мгновение ока меня охватила бешеная ярость. Михаил хочет меня пытать? Ну так я покажу ему, что такое больно!
Я с такой силой ударила его по лицу, что заныли кости в руке. На моей стороне была внезапность. Михаил отшатнулся. Я воспользовалась этим, чтобы вцепиться ему ногтями в глаза. Он завопил от боли, и это меня приободрило. Но я тотчас же потеряла преимущество. Михаил пришел в себя, схватил меня за руку и начал свирепо выворачивать ее назад, и мне показалось, что сейчас сломается кость. Я кричала и кричала, но никто меня не слышал. Другой рукой Михаил зажал мне рот, не столько чтобы заставить меня замолчать, сколько чтобы придушить. Он прижал меня к себе, спиной к своей груди, и наверняка услышал, как бешено колотится сердце.
— Ты за это заплатишь, — вкрадчиво пробормотал он мне на ухо.
Эта тварь упивалась чужим страхом, смаковала его, как другие — шампанское.
Его рука еще плотнее зажала мне рот, и я подумала, что он забыл о своем решении манипулировать Алеком и сейчас убьет меня просто для развлечения. И тут пароход затрясся.
Раздался очень странный звук — словно тысячи мраморных шариков покатились по каменному полу, но при этом звук был громче и насыщеннее. Вибрация передавалась нам через ступни, потом пароход содрогнулся, словно боялся так же сильно, как я.
На мгновение мы оба застыли, Михаил растерялся не меньше меня. Может быть, он пытался понять, что происходит, но у меня были более насущные заботы.
Я всадила локоть ему в живот, он согнулся пополам и ослабил хватку. Я вырвалась и побежала от него со всех ног, но недостаточно быстро. Михаил со своей нечеловеческой скоростью догнал меня за секунду и врезался в меня, так что мы оба покатились по полу. Он схватил меня за волосы, я закричала от боли и попыталась вырваться, но безуспешно. Будь у меня в руках Клинок Инициации, я пронзила бы ему сердце… и тут я вспомнила кое о чем получше. Свободной рукой я нырнула в карман и нашарила медальон матери Алека. Ее серебряный медальон.
Прижав медальон к ладони, я изо всех сил залепила ему пощечину, и не было на свете звука слаще, чем услышанный мною вопль боли. Он отшатнулся, прижав руку к покалеченной щеке. Я откатилась в сторону, с трудом поднялась на ноги и снова помчалась к двери в третий класс. Там будут люди, друзья и посторонние, и Михаил наверняка не тронет меня на глазах у толпы свидетелей. Но едва я успела взяться за дверную ручку, Михаил схватил меня за талию и дернул назад с такой силой, что я потеряла равновесие. Медальон выскользнул из потных пальцев и упал на пол. Я завизжала. Михаил перекинул меня через плечо, как будто я свернутый в трубку ковер.
— Ты мне заплатишь за все! — процедил он сквозь стиснутые зубы. Я беспомощно колотила кулаками по его спине. — Ты представления не имеешь, как дорого тебе придется заплатить. К тому времени, как я закончу, Алек будет умолять вернуть ему твои ошметки.
Он пинком распахнул дверь — зал для сквоша, успела подумать я, — втащил меня внутрь и швырнул на пол. Я подумала, что он моментально превратится в волка, но он просто стоял и даже не смотрел на меня. Он уставился в дальний угол помещения.
Я медленно повернула голову в ту же сторону и увидела… воду.
В том углу зала бурлила темная вода, напоминая источник рядом с утиным прудом в Морклиффе. Вода прибывала почти беззвучно, но непрерывно. Лужа в углу делалась все шире, она удвоилась в размерах за секунды, потребовавшиеся мне, чтобы понять, что это такое. Труба лопнула, что ли? Или в бассейне вода потекла через край? Я не понимала, с какой стати зал для игры в сквош заливает водой глухой ночью.
— Боже мой, — сказал Михаил по-русски. — У нас течь.
— Вы имеете в виду… на корабле?
Тот звук, что мы слышали, то, как содрогнулся «Титаник», — это из-за него?
Михаил мне не ответил, будто вид обыкновенной воды начисто стер все из его сознания. Я подумала, не попробовать ли мне выскользнуть за дверь; может быть, он этого даже не заметит.
И тут он наотмашь ударил меня с такой силой, что я стукнулась головой о стену. Все потускнело — стало не черным, а серым, и я так пошатнулась, что едва устояла на ногах. Потом я ощутила его руки на своих плечах; он безжалостно швырнул меня через комнату.
Я знала, что падаю, хотя удара не почувствовала. Услышала, как захлопнулась дверь, как щелкнул замок, но мне было все равно.
Все выцветало, как на фотографии, которую слишком долго держали на солнце. Если бы голова болела не так сильно… Время от времени боль прекращалась, и время тоже останавливалось. Я была здесь и одновременно не здесь. Наверное, это и есть место между жизнью и смертью, но мне было совершенно все равно. Больше ничто не имело значения, до тех пор пока моей руки не коснулась холодная вода.
Холодная вода вывела меня из ступора. Я с трудом приподнялась на локтях, заставляя себя вспомнить, что здесь случилось, и отползла подальше от лужи. Голова болела тупой, оглушающей болью. Но когда я разглядела, что происходит, окончательно пришла в себя. Темная ледяная вода заливала зал для игры в сквош. Она залила уже почти все помещение, подбиралась к двери, а у дальней стены, там, где все это началось, высота воды была почти два фута.
Я снова вспомнила тот ужасный скрежет, который пронзил весь «Титаник». Такой новый, великолепный корабль казался воплощением надежности, но я не могла не верить своим глазам. Не знаю, что может произойти с трансатлантическим пароходом в середине океана, тут даже никаких мелей нет. Но затопленный пол в зале для игры в сквош говорил о том, что произошло самое ужасное.
Позабыв о тошноте и головокружении, я кинулась к двери, но она оказалась запертой Михаилом. Похоже, он тоже испугался. Это было почти так же жутко, как темная вода, быстро прибывающая у меня за спиной, но все же не настолько.
Я всем телом обрушилась на дверь — раз, другой, третий. Плечи заболели, но дверь даже не шелохнулась.
— Кто-нибудь меня слышит? — закричала я. Горло саднило от крика, и голова заболела еще ужаснее. — Кто-нибудь! Помогите!
Скорее всего, меня никто не услышал. Все заглушало журчание воды; оно становилось все громче по мере ее прибывания. Похоже, она течет все быстрее. Желудок сжался — я поняла, что скоро все помещение, несмотря на высокие потолки, будет заполнено водой, и если я останусь запертой здесь, то утону в зале для игры в сквош.
Мне нужно чем-нибудь выбить дверь. На поверхности воды плавал какой-то спортивный инвентарь, скорее всего ракетки для игры в сквош. Лучше, чем ничего. Я подобрала темно-красную юбку, шагнула в воду…
…и вскрикнула.
Господи боже, ледяная! Мне показалось, что меня обожгло огнем. Тело замерзло мгновенно, кости заныли. Я отскочила назад, попыталась выудить одну из ракеток рукой и даже зацепилась за сетку, но пальцы обжигало точно так же. К тому времени, как я вытащила ракетку, руки онемели, и я едва ее удерживала. Но все равно лупила по двери изо всех сил снова и снова, потому что вода уже залила почти весь пол. Я вовсе не хотела опять ощутить этот дикий холод, но через несколько минут он меня настигнет.
Я ударила ракеткой еще раз, и дверь вдруг распахнулась. В первое мгновение я тупо решила, что сумела сорвать ее с петель, но снаружи стоял стюард, а за его спиной — еще несколько. Они удивленно посмотрели на меня, но ни один не спросил, что я делаю в зале для игры в сквош; они слишком перепугались, увидев воду.
— Черт побери! — произнес один.
— Что случилось? — спросила я.
— Мы врезались в
Я протолкалась в коридор, но нам тут же пришлось убегать от настигающей нас воды. Онемевшие ноги не слушались, я споткнулась и чуть не упала, но вовремя схватилась за стенку. На полу что-то блеснуло — медальон! Трясущимися пальцами я подняла его и побежала дальше. Я бежала не разбирая дороги, но потом взяла себя в руки.
Стюарды знают про столкновение с айсбергом.
Они проверяют, сколько повреждений на корабле.
Они настолько встревожились найденными повреждениями, что побежали к капитану.
И если раньше я думала, что все плохо, то теперь поняла — на самом деле все гораздо хуже.
Мне нужны ответы, но кто их даст? Прежде всего я подумала про доброго мистера Эндрюса, но он наверняка сейчас очень занят и вряд ли обрадуется визиту девчонки из третьего класса, появившейся перед ним среди ночи, когда случилось происшествие с собакой. Вторая мысль оказалась лучше: Джордж. Если Мириам сумеет его найти, она узнает, что в действительности происходит. Значит, мне нужно отыскать Мириам.
Хотя я совсем ослабела от холода, а голова кружилась после удара о стену, я помчалась в третий класс, в свою каюту. В коридоре толпились люди, что было странно для такого часа ночи. Многие выскочили из кают, разбуженные ударом корабля об айсберг. Но никто не видел большой опасности — пассажиры, скорее, выглядели раздраженно и обсуждали на полудюжине языков ночную встряску. Возможно ли, чтобы все было настолько серьезно, насколько показалось мне сначала?
Но, добравшись до своей каюты, я поняла, что все намного серьезнее, потому что мне не пришлось уговаривать Мириам идти на поиски Джорджа — он уже был тут.
— Тесс, слава богу, ты вернулась. — Мириам сжала мою руку. — Джордж говорит, мы должны идти на палубу и садиться в спасательную шлюпку.
— Спасательную шлюпку? Разве мы… мы нe можем… — Я просто не могла произнести это слово. — Мы тонем?
— Не знаю, — ответил Джордж. Он побледнел и выглядел напряженным. — Мы пока оцениваем повреждения. Но капитан Смит велел нам вывести людей на палубу и сажать женщин и детей в спасательные шлюпки. Мера предосторожности. Он не паникер, он самый спокойный капитан во всей компании «Уайт стар». Если он говорит, что вы должны сесть в спасательную шлюпку, значит вы должны это сделать. — Лейтенант не отрывал взгляда от Мириам. — Просто на всякий случай, милая.
— Мы идем. — Мириам повернулась к открытой двери в каюту и обратилась к престарелым норвежским леди: — Идемте! Нужно сесть в спасательную шлюпку!
Они непонимающе уставились на нее.
— Спасательные шлюпки! — громко прокричала Мириам, словно так они внезапно начнут понимать по-английски.
Джордж говорит, что корабль, может быть, тонет. Это возможно, но не точно. Это то, что он нам сказал и во что искренне верит, — его голубые глаза были честны.
Но хотя он и офицер на этом корабле, я знаю то, чего не знает он. Я видела, как тот зал наполнялся водой. Слышала проклятия от моряков, увидевших это и помчавшихся к капитану.
И все это говорит мне об одном: «Титаник» на самом деле идет на дно. Не «может быть», а совершенно точно. И прямо сейчас.
— Что, скажите на милость, с вами случилось? — Джордж строго посмотрел на меня, и я сообразила, что представляю собой то еще зрелище: спутанные волосы, мокрое разорванное платье, хлюпающие туфли и натекшая с меня целая лужа на полу.
— Со мной все в порядке.
Ничего больше я ему говорить не собиралась. Мысли в голове лихорадочно метались. Знает ли Алек об опасности? Спасутся ли они с отцом?
Тут в меня полетел белый спасательный жилет, и я машинально поймала его.
— Надевай! — велела Мириам. Свой она уже нацепила на шею. — Если нам придется спускаться в океан в этих крохотных спасательных шлюпках, пусть это будет на мне. Давайте, бабушки, и вы надевайте тоже. — Она сказала что-то по-ливански, наверное повторила свои слова, но ее язык они понимали не больше, чем английский.
Мириам похлопала по белому спасательному жилету, пытаясь объяснить норвежским старушкам, что нужно делать, но они только плотнее закутались в одеяла. Неужели не понимают, что такое спасательный жилет?
Впрочем, они не понимают даже, что корабль тонет. Что может потопить могучий «Титаник»? Я бы и сама в это не поверила, если бы не видела воду собственными глазами. Даже те пассажиры третьего класса, что говорили по-английски, не обратили особого внимания на совет Джорджа. Они считают, что это всего лишь учения.
Пока я надевала жилет, Джордж сказал:
— Если они в самом деле начнут сажать вас в спасательные шлюпки и спускать их на воду, пообещайте, что вы сядете. Я знаю, это страшно…
— Я буду только счастлива, — перебила его Мириам. — Мне стало неуютно на этом пароходе с тех пор, как я узнала про вервольфов.
Джордж нахмурился:
— Прошу прощения? — И тут же отмахнулся, решив, что он ослышался. — Я должен вернуться к своим обязанностям. Постараюсь потом вас найти. — Он быстро поцеловал Мириам и торопливо ушел на верхние палубы.
Когда он скрылся из виду, Мириам спросила:
— И что с тобой случилось?
— Михаил. — Больше никаких объяснений не потребовалось. — Мириам, я видела воду в зале для игры в сквош. Она очень быстро прибывает.
Мириам резко втянула в себя воздух, но сохранила хладнокровие.
— Значит, пошли в спасательные шлюпки. — Она оглянулась на наших соседок по каюте, так и не сдвинувшихся с места. — Остальные тоже пойдут, когда поймут, что происходит. Правда же?
— Конечно. — Вода скоро выплеснется из зала для игры в сквош и других помещений на палубе F. Скоро она хлынет по этому коридору, как река. Вот на верхних палубах потребуется больше времени, чтобы принять правду. Стюарды, разумеется, больше внимания уделят пассажирам первого класса, но упрямцев хватает всегда. — Мириам, иди на палубу без меня. Я тебя скоро догоню.
— Что ты еще собралась делать? — Мириам нахмурилась.
— Алек, — ответила я. — Я должна убедиться, что он в безопасности.
По бесконечной лестнице я пустилась бежать вверх, в первый класс. (Лифты, наверное, еще работали, но будь я проклята, если рискну оказаться застрявшей в лифте на тонущем судне.) Алек тоже должен покинуть пароход. Он должен спастись! Я доверяла его суждению и мистера Марлоу тоже. Они прислушаются к предупреждениям и будут действовать быстро. Но я должна знать, что их предупредили.
Посреди лестницы я на минуту остановилась, вспомнив точные слова Джорджа: он сказал, что в шлюпки будут сажать женщин и детей. Но это только потому, что тогда речь шла об опасности утонуть. Разумеется, команда позволит всем, включая мужчин, покинуть корабль, когда поймет, что угроза реальна. Единственное, что может задержать Алека, — это попытка спасти меня.
Несмотря на приступы головокружения и пульсирующую боль в голове, я прибавила скорость. Алека нужно найти как можно быстрее.
Добравшись до палубы А и ворвавшись в первый класс, я изумленно застыла. Все вокруг меня выглядело совершенно безмятежно.
В салоне собрались те же аристократы, что приходили сюда каждый вечер, разве только наряды выглядели более эксцентрично: на одних — вечерние платья, на других — пижамы и халаты. Кое-кто надел спасательные жилеты, но остальные просто держали их в руках, а многие не позаботились даже о том, чтобы найти свои. Пассажиры шутили и смеялись. Я обвела взглядом салон, широкую лестницу и выход на палубу, где должны находиться спасательные шлюпки, но и там не увидела толпы. Люди отнеслись к этому как к забавному недоразумению во время шикарного путешествия, веселой истории, которой можно будет поделиться на званых приемах дома. Где-то дальше, вероятно снаружи или в другом салоне, оркестр играл «При свете серебристой луны».
Боже милостивый! Они даже богатым не сказали, что корабль тонет! Неужели собираются скрывать правду до тех пор, пока вода не сомкнётся у нас над головами?
Прокладывая себе путь между группами, я шла в сторону кают первого класса и вдруг заметила на палубе знакомое лицо — Ирен.
Я бросилась к ней. Выскочив за дверь, я ахнула: за все время плаваний не было так холодно. Ничего удивительного, что мы налетели на лед. Ноги-в промокших башмаках быстро замерзли, но я не остановилась. Рядом спускали за борт спасательную шлюпку со светскими дамами в мехах и шляпках, но еще оставалось столько свободных мест, что они запросто могли бы взять с собой весь багаж.
Ирен оторвалась от этого зрелища и заметила меня:
— Тесс!
— Мисс Ирен! — У меня невольно вырвалось прежнее почтительное обращение. — Слава богу, вы здесь.
— Мама и Лейтон говорят, что все это глупости, но мне кажется, нужно поступить, как сказал стюард. Но я что-то не очень тороплюсь спускаться в океан в такой крохотной лодке. — Ее волосы висели вдоль лица, она надела свой халат цвета морской волны с золотыми кистями и на палубу вышла не одна. Нед в униформе стоял в нескольких футах от нее, как всегда рядом. Вероятно, они поднялись сюда, чтобы побыть вместе, но все это ерунда, пока они могут сесть в спасательную шлюпку. Ирен добавила: — Тесс, ты уверена, что с тобой все в порядке? Где ты так промокла?
— Корабль тонет. — Нет смысла смягчать удар. — На нижних палубах вода уже заливает помещения. Клянусь жизнью, я не понимаю, почему они не сказали людям всю правду, но в следующую спасательную шлюпку вы двое должны обязательно попасть.
Ирен широко распахнула глаза. Нед, похоже, мне просто не поверил. Он спросил:
— С чего это ты так уверена?
Я показала на свое мокрое платье:
— Я уверена, Нед! Поверь, скоро ты и сам убедишься.
— Мама. Малышка Беа. — Ирен стиснула руку Неда. — Они думают, что это пустяки, просто учения от компании «Уайт стар». Мы должны пойти к ним.
— Конечно, — Нед накрыл ее руку своей, урвав мгновение, чтобы показать ей, что он чувствует. — Мы их спасем.
Она повернулась ко мне:
— Тесс, ты пойдешь с нами? Боюсь, мне они не поверят, если ты не расскажешь, что видела своими глазами. — У нее за спиной офицер призывал людей садиться в спасательную шлюпку, но, даже зная то, что она знала теперь, Ирен не оглянулась, а Нед не отводил от нее глаз. — Кроме того, тебе нужно перевязать голову. Мне кажется, из раны идет кровь.
Хотя я с ума сходила от нетерпения скорее найти Алека, каюта Лайлов находилась по пути, и потом — ведь это для Ирен.
— Давайте поторопимся, — попросила я. — А еще лучше, побежим.
Мы помчались по коридору, мои раскисшие башмаки оставляли темные следы на дорогих коврах, но никто не обращал на нас внимания. Наружу выбредали полусонные пассажиры, в том числе величественная дама в атласном пеньюаре и спасательном жилете, нацепившая на голову диадему. Стюарды звали людей, но очень вежливо, постукивая в двери и спрашивая, не будут ли они так любезны выйти на палубу. Разве так можно нагнать на кого-нибудь страху?
Ирен ворвалась в каюту. Мы с Недом вбежали следом.
— Мама! Лейтон! Идемте скорее, нужно торопиться!
— Только не начинай снова про учения в спасательных шлюпках, — пробормотал Лейтон. Он все еще говорил невнятно, губы после драки оставались распухшими. Лейтон раскинулся на софе у камина, в котором пылал огонь, и держал в руке бокал с бренди. Увидев меня, он издевательски протянул: — Что, привела в гости свою подружку-воровку?
— «Титаник» тонет, — сказала я. — На нижних палубах уже полно воды.
Леди Регина, в кружевной ночной рубашке с оборочками и в халате, с отвращением посмотрела на меня:
— Опять врешь. Что, раз ты больше не можешь помогать Ирен обворовывать семью, решила перейти к дурацким шуткам? Прискорбно.
— Это не шутка! — Мне было трудно сдерживаться, но ради Ирен я постаралась. — Посмотрите на меня.
Я насквозь промокла. Внизу, в третьем классе, вода прибывает очень быстро.
Миссис Хорн в дальнем углу комнаты стояла на коленях, раскачиваясь взад и вперед.
— Вода, — судорожно бросила она. — Столько воды! — Ее кошмар воплотился в жизнь, она это знала и поэтому застыла на месте, как статуя.
— Мама, пожалуйста. — Ирен подошла ближе, стиснув худые руки. — Если есть хоть малейший риск, мы должны выйти на палубу, разве вам так не кажется? Лучше спастись, чем потом сожалеть.
Леди Регина нахмурилась сильнее:
— Показаться людям в ночных рубашках? Непричесанными? Я и раньше знала, что у тебя нет никакого понятия о приличиях, Ирен, но мне казалось, ты понимаешь, что у нас с твоим братом более высокие стандарты.
— Кроме того, — добавил Лейтон, — какой во всем этом смысл? Они все равно не сумеют провести эти учения полностью. Несколько невезучих глупцов будут опущены на воду, простудятся, их укачает, но всем до единого мест просто не хватит. У них недостаточно спасательных шлюпок.
Мне показалось, что я снова нырнула в ледяную воду.
— Что вы хотите этим сказать? Этот корабль… он же огромный, на нем можно найти все, чего душа пожелает! Уж конечно, спасательные шлюпки есть для всех.
Лейтон покрутил бокал, будто цвет этой янтарной жидкости был важнее, чем судьба «Титаника».
— Об этом говорили за картами еще в первый вечер. Спасательных шлюпок больше, чем на любом другом морском судне, но некоторые из них сняли, чтобы очистить место для частных прогулочных палуб. Собственно, это разумно. И полностью освобождает нас от участия в их спасательных учениях.
Шлюпок недостаточно. Не все на этом корабле могут спастись.
Меня охватил не страх. Это чувство было намного хуже. Страх возник бы, если бы что-то ужасное могло случиться. Но сейчас все внутри сжалось, а сердце почти перестало биться, потому что я знала: ужасное случится обязательно. Никто из нас не в силах этого предотвратить.
И все, что я могу сделать, — это попытаться спасти тех, кого люблю.
— Ирен, вы должны идти, — сказала я, и Нед согласно кивнул.
Она не двинулась с места:
— Мама, пожалуйста! Ради меня один-единственный раз послушайтесь!
Леди Регина даже не взглянула на нее. Она смотрела на меня:
— Твоя наглость не знает границ, верно? Может, моя дочь и решила подружиться с тобой, но это моя каюта, и я тебя видеть не желаю. Убирайся.
Как будто она до сих пор может приказывать мне! Ради Ирен я быстро соображала:
— Все знатные люди уже на палубе. Я точно видела там леди Дафф Гордон. И графиню Ротскую тоже. Они смеются, рассказывают анекдоты. Это будет главным событием всего плавания, если… когда корабль доплывет до Нью-Йорка. Вы же не хотите пропустить все?
Это пробудило ее интерес. В глазах леди Регины зажегся алчный огонек, и я уже решила, что спасла самых никчемных членов семейства Лайл, — не то чтобы они меня когда-нибудь за это поблагодарили.
Но в этот самый миг Ирен обернулась к Неду и облегченно улыбнулась. Сильные эмоции минуты слишком откровенно отразились у нее на лице, а движения сделались слишком непринужденными. И Нед просиял при мысли, что она спасется. Наверняка они и раньше обменивались подобными взглядами, даже если остальные Лайлы находились в комнате, но не на глазах у леди Регины. Нед осознал свою ошибку одновременно со мной — в тот самый момент, когда лицо леди Регины исказилось от ужаса, слишком сильного, чтобы стать яростью.
Она поняла:
— Ты! — Ее голос задрожал. Она встала и уставилась в глаза Неду. — Ты обесчестил мою дочь. Ты воспользовался ею!
Ни Нед, ни Ирен не проронили ни слова. Если бы кто-нибудь из нас прямо тогда начал все отрицать или быстро придумал какую-нибудь правдоподобную историю, может, мы и выкрутились бы. Но момент был упущен. Поздно. Леди Регина верно поняла то, что увидела. Может, она и не самая приятная особа, но уж не дура точно.
— Мама, пожалуйста, — снова начала Ирен, но леди Регина вскинула руку, и та замолчала.
Леди Регина выглядела скорее оскорбленной, чем разъяренной, и в узком, дурацком мирке знати это имело смысл. Девственность Ирен считалась имущественной собственностью семьи, а она бросила ее под ноги лакею брата.
— Слуга? Мой слуга? — Избитое лицо Лейтона скривилось в гримасе. — Честное слово, Ирен, могла бы, по крайней мере, проявить чуть больше вкуса. Нед, убирайся отсюда. Форму пришлешь со стюардом.
— Ты не можешь его выгнать! — закричала Ирен. Казалось, что слова разрывали ее на части.
Леди Регина дала ей пощечину, мерзко прозвучавшую в такой маленькой комнате.
И тогда Нед ударил леди Регину.
Она в ужасе уставилась на него, а он сказал:
— Мне не нравится бить леди, но, если вы хоть когда-нибудь… хоть когда-нибудь прикоснетесь к мисс Ирен хоть пальцем, я за свои действия не отвечаю.
По щекам Ирен катились крупные слезы, но я видела, что она потрясена, — раз в жизни кто-то за нее заступился.
С одной стороны, мне хотелось кричать от восторга и аплодировать Неду, с другой — все это меркло перед более серьезными проблемами.
— На время забудьте обо всем, — сказала я. — Нужно идти и садиться в спасательные шлюпки.
Но никто из них меня больше не слушал. Лейтон вскочил на ноги и орал на Неда, осмелившегося ударить леди Регину. Леди Регина визжала, обращаясь к Ирен, — как она могла спать с таким буйным ненадежным мужланом? Нед рассказывал всем, что он о них думает, а ему было что сказать. Ирен плакала и просила за Неда. Миссис Хорн бессмысленно стояла в углу, напоминая статую.
Судно тонет. Спасательных шлюпок мало. Нужно быстро привести их в чувство, хотя бы Ирен и Неда. Что же мне делать?
Решение пришло мгновенно. Я бросилась в комнату леди Регины, где стояла кроватка, наклонилась и вытащила из нее Беатрис, стараясь усадить тяжелого сонного ребенка на бедро. На меня снова нахлынуло головокружение, желудок сильно стиснуло. Будь положение не таким опасным, я немедленно отправилась бы на поиски врача.
Вернувшись в соседнюю комнату — скандал там только набирал обороты, — я прокричала:
— Я забираю Беа в спасательную шлюпку. Вы тоже должны пойти.
Нед и Ирен посмотрели в мою сторону, а леди Регина рявкнула:
— Я велю тебя арестовать за похищение ребенка!
Пусть попробует. Я крикнула:
— Нед, Ирен, пожалуйста, идемте со мной!
Нужно с этим кончать. Я должна найти Алека. И все-таки я не могла просто бросить их, этих людей, от которых так давно хотела уйти.
Ирен не сдвинулась с места:
— Я не могу оставить маму и Лейтона. Нед, ты… должен пойти с Тесс.
— Я тебя не оставлю, — спокойно ответил он.
Их взгляды встретились, и любовь между ними показалась мне такой очевидной, что я поразилась, как могла не замечать ее раньше.
Доброта Ирен всегда была ее лучшим качеством, но сейчас она превратилась в камень у нее на шее, тянувший девушку в ледяную воду. Ирен слишком хороша, чтобы бросить своих никчемных мать и братца, даже если при этом она рискует собственной жизнью. А Нед слишком сильно ее любит, чтобы спасаться без нее.
Лейтон заорал:
— Очаровательно! Полагаю, ты считаешь, что лишение юной девушки девственности — это рыцарский поступок, а не то, за что тебя следует повесить!
И скандал вспыхнул с новой силой.
Мой блеф не удался. От досады я чуть не расплакалась, в том числе и потому, что, взяв на себя ответственность за малышку Беатрис, я еще дольше не смогу найти Алека. Я хотела, чтобы Алек выжил, даже сильнее, чем хотела выжить сама, и поверьте мне, умирать я вовсе не спешила.
Но положить Беатрис обратно в кроватку означало приговорить ее к смерти. Этого я сделать не могла.
— Я посажу ее в следующую шлюпку! — прокричала я, обращаясь ко всем сразу. — Вам лучше пойти со мной!
Никто не обратил на меня внимания, даже Нед и Ирен. Вместо того чтобы спасать свою жизнь, они тратили время на уже несущественные вещи.
Пристроив Беатрис на бедро, я помчалась прочь из гостиной. Леди Регина закричала:
— Верни ее сейчас же!
Но я не остановилась; если леди Регина побежит за мной как за похитительницей ребенка, она, а вслед за ней и Ирен окажутся ближе к спасательным шлюпкам. Никто меня не остановил.
Господи, лестница. Сколько ступенек я уже сегодня одолела? А голова по-прежнему болела после удара Михаила. Задыхаясь, я спросила:
— Беа, не хочешь пойти ножками?
— Нет, — сонно пробормотала она мне в плечо.
Лучше об этом забыть; так Беатрис нас только задержит.
Несколько человек обогнали нас на лестнице. Все они шли наверх, на главную шлюпочную палубу, причем значительно быстрее меня. Больше никто не смеялся. Должно быть, прошло примерно полтора часа с той минуты, как я узнала, что корабль наткнулся на айсберг. Вода наверняка поднялась настолько, что все сомнения исчезли.
И конечно, когда мы добрались до шлюпочной палубы, картина изменилась. Смех сменился страхом. Оркестр все еще играл (что-то романтическое, почти сладкое, вроде «Хочу знать, кто целует ее сейчас»), но это уже никого не успокаивало. В салонах почти никого не осталось, а те немногие, что еще сидели там, были мужчины. На палубе толпился народ, женщины кричали и плакали. Тут до меня дошло, что причиной моего головокружения был не только удар по голове — палуба реально наклонилась. Нос корабля оказался ниже, чем корма.
Теперь никто не сомневался, что пароход тонет. Я крепче прижала к себе Беатрис, готовясь пробиваться сквозь толпу, но, едва вышла на палубу, люди стали расступаться, пропуская меня.
— Тут женщина с ребенком! — крикнул кто-то. — Пропустите их вперед!
Чьи-то руки подталкивали меня в спину, и я ошеломленно сообразила, что все эти люди готовы отложить собственный шанс на спасение, лишь бы Беатрис села в шлюпку.
Добравшись до борта парохода — до носа шлюпки, — я посмотрела вниз, и голова снова закружилась. Океан оказался намного ближе, чем раньше, но все еще пугающе далеко. А спасательная шлюпка такая маленькая, и в ней уже сидят не меньше пятидесяти женщин и детей.
Офицер протянул мне руку:
— Идите сюда, милая, мы посадим вас и девчушку в шлюпку. В ней больше места, чем кажется.
Если бы он не был так напряжен, можно было бы подумать, что он предлагает мне сэндвич на пикнике.
— Я не могу… мне нужно найти Алека. — И Ирен. И Неда. И Мириам. И старушек-норвежек. Я не могу сесть в шлюпку, не узнав, что с ними. Но Беа спасти необходимо. Я посмотрела на ближайшую ко мне женщину в шлюпке — вдову с видом еще более надменным и величественным, чем у леди Регины в ее самых смелых фантазиях. Но в шторм любой порт годится. Я сунула Беатрис ей в руки. — Пожалуйста, пожалуйста, возьмите девочку. Спасите ее.
Женщина посмотрела на меня, и мир словно заглох. Наши взгляды встретились, и вокруг не осталось ни богатых, ни бедных. Не имело значения и то, что мы с ней совершенно незнакомы. Она знала, что я вручаю ей священную ответственность, а она ее принимает. Душа моя вздрогнула, когда я поняла, что эта женщина скорее умрет сама, чем допустит, чтобы пострадала Беатрис.
— Обещаю, — сказала она с американским акцентом. — Буду заботиться о ней, как о собственном ребенке.
Я погладила Беатрис по голове; глаза малышки уже начали наполняться слезами. Она понимала, что случилось что-то плохое, но не знала, что именно.
— Да благословит вас Бог, мэм.
— И вас, — ответила женщина в тот миг, когда офицер отдал команду.
Шлюпка стала опускаться, и на какое-то мгновение я вдруг почувствовала себя полной дурой. Ну почему я в нее не села? Но я знала, что мне еще необходимо сделать. Я начала проталкиваться сквозь толпу обратно к дверям. Внезапно меня качнуло, я споткнулась… или это корабль? Люди закричали, настроение толпы становилось все более отчаявшимся. Чувствуя сильное головокружение и тошноту, я схватилась за какой-то столб. Голова разболелась с новой силой, я ужасно устала. Где бы взять силы? Мне бы столько всего хотелось изменить! Но нужно идти дальше. Если я сейчас остановлюсь, это конец. Я погибну.
Над общим шумом раздался голос:
— Тесс!
Как бы плохо мне ни было, какой бы громкий шум ни стоял вокруг, я не могла не узнать этот голос.
— Алек!
Всмотревшись в толпу, я увидела его — спутавшиеся кудри, серое пальто под спасательным жилетом, и он проталкивается ко мне. Собрав последние силы, я побежала к нему, натыкаясь на людей, спотыкаясь на онемевших ногах, и упала в его объятия.
Алек прижал меня к груди, и на какую-то восхитительную секунду меня вдруг охватила успокоительная иллюзия безопасности.
Но всего лишь на секунду.
— Спасательных шлюпок на всех не хватит, — прошептала я ему на ухо.
— Я знаю. — Алек обнимал меня, целовал в лоб и в щеки. — Я пытался найти тебя. Спасти тебя.
— А я пыталась спасти тебя.
Я посмотрела поверх его плеча и поняла, что спасательных шлюпок больше не видно. Не слишком ли поздно мы отыскали друг друга?
— Что же мы будем делать? — Я вцепилась в Алека так сильно, что ему, наверное, стало больно. — Не может быть, чтобы все шлюпки кончились. Ни за что.
Теперь на палубе было очень много людей, несколько сотен. Лейтон сказал, что спасательных шлюпок на всех не хватает, но вряд ли они выпустили бы пароход в плавание, если бы не могли спасти больше пассажиров, верно? Или выпустили бы?
— Если будем стоять здесь, мы их и не найдем, — сказал Алек, притянул меня к себе и поцеловал в лоб. Его пальцы коснулись моего разбитого виска. Я поморщилась. — Тесс, у тебя кровь идет. Что случилось?
— Михаил меня поймал. Но потом бросил, когда корабль наткнулся на айсберг.
— Чтобы прийти за мной, — мрачно произнес Алек. Тут я увидела, что его глаз распух и почернел; завтра там будет синяк. — Точнее, за Клинком Инициации. Он ворвался — обезумевший, даже хуже чем обезумевший. Я сумел сбежать от него только потому, что он в первую очередь кинулся обыскивать каюту.
Алек откинул полу тяжелого серого пальто и показал мне сверкающий во внутреннем кармане Клинок Инициации. Михаил будет искать его долго.
Я почувствовала некоторое удовлетворение при мысли о том, что жестокость и жадность Михаила приведут его к смерти, но у нас не было времени ни на что, кроме самого главного.
— Нам нужно убираться с этого парохода.
— Ну, давай двигаться вперед. Это увеличит наши шансы.
Судя по тому, как Алек это сказал, он тоже знал, что не всем на борту удастся выжить. Разве только…
— А помощь идет? Они наверняка позвали на помощь по радио.
— Не знаю. Мы этого и не узнаем до тех пор, пока не подойдет какой-нибудь другой корабль.
Мы одновременно посмотрели на темный горизонт, но ничего не увидели, только усеянное звездами небо над головой и льдины в воде.
Во мне поднималось отчаяние, холодное и безжалостное, как вода, протекающая в «Титаник». Я тяжело работала несчетные часы, плохо питалась и обходилась без приличной обуви, лишь бы скопить денег на новую жизнь в Америке, но теперь все это походило на издевку. Только объятия Алека оставались теплыми, настоящими. Сначала я думала, что он только отвлекает меня от моей цели, что мои чувства к нему могут помешать мне достичь желаемого. Что ни под каким видом мужчина вроде него не будет принадлежать девчонке-служанке вроде меня. Слишком поздно я поняла, что он — то единственное, о чем я мечтала и что могла по-настоящему получить.
Я прижалась к нему как можно ближе — настолько, насколько позволяли спасательные жилеты. Казалось, что окружавшая нас опасность почернела — она не исчезла, она оставалась с нами, но скрытая так, как ночь скрывает все тени, ясно видимые днем. Прямо сейчас со мной было только тепло Алека и его любовь, и больше ничего. Мне хотелось верить, что, пока мы вместе, все остальное не имеет значения.
Но это не так. Во всем виноват шок — от него я онемела, он тянет нас на дно вместе с кораблем. Даже сейчас я ощущала, что палуба накреняется все сильнее; передняя часть «Титаника» опустилась ниже, чем корма. Неужели нос уже погрузился под воду? Я не видела. Люди вокруг кричали и плайали — они поняли то, что я знала с той самой секунды, как ледяная вода коснулась моей руки. Корабль обречен.
У нас с Алеком осталось всего несколько минут, чтобы спасти жизнь.
Алек потащил меня на корму, вверх по накренившейся палубе.
— Еще не все шлюпки ушли, — сказал он. — Если мы поторопимся, то сможем посадить тебя в одну из них.
— Без тебя не сяду!
— Тесс, сначала женщины и дети.
— Но потом… — Горло сжалось.
Не будет никакого «потом» после того, как женщины и дети погрузятся в спасательные шлюпки. Не хватит места.
Алек погибнет.
Тут показалось знакомое лицо: Джордж, замученный, но по-прежнему вежливый, продвигался сквозь толпу, уговаривая всех сохранять спокойствие. Он заметил меня, и его лицо изменилось, сделавшись еще более безнадежным.
— Тесс, почему, скажите, ради бога, вы до сих пор на борту? Мне сказали, что Мириам села в одну из первых спасательных шлюпок. Почему вы не с ней?
Я пыталась уговорить Лайлов выйти на палубу. Вы их видели?
Джордж помотал головой. «Пожалуйста, пожалуйста, пусть хотя бы Ирен спасется! Хорошо, хоть Мириам в безопасности».
— И Алек… Алек, это Джордж, друг Мириам. Джордж, это Алек. Ему есть место в шлюпке?
Алек посмотрел на меня с любовью, но одновременно с раздражением:
— Я говорил ей, что значит «сначала женщины и дети», но она же не хочет слушать!
Джордж поколебался всего долю секунды:
— Осталось еще несколько дополнительных шлюпок.
Сердце мое даже подпрыгнуло от неожиданной надежды.
— Вы имеете в виду…
Шагнув ближе к нам, Джордж прошептал:
— Они складные. Используются только в случае крайней необходимости, — значит, их в любой момент спустят на воду. Не могу объявить об этом вслух, начнется давка. Кроме того, кто, черт возьми, в таком гаме услышит хоть слово — простите меня за грубость, Тесс. Вы оба, идите вон туда. — Он показал в ту сторону, куда нам следовало идти, к складным шлюпкам.
Я кинула на Алека взгляд, означающий: только попробуй сейчас изображать благородство и самопожертвование! И хотя я видела, что он не хочет воспользоваться шансом, которого нет у других, жить он все-таки хочет. Алек повернулся к Джорджу:
— Вы идете с нами? Тоже попытаетесь?
— Нет. Мой долг оставаться на борту до конца — и я останусь. — Голос Джорджа звучал уверенно и ровно даже перед лицом смерти.
Борясь со слезами, я приподнялась на цыпочки и поцеловала Джорджа в щеку. Он ответил мне кривой улыбкой:
— Передайте, пожалуйста, Мириам… мне очень жаль, что нам выпало так мало времени.
— Конечно передам.
Алек с Джорджем пожали друг другу руки, и, хотя они только что познакомились, взгляд, которым они обменялись, говорил, что они обязательно подружились бы, будь у них шанс. Но у Джорджа не осталось ни единого шанса…
Алек потянул меня к другому борту парохода — нашей единственной возможности выжить, и через несколько мгновений Джордж затерялся в густеющей толпе.
Я все еще слышала, как играет оркестр — кажется, на этот раз «Голубой Дунай», но толпа становилась все гуще и громче. Пассажиры третьего класса наконец-то выбрались наверх, но большинство из них не разговаривали по-английски и не понимали, что нужно делать. Теперь почти все надели спасательные жилеты. Некоторые все еще смеялись, но пронзительно, почти истерически, и к смеху примешивались рыдания. Ночной холод усиливался с каждой минутой. Ясное, безоблачное, усыпанное звездами небо словно насмехалось над нами в своем совершенстве и красоте. Крен палубы все увеличивался, люди хватались за поручни и друг за друга. Я завороженно смотрела на окружающих. Супруги Штраус сидели бок о бок в шезлонгах, держась за руки, — они хотели умереть вместе, как и жили. Испуганная маленькая девочка всхлипывала, разыскивая маму; я хотела остановиться и помочь ей, но меня опередила добрая рыжеволосая женщина, пообещав ребенку найти мать, хотя наверняка понимала, что это будет сложно, а скорее всего, вообще невозможно. Мальчики лет двенадцати-тринадцати храбрились, стоя рядом с отцами и, похоже, решив, что они уже достаточно «мужчины» и не могут занимать детские места в спасательных шлюпках.
Но хуже всего было то, что я многих не видела: престарелых норвежских леди из своей каюты, Неда, Ирен.
Мы прошли через все судно и вбежали в курительный салон первого класса, где мужчины в смокингах продолжали играть в карты, скорее всего тоже из бравады. Общество здесь стало весьма пестрым: женщины курили сигары, одетый в форму официант из обеденного зала первого класса нацепил на себя чей-то цилиндр. Люди вели себя странно — и смеялись в лицо смерти.
Эта картина потрясла и Алека, но он не замедлил шаг.
— Мы должны посадить тебя в шлюпку.
— Мы оба должны сесть в шлюпку, — поправила его я.
— Я не могу, — отказался Алек, продолжая тащить меня за собой. — Я не могу сесть в спасательную шлюпку, зная, что тут умирают дети!
— Твоя жизнь не менее ценная, чем любого другого!
Алек оглянулся на меня, и его скорбный взгляд сказал мне, что он так не думает. Неужели чувство вины за погибшего стюарда помешает ему сейчас попытаться выжить? Я попробовала снова:
— Алек, ты нужен мне. Мы окажемся в крохотной лодчонке посреди океана, глухой ночью — один Бог знает, когда придет помощь, да придет ли она вообще! Не оставляй меня одну.
Алек ничего не ответил, только крепче сжал мою руку и потащил меня в другую сторону. Я понадеялась, что это хороший знак.
Мы прошли мимо великолепной главной лестницы. Один из купидонов у ее изножья так наклонился, что, казалось, вот-вот взлетит. Из-за того, что корабль накренился, бежать было опасно и страшно. Я оглянулась и увидела первые струйки воды, начавшие заливать пол.
И тут я вспомнила, что не увидела еще кое-кого.
— Твой отец! Мы должны вернуться за ним.
— Нет. Папа уже решил пойти на дно вместе с судном. Он сказал, что ему будет стыдно занять место какой-нибудь дамы. — Алек замолчал. Я поняла, что он борется с рыданиями. Мне вовсе не казалось, что оплакать смерть любимого отца — не мужественно. — Папа сказал, что я должен найти тебя. Мы… мы с ним уже попрощались.
— О Алек… мы не можем бросить его…
— Не надо, Тесс. Я не смогу снова пройти через это. Он не передумает. Ты единственная, кого я должен спасти.
Голова закружилась так сильно, что я едва не потеряла сознание, и тошнота подкатила к горлу. Может, это просто страх? Или виной всему нападение Михаила? Казалось, что оно случилось в другой жизни, а не несколько часов назад. Я только сильнее сжала руку Алека. Он со мной. Мы сядем в шлюпку, и после этого ничто не будет иметь значения, потому что мы будем вместе.
Мы выскочили на палубу. Народу здесь было намного меньше. Собственно, почти никого, кроме членов команды. Какой-то офицер стоял возле шлюпбалки, и Алек окликнул его. Дыхание в холодном воздухе вырывалось изо рта серым туманом.
— Мы должны посадить эту девушку в шлюпку!
— Нас обоих! — прокричала я, снова поправляя его.
Но это уже ничего не значило, потому что офицер покачал головой, и мое сердце оборвалось.
— Последнюю шлюпку только что спустили на воду! Несколько секунд назад!
О господи! Мы подбежали к борту корабля, словно решили, что офицер нас обманул, но, разумеется, он сказал правду: последняя спасательная шлюпка опускалась и была уже в нескольких дюжинах футов под нами. Вода подступала к палубе совсем близко. Мы в западне.
Мы погибнем.
Мы с Алеком потрясенно посмотрели друг на друга. Я обхватила его за шею. Он прижал меня к себе, и я сдавленно произнесла:
— Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
— И я горжусь тем, что могу быть рядом, и не важно, что нас ждет. — Слезы застилали глаза. Я посмотрела в лицо Алека; от нежности в его взгляде мое сердце растаяло.
Он взял мое лицо в ладони и сказал:
— Тесс, только тебе может хватить мужества умереть вместе со мной. Но я хочу, чтобы ты жила ради меня.
Мы поцеловались с таким отчаянием, словно уже тонули.
Когда наши губы разъединились, Алек сказал:
— Прости меня.
Он поднял меня на руки — сверхчеловеческая сила оторвала меня от палубы так, будто я взлетела, и перебросил через поручни к воде, ко тьме, навеки прочь от него.
Мне казалось, что я падала целую вечность.
Время замедлилось, превращая в ужас каждую долю секунды, пока я летела сквозь холодную тьму. Я видела калейдоскоп картинок, и каждая ужасала в своем роде: скользкий белый борт парохода, о который я ударялась, падая, крохотная спасательная шлюпка, как цветная слезинка на фоне темного океана, лицо Алека наверху, наклоненное вниз. Я хотела дотянуться до него — хотела остановиться, взобраться наверх, не бросать его, но не могла задержать падение.
Я приземлилась жестко. Борт, остов и весло шлюпки врезались мне в спину, а и без того кружившаяся голова так обо что-то стукнулась, что мир вокруг потемнел. Холодная вода плеснула через край, еще сильнее промочив мне платье и проморозив меня до костей.
— Осторожнее, ты! — вскрикнула какая-то женщина, а чьи-то руки толкнули меня к бортику так, что я спиной вжалась в ткань. — Утопишь нас всех!
— Дура!
— Отстаньте от нее. Я бы на ее месте тоже прыгнула.
И еще крики на незнакомых мне языках. Я пыталась сказать, что не прыгала, но не могла произнести ни слова — от удара я едва не потеряла сознание. Пытаясь сфокусировать зрение, я увидела, что в шлюпке преимущественно женщины — судя по их скромным шалям и поношенным ночным рубашкам, из третьего класса, как и я. Впрочем, тут и мужчины были: парочка матросов и один состоятельный на вид джентльмен с подкрученными вверх усами и вялым, безжизненным лицом.
Но все это быстро потускнело.
Когда шлюпка опасно накренилась на один бок, я очнулась и только тогда поняла, что на какой-то миг отключилась. Вся избитая, много раз промокшая в ледяной воде, до сих пор я как-то держалась, но больше не могла. Меня затошнило — из-за ударов по голове? Или это морская болезнь? Не знаю. Но я все же сумела приподняться на локтях, осмотрелась, и увиденное заставило меня в ужасе закричать.
«Титаник» поднимался из океанских вод — я имею в виду, его корма. Огни на нем все еще горели, несмотря ни на что, и мы отчетливо видели ужасный силуэт на фоне звездного неба. Огромные винты оказались на поверхности, потому что нос глубоко погрузился в воду. И хотя мы были дальше от корабля, чем я думала, — матросы энергично гребли, стараясь отплыть как можно дальше, — все еще оставались достаточно близко, чтобы, как мне казалось, я еще могла разглядеть Алека, цепляющегося за поручни и пытающегося устоять на уходящей из-под ног палубе.
— Вернитесь назад! — закричала я, точнее, попыталась закричать — из горла вырывался только хрип. — Мы должны вернуться и забрать Алека!
— Мы должны отойти как можно дальше, мисс, — ответил один из матросов, не прекрандая грести. — Когда корабль уйдет под воду, в воронку затянет все, что окажется рядом.
Я так сильно дрожала, что клацали зубы, и смутно сообразила, что на дне шлюпки уже несколько дюймов ледяной воды. С каждой секундой я промокала и замерзала все сильнее, но все это ничего не значило по сравнению с тем, что шлюпка, похоже, тоже тонула.
Это заметил еще кто-то и закричал:
— Вода очень быстро набирается!
— Так она же складная, — ответил матрос, как будто это все объясняло.
Возможно, и вправду объясняло. Может быть, шлюпка вот-вот сложится, мы погрузимся в воду и замерзнем насмерть или утонем, не знаю, что произойдет быстрее.
Когда чего-то очень сильно боишься, наступает момент, когда страх переходит в абсолютное равнодушие. Я ничего не могла сделать, чтобы спастись самой, чтобы спасти Алека или остальных. Но отвести глаза от жуткого зрелища я тоже не могла.
«Титаник» еще сильнее накренился вперед, его нос окончательно скрылся под водой, и корабль встал почти вертикально. И тогда раздался тот оглушительный мистический звук — всё на корабле со страшным грохотом и треском заскользило вперед. Я представила себе великолепный салон первого класса с резными деревянными стульями и хрустальными канделябрами; все это срывается с места и разлетается на множество щепок и осколков. Моя каюта со скромными койками, мой чемодан со всеми моими немногими пожитками. Эта проклятая шкатулка, которую Лайлы заставили меня нести. Все это рушится и падает вниз.
— Боже мой! — прошептал кто-то в шлюпке.
Остальные не могли произнести ни слова.
Корабельные огни замигали на спокойной поверхности океана. Я увидела освещенные иллюминаторы под водой. И все погасло. Нас накрыла кромешная тьма.
А потом раздался жуткий рев, какого я никогда в жизни не слышала и никогда больше не услышу. Это рвался на части металл. Это землетрясение. Этот звук просто не может принадлежать нашему миру. Вибрация прошла сквозь воду, сквозь мое тело, темный силуэт «Титаника» на фоне звезд внезапно изменил направление. Задняя часть корабля обрушилась, винты разрезали поверхность океана, а нос исчез навсегда. Какое-то мгновение нам казалось, что корма «Титаника» сможет плыть самостоятельно, но прошло еще несколько секунд, и она тоже ушла под воду.
— Он что, разломился пополам? — прошептала я. — Да как же это возможно?
— Это невозможно! — рявкнул мужчина с закрученными вверх усами. — Суда компании «Уайт стар» не ломаются пополам!
Спор закончился, не начавшись, потому что именно тогда мы услышали вопль.
Когда кричит один человек, это ужасно. Но сейчас пронзительно кричали сотни. Может быть, тысяча человек кричали одновременно — кричали, чтобы спасти свои жизни, но спасти их было невозможно. К этому времени мы отплыли от них дальше чем на четверть мили, но крик был таким громким, словно окружал нас. Женщины на борту шлюпки затыкали уши, кривились и плакали. Но матросы так и не прекращали грести.
— Остановитесь. — Теперь я едва слышно шептала, сил говорить у меня не осталось. — Пожалуйста, остановитесь. Нельзя было остановиться. Нельзя их спасти. И укрыться от того, что происходило, мы тоже не могли.
Все они умирали. Если они не выбрались в последний момент, если не сели в спасательные шлюпки… Миссис Хорн. Леди Регина. Джордж. Нед. Ирен.
Алек.
За криками послышался какой-то странный звук, словно надвигался прилив. Я думаю, это остатки корабля уходили на дно, но точно сказать не могу. Я больше ничего не видела. Даже не могла сесть. Будто я тоже умирала.
Все после этого было странным и далеким. Я слышала, как кто-то сказал:
— Она в шоке.
Меня во что-то закутали, возможно в кусок парусины, больше всего походивший в этой лодке на одеяло. Но я лежала в ледяной воде, поэтому меня это не согрело.
Крики прекратились спустя вечность, и все же слишком быстро.
Единственными звуками теперь были женские рыдания да ритмичные удары весел по воде; они шлепали снова и снова.
Голова раскалывалась. Я смотрела вверх, на звезды, и между созвездиями видела лицо Алека. Или это мне снилось? Я больше не могла отличить сон от реальности.
— Она до утра не протянет, — пожалел меня кто-то. — Неизвестно, сколько нас замерзнет насмерть, пока не придет помощь.
— А долго ее ждать?
— Никто не знает.
Слова больше ничего для меня не значили. Я больше не чувствовала холода. Не дрожала. Ощущение, наполнявшее и вводившее меня в оцепенение, было в некотором смысле дальним родственником жара — не тепло, но при этом так же уютно.
Я думала: «Должно быть, это смерть».
«Живи ради меня», — сказал Алек. Значит, я не могу умереть, пока еще нет. Я вспомнила, как сильно он хотел снова увидеть рассвет, и заключила сама с собой сделку. Нужно продержаться до зари. Я посмотрю на рассвет вместо него, и тогда можно уходить. Мы снова будем вместе.
Снова тьма, снова рыдания. Удивленная суматоха в ночи: в шлюпке обнаружились еще пассажиры, китайцы, прятавшиеся под сиденьями. Матросы сказали, что это безбилетники, но я узнала одного из них, он плыл внизу. Наши взгляды на мгновение встретились, и я поняла с ясностью, которая, вероятно, появляется только во время умирания: они, узнав, что корабль тонет, сообразили, что никто не пустит китайцев в спасательную шлюпку, и спрятались, чтобы выжить. Думаю, они поступили правильно. Жаль, что Алек не сделал того же самого.
Остальные разозлились. Потом все успокоились. Снова гребут. Мне казалось, что голова стала слишком тяжелой для тела. Временами меня пронзало болью, как бледным отдаленным эхом настоящей боли. Все это больше не имело значения.
И наконец, бесконечность спустя, я увидела, что горизонт наливается розовым. Наступает рассвет. Теперь пусть все заканчивается.
Но, едва приподняв голову, чтобы увидеть зарю, я услышала крик:
— Пароход! Это пароход! Мы спасены! Я ничего не почувствовала. Все казалось ненастоящим даже тогда, когда мы подгребли к пароходу, даже когда нас начали одного за другим поднимать на перевязи. Я не могла держаться, и меня привязали. Потом мне показалось, что я взмываю, ударяясь о борт корабля, в точности как когда падала с «Титаника», только в обратном направлении. Может быть, я найду на палубе Алека, ждущего меня? Может быть, все это было неправдой; может быть, мне приснился страшный кошмар?
Но я упала на деревянную палубу, и вокруг появились встревоженные лица. Одно из них принадлежало Мириам. Она взяла меня за руку, и я поняла, что все это правда — все, что случилось. И ужас случившегося пересиливал тот факт, что я выжила.
Когда вечером 18 апреля спасшая нас «Карпатия» вошла в гавань Нью-Йорка, нас встречали такие толпы народу, каких я не только в жизни не видела, но даже и представить себе не могла. Шел настоящий ливень, но это не отпугнуло тысячи любопытствующих зевак, пришедших увидеть людей, выживших на затонувшем «Титанике». Те, что с фотоаппаратами, наверняка были репортерами. Один из них даже прыгнул в воду в надежде, что его поднимут на судно и он сумеет получить эксклюзивный репортаж.
Мы с Мириам наблюдали за этим бедламом с очень выгодной позиции — из иллюминатора каюты, находившейся на пару палуб ниже. Эту очень славную каюту нам уступили добрые пассажиры «Карпатии». Хотя доктора давали не очень оптимистичные прогнозы насчет моей жизни, когда подняли меня на борт из шлюпки, Мириам укутала меня одеялами и заставляла пить горячий бульон кружку за кружкой до тех пор, пока я не поинтересовалась, не намерена ли она закормить меня до смерти. Тогда Мириам гордо заявила врачам, что если уж я набралась сил, чтобы грубить ей, значит, мне хватит сил и чтобы жить. Я все еще чувствовала себя ужасно, но уже могла понемногу ходить и решила, что она права.
— Пойдем, — предложила я. — Если придется, мы протолкаемся сквозь толпу. Ноги моей больше не будет ни на одном корабле.
— Скоро. Сначала должны сойти пассажиры первого и второго класса.
— Конечно.
Мы смотрели, как наши выжившие товарищи по несчастью выходили, ослепленные вспышками фотоаппаратов. На многих были шубы — единственное, что у них осталось с «Титаника». В основном шли женщины, но и мужчин из первого класса оказалось куда больше, чем представлялось. Некоторые из них умудрились взять с собой в спасательные шлюпки даже собачек. Одна леди вышагивала с пекинесом на руках. Была там и молодая девушка, помогавшая Мириам ухаживать за мной на палубе. Оказалось, что это юная вдова Джона Джекоба Астора. Была Маргарет Браун, грубоватая американка, сумевшая уберечь свою шлюпку от неумехи-матроса, который хотел в ней грести. И Беатрис Лайл на руках доброй женщины, которой я отдала девочку в ночь, когда мы тонули. Сегодня утром мы с ней успели поговорить. Она отправила маркониграмму виконту Лайлу, и он собирался как можно быстрее приехать в Бостон, чтобы забрать своего единственного выжившего ребенка. Я смотрела, как малышка Беа исчезает в толпе, — последнее звено, связывавшее меня с прежней жизнью.
«По крайней мере ее я спасла, — думала я. — Сделала хотя бы что-то».
Но это единственная жизнь, единственная спасенная. Ночью, мечась между бредом и сном в чужой койке, я словно видела, как умирают остальные.
Я видела миссис Хорн, забившуюся в угол каюты Лайлов и отказывающуюся посмотреть на воду даже тогда, когда та поднялась, чтобы залить элегантные ковры и мебель, чтобы поглотить ее.
Видела леди Регину и Лейтона в одном из коридоров, смотревших на захлестывавшую их волну почти в гневе: как та посмела прервать их путешествие!
Видела Говарда Марлоу, курившего последнюю сигару на своей частной прогулочной палубе и искавшего утешение в воспоминаниях о жене, которую потерял, и в гордости за сына, которого, как ему казалось, он спас.
Видела Джорджа на капитанском мостике, выкрикивавшего последние приказы в надежде, что, выполняя свой долг, он спасет еще несколько человек.
И что ужаснее всего — я видела Ирен и Неда уже под водой, утративших всякую надежду. Ее платье вздувалось, волосы плавали вокруг, а они все тянулись друг к другу. Вода смыкалась над их головами, они погружались все глубже и глубже в последнем разделенном объятии.
Этим утром я прошла всю палубу до конца, слабо опираясь на руку доктора. Он сказал, что прогулки пойдут мне на пользу. Но на самом деле я искала их всех — тех, кого потеряла, тех, чью гибель видела в бреду. И так хотела, чтобы эти видения оказались лишь сном.
Но никого из них тут не было. Все они ушли навсегда.
И я ни разу не увидела Алека, даже в своих снах на «Карпатии». Может быть, сознание избавляло меня от видений о нем, потому что картина его гибели убила бы меня. И как ни ужасно я себя чувствовала, как ни близко подошла к концу, сердце мое упрямо продолжало биться.
«Живи ради меня», — сказал Алек, и, похоже, я должна.
Мне дали новое платье, серое, почти монашеское, пожертвованное какой-то пассажиркой с «Карпатии», чья доброта во много раз превосходила вкус в одежде, а красное, испорченное, когда мы тонули, выбросили. Впрочем, сначала я забрала из кармана две необходимые мне вещи. Во-первых, две десятифунтовые банкноты, что дала мне Ирен, — смятые и все еще мокрые, теперь они больше походили не на деньги, а скорее на прощальный подарок. Вторая вещь была еще более ценной, и сейчас я положила ее на ладонь: серебряный медальон, который отдал мне Алек в конце нашей с ним единственной ночи. Он сказал, медальон меня защитит; может, так оно и случилось. На меня смотрело лицо матери Алека. Теперь муж и сын с ней. Должна ли я черпать в этом утешение? У меня не получалось.
Мириам шумно выдохнула, я снова взглянула на трап и увидела, как сходят на берег несколько выживших офицеров «Титаника». Все офицеры оставались на борту до последнего, как и Джордж, и ушли под воду вместе с кораблем. Но некоторым удалось вскарабкаться на днище перевернувшейся спасательной шлюпки и спастись. Джорджа среди них не было. Должно быть, Мириам терзается мыслью о том, как он бьется в той ледяной воде, пытается спастись и вот уже почти подплывает, но все равно гибнет.
Я знала, что нельзя говорить ей ласковые слова, которые она сочтет за жалость, поэтому просто подошла, обняла ее сзади и прижалась головой к спине. Мириам потерла мои руки и сказала только:
— Все еще холодные.
— Да. — Мне казалось, что я больше никогда не согреюсь.
Когда на берег сошли все пассажиры первого и второго класса, выпустили и нас, из третьего. Репортеры уже ушли. Версия событий, которую могут предложить бедняки, недостойна освещения в печати. Но зато на берегу ждали своих любимых члены их семей. Мириам, обнимая меня за плечи, помогла мне спуститься с трапа и попала в объятия своих кузенов. Я отошла назад и стояла там, неловкая и чужая, за тысячи миль от всех, кроме Мириам, — она, по крайней мере, знала, как меня зовут и беспокоилась обо мне.
Я оглянулась на «Карпатию». За одним из иллюминаторов маячили китайцы из моей спасательной шлюпки. В Америке существует «Акт об исключении китайцев», и только им одним из всех выживших не разрешили спуститься на берег. Они здесь еще более нежеланны, чем я. Впрочем, это мало утешает.
Я сидела у окна в арендованной квартирке семьи Нахас и смотрела вниз, на Орчард-стрит. Вероятно, когда-то давно там был сад, хотя сейчас в это просто невозможно поверить. Нью-Йорк оказался намного больше и стремительнее, чем я себе представляла, и если в нем и имелось более шумное место, чем улица перед этим домом, то не хотела бы я там оказаться. На ней постоянно толклись сотни людей, детей, собак, рабочих, молодых матерей, разносчиков, уличных торговцев, а один раз я увидела на чьем-то плече обезьянку, клянусь.
— Как у тебя получается так быстро? — спросила Мириам, поморщилась, в очередной раз уколовшись иголкой, и пососала большой палец. — Ты уже почти закончила.
Моя часть работы над розовыми платьями для бизнеса ее кузена лежала, сложенная, рядом со мной.
— Последние два года я шила почти каждый день. Практика, вот пальцы и двигаются быстро.
— Умея так шить, ты запросто найдешь работу в хорошей мастерской.
— Скоро найду, — пообещала я. — Но сначала я хочу немного помочь тут. Расплатиться со всеми вами за то, что взяли меня к себе.
Мириам сердито запыхтела:
— Ты же знаешь, что можешь жить здесь сколько захочешь. Я только и сказала, что ты очень искусно управляешься с иголкой и ниткой. — Она нахмурилась, глядя на смятую ткань у себя на коленях. — А я нет.
Я засмеялась — пусть не очень громко, но это был первый искренний смех с той ночи, как утонул «Титаник».
Я очень привязалась к семье Нахас, а они были так добры, что позволили мне набраться сил здесь, у них, но я знала, что нельзя задерживаться у них надолго. В этой четырехкомнатной квартирке имелись кухня, столовая, мастерская, комната, где стояла швейная машинка, и единственная спальня. А жили здесь семь человек, включая меня, и, когда двое детишек по утрам уходили на улицу гулять, их место тут же занимали две швеи, работавшие на семейный бизнес. Портновский манекен стоял вплотную к раковине. Здесь имелся теплый туалет, что, конечно, очень хорошо, да только он находился тремя этажами ниже, и мы пользовались им, кажется, наравне с половиной населения города. Как только я слегка пришла в себя, сразу же начала шить, чтобы отработать свой кусок хлеба и расплатиться с родными Мириам за их великодушие, но я уже стала бременем и не хотела скоро превратиться в надоедливую помеху.
— Не могу решить, куда ехать, — призналась я.
Мириам воткнула иголку в ткань, не глядя на меня:
— Ты так торопишься! Тебе что, не нравится тут?
— Ты же знаешь, что это неправда.
— Знаю.
Мы подружились крепче, чем обычно бывает за две недели знакомства, но ведь мы вместе прошли через такое, чего другие и представить себе не могут. И обе безмолвно скорбели о мужчинах, которых любили так недолго. Мне будет трудно расстаться с Мириам, а ее грубоватые ответы означают только, что и ей будет нелегко прощаться со мной.
— Но теперь у нас есть кое-какие возможности, — заметила я. Это значило именно то, что значило: у нас есть деньги.
Казалось, что весь мир содрогнулся от ужаса над судьбой «Титаника»; с того момента, как мы прибыли в Нью-Йорк, заголовки всех газет кричали только об утонувшем корабле. Очевидно, в приличном обществе принято создавать комитеты помощи, потому что их насчитывалось уже несколько дюжин. Две леди в красивых шляпках и пальто появились вчера вечером, потрясенные видом Орчард-стрит точно так же, как поначалу и я, и гордо вручили нам деньги. Это, конечно, не состояние, но вместе с двумя десятифунтовыми банкнотами Ирен их оказалось больше чем достаточно. Часть я, конечно, оставлю семье Нахас в благодарность за приют, но что делать с остальными?
Мириам сказала:
— Ты можешь открыть какую-нибудь лавку.
— Может быть. — Но что я буду продавать? Я снова вспомнила о несчастной Ирен и о том, как сильно она хотела начать свою собственную, новую жизнь. — Или мы можем уехать на запад и стать ковбоями.
— Я не люблю лошадей.
Внизу появился мальчик с вечерними газетами, и я отложила шитье. Не хочу больше ничего слышать о «Титанике» — ни об административных слушаниях, ни о том, что Брюс Исмей, глава компании «Уайт стар лайн», спасся, в то время как другие погибли, ни о чем другом. Но только я успела взяться за окно, чтобы закрыть его, как услышала:
— Найдены тела утонувших на «Титанике»!
Я застыла. Мириам рядом прерывисто вздохнула, словно пыталась взять себя в руки.
— Дополнительный выпуск! — Высокий мальчишеский голос взвивался над шумом толпы. — Кабельное судно «Маккей-Беннетт» подобрало несколько дюжин тел, утонувших на «Титанике»! Говорят, среди них находится Джон Джекоб Астор! Пассажиров первого класса везут в Нова-Скотию на опознание! Остальные похоронены в море!
Мы с Мириам с ужасом посмотрели друг на друга.
— Алек, — сказала я. — И Джордж.
— Не Джордж, — ответила она, и я видела, чего ей это стоило. — Мальчик сказал «пассажиры первого класса». Если Джорджа и нашли, его… его бросили обратно в воду.
Как страшно думать, что Джорджа вытащили из ледяных вод Атлантики только для того, чтобы снова там утопить. Лучше бы его вообще не находили.
— А откуда они узнают, кто из первого класса, а кто нет? — спросила я, но тут же сама себе ответила: — По одежде, конечно.
Даже в смерти имеет значение, оторочено ли твое платье кружевами и что надето тебе на ноги — начищенные полуботинки или поношенные грубые башмаки. В этом и заключается разница: или у тебя будет могила, куда смогут прийти и поплакать те, кого ты любил, или тебя бросят в воду в мешке с камнями.
Но Алек плыл первым классом, и это поймут по его дорогому пальто.
Несколько дюжин тел, сказал мальчишка-газетчик. Сообщают, что в ту ночь утонули полторы тысячи человек, а это значит, нет никакой гарантии, что тело Алека среди найденных.
Но на свете не осталось больше никого, кто сможет его опознать… позаботиться о том, чтобы его похоронили как полагается.
Я снова взглянула на Мириам, и она сказала то, что прозвучало не первой фразой в разговоре, а заключительной:
— Да, конечно, ты должна поехать.
Я крепко обняла ее. Если это последнее, что я могу сделать для Алека, я это сделаю.
Галифакс — городок на границе Нова-Скотии[66], и когда несколько дней спустя я в новой одежде и теплом пальто вышла из вагона поезда, то подумала, что с таким же успехом могу начать все заново тут, как и в любом другом месте. Меньше, чем Нью-Йорк, но больше, чем деревня, в которой я родилась, а в предвечернем небе есть мягкость, которая мне так нравится, — будто кто-то налил в голубое сливки.
Но Галифакс — это порт, а я не уверена, что захочу всю свою жизнь каждый день видеть океан. Не уверена, захочу ли я вообще его видеть.
Я сунула руку в карман и нащупала холодную серебряную цепочку. Если я найду тут Алека, то перед тем, как его похоронить, надену на него медальон как символ того, что он снова с матерью. А серебро ему больше не повредит.
Мне казалось, что отыскать нужное место будет сложно, но стоило мне сказать человеку на станции, что я хочу опознать тело с «Титаника», как все начали предлагать свои услуги. Кучер кареты с радостью готов был доставить меня в отель, чтобы завтра с утра я первым делом смогла пойти осмотреть мертвых.
— Я не могу ждать до утра, — отказалась я. Откладывать еще? Настоящая пытка. Поисковое судно прибыло в Галифакс два дня назад, просто я никак не могла добраться сюда быстрее. И мысли об Алеке, который лежит тут, одинокий и никому не известный, терзали меня все это время. — Я должна поискать его прямо сейчас.
Они так меня жалели, что это помогло.
Меня отвезли в импровизированный морг — каток для керлинга, из всех возможных мест! — хотя я понимала, что трупы нужно хранить на льду. Смотритель уже собирался закрывать на ночь, но впустил меня моментально.
— Мы все подождем снаружи, — сказал он. — Не будем вам мешать. А если вы найдете джентльмена, которого ищете…
— Я вас позову.
А потом мне придется похоронить Алека. Я надеюсь на это, как ни ужасно это звучит, потому что невыносимо думать, что он все еще погружается на дно Атлантики и его уже никогда не найдут. Мое сердце разорвется, если я увижу его мертвым, но я хотела его увидеть. Пусть даже так.
Однако стоило мне войти на каток, и решимость моя улетучилась. Зрелище оказалось еще более ужасным, чем я себе представляла. Дюжины трупов, закутанных в белые простыни, и все лежат на льду. На катке осталось гореть всего несколько ламп, их свет отражался ото льда голубым, и казалось, что трупы все еще плавают на воде. Моя тень была длинной и водянистой.
Глупо бояться мертвых тел. Я заставила себя шагнуть вперед. Туфли скользнули по льду. Нужно быть осторожнее, чтобы не упасть.
Мертвые лежали длинными рядами. До меня дошло, что мне придется приподнимать ткань и всматриваться в лицо каждого, за исключением слишком невысоких, полных или очевидных женщин. Придется посмотреть на каждого мертвеца и вспомнить их предсмертные крики в океане.
Но если такова цена за то, чтобы найти Алека, я ее заплачу.
Собрав все свое мужество, я приподняла первую простыню. Слишком молодой, мальчик едва ли шестнадцати лет. С веснушками.
Этот слишком старый и смуглый. Он умер в вечернем костюме. Я вспомнила, как некоторые из них до самого конца сидели в салоне, играли в карты и пили бренди.
Следующая оказалась худенькой женщиной — тут я разглядела, кто это, и ахнула. На льду лежала одна из двух старушек-норвежек из моей каюты, с прижатыми к груди кулачками, словно она все еще пыталась спрятаться под своим красно-белым одеялом.
Я опустилась рядом с ней на колени, погладила ее по белоснежным волосам, и глаза мои наполнились слезами, но всхлипывать я начала только тогда, когда сообразила, почему она оказалась здесь… почему поисково-спасательная команда приняла ее за пассажирку первого класса. В ее ушах сверкали красивые жемчужные сережки, которыми она так гордилась. Те самые, что она одолжила мне в порыве бескорыстного великодушия. Должно быть, она вдела их в уши, покидая каюту, — к сожалению, слишком поздно поняв опасность. Надеялась сохранить свою единственную дорогую вещь, которую так высоко ценила. Что ж, сохранила.
Я плакала до тех пор, пока не кончились слезы. Положила руку на ее стиснутые кулачки; только так я и могла с ней попрощаться. Я даже не знала, кто это, Инга или Ильза, но нежно накрыла старушку простыней, жалея, что та ее не согреет.
С трудом поднявшись, я перешла к следующему телу. И к следующему. И к следующему. Мне казалось, что от всего этого ужаса я омертвела, что теперь могу выдержать все что угодно, до тех пор пока я не откинула еще одну простыню и не увидела, кто под ней лежит.
Михаил. Он лежал безупречный, как статуя, его зализанные назад темные волосы и бородка клинышком даже не растрепались. Михаил все равно что спал и выглядел так, словно принял мирную смерть, а его тело здесь ждет, чтобы любимые люди его похоронили, если, конечно, он кого-нибудь любил. Я не могу сказать, какое из моих чувств было сильнее: ярость на то, что его никчемный труп отыскали, в то время как стольких так и не нашли, или облегчение оттого, что он наконец мертв.
Но я тут же сказала себе, что так думать нельзя. Радоваться тому, что Михаил погиб на «Титанике», все равно что радоваться, что «Титаник» пошел ко дну.
Я не могла скорбеть по Михаилу, но хотя бы могла прилично его укрыть. Так что я приподняла простыню, чтобы натянуть ее ему на голову…
…и его холодные, как лед, пальцы сомкнулись у меня на запястье.
Я ахнула. Михаил резко открыл глаза, такие же сосредоточенные и злобные, как всегда.
Он был жив.
Этого не может быть. И все-таки так оно и есть. Я в ужасе уставилась на Михаила, а он сжал мое запястье еще сильнее, и на лице его появилась тень прежней насмешливой ухмылки. Я попятилась, пальцы его разжались, но я наткнулась на чей-то труп, и это на мгновение парализовало меня. Михаил рывком сел, а затем сумел встать. Он все еще был слаб, но совершенно определенно жив.
Этого не может быть!
— Это дурной сон, — прошептала я. — Обычный кошмар.
Михаил просипел:
— Я же говорил тебе, что мы боги. — Голос его походил на голос мертвеца.
Я окинула диким взглядом затененный голубоватый каток, словно кучер и смотритель могли волшебным образом оказаться рядом со мной. Но единственными свидетелями были мертвецы.
— Вчера ночью… кажется… было полнолуние, — проговорил он. — Во времена великой опасности… великого холода… посвященные уходят в место за пределами законов, которым подчиняются простые смертные. А затем луна нас будит. Возвращает к жизни. — Михаил ухмыльнулся. — Теперь понимаешь, насколько мы великолепны?
Я не могла говорить, не могла думать. Со мной разговаривал мертвец!
— Приближается ночь. Я ее чувствую. — Михаил на мгновение удовлетворенно закрыл глаза. — Скоро силы мои вернутся, и тогда я смогу превратиться. Я восстану. — Глаза его открылись, он снова уставился на меня. — И смогу поесть.
Я стремглав помчалась к двери. Михаил буквально наступал мне на пятки, наши шаги эхом отдавались в пустом пространстве.
— Помогите! — закричала я, но те, кто меня ждал, ничего не услышали.
Эхо раскатилось моим голосом: «Помогите, помогите, помогите, помогите!» — по всему ледяному моргу.
Он передвигался не так быстро, как раньше, — видимо, еще был слаб после того, как утонул и после своего долгого мистического сна, и мне показалось, что я смогу выскочить наружу. Но тут Михаил ухватился за рукав моего пальто и резко повернул меня к себе.
Я отшатнулась и снова сумела вырваться. Он раздо-садованно зарычал, и я сообразила, что пока наши с ним силы примерно равны. У меня есть шанс. И если он хочет сражения, клянусь Богом, он его получит.
Сжав пальцы в кулак — большой палец наружу, чтобы его не сломать, как в шутку учил меня когда-то Нед, — я всадила его в лицо Михаила. Руке стало больно, но Михаилу тоже было больно, и это мне так понравилось, что саднящий палец перестал иметь значение.
Я лягнула его в ногу. Еще раз. Потом нацелилась выше, и Михаил от боли сложился пополам.
— Это за Ирен, — выдохнула я, — и за то, как ты хотел обмануть ее семью, А это… — я с такой силой толкнула его, что он врезался в стену, — это за Неда. — Еще пинок, еще. — А это за мистера Марлоу, который хотел только одного — чтобы ты оставил его сына в покое. А это за Алека. Будь ты проклят за то, что сделал с Алеком!
Рука Михаила метнулась вперед и дернула меня за щиколотку. Рывок оказался таким сильным, что я полетела на лед и в коленке что-то хрустнуло. Боль пронзила мою ногу до самых кончиков пальцев, слезы брызнули из глаз.
— Твоя очередь закончилась! — засипел он, нависая надо мной. — Наступила моя. Удар за удар. Боль за боль.
Равные силы означали равные шансы, и прямо сейчас мне показалось, что это обратится против меня. Я лихорадочно начала нашаривать карман в надежде вытащить серебряную цепочку с медальоном и снова его обжечь, но мне мешало пальто.
Михаил нагнулся, словно собрался схватить меня за волосы…
…но его схватила чья-то рука.
— Сейчас моя очередь, — произнес Алек.
— Алек! — закричала я.
Ну конечно, ну конечно, Братство его инициировало! А это значит, что его защитила та же сила, что и Михаила. Когда поисковая команда нашла их тела и доставила сюда, они лежали, погрузившись в сон, подобный смерти, и ждали, пока полная луна их разбудит.
Мой Алек жив!
— Тесс, — сказал он, не отводя глаз от Михаила.
Они смотрели друг на друга, одинаково растрепанные, одинаково бледные. Любой бы поверил, что они в самом деле восстали из мертвых.
Михаил произнес:
— Мы тебя спасли,
Алек ответил:
— Ты хотел поработить меня. Но у тебя ничего не вышло.
Я не поняла, кто из них атаковал первым. Они обменивались ударом за удар, толчком за толчок, и я видела, что вот-вот начнется битва между рыжим и черным волками. Может, они еще и были слишком слабы, чтобы превратиться, но это ненадолго.
В мгновение ока что-то изменилось, и вот уже Михаил берет верх, прижимая Алека к длинному низкому металлическому столу, — вероятно, на нем осматривали тела. Но я уже вытащила медальон и с размаху впечатала его в другую щеку Михаила, чтобы у него появились симметричные шрамы. Он взвыл от боли, а мы с Алеком изо всех сил толкнули его назад. Теперь нас было двое против одного, и этот перевес мне нравился.
Тут Михаил вскинул вверх голову, уставился на Алека, и его глаза засверкали золотом, как волчьи.
— Ты посвящен, — сказал он. — Ты принадлежишь Братству.
Алек замер. Застыл, как каменное изваяние. Его глаза словно поблекли и помертвели, а на каток опустилась таинственная тьма. Только лед еще хранил остатки света и жутковатое голубое сияние слишком четко очерчивало тела.
О нет. Братство контролирует сознание! Серебро не защитило его во время посвящения.
— Ты наш! — торжествующе шептал Михаил. Он выпрямился, снова превратившись в джентльмена в вечернем костюме, несмотря на ожог на щеке. — Ты сделаешь то, что я прикажу.
Руки Алека безвольно опустились вдоль тела, кулаки разжались.
Михаил взглянул на меня, и трудно было понять, чем он наслаждается больше — тем, что подчинил Алека своей воле, или тем, что я это вижу.
И тут он произнес:
— Убей девчонку.
Я не могла убежать, потому что прижималась спиной к стене, а они стояли между мной и дверью. Алек повернулся ко мне, глядя пустым взглядом хищника, и мысль, что я погибну от его руки, была даже ужаснее, чем мысль, что я вот-вот умру.
Или я должна сама убить Алека? Он еще не обрел полную силу. У меня есть шанс. Но это убийство будет преследовать меня вечно.
Я подняла руки, сжала неубедительные кулаки. Медальон, принадлежавший матери Алека, все еще свисал у меня между пальцами. И, подумав, что это будут последние мои слова, обращенные к нему, я прошептала:
— Алек, я люблю тебя.
Алек моргнул. Его взгляд расфокусировался. На меня снова смотрел не монстр, а Алек — мой Алек.
Он повернулся к Михаилу и вытащил что-то из внутреннего кармана пальто: Клинок Инициации, лежавший там с момента гибели «Титаника»! Сначала Михаил просто смотрел на кинжал с такой переполнявшей его алчностью, что не понимал, к чему все клонится, пока Алек не прыгнул вперед. Лезвие вошло Михаилу меж ребер, он ахнул, от шока и боли широко раззявив рот, на пол потекла кровь.
Я как завороженная смотрела на Михаила, сползающего с Клинка. Тот влажно блестел его кровью, и между красными струйками я видела сверкающее золото. Алек выглядел так, словно не мог поверить, что ударил ножом человека, но рукоятку удерживал крепко.
— Только… рана, — выдохнул Михаил. — Чтобы убить меня, потребуется большее.
Алек с трудом сглотнул:
— Знаю. Мне нужно серебро.
Он поднял Клинок и резко провел им по острому металлическому краю стола. Позолота сползала с него лентами, и, когда Алек снова поднял кинжал, я увидела обнажившуюся серебряную сердцевину.
Михаил зажал руками рану, будто мог удержать кровь, будто было еще не поздно.
— Ты не сделаешь этого, Алек. Ты всегда говорил, что не хочешь стать убийцей.
— Не хочу, — ответил Алек. — И делаю это только ради спасения жизней, Михаил. Чтобы спасти Тесс и бессчетное множество других.
— И себя! — презрительно фыркнул Михаил.
Прежде чем ответить, Алек подумал.
— Да. — И вонзил Клинок Инициации в сердце Михаила.
Следующий миг оказался ужасен. Михаил застонал, и этот стон в своем роде был таким же невыносимым, как предсмертные крики тонущих ночью пятнадцатого апреля. Это тоже был предсмертный стон. Алек выглядел потрясенным, и я обняла его сзади, вытянув руку вдоль его руки, чтобы смертельный удар мы с ним нанесли вдвоем. Михаил рухнул на пол мертвый, как и все остальные трупы в помещении. Алек как-то повернулся и заключил меня в объятия, и мы долго стояли, не отпуская друг друга, не в силах поверить, что сумели одержать победу над Братством. Надо льдом. Над смертью.
Несколько часов спустя я лежала в постели в небольшой гостинице Галифакса. Мерцающий свет камина играл на моей обнаженной коже. И Алека.
Победив Михаила, мы ускользнули через задний ход катка. Надеюсь, добрые люди, ожидавшие снаружи, смогут меня простить. Мы затерли кровь и положили Михаила на его прежнее место среди трупов. Хотя Алек и выглядел потрепанным, мы сумели почистить его и пройти по улицам Галифакса, не вызывая подозрений. Мы нашли эту гостиницу и сняли номер — вместе, хотя пришлось немного соврать.
— Мистер и миссис Марлоу, — произнес Алек, будто прочитал мои мысли, и неторопливо провел пальцем по моему плечу. — Может быть, очень даже скоро.
Меня это ничуть не удивило. Я почти с самого начала знала — что-то обязательно свяжет нас навечно, но все равно улыбнулась:
— Будет только справедливо, если ты сделаешь из меня честную женщину.
— Ты самая честная женщина на свете. Пожалуй, чересчур честная.
— Только потому, что, когда мы приводили тебя в порядок, сказала, будто ты выглядишь как подогретая смерть?
— Это один из примеров, да. — Но его голая грудь тряслась от еле сдерживаемого смеха.
Я его поцеловала, и на некоторое время он смеяться перестал.
— Когда мы наконец разлепились, он, тяжело дыша, сказал:
— Я-то думал, мне придется тебя уговаривать.
— Остаться с тобой?
— Со смертью Михаила опасность не закончилась. — Алек снова сделался серьезным. — Раньше или позже Братство снова за мной придет. Может быть, они появятся в Галифаксе через несколько дней, чтобы проверить, выжил ли Михаил. Им не понравится ни мое сопротивление, ни твое вмешательство. А я достаточно хорошо тебя знаю — ты обязательно вмешаешься. — Это прозвучало как особая похвала.
— Тебе не придется меня уговаривать по той же причине, по которой мне больше не нужно уговаривать тебя. — Я положила руку ему на сердце. — Когда пароход тонул… когда казалось, что времени больше не осталось, я все думала, как было глупо мучить себя и прощаться навеки на минуту раньше, чем следовало. А сейчас случилось чудо. Ты снова со мной. И на этот раз я никуда не уйду, Алек.
— По той же причине. — Он мягко улыбнулся. — Потребуется что-то более серьезное, чем Братство, чтобы снова разлучить меня с тобой.
Я придвинулась к нему, чтобы прижаться целиком, от виска до пальцев на ногах.
— А куда мы поедем?
— Хотелось бы мне остаться тут навсегда. В этом номере, в этой кровати. — Огонь раскрасил неукротимые кудри Алека в почти рыжий цвет. — Но ведь ты хочешь, чтобы я вел себя практично, правда, Тесс? Нам придется вернуться в Чикаго, хотя бы на время. Нужно уладить дела отца. Я не хочу брать на себя руководство «Сталью Марлоу», но нужно решить, кому я могу доверить компанию. И… я понимаю, что похоронить его мы не сможем, но мне бы хотелось поставить папе надгробный камень. Что-нибудь в память о нем.
Я сжала его руку, соглашаясь с ним, но спросить все равно должна была:
— А люди не будут удивляться, что ты… ну… жив?
— Да, но это довольно легко объяснить. Ты же говорила, что газетные сообщения о «Титанике» выходят по два-три раза в день и зачастую противоречат друг другу. Мы просто скажем, что меня случайно не внесли в список выживших, а сам я был ранен и до сих пор не мог послать им маркониграмму.
Да, это звучало разумно. И мне понравилось, как Алек сказал «мы», как он прекрасно понял: что бы ни случилось дальше, мы с ним будем вместе. Распластав ладонь по его мускулистой груди, я прошептала:
— И ты свободен.
Может быть, нам придется скрываться. — Пусть благородство и чувство вины больше не заставляли его отталкивать меня, Алек все еще считал, что обязан меня предостеречь. — Братство не отпустит меня так легко, даже если я вовсе отойду от дел «Стали Марлоу». Наверное, мне следовало бы сделать это прямо сейчас, пока они ничего не знают, но я не могу поступить так с дедом, бабушкой и кузенами. Прикинуться мертвым было бы для Алека лучше всего, но слишком жестоко. На это он не пойдет никогда. Я мысленно нарисовала себе ту хижину на границе, о которой он говорил когда-то: небольшую, но укромную и уютную, не пограничную заставу, а настоящий домашний очаг с вьющимся из трубы дымом и занавесками на окнах. Огородик с овощами для нас обоих и цветы для меня — просто поразительно представлять себе, что у меня может быть собственный клочок земли, где можно посадить цветы. Алек больше не будет вести образ жизни богатого человека. Я больше не буду прислугой. Мы станем равными. Вместе.
— До тех пор, пока мы вместе, с нами все будет хорошо. Ведь ты это знаешь, правда?
— За исключением ночи полнолуния.
— Одна ночь в месяц! Я точно знаю, с этим мы справимся.
— Надеюсь.
И хотя Алек все еще мучился сомнениями (с учетом всего случившегося он имел на это полное право), я больше не чувствовала в нем прежнего фатализма. Он все-таки поверил, что имеет шанс прожить хорошую жизнь. Со мной. Я сказала:
— Ты свободен и от контроля Братства тоже. Теперь мы это знаем. Михаил попытался, но у него толком ничего не вышло. Серебро, к которому ты прикасался во время инициации, спасло тебя.
— Ничего подобного.
Я приподнялась на локте и уставилась на Алека. Он выглядел совершенно серьезно и вовсе не испуганно. Собственно, единственное слово, описывающее выражение его лица, — это радость.
— Михаил поймал меня, — сказал он. — Подчинил себе и удерживал до тех пор, пока не приказал убить тебя, — а вот этого я не сделаю никогда. Моя любовь к тебе — вот что оставляет меня человеком, Тесс. И так будет всегда.
A te Katerina, perche ci sei[67]
АРФИСТ
ДЖЕЙСОН КАУАРД — капельмейстер
АЛЕКСАНДР БЕЖНИКОВ — первая скрипка
ДЖЕЙМС РИЛ — альт
ЖОРЖ ДОННЕР — виолончель
ДАВИД БЛЯЙЕРНШТЕРН — вторая скрипка
ПЕТРОНИЙ ВИТТ — контрабас
СПОТ ГАУПТМАН — фортепиано
И сказал: отпусти Меня, ибо взошла заря.
Иаков сказал: не отпушу Тебя,
пока не благословишь меня.
Он вышел из парадного и вошел в утро.
Он думал: есть что-то неповторимое в том, чтобы идти одному по тихим утренним улицам, прощаясь с ними, уже находясь в пути. Всегда в пути. Еще рано, еще ты слышишь свои шаги по брусчатке. Еще не взошло солнце.
Улица идет под уклон, она спускается к Темзе. В руке у тебя — небольшой чемодан, под мышкой — футляр со скрипкой. И все. Идти легко. Ты сворачиваешь за угол, и тебе открывается небо на востоке.
Он шел. Вокруг громоздились городские здания; на рассвете они казались легкими и прозрачными. И почти парили в воздухе. А по улице, между домами, текли предутренние сумерки; синие, какими они бывают только в апреле, неуловимые, точно неведомый интервал. В такую рань на улице почти никого не было — несколько ночных пташек, два-три зеленщика со своими тележками, редкие утренние прохожие, он сам. Шаги по камням. Лица, прозрачные, как город, залитый этим светом. Он думал: и мое лицо сейчас тоже прозрачно.
Вскоре он был уже на углу.
Он думал: сегодня ты рано покинул пансион. Влажные, нечистые простыни. Еще один ночлег, еще одна постель, где тебе больше не ночевать. Тебя ждет все, и ты еще даже не знаешь, что именно. Как давно это началось! Сколько их уже было, этих рассветов и тихих улиц, в любое время года. Ты идешь через город и смотришь, как живут люди, видишь одежду и постельное белье, высохшее за ночь, оно висит на веревках и ждет. За окнами спят люди — дети, женщины, мужчины. Ты это знаешь. При небольшом усилии ты почти слышишь их дыхание. Ты знаешь это. Но понять не можешь. Тебе это чуждо. Это никогда не станет твоей участью. Раньше это сердило и пугало тебя, ты мог наговорить Бог знает что или убежать. Теперь все изменилось. Теперь это всего лишь твоя тайна, тебе от нее грустно, но ты счастлив.
Он замер на мгновение, словно перед зеркалом.
Потом свернул за угол. И увидел Темзу, бесцветную и спокойную. Над водой плыл легкий туман. Небо было залито таинственной синевой, но на востоке оно уже краснело. Он задержался на углу. Это его река, он вырос на Темзе, ему известны все ее цвета, звуки и запахи. Он знал: счастлив ребенок, чье детство проходит у большой реки.
Наконец взошло солнце. Он поставил на землю чемодан и футляр со скрипкой. И смотрел, как все медленно изменяется на глазах; контуры обозначились резче и глубже, река приобрела цвет.
Некоторое время он стоял и смотрел на разливающееся красное зарево.
— Она должна быть немного правее и ниже солнечного диска.
Голос отца.
— Еще долго? — Это уже его собственный голос, чистый, нетерпеливый. Ему десять лет, это было очень давно. Непостижимо давно и вместе с тем недавно.
— Еще пять минут, всего пять. — Отец смотрит на часы. Что там на них? На этих солидных золотых часах, с которыми отец никогда не расстается, у часов массивная золотая крышка с монограммой, и они всегда показывают верное время.
— Который час? — Опять он сам.
— Пять сорок семь и тридцать секунд. — Да, это верное время. Отец щурится на часы. Потом вставляет закопченное стекло в зажим перед внешней линзой телескопа. Теперь они смогут смотреть на солнце, не боясь испортить глаза. Летнее утро, луг. Пахнет травой и клевером, птицы только-только заводят свои песни. Они с отцом встали два часа назад, чтобы вовремя поспеть сюда. И увидеть прохождение Венеры через диск Солнца. Солнце еще красное, но оно быстро поднимается.
— Так. Теперь можешь навести телескоп и зафиксировать положение. — Неловкими руками, которые, однако, знают, что следует делать, белыми, холодными, детскими руками он поворачивает телескоп к солнцу, наводит его и подкручивает винты как нужно. Потом смотрит в объектив, поправляет, фиксирует положение. Отец смотрит на часы. Они показывают верное время.
— Пять сорок восемь и сорок пять секунд. Что ты видишь, Джейсон? — Джейсон смотрит. Солнечный диск — сквозь закопченное стекло он кажется золотисто-коричневым — закрывает почти весь объектив. Проходит несколько секунд, пока Джейсон привыкает к этому зрелищу, но потом он замечает на солнце маленькие мерцающие волоски и темные пятнышки.
— Папа! Я вижу солнечные пятна. И портуберанцы!
— Про-туберанцы.
— Да!
— Можно мне посмотреть?
— Да!
Отец смотрит. Потом снова уступает место Джейсону. Сам же опять достает часы, свои докторские часы.
— Сейчас мы ее увидим. Через одну минуту и тридцать пять секунд. Смотри внимательно. Внизу справа. Она будет не похожа на солнечные пятна.
И взрослый Джейсон, который стоит и наблюдает эту картину внутри себя, такую далекую и такую близкую, — словно в телескопе, — знает, что отцовские часы показывали верное время. Единственно верное время.
— Осталось несколько секунд!
Солнце уже начинает исчезать из объектива, оно поднимается, движется вверх, удаляется от горизонта.
— Папа, надо навести телескоп!
— Подождем, пусть Венера встанет перед солнцем. Теперь ты уже должен ее видеть.
В этой черноте солнце похоже на огненное блюдо. И там, совершенно верно, справа на его поверхность наползает черное пятно. Отчетливо видимый шар правильной формы, и это не солнечное пятно!
— Я ее вижу! — Чистый детский голос. Благоухание луга.
— Ты уверен? Позволь мне взглянуть, тогда я зафиксирую телескоп в нужном положении. — И отец фиксирует телескоп, восхищенным восклицанием подтвердив слова Джейсона. Джейсону трудно устоять на месте, это его первое прохождение Венеры, неделю за неделей стояла пасмурная погода, они ждали и нервничали, прохождение Венеры через диск Солнца — редкое явление, говорил все время отец, а что если к воскресенью погода не прояснится? Но погода прояснилась еще накануне вечером. Как только отец зафиксировал положение телескопа, Джейсон снова приник к нему. Венера еще больше наползла на Солнце, скоро она достигнет середины.
— Редкое явление! — восхищенно восклицает Джейсон, и отец громко смеется.
Но вот все кончилось, Венера уже прошла. Они шагают по мокрому проселку, завтракать они будут в трактире. Отец несет телескоп, Джейсон штатив. Отцу и сыну тяжело, поэтому они идут медленно.
Рокочет голос отца:
— …из-за параллакса двое наблюдателей получают не совсем одинаковый результат, и таким образом с помощью тригонометрии можно рассчитать расстояние до Венеры. Но это еще не все. Пользуясь законами Кеплера и узнав расстояние между Землей и Венерой, можно вычислить и расстояние до всех других планет. Дело в том, что квадрат периода обращения пропорционален кубу среднего расстояния до…
Это звучало как песня.
В трактире они встретили других астрономов-любителей. За яйцами, гренками, джемом и чаем завязывается беседа. Джейсон улавливает лишь обрывки. Один из этих астрономов-любителей так радуется, что не замечает, как яичные крошки вместе с каплями чая падают ему на бороду.
— Сегодня она прошла перед Солнцем. Богиня Любви!
Капли чая и яичные крошки летят на скатерть.
— И как хорошо ее было видно!
— А когда будет следующее прохождение? — вмешивается в разговор Джейсон. Взрослые усмехаются.
— Следующего не будет, — говорит отец. — Во всяком случае для тех, кто здесь присутствует.
Джейсон не понимает.
— Оно будет в две тысячи четвертом году. Венера снова вернется к солнцу. Через сто двадцать лет…
Джейсону становится зябко при этой мысли. Его уже не будет на свете. Он глядит на свои руки. На мгновение мир будто замирает, неужели планеты не останавливаются ни на минуту? Но отец уже смотрит на часы — пора идти на поезд.
Все это осталось в Джейсоне. Он видит это где-то вдали, словно сквозь небесную бесконечность. Одна секунда. Одна секунда верного времени.
Джейсон расправляет плечи. Красный восход. Красный свет. Сейчас он не хочет думать об этом. О красном свете. Поэтому он подхватывает футляр со скрипкой, чемодан и идет дальше. Не думай сейчас ни о чем другом. Ты помнишь прохождение Венеры? Конечно, он его помнит!
Да. Но было не только прохождение Венеры. Были холодные вечера у окна мансарды, выходившего на юг, зимние вечера с мерцающими гроздьями звезд, головокружительное изумление перед бездной, отделявшей Млечный Путь от снега. Там, у окна, Джейсон подружился со всеми планетами. Они с отцом установили телескоп на полу перед окном, он смотрел в ночь.
— Там созвездие Близнецов, а там ты сможешь увидеть Сатурн. Если сегодня вечером воздух будет прозрачный, мы увидим даже его кольцо. — И когда Сатурн поднялся и встал над трубами дома на другой стороне улицы, воздух оказался достаточно прозрачен: они увидали кольцо. То, что раньше было смутным мерцающим пятном в объективе, стало ясной круглой точкой, и эта точка была окружена кольцом. От нее исходил ровный желтый свет. Кольцо было как мост, окружавший Сатурн.
— Какой он одинокий, — прошептал Джейсон, точно боялся потревожить планету.
— Да, это очень далекая планета, — Отец тоже говорил тихо. — Между Сатурном и Землей больше миллиарда английских миль. — Джейсон невольно ахнул про себя, и у него опять слегка закружилась голова от этого расстояния, непостижимости, пустоты. Ему часто снилось, что он плывет в пустоте, вокруг него сверкают звезды и планеты. И он просыпался со сдавленным криком.
— А из чего состоит кольцо Сатурна?
— Вообще-то у него два кольца. Но наш телескоп недостаточно силен, чтобы мы отличили их друг от друга. Анализируя свет той или иной планеты, можно узнать, из чего состоит ее поверхность. Поверхность Сатурна, по-видимому, состоит из ядовитых газов, аммиака, метана. Но он очень красив.
— А кольца? Из чего состоят кольца?
— Скорей всего это лед.
— Лед!..
Они разглядывали и другие планеты. Меркурий — попутчик, как его называл отец. Джейсон питал особое чувство к маленькому быстрому Меркурию, но часто его было трудно увидеть. Еще была Венера, утренняя и вечерняя звезда. Иногда в телескоп она казалась небольшим серебристым серпиком, совсем как луна.
Был еще и красный Марс, похожий на драгоценный камень. Марс становится любимцем Джейсона; целых полгода он каждый вечер наблюдает за Марсом и наносит его орбиту на звездную карту.
А большой красивый Юпитер с красным пятном, напоминающим глаз, внушает Джейсону ужас.
— Должно быть, этот красный глаз — большой остров, который плавает по поверхности Юпитера, — спокойно говорит отец. — Может, это остров, а может, шторм, веками бушующий на Юпитере.
А Луна — спутник Земли — в телескоп выглядит чужой и незнакомой. Такой близкой, такой большой. Поверхность Луны, которую Джейсон видит в телескоп, хорошо известна, и вместе с тем она кажется чужой. Луна обладает очень сильным желтовато-белым или синевато-белым светом. Долго наблюдать за Луной трудно. Отец говорит, что почти все наблюдатели испытывают то, что называется лунным головокружением, этот феномен хорошо знаком астрономам. Потом он рассказывает о приливах и отливах, которые они знают по Темзе, протекающей в двух кварталах от их дома. Они вместе пойдут к реке, запишут время приливов и отливов, а потом сравнят его с движением и фазами Луны. Особенно интересно наблюдать за этим в половодье — когда случаются наводнения.
Но самое интересное в Луне — это ее влияние на душу человека. Отец — доктор, ему известны такие случаи. Это называется лунатизмом — лунной болезнью.
К входной двери дома была прибита медная дощечка, ее чистили каждую неделю:
Отец Джейсона делил свое время между работой в миссионерском госпитале в Уайтчепеле, где он был врачом-инфекционистом, и частной практикой на дому, в нескольких кварталах от Королевского монетного двора.
В его кабинете было множество инструментов, наглядных пособий и книг. В углу стоял скелет и запертый стеклянный шкаф, в котором хранились лекарства.
Когда у отца не было пациентов и он работал в кабинете один, Джейсону разрешалось спускаться к нему вниз при условии, что он будет сидеть тихо. Так повелось с самого детства. Обычно отец давал ему какую-нибудь книгу, чаще всего одну из толстых книг в кожаном переплете с цветными картинками, на которых через отверстие в животе можно было заглянуть внутрь человека. Это были странные яркие картинки, и разрезанным людям было как будто совсем не больно. Напротив, они стояли во весь рост, без одежды, но с открытыми глазами и смотрели прямо на Джейсона, словно не замечая, что всем видна их печень. Печень была лиловая. Джейсону это нравилось, и он мог подолгу разглядывать эти картинки. Когда он подрос, пошел в школу и научился читать, он пытался по складам прочитать то, что было написано под картинками, но надписи были сделаны по-латыни, впрочем, попадавшиеся среди них английские тоже были непонятны. Со временем отец все чаще стал отрываться от работы и объяснять Джейсону, что изображено на картинках.
В гостиной тоже была одна книга, которую Джейсон любил рассматривать, но уже совсем не такая. Это была большая иллюстрированная Библия с множеством гравюр. Мать обычно читала ее Джейсону вслух. Постепенно он знал уже все картинки: мрачная пещера, в которой была похоронена Сарра, гибель страшного змея Левиафана, победа над филистимлянами.
А великий потоп! Поднимающиеся воды, голые испуганные люди, ищущие спасения на деревьях и скалах. И на заднем плане ковчег, темный и закрытый. Люди его не видят. На другой картинке вода поднялась уже до самой высокой вершины — «И усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом. На пятнадцать локтей поднялась над ними вода, и покрылись горы». На картинке была изображена обезумевшая от страха тигрица, она сидела на высокой скале, держа в зубах тигренка. Отец вытаскивает на камень своего утонувшего ребенка — один мальчик уже сидит там, на камне, он боится воды, ему страшно, и он устал. Вода неумолимо поднимается, и, похоже, мальчик почти жаждет смерти.
Вода покрывала землю сто пятьдесят дней.
На другой картинке вода уже спала; повсюду видны голые трупы, от влажной гнили исходит страшное зловоние. Ковчег стоит на высокой горе, на небе светит солнце и сияет радуга.
Джейсон спрашивает у матери, злой ли Бог. Но она не отвечает ему. Вместо этого она читает, что Ной принес Богу жертву — устроил на жертвеннике всесожжение, и Господу было это приятно. И поставил Господь с Ноем завет, завет на вечные времена, что никогда больше не станет Господь истреблять людей водами потопа. И в знак этого положил Господь радугу в облаке. И стоит радуга в небе до сего дня.
Библия с картинками была почти такая же красивая, как медицинские книги отца. Джейсону почему-то казалось, что они даже похожи друг на друга. Эти картинки остались с ним на всю жизнь.
Отец был высокий, с темными, зачесанными назад волосами и бакенбардами. Во время работы он надевал круглые очки. Он рано обнаружил склонность Джейсона к естественным наукам и приносил разные препараты, книги и наглядные пособия, которые они вместе рассматривали. Джейсону было уже девять, когда отец приобрел телескоп. В юности доктор Кауард весьма интересовался астрономией, и телескоп должен был принести им с Джейсоном много радости. Однако он стоил дорого, а докторское жалованье было невелико, и, посвятив сына в свои планы, доктору надо было еще получить разрешение у жены. Разговор произошел в воскресенье за вечерним чаем.
— Алиса, — сказал отец, — ты помнишь, как я интересовался астрономией, когда мы с тобой познакомились?
Джейсон навострил уши. Вот оно!
— Конечно. — Мать улыбнулась. — Ты всегда носил в кармане карту звездного неба. Тогда как другие молодые люди имели при себе карманное издание Шелли.
— Гм, должно быть, это считалось очень романтичным?
— Не спорю. Но они плохо читали стихи. Бог свидетель, как мне надоел тогда Шелли! Ты же со своей картой звездного неба…
— Гм… Гм… — Отец смущенно улыбнулся. — Я никогда не рассказывал тебе, что пробудило во мне такой интерес к астрономии?
— Нет, никогда. — Мать поняла, что отец с сыном что-то задумали, Джейсон был в этом уверен.
— Понимаешь, мне случилось быть свидетелем приступа звездного безумия.
— Правда? Звездного безумия?
— Я тогда жил у часовщика Крика.
Доктор Кауард рос в трудных условиях; когда он учился в школе, ему приходилось работать ради куска хлеба и крыши над головой. Некоторое время он работал у часовщика.
— Но это же было очень давно?
— Да, вот послушайте. Однажды вечером я сидел в столовой; миссис Крик уже накрыла стол к ужину, когда Крик вернулся домой. Он был очень взволнован, лицо у него горело. «Дорогой Джеймс, — сказала ему жена, — ты опять был на одной из этих лекций?» Крик любил посещать лекции по естественным наукам, которые читались для простого народа, они всегда приводили его в восторг. Но на этот раз его волнение достигло предела. Он с трудом дышал. «Да! — воскликнул он. — Я слушал лекцию доктора Бёрда о Солнечной системе! Это было… это было… — тут он употребил свое любимое выражение, — нечто совершенно экстра-орди-нарное!» Он неизменно только так произносил это слово. И Крик начал рассказывать все, что узнал о планетах и о лунах, и по мере того, как он говорил, его волнение возрастало; наконец он воскликнул: «Но лучше я объясню вам все с помощью швабры!» С этими словами он схватил швабру миссис Крик, которая стояла у двери в ведре с водой. Он основательно поболтал швабру в воде и начал вращать ею у себя над головой, так что вода с нее брызнула во все стороны.
— Вот! — кричал он. — Швабра — это наше солнце! А полет воды по спирали изображает движение планет вокруг солнца. Мы с вами наблюдаем создание Солнечной системы!..
— И что сказала на это его жена?
— Она очень расстроилась, и это понятно. Во-первых, из-за мебели, а во-вторых, из-за мужа, у которого от научного рвения даже посинело лицо. Между тем он продолжал кричать, и голос у него дрожал: «Если это получилось у доктора Бёрда, почему не получится и у меня?!» Так это началось.
— А чем кончилось?
— Видишь ли, Крик был простой человек, у него не было никакого образования, и мне, изучавшему естественные науки, пришлось помогать ему. Теперь часовщик почти все свое время отдавал новой страсти — астрономии; он не думал ни о чем, кроме нее, и, чтобы не потерять комнату, я был вынужден заниматься с ним. В конце концов он забросил свое дело и принес себя в жертву звездам. Даже не знаю, сколько раз я помогал ему таскать его телескоп в Гринвич-Хилл. Вначале он устанавливал его там, чтобы быть поближе к Сердцу Астрономии, как он называл обсерваторию. Но со временем он стал брать деньги с людей, которым хотелось посмотреть в телескоп, пенни за взгляд, и таким образом зарабатывал себе на хлеб. Тогда я начал подыскивать себе другое жилье. Крик прочитал лекцию в астрономическом обществе, упорно произнося
— Наверное, его первая лекция произвела сильное впечатление на публику?
— Мне жаль, что я на ней не присутствовал. Похоже, у Крика проявилась харизма. Но вся эта история — хотя и в крайней форме — свидетельствует не о чем ином, как о восторге перед наукой.
Мать засмеялась.
— А что стало с его женой? — спросила она.
— У нее начались сердечные спазмы.
Они помолчали.
— Ну хорошо, — сказала мать, — так что же вы хотите?
— Алиса, обещаю тебе, что я никогда не стану вращать над головой мокрой шваброй.
— Приятно слышать.
— Видишь ли, дорогая, дело в том, что я решил купить телескоп. Главным образом, разумеется, ради Джейсона.
— Ну конечно.
— Я полагаю, это пойдет ему на пользу.
— Ты прав, Джон.
— Ничто так не дисциплинирует и не развивает человека, как научные наблюдения, сделанные с помощью точных приборов.
— И сколько же этот прибор стоит?
Отец молчал. Наконец мать сказала:
— Джейсон, выйди, пожалуйста, на минутку.
Джейсон взглянул на отца.
— Делай то, что тебе велит мама.
В буфетную из столовой доносятся взволнованные, отрывистые голоса родителей. Джейсон понимает: наступил ответственный момент, сейчас они примут решение.
— …не может быть и речи… дом… ремонт… наука… наука!., и сколько же?., все говорит за то… развитие мальчика… а уроки?., с годами значение науки возрастет… а свежий воздух?., одно условие…
Наконец голоса умолкают. Потом родители смеются, и Джейсон понимает, что телескоп будет куплен. Через мгновение дверь отворяется, на пороге стоит отец, лицо у него сияет.
— Твоя мама сошла с ума, — говорит он. Из столовой доносится голос матери:
— Джон, как ты можешь так говорить!
— У тебя будет телескоп. И скрипка.
— Скрипка?
— Да, таково условие. — Отец приседает, и его лицо приближается к лицу Джейсона. — И я думаю, мама права, — говорит он. — Она считает, что ты и так рассматриваешь слишком много препаратов и альбомов. А теперь у тебя будет еще и телескоп, но за это ты должен каждый день не меньше часа прилежно заниматься на скрипке. Понимаешь?
Джейсон кивает.
Джейсон остановился. Он увидел себя в зеркале, выставленном в витрине. Высокий, широкоплечий, костюм под пальто был ему тесноват. Каштановые волосы, голубые глаза. Под мышкой футляр со скрипкой. Это не тот инструмент, который был у него когда-то, этой скрипкой он обзавелся гораздо позже, уже после двадцати. С тех пор скрипка не раз реставрировалась, ей многое пришлось пережить.
Джейсон видит себя, каким он был в детстве: высокий рыжий мальчик с большими глазами. В том, верном, времени все, все было иначе. Ему кажется, что он даже помнит свой прежний смех, журчащий, легкий, — где он теперь, тот смех?
Ему нравилось играть на скрипке, но смотреть в телескоп было гораздо интересней.
С того места, где он стоит, ему виден купол собора Святого Павла, в лучах восходящего солнца его цвет напоминает цвет парного мяса.
Но ему сейчас не хочется думать о другом.
Бог злой?
Джейсон улыбается своему детскому вопросу.
Это лишь тень улыбки, почти добродушная.
Зимой начинаются эпидемии. Кварталы, где живут бедняки, страдают от них, трепещут перед ними; так и видно, что за серыми разбитыми окнами живет страх. Дождь заливает улицы. В подвалах и тесных перенаселенных квартирах начинаются болезни. Вспыхивает эпидемия дифтерии, неизбежная, как прилив и отлив. Потом — тифа. Днем люди спешат по улицам, занятые своими делами, по вечерам из трактиров доносится пение. Но отец поздно возвращается домой, он каждый вечер поздно возвращается домой. На его лице белый налет усталости. За окном дождь или туман. Всегда или дождь, или туман. Он тихо разговаривает с матерью, голос его звучит глуше, чем обычно, он как будто прячется в самой глубине горла. Отец говорит об условиях, отрывисто, staccato. В таких условиях люди уже не могут жить, говорит он. Сегодня, прежде чем пойти домой, он снова смотрел статистику. Она хуже, чем когда бы то ни было. Вместе с комиссией он посетил девятикомнатный дом в Спитлфилдсе, где на шестьдесят трех человек приходится всего девять кроватей. Подумать только, шестьдесят три человека! Там все стены пропитаны инфекцией. Канализация не работает. Она там нигде не работает. Он еще помнит лето пятьдесят восьмого, когда из-за вони было невозможно перейти Вестминстерский мост, не зажав рот и нос влажным носовым платком. Вода в реке была зеленая и слизистая. Прилив гонял по ней грязь туда и обратно. А крысы! Они бегали по всему Лондону, даже по Букингемскому дворцу, куда время от времени проникали по трубам.
Джейсон и сам их видел. Эти маленькие серые комочки страха мелькали порой на заднем дворе или перебегали через улицу среди бела дня. При мысли о них у него начинало покалывать в затылке и под мышками.
— Единственное, чего нам теперь недостает, так это холеры, — говорит отец. — Мы ждем первых случаев. Некоторые бездомные живут в отхожих местах — другой крыши над головой у них нет. А мы молимся Богу и ведем статистику. В Лондоне тысячи людей питаются только тем, что находят на улицах. Некоторые наловчились и пробираются в канализационные трубы, выходящие в Темзу, там они граблями шарят в нечистотах, ища металлические предметы или что-нибудь, что можно продать. Только половина детей учится в школе. Нас тревожит положение с питьевой водой. Необходимо кипятить воду даже из городских колонок. Слава Богу, что хотя бы идут дожди.
Джейсон немного пристыжен, он не поднимает глаз от уроков. Ему хотелось бы спросить у отца, не могут ли они вместе нанести на новую звездную карту орбиту Марса. Но он понимает, что сейчас это неуместно. Отец слишком устал. И Джейсону стыдно, что он, несмотря ни на что, разочарован. Отец борется с многоголовым чудовищем, с Гидрой, которую он вместе со всеми своими комиссиями не может победить. Зачем же он борется, если знает, что все равно проиграет? Джейсону стыдно.
— Налить тебе бренди? — спрашивает мать. Отец кивает с отсутствующим видом.
— Мы посетили сегодня еще один дом, — говорит он. Его голос сочится, подобно черному дыму. — Одна комната. Ирландская семья. Шестеро детей, четверо из них девочки, старшей — тринадцать. Двое младших больны дифтеритом. В комнате одна кровать, стол и солома в углу. Младшему ребенку уже нельзя было помочь, он умер у нас на глазах. У матери цинга в ранней стадии.
— Вот, — говорит мать, — выпей. — Она протягивает отцу рюмку.
— Трое старших — две девочки и один мальчик — работают на спичечной фабрике. Ты бы видела их руки! Пожалуй, можно понять тех, кто предпочитает, чтобы их дочери занимались проституцией. Тогда они по крайней мере приучились бы мыться.
— Джон!
Мать бросает испуганный взгляд на Джейсона, склонившегося над учебниками.
— Полиция утверждает, что в Лондоне семь тысяч проституток. Думаю, на самом деле их восемьдесят тысяч, а может, и все девяносто. Но они хотя бы моются.
— Джон…
— Нам следует взять пример с Парижа. Там публичные дома находятся под надзором врачей. Медицинский контроль два раза в месяц. Сегодня я видел одну девочку… ей оставалось уже недолго. От священника она отказалась. Она имеет лишь смутное представление о Боге. Да это и неудивительно, если она не знает даже своей фамилии. Но она сказала: «Я думаю, что могу отличить хорошее от плохого. То, чем я занималась, — это плохо», — сказала она. Плохо. Ходила ли она в школу? Нет. Семьи она не знает и не помнит. Выросла в одном из заведений, или как там теперь называют эти незаконные гнезда, где вылупляются дети… — Доктор замолкает под взглядом жены. — Она умирала, — говорит он. — Умирала без религии и даже не умея читать. Но в глазах у нее был вопрос. То, чем она занималась, — это плохо, сказала она. До последней минуты она крепко держала меня за руку.
Доктор Кауард осушил рюмку. Мать тут же снова наполнила ее. Обычно он ограничивался двумя рюмками, если только не было эпидемии холеры. Мать и Джейсон знали, чем заканчивались такие вечера. Доктор мог рассказывать о последних часах тифозных больных, о палатах, в которых лежали задыхающиеся дети, о сестрах милосердия, бегавших с кружками кипятка и мазками. Несколько раз он рассказывал о stadium algidum[69] холеры, о судорогах и свинцово-серых лицах.
Иногда он возвращался домой в таком состоянии, что час или два голос еле просачивался из него, мать с Джейсоном почти все время молчали. Но они знали, что ему необходимо присутствие их обоих. Выговорившись, отец откидывался в кресле, усталый, но цвет лица у него уже был обычный. И голос звучал уже, как всегда.
Что дает ему силы, думал Джейсон. Что с ним происходит, когда он составляет статистические отчеты для департамента здравоохранения и для всех комиссий, в которых он заседает?
Джейсону стыдно, что он думает об орбите Марса, — отец начал знакомить его с открытиями Кеплера, и тут изучение орбиты Марса играет важную роль.
Отец выпивает вторую рюмку.
Что дает ему силы? Отец Джейсона был и таким тоже.
— Не надо преувеличивать значение отдельного человека.
Раннее воскресное утро.
— Сам по себе человек не значит ничего, важен только его вклад.
Джейсон молча слушает, ему это не совсем понятно.
Мать надевает шляпку, они идут в церковь.
Дождь перестал. Вместо него ползет туман. Семья идет по улицам. Издали, с любопытством и отвращением оберегаемого ребенка Джейсон смотрит на беспризорных девочек и мальчиков, их ноги и руки не толще спичек, которые они продают. Он видит калеку с черным от грязи лицом, видит уличного музыканта и его сына, они несут тяжелые инструменты, икры у них обмотаны красными тряпками. Но все лица стерты, они сливаются с туманом.
— Отдельный человек — это только частица, только маленький камешек в большой мозаике. И эта мозаика — фундамент будущего.
Когда же наконец пойдет снег, думает Джейсон. Сколько может так продолжаться — туман и дождь, дождь и туман. Скорей бы пошел снег.
— И самый прекрасный узор в этой мозаике, самый красивый и самый истинный, — это наука. В лабораториях, анатомических театрах и обсерваториях укладывается камень за камнем для будущего человечества. Это долгая и кропотливая работа. Но она ведет нас вперед. А индивид, который участвует в этой работе, значит не больше, чем то, что он делает; его жизнь и его душа не значат ничего — он все равно что служитель в храме, он несет жертву к алтарю, смиренно и самоотверженно. И все. Не больше того. А работает он с радостью или с печалью, к сути дела отношения не имеет.
Джейсон бросает на отца быстрый взгляд, ему тревожно. Доктор немного бледен от постоянной усталости.
— Это столетие дало нам паровую машину, электричество и газ. Процессы, на которые прежде требовался долгий изнурительный труд, теперь происходят в пятьдесят, в сто раз быстрее. Придет время, когда укрощенная природа, с помощью науки конечно, даст нам столько сил, что мы уже с полным основанием сможем говорить о благосостоянии масс. О культуре для масс, о столетии господства масс…
— Культура для масс, — говорит мать. — Ты и в самом деле думаешь, что люди когда-нибудь смогут наслаждаться…
— Так должно быть! — восклицает отец. — Другого пути нет. Мы идем к этому. Сегодня образование доступно меньшинству. Но когда-нибудь мы доживем до того, что техника и наука принесут свет, свет и образование для…
Джейсон осторожно трогает руку отца. Отец смотрит на него; одно мгновение он еще как будто отсутствует, но потом улыбается, почти так же, как всегда.
— Завтра, — говорит он, — завтра мы пойдем в один магазин, где продают экзотических животных. Там мы купим личинок. Личинок шелкопряда. Через месяц личинки спрядут коконы, и спряденная ими нить будет шелковая, чистый шелк.
— Шелк, — тихо повторяет Джейсон.
— Несколько коконов мы опустим в кипящую воду, чтобы шелкопряд умер до того, как он выйдет из кокона, повредив нить. Потом нить можно смотать.
При этих словах лицо у отца светлеет.
В церкви полно народу. Родители молятся. Отец так стискивает руки, что у него белеют суставы.
Но на другой день в больнице зарегистрирован первый случай холеры, и шелкопряду приходится подождать.
Джейсон поднимает футляр со скрипкой, чемодан и идет дальше.
Верни мне то время, думает он. Верни мне верное время. Когда все было отмечено незыблемостью, вечностью. Когда каждое действие, каждый человек — в том числе и я сам — были исполнены значения и вечности.
Верни мне то время.
Он стряхивает с себя эти мысли. Пересекает Саутуорк-бридж. Постепенно улицы заполняются людьми. Приятное чувство легкости и достижимости пропадает, и Джейсон больше не слышит своих шагов. Зато он ощущает слабое посасывание под ложечкой.
Ты же ничего не ел, думает он. У тебя еще много времени. Тебе еще не скоро надо быть на вокзале. Ты должен поесть до того, как пойдешь на вокзал Ватерлоо.
Большая стеклянная крыша вокзала незаметно дрожала над гулом поездов и толпы. Высоко вверху с одной стальной балки на другую перепархивали голуби, не обращая внимания на вокзальную суету. Мириады стеклянных квадратиков крыши медленно светлели по мере того, как снаружи усиливался и проникал внутрь дневной свет.
В зале, прислонившись к газетной тумбе, стоял Давид. Он был очень юн, почти мальчик, и по его виду сразу было понятно, что жизни он еще не нюхал. У него была густая черная вьющаяся шевелюра, слишком пышная и непослушная для него. Тонкие и чистые черты лица, узкие плечи. Юношеская неопытность подчеркивалась его одеждой, лучшей из того, что можно было купить в магазине готового платья, и говорившей о том, что она была выбрана заботливой материнской рукой. Шляпу он держал под мышкой. Багаж — футляр со скрипкой и чемодан — стоял у него между ног. Давид все время зевал. Он думал: если он сейчас не придет, я упаду в обморок.
Когда Давид закрывал глаза, ему казалось, что он находится внутри большого гудящего колокола. Со всех сторон до него доносились запахи, обычные для железной дороги, — угля, дыма, машинного масла и смолы. Но, непривычно терпкие и смешанные с шумом вокзала, в то утро они казались ему незнакомыми.
Давиду было не по себе. Вокруг на чужом для него языке кричали мальчишки-газетчики, он не понимал ни слова. Их громкие крики сливались в одну протяжную, таинственную, жалобную песнь. И именно потому, что Давид ничего не понимал, но знал, что их крик содержит какой-то смысл, ему чудились в них опасные намеки; собственные смутные мысли, не подчинявшиеся разуму, тревожили Давида. И от страха точно иглами кололо сердце.
Давид первый раз был в Англии и, строго говоря, вообще за границей. Он не думал, что все здесь окажется настолько чужим. Будто он попал на чужую звезду. Даже самые обычные вещи, дома или деревья, здесь были какие-то другие, действительность словно исказилась. Иные краски, иной свет. Давид заметил, что воспринимает все более остро, чем всегда; новые впечатления прочно врезались в его память.
Это началось в первый же вечер в Лондоне, три дня назад. Давид не мог без ужаса даже вспомнить о том случае. На узкой улочке его остановил какой-то невысокий человек в котелке, он что-то быстро говорил и протягивал Давиду плоскую коробку, в которой что-то лежало. Хотел продать? Или просто отдать? Уловить смысл Давид не мог и не знал, как избавиться от этого человека. Его лицо, голос и рот до сих пор стояли у Давида перед глазами. В коробке лежали какие-то черные бесформенные комки, незнакомец схватил один комок и сунул Давиду в лицо. От комка шел резкий запах, Давид испугался и попытался уйти. Но человек с комками не отставал от него, он все говорил, говорил и шел следом, размахивая на ходу этим непонятным комком. В конце концов Давиду, точно воришке, пришлось убежать от него, зажав под мышкой футляр со скрипкой и чемодан.
В тот же вечер, но уже позже, его остановила молоденькая худая девушка с голыми, посиневшими от апрельского воздуха руками. Ей тоже что-то было от него нужно, но на этот раз Давид понял, в чем дело. Он быстро ушел от нее, от ее больших серых глаз.
— Please, sir, — бормотала она у него за спиной. — Please.
Наконец он избавился от нее. В маленьком грязном пансионе, — или лучше сказать ночлежке? — где он остановился, он не понял ничего, что ему сказали, кроме цены. Это было убогое заведение с клопами и подозрительным шумом в соседних комнатах по ночам. Давид плохо спал в Лондоне. Он все больше и больше раскаивался в своей затее. Что я здесь делаю? — думал он. Как мне взбрело в голову приехать сюда? Когда он вспоминал, чем был вызван его отъезд из дому, а именно об этом он и думал, стоя на вокзале Ватерлоо, ему казалось, что он просто сошел с ума. Вся эта затея с отъездом и то, что дало ей толчок, представлялось Давиду не важным и бессмысленным по сравнению с неудобствами и страхом, которые ей сопутствовали. Почему он не бежит отсюда? Надо сесть на первый же поезд, идущий в Дувр, и уехать на континент, вернуться домой. Давиду пришло это в голову в то утро, когда, завтракая в своей ночлежке, он обнаружил ноготь в поданной ему водянистой яичнице, которая выглядела так, словно ее кто-то не доел. Будучи неискушенным, Давид принял ноготь за дурной знак. Его останавливало только почти полное отсутствие денег, он думал, что их не хватит на далекий путь до Вены. К тому же он дал слово и даже подписал соглашение. Однако главная причина, по которой он находился здесь с твердым намерением осуществить свое решение, заключалась все-таки в другом: как к нему отнесутся, если он вернется домой, поджав хвост? Это было бы позорно, мучительно и попросту невыносимо после такого прощания с городом своих предков. У Давида не хватило мужества, чтобы пойти в Каноссу. Кроме того, он считал, что человек должен довести до конца задуманное, иначе он никогда не возмужает. Все остальное — трусость. А он вовсе не трус.
Таким образом Давид выбрал то, на что у него хватило мужества, хотя и не был уверен, что это настоящее мужество. По правде сказать, на душе у него было отвратительно. Действовал ли он по собственному выбору или только обманывал самого себя в маленькой посреднической конторе на улице, которая называлась Уайтчепел-Хай-стрит?
Контора находилась на третьем этаже, и его решимость убывала с каждым преодоленным маршем лестницы. Перед дверью он остановился в нерешительности. На матовом стекле двери красивыми, внушающими доверие буквами было написано название фирмы: «Messrs. Black & Black». Давиду захотелось убежать, но он услыхал на лестнице шаги, его охватила паника, и он осторожно постучал пальцем по стеклу.
— Войдите! — рявкнули изнутри. Давид протиснулся в приоткрытую дверь.
За столом сидел прилизанный человек без пиджака и что-то писал. Он даже не поднял глаз, когда Давид приблизился к столу и остановился перед ним. Слышался только скрип пера, и видна была только блестящая от помады макушка.
— Слушаю, — сказал он, так и не подняв глаз. — Чем могу быть полезен?
Давид кашлянул.
— Видите ли… — начал он нерешительно, английский не подчинялся ему, к тому же он забыл придумать первую фразу.
— Слушаю. — Человек за столом поднял голову. Широкий красный шелковый галстук был заколот булавкой с красным камнем, и этот камень словно подмигивал Давиду.
— Полагаю, ты пришел сюда, чтобы наняться на работу, — сказал служащий без лишних формальностей. Он бросил на Давида беглый взгляд, и увиденное не слишком ему понравилось. — Но у нас нет никакой работы. Очень жаль, приятель. — И он снова уткнулся в свои бумаги. Неужели это все? Да, по всей видимости, аудиенция была окончена, этот властелин с поблескивающим рубином, восседавший за письменным столом, оказался мудрецом, умеющим читать мысли: он сразу понял смысл Давидовой просьбы и, не долго думая, отказал ему.
Служащий дописал фразу и снова поднял глаза, на этот раз выражение его лица решительно не предвещало ничего хорошего.
— Ну-у… — начал он, но его прервал пожилой седовласый господин с бумагой в руке, который вплыл в комнату из соседнего кабинета.
— Черт подери, Джон! — загрохотал седовласый. — Опять это судно из «Уайт Стар». Такой путаницы и беспорядка я еще нигде не видел. Нет хуже, чем иметь дело с этими проклятыми скрипачами.
— Что там у них еще стряслось? — спросил напомаженный служащий за письменным столом.
— Помнишь, как мы искали и за три дня сумели найти для них нового контрабасиста, после того как у старого умерла жена, помнишь?
— Ну и что?
— Так вот, представь себе, не успели мы найти для них контрабасиста, пусть не такого, какого хотел капельмейстер, но все-таки… у нас же было всего три дня! Так вот, ты не поверишь, но теперь их вторая скрипка, этот Смит или как там его зовут, этот жалкий тщедушный Паганини, вдруг ни с того ни с сего попадает в больницу с приступом аппендицита! И именно сегодня! — грохотал седовласый. — Черт бы побрал весь этот оркестр! Я думал, что Кауард в состоянии найти подходящих людей, а не кандидатов на операционный стол, ведь он плавает уже столько лет! Никакой интуиции у человека, черт бы его побрал!
Напомаженный с робкой улыбкой поднял глаза на своего начальника.
— Судно уходит десятого, — сказал он. — Сегодня восьмое. Времени слишком мало.
— Да, — согласился седовласый, — мало. Но мы должны попытаться.
Напомаженный взглянул на Давида.
— Ты еще здесь? — удивился он. — В чем дело?
Давид смущенно повернулся и направился к двери.
— Минуточку, молодой человек, — вдруг остановил его седовласый. — Если не ошибаюсь, это у вас скрипка?
Давид с удивлением глянул на свой футляр.
— Да, — глупо сказал он.
Те двое переглянулись.
— И вы умеете на ней играть? — спросил седовласый.
Вот так Давид попал в судовой оркестр. Мысль ему подал скрипач, которого он встретил на пароме, идущем из Кале в Дувр. Давид разговорился с ним, и тот дал ему адрес конторы Блэков.
— Будешь получать четыре фунта в месяц, — сказал младший Блэк, тот, что с рубином, и дружески улыбнулся, даже слишком дружески. Давид начал быстро считать в уме.
— Возьмешь форму Смита. Думаю, она тебе подойдет. Ни ему, ни его аппендиксу она больше не понадобится.
— Видишь эти ноты? — Давид взглянул на нотную тетрадь. «Музыка „Уайт Стар“», тетрадь была очень толстая.
— Давай упражняйся как проклятый, — сказал младший Блэк. — Почти все надо знать наизусть.
— Как я уже сказал, четыре фунта стерлингов в месяц, — сказал старший. — Но чистка формы за ваш счет. Мы берем вас на пробу, понимаете? На пробу.
— Для начала на один рейс. Мы заключаем с вами контракт.
Они подписали необходимые документы. И вот Давид стоит на вокзале и ждет. И чувствует себя, как уже говорилось, не слишком уверенно.
Что я, собственно, делаю в этом городе, думал он. Для Давида самым страшным в Лондоне была не грязь и не откровенная нищета, которая здесь бросалась в глаза гораздо больше, чем в Вене. Самое страшное было то, что Давид не понимал языка — ни на улице, ни в магазинах. Он свободно читал вывески, но почти все, что ему говорили, было ему непонятно, словно к нему обращались на месопотамском. Он как будто попал в Багдад. Английский, которому их учил магистр Шульце в гимназии в тринадцатом округе Вены, был мало похож на те звуки, которые он здесь слышал.
Давид открыл глаза. В нескольких шагах от него стоял мальчишка-газетчик, бледный подросток с впалыми щеками, с его губ слетали непонятные Давиду звуки. Давид различал в этом потоке «ай», «ой» и множество взрывных «к». Какой-то господин с зонтиком остановился перед мальчишкой; видимо, его заинтересовало то, что тот выкрикивал, все эти непонятные звуки. Некоторое время господин и мальчишка, не говоря ни слова, обменивались столь же непонятными английскими монетами. Потом господин снова влился в поток пассажиров. А мальчишка опять принялся выкрикивать.
Давид бессильно прислонил голову к газетной тумбе. Вокзальный шум был громкой, пугающей музыкой. Давид слышал, что вещи говорили, что они пели, но смысла не понимал. Ему было страшно. Паровозные свистки, шарканье ног. Крики кондукторов, литургия мальчишек-газетчиков. Летающие в воздухе обрывки разговоров.
Давид стоя заснул.
Джейсон Кауард с сомнением разглядывал спящего Давида. Боже милостивый, думал Джейсон, это не он! Это не может быть он! Какой молодой! Джейсон всматривался в бледное лицо.
Нет, черт подери, думал он. Кого это они нам прислали?
Он кашлянул, раз, другой, но парень у газетной тумбы даже не шелохнулся.
Наверное, это все-таки не он, подумал Джейсон с отчаянием и надеждой. Наверное, этот мальчик просто едет проведать свою бабушку. Но в душе-то он был уверен, что парень тот самый. Его внешность соответствовала сообщенному Джейсону иностранному имени. Поэтому он тронул спящего за плечо.
Парень тут же проснулся и испуганно посмотрел на него.
Мы влипли, подумал Джейсон. Он сбежал из дому. Черт бы его побрал!
Пока парень приходил в себя, Джейсон сказал:
— Простите… Доброе утро!.. Вы случайно не… — Он порылся в кармане. — Не… — повторил он в надежде, что тот сам назовет свое имя; ему было неудобно искать листок с фамилией, держа в руках скрипку. Парень удивленно смотрел на него. Наконец до него дошло:
— Да, да! Моя фамилия Бляйернштерн. Давид Бляйернштерн. — Он говорил с сильным акцентом. Тем временем Джейсон нашел свою бумажку. Все совпадало.
— А я Джейсон Кауард, — сказал Джейсон и протянул руку. — Капельмейстер.
— Очень рад, мистер Джейсон, — сказал Давид. Джейсон внимательно посмотрел на него.
— Вы, наверное, немец?
— Австриец. Wien. Из Вены.
— Понятно.
— Но я играю на скрипке.
— Гм? Да, да, конечно, если… — Джейсон помолчал, потом спросил: — Сколько тебе лет?
— Двадцать два. — Давид посмотрел Джейсону в глаза.
— Мне можешь не лгать, — Джейсон усмехнулся. — Я твой начальник. Не забывай этого. К тому же выбирать мне не приходится. Поезд на Саутгемптон отправляется через пятнадцать минут.
— Я понимаю, мистер Джейсон. — Давид опустил глаза. — Мне восемнадцать.
— Вот это другое дело.
— Но я умею играть на скрипке.
— Вообще-то важнее, чтобы ты не страдал морской болезнью.
— Wie bitte?
— Морская болезнь. Ты страдаешь морской болезнью?
Теперь Давид понял.
— Не знаю, — признался он и в первый раз улыбнулся. Улыбка у него была хорошая. Джейсону она понравилась.
— Гм! Надеюсь, ты не станешь блевать в футляр для скрипки во время игры. Пассажирам это не нравится.
Но Давид уже опять был серьезен. Странно, что немцы не понимают нашего юмора, подумал Джейсон.
— Я не страдаю морской болезнью, — заверил его Давид.
— И еще я надеюсь, что ты умеешь играть с листа.
— Да.
— Это твоя первая работа?
— Да.
— Раньше не было ангажементов?
Давид отрицательно покачал головой.
— Хорошо. Паспорт у тебя есть? — Давид смущенно вынул из внутреннего кармана документ и протянул его Джейсону. Это был объемистый документ, украшенный множеством печатей со словами Kaiserlich-Koniglich.[70] Джейсон хмыкнул и вернул Давиду паспорт. — Не думаю, что он тебе понадобится. Я скажу, что тебе двадцать один.
— А иначе меня не возьмут?
— Судну нужен оркестр в полном составе. У тебя есть деньги?
— Очень мало.
— Впрочем, до прибытия в Нью-Йорк они тебе ни к чему.
Давид с удивлением поднял на него глаза, на этот раз взгляд у него был открытый и детский. Джейсона это почему-то растрогало.
— Ты всегда должен делать все, что я скажу, — излишне резко проговорил он. — И все, что скажут офицеры.
— Я понимаю.
— Ну что, потопали? — Давид не понял. Джейсон мотнул головой в направлении перронов. — Gehen, — сказал он. Давид опять улыбнулся, и они пошли.
Когда они проходили мимо мальчишки-газетчика, Давид спросил:
— А что он кричит?
— Что забастовка угольщиков кончилась и шахтеры вернулись на работу, — объяснил Джейсон.
— А-а-а… — разочарованно протянул Давид.
— Это означает, что к отплытию наше судно получит уголь.
Большие часы под крышей вокзала показывали двадцать минут восьмого. На контроле Джейсон предъявил билеты на обоих, дежурный прокомпостировал их и пропустил Джейсона и Давида на перрон. Там уже стоял специальный состав для пассажиров второго и третьего класса, который должен был доставить их в Саутгемптон прямо на причал 44; поезд уходил в 7.30. Паровоз уже разводил пары, и пассажиры спешили подняться в вагоны.
Джейсон быстро шел по перрону мимо нервно толпящихся эмигрантов и пассажиров, мимо багажных тележек. Давид не отставал от него, он почти не поднимал глаз от земли. Его опять охватила страшная усталость, он жаждал поскорей оказаться в поезде и, может быть, заснуть.
Наконец Джейсон открыл дверь купе и они вошли в вагон. Первое, что им бросилось в глаза, были футляры с инструментами и чемоданы, стоявшие в беспорядке на полках для шляп и свободных сиденьях. В купе уже сидели три человека, они беседовали и курили, воздух был синий от табачного дыма. В сумраке Давид разглядел старика с жидкой желтоватой козлиной бородкой, другой был невысокий брюнет в пенсне, и, наконец, третий — с короткой белокурой бородой и светлыми глазами. Эти глаза буравили Давида насквозь. Двое других были настроены более благодушно.
— Для нас здесь найдется местечко? — спросил Джейсон, уже закрыв за собой дверь. — Итак, господа, — он кашлянул, — это наша новая вторая скрипка, Давид… сейчас, сейчас…
— Бляйернштерн, — тихо подсказал Давид. Он нервно поглядывал на новые лица. Старик с козлиной бородкой как будто все время посмеивался про себя, он смотрел на Давида веселыми, подернутыми дымкой глазами. У невысокого брюнета за пенсне тоже мелькнуло подобие веселого дружелюбия. Но белокурый не улыбнулся. Он снова впился глазами в Давида и внимательно изучал его.
Потом повернулся к капельмейстеру. Показав на Давида мундштуком трубки, он сказал:
— Он слишком молод, Джейсон.
— Ничего страшного, Алекс, — буркнул Джейсон в ответ белокурому.
— Черт бы побрал всех этих Блэков! — Белокурый погрозил кому-то трубкой. — Ты только взгляни на него! Ведь у него еще молоко на губах не обсохло!
— Как бы там ни было, а это не его вина.
— Вот увидишь, все будет хорошо, — сказал Алексу брюнет в пенсне. И дружески подмигнул Давиду сразу обоими глазами.
Давид от смущения не знал, куда деться. Алекс что-то ворчал про себя. Потом вскочил:
— Простите меня. — Он вышел на перрон и вошел в соседнее купе, где сидели остальные музыканты.
Джейсон закрыл за ним дверь.
— Гм, — растерянно хмыкнул он. — Гм. Поздоровайся, Давид. Это… гм… — Джейсон показал на музыканта с козлиной бородкой, тот все еще усмехался, словно смысл произошедшего не дошел до него. — Это наш контрабасист Петроний Витт.
Контрабасист протянул Давиду вялую руку. Давиду показалось, что старик немного не в себе.
— Джованни Петронио Вителлотеста, — торжественно объявил козлобородый надтреснутым голосом. — То есть по-английски Петроний Витт. Хи-хи.
Он пожал Давиду руку, и глаза его увлажнились еще больше. Потом он отдернул руку, словно обжегся. С обиженным видом внимательно посмотрел на нее, поднеся к самым глазам. Но через мгновение он уже опять дружелюбно смотрел на Давида.
— Хи-хи, — сказал он и замолчал.
Давиду протянул руку брюнет в пенсне.
— Как ты, наверное, понял, Петроний — итальянец, — многозначительно сказал он. — На выходку Алекса можешь не обращать внимания. Он всегда такой. А я Спот.
— Очень приятно, господин Спот.
— Нет, нет! Не господин Спот. И вообще не господин. Просто Спот, — сказал музыкант, никак не объясняя, почему у него такое странное имя.[71] В это время поезд тронулся, и Давид с Джейсоном плюхнулись на свободные сиденья.
— Итак, — воскликнул Джейсон, — мы отправляемся в Америку!
— Хи-хи, — хихикнул старый Петроний. Спот промолчал, он улыбался отсутствующей улыбкой, пряча глаза за стеклами пенсне.
Джейсон откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
Вскоре он задремал. Словно закрыл за собой дверь, оставшись наедине со своими думами. Издалека до него долетали голоса спутников.
Все, о чем он думал утром, снова вернулось к нему, но немного иначе, мягче.
Стучат колеса, думал он. Слышишь, как они постукивают на стыках, как металл ударяет о металл? Ты едешь; опять перед тобой путь, вечный путь. Скрежет металла о металл.
Слышишь музыку…
Джейсон упражняется на скрипке в своей комнате. Мать, которая сама хорошо играет на скрипке, помогает ему. Он только что начал разучивать «Largo» Генделя; длинные ноты трудно играть чисто. Его охватывает азарт, мать помогает ему, ее лицо рядом, руки показывают, как следует держать смычок; показывают на ноты. Когда мать воодушевляется, волосы, уложенные пучком на макушке, распускаются сами собой, прядь за прядью выскальзывает из сеточки для волос и падает на плечи. Они льются, как шелк. При каждом ее движении они разлетаются в стороны. У матери все коричневое — волосы, платье, глаза. Она учит его играть. Но следит не столько за техникой — это дело учителя музыки. Она учит его воодушевляться музыкой так, чтобы во время игры у него горели щеки. Главное в музыке не точность. Джейсон понимает, что тогда он играл «Largo» довольно скверно, — он и теперь не виртуоз, — но ведь все дело в азарте и в горящих щеках. Этому мать сумела научить его.
Отец считает, что ученому наряду с наукой полезно заниматься и музыкой. Правда, у него самого никогда не было на это времени. Джейсону жить будет легче, чем жилось отцу в его возрасте. У Джейсона все должно быть лучше и всего больше. У него будет даже музыка — хотя она всего лишь побочное занятие, хобби…
Но он стал капельмейстером на пароходах, совершающих рейсы в Америку. Его оркестр исполняет пошлую салонную музыку. Штраус, Зуппе, Легар, «Сказки Гофмана» и «Микадо» Салливана…
Джейсон не понимает, как это случилось, не видит связи между хранящимися у него в душе образами и тем, что он едет в этом купе, что он руководит шестью музыкантами, по-разному владеющими техникой и имеющими разную подготовку. Одних он знает по прежним рейсам, других — нет.
И это только часть загадки.
А мои товарищи, коллеги, думает Джейсон, они ведь тоже хранят в себе подобные картины, вихри впечатлений, мелкие осколки, скопившиеся со временем. Свои нити и свои пути привели их сюда. Так же как и меня.
Я никогда не расспрашиваю их о прошлом, о том, что побудило их к такой жизни. Пусть они хранят свое про себя, а я буду хранить свое. Но что же им все-таки снится, когда они спят? Или когда сидят, как сейчас, с закрытыми глазами, как и я сам? Что они видят? Что слышат? Может, все это и не имеет значения, может, поэтому я ни о чем их и не спрашиваю? И никогда не спрашивал.
Я уже давно перестал задавать вопросы.
Сам он видит сейчас телескоп, который наконец-то появился у них в доме, после долгого томительного ожидания и теоретической подготовки. Он помнит, как отец приносил всевозможные книги и читал их вместе с Джейсоном, чтобы заложить необходимую основу до того, как начнутся сами наблюдения.
Наблюдения… Одно слово. Оно напоминало о путешествиях, открытиях, действительности. О перелетных птицах.
Наконец появился и сам телескоп. Это был добротный прибор с линзами от фирмы «Чане» в Бирмингеме, безупречной швейцарской сборки. Телескоп был черный, с надежным дубовым штативом. Сверкали сталью винты, поблескивали черные оси и противовесы.
Они с отцом заранее внимательно изучили прибор, Джейсон знал спецификацию наизусть: рефрактор три с четвертью дюйма, теоретическая разрешающая способность в две секунды дуги.
Можно начинать наблюдения!
Скрипка появилась месяца на два раньше. Золотисто-красная детская скрипка изящной формы.
К моменту появления телескопа Джейсон уже умел чисто играть гаммы.
Однажды Джейсон после школы должен был выполнить поручение отца. Отец попросил его купить четыре скрипичных струны: они необходимы, чтобы поставить
После уроков и ужина Джейсон вместе с отцом спускаются в кабинет, где должен быть поставлен эксперимент. Отец зажигает всего одну лампу, и они садятся за стол, освещенный желтым газовым светом. На столе лежит доска. Джейсон разочарован: фосфор, сера, думает он. Но отец натягивает струны на гвоздики, вбитые в доску, и подсовывает под них колышки, чтобы они свободно звучали. И там, почти в полумраке, Джейсон узнает, что каждая планета имеет свой голос…
Ибо после того, как хрупкие звуки натянутых струн показали, каким образом изменение длины струны производит интервалы, и после того, как отец объяснил, что это происходит от частоты колебаний, он показал Джейсону, как геометрическая основа определенного звукоряда повторяется в скорости планет по законам Кеплера. И Джейсон постепенно понимает, что хочет сказать отец: звуки и геометрия, в которую их можно преобразовать, выражают другое, странное обстоятельство. Изменения скорости движения Сатурна по его эллиптической орбите повторяют тональный скачок от соль до си, то есть — большую терцию; скачок Меркурия — гораздо больше — целых десять нот, а скачок Юпитера — это малая терция.
— Понимаешь, — говорит отец, — Кеплер считал, что орбиты планет, как ноты, выражают гармонию Вселенной. Это музыка сфер.
Он улыбнулся.
— Если музыка сфер действительно существует, то это не просто сила колебаний в воздухе, но совершенно иная, мощная космическая сила. Музыка силы тяготения, музыка математики, музыка… Другой вопрос, так ли это на самом деле. Но сама по себе эта мысль прекрасна. Кеплер оставил нам три закона движения планет. Это первые, истинные законы природы, и они были открыты Кеплером в результате его попыток найти гармонию Вселенной.
Джейсон готов без устали слушать звучание струн. В тот вечер астрономия как будто слилась воедино со скрипичной музыкой. Они с отцом сидят, освещенные газовым светом, и передвигают колышки под струнами, слушают, настраивают, открывают книгу, откуда отец почерпнул свои сведения, снова слушают.
— Еще греки полагали, что каждая планета имеет свою музыку, — говорит отец. — Ведь планеты, если смотреть с Земли, совершают петлеобразное движение через Пояс Зодиака. Древние греки полагали, что это своеобразный божественный танец. А поскольку всякое движение создает вибрацию, звуки и тона, они считали, что и планеты производят звуки, то есть — музыку, ибо они танцуют. Эту музыку никто из людей не слышит, потому что космос полон этой великой музыки и люди привыкают к ней еще в утробе матери. Так же как они привыкают к ударам собственного сердца. Так это объяснял Аристотель. Последний, кто обладал способностью слышать эту музыку, был Пифагор… Ну а Кеплер открыл, что и в новой Солнечной системе имеются своего рода тональные соотношения, хотя Солнце стоит в центре, а орбиты планет являются не правильными окружностями, а эллипсами.
Джейсон уже почти не слушает. Он смотрит то на струны, то на отца. Поздно. Они устали. Но сперва Джейсон хочет все-таки еще раз услышать, что все так и есть, что каждая из планет, друзей его поздних ночных часов, действительно имеет свой голос.
Отец гасит лампу, и они отправляются спать.
— Вы уже бывали в Америке, мой юный скрипач? — спросил Петроний, глаза его перебегали с полки для шляп на окно и обратно.
— Н-нет. — Давид смущенно взглянул на этого нервного пожилого человека. — А вы?
— Нью-Йорк — очень красивый город, — ответил Петроний. — Очень красивый. Ничего нельзя понять. Там такие высокие дома.
Давида все больше смущал этот чудной итальянец. Костюм был ему велик, манжеты — обтрепаны.
Джейсон, по-видимому, спал, откинувшись на спинку кресла. Спот терпеливо смотрел в окно, глаза у него были затуманены. Теперь, когда в вагоне стало светло, в его черных, гладко зачесанных назад и на уши волосах были отчетливо видны седые нити. Пенсне отчасти скрывало морщины вокруг глаз. Определить возраст Спота было трудно. Петронию, наверное, было за шестьдесят, Джейсону — под сорок, а вот Споту… Спот был хорошо одет — жилет, часы на цепочке, — он напоминал учителя, красивого и благополучного учителя гимназии. Но его глаза настораживали. Они как будто что-то скрывали, что-то похожее на тревогу, и Давид вдруг подумал, что уже видел такие глаза, дома, в Вене, в тех кафе, заходить в которые считалось неприличным.
— Нам предстоит плыть на самом большом в мире судне, — объявил Петроний и подергал себя за жидкую бородку. — Самом большом в мире. Оно так велико, что не может затонуть.
Давид с удивлением посмотрел на него. В разговор вмешался Спот.
— Это верно, — с насмешливой улыбкой сказал он. — Действительно, утверждают, будто оно непотопляемо. Газеты много писали об этом.
— Правда?
— Дело в том, что на судне имеется множество поперечных водонепроницаемых переборок, четырнадцать или пятнадцать, если не ошибаюсь, — они сконструированы так, что, в случае опасности, капитан, нажав на электрическую кнопку у себя на мостике, может закрыть двери в переборках. Двери в глубине судна захлопнутся. И мы, пассажиры, даже не замочим ботинок.
— Да, электричество, электричество! — восторженно подхватил Петроний. — По-моему, оно такое трогательное!
— Если бы изобрели еще и электрического капитана, это принесло бы огромную пользу, — благоговейно заметил Спот.
— Да, вы совершенно правы, совершенно правы! — взвизгнул Петроний. — И вы полагаете, это возможно? Я имею в виду — изобрести электрического капитана?
— Безусловно. Такой капитан никогда не допускал бы навигационных ошибок. А еще — электрических музыкантов. Которые не фальшивили бы и играли без ошибок. — Спот строго посмотрел на Петрония.
— Слава Богу, что мои дни на земле подходят к концу! — Петроний содрогнулся. Через минуту он спросил: — Как вы думаете, а я мог бы стать таким электрическим музыкантом?
Он спросил это без тени юмора, и, желая прервать этот нелепый разговор, Давид воскликнул:
— Я только один раз плавал на настоящем пароходе. На пароме из Дувра в Кале. То есть из Кале в Дувр.
— Понятно. Кале — Дувр, — мрачно сказал Спот. — Итак, мы отправляемся в рейс на самом большом судне в мире. Оно может взять больше трех тысяч пассажиров. — Спот замолчал и снова уставился в окно.
— Вы понимаете по-итальянски, мой юный друг? — с надеждой спросил Петроний.
— Боюсь, очень плохо.
— Ну… Ну что ж. Но вы были когда-нибудь в маленьком театре? Таком маленьком-маленьком?
Давид изо всех сил старался быть вежливым и предупредительным. Полагая, что речь Петрония кажется ему странной из-за собственного плохого знания английского, Давид сказал:
— Да, я очень люблю театр.
— Замечательно! — Петроний закатил глаза. — Значит, вы согласны со мной, что маленький театр самый красивый?
— Маленький? — удивился Давид.
— Да! Это единственный настоящий театр! Самый чистый! Самый истинный! Там самые красивые актрисочки, они так божественно парят в воздухе! — При этих словах ему на глаза навернулись слезы. — О! Маленький театр! И его маленькие актеры! — Давид беспокойно оглянулся, ища помощи, но Джейсон по-прежнему спал, а Спот с философской невозмутимостью смотрел в окно.
— Приятно слышать, — продолжал Петроний, — что и вы тоже, молодой человек, что и вы тоже… Еще древние китайцы умели ценить… или арабы… они были такие великолепные, такие артистичные… но в наши дни… в наши дни… поэтому я вдвойне рад, молодой человек, что вы тоже любите и цените театр марионеток! По вашему лицу я сразу понял, что вы интеллигентный человек!..
Давид начал кое-что понимать. Но он не успел ответить — Петроний завел длинную речь об истории театра марионеток с древних времен и до наших дней. Слоза били из него, как вода из фонтана, складываясь в неоконченные, бессвязные фразы. Давид не понимал и половины. Сперва он вежливо слушал, но постепенно его одолела усталость. К тому же охваченный восторгом Петроний все чаще сбивался на свой родной язык.
— Si, mio giovane musicante taciturno![72] Мой юный молчаливый скрипач! Mi sembri una piccola bamboal![73]Кукольный человечек. Вот на кого ты похож! Una marionetta! Вообще все люди похожи на маленьких-маленьких куколок! — Давид отчаянно пытался объяснить Петронию, что ничего не понимает, но фонтан превратился в гейзер, в настоящий водопад: — Si! Perche ti devo confessare un segreto![74] Секрет! Я открою тебе один segreto! Он заключается в том, что in realta le marionette sono uomini… e gli uomini sono marionette![75] Понимаешь? На самом деле мы, люди, — марионетки, а марионетки — это люди! Это rivoluzione nella metafisica![76] — в волнении воскликнул он. — И никто этого не знает! Только я!.. — Вдруг он перешел на шепот, придвинувшись ближе к Давиду и уставясь ему в глаза пылающим взглядом: — И еще, может быть, Бог… Forse Dio. Если только Он не человек… хи-хи-хи…
Давиду стало ясно, что контрабасист просто сумасшедший. Испуганный, не зная, что делать, он наблюдал, как Петроний у него на глазах все больше и больше входит в раж. Новая волна слов подхватила его.
— И покрытый шеллаком! — кричал Петроний. — Да! Это и есть teatro di marionette! Нас дергают за ниточки, и мы говорим чужими голосами! Е chi conduce i fili?[77] Кто дергает за ниточки? Chi parla?[78] Кто… кто говорит? Ты когда-нибудь думал об этом? — с торжеством спросил он.
Шум разбудил Джейсона. Он выпрямился в кресле и быстро сообразил, что происходит. С каменным лицом он прервал контрабасиста:
— Петроний! Хватит нести чушь! Я хочу спать. И Давид тоже. Он наверняка устал. Поговоришь с ним в другой раз. А сейчас замолчи.
Петроний сразу успокоился и стал разглядывать свои пальцы. Они слегка дрожали, и он прижал ладони друг к другу. Он не отрывал от них глаз, казалось, в нем продолжают бурлить слова, но не смеют прорваться наружу, у него лишь слегка шевелились губы. Давиду стало жалко его. Он взглянул на капельмейстера.
— Поспи, — дружески посоветовал ему Джейсон. — Днем нам уже играть. Со временем ты привыкнешь. А сейчас поспи.
Давид послушно устроился в кресле и закрыл глаза. У него было только одно желание: заснуть, исчезнуть из этого тесного купе, от этих неприятных людей, которые неожиданно стали его коллегами… И в нем снова возник тот же вопрос: что я здесь делаю?
Вскоре он уже спал.
В купе стало тихо. Петроний, сложив руки, молча сидел в своем углу. Спот, как сфинкс, застыл у окна. Давид и Джейсон спали.
Теперь, когда город остался позади, за окном посветлело. Мимо скользил приятный южноанглийский пейзаж. Они ехали по Уинчестеру. Чистый и легкий апрельский свет залил все небо. В городе они его не замечали. Но теперь он будет сопровождать их до конца пути.
Вот и он! Давид увидел его из окна вагона, пока поезд медленно шел по территории порта.
Там он и стоял, подобный огромному бело-черному сказочному существу — пришвартованный к причалу огнедышащий дракон. Пассажиры и груз поднимались на борт. По палубам торопливо сновали люди, издали похожие на насекомых, ползающих по большому телу судна. Лучи утреннего солнца сверкали и искрились на стекле и металле.
Увидев судно из окна поезда, Давид понял, что было бы преувеличением считать, будто он плавал на пароходе, имея в виду паром между Кале и Дувром. Тот паром нельзя было назвать даже жалким челном по сравнению с этим морским змеем, готовым пуститься в плавание по мировому океану.
В окне вагона мелькнула большая округлая корма и надпись желтыми буквами, сверкавшими на черном фоне:
ТИТАНИК
Ливерпуль
Это имя как нельзя лучше подходило судну. При виде его могучих форм, кранов, мачт, лебедок и четырех высоких желтых труб у Давида закружилась голова. Судно отличала какая-то изящная, божественная законченность, заставившая Давида невольно подумать о музыке, о Бахе, о живом потоке звуков, бегущих, растущих и сливающихся в великое целое.
Спутники Давида тоже не без любопытства смотрели на новый корабль. Но они на своем веку повидали уже много кораблей. И потому вскоре их внимание переключилось на багаж и футляры с инструментами.
Поезд остановился. Музыканты вышли на перрон, из соседнего купе к ним присоединились трое других. Вокруг царил хаос и сумятица, музыканты с трудом протолкались через здание вокзала и вышли на причал. Там они отделились от потока пассажиров и направились к корме, к трапу для команды.
Вблизи впечатление органичной цельности разбивалось отдельными стальными листами, которыми был обшит корпус судна. Каждый лист был размером с двух крупных мужчин и каждый крепился множеством больших тяжелых заклепок. Скользя вдоль борта судна, взгляд терялся в бесконечности этих листов, которые, соединенные вместе, и были самим судном.
Давиду почудилось, что к Баху присоединился и Вагнер. «Валькирия» и «Гибель богов». Это был самый большой в мире океанский пароход. Над тремя из его четырех труб поднимался черно-серый дым и, подхваченный западным ветром, плыл над портом.
Семеро музыкантов поднялись по трапу. На борту Джейсон предъявил их документы и список краснолицему человеку в форме, и по бесконечным коридорам и трапам их повели вниз, в чрево парохода. Здесь все пахло новым — новой краской, новым маслом. Кое-где еще не хватало ламп, в коридорах толклись пассажиры и члены команды, еще не привыкшие ориентироваться в этом лабиринте. Черные кочегары, белые камбузные юнги. Эмигранты с выводками детей; обрывки слов и восклицаний; английский, немецкий, шведский, гаэльский.
Раз или два они сбились с пути и им пришлось возвращаться, наконец краснолицый хлопнул себя по лбу и воскликнул:
— Ну наконец-то! Черт подери, здесь так трудно ориентироваться! — Под белой фуражкой лицо у него было пунцовое, он вытер вспотевший лоб. Наверное, с раннего утра он проделал уже много миль по этим коридорам и трапам.
— Моя фамилия Макэлрой, — представился он, возясь со связкой ключей. — Я директор-распорядитель рейса на этой барже, хе-хе… — Последнее было сказано не без гордости.
Он открыл какую-то дверь.
— Вот ваша каюта, — сказал он музыкантам. — Она расположена рядом с камбузом.
Каюта была неуютная и пустая. У переборок стояли четыре двухэтажные койки, в торце каюты — небольшой стол и несколько стульев. Над столом в стене был маленький иллюминатор, через него в каюту робко заглядывал дневной свет.
— Здесь еще немного пахнет краской, — сказал распорядитель рейса. — За этой дверью помещение для ваших инструментов, умывальник в конце коридора слева. Есть вопросы?
— Как я понимаю, мы должны играть уже сегодня за ленчем? — спросил Джейсон.
— Первый класс сядет за стол, как только мы пройдем Замок Кэлшот, вы начнете играть в салоне на палубе «D» до того, как пассажиры рассядутся. У вас там место возле рояля. — Он на мгновение задумался. — Чтобы подняться на палубу «D», вам надо пройти по длинному коридору до двери с правой стороны, на которой будет написано «Трапы». Эта дверь только для команды. Войдете в нее. И попадете на трап для пассажиров первого класса. По нему вы подниметесь на палубу и попадете в салон. Пожалуйста, старайтесь держаться там поскромнее. И всегда все вместе. Договорились?
— Конечно, конечно, — успокоил его Джейсон.
— Потом я объясню вам, как попасть в зимний сад. Там вы будете играть утром и во время чая. Если у вас возникнут трудности, обращайтесь ко мне или к кому-нибудь из команды. Я имею в виду матросов, то есть настоящую команду. Есть вы будете вместе с ней.
— Превосходно, — сказал Джейсон.
— А теперь мне пора. Меня ждут дела. — С этими словами распорядитель рейса поспешно покинул каюту. В дверях он задержался. — И прошу вас, ведите себя как порядочные люди. Никакого спиртного, договорились? И не бегайте за девушками.
— Мы и есть порядочные люди, — заверил его Джейсон.
— Мне приходилось плавать с музыкантами.
— На нас вы можете положиться, как на собственных чад, сэр.
— Я опасался, что вы скажете что-нибудь в этом роде.
Дверь за распорядителем рейса закрылась.
— Симпатичный человек, — мрачно сказал Спот. Он уже занял нижнюю койку и сидел на ней, держа на коленях шляпу и глядя на всех с выражением пресыщенной скуки. Музыканты решили практические вопросы, Джейсон и Алекс распаковали свои вещи, Давид вежливо поздоровался с двумя музыкантами, которые ехали в другом купе, Джимом и Жоржем. Джим был статный мужчина, он все время улыбался и назвал Давида спутником по плаванию; Жорж был более сдержан, от него так разило туалетной водой, что ее запах заглушил запах краски, стоявший в каюте.
Петроний, весь сжавшись, по-стариковски сидел на своем футляре с контрабасом, футляр казался слишком большим рядом с маленьким Петронием.
— Рояль расстроен, — заявил Спот. — Вот досада! — Он взял несколько аккордов.
Спот и Давид стояли в дальнем углу салона, возле места, отведенного для оркестра, слегка скрытого двумя пальмами. Было чуть больше десяти, и поскольку пароход отчаливал не раньше полудня, Джейсон — после того как все устроились — разрешил музыкантам осмотреть судно или заняться чем-нибудь еще. Спот объявил, что хотел бы познакомиться с роялем, и, непонятно почему, потребовал себе в помощники Давида. Джейсон не возражал.
Подняться в салон первого класса из пахнущего краской мрачного чрева парохода было все равно что оказаться на небесах. Здесь лежали толстые мягкие ковры, в которых ноги утопали чуть не по щиколотку, стояли небольшие столики красного дерева с мягкими стульями, кожаные вольтеровские кресла, висели люстры, стены были украшены стеклянной мозаикой, вставленной в золотистые, как мед, дубовые панели, покрытые искусной резьбой. Между двойными рамами окон висели лампы, создающие впечатление солнечного света. Салон был похож на вестибюль какого-нибудь большого венского ресторана или отеля на современном курорте. (Вот как бывает в море, сухо сказал Спот, увидев удивление Давида.) Здесь были даже лифты; маленькие кабинки, обшитые панелями из ценных пород дерева, с зеркалами и медными пепельницами, покачиваясь, скользили с палубы на палубу. Но можно было пользоваться и роскошной лестницей (что и сделали Спот с Давидом), которая изящными полукруглыми пролетами вела с этажа на этаж.
Пассажиры первого класса, уже поднявшиеся на борт, казалось, парили по салону, тут были элегантные мужчины в соломенных шляпах и полосатых брюках и хорошенькие барышни в спортивных юбках и кокетливых кепочках. Почтенные пожилые дамы, медленно и торжественно шествуя в своих широких платьях, напоминали задрапированные тканью буфеты. Не вызывало никакого сомнения, что эти буфеты наполнены столовым серебром и другими ценностями. Случались среди пассажиров и серьезные господа с рассеянным взглядом, какой бывает лишь у обладателей миллионных состояний. Мальчики-посыльные, лакеи и другая прислуга с отсутствующим видом стояли вокруг, на их лицах застыло выражение собственного достоинства. На самом же деле они бдительно следили за каждым движением господ, хотя и производили впечатление монахов-траппистов, погруженных в молитвы о пищеварении пассажиров. При малейшем знаке кого-либо из пассажиров они стремглав бросались к нему.
Нет, Давид и представить себе не мог, что на свете бывают такие суда! Похоже, судно произвело впечатление даже на Спота. Во всяком случае он с довольной улыбкой положил на рояль шляпу с перчатками и сел на крутящийся табурет. Давид отметил, что Спот совершенно естественно чувствует себя среди всей этой роскоши. Его можно было принять за одного из пассажиров. Спот сделал знак ближайшему обслуживающему духу, и тот мгновенно материализовался рядом с роялем, исполненный самоотверженного рвения. Что угодно господину? Вот тогда Спот и объявил, что рояль расстроен. Поняв, что имеет дело всего лишь с судовым пианистом, стюард не мог скрыть разочарования и всем своим видом дал понять, что у него сегодня трудный день.
— Никогда в жизни, даже в море, я не видел более плохого инструмента, — сообщил ему Спот. — А я достаточно их повидал. — При этих словах стекла его пенсне подозрительно сверкнули.
— Рояль доставили нам уже настроенным, — сказал стюард. — С тех пор к нему никто не притрагивался. Неужели все так…
— …так плохо, вы хотели сказать? Да. Именно так. Вот послушайте. Вы только послушайте! — Он взял несколько аккордов вальса из «Веселой вдовы». — Звучит как индонезийский оркестр гамелан!
Стюард внимательно слушал Спота — сравнение явно было для него неожиданным.
— Я не могу играть на таком инструменте, — заявил Спот.
Давид внимательно слушал звучание рояля. Может, и правда басы немного фальшивят?
— По-моему, звучит вполне прилично. — Стюард пожал плечами. Только рояля ему не хватало в придачу к этому сумасшедшему утру. Мало, что это был день отплытия, это был также и первый рейс судна, и не все еще шло гладко. Больше всего стюарду хотелось уйти и оставить рояль на произвол судьбы. Но Спот этого не допустил.
— Прилично? — взорвался он. — Прилично! Значит, вам кажется, что он звучит прилично? Прекрасно! Но рояль стоял у вас на сквозняке ничем не прикрытый. Вы и это считаете допустимым? Пригласите сюда настройщика!
— Это невозможно.
— Немедленно пригласите.
— Это совершенно невозможно. Мы скоро отчаливаем.
— Я категорически требую.
— Послушайте, — уже более примирительно сказал стюард. — А вы не могли бы настроить его сами? Я видел не раз, как вы, музыканты, обходились собственными силами.
Спот словно только этого и ждал. С видом страдальца, на плечи которого пали все заботы мира, он огорченно развел руками:
— Все приходится делать самому. Абсолютно все. Ну ладно. Мы все сделаем. Но вы должны раздобыть для нас полбутылки виски.
— Что? — Глаза стюарда снова приобрели некую стекловидность, он выразительно поднял одну бровь.
— Полбутылки виски. — Спот был неумолим. — Не обязательно самого дорогого. — На лице стюарда было написано, что он не собирается без боя стать жертвой вымогательства.
— Сделайте одолжение. — Спот улыбнулся. — Сделайте одолжение и принесите нам полбутылки виски. Если вы не в состоянии найти настройщика, то уж раздобыть виски вы можете. Это в вашей компетенции. — Стюард хотел что-то ответить Споту, но промолчал. Поджав губы, он смотрел на музыкантов как на пустое место.
— Хорошо. Вы получите по порции виски. Но поторопитесь закончить работу, пока не собралось слишком много пассажиров. Главный поток пойдет в половине двенадцатого. Я не могу допустить, чтобы вы болтались здесь до полудня. — С этими словами он ушел.
Спот мрачно глянул в окно, ему как будто было стыдно. Но, когда он снова повернулся к Давиду, у него на губах играла насмешливая улыбка. Давид опустил глаза. Ему было не по себе. Что говорил Джейсон? Всегда исполнять то, что велит офицер. А что сказал распорядитель рейса? Никаких глупостей. Никакого спиртного. Ведите себя скромно. И тем не менее Джейсон разрешил им подняться сюда; еще на лестнице Спот повернулся к Давиду и сказал: «Сейчас мы немного развлечемся, молодой человек», — так и сказал. Давид с тревогой поглядел по сторонам.
— Никогда не разрешай себе таких проделок, — вдруг проговорил Спот. — Но согласись, что здесь гораздо приятней, чем в нашей каюте рядом с камбузом.
Виски прибыло, и работа началась. У Спота во внутреннем кармане оказался футляр с камертоном, клинышки и тесьма, а под крышкой рояля нашелся настроечный ключ.
Давид не совсем понимал, что ему делать со своим виски, но Спот, не спрашивая разрешения, выпил и его порцию. Он работал молча, Давиду оставалось только следить за его работой. Этот пианист так владел техникой настройки и обладал таким тонким слухом, что Давид только диву давался. Ухо Спота улавливало тончайшие нюансы, которых Давид почти не отмечал. У Спота были свои тайные отношения со всеми звуками, как будто точную частоту колебаний каждого тона он знал еще в утробе матери, а их внутреннее соотношение было чем-то, к чему можно было прикоснуться руками. Настройка рояля — работа трудоемкая, требующая большой точности, но Спот настраивал инструмент словно играючи. У него были красивые руки с длинными сильными пальцами. Быстро и ловко двигаясь по клавишам и струнам, они напоминали грациозных животных.
Работа продолжалась не меньше часа, за это-время Спот заставил стюарда принести им еще две порции виски.
— Так ему и надо, — буркнул Спот, когда стюард вернулся с двумя стопками.
— Кому? — не понял Давид.
— Рапорядителю рейса. Нет хуже младших офицеров. Им доставляет удовольствие решать, что музыкантам можно, а чего нельзя. Поверь мне, мальчик, в жизни слишком много младших офицеров.
И он снова склонился над роялем.
Давид с удивлением смотрел на него, но больше Спот ничего не сказал. Вспомнив о своем положении, Давид опять упал духом; он сидел здесь, вдали от дома, рядом с этим странным немногословным пианистом, чтобы помогать ему настраивать рояль, но, очевидно, был только предлогом для получения лишней порции виски.
Спот трудился. За маской иронии в нем скрывалось что-то рассудительное, осторожное, Давид не понимал, что именно, но это ощущалось во время его работы. Давид подумал, что мог бы заслужить признание пианиста, если б, сделав усилие, оказался ему полезным, при этом он был не прочь продемонстрировать Споту, что тоже обладает неплохим слухом. Время от времени Спот брал несколько аккордов и вопросительно взглядывал на Давида. Давид кивал или же делал знак, показывая, что «ля» слишком высоко. Так постепенно между ними возник своеобразный разговор, состоявший только из жестов и взглядов, во время которого Спот то и дело прикладывался к стопке.
Наконец Спот сел и, наклонившись вперед, заиграл ноктюрн Шопена. Он играл, не глядя на Давида.
Давид слушал. Спот играл чисто, ясно, совершенно прозрачно. Он не ловчил. Давид, который и сам неплохо играл на рояле и потому мог оценить исполнение другого музыканта, замерев, слушал, как этот судовой пианист исполняет Шопена, словно в концертном зале. Он с удивлением поглядывал на Спота. У Спота было бледное нездоровое лицо с глубокими морщинами и тенями под глазами, большой и тонкий нос. А глаза, на которые Давид обратил внимание еще в поезде, теперь, во время игры, были прикрыты. Тревога, жившая в этих глазах, охватила все существо пианиста. Он слушал глазами.
Между Давидом и Спотом возникла какая-то близость, доверие. Давид уже не был уверен, что Спот взял его с собой только ради виски. И когда Спот кончил играть и обернулся к Давиду, хотя глаза его все еще смотрели куда-то в себя, Давид невольно воскликнул:
— Это было прекрасно!
Спот скривился.
— Прекрасно? — разочарованно переспросил он. — Не надо так говорить. Unbegreiflich scheint die Nachtigall. [79]— Это было сказано на безупречном верхненемецком. Лицо Спота снова замкнулось. Он поднялся и собрал свои инструменты для настройки. Глаза его стали прежними. Он молча оставил рояль, Давида и вышел из салона. Некоторое время Давид еще сидел там, он был смущен.
Судно перед отплытием представляет собой мир столпотворения и хаоса, круговорот больших и малых дел, которые следует закончить в последнюю минуту. Тот, кто бывал на борту большого парохода незадолго до его отплытия, не замечал, быть может, ничего, кроме особого настроения, наэлектризованности, взвинченности, напоминающих волнение за кулисами перед поднятием занавеса. Матросы возбужденно перекрикиваются, куда-то бегут, их движения торопливы — столько всего еще нужно сделать, прежде чем судно отдаст швартовы.
Давид поспешил вслед за Спотом, почти ничего не зная о судне, на котором ему предстояло плыть, он даже не догадывался, скольких человеческих и инженерных усилий стоило построить его и сделать пригодным для плавания. Давид потерял Спота из виду и медленно шел по трапам и коридорам. Он физически ощущал уплотненность, лихорадочность царившей на борту атмосферы, но не понимал их причины.
Он ничего не знал о шведском гимнасте Линдстрёме, который как раз в это время готовил судовой гимнастический зал к приему пассажиров; о площадке для сквоша, тренажере для гребли, электрических «коне» и «верблюде» (привезенных из Висбадена); подвесная груша, штанги, турецкая баня были готовы встретить желающих. Тут имелся даже небольшой плавательный бассейн, изготовленный фирмой «Харланд энд Волфф» в Белфасте. Линдстрём, пышущий здоровьем, в белом фланелевом костюме и натертых мелом туфлях, похожий на директора летнего лагеря, самолично испробовал все эти механические чудеса. Все время он подкручивал усы и напевал «Старика Ноя» — истинный национальный гимн его родины.
В камбузах подручные лихорадочно чистили тысячи картофелин и намывали спаржу, а в глубине судна, почти у самого киля, кочегары расчищали путь к угольному отсеку номер пять, где тлел уголь, который мог доставить им неприятности, если не держать его под контролем. Ближе к корме машинисты чистили и драили огромные котлы, чудесную турбину и две поршневые паровые машины, вращающие три гребных винта.
В это самое время представитель эмиграционных властей капитан Кларк закончил последний осмотр кают, проверил запас питьевой воды, бункеровку угля и санитарные условия, без чего ни одно пассажирское судно не могло выйти ни из одного британского порта. Судовые врачи вместе с другими представителями властей осмотрели членов команды и уже написали заключительный отчет. Самые надежные и опытные моряки, каких мог предоставить Саутгемптон, были приписаны к судну, самые толковые и ответственные офицеры наблюдали за последними приготовлениями, а лучшие инженеры и техники приготовили судно к спуску на воду. Один из них, Томас Эндрюс, исполнительный директор фирмы «Харланд энд Волфф» (и племянник лорда Пирри, царя и Бога этой компании), поднялся на борт, чтобы принять участие в первом рейсе парохода, «моего детища», как он называл «Титаник». Эндрюс был невысокий изящный господин; именно он создал это чудо судостроения, этого Титана и теперь с неподдельным волнением наблюдал за первыми днями его жизни. Все последние сутки инженер был на ногах с раннего утра и до позднего вечера, проверяя, все ли соответствует спецификациям, и отмечая, что можно улучшить. Ни одна деталь не ускользала от его внимания. Он пришел к выводу, что плетеные кресла в кафе, расположенном на правом борту, необходимо покрасить в зеленый цвет, и отметил, что крючки для шляп в каютах выглядят некрасиво, так как крепятся слишком большим числом шурупов. А куда, скажите на милость, подевались десять из семидесяти двух заказанных швабр? Ничего нельзя принимать на веру, все нужно проверять снова и снова, дабы убедиться, что электрические двери в водонепроницаемых переборках работают безотказно, что шлюпбалки спасательных шлюпок в полном порядке. В одном из двух апартаментов первого класса, оформленных в стиле Людовика XVI, недоставало лампочек. В одной из кают в стиле ампир не было ночного горшка. Эндрюс собственноручно ввинтил недостающие лампочки и лично водворил на место ночной горшок; теперь он был уверен, что там все в порядке.
В то же время Дж. Брюс Исмей, генеральный директор компании «Уайт Стар Лайн» и владелец «Титаника», шествовал по палубе вместе с женой и тремя детьми; он был преисполнен важности и горд тем, что может, выразительно жестикулируя, показать им корабль. И хотя сам он уже много раз бывал на судне, он с восхищением окинул взглядом мощный корпус, когда вместе с семьей вышел на набережной из своего «даймлера» и начал подниматься по трапу. Регистровая вместимость — сорок шесть тысяч триста двадцать девять тонн, с удовлетворением думал он. На борту директора с семьей встретили низкими поклонами. Жене и детям должны были показать судно. Сам же Исмей решил принять участие в первом рейсе «Титаника». Багаж директора уже отнесли в его апартаменты — номера В-52, 54 и 56.
В радиорубке сидел радист Джон Филипс и его помощник Гарольд Брайд — этих двух меланхоличных на вид молодых людей окружала некая аура беспроволочной магии; они в последний раз проверили свои приборы, сменили одну катушку, но вообще все было в порядке.
В судовом ресторане a la carte метрдотелем был поражавший своей элегантностью синьор Луиджи Гатга, которого вместе с шеф-поваром, поварами, официантами и управляющим винным погребом пригласили сюда из знаменитых семейных ресторанов «Гатгас Адельфи» и «Гатгас Стрэнд».
Он окинул взглядом свои владения, подвинул косо лежащий нож и салфетку, почти с эротическим наслаждением искушенного знатока скользнул рукой по бутылке с вином, проверяя ее температуру, попробовал один трюфель и поправил галстук-бабочку — синьор Гатти нервничал, как все большие художники.
А на мостике в черной форме с золотыми галунами возле одного из трех сверкающих медью машинных телеграфов стоял Эдвард Джон Смит, капитан этого судна, и принимал доклад старшего помощника Генри Уайльда о том, что экипаж RMS «Титаник» полностью укомплектован, судно готово к отплытию и королевский почтовый флаг уже поднят. Второй помощник Лайтоллер провел последний осмотр находящегося на судне груза и доложил, что он надежно закреплен в трюмах. В глубоких темных трюмах «Титаника» уже находилось груза более чем на восемьдесят тысяч фунтов стерлингов, весь груз был тщательнейшим образом зарегистрирован. Братьям Лустиг в Нью-Йорке отправлялось четыре ящика соломенных шляп, а господа Райт и Грэм в Бостоне должны были получить четыреста тридцать семь ящиков чая. «Ф. Б. Вандегрифт и К°» собирались поднять дух американской молодежи шестьюдесятью тремя ящиками лучшего французского шампанского. Дж. У. Шелдон посылал набор хирургических инструментов и коробку мячей для гольфа (то и другое предназначалось для хирургического общества), а компании «Америкен экспресс», кроме еще нескольких ящиков соломенных шляп и сотни других отправлений, посылались также две бочки ртути и, непонятно зачем, бочка земли. Первому Национальному Банку Чикаго по необъяснимым причинам было отправлено триста коробок чищеных грецких орехов, а У. Э. Картеру — целый автомобиль, частично разобранный и надежно упакованный. Было тут также одиннадцать холодильников, изготовленных компанией Андерсона, мешки каперсов, связки сушеной рыбы, вересковые курительные трубки, гусиная печенка, анчоусы, страусовые перья, кроличий пух, гуттаперча и «Рубайат» Омара Хайяма в роскошном издании. Чего только не значилось в списке второго помощника Лайтоллера, и все это имело на судне свое определенное место. Капитан Смит с удовлетворением выслушал доклады своих старших офицеров, медленно прошелся по паркету красного дерева и подошел к окну. Там он остановился.
Капитан Смит был статный, широкоплечий человек, лет шестидесяти, седовласый и седобородый, с глубоко посаженными голубыми глазами. Он выглядел величественно и даже внушал страх, но был всегда сдержан, спокоен и редко повышал голос.
Капитан смотрел вдаль. Он уже давно плавал в Северной Атлантике, был самым старым и опытным капитаном компании и имел за плечами много благополучных и безупречных рейсов через океан. Он понимал, так сказать, и морскую, и социальную роль капитана. И находил, что функции капитана сильно изменились. Теперь больше, чем прежде, требовалось быть Капитаном с большой буквы, и для пассажиров, и для команды; он, первый офицер, должен быть монархом на своем судне, конституционным монархом с ограниченными функциями, правом вето и определенными светскими обязанностями. Должен быть символом высшей власти. Имея в своем распоряжении много опытных офицеров и надежное судно, капитан относительно легко справлялся с этой задачей; он целиком и полностью полагался на своих подчиненных, ему никогда не приходилось повышать голос, и он почти забыл, как это делается. Однако капитан серьезно относился к своим обязанностям и потому не сразу одобрил доклады, которые ему только что сделали его помощники. Он смотрел вдаль.
Это был его последний рейс, он уже собирался пополнить собой ряды ушедших на покой капитанов, когда директор Исмей решил оказать ему честь, доверив вести флагманский корабль своей компании в первое плавание — в знак признания его заслуг, как сказал директор Исмей капитану Смиту.
Капитан понимал, что последний раз стоит на мостике и принимает доклады офицеров. Он знал, что золотые галуны обеспечили ему власть только на этот рейс. Дома его ждала молодая жена Элинор с маленьким сыном, которому недавно исполнился год. Это был последний рейс капитана. Поэтому сейчас он дал себе больше времени, чем требовалось; долго обдумывал доклады, потом внимательно выслушал еще один доклад об упражнениях со спасательными шлюпками и осмотре судна; все прошло в соответствии с планом, все было ship-shape.[80] Капитан смотрел вдаль.
Лайтоллер передал капитану окончательный список пассажиров первого класса, с последними дополнениями и исправлениями, который тут же было приказано размножить в судовой типографии и раздать пассажирам, дабы господа знали, кто едет с ними на пароходе. Капитан Смит внимательно изучил все фамилии — хороший английский хозяин всегда так поступает перед приемом. Он быстро прикинул, с кем и в какой очередности он будет ужинать, — как уже говорилось, на капитане пассажирского судна лежат также и светские обязанности. Он выделил в списке фамилии Гуггенхаймов и Асторов, увидел, что Вандербильт отказался от билета, и, к своему ужасу, обнаружил, что на борту присутствуют сэр Космо и леди Дафф Гордон, которых терпеть не мог. Но в обществе есть свои правила.
Семь тысяч кочанов, думал он (имея в виду капусту, а не пассажиров), две и три четверти тонны помидоров (некоторые цифры, названные главным стюардом, запали ему в голову), тридцать шесть тысяч апельсинов, семьдесят пять тысяч фунтов парного мяса, двадцать тысяч дюжин свежих яиц, сорок тонн картофеля, пятнадцать тысяч бутылок вина, тридцать пять тысяч бутылок пива и минеральной воды, восемьсот пятьдесят бутылок всевозможных крепких напитков и восемь тысяч гаванских сигар обеспечат успех плавания. У главного стюарда были трудные дни.
Капитан Смит повернулся к своим подчиненным. Им надлежит почувствовать его высочайшее одобрение. Старый командир строго взглянул на них.
— Вольно, — сказал он.
Офицеры взяли под козырек.
Да, таково судно. Перепачканный кочегар кричит что-то непристойное, стараясь перекрыть шум машинного отделения. Белозубая улыбка сверкает на его чумазом лице. Две горничные, мечтательно закатив глаза, вспоминают свои последние приключения на берегу (Ты только подумай, Лаура, он служит в банке, ты только подумай!); мальчик-посыльный получает целый доллар на чай от молодожена Джона Джейкоба Астора, который отправляется в рейс вместе с новобрачной, — посыльный долго стоит, глядя вслед этому миллионеру. Салон заполняется людьми. В каюте рядом с камбузом двое музыкантов осматривают свою форму — надо пришить пуговицу, подкоротить брюки. Задача оркестра — развлекать пассажиров, они должны играть и до, и после полудня, один концерт они дают вечером и один — днем, по воскресеньям им вменяется в обязанность играть во время богослужения. Чтобы справиться с этой задачей, музыканты делятся на две группы, у каждой группы своя форма: трио, которое играет до полудня, облачается в белые фраки, для вечерних серенад предназначаются синие фраки с зеленоватым отливом. К отворотам фраков прикреплена золотая арфа — это правило действует на всех судах компании «Уайт Стар». Джим и Алекс сидят в каюте и подкорачивают брюки.
Их ждет новый, тяжелый рейс, новое судно, новая жизнь в тесной каюте. Они обсуждают свои гонорары, которые, с тех пор как фирма «Блэк энд Блэк» взяла на себя обязанности импресарио в Северной Атлантике, уменьшились на целый фунт. Теперь музыкантов больше не числят членами команды, они считаются пассажирами второго класса, это несправедливо, но дает возможность судовым компаниям распоряжаться музыкантами по своему усмотрению.
Алекс сердится и призывает на голову Блэков все мыслимые несчастья. Джим, дюжий и добродушный альтист из Дублина, более сдержан.
Но им обоим не помешал бы этот лишний фунт.
Самое нелепое заключается в том, что музыканты, причисленные отныне к «пассажирам», должны будут предъявить пятьдесят долларов, чтобы получить разрешение сойти на берег в Нью-Йорке, — этого требует иммиграционный закон.
Музыканты с ожесточением работают иголками, чертыхаясь и кляня все на свете. Да, таково судно.
Наверху на палубе стоит капельмейстер Джейсон Кауард.
Джейсон уединился на кормовой палубе. Ветер ерошил его волосы, прищурившись, он смотрел на порт, на узкие улочки Саутгемптона. Там были семьи, дети, дома.
Он любил эти минуты перед самым отплытием, любил смотреть на покидаемый им город. Это тоже было его загадкой, его великим «почему?». И дарило ему покой.
В свое время у Джейсона была возможность выбрать любую профессию, но обстоятельствам было угодно, чтобы он стал судовым музыкантом. Однако это нисколько не тяготило его. Он давно потерял счет судам, на которых играл за эти годы, и рейсам через Атлантику. Вокруг него всегда все было в движении, всегда — новые пароходы и новые люди. Музыканты приходили и уходили. С некоторыми он играл не один год, с другими — всего один рейс, потом они спускались по трапу и исчезали в улочках таких же портовых городов, какой сейчас раскинулся перед ним. Может быть, их ждал дом со звонкими детскими голосами, которые сообщали на всю улицу, что папа вернулся из плавания. А может, их ждала унылая жизнь в каком-нибудь жалком пансионе. Музыканты приходили и уходили. Джейсон уже ничему не удивлялся. Все изменялось. Только он сам и его золотисто-коричневая скрипка оставались прежними.
Джейсон плавал уже давно. Он видел много пароходов и морей и овладел всеми тайнами своего ремесла. Работа в судовом оркестре отличалась от работы в оркестрах, которые играли на берегу. Хотя бы тем, что не всякая музыка подходила, если на море было неспокойно. Кто бы мог предположить, что пожилых дам начинает рвать от «Сказок Гофмана», когда свежий ветер сменяется сильным? Кому, скажите, такое могло бы прийти в голову? Люди в море, все эти путешественники, являли собой особый феномен. Это Джейсон усвоил уже давно. Он и сам был таким путешественником, и, подобно грузовым маркам, которые показывают на корпусе судна допустимую осадку в разное время года и при различных условиях, он тоже квалифицировался и определялся в зависимости от изменяющихся обстоятельств. Самая нижняя грузовая марка на корпусах всех судов обозначается буквами WNA — Winter North Atlantic,[81] и Джейсон был готов к зиме в Северной Атлантике, к мрачному, безысходному настроению, которое могло охватить пассажиров, когда пароход входил в ледяную кашу к западу от Большой Ньюфаундлендской банки, — тогда ему приходилось выбирать бодрую музыку, заботясь, однако, чтобы она не была слишком веселой. Ему были знакомы и ветры, и штормы, и вид серого пенящегося моря, и железный холод, который наступал, когда судно входило в полосу айсбергов, — Северный полюс отправлял своих ледяных послов на юг даже летом. Он испытали предрассветный бриз, и долгие, ленивые июньские и июльские дни, когда море покрывалось легкой зыбью, в такие дни следовало выбирать более спокойную музыку. Он повидал разных пассажиров: здоровых и больных, добродушных и придирчивых — и постепенно освоил все тонкости своего ремесла. Однажды на «Лузитании» он исполнил «Янки Дудл», дабы оказать честь американскому сенатору, плывшему в Англию первым классом. Ну кто бы подумал, что этот сенатор был патриотом южных штатов и не выносил ничего, что родилось севернее линии Мейсон-Диксон? Гнев распорядителя рейса по окончании обеда и вполне реальная перспектива использовать свой футляр для скрипки в качестве транспортного средства, чтобы вернуться домой, относились к тем воспоминаниям, которые Джейсон хранил в своем сердце. Он знал, какими несносными могут быть офицеры и какими капризными и неуправляемыми бывают музыканты. Знал, что в тесной каюте, которую делят между собой семь или восемь человек, всегда возникают ссоры. Все судовые музыканты страдали от одного и того же: тоски по дому, пьянства, триппера, безденежья и тихих взрывов ярости при мысли о том, что они не нашли себе в жизни ничего лучше, чем аккомпанировать морской болезни в ритме вальса. Джейсон привык иметь с ними дело. Но в предстоящем рейсе обстоятельства складывались особенно неудачно.
Этот новый парень — Давид — попал к ним по чистой случайности, компания всего за два дня до отплытия обратилась к импресарио с просьбой найти скрипача. Им бы радоваться его появлению, а не позволять себе всякие выходки, как Алекс в поезде. Алекс был старый друг Джейсона и во многом помогал ему в оркестре. Джейсон прекрасно понимал, почему Алекс не пришел в восторг при виде юного музыканта. Сколько раз им приходилось отказываться от своих пожеланий относительно состава оркестра и рисковать, ведя игру с весьма сомнительными картами. Взять хотя бы Спота. Музыкант он превосходный, спору нет, но его присутствие в оркестре не слишком радовало Джейсона. Он никогда не знал, чего ждать от Спота. А Петроний!.. Ну хорошо — всем музыкантам трансатлантических рейсов было известно, что «лира» Петрония Витта несколько расстроена, чтобы не сказать сильнее. Иногда на старого итальянца находило и он не справлялся со своими обязанностями. Джейсон молил Бога, чтобы этот рейс окончился благополучно. Задача у музыкантов была несложная; в основном им предстояло играть в первом классе, где обычно все проходило гладко.
Погода обещала быть хорошей, рейс недолгим. Но играть они должны были безупречно, чисто и без сбоев. Судно было гордостью торгового флота, да и вообще британской нации, на его борту собрался настоящий конгресс миллионеров. Джейсон, верный своей привычке, уже познакомился со списком пассажиров. На «Титанике» плыли Гуггенхаймы и Асторы. Газетный магнат Стед, Исидор Штраус с супрутой, писатель Футрелле, а также чрезвычайный посланник из Вашингтона. И обычная свора людей не столь благородных кровей, картежников и бездельников. Джейсону уже приходилось играть для такой публики, и он знал, что некоторые толстосумы любят жаловаться капитану на музыкантов. Может, им просто нечем заняться, а может, хочется показать своим спутникам, что и миллионеры разбираются в музыке, кто знает. А с его музыкантами никто не мог предугадать, как сложится судьба судового оркестра.
Джейсон не без содрогания вспоминал тот рейс, когда он играл с Петронием на «Мавритании». В воскресенье капитан отправлял богослужение, и оркестр играл псалмы. Но посреди «Удивительной милости» Петроний вдруг заиграл короткие переливчатые трели — своего рода ostinato — на тему «Рэг клинового листа». Лишь благодаря присутствию духа Джейсону и Алексу удалось спасти положение. После этого злополучного богослужения на «Мавритании» Алекс поклялся больше никогда не играть с Петронием. Когда контрабасист, нанявшийся на «Титаник», не смог пойти в рейс и контора Блоков не сумела заменить его никем, кроме Петрония, Алекс пришел в ярость и хотел отказаться от рейса. Но Джейсон и Алекс были старые товарищи, и Алекс остался.
Как капельмейстер Джейсон научился неплохо разбираться в людях, во всяком случае в музыкантах. Выбирая музыканта, он искал такого, который бы крепко держался на ногах и не боялся качки и в прямом, и в переносном смысле. Кроме того, он должен был хорошо владеть своим инструментом и содержать форму в надлежащем виде. И наконец, было бы неплохо, чтобы он не начинал рассказывать историю своей жизни. Последнее, впрочем, было важно только для самого Джейсона.
Если бы Джейсон мог выбирать, Давид скорей всего не подошел бы ему. Парень наверняка сбежал из дому, здесь он выглядел так же, как бутылка шампанского, оброненная в бассейне порта. Один Бог знает, что их ждет, когда они выйдут в море. Хорошо хоть парень, по-видимому, честный и услужливый. Он без лишних слов пошел со Спотом, когда тот потребовал себе помощника для настройки рояля. Могло быть и хуже. Алексу не стоило так сердиться.
Джейсон снова перевел взгляд на Саутгемптон. Кое-где прощально махало развешанное на веревках белье. Жаждущие зрелищ толпились в порту, чтобы посмотреть, как пароход отойдет от причала.
Джейсон обернулся. Рядом с ним стоял Алекс.
— А я думал, вы приводите в порядок форму.
— Я себя неважно чувствую. Захотелось подышать свежим воздухом.
Джейсон внимательно оглядел друга. Его лицо под светлой бородой казалось серым.
— И еще хотелось посмотреть, как мы будем отчаливать. Это всегда интересно.
Они замолчали и молча смотрели, как по трапу бежали последние кочегары, пропустив на берегу по последней рюмке. На борт доставили последние мешки с почтой. Джейсон глянул на своего верного соратника. Лицо у Алекса было уже не такое серое, но он по-прежнему молчал.
Они познакомились холодным дождливым вечером больше десяти лет назад. В одном кабачке в лондонских доках, прокуренном, унылом заведении. У Джейсона был бездомный период, вспоминать о котором он не любил.
Джейсон сидел со своей скрипкой за столиком в глубине зала. Настроение у него было убийственное.
В то время он играл в пивных, чтобы заработать себе на кусок хлеба. Иногда он пытался получить работу в каком-нибудь оркестре, хотя до сих пор его усилия не увенчались успехом. Но скрипка его звучала хорошо, и он мог исполнить на заказ любую песню, поэтому его охотно приглашали в разные заведения, где он играл по полчаса за небольшие деньги. В тот вечер Джейсон уже отыгрался и пережидал непогоду в этой пропахшей мочой дыре. Большинство посетителей были изрядно пьяны, они переругивались друг с другом, дрались и под столиками потихоньку наливали себе джин из бутылки. Джейсон сидел с кружкой темного пива, уже четвертой, и надеялся, что дождь скоро кончится. Он совсем было собрался уходить, когда странная фигура у стойки привлекла внимание всех присутствующих.
Это был высокий белокурый человек с усами и бородой, голубоглазый и ладный. Будь он трезв и получше одет, его можно было бы принять за приличного господина. Но незнакомец был неухожен, обтрепан и к тому же сильно пьян. Последнее он подтвердил, неожиданно издав страшный вопль, заставивший всех вздрогнуть. Не обычный пьяный вопль, а низкий, гудящий вой, заполнивший все помещение и звучавший почти на одной ноте. Долгий-предолгий. Белокурый бородатый человек выл, откинув голову и прикрыв глаза. Он выл, пока у него в легких не кончился воздух. Потом глубоко вдохнул, откинул голову и снова завыл. Удивительно, как в одном человеке помещалось столько звука.
Гости добродушно смотрели на воющего. В этих местах Лондона люди не были избалованы развлечениями. Вот он снова откинул голову назад. И снова издал долгий жалобный вой. Будто посаженный в клетку зверь. Теперь все увидели, что он зажмурил глаза и по щекам у него катятся слезы.
— Это русский, — сказал кто-то за соседним столиком. — Он всегда воет, когда его одолеет тоска по дому. Не реже раза в неделю, если ему посчастливится своей игрой заработать достаточно денег, чтобы напиться в стельку.
Джейсон посмотрел на русского. И верно, у ног этого оборванного человека стоял футляр со скрипкой, черный и потертый. Русский опять завопил, и опять его вопль перешел в протяжный вой.
— Он скоро замолчит, — снова сказали за соседним столиком. — Он всегда перестает выть, когда его хотят выбросить прочь.
Новый вопль. Хозяин пивной подошел к русскому.
Хозяин: Ну-ну, дружок, уймись…
Русский: Ооооооооо…
Хозяин: …нам здесь не нужен твой вой.
Русский: Ааааоооооо…
Хозяин: Так нельзя, пойми же.
Русский: …оооооооооуууууу!
Хозяин: Здесь нельзя выть.
Русский (с новой силой): Ахххх! Аооооооооо…
Голоса (хозяину): Он тебя не слышит!.. Он плохо говорит по-английски… Особенно когда пьян! А сейчас он пьян… Гони его в шею!
Хозяин: Вам придется помочь мне, ребята.
Русский: Ррррр! Ррррааааоооо!
Несколько человек поднялись, чтобы помочь хозяину. Но стоило им прикоснуться к русскому, как он словно очнулся. Он что-то пьяно крикнул, наверное по-русски, и с бегущими по щекам слезами начал отбиваться.
Джейсон наблюдал за происходящим. Ему было жаль русского. Русский плакал и тосковал по дому. Одного этого было достаточно. К тому же у него был футляр со скрипкой. В Джейсоне что-то дрогнуло, обычно он не обращал внимания на драки и ссоры, случавшиеся в этих трущобах. Он вскочил, не помня себя, подошел к выходу и выставил за дверь свою скрипку. Наверное, он тоже был не совсем трезв после четырех кружек пива. К своему удивлению, он обнаружил, что рассердился, в нем клокотала ярость. От обиды за русского его охватил праведный гнев. Если русский воет, тоскуя по дому, значит, никто не смеет ему мешать! И точка! Хозяина это не касается. Разве русский не заплатил за себя?
Джейсон взревел и бросился на одного из четверых, которые держали русского. Ах так, думал он, сейчас я тебя проучу!
Это была великолепная драка. Джейсон был высокий и сильный, и хотя драться он не привык, он ловко хватал противника за штаны и отшвыривал его в сторону, как швыряют мешки с зерном. Взлетев в воздух, мешки с зерном издавали вопль, но, шлепнувшись на пол, затихали. Вскоре пять или шесть противников были уже лишены способности употреблять в этот вечер спиртное. Русскому тоже как будто улыбнулась удача после вмешательства Джейсона. Он бил, его били, но он только плевал кровью и бранился. Все больше гостей ввязывалось в драку, многие на стороне хозяина, но кое-кто вступился и за Джейсона с русским. Зазвенело разбитое стекло. Русский схватил свой футляр со скрипкой и стукнул им хозяина по голове, хозяин не остался в долгу, и русский узнал вкус собственного футляра. Джейсона, отвлекшего на себя большую часть нападающих, постепенно оттеснили к стене. Это оказалось для него роковым. Шесть человек схватили его за руки и за ноги, отволокли к двери и вышвырнули на улицу. За ним последовал русский, которого вышвырнул сам хозяин. Он пролетел по тротуару с новым воплем. Уже последним.
Пока русский лежал в луже, Джейсон сообразил, что, возможно, их ждет, так сказать, справедливое продолжение. Поэтому, когда русский, качаясь, встал на ноги, Джейсон уже нашел свою скрипку и был готов к молниеносному отступлению. Схватив русского за руку, он потянул его за собой. Они бежали в темноте, под дождем, скользили на мокрой мостовой и бежали дальше. Им нужно было скрыться, пока не появился некто в шлеме и с дубинкой. За спиной у них слышались крики и брань.
Вскоре соратники остановились в каком-то переулке. И оглядели друг друга. От драки и бега под холодным дождем русский почти протрезвел, его светлые глаза в упор смотрели на Джейсона. Под одним глазом у него уже начал наливаться фонарь. Русский улыбнулся.
— Друг мой! — воскликнул он, губы у него были в крови.
Джейсон тоже пришел в себя и теперь чувствовал себя дураком. Побитым дураком. Почему он так рисковал ради какого-то пьяного русского?
— Друг мой! — повторил русский и обнял Джейсона. Он повторял эти слова до тех пор, пока Джейсону это не надоело.
— Прощай, — сказал он и протянул русскому руку. — Зря они на тебя накинулись. — Лучше уйти, пока все это не стало смешным. Но русский не понял смысла его слов.
— Я, — сказал он, показав на себя. — Я — Алекс. Александр Бежников. Ты — мой друг. Мой друг. Да. Ты.
Мокрое от дождя лицо русского осветилось улыбкой. Последовала длинная тирада по-русски.
— Твоя скрипка, — вспомнил Джейсон. — Скрипка. Она осталась там, у них. — Он махнул рукой в том направлении, откуда они пришли. Русский понял. Он усмехнулся.
— А-а. — Он засмеялся, хлопнув себя по коленям, и смеялся долго.
— Нет! — сказал он, все еще смеясь. — Идем! — Он потянул Джейсона за собой, они прошли еще несколько улиц, русский все время смеялся. Наконец он остановился перед какой-то лавчонкой. Здесь принимали вещи в заклад.
— Скрипка здесь, — сказал русский, указывая на лавчонку. — А там, — он показал в другом направлении, — там, в пивной, только футляр. — Он снова захохотал — здорово он их обманул. Джейсон тоже не удержался от смеха. — Я, — нерешительно начал Алекс, — я пропил скрипку в пивной. Скрипка здесь. — Он показал на лавчонку.
— Ясно. — Джейсон хотел уйти.
— Здесь! — настойчиво повторил Алекс.
— Понимаю.
— Нет… нет! — сказал Алекс. — Ты мой друг! Мой друг!
— Меня зовут Джейсон.
— Да! Мой друг Джейсон! Мой друг Джейсон! Моя скрипка там. Очень, очень дешево. — Он вытащил закладную квитанцию. Скрипка. Восемь шиллингов. Немного. Столько денег у Джейсона еще было.
— Джейсон! — сказал Алекс. — Друг! Играет на скрипке, я тоже! Моя скрипка там!
Джейсон вздохнул. Наконец до него дошло, что он сглупил, заступившись за этого незнакомца. Русский знал: друзей в беде не бросают. Джейсон решительно вынул из кармана деньги, вошел в лавку и выкупил скрипку. На улице он протянул ее Алексу, и тот бережно завернул ее в свое пальто.
— Пожалуйста, — сказал Джейсон и хотел уйти. Он проклинал собственную глупость: люди всегда оказывались хитрее его.
Но Алекс удержал Джейсона. Он хлопнул его по плечу, казалось, он сейчас снова заплачет.
— Ха-ха! — крикнул он. — Ха-ха! Смотри! — Он достал из кармана кожаный кошелек. Вынул из него восемь шиллингов и протянул их Джейсону. И снова засмеялся.
— Там, в пивной… — Он продолжал хлопать Джейсона по плечу. — Я не успел расплатиться!
Так началась их дружба, и она выдержала испытание временем. Джейсон невольно улыбался, думая об этом. Отвязаться от этого странного русского он так и не смог, тот впился в Джейсона как клещ и уговаривал его играть вместе. Как бы там ни было, а у двоих оказалось больше возможностей, чем у одного. Поэтому с тех пор они играли в пивных, трактирах или на улице — Джейсон первую скрипку, Алекс — вторую. Вскоре Джейсон обнаружил, что ему не хватает Алекса, если тот долго не появляется. У них образовалось своеобразное вольное товарищество, образовалось само по себе, без слов. Без слов потому, что вначале Алекс плохо понимал и говорил по-английски. И хотя со временем он овладел языком, дело было вовсе не в словах. В основе их дружбы лежало что-то другое, может быть, та общая драка, а может, то, что они оба были бездомны в этом большом городе. Дружба выстояла, вопреки их несходству.
Они мало рассказывали о себе. Об Алексе Джейсон знал только, что до той драки в пивной он прожил в Лондоне четыре месяца. О себе он рассказал, что был студентом, но из этого ничего не получилось. Почему и каким образом Джейсон бросил учение, Алекса не интересовало.
Со временем они попали в оркестр мюзик-холла, потом играли в зимнем саду одного отеля. В 1908 году нанялись играть на пароходах компании «Кунард Лайн».
С тех пор они все время плавали по морям. Играть на пароходах считалось почтенным занятием, это была постоянная работа, и она неплохо оплачивалась, хотя за последние полгода их жалованье уменьшилось на целый фунт.
Джейсон смотрел на Алекса, перегнувшегося через поручни и прижавшегося к ним грудью. Как он изменился, подумал Джейсон. В последнее время Алекс стал упрямым и часто раздражался по пустякам. Джейсон полагал, что на друга опять напала тоска по родине, которая обычно обострялась у него весной или в начале лета. Но тут было что-то другое. Алекс смотрел на город, и лицо у него было грустное.
Нос и скулы немного заострились, кожа натянулась. Глаза провалились.
О чем он думает? — спрашивал себя Джейсон. О том же, о чем думаю я, глядя на город, который мы покидаем? Неужели и ему кажется, что белье на веревках словно машет нам на прощание? Или он думает на своем родном языке и видит мысленно города и людей, которых я никогда не видел? Думает о чем-то, чего никто, кроме него, не знает; о лицах и голосах, которые знал в детстве? О тихих вечерах до того, как началась жизнь? Я никогда ничего у него не спрашивал. И не смогу спросить.
Гудок прогудел три раза, низкому тройному гудку на берегу ответило эхо.
Швартовы были отданы, на борту закрепили буксирные тросы. Три небольших буксира, сильных, как великаны, начали медленно выводить судно на фарватер.
Отплытие. На мостике рядом с капитаном стоял лоцман. Толпа на причале махала руками, все прогулочные палубы были заполнены пассажирами; они размахивали шарфами и платками и непрерывно кричали от восторга.
Джейсон и Алекс стояли, как прежде, они не кричали и не махали.
Когда «Титаник» вышел на фарватер и буксиры развернули его на девяносто градусов, чтобы начать медленный спуск по реке, произошло нечто непредвиденное. С кормовой палубы все было хорошо видно. Вдоль фарватера у причалов стояло много судов, которые задержала там забастовка угольщиков, и когда «Титаник» проходил мимо стройного корпуса винтового парохода «Нью-Йорк», тот неожиданно сдвинулся с места, точно корабль-призрак. «Титаник» привел в движение воду в узком бассейне порта. Громкий, как выстрелы, треск лопнувших манильских канатов был слышен даже на корме, где стояли Джейсон и Алекс. «Нью-Йорк» быстро отошел от берега кормой вперед; словно огромное копье он летел на «Титаник». Столкновение казалось неизбежным. Пассажиры испуганно отпрянули от поручней, на борту началась паника. Машины «Нью-Йорка» не работали, он был неуправляем. Прошло несколько безумных секунд. Один из буксиров, маленький «Вулкан», уже отпустивший «Титаника», ринулся к неуправляемому судну, чтобы попытаться взять его на буксир. Со второй попытки удалось забросить на него трос. «Нью-Йорк» неумолимо приближался к «Титанику». Манильский канат взвизгнул, когда «Вулкан» изо всех сил потянул «Нью-Йорк» за собой. Столкновение было предотвращено, но между судами оставалось не больше пяти футов. Крохотный «Вулкан» медленно, но уверенно потащил «Нью-Йорк» обратно к причалу.
На палубах «Титаника» пассажиры пришли в себя. Потом вспыхнуло ликование.
Пока «Нью-Йорк» снова пришвартовывали и укрепляли швартовку других судов, «Титаник» почти не двигался, чтобы несчастье не повторилось. Благодаря находчивости экипажа буксира удалось избежать катастрофы, которая помешала бы предстоящему трансатлантическому рейсу, а то и стоила бы человеческих жизней.
Все обернулось лишь часовым запозданием.
Джейсон и Алекс спустились с палубы, перед уходом они плюнули в воду, чтобы дурное предзнаменование потеряло силу.
Когда «Титаник» второй раз медленно выходил на фарватер, никаких происшествий не случилось. Был подан сигнал к ленчу, и пассажиры потянулись к ресторанам и обеденным залам.
В салоне перед роскошным рестораном первого класса уже сидел оркестр, строгий, подтянутый, и под руководством капельмейстера Джейсона на прощание с Англией играл веселые мелодии. Пока судно шло мимо острова Уайт, пассажиры, еще взволнованные недавним происшествием, медленно собирались к столу.
Джейсон поднялся на палубу, и его встретил закат; он устал, потому что они играли почти весь день. На западе над самым горизонтом висел красный шар. Небо было прозрачное, как стекло. Его очистил ветер.
На корме пели эмигранты. Кто-то принес аккордеон и заиграл жигу. Вокруг тут же столпились люди, счастливые, еще не верящие, что путешествие уже началось. Джейсон никогда не мог понять радости этих людей, по их лицам он видел, что перед ними открывается что-то таинственное, что-то непостижимо прекрасное, страшное и важное: они покидали Европу, покидали дом и отдавали себя во власть будущего. Они вступали в чистилище между своим домом и чем-то новым, совершенно неведомым. Многим из них уже не суждено было увидеть старый континент. Джейсон достаточно хорошо знал Нью-Йорк, чтобы понимать, что их там ждет.
Ему все это казалось тупым и бессмысленным. Он не понимал радости, пылавшей на лицах эмигрантов, как не понимал и вдруг набегавшей на эти лица тени, когда в припеве говорилось о прекрасных холмах Корнуолла, или откуда они там приехали. Ему было одинаково чуждо и их стремление обрести новый дом, и тоска по старому.
Или он просто не хотел ничего этого понимать?
Его залил красный свет. Опять. Джейсон снова купался в этом зареве. Тяжелое, сытое солнце окрасило море. Звонкая песня эмигрантов и их смех превратились в мяч, который то взлетал к небу, то подпрыгивал по поверхности воды. И тут к Джейсону вернулись его утренние мысли, мысли о том, другом. То красное зарево, помнишь его? Помнишь то утро, когда солнце текло к тебе, словно река зла? Голоса на корме стали частицей воспоминания, частицей мерцавшей в нем картины, частицей того утра, когда верное время перестало быть верным.
Было позднее сентябрьское утро. Через матовые высокие окна со свинцовыми переплетами солнце падало на дубовые панели и пол старого школьного холла. Все было окрашено этим светом. Темнота, притаившаяся под потолочными балками, походила на сгустки запекшейся крови.
Из коридоров доносились крики мальчиков. Иногда мальчики, оживленно болтая и смеясь, пробегали через холл, спеша из одной классной комнаты в другую. Это была старая часть школы. Над панелями висели гербы и портреты адмиралов. У одной двустворчатой двери стояли два рыцарских доспеха, у другой — два копья.
В холле, повернувшись лицом к окну, стоял высокий рыжеволосый мальчик. Он закрыл руками лицо и не двигался, словно вокруг него ничего не существовало. Он не замечал тех, кто проходил по холлу.
Он видел только красное зарево, и больше ничего. Оно проникало между его пальцами, прижатыми к глазам. Это был уже не обычный свет, но нечто другое, более сильное, причинявшее боль. И оно вторгалось в него.
Все остальное казалось далеким аккомпанементом, некоей сопровождающей мелодией. От каменного пола исходил холод, ледяная нежность, тянувшая его вниз, он думал: я сейчас упаду. Я хочу упасть. Но он не упал, зарево крепко держало его и не желало отпускать.
Из нагрудного кармана его школьной формы торчала какая-то бумага. Она тоже была окрашена заревом.
Джейсон стоит на каменном полу и плачет.
Отныне он всегда, всегда будет плакать над этим утром. Отныне этот свет всегда будет мерцать в нем, и день так никогда и не начнется. Он навсегда запомнит письмо и сдержанные слова, которые директор произнес перед тем, как освободить его от уроков на весь день. Он запомнит, что Джейсон, который был уже не им, но другим, старым Джейсоном, вежливо поблагодарил директора, вышел из его кабинета и исчез насовсем.
Не успел он уйти дальше холла, как у него брызнули слезы; вот тогда-то он и увидел то красное, что текло в стрельчатые окна. Он не знает, сколько времени простоял неподвижно. Ему четырнадцать лет. Но у него нет возраста.
За три года до этого отец ходатайствовал о получении поста полкового врача в Индии, недалеко от Мадраса. Доктор Кауард устал, и ему было полезно сменить обстановку. Там, на Востоке, проводились весьма важные исследования по интересующей его теме, и отцу Джейсона хотелось принять в них участие. Кроме того, в Индии хорошо платили. В тот год Джейсон в любом случае должен был поступить в школу-интернат, в один из лучших, конечно. Его отправили в интернат вопреки желанию матери, да и отца тоже. После отъезда родителей прошло два с половиной года, всего отцу предстояло проработать в Индии три года. Когда в то утро, сразу после утренней молитвы, Джейсона позвали к директору, он решил, что от родителей пришло запоздавшее поздравление с днем рождения.
Группа мальчиков замечает в холле неподвижную фигуру. Они переглядываются. И подходят поближе.
— Красная шапочка, — говорит кто-то.
— Петушачий гребень!
Слова звучат тихо, но обидно. Мальчики обмениваются насмешливыми взглядами — Джейсон не похож сам на себя. Он их не замечает.
— Лунатик! — говорит один.
— Глухой! — подхватывает другой.
Джейсон и в самом деле в то утро словно оглох. Лишь когда один из больших мальчиков, осмелев, бьет его по спине, он оживает. Нерешительно делает шаг вперед, оборачивается и смотрит на них незнакомым взглядом.
Они полукругом стоят перед ним. В красном зареве их лица кажутся покрытыми пеленой. Фигуры черны как уголь.
Мальчики снова переглядываются. Было бы неплохо вздуть кого-нибудь здесь, в самом холле, это был бы настоящий подвиг. Слава о нем сохранилась бы на долгие годы.
А Джейсон жаловаться не станет, на это у него ума хватит.
Джейсону несладко жилось в этой школе, хотя кое-кому приходилось еще хуже. Словно легкое, далекое дуновение перед ним возникает одна картина. Однажды в лесу отец показал ему муравейник. Строго соблюдая порядок, в нем прилежно трудились коричневые муравьи. Отец рассказал об их организованном сообществе, о господствующей у них иерархии, данной самой природой, о том, что каждый муравейник — это большой единый организм. Они вместе наблюдали за муравьями. Наблюдение. Одно из отцовских словечек. Отцу весь мир представлялся чем-то, что заслуживало наблюдения, каждое явление подчеркивало какое-то другое. Отец подвел Джейсона к другому муравейнику, ярдах в ста от первого, взял там маленького черного муравья и положил в спичечный коробок.
— Теперь перейдем к другому наблюдению, — сказал он. — Смотри, что случится, когда я выпущу этого паренька к другим.
И Джейсон наблюдал, как на чужого муравья, едва они с отцом его выпустили, напали хозяева муравейника. Они набросились на него и закусали до смерти, несмотря на его отчаянное сопротивление. Потом бесцеремонно утащили его — наверное, в одну из своих кладовых или же чтобы использовать в качестве строительного материала.
— Они напали на него, потому что от него исходил чужой запах, — объяснил отец. Джейсон кивнул. — Считается, что таким же образом тело защищается от инфекции. Организм, единое целое, борется и отторгает все чужое, он реагирует на это, как муравьи на чужой запах.
За три года в школе Джейсон на себе испытал, что значит обладать чужим запахом. В нем было что-то отличавшее его от других. И сам Джейсон, и остальные мальчики безошибочно это чувствовали. Это послужило причиной вечных насмешек над его рыжими волосами, и даже его фамилия — Кауард[82] — давала повод для всяких обидных прозвищ. Но в чем заключалось это что-то, Джейсону было неясно. Может, отчасти дело было в том, что Джейсон, единственный ребенок в семье, общался только с родителями, он говорил на языке взрослых, употребляя слова и выражения, которые почерпнул в научных книгах и опытах. Может, мальчики ополчились на него за то, что он играл на скрипке и пел в школьном хоре. Или же учуяли, что он жил и учился в школе в одном из неблагополучных районов Лондона. Однако ни по отдельности, ни вкупе это не объясняло Джейсону, почему отверженным стал именно он. Ему все-таки казалось, что главное в чем-то другом — было в нем самом и вокруг него что-то такое… Джейсон не мог этого понять.
«Никогда не ябедничай», — сказал ему отец перед отъездом в Индию. Эти слова Джейсон увез с собой в школу и строго им следовал.
Он наябедничал только один раз, но тогда дело касалось не его самого. Старшие мальчики обидели малыша по имени Рик. Холодным зимним утром они налили ему в штаны воды, без всякой причины, просто их распирало от жажды деятельности. Рик замерз и получил воспаление легких, это всполошило всю школу. Джейсон назвал виновных, не заботясь о том, какие это будет иметь для него последствия. И не раскаялся в своем поступке. Даже после неоднократных пакостей со стороны мальчиков. Они пачкали глиной его учебники, рвали тетради с записями лекций и домашними заданиями. Надрезали струны, так что те лопались одна за другой во время школьного концерта, в котором Джейсон исполнял соло. У Джейсона была небольшая коллекция образцов природы, которую он собирал в свободное время. Однажды утром, когда он забыл запереть дверь своей комнаты, он нашел коллекцию разоренной, птичьи яйца были разбиты, майские жуки раздавлены и рассыпаны по столу.
И все-таки он не жалел, что назвал тогда виновных. Он считал, что поступил правильно, и написал о случившемся родителям, хотя и смягчил свой рассказ, умолчав о постигшем его возмездии. В ответном письме отец подтвердил правоту Джейсона. Поэтому Джейсон ходил с высоко поднятой головой, пока месяца через два не застал того самого Рика, которому в штаны налили воды, на месте преступления: Рик насыпал песок в его чернильницу. Он не мог забыть глаза Рика, испуганные, жалкие. Но в них не было и тени стыда. И Джейсон понял, что Рик поступил так без какого-либо принуждения со стороны мальчиков.
И тогда Джейсон ударил маленького Рика. Ударил по лицу, изо всей силы, ослепленный гневом и разочарованием. Потом директор наказал его розгами за то, что он ударил младшего. Это было почти год назад. После того случая в Джейсоне как будто что-то сломалось. Ему стало труднее терпеть насмешки и издевательства. Мучители почувствовали его слабость и еще больше осмелели.
Джейсон с нетерпением ждал возвращения родителей из Индии; ждать ему оставалось еще полгода. Он радовался каждому письму от них и сам писал им раз в неделю. Читая живописные рассказы матери о важных и незначительных событиях их жизни и рассказы отца о его работе или о незнакомой природе, Джейсон словно переносился в ту далекую страну; он ощущал жару, пряные, незнакомые запахи, видел тощих коров, расхаживающих по улицам. Слышал пение цикад по ночам. Все окружающее исчезало — школа, форма, надоевший крикет, вопли мальчишек, их издевательства, все это переставало существовать, оставалась только тоска. Письма помогали Джейсону. И нынче, когда его вызвали к директору, он ждал, что получит поздравление с днем рождения…
Мальчики окружили его. Он смотрел на них незнакомым взглядом, потому что находился в другом мире. Внутренний голос, сладкий, искушающий, шептал ему, что он должен позволить им все, даже избить его, чтобы все пришло в равновесие, чтобы он исчез, уничтоженный их руками. Теперь ему было все равно. Он с нетерпением ждал, чтобы они начали его бить. И вместе с тем что-то в нем — опять это что-то — противилось такому желанию. Он ощущал окружающую действительность, собственное непонятное бытие; оно расходилось вокруг него большими кругами, и он догадывался, что все погибнет, что сам он утонет и исчезнет, если позволит им бить себя. Поэтому, когда первый мальчик занес руку для удара, Джейсон поднял руки к лицу, впился ногтями в кожу и разодрал ее, оставив на щеках глубокие царапины. Один раз, потом другой, теперь царапины были глубже и длиннее.
Мальчики окаменели. Они не спускали с Джейсона глаз и видели, как у него сперва по щекам, а потом и по шее потекли ручейки темной крови. Молча они смотрели, как он повторил эту экзекуцию. За все время он не издал ни звука, но его крепко сжатые губы побелели. Глаза сузились, и за слезами были видны только черные зрачки.
Мучители в страхе отпрянули от него.
— Что это с ним? — шепнул один из них. Джейсон снова расцарапал себе лицо. Он уже ни о чем не думал, не помнил того, что случилось, только чувствовал боль в щеках и бегущие из глаз слезы, соленые слезы, которые смешивались с его кровью. Мальчики все еще стояли вокруг него, он различал их сквозь слезы. Кто они? Почему не ушли? Почему не могут оставить его наедине с солнцем, оставить его здесь одного, позволить ему смотреть? Он больше не царапал себе лицо, он снова повернулся к окну. И тут же забыл о мальчиках. Солнце поднялось выше, и его красный свет лился в окна еще неудержимей, чем раньше. Он падал на окровавленное лицо Джейсона, сливался с ним, и царапины горели огнем. Хорошо, что они горели, это было правильно.
Теперь Джейсон уже рыдал, икая и протяжно всхлипывая.
В одной из двустворчатых дверей появился Сондерс, учитель естествознания. Этот рассеянный человек с седой бородкой редко замечал, что происходит вокруг него. Однако что-то в этой группе возле окна, в этих неподвижно застывших фигурах, должно быть, насторожило его, потому что он остановился, не спуская с них глаз. Нахмурил брови. Потом подошел к ним. Они его не заметили. Не заметили, пока он не спросил:
— Что тут происходит?
Они тут же обернулись к нему, испуганные. Но Сондерс понял, что испугались они не его. Он никогда не внушал им страха. Их напугало что-то другое. Он бросил на них беглый взгляд, узнал присутствующих. У них были еще такие детские, не тронутые жизнью лица, что Сондерс каждый раз поражался, когда заставал их за какой-нибудь злой проказой. Он не понимал, откуда в них столько злобы. Смотрел на их лица и не понимал. Сондерс был ученый-натуралист, приверженец Дарвина, он не верил в библейское грехопадение. Но иногда ему приходило в голову, что какое-то биологическое грехопадение все-таки было.
Наверное, с человеческим родом произошло что-то ужасное, если дети человеческие могут… Сондерс увидел фигуру, обращенную к окну. По рыжим волосам он узнал Джейсона Кауарда, страстно любившего естественные науки. Сондерс прикусил губу и сердито кашлянул.
— Марш отсюда! — Несколько секунд мальчики не могли сдвинуться с места, они словно оцепенели. — Марш отсюда! — прошипел он. И они ушли, очень медленно. Лишь когда они покинули зал, внимание Сондерса обратилось на Джейсона, стоявшего неподвижно, как и прежде. И только повернув Джейсона к себе, учитель увидел его щеки, блестевшие от льющейся по ним крови…
Сондерс увел Джейсона в свою квартиру, там его жена промыла Джейсону царапины спиртом и залепила их пластырем. Сондерс отменил свои уроки. До полудня он разговаривал с Джейсоном, пытаясь вернуть его к действительности. Потом пошел к директору.
Но еще до того, как солнце достигло зенита, вся школа уже знала, что Джейсон Кауард, этот рыжий трус, сошел с ума.
Но Джейсон не сошел с ума. Он просто плакал над письмом. То утро обозначило для Джейсона вступление во взрослую жизнь и уже осталось с ним навсегда. Днем и ночью, долгие годы, оно возвращалось к нему: письмо — черные буквы на белой бумаге, залитые красным светом. Ему следовало призвать Бога к ответу и спросить, что означает это письмо. Ему следовало впасть в необъяснимую, безудержную ярость. И эта ярость, принимая различные формы, должна была увести его далеко от той жизни, которая, по-видимому, была ему предназначена.
Все изменилось.
Считается, будто дети легко забывают, будто им легче жить дальше. Так думали и о Джейсоне. На самом же деле он стал другим. Полученное известие так подействовало на него, что одно воспоминание о нем изменило и самого Джейсона, и всю его жизнь. Он почти физически ощущал это воспоминание.
Позже, руководствуясь здравым смыслом, он, наверное, признался бы самому себе, что с человеком может случиться кое-что и похуже. И тем не менее то утро рассекло его жизнь на две части. После него он стал другим, он сам не узнавал себя.
В письме не содержалось поздравления с днем рождения. Вместо поздравления в нем было короткое официальное сообщение о том, что отец и мать Джейсона Кауарда, доктор медицины Джон Кауард и его жена Алиса, урожденная Кларк, умерли в своем доме в Индии, в Веллоре, штат Мадрас, от еще не изученной инфекционной болезни. Департамент выражает искренние соболезнования и глубокое уважение…
Джейсон пережил несколько тяжелых недель. Родственникам надлежало договориться, кто из них возьмет на себя опеку над мальчиком; потом в соответствии с завещанием распорядиться оставшимся имуществом; коллеги и друзья доктора Кауарда заказали службу по усопшим, которых поспешили похоронить в Индии. Джейсон вместе с тетей Мейбл, о существовании которой он почти не помнил, сидел в церкви на первой скамье, с невидящим взглядом, сжатыми губами и с красными следами царапин на щеках, и слушал все, что говорилось о докторе Кауарде; оказывается, доктор Кауард был выдающийся человек. От частого повторения это имя стало казаться Джейсону чужим, настолько чужим, что ему почти удалось забыть, о ком идет речь. Этот человек со свойственными ему идеализмом и состраданием к людям, неиссякаемым трудолюбием и волей являлся примером, образцом и источником вдохновения для своих коллег. За честь, за высокую честь почитали они свое знакомство с этим человеком; глубоко потрясенные его безвременной кончиной и вместе с тем благодарные Богу за дружбу с ним, они собрались здесь, чтобы почтить память этого человека и его жены, — Джейсон заметил, что некоторые из этих глубоко потрясенных коллег отца украдкой поглядывали на часы. Тетя Мейбл со скорбными влажными глазами на продолговатом лице смотрела прямо перед собой. Все-таки она была сестрой отца, они вместе выросли в маленькой усадьбе священника на берегу Северна, наверное, они вместе играли, разговаривали, но Джейсон не мог уловить в ней ничего отцовского. В то время ему вообще все люди и все происходящее вокруг представлялось чужим. Все это как бы не касалось его.
С цепенящим душу ужасом он слушал надгробные речи и убеждался, что трогательные и теплые слова не производят на него никакого впечатления.
И потому, когда этот тяжелый час настал, когда заботливые родственники и друзья родителей, в том числе адвокат отца, собрались, чтобы подумать о будущем Джейсона и решить, что следует продать, чтобы обеспечить ему хорошее образование, они обнаружили, что этот осиротевший мальчик вполне покладист и не столь сентиментален, как они думали. Да, он был на диво покладист.
Этот сеанс происходил в доме Джейсона, который в отсутствие хозяев стоял опустевший и запертый. На мебель были надеты чехлы, картины сняты со стен, ковры скатаны и вещи упакованы в ящики и сундуки. Серьезные взрослые люди держали военный советв гостиной, кто-то принес бутылку хереса, херес разлили в принадлежавшие матери маленькие рюмки из тяжелого стекла с серебряными ножками. Теперь серебро потемнело. Джейсон, в черной школьной форме, неподвижно, как истукан, сидел на стуле возле рояля. Щеки у него пылали, по дороге из миссионерской гостиницы, где они жили в эти дни, тетя Мейбл даже спросила, нет ли у него жара. И вот они сидели здесь. Взрослые с трудом находили нужные слова, двигали стульями, покашливали.
Джейсон оглядел комнату. Она была похожа на карикатуру того дома, в котором прошло его детство. Сходства почти не осталось. Она была чужая, уже не его.
Наконец адвокат Скотт проскрипел, что прежде всего следует найти решение, которое наилучшим образом послужило бы интересам Джейсона. Доктор Кауард не был состоятельным человеком, имущество не свободно от долгов, и страховка весьма скромная, но если всем правильно распорядиться, имея в виду реализацию имущества, назначить с общего согласия экономного и… э-э… заботливого опекуна…
Лица присутствующих обернулись к Джейсону, испуганные, серьезные. Джейсон кивнул, такой же серьезный, как они.
— Как мужественно он держится, — тихо проговорила тетя Мэйбл. Она стояла у окна; белые полотняные занавески были отдернуты, и от пронизанного дождем осеннего света комната и лица присутствующих светились бледным приятным сиянием.
— Второй этаж уже сдан, и в дальнейшем следует сдать весь дом, дабы обеспечить Джейсону твердый годовой доход. Вместе с тем владению недвижимостью сопутствует целый ряд обязательств практического и финансового свойства, даже если дом находится в городе… Если же дом продать, а вырученные деньги вложить…
Джейсон наблюдал. Изучал комнату, в которой они сидели. Его наблюдение открыло ему, что это самая обычная комната, ничего особенного в ней нет. Гостиная, каких тысячи. Он подумал о своей комнате в мансарде; он знал, что она стоит пустая, но все-таки поднялся наверх. Он узнал только кровать и ночной столик. Словно увидел собственную старую фотографию. Небо в окне мансарды было белесое. Джейсон закрыл дверь.
Дядя Ральф, мамин кузен, робко кашлянул и взглянул на часы. Адвокат Скотт долго не мог добраться до сути. Джейсон наблюдал за своим родственником, когда тот смотрел на часы. Наблюдал и понимал, что они занимаются самым обычным делом: иногда на почтенных деловых людей вдруг ложится ответственность и личного, и морального свойства за судьбу осиротевшего ребенка. Никто не предполагает такого поворота событий, но, будучи джентльменами, они принимают на себя эту ответственность. Тратят свое время. И если сейчас они поглядывают на часы, то, по известным причинам, стараются делать это незаметно. Жизнь идет своим чередом. Все это было понятно Джейсону до такой степени, что он утвердился в своем решении ничему и никому не чинить помех. Во время обсуждения он почти не говорил, хотя в действительности был весьма разговорчивый мальчик, и, если б они знали его получше, это молчание показалось бы им подозрительным. Впрочем, что такое «в действительности»? И что такое теперь действительность? Они ничего не знали о нем; вот и все. Это давало ему определенное преимущество.
Когда стали решать судьбу вещей, все прошло гладко и безболезненно. Доктору Кауарду, доброму старому Джону, безусловно, было бы приятно, если б его сын — помимо своих личных воспоминаний — сохранил что-нибудь из мебели, какую-нибудь картину или вещь… может быть, что-нибудь из инструментов, которыми его отец пользовался как практикующий врач… Адвокат Скотт был в этом уверен. Поэтому если Джейсон хочет что-нибудь взять на память… Например, стенные часы…
Но стенные часы были вскоре предназначены на продажу. А также столовая, кожаные вольтеровские кресла, этажерка, буфет с его содержимым… В речах достопочтимых участников собрания, по мере того как оно приближалось к концу, появилась заметная напряженность. Какое невообразимое множество мебели и вещей составляют дом! Дом состоит из вещей. Джейсон равнодушно наблюдал. Человеческий дом похож на кукольный, устроенный в коробке из-под обуви, туда ставят игрушечную мебель, а потом поселяют в нем папу, маму, одного или двух детей и собаку. И тогда получается дом. Но в доме Джейсона многого не хватало, в том числе бультерьера Эрнеста, который был у него до того, как он уехал в школу. Джейсону ужасно не хватало Эрнеста с его холодным, влажным носом. Перед отъездом отец безболезненно усыпил пса. Родители сказали, что Эрнест будет жить у добрых людей, но Джейсон знал, что они лгут, и знал также, что отец знает, что ему это известно.
Итак, тут не было Эрнеста, он жил у каких-то добрых людей… От дома остались лишь кое-какие вещи, и еще сам Джейсон, и Джейсон старался не мешать вещам. Все это представлялось ему простым, как обувная коробка. Вещей оставалось все меньше и меньше. Вскоре было продано серебро; даже тетя Мейбл и ее муж-священник захотели приобрести кое-что из вещей, а также кузен матери Ральф… Джейсон не возражал. Он был так покладист, что адвокат Скотт заподозрил, что Джейсон не отдает себе отчета в происходящем, Поэтому он начал играть роль искусителя, он так и сыпал аргументами против продажи той или иной вещи, выступая от имени Джейсона и противореча самому себе. Адвокат как будто вел процесс против самого себя, это было забавно. Может, Джейсон все-таки хотел бы сохранить кое-какие картины — хранение организовать нетрудно, — может, он потом пожалеет, что так легко от них отказался? Нет? Ну ладно, в таком случае они пойдут на продажу.
Продажа шла бойко, какое-то вялое безразличие витало в комнате. Вещи уходили.
Лишь один раз Джейсон заколебался. Очередь дошла до больших кованых сундуков и ящиков, которые стояли в подвале, перед Джейсоном неожиданно возник предмет, лежавший в футляре, обитом внутри бархатом: телескоп. Линзы от фирмы «Чане» в Бирмингеме, рефрактор три с четвертью дюйма, теоретическая разрешающая способность в две секунды дуги.
Джейсон побледнел при виде телескопа.
— Ну? — мягко спросил адвокат Скотт. — Красивый инструмент. Это твой?
Джейсон не отрывал глаз от телескопа. Воспоминания летели сквозь него, как падающие звезды.
— Нет. — Он отвел глаза.
Взрослые переглянулись.
— Наверное, это папин телескоп, — сказал Джейсон, собравшись с духом. — Я никогда… особенно не интересовался астрономией.
— Но ты хотел бы его сохранить? — Опять адвокат Скотт, острые глаза адвоката сверлили Джейсона.
— За такой телескоп можно выручить много денег, — безразлично сказал Джейсон.
И опять всех охватило какое-то приятное оцепенение. Речь зашла о будущем Джейсона и об оставшихся медицинских приборах и книгах доктора Кауарда. Слово взял муж тети Мейбл, священник Чедуик, коренастый, скромного вида человек, говоривший нараспев. Он ко всему относился практически.
— Я полагаю, — сказал он, — что со временем Джейсон начнет изучать медицину. — За столом закивали. Джейсон видел священника словно через стекло, их отделяла друг от друга изрядная часть вечности. Потом он стал рассматривать свои руки. — Принимая во внимание этот факт, а также тот факт, что… если мне будет позволено заметить… что изучение медицины требует времени и денег, а медицинские книги и инструменты весьма дороги, то… подходя к делу с практической точки зрения… — Священник Чедуик взглянул на доктора Фолса, принимавшего участие в разговоре на правах друга и коллеги отца Джейсона. — Может быть, вы, доктор Фоле, просмотрели бы… если мне будет позволено заметить… исключительно с практической точки зрения… все инструменты и книги, какие здесь есть. Хорошо, если бы вы отобрали наиболее ценные, дабы сохранить их, принимая во внимание будущие занятия Джейсона, чтобы, когда придет время, мы избежали крупных и ненужных расходов на приобретение новых.
Доктор Фоле коротким кивком откликнулся на этот призыв. Джейсон во все глаза смотрел на собравшихся, смотрел и не понимал, что он видит. Издалека до него донесся чей-то голос, почти незнакомый:
— А это? — Тетя Мейбл подняла толстую книгу в коричневом переплете. — Надеюсь, ты возьмешь эту книгу, Джейсон? — В ее голосе звучала надежда.
Джейсон бросил взгляд на книгу. Это была иллюстрированная Библия, мамина иллюстрированная Библия.
— Да, — сказал он. — Я буду ее читать.
Тетя Мейбл осторожно погладила его по голове.
Да, все идет так легко, так гладко. Он очень покладист. Вещи скользят мимо него, он отпускает их, словно они никогда не принадлежали ему, словно он никогда не прикасался к ним. Все получилось, как он и предполагал. Условились, что его опекуном будет священник Чедуик. Теперь на каникулы он будет приезжать к нему, в его маленькую усадьбу в Девоне — это прелестное место, Джейсон, с лугами, садами, лошадьми. Кузен матери Ральф жил в Сити, он был холост, и ему было неудобно иметь в доме подопечного. Но адвокат Скотт успеет договориться с биржевым маклером о помещении денег, прежде чем тот облачится в пальто, с видом, внушающим доверие, приподнимет цилиндр и покинет место встречи. Доктор Фоле, старый коллега отца, пожелает Джейсону счастья и уверит его, что в любое время готов оказать ему помощь, он будет держать с ним связь и, когда придет время, постарается помочь ему с образованием. После этого доктор исчезает, а вместе с ним с ладони Джейсона исчезает и ощущение его рукопожатия. Они уходят, все вместе.
Вещи, вещи и время покидают его. Дом с медной дощечкой. Камин с часами на полке, часами, которые отсчитывали секунды благодати, секунды детства. Красная плюшевая кушетка, на которой кто-то отдыхал, рояль, еще хранящий воспоминания. Все так легко, легко. Теперь Джейсон другой. Он знает, что стал другим. Он возвращается в школу уже другим, как будто обогатившимся чем-то новым за эти недели. Учителя и ученики встречают его робкими взглядами. Он их не знает. Это легко. Он набрасывается на учебники, почти с отчаянием, словно ища чего-то.
Отныне он бездомный.
И медленно потекли годы. Они проходили мимо с занятиями и экзаменами, с каникулами, проводимыми в благожелательном, но слишком тихом и чужом доме тети и дяди в Девоне.
Джейсон стал другим.
Это проявлялось в странных поступках, которые он совершал в школе. Сперва их приписали тому, что Джейсона выбила из равновесия пережитая им трагедия, однако его поведение не менялось, напротив, оно становилось все более вызывающим, подчеркнуто вызывающим. Пришлось даже прибегнуть к сильным средствам. На сцене появились розги. Учителя считали несовместимым со своими джентльменскими принципами наказание ученика, только что пережившего тяжелую потерю, однако вскоре всем стало ясно, что иного выхода нет. Джейсон перенес наказание без единого звука, он держался даже дерзко, если принять во внимание его проступок. Когда же и телесное наказание не дало результатов, пришлось написать письмо тете и дяде Джейсона. Со временем таких посланий у них накопилось много, а сообщения, содержавшиеся в них, приняли такой характер, что это пришлось довести до сведения адвоката Скотта. Поведение Джейсона давало все больше поводов для огорчений.
Как описать или объяснить то, что с ним происходило? Когда Джейсон вернулся в школу, между ним и остальным миром возникло расстояние, стеклянная стена, необъяснимое, холодное безразличие, не подпускавшее к нему близко никого и ничего. Он ускользал от всех взглядов. Сделался как бы невидимым. В том числе и для учителей. На него не действовали ни похвалы, ни наказания. Холодно и равнодушно он принимал хорошие оценки; отстраненно, почти презрительно взирал на директора, когда тот исполнял наказание. В Джейсоне появилось что-то неприступное и опасное, в него словно что-то проникло, подобно тому, как бродяги проникают ночью в подвал дома, чтобы устроить там пирушку. Когда он отвечал на уроке, глаза у него были темные и серьезные. Он редко улыбался, и улыбка у него была осторожная, мимолетная, как снег, она быстро таяла на его лице. Учителям не нравилась эта улыбка, они улавливали в ней неуважение, непонятное им упрямство. Джейсон ни в чем не принимал участия, ни в хорошем, ни в дурном. Да, людям было трудно понять произошедшую в нем перемену. Неожиданно он оказывался заводилой, если порой, правда редко, ему этого хотелось. Теперь уже он придумывал и осуществлял многие шалости и проказы. Он как будто не осознавал своей новой роли, как будто и не добивался ее, она была ему не нужна. Расстояние между ним и учениками по-прежнему оставалось большим, они остерегались его, побаивались, в нем было что-то безучастное, значительное и опасное. Что-то, позволявшее ему смотреть на них сверху вниз. У него была своя, особая, спокойная манера просить учеников о чем-то, часто ему было достаточно одного взгляда, чтобы заставить их повиноваться себе. Сам же он точно стоял в стороне, и было похоже, что его проделки не доставляют ему никакой радости.
За последующие два года Джейсон сильно возмужал, стал высоким и сильным.
Сам же он все еще продолжал чувствовать, будто обладает чужим запахом, будто что-то в нем отличает его от других. Только теперь это «что-то» изменилось, созрело, вылупилось и забило темными крыльями. Это была холодная отстраненность и тихое, беспросветное отчаяние. Джейсон обнаружил, что ему нравится расстояние, возникшее между ним и всем миром. Он научился манипулировать учениками, заставлять их подчиняться, и они пресмыкались перед ним. Ему было приятно, что господство над ними не требует от него никаких усилий и душевного волнения, это давалось ему легко, очень легко. И мало-помалу в нем выросло сильное, неодолимое желание бунта, почти ненависть. Ненависть к школе, к учителям, к ученикам, к тете и дяде и к их мирной маленькой усадьбе. Он всюду чувствовал себя чужим. Он бездомный и останется бездомным! Так будет правильно. Но они должны помнить о нем, чувствовать его присутствие.
Джейсон все время как будто вел войну с самим собой, чтобы проверить, выдержит ли стеклянная стена. Но она оказалась прочной. У преподавателя естествознания Сондерса, старого доброго Сондерса, сжималось сердце, когда на уроке Джейсон неожиданно вставал и задавал вопрос, посторонний, но все же связанный с темой урока и возникший у него при чтении той или другой книги; этот вопрос задавался с таким вызовом, что Сондерс с отчаянием начинал дергать себя за бороду. Своими знаниями Джейсон пользовался как оружием. На самом деле это оружие было направлено в равной степени и против него самого, но никто об этом не догадывался.
Подолгу Джейсон бывал спокоен и погружен в себя. Он отдыхал, отстранившись от всего. Но потом на него что-то находило, непонятная тревога вдруг разбивала ровную гладь, и он придумывал какую-нибудь шалость. Словно одурманенный, вряд ли понимая, что делает, он мог пририсовать усы какому-нибудь адмиралу на портрете, висевшем в холле. Или же, охваченный ледяной яростью после наказания, швырял камень в окно со свинцовыми переплетами в кабинете директора. Он проделывал то, что никому не пришло бы в голову. Однажды перед утренней молитвой он выпустил в капеллу всех белых мышей из кабинета естествознания и взорвал шутиху на занятиях хора — он не делал исключения даже для своих любимых предметов.
При этом… при этом Джейсон был молчалив, почти задумчив. Он был прилежный ученик, внимательный, старательный, и очень много занимался. Он играл на скрипке с большим рвением, чем раньше, и в его игре появилось новое звучание. Но преподаватели перед ним терялись…
Его проделки носили особый, недобрый и преднамеренный характер; Джейсона не всегда удавалось поймать на месте преступления, но почерк его угадывался безошибочно. В школе так и не узнали, кто однажды ночью срезал на розовых кустах все бутоны, отчего розы в том году уже не цвели, и никто не смог доказать, что однажды воскресным утром именно Джейсон подложил конский навоз в сосуд для причастия.
Последнее происшествие взбудоражило школу на несколько недель, свободные часы были отменены, и директор часами призывал виновного сознаться в содеянном и уговаривал свидетелей дать показания. В конце концов дело было прекращено за неимением улик. Однако с тех пор между учителями и Джейсоном началась война; теперь уже речь шла не о проделках строптивого ученика, но об открытом оскорблении ценностей, на которые опиралась эта уважаемая школа, ценностей, являвшихся краеугольным камнем самого общества, самой Британской империи. Подобные происшествия могли повредить репутации школы, так как родители неизбежно должны были узнать о них во время каникул.
Многие мальчики боялись его.
Но Джейсон редко обижал кого-нибудь из них. Он никогда не трогал отдельных учеников, его выходки имели другую, более высокую и важную цель; а сами ученики, казалось, не заслуживали даже его презрения.
Правда, случались и исключения из правил.
Например, история с молодым лордом Р.
История с лордом Р. произошла в воскресенье за две недели до конца занятий, на школьном поле играли в крикет; ученики, не участвующие в игре, были одеты по-праздничному. Сверкали золотистые соломенные шляпы и белые костюмы, на зеленых лужайках царило веселое настроение. Съехалось много родителей, чтобы посмотреть матч; чувствовалось, что учебный год почти кончился и летние каникулы не за горами. Учителя были в прекрасном расположении духа, школа явно выигрывала, к тому же матч был не таким долгим, чтобы утомить зрителей. Непонятная другим народам популярность этого благородного вида спорта объясняется тем, что он позволяет публике поразмышлять и побеседовать на любые важные и не важные темы, пока ее развлекают. В перерывах участники прогуливались по полю, сопровождая матерей и сестер. По всей школьной территории разносился приятный гул голосов и смеха.
В отдалении, возле розовых кустов, шла беседа, своего рода дискуссия, содержанию которой никто из присутствовавших не придал большого значения, из-за чего впоследствии было трудно восстановить, что же именно там произошло.
Юный лорд Р. учился на класс старше Джейсона; высокий, изящный, он был представителем одного из самых благородных и старинных родов в стране. Он вырос в замке, его отец был членом кабинета. Молодой лорд во всех отношениях считался здесь редкой птицей. Его прислали учиться именно сюда, а не в Итон или Харроу потому, что он обладал большими способностями к наукам, а школа Джейсона славилась тем, что дает превосходные знания. Молодой лорд не выделялся среди учеников, не заносился перед ними, был приветлив и прост в обращении. Хотя, разумеется, все знали, кто он, — он и сам об этом не забывал, — что, несомненно, сказалось на отношении к нему учеников и учителей. Между лордом Р. и Джейсоном не существовало никаких разногласий, напротив, лорд Р. был из числа тех мальчиков, с которыми Джейсон ладил лучше, чем с другими. Поэтому случившееся было непонятно вдвойне.
В маленькой группе учеников возник спор; эти самоуверенные птенцы еще не очень хорошо летали и, главным образом, хлопали крыльями. Настроение у всех было хорошее. Джейсон в черной школьной форме стоял позади всех и слушал, не принимая участия в разговоре. Говорили о классовых различиях в обществе; в основном речь шла о неимущих. Эта тема в то время была у всех на устах. Никому из учеников не пришлось побывать в шкуре неимущего, поэтому было сказано много необдуманного.
Молодой лорд Р., обычно очень сдержанный и приветливый, был тем не менее довольно самоуверен. Интересы лорда лежали совершенно в иной сфере, и потому его рассуждения основывались на весьма ограниченном жизненном опыте и впечатлениях, типичных для человека, получившего такое воспитание. Он произнес несколько фраз о том, что бедняки в больших городах сами виноваты в своем положении, что нравственность многих из них весьма сомнительна, они необразованны, не обладают личной инициативой и чувством ответственности — словом, многие из них лентяи и бездельники и заслуживают своей унизительной участи. Было ясно, что молодой лорд позаимствовал эти выводы, целиком или частично, из высказываний своего отца-министра; именно это и заставило мальчиков подойти поближе — им хотелось подробнее познакомиться с такой точкой зрения; но тут черная тень скользнула между ними и стала перед лордом Р. Это был Джейсон Кауард. Все слышали, как Джейсон что-то тихо сказал лорду Р. и тот что-то коротко ответил ему… Дальше события развивались стремительно. Джейсон ударил лорда Р. по лицу и под ложечку. Затем, бледный, стиснув зубы, он высоко поднял свою жертву и швырнул лицом вниз в кусты шиповника. После этого Джейсон медленно подошел к кустам, схватил лорда за куртку, приподнял и хотел снова швырнуть в кусты, но тут кто-то сбил его на землю.
Услыхав крики, к ним подбежали учителя, родители и леди Р., мать жертвы.
— Отпустите меня, — процедил Джейсон сквозь зубы, лежа на земле. Четыре мальчика крепко держали его. — Отпустите, слышите! Я ему еще покажу! Я ощиплю этого петуха! Отпустите меня!
Вот так получилось, что удачно начавшийся крикетный матч был прерван на самой середине.
— …благодари Создателя, молодой человек, что лорд Р. не остался без глаз. Ты видел, какие там колючки? — Адвокат Скотт приехал из Лондона, чтобы сделать Джейсону внушение и, если возможно, не допустить исключения его из школы.
— Да, — сказал Джейсон. — Это один из видов каменного шиповника, Rosa canina, если не ошибаюсь.
— Так-так, Джейсон. Возьми себя в руки. Должен сказать, что твое поведение в школе просто возмутительно. Не только в этот раз — вообще! Ни я, ни твои тетя с дядей — мы не понимаем, что с тобой происходит. Признаюсь, ты разочаровал меня, мальчик. Что сказал бы на это твой отец?
Джейсон смотрел в землю и молчал.
— Я беседовал с директором. Радуйся, что это случилось уже после экзаменов. Ты с блеском выдержал испытания за этот год. Нельзя отрицать, сказал директор, что Кауард способный ученик. Но теперь тебя вот-вот исключат. И это за год до окончания школы! Что сказал бы Джон, если бы он об этом узнал!
Джейсон по-прежнему молчал. Взгляд его скользнул в окно, к летнему дню, высокому синему небу и большим белым кучевым облакам над холмами.
— Что ты имеешь против лорда Р.?
— Ничего.
— Глупости. Не лги мне. Никто не станет швырять в шиповник однокашника, к тому же аристократа, сына члена правительства ее величества, не имея на то веской причины! Он оскорбил тебя? Ты слишком горд, чтобы ответить ему?
— Он меня не оскорблял.
— Но в чем же все-таки дело, черт побери!
Джейсон что-то промямлил.
— Что ты сказал?
— Будем считать это политическим вопросом, — проговорил Джейсон. — Лорд заявил, будто бедняки заслужили свое унизительное положение, я попросил его взять свои слова обратно, он отказался, и тогда я решил, что он тоже заслуживает унижения.
Адвокат Скотт долго молчал.
— Боже праведный! — воскликнул он наконец. — Верю, что ты так и думал. — Он внимательно посмотрел на Джейсона, пытаясь составить себе представление о стоявшем перед ним шестнадцатилетнем юноше — что за человек из него получился после того дня, когда он спокойно и мужественно наблюдал, как у него на глазах исчезает дом его детства.
— Ты сильно изменился за то время, что мы не виделись, — сказал адвокат.
— Нет, — возразил Джейсон, — не так уж сильно.
Адвокат как будто что-то понял.
— Может, ты и прав, — сказал он, глядя Джейсону в глаза. — Но послушай, что я тебе скажу, Джейсон: ты молод, ты неопытен и вспыльчив. Я говорил с родителями лорда. Мне это стоило много времени и сил, но я добился благоприятного результата. Они готовы не поднимать шума, потому что их сын не пострадал и потому что им хочется избежать скандала. Но министр потребовал, чтобы ты принес его сыну свои извинения. Это очень великодушно с его стороны. С директором дела обстоят хуже. Он хочет тебя выгнать.
— Я понимаю, — сказал Джейсон.
— Не похоже, чтобы это тебя огорчало, — горько заметил адвокат Скотт.
— Огорчало? Я же сказал, что все понимаю. Чего же мне огорчаться?
Адвокат Скотт посмотрел на Джейсона, встретился с ним глазами. Ну и взгляд, подумал он. Ну и взгляд…
— Думаю, что ты ничего не понимаешь, — сказал он устало. — Но я просил директора, и он готов позволить тебе закончить школу, тебе остался всего год, правда, он дает тебе испытательный срок, мой дорогой, запомни, испытательный срок. Одна маленькая провинность, и ты вылетишь из школы. Даже в середине года. Это ты понимаешь?
— Да, — сказал Джейсон. — Понимаю.
— Ты все запомнил?
— Да.
— И ты извинишься перед лордом Р.?
— Да.
— Надеюсь, за каникулы ты все обдумаешь. Я советовал твоим приемным родителям…
— Моим тете и дяде, — поправил Джейсон.
— …я советовал им приобщить тебя к физическому труду. Надеюсь, за лето ты повзрослеешь.
Джейсон взглянул на него, и на этот раз адвокат Скотт был вынужден опустить глаза.
Однако после этого разговора бунтарство Джейсона прошло, во всяком случае внешне; оно приняло другую форму и больше не было так заметно.
Каникулы Джейсон проводит в Девоне, он живет в усадьбе священника Чедуика, не в школе, а дома. Дома. Он так ни разу и не почувствовал себя там дома, хотя дядя и тетя были достаточно добры к нему. Но и они воспринимали его скорей как гостя, жильца, нежели приемного сына. Они почти не разговаривали с ним. Джейсон старался угождать им, вставал с петухами, ел овсянку, сонный, томился каждое воскресное утро в церкви, слушая, как священник Чедуик гнусаво произносит проповедь. Он постоянно читал, особенно книги по естественным наукам. В шестнадцать лет он прочитал Дарвина.
Читает он и свою иллюстрированную Библию, читает, читает и не находит ответа. Он слушает проповеди Чедуика, ходит по церкви и рассматривает витражи, рассматривает небольшую красивую купель из стеатита и церковную кафедру, украшенную орнаментом. Но не находит ответа. Он бродит по пустоши и по берегу реки, ищет, но не находит. Он ищет ответ и в богословской литературе своего дяди. Но и там его тоже нет. Там нет вообще ничего. За исключением разве что маленького стихотворения, переведенного с санскрита. Джейсон переписывает стихотворение крупными, ровными буквами на форзац «Происхождения видов». Стихотворение звучит так:
При слабом свете летней ночи он разглядывает дешевую литографию, висящую на стене в ногах его кровати: сидящий на облаке ангел смотрит на него сверху вниз. Джейсон вспоминает тихий голос матери, листавшей иллюстрированную Библию, вспоминает, как по воскресеньям в церкви у отца белели суставы пальцев, когда он слушал проповедь.
И еще вспоминает разговор с учителем естествознания Сондерсом в то страшное кровавое утро, когда он никак не мог сдержать бегущие из глаз слезы. С помощью единственного известного ему способа Сондерсу удалось понемногу вернуть Джейсона к действительности. Они сидели в кабинете учителя среди колб, пробирок и множества препарированных животных и растений. Сондерс не знал, что делать с Джейсоном, который продолжал плакать, однако он заметил, что мальчик все время возвращается взглядом к лежащему на столе черепу саблезубого тигра. Этот череп был большой редкостью; совершенно целый, белоснежный, он лежал рядом с обитым войлоком футляром; было видно, что Сондерс только что изучал его.
Сондерс осторожно взял череп и положил перед Джейсоном:
— Хочешь рассмотреть его поближе?
Джейсон впился взглядом в гладкий, похожий на скульптуру череп. Смотреть на него было приятно, и, неизвестно почему, Джейсон успокоился. Сондерс поднес череп к свету, чтобы Джейсон мог лучше разглядеть его, — сложные соединения округлых костей, большие глазницы, нос, мощные челюсти. Особенно Джейсона заинтересовали зубы, в челюсти тигра торчали два изогнутых саблевидных клыка. Он узнал их, он помнил, как выглядят его собственные клыки, но эти были неправдоподобно большие. Сондерс открыл челюсти, слегка потянул саблевидные клыки, и они стали еще длиннее. Потом он позволил Джейсону подержать череп в руках. Прикасаться к черепу было так же приятно, как и смотреть на него, и Джейсон почти успокоился. Прикосновение к черепу вернуло ему почву под ногами, вернуло его к самому себе. Он сидел, ощущая под руками гладкую, прохладную кость, и чувствовал благодарность к Сондерсу, который нашел его в холле и теперь сидел с ним в кабинете, не зная, как лучше утешить. Не задумываясь, Джейсон задал Сондерсу вопрос, имеющий прямое отношение к его предмету:
— Вы можете показать мне межчелюстную кость?
Сондерс улыбнулся с облегчением, взял череп, открыл мощную челюсть и показал Джейсону, каким образом межчелюстная кость, os intermaxillary, соединяется с другими костями верхней челюсти.
— Еще лет семьдесят-восемьдесят назад, — осторожно начал он, чтобы отвлечь мысли Джейсона от случившегося, — считалось, что у человека нет межчелюстной кости, которая есть у всех животных. Это, так сказать, доказывало, что человек произошел не от обезьяны. У всех животных, в том числе и у приматов, межчелюстная кость ярко выражена. У людей же ее не было. Вернее, так казалось на первый взгляд. — Сондерс вынул из витрины другой череп, по виду какого-то грызуна.
— Это бобр, — сказал он. Череп, до удивления маленький, имел два длинных, будто ржавых передних зуба, которые могли выниматься из челюсти. Сондерс показал Джейсону важнейшие кости, а потом нашел те же кости в черепе саблезубого тигра, только немного другой формы. — Смотри, вот она. Эта маленькая косточка и есть os intermaxillary. А теперь взгляни. — Он подошел к шкафу и достал череп человека. — Можешь найти в нем межчелюстную кость?
Сондерс увлекся и был рад, что ему удалось увлечь и Джейсона. Он не умел утешать плачущих. Его коньком были кости, а не чувства. Кости и препараты. Сондерс был хороший учитель. Над ним смеялись из-за его любви к пространным рассуждениям и отступлениям; говорил он твердым, надтреснутым голосом, идущим из самой глубины горла. Злые языки утверждали, будто именно эта злосчастная межчелюстная кость и мешает Сондерсу говорить. Но своим восторженным отношением к науке он умел вызвать такое же отношение и у других. Среди препаратов, колб и пробирок он походил на доктора Фауста, с бородкой и лысой макушкой совершенно круглого черепа он был пережитком эпохи Просвещения. Его лекарство против хаоса называлось Естествознание. И это объединяло его с Джейсоном.
— У человека я ее не вижу. — Джейсон держал череп в руках. Он осмотрел на нем все швы, но межчелюстной кости не обнаружил, хотя знал, что где-то она должна быть. Наконец он доставил Сондерсу радость, позволив показать ему эту кость.
— Вот она! — Сондерс легонько постучал пальцем по небу черепа. — Os intermaxillary! После того как она была обнаружена, последние аргументы приверженцев библейской версии сотворения мира развеялись как дым. — В голосе Сондерса звучало торжество.
Джейсон уже совсем перестал плакать. Чувство нереальности и боль не прошли, и щеки его горели огнем, но слушать про межчелюстную кость ему было приятно.
— Ее открыл поэт, — сказал Сондерс. — Немец. Один из ярых приверженцев Адама и Евы. Поэт, почитавший себя ученым. Но он был порядочный человек и потому признался в своем открытии, хотя оно чрезвычайно напугало его. Ведь он нашел неопровержимое доказательство! Мы — те же приматы!
Сондерс положил череп человека рядом с черепом саблезубого тигра и неуверенно взглянул на Джейсона.
Джейсон смотрел на оба черепа и думал о том, какое множество организмов рождается и умирает каждый день.
Потом вспомнил о родителях, и его охватил ледяной холод.
Лишь много времени спустя он понял, что в то мгновение он потерял Бога…
Он лежит в своей комнатке в усадьбе священника и слушает, как за окном поют птицы. Он искал долго и упорно. Но все прочитанное и увиденное подтверждало: Бога нет, в жизни нет смысла, нет его и после смерти.
Думать об этом было тягостно, но вместе с тем эта мысль радовала Джейсона, она дарила свободу.
Хотя, чтобы обрести и эту радость, и эту свободу, ему пришлось переступить порог боли.
О эта неизлечимая бездомность! О песнь сфер, отмеряющая секунды и годы! Он лежит в ночной темноте и думает, думает, пока за окном не начинают петь птицы. Потом забывается сном, глубоким сном без сновидений.
— Зачем ты бросил в реку эти бумажки?
Над водой нависает толстая ветка; на ней сидит Джейсон и бросает в реку обрывки бумаги — дождь из разорванных писем и фотографий, течение подхватывает и уносит их прочь.
Девочка стоит на берегу и с удивлением смотрит на него.
— Что ты делаешь, Джейсон? — спрашивает она. — Ответь мне. Что ты все время так важничаешь!
— Я не важничаю, мне просто надо от этого избавиться, — отвечает Джейсон, не глядя на нее.
Он достает из кармана еще одно письмо, бросает на него взгляд, складывает вчетверо и медленно рвет на части.
— Это письмо, — тихо говорит она.
— Да, Чиппева, это письмо, — соглашается Джейсон. Если она спросит, от кого письмо, я ее ударю, думает он.
— И фотографии.
— Да, Чиппева.
Больше она не спрашивает. Темные, пытливые глаза смотрят на него. Он сидит на ветке, рвет письма и следит, как они падают в воду, разлетаются по ней и уплывают, словно лепестки. Неожиданно проступают какие-то слова, написанные аккуратным, красивым почерком, —
Она все еще стоит на берегу и смотрит на него.
— Вот так, — говорит он, когда исчезают последние обрывки. — Вот их и нет. — Он поворачивается к ней, и она видит, что он плакал.
— Чиппева, — говорит он. — Мэри… — По-настоящему ее зовут Мэри, и она живет по соседству с усадьбой Чедуиков. — Мэри, — тихо, почти с мольбой произносит он.
— Что?
— Не смотри на меня. Ты не должна видеть того, что я сейчас сделаю. Потому что… — Он хочет сказать, что она этого не поймет, но она уже отвернулась и стоит к нему спиной.
— Так? — спрашивает она.
— Да, — шепчет Джейсон. Потом снова наклоняется над водой, достает что-то из кармана, какой-то предмет, который лежит у него В руке, как куриное яйцо. Он слышит, как тикают часы, слышит, несмотря на шум реки. Потом, размахнувшись, бросает старые часы далеко в воду, они исчезают беззвучно и не оставляют на поверхности никаких кругов. Река тут своенравна.
Джейсон слезает с ветки на берег. Чиппева все еще стоит к нему спиной.
— Теперь можешь обернуться, — разрешает он. — Больше смотреть не на что. Только на реку.
Она оборачивается, и он видит, как ее взгляд шарит по поверхности воды.
— Как здесь красиво, — говорит она.
— Да.
— Тебе грустно? — осторожно спрашивает она.
— Нет, Чиппева.
Она коротко кивает. Они молчат. Потом она робко улыбается:
— Мой отец всегда говорит, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
— Наверное, он где-нибудь это вычитал.
Она, не понимая, смотрит на него.
— Да, но ведь это та же самая река, — говорит она.
— Конечно, — соглашается он. — Та же самая. Все время только вода. Та же река. Всегда одна и та же река.
Она всегда была рядом с ним, все каникулы, с первого раза, как он приехал сюда, тогда они были еще детьми. Чиппева, Мэри. Дочь лавочника. В будни она выглядела нарядной в своей серой школьной форме, и вместе с тем, говоря о ней, тетя Мейбл прибегала к странному эвфемизму, называя ее «свеженькой деревенской простушкой». Сначала Джейсон ошибся в Чиппеве, принимая ее совсем не за то, чем она была на самом деле. Он убегал от нее, ведь он всегда избегал тех, кто постоянно жил на одном месте, имел дом, устоявшийся образ жизни.
Но она была не такая. Она была дикая, как птицы на пустоши, и непредсказуемая, как ветер и снег; не такая, как остальные дети, она никогда не возвращалась вовремя из своих долгих одиноких прогулок и пропускала занятия в школе, если ее манил к себе день. В селении говорили, что у нее не все дома. Она могла не ответить, когда к ней обращались, и ее родители огорчались, потому что она приходила домой грязная и мокрая после прогулок под дождем; она падала в реку, ездила верхом на жеребенке, лазила по деревьям и всегда была в царапинах. В первые же каникулы Джейсон заметил, что она ходит за ним по пятам, и крикнул: «Ступай прочь, Мэри! Я не хочу играть с тобой!» Ведь он думал, что она, как все, к тому же она была девочка. Он решил, что она не поняла его. Но она мрачно взглянула на него и сказала: «Ты не должен звать меня Мэри, это означает несчастье. Зови меня Чиппева, это имя одного кровожадного индейского племени, они снимают скальпы со своих врагов…»
После этого они часто вместе бродили по пустоши, по берегу, по холмам. Они почти не разговаривали, встречаясь и расставаясь без слов, и никогда ни во что не играли, только бегали наперегонки и дрались. Два диких зверька.
Но то лето было не такое, как прежние.
— Ты знала, что на Юпитере всегда бушуют бури? Что он красный и похож на глаз?
Разгар лета, перед ними раскинулась пустошь, в лесочке и кустарнике ошалело щебечут птицы.
— Ты странный, — медленно говорит Чиппева. — Самый странный из всех, кого я знаю.
— Как ты думаешь, на других планетах есть жизнь? — спрашивает Джейсон. — Во Вселенной встречаются одни и те же элементы, почему бы там не быть жизни?
Она ложится в вереск рядом с ним. Они много прошли в тот день.
— Биологи говорят… — начинает Джейсон, но ее взгляд останавливает его.
— Ты все время думаешь о чем-нибудь таком? — серьезно спрашивает она.
— Биологи говорят… — уже тише повторяет Джейсон.
— Наклонись сюда, я тебе что-то покажу.
Он склоняется над ней. Они долго молчат. Они как птицы на пустоши. На Юпитере бушуют бури. Она гладит его по волосам. Его охватывает странное чувство, оно похоже на страх, он вот-вот заплачет.
Чиппева прижимается к нему губами.
— Когда я была маленькая, мне все хотелось попробовать на вкус. Цветы и камни. Однажды я проглотила маленькую фарфоровую статуэтку. Она исчезла, и родители не могли понять, куда она делась. Это была собачка. Мне хотелось перепробовать все, что было в отцовской лавке, отведать всех красивых насекомых. В семь лет я съела один цветок и отравилась. Тогда я перестала пробовать на вкус все, что вижу.
Он всхлипывает над ней.
— Какой ты странный, всегда молчишь. Где твои губы, вот так, я хочу их попробовать, всего тебя попробовать.
Она не в своем уме, так про нее говорят в деревне. Ее трудно понять, она с причудами, ни с чем не считается — Джейсон знал, что это все верно. Их обоих переполняет какое-то чувство, то ли страх, то ли ярость. Вереск царапает им лица, рвет волосы, Чиппева смеется, это напоминает их безудержные драки, когда он мог плюнуть на нее, она его — укусить. Она помогает ему расстегнуть одежду. Потом скользит по нему губами, словно он сделан из гладкого фарфора. Биологи говорят… Венера заслоняет собой солнечный диск… Чиппева крепко прижимается к нему и затихает, влажная, незнакомая, рядом с его телом. Он приподнимается и делает рывок вперед; кто-то из них кричит, но кто, он не знает.
Потом они медленно бродят по холмам, день склоняется к вечеру. В одном месте они отдыхают, она лежит, прижавшись головой к его шее, теперь она уже не девочка из кровожадного индейского племени, а убежавший из дому ребенок. Джейсон вспоминает лавочника — круглый и толстый, похожий на колбасу, он стоит за своим прилавком; дочь лавочника, не так-то приятно быть дочерью деревенского лавочника.
Они не разговаривают. Он смотрит на нее, изучает ее лицо — не совсем правильные черты, вызывающие в нем тревогу, растрепанные волосы… Люди говорят, что она сумасшедшая. Шепотом судачат о ней: что может ждать такую девушку… Джейсона охватывает необъяснимое желание утешить Чиппеву, обнять, погладить по голове. Он не отдает себе отчета в том, что с ними произошло, это было похоже на злость или на скорбь. Он не понимает. Но он понимает, что чувствует сейчас, и это немного пугает его.
Она поднимает голову и смотрит на него. Она снова Чиппева.
Уже поздно, шепчет он.
Тут рядом есть сеновал, шепчет она.
Они поднимаются. Первый раз она берет его за руку и ведет за собой, они идут через лес. Рука у нее обветренная и теплая. И когда они подходят к сеновалу, он понимает, что сейчас будет. Теперь он это знает. И он слышит, совершенно отчетливо слышит, что кричит она; может быть, обхватив его руками, она зовет его.
Через некоторое время Джейсон снова вернулся в школу. В последний вечер Чиппева прощается с ним — их прощание такое же короткое и молчаливое, как всегда. Она немного неловко берет его руку, смотрит на него. Вот и все. Он уедет, исчезнет, она вернется на свою пустошь, теперь уже одна.
Вдруг она спрашивает:
— Ты тоже считаешь, что я сумасшедшая?
Он отрицательно мотает головой:
— Нет. Не больше, чем я.
— Джейсон. — В ее голосе слышатся незнакомые нотки. — Джейсон. Ты так далеко. — Она отворачивается от него и идет.
— Между прочим, — говорит она на ходу, — между прочим, я знаю, что ты тогда выбросил в реку.
— Что же? Что, Чиппева?
Но она уже скрылась в темноте.
Больше он никогда не увидит ее.
Рождественские каникулы. Поля покрыты снегом. Тетя Мейбл взволнованно говорит при его появлении:
— Боже мой, Джейсон, ты так вырос, что тебя трудно узнать. Ты слишком быстро растешь…
Священника Чедуика больше интересует практическая сторона жизни:
— А как дела в школе, молодой человек, принял ли ты к сведению слова адвоката Скотта?
Джейсон чувствует себя здесь чужим, однако теперь ему легче произносить ни к чему не обязывающие слова:
Сочельник, служба, Джейсон осторожно оглядывает прихожан.
Потом индейка и пудинг.
Что-то не так. Что-то случилось.
В начале вечера, сочтя, что уже достаточно выждал, он спрашивает:
— А где Чипп… где Мэри? Дочь лавочника?
Воцаряется молчание. Священник глухо кашляет, потом встает и уходит в свой кабинет, словно не слышал вопроса.
— Да, — тихо вздыхает тетя и мешает ложечкой в стакане с пуншем. — Да, это такая ужасная история…
Джейсон, Джейсон, что в тебе не так, если с тобой случается такое?
Ты падаешь, падаешь, падаешь через мировое пространство, падаешь и не просыпаешься, как просыпался в детстве, потому что это не сон. За окнами усадьбы священника на полях лежит снег. Ты превращаешься в лед, Джейсон. Ты один идешь по пустоши и знаешь, что это в последний раз. Больше ты никогда не придешь сюда.
— Итак, господа, вопрос о наследственности и инстинкте размножения лучше всего начать с изучения крыс.
Университет, второе медицинское отделение. На кафедре веселый и по-утреннему бодрый профессор.
— Всем известно, что грызуны размножаются необыкновенно быстро, однако насколько быстро это происходит у крыс, вам станет ясно, когда я вкратце обрисую жизненный цикл крысы, так сказать, ее биографию.
Студенты засмеялись.
— Если взять обычную небольшую крысу, — с этими словами профессор вынул из клетки одну крысу, — ничто в ней не внушит вам особого уважения. Нельзя сказать, что она выглядит противно. Симпатичный зверек, для которого характерны мягкий нос, усы, пронзительные глазки… Хвост, правда, подкачал, но…
Студенты опять засмеялись.
— Но для человека и человеческого общества этот маленький зверек гораздо опасней, чем самые большие и сильные хищники. У нас в Англии известны два вида крыс: первый — черная крыса, Rattus Rattus, раньше эта крыса встречалась часто, но теперь ее вытеснила широко распространившаяся обычная коричневая крыса Rattus norvegicus. Этот вид достигает в среднем девяти дюймов в длину, имеет светло-коричневый окрас с примесью серого, шея и брюшко — грязно-белые, лапки — цвета светлой кожи, так же как хвост, который по длине равен туловищу. Эта крыса живет практически всюду; на берегах рек она питается лягушками, рыбой и мелкими птицами, но иногда нападает на кроликов и молодых голубей, если сумеет до них добраться.
Однако она питается и вегетарианской пищей, чем наносит большой урон зерну, на полях и в закромах, а также запасам фруктов и овощей. Эта крыса сильно кусается, раны от ее укусов очень болезненны из-за ее длинных острых зубов неровной формы и плохо заживают.
Крысы необычайно плодовиты. Если бы не их безудержный аппетит, численность крыс быстро вышла бы из-под контроля. Когда нет другого корма, они поедают даже друг друга; взрослые самцы, как правило, живут отдельно, и все остальные крысы боятся их как своих злейших врагов. Ибо они нападают на своих более слабых сородичей. Это прекрасный пример того, что выживает сильнейший, и в то же время пример саморегулирования вида, прошу, господа, обратить на это особое внимание.
Интересно, что в крысиных норах находят шкурки съеденных крыс, и часто крысы во время еды выворачивают эти шкурки наизнанку, то есть шкурки валяются изнанкой наружу, даже лапки и хвосты бывают вывернуты!
Профессор взял крысиную шкурку, вывернутую наизнанку. При этом необычном зрелище студенты неуверенно засмеялись.
— Самка приносит потомство круглый год; двенадцать выводков в течение одного года — вполне обычное явление. Она вынашивает плод около месяца, и как только ее очаровательные малыши увидят свет, она уже может быть снова оплодотворена. В среднем в каждом выводке насчитывается до шестнадцати крысят, ученые наблюдали, что мать кормит детей практически до того мгновения, как из нее высыплется следующий выводок. Она, так сказать, живой садок для мальков, а инстинкт размножения самцов почти столь же неутолим, как и их голод.
В половом отношении малыши созревают через пять-шесть месяцев, поэтому, если считать, что жизненный цикл крысы длится четыре года, то одна пара крыс теоретически может иметь за это недолгое время трехмиллионное потомство.
Последствия подобной плодовитости — если ей ничто не помешает — очевидны. Из Испании сообщалось, что целые города на равнинах оказывались подрыты крысами, а плодородные земли превращены в пустыни; Плиний Младший рассказывает, как Август однажды отправил целый легион на острова Майорку и Минорку, подвергнувшиеся настоящему нашествию этих маленьких вредителей. Люди там буквально ходили по крысам, и легионеров ждала довольно неприятная работа.
Словом, мы должны быть благодарны склонности крыс к каннибализму и междоусобным войнам. Самец обладает удивительной кровожадностью по отношению к собственному потомству, а самка, которой это известно, пытается, как может, прятать детей в каком-нибудь недоступном для отца месте до тех пор, пока они не вырастут настолько, что смогут сами постоять за себя. Однако папаша нередко находит своих детей там, где их спрятала его благоверная, а случается, даже убивает ее, чтобы добраться до них. И съедает всех, кого может.
Об этих животных можно рассказать много интересного, но хватит и этого. Переходя теперь к вопросу о наследственности, я прошу вас обратить внимание на следующее…
Университет. Студенты режут и крыс, и трупы. Сначала осторожными, неуверенными движениями, потом с пугающим их самих равнодушием. Впоследствии все это время будет видеться Джейсону в призрачном, блеклом и неярком свете. Это свет газовых фонарей, горевших темными вечерами в анатомическом театре, там, при этом сумеречном свете, курящие молодые люди в одних рубашках и жилетках вскрывали брюшину и легочную сумку и обнажали тайны, которых никто не должен был видеть и не мог понять. Голые серые тела с характерной влажностью кожи лежали на столах. Старые и молодые, мужчины, женщины и дети. Сперва они просто лежали там. Потом их вскрывали и постепенно расчленяли. В конце концов от них не оставалось ничего. В этом-то и заключалась тайна.
Запах анатомического театра — сладковатый запах формалина и дезинфицирующих средств, смешанный с отвратительным запахом тления, — пропитывал одежду Джейсона, его кожу и надолго застревал в носу.
По вечерам, под впечатлением событий дня, Джейсон возвращался в свою меблированную комнату, безликую мансарду в бедной части Лондона. Бывало, едва войдя, он хватал скрипку и играл почти до полуночи, забыв о том, что ему надо заниматься и готовиться к завтрашнему дню. Он не выбирал, что играть, играл без нот подряд все, что помнил, одержимо и бессистемно. Потом он, не задумываясь, играл что-то совершенно незнакомое, для него это были только звуки. Он играл до тех пор, пока кто-нибудь из соседей не начинал в ярости стучать в стену или в потолок, а то и сама хозяйка, миссис Буклингем, поднималась к нему и призывала его к порядку. Миссис Буклингем была полная, энергичная, уже далеко не молодая дама с шаркающей походкой, от нее пахло жареным салом и влажной шерстью. Она всегда была на ножах с кем-нибудь из своих жильцов, и Джейсон подозревал, что днем, когда он отсутствует, она отпирает его комнату и шарит в его вещах. Она единовластно правила в своих меблированных комнатах, и один из жильцов, склонный к юмору, окрестил ее дом Буклингемским дворцом. Когда грозная миссис Буклингем, задыхаясь от одышки, поднималась к Джейсону, ему казалось, что перед ним одно из безобразных, безымянных тел в анатомическом театре; усилием воображения он цинично представлял себе, что она уже вскрыта, белые отложения жира отодвинуты в сторону, и кто-то достает пальцами ее печень. Это была его месть. Так он заставлял себя смотреть на весь мир — на студентов, с которыми учился, на профессоров, на прачек, проходивших по его улице, на зеленщиков, дрессировщиков животных, проституток. Все они представлялись ему точно в дурном сне. Бездомные дети трущоб, рожденные в трясине безнадежности, грязи и темноты. Они бродили по улицам и жевали капустные листья, подобранные на мостовой. Когда они вырастали и у них начинало зудеть в известном месте, они спаривались и рождали себе подобных.
Надрывайся и вымаливай себе кусок хлеба, человек, грызи ближнего и молись Богу. Рассматривай микробов под микроскопом. Говори и улыбайся. Все говорят и улыбаются, говорят ни о чем, шумят и напиваются, изредка или постоянно. Потом в один прекрасный день умирают, старые и молодые; умирают, и их хоронят, одних с лавровыми венками, других находят в сточных канавах и отвозят их трупы на вскрытие. Такова жизнь. Кишащий круговорот, бесконечный и бессмысленный.
Иногда Джейсон видел самого себя лежащим со вскрытой брюшной полостью. За серыми губами виднелись зубы. Из-под застывших век поблескивали полоски белков.
Если он не возвращался домой к своей скрипке, случалось, он ночь или две пропадал в чреве города. Там был большой выбор развлечений. Так Джейсон узнал кое-что о себе; оказывается, он был способен на то, о чем не мог и помыслить, на то, что вызывало у него недоуменное презрение к самому себе.
Занятия в университете шли не блестяще — в первом семестре Джейсон израсходовал всю энергию. Он вспоминал анатомические альбомы, которые были у них дома, застекленные витрины в кабинете отца, эксперименты и телескоп. И все меньше понимал, что, собственно, заставило его заняться медициной. Своеобразный долг чести, это, безусловно, долг перед памятью отца — Джейсон поступил так, как от него ждали. Кроме того, профессия врача давала бы ему определенный доход. Ну а помимо этого? Чем еще можно объяснить его увлечение естественными науками и медициной? Собственным интересом? Или живыми, впечатляющими объяснениями отца? Да, конечно, но ведь должно же быть и еще что-то. Каковы были его собственные побуждения, куда вела нить его собственной жизни?
Лишь гораздо позже Джейсон понял, что, оказавшись в подобном положении, мало кто из ученых серьезно задумывался над такими вопросами. Науку движет вперед главным образом стремление к признанию, оно самодостаточно и является той пружиной, которая движет кропотливую работу исследователя. Оно наполняет огнем и смыслом утомительные дни и ночи, проводимые в лабораториях. А уже потом польза, приносимая этой работой, практическая польза, которую дает проникновение в тайны природы, исправление природы, власть над ней. Джейсон искал чего-то помимо этого… И, очевидно, ему не следовало искать в этой картине свое место.
Безусловно, он понимал, что врач должен служить людям, исцелять их, что смысл его деятельности в сострадании.
Сострадание. Джейсон рано потерял Бога, это верно. Но теперь из его представления о мире исчезли также и люди. А вместе с ними и такие человеческие ценности, как бескорыстие, самоотверженность, восхищение, сострадание. Эти слова больше ничего не говорили ему. Орангутан или амеба — какая разница. Цветы на лугу или люди в их жалких больших городах. Он видел в больницах страждущих и увечных, видел, как отчаянно они цеплялись за жизнь. Он резал и крыс, и трупы. Его со всех сторон окружала смерть. Он ходил по туманным улицам и видел нищих, видел, как они ели и как голодали, видел, с каким трудом билось под рубашкой сердце мальчишки, который тащил тяжелую тележку. Он слушал лекции, наблюдал, как в больничных палатах хрипя борются и гибнут живые организмы. Изучал устройство частей тела. Рассматривал половые органы проститутки, с которой переспал, удивительный цветок ее плоти, и его охватывало отвращение.
Так он отгородился от всего, защитился от впечатлений, перестал принимать что-либо близко к сердцу.
Это ужасное состояние — а Джейсон очень остро чувствовал именно его ужас — началось у него после истории с Чиппевой. Занятия в университете только обострили его. Джейсон узнал о нем не из книг. Он никогда не читал ни о чем подобном. Читая о великих творцах прошлого, об их жажде знаний, он представлял себе, что всех их что-то одухотворяло — идеи, стремления, надежды. Что-то двигало ими. Он наблюдал это и у некоторых своих однокашников — христианские идеи, филантропические идеи, социалистические идеи. Или же откровенное низменное желание занять хорошее положение в обществе, карьерные устремления. А иногда и то и другое… Сам он был не похож на них: он был идеалистом, лишенным идеалов. Он был пуст, в нем не было восхищения, не было сострадания. Он жаждал только покоя: не думать, не спрашивать, не быть. Он рыдал от горя в объятиях жалкой уличной девки; испугавшись, она хотела сбежать от него, и он ее ударил. Интересно, как поступила бы на ее месте Чиппева? Наверное, позволила бы ему рыдать, зарыдала бы вместе с ним, обняла бы его. Обними меня покрепче!
Несколько раз Джейсон брал себя в руки. Начинал, например, посещать собрания социалистов, хотел вновь обрести идеалы, обрести сострадание.
Но риторический блеск многих ораторов не трогал его. Он все понимал, понимал их интеллектуальную суть, но только не чувства. Словно издалека, он с болью сознавал их искренность, понимал, что она происходит от того же рационалистического отношения к жизни, какое было свойственно ему; но при этом одухотворена состраданием, стремлением к борьбе против несправедливости. Однако они его не трогали.
Громадным усилием воли он заставил себя очнуться от летаргии, за несколько недель прошел весь курс, но потом вновь пал духом и был не в силах взяться за учебники. С трудом принуждал себя посещать лекции. Книги лежали на столе и что-то злобно шептали ему; при взгляде на них у него всякий раз перехватывало горло.
В то время Джейсона по ночам стали мучить кошмары, бессвязные образы, от которых его бросало в жар, и он просыпался. Они были бессмысленны, однако внушали ему ужас. По голой ветке бегут капли дождя. В туманной дымке стоят два жеребенка. За всем этим скрывалось что-то страшное, неизвестное и невидимое. Так проходили ночи. Днем на него нападали приступы фости.
Но у него были друзья! Его друзья! Манро и Хьюго понимали его! Все дни он проводил с ними, пил, посещал сомнительные заведения, совершал всякие проделки в университете. Манро и Хьюго не одергивали его, если он вечером начинал крушить мебель и драться.
В университете у Джейсона впервые появились друзья. Как и следовало ожидать, Манро и Хьюго не относились к образцовым студентам, эти два безнадежных блудных сына постоянно находились на грани исключения из храма Асклепия. В анатомическом театре они совали окурки сигар в ноздри и уши трупов. Хьюго был маленький, вероломный и угрюмый; Манро — огромный, темпераментный и неряшливый. Их дружба была шумной и утомительной, но Джейсон любил их. В том числе и за то, что с ними он мог смеяться долго и безудержно над чем угодно, надо всем.
Оба друга, как уже сказано, балансировали на грани исключения из университета, и вскоре Джейсон балансировал вместе с ними. Поэтому нет ничего удивительного, что все кончилось так, как и должно было кончиться; не соверши они одной выходки, они совершили бы другую. Джейсон прекрасно понимал, к чему все идет, но даже не пытался остановиться. Все было предопределено ходом событий его последнего года в университете, продиктовано его душевным состоянием и отношением к профессии, к которой он больше не чувствовал призвания; ему был двадцать один год, и он плыл по течению, попойки сменялись апатией, драки — желанием бунтовать, он неумолимо, с уверенностью лунатика приближался к обрыву, словно его вела посторонняя сила, столь же неотвратимая, как начертанный звездами путь.
Последней каплей оказался вечер в анатомическом театре. Все началось достаточно невинно. Вместе с Манро и Хьюго Джейсон засел там с несколькими бутылками медицинского спирта. Ключи раздобыл Манро, и, когда все уже разошлись по домам, они заперлись в анатомическом театре. Им хотелось провести необычный вечер в необычном месте.
В театре было темно и пусто, на столах лежали бесформенные части человеческих тел, прикрытые белыми простынями.
— Не выношу этого запаха, — буркнул Джейсон. — Я никогда не привыкну к нему.
— Мой друг, — добродушно зарокотал Манро, — сейчас ты забудешь о запахе. — Он протянул Джейсону бутылку.
Хьюго вытащил из кармана брюк два огарка свечи и зажег их. Потом друзья сидели, пустив бутылку по кругу, и следили за тенями, плясавшими на потолке и стенах.
Когда первая бутылка опустела, они приступили к осуществлению своего замысла.
Сначала они обошли театр и осмотрели все трупы. Их было много, темой последних занятий была смерть от несчастного случая или в результате насилия — студенты должны были увидеть, как выглядят трупы людей, умерших неестественной смертью.
Один старик напоминал адмирала Нельсона; он угодил под телегу с пивом и потому стал еще больше похож на прославленного морского героя; это был Нельсон после Трафальгарского сражения.
Потом они занялись огнестрельными и ножевыми ранениями, последние не произвели на них большого впечатления. Хьюго повторно проходил этот курс из-за многочисленных пропусков занятий в прошлом году, он все это уже знал и потому с умным видом объяснял Джейсону и Манро, что открывалось их глазам. Ему доставляло удовольствие показывать им шею и лицо повешенного со всеми характерными признаками; Джейсон и Манро с интересом слушали его объяснения. Один покойник умер от отравления, другие — от тяжелых увечий. Все это время друзья продолжали прикладываться к бутылке, но когда они подошли к утонувшему рыбаку, они невольно опустили ее. Несколько минут они молча смотрели на рыбака, утонувшего в Темзе. Джейсон заметил, что лицо Манро словно застыло, да и у него самого в груди тоже что-то дрогнуло.
— Почему он такой страшный?
— Потому что утопленник, — со знанием дела объяснил Хьюго. — Все утопленники так выглядят.
— Они всегда так распухают?
— Да. Ты что, никогда не видел утопленников? Они всегда страшные. Самые страшные из всех покойников.
— Фу, черт! — Джейсон не спускал глаз с синеватого, безобразно распухшего тела. Осторожно потрогал похожую на глину кожу. — Почему она такая твердая?
— По правде сказать, не знаю. Наверное, между жировыми клетками ткани и водой происходит какая-то химическая реакция, из-за которой консистенция жира меняется и он становится твердым.
В разговор вмешался Манро, взгляд у него был застывший.
— И как долго он… извини. — Он прикрыл рот рукой и быстро отошел от стола. В углу он согнулся.
Джейсон не отрываясь смотрел на утопленника. Он закончил вопрос, который не закончил Манро:
— Сколько он пролежал в воде?
— Трудно сказать. Думаю, больше недели. Может быть, две. Потому его так и раздуло.
Джейсон схватил бутылку и сделал большой глоток.
— Вода постепенно проникает в ткань и пропитывает ее, — объяснил Хьюго. — Да, вид у него малопривлекательный.
— Особенно лицо.
— Угу. Черт подери! Утопленник…
— Это простая смерть?
— Ты имеешь в виду легкая?
Джейсон снова глотнул из бутылки и вопросительно посмотрел на Хьюго.
— Как тебе сказать. Сперва вода попадает в дыхательное горло, тонущий пытается задержать дыхание, но это ему не удается. Он делает глубокий вдох и задерживает дыхание на полторы-две минуты. Потом опять делает несколько глубоких вдохов, в результате чего вода попадает в легкие, человек теряет сознание, и после нескольких судорожных вдохов наступает смерть. Это занимает минуты четыре или пять. А может, и меньше, из-за шока. Человек бывает в сознании, или в полусознании, только первые две минуты.
— И потом они всплывают?
— Иногда. Характерное положение утопленника в воде — это лицом и животом вниз, задница и затылок торчат из воды, руки и ноги висят.
— Я понимаю.
— А легкая ли это смерть… Почему ты спросил?
— Да так, я как-то слышал историю про одну утопленницу. — Джейсон замолчал и схватил бутылку. Он долго не отнимал бутылку от губ. Потом продолжал, невнятно, уже захмелев от выпитого: — Это страшная история. По-настоящему страшная. Одна девушка, совсем молоденькая, почти ребенок, утопилась в порожистой реке. Совершенно неожиданно. Никто не знал, что она решила утопиться, ни родители, ни священник. Они и не подозревали, что у нее на уме. Однажды, в конце ноября, она вошла в реку и скрылась, подхваченная течением. Я так и вижу, как она плывет, то под водой, то выныривая на поверхность. Глаза у нее открыты, потому что ей хочется видеть, как все будет, так мне кажется.
Хьюго внимательно наблюдал за Джейсоном, сделавшим еще один глоток.
— Вот такая история, — продолжал Джейсон. — Хочется верить, что это была легкая смерть. Страшная история. Наверное, волосы у нее были распущены — у нее были каштановые волосы — и свободно плыли по воде, а платье на ней было серое. Ее всюду искали, потому что она не вернулась домой, потом начали шарить в реке баграми. Нашли дня через два ниже по течению, она застряла в завале из веток. Ее отнесли домой, шел дождь. Думаешь… думаешь, она тоже так выглядела? — Джейсон кивнул на вздувшийся труп, лежавший на столе.
— Нет, вряд ли. Ведь она пробыла в воде всего два дня.
— Да, верно, — тихо согласился Джейсон.
— А почему?.. Я хотел спросить, почему она утопилась?
— Сперва думали, что она сорвалась и упала в воду, когда шла по берегу. Но она не сорвалась.
— Нет?
— Нет. Не знаю, как это обнаружили. Наверное, когда ее обмывали и обряжали, чтобы положить в гроб… Когда она вот так же лежала на столе и они вытирали ее, это и обнаружилось. Она была худенькая, настоящий птенец, и это было хорошо заметно… Четыре месяца беременности…
В Джейсоне появилось что-то трезвое и ясное, хотя он начал немного гнусавить.
— А потом?
— А потом… потом ее сунули в гроб и закопали в землю.
— А отец?
— Ее отец был лавочником, — усмехнулся Джейсон.
— Я имел в виду отца ребенка.
— Отец ребенка… Отец ребенка… На кого только они не думали. Говорили, будто это был какой-то пастух. Или бродячий торговец. Или цыган. Или какой-нибудь ирландец. Они подозревали кого угодно, только не истинного виновника. А им оказался школьник из той же деревни, все очень просто. Могли бы сразу догадаться. А может, они и догадались. Как бы там ни было, он, приехав домой на каникулы и узнав о случившемся, сам во всем признался. Объявил во всеуслышание. Всем, кто захотел его выслушать. В результате его выгнали из дому. Несмотря на то что это случилось на Рождество. В том селении царили строгие христианские нравы.
— Мало кто по доброй воле признался бы в таком поступке.
— Да, шум был большой. — Джейсон снова глотнул из бутылки.
— Как думаешь, почему он признался?
— Но он зря так поступил. Не потому, что тогда бы он избежал такого шума, а просто это касалось только его. И покойницы, если только покойников может что-либо касаться. Ему следовало догадаться, что его никто не поймет. Признание — жест патетический.
— Но и патетические жесты могут быть продиктованы добрыми намерениями.
— Ты прав, — серьезно согласился Джейсон. Потом он осушил бутылку и разбил ее об пол. — Ура! — закричал он.
Хьюго шикнул на него, и они засмеялись.
Через несколько минут Джейсон впал в буйство, его приятели старались не отставать от него, вот тогда-то все и началось. Вечер в анатомическом театре получился веселый и совершенно ни на что не похожий, очень, очень веселый; Джейсон все видел словно в тумане, это был быстролетный вихрь, дикая пляска впечатлений и событий, и эта пляска проходила примерно так:
Сперва они выпили бутылку
и им стало ужасно весело
Потом они играли с препаратами —
и им было ужасно весело
Они смеялись над женщиной отравившейся газом —
и им было очень неплохо
И вырезали свои монограммы —
ведь скальпель — инструмент универсальный
Потом они нанюхались формалину —
и Джейсона замутило
Они сунули большой палец мертвой ноги в замочную скважину
и он пришелся как раз по ней
Потом переменили местами органы —
в теле одной покойницы
И выпили еще бутылку —
и Джейсон произнес речь в честь покойников
Но потом явился призрак —
хотя они и знали что это всего лишь сторож
Они плясали вокруг сторожа —
и им было ужасно весело
Потом пришли двое в касках —
и веселая пляска продолжалась
Потом пришли еще двое в касках —
и пляске пришел конец.
На другой день стало известно, что Джейсон Кауард, Пол Хьюго и Питер Манро навсегда исключаются из Лондонского университета. Недопустимый характер их проделки заставил ректора уведомить другие университеты о содеянном ими. Медицинское общество также было уведомлено об этом.
По голой ветке бегут капли дождя…
В туманной дымке стоят два жеребенка…
Я вижу, как ты идешь вдоль реки, поздняя осень, скоро начнется зима, туман, дождь, все пропитано влагой. Ты любишь такую погоду, любишь гулять под дождем. Ты идешь вдоль реки и смотришь по сторонам. Низкое, серое небо. Вот-вот пойдет первый снег. Если хочешь, я буду держать тебя за руку до самого конца, буду держать твою руку, как держал ее однажды, она лежала в моей, обветренная и теплая. Я отчетливо вижу твое лицо, по нему бегут капли дождя. Тебе грустно? Ты счастлива? До чего ж глупы эти слова — «грустно», «счастлива», — ограниченные, бессмысленные. Будто не бывает таких состояний души, которые нельзя определить словами, состояний, которые находятся за пределами добра или зла? Иди вдоль реки, смотри на бегущую воду, поднявшуюся после дождей. Вода все скроет. Твое лицо открыто. Хочешь, я до конца буду держать тебя за руку? Твое лицо… Острый подбородок выдается вперед, высокий, выпуклый лоб. Необычное лицо. Позволь мне сейчас держать теья за руку. Великий, вечный дождь! Поговори с ней, пока она еще идет, расскажи, что лошади на лугу жмутся друг к другу, они положили головы друг другу на спины, чтобы прикрыть от дождя. Бегущая вода смеется, смеются капли и манящие водовороты. Ты слышишь их смех? Думаю, ты ни о чем сейчас не жалеешь, думаю, ты идешь вдоль реки потому, что тебе этого хочется, потому что ты — такая, как есть, и знаю, ты думаешь только о том, что считаешь правильным. Но все-таки… все-таки мне бы хотелось, чтобы ты услышала дождь. Послушай его, если можешь. Мне бы хотелось держать тебя за руку. Ты не сумасшедшая. Я ничего не знаю о тебе, и ни о ком я не знаю столько, сколько о тебе. Вот моя рука, если хочешь. Не надо бояться. Я больше не говорю, я молчу. И пытаюсь уверить себя, что ты думаешь сейчас обо мне. Это глупо. Утешение. Я представляю себе, что сжимаю твою руку. Здесь река делает поворот. Здесь над водой свисает черная ветка. Твоя рука…
В маленькой мансарде было душно и жарко. Джейсон лежал в постели и не мог проснуться. Неясные, смутные видения скользили сквозь него; большие мотыльки с коричневыми, покрытыми пыльцой крылышками и склизкие распухшие личинки окружали его со всех сторон, ему чудились разлагающиеся тела, берцовые кости, щиколотки… Он через силу сел, и комната закачалась у него перед глазами. Ослепительно яркий четырехугольник окна в потолке задал ему какой-то вопрос, но спросонья Джейсон не нашел на него ответа. Он встал, и в глазах у него потемнело, открыв окно, он впустил в комнату свежий воздух. Сделал несколько глотков тепловатого чая прямо из чайника, пошатываясь, вернулся к кровати и лег.
Он лежал долго, силясь понять, что с ним произошло. Иногда его начинало лихорадить, иногда в комнату заходили люди, он прекрасно знал их, однако делал вид, что не знает. Тогда они уходили. Наконец он встал и попытался побриться, но руки его не слушались, и он порезался. Должно быть, у него была высокая температура. Потом все опять поглотила тьма.
Очнувшись, Джейсон увидел в комнате двух незнакомых мужчин в цилиндрах; освещенные ярким утренним светом, они озабоченно смотрели на него. Он притворился, что не замечает их, но они не исчезли. Тогда он понял, что они настоящие.
— Ты не узнал нас, Джейсон?
Конечно, узнал… В них было что-то знакомое.
— Я адвокат Скотт. А это доктор Фоле. Его ты, кажется, последний раз видел… когда решался вопрос о твоем имуществе.
Ах да…
— Ты плохо выглядишь, мой мальчик. Надеюсь, доктор, вы его осмотрите?
Только бы он не стал меня вскрывать.
— Я беседовал с твоими приемными родителями. О случившемся. Но они и слышать не хотят о том, чтобы ты к ним вернулся. После той истории. С девушкой.
С какой еще девушкой?
— Кроме того, если помнишь, тебе придется возместить ущерб, нанесенный отцу девушки; после того как ты избил его, он оглох. Твои дядя и тетя опозорены. Зачем тебе понадобилось еще и бить его?
Этого я и сам не понимаю.
— По правде сказать, это ему следовало избить тебя.
А он так и сделал, если считать, что колбаса может вложить силу в свои удары.
— Гм-м… Я вижу, ты плохо себя чувствуешь, и не хочу бранить тебя. Тебе уже двадцать один год, Джейсон, ты больше не состоишь под опекой своих дяди и тети, да и под моей тоже. Однако мы с доктором Фолсом хотели бы помочь тебе. Ты совершил позорный поступок, но мы уважаем память твоего отца.
Как приятно.
— Мы попытаемся восстановить тебя в университете, Джейсон. Мы оба поручимся за тебя. Скажем, что тебя сбили с пути твои приятели. Кстати, их родители уже отправили своих отпрысков в море простыми матросами. Мы попытаемся вернуть тебя в университет. Правда, от твоего наследства осталось не так уж много, но можно индоссировать векселя и получить заем, тогда ты мог бы закончить образование. Ты меня слышишь? Отвечай же. Скажи хоть что-нибудь. Ты еще даже не поздоровался с нами. Доктор, я думаю, вам следует осмотреть его.
— Добрый день, — сказал Джейсон, когда доктор склонился над ним.
— Добрый день, — приветливо отозвался старый доктор. — Что с тобой?
— Я не хочу изучать медицину, — тихо сказал Джейсон.
— Прости?
— Я не хочу продолжать занятия.
Доктор и адвокат переглянулись.
— Не верю своим ушам, — сказал адвокат Скотт.
— Я понимаю, что вами движут лучшие побуждения, — не очень уверенно проговорил Джейсон. — Но из этого ничего не получится. Я все равно не выдержу. Мне не хочется возвращаться в университет.
В глазах у старого доктора застыло добродушное изумление. Потом доктор осмотрел Джейсона и выписал ему укрепляющее.
— Это уже какой-никакой, а выбор, — сказал он наконец.
— Ну, знаете ли, — заметил адвокат Скотт.
— Но это правда. Я уверен, что не хочу изучать медицину.
— Тогда нам здесь больше нечего делать. — Адвокат был разочарован.
— А чего тебе хотелось бы, мой друг? — спросил доктор.
— Пока что мне хочется только лежать здесь. Хочется, чтобы меня оставили в покое. С вашей стороны было бы очень любезно, если б вы оставили меня в покое.
— Хорошо-хорошо. — Доктор Фоллс встал. Адвокат Скотт быстро ушел, но доктор обернулся в дверях.
— Должен сказать, что ты совершенно не похож на своего отца, — сказал он.
И Джейсон улыбнулся, от счастья.
После этого Джейсон года два провел на лондонском дне. Он быстро растратил оставшиеся деньги, и его платежеспособность сильно уменьшилась. Вскоре ему пришлось жить в долг, чтобы миссис Буклингем ничего не заподозрила. Он заложил свои учебники и оставшиеся у него медицинские инструменты и приборы. Жить ему было решительно не на что, но и придумать какое-нибудь занятие по душе он тоже не мог. То, с чем он столкнулся на лондонском дне, почти не осталось в его памяти. После всего случившегося его окружало безмолвие. Мучившие его необъяснимые состояния души постепенно прошли, и приступов ярости у него тоже больше не было. Совершенно случайно он понял, как можно зарабатывать себе на жизнь; на эту мысль его натолкнуло одно событие, а все началось с того, что как-то зимним вечером его неожиданно навестил Манро. Манро отпустили на берег, и он зашел к старому другу. Джейсон искренне обрадовался ему, потому что, за исключением миссис Буклингем, разговаривать ему было не с кем.
У Манро все было в порядке, за время, проведенное в море, он окреп и остепенился. Он вытащил Джейсона в город, угостил хорошим обедом и не одной кружкой пива. Они поговорили о Хьюго — где-то он сейчас (они так никогда и не узнают, что сталось с их третьим товарищем). Потом Манро рассказал о своей морской жизни (Джейсон никогда больше не увидит его после того вечера).
И потому, что Манро на другой день снова уходил в море, и потому, что Джейсону уже больше года было не с кем поговорить, в нем что-то изменилось. Он вдруг стал другим. В тот вечер его словно прорвало и он все рассказал Манро, излил душу другу, который завтра уйдет в море и унесет с собой его историю. Джейсон начал неуверенно, но, разговорившись, стал свободно и откровенно рассказывать о своей жизни. Он поведал другу, что не знает самого себя, что он не тот, за кого его принимают, и что за всю свою взрослую жизнь он так и не понял, кто же он на самом деле.
Манро слушал и почти не задавал вопросов. Джейсон не был уверен, что друг понимает его. Но это было не важно.
В тот вечер словно что-то кончилось и сменилось чем-то другим. Поэтому все, что случилось потом, казалось Джейсону правильным. Они бродили по городу, пили еще, беседовали, хмель их был здоровым и бодрящим. Из одного заведения они прямиком направлялись в другое. Побывали они и в мюзик-холле, где от души смеялись над представлением.
И наконец посетили крысиную травлю. Джейсон не хотел идти туда, но Манро настоял, и Джейсон даже не заметил, как оказался в этом вонючем заведении. Это было известное заведение на Флит-стрит, где в свое время отличался легендарный бультерьер Билли. Теперь заведение рекламировало другого бультерьера, который, когда бывал в ударе, даже превосходил старика Билли. Его звали Иаков, на афише он был изображен оскалившимся, с пеной на морде, из пасти у него торчали крысы.
Вокруг маленького квадратного манежа уже царило оживление. Только что закончилась первая травля, и служители убирали с манежа окровавленные останки крыс. Зрители спорили о том, сколько серых бестий убила предыдущая собака за положенные двенадцать минут — двадцать восемь или двадцать девять. Двадцать девятая крыса очнулась во время уборки, но результат был уже объявлен, и поставившие на двадцать восемь, а не на двадцать девять орали от возмущения; они кричали, что их надули, и злобно косились на счастливых победителей, подсчитывавших свой выигрыш. Зрители, которые не делали ставок, потому что у них либо не было денег, либо они их уже проиграли, тоже орали, главным образом чтобы усилить шум. Букмекеры невозмутимо ходили среди разгневанных пьяных мужчин и принимали новые ставки, словно ничего не случилось, они старались утихомирить страсти, уверяли, что спорить не о чем и лучше не опоздать и сделать ставку на Иакова, который через несколько минут начнет свой раунд. Вот тут действительно можно загрести кучу денег. Делайте ставки, джентльмены, торопитесь, делайте ставки! Зрители пили, делали ставки и орали друг на друга. Не обращая внимания на этот шум, служители с добродушным видом ходили по деревянному манежу и готовили его к следующему выступлению; они были в высоких сапогах и кожаных перчатках, предохранявших от крыс, но в остальном походили на двух банковских клерков, только без сюртуков и галстуков; один был маленький, толстый и лысый и все время загадочно улыбался, другой — тощий, с напомаженными черными волосами. Из-за жары они оба лоснились от пота и были совершенно трезвые, ибо их несколько необычное ремесло требовало внимания и проворства, иначе они могли пострадать сами.
Джейсона прижали к манежу. Он чуть не потерял сознания от нестерпимой жары и вони, царивших в Этом небольшом переполненном помещении, воздух был спертый, пахло табачным дымом, потом и перегаром, к этим запахам примешивался запах блевотины и собачьих экскрементов; угадывался здесь и еще один запах, навязчивый, сладковатый, удушливый. Это был запах самого манежа, его исцарапанного деревянного пола, на котором происходили бои. Из соседнего кабачка сюда долетала музыка, там танцевали; на какой-то миг Джейсон, охваченный ужасом, чуть не потерял самообладания. Его спасла твердая рука друга, легшая ему на плечо.
— Ты никогда здесь не был?
Джейсон отрицательно покачал головой. Ему хотелось растолкать толпу и вырваться отсюда, но давка вокруг манежа заметно усилилась, зрители, выходившие в кабачок выпить, теперь вернулись — приближалось главное событие этого вечера. Джейсона и Манро прижали к невысокой загородке, и путь к отступлению был отрезан. Джейсон решил остаться. У него вдруг появилось желание увидеть это зрелище, изучить его, насладиться им до конца. Ему в его неуравновешенном душевном состоянии казалось, что, наблюдая за происходящим, он найдет правду о человеке. Помещение было заполнено сотней мужчин, тесно прижатых друг к другу, старых и молодых, одни были чуть ли не в лохмотьях, другие в пальто и соломенных шляпах. Они не обращали внимания друг на друга, только ждали, когда наконец выпустят крыс и поставленные деньги перейдут из одних рук в другие. Даже под потолком, на галерке, толпились люди, они, как пьяные львы, боролись за лучшее место. Джейсона удивило, что среди зрителей было и несколько женщин, особенно его поразила одна очень молодая хорошо одетая дама лет двадцати; она пришла в сопровождении двух мужчин в черных пальто и цилиндрах, наверное, это были ее лакеи или кучера. Они охраняли молодую даму от особенно нахальных зрителей; она сидела на галерке и смотрела вниз на манеж светлыми, холодными глазами. Джейсон успел заметить, что она очень красива, и тут же шорох нетерпения прокатился по публике. После этого воцарилась звенящая тишина, и все взгляды обратились к дальнему углу манежа.
Настал выход Иакова. Он оказался удивительно небольшим псом, гораздо меньше, чем представлял себе Джейсон, — черный, с белыми пятнами, коротким хвостом и острыми ушами. Принюхиваясь, Иаков прошелся по манежу, вид у него был самый невинный, и трудно было заподозрить его в недобрых намерениях. Однако, по мнению Джейсона, в нем было что-то не сулившее добра, и он не вилял хвостом. Иаков был похож на Эрнеста, собаку, которая была у Джейсона в детстве. Издали при беглом взгляде могло показаться, что это та же самая собака. Но и разница между ними была очевидна, огромная разница, только Джейсон не мог определить, в чем именно она заключалась.
Послышались какие-то крики. Манро тронул его за плечо, чтобы он не отвлекался. Джейсон увидел, что один из служащих манежа перешагнул через заборчик с большой железной клеткой в руках. Другой тем временем крепко схватил Иакова за ошейник. И тут Джейсон понял, откуда неслись крики.
В железной клетке было не меньше сотни крыс, и все они орали — не пищали, нет, это были орущие крысы — Джейсон вздрогнул от омерзения. Служитель привычно сунул руку в клетку и стал гроздьями за хвосты швырять крыс на манеж.
Поведение пса сразу же изменилось. Он тихо зарычал, дернулся в своем ошейнике и прижал уши. Когда на манеже было уже достаточно крыс, прозвучал гонг, и второй служитель отпустил Иакова.
Крысы — в основном это были большие амбарные крысы — подняли невообразимый шум и бросились врассыпную от ринувшегося на них пса; царапая отвесный заборчик манежа, они лезли друг на друга, чтобы выбраться оттуда и спастись. Но сверху к заборчику была прибита планка, которая препятствовала бегству. И все время крысы орали так громко, что почти заглушали восторженные вопли публики.
Иаков больше не рычал. Он беззвучно метался от крысы к крысе и с молниеносной быстротой умерщвлял их; если он не сразу отпускал убитую им крысу, служитель манежа тут же выдергивал ее у него из пасти. Некоторые крысы были намерены защищаться, но не успевали пустить в ход свои острые зубы — Иаков их опережал. Он действовал целеустремленно, тихо, лишь коротко всхлипывая над каждой крысой, и быстро очищал манеж от этих тварей. На другом конце манежа начали выпускать из клетки новых крыс.
Джейсон как зачарованный следил за травлей. Теперь ему было ясно, что Иаков нисколько не похож на Эрнеста. И разница заключалась в том, что в этом крысогубе было что-то почти человеческое. Это был холодный, расчетливый убийца, четвероногий хвостатый стратег. И его хвост не вилял, он был поднят вверх, как у скорпиона. Джейсона поразило, что этот пес умеет думать, тогда как его Эрнест и все другие собаки просто жили: они играли, дрались, ели. Это-то и было жутко. Травля крыс отвратительна сама по себе, но поведение в ней собаки наводило ужас.
Еще не прошла и половина двенадцати минут, отпущенных Иакову на манеже. Один из служителей отбрасывал убитых крыс на специально отгороженное место, где мальчишка считал их и ставил мелом на доске крестик за каждую крысу. Другой служитель, маленький и толстый, подкидывал на манеж новых крыс. Иаков расправлялся с ними, тратя по нескольку секунд на каждую. По ходу борьбы было видно, что Иаков вот-вот установит новый рекорд, и публика выла от нетерпения — самые отчаянные поставили на сто пятьдесят крыс и даже больше. Морда и шея у Иакова покраснели от крови, он был неутомим.
Но одно непредвиденное обстоятельство изменило весь ход травли. Когда до конца оставалось чуть больше трех минут, внимание Иакова привлекла застывшая перед ним необычно большая белая крыса, очевидно альбинос. Иаков холодно ринулся на нее, но крыса отпрянула в сторону и снова остановилась. Не в пример своим товаркам, она не бросилась наутек, ища спасения в ближайшем углу. Это повторилось еще раз, Иаков, науськиваемый публикой, прыгнул на крысу, и крыса, как белый мяч, отскочила на другое место. Тут уж Иаков забыл об остальных крысах и стал травить белую. Зрители выли от восторга, это было ново и неожиданно. Долго казалось, что белая крыса слишком хитра для Иакова, она металась по манежу, как белая молния. Иаков не мог оторвать от нее глаз, крыса оскалилась на собаку, и у Джейсона вырвался крик; с этой минуты он выл вместе со всеми, он забылся, давая выход ярости и жажде крови, как и все остальные зрители. Он не знал, кого поощряет своим криком, крысу или собаку, но остановиться уже не мог.
На мгновение все решили, что Иаков наконец схватил строптивую крысу, но оказалось наоборот — крыса впилась ему в загривок, и Иаков принялся кидаться из стороны в сторону, чтобы стряхнуть ее с себя. Вот теперь он залаял и зарычал, и восторг публики достиг апогея. Даже невозмутимые служители манежа исступленно били кулаками в ладони и вопили почище публики. Казалось, белая крыса уже не отпустит Иакова, это было бы сенсацией сезона — чемпион побежден одной из крыс! Иаков с яростным рычанием пытался сбросить болтающуюся на нем крысу.
Чей-то дружеский голос тихо шепнул Джейсону на ухо:
— Видишь, как Иаков борется с ангелом?
Джейсон оцепенел. Он перестал вопить и огляделся, ища того, кто произнес эти слова, но никого не увидел. Его окружали только орущие и ликующие зрители, слишком возбужденные, чтобы сказать нечто подобное. Манро тоже не мог этого сказать, он стоял по другую сторону от Джейсона и орал вместе со всеми.
Когда растерянный Джейсон снова повернулся к манежу, Иаков наконец сбросил с себя злополучную крысу, она упала на спину, на секунду замешкалась, и пес успел схватить ее.
И тут же ударил гонг. Двенадцать минут истекли. Публика воем приветствовала немного потрепанного Иакова, который трусцой покидал манеж. Крыс быстро швыряли на огороженное место и считали. Служители явно устали. Мальчишка с мелом встряхивал каждую крысу — на этот раз ни одна из них не должна была очнуться. Результат оказался ниже ожидаемого из-за непредвиденной схватки в конце, однако был достаточно высок: за двенадцать минут Иаков умертвил семьдесят девять крыс. Публика снова завыла, трудно сказать, от разочарования или от восторга.
— Как ты себя чувствуешь? — Манро смотрел на Джейсона.
— Что? — не понял Джейсон.
— Тебе нехорошо? Хочешь уйти?
— Да. — Джейсон кивнул. — Пойдем отсюда.
Они стали пробираться к выходу. Вокруг букмекеры рассчитывались с игроками. На ходу Джейсон заметил, что один из слуг в черном, которых он видел с молодой красивой дамой, получил у букмекера толстую пачку денег. Значит, она угадала и выиграла.
Они вышли на улицу.
В тот же вечер он нашел в снегу девушку.
Он возвращался домой один, нетвердой походкой, дрожа от холода; в воздухе чувствовалось морозное дыхание первого снега. Вокруг него танцевали снежинки, тихо, как маленькие белые мотыльки. Они вдруг появлялись в лучах газовых фонарей или в свете, падавшем из окон, и снова скрывались в темноте. Если холод продержится до утра, утром все будет в снегу. Джейсон замерз. Один раз он поскользнулся и упал на колено, брусчатка была скользкая, грязь, всегда покрывавшая ее, превратилась в густую ледяную кашу.
На улице из-за снега было тише, чем обычно в это время суток. Джейсону попалось лишь несколько одиноких прохожих, две ночные пташки, парочка пьяных и полицейский с длинными, закрученными кверху усами. Кончики усов у него побелели от снега. На Готгнем-Корт-роуд, уже недалеко от дома, Джейсона охватило тягостное, необъяснимое чувство, чем-то похожее на страх одиночества, — оно стеснило ему грудь и вызвало желание плакать. Словно снегопад и холод, пустынная снежная улица и зрелище, которое он видел вечером, прорвали некую плотину. К нему вернулся детский страх одиночества и темноты.
Почти во всех окнах, смотревших на улицу, свет был погашен, тусклые серые стекла напоминали вялые, повисшие паруса. Джейсон вспомнил шхуны на Темзе, которые он видел, когда был ребенком, шхуны, окутанные туманом и дождем. Неожиданно перед ним отчетливо возникла одна картина из того времени: холерная шхуна. На ее борту под мертвыми, висящими парусами в муках умирали люди; у команды не было сил спустить паруса; на топе грот-мачты был поднят грязно-желтый флаг, предупреждавший об эпидемии. Всю долгую весну эта шхуна стояла недалеко от Сент-Сейвор. Каждый день прохожие останавливались на берегу и смотрели на отверженную шхуну. Казалось, весна никак не может до нее добраться. Ходили страшные истории о том, что творилось там на борту. Судно береговой службы регулярно подходило к шхуне, на нем привозили белые деревянные гробы, и какой-то человек поднимался на борт. Это был доктор. Когда служебное суденышко уходило, оно увозило гробы обратно, но уже не пустые. Маленькому Джейсону часто снились страшные сны про эту шхуну, снились даже после того, как в один прекрасный день шхуна вдруг исчезла.
Теперь эта шхуна пригрезилась ему по дороге домой. Снег повалил сильнее, и расстояния между газовыми фонарями постепенно заметно увеличились. Нельзя отрицать: он жил в трущобах. И может быть, уже стал одним из этих безликих. Его готовили для другого. Он вспомнил отца и мать, они прочили ему лучшее будущее.
Да, он стал одним из безликих. Если нынче ночью он бросится с моста Ватерлоо и позволит течению Темзы унести себя, что от этого изменится? Ничего, ни для Бога (в которого он не верил), ни для людей (в которых он в свои мрачные минуты тоже не верил). Миссис Буклингем, наверное, заявит, что ее жилец пропал. И недели через две они сложат его вещи и одежду в ящик и увезут. Диван принадлежит мне, скажет, наверное, миссис Буклингем. И лишь две-три пожелтевших фотографии будут еще некоторое время свидетельствовать о том, что у него было когда-то лицо, а потом и их унесет поток жизни: пожары, войны.
Когда наступает ночь, люди делаются одинокими, как снежинки, падающие с серого свинцового неба. Иногда мы пролетаем мимо уличного фонаря, и тогда нас становится видно; на одно мгновение нас можно отличить друг от друга, мы становимся видимыми, реальными. Мы существуем. Потом мы снова исчезаем в серой мгле, и земля притягивает нас к себе.
Если бы я не был так пьян, я не стал бы мучить себя подобными мыслями, думал он. Думай о чем-нибудь другом, Джейсон, вспомни какой-нибудь веселый вечер или хорошенькую девушку.
Но веселые вечера казались ему теперь миражами, тонкой восковой кожей на почерневшем мертвом лице.
Вспомни какую-нибудь песню. Да, верно. Надо спеть какую-нибудь песню, которая согрела бы его, пока он не доберется до дому. Он начал петь «Воздух Лондондерри», но против обыкновения эта песня не принесла ему утешения. Потом он запел «Зеленые рукава», однако и она звучала невесело. Джейсон сердито топнул ногой и упал. Некоторое время он барахтался в снежной каше и не мог встать. Ему стало страшно — не дай Бог, он так и останется здесь лежать, — и тогда он заметил, что у него текут слезы, те слезы, которым он не давал воли. Джейсон чертыхнулся. Если бы он не был так пьян!
Наконец он снова стоял на ногах и даже вспомнил песню, которая могла его утешить, она сама явилась к нему и отодвинула прочь образ холерной шхуны:
На душе у Джейсона сразу стало светлее. Он вспомнил, как ее исполнял хор мальчиков на Бетнал-Грин-роуд, вспомнил рождественские богослужения в церкви.
Да, это помогло. Мелодия была очень красивая. Он пел по очереди второй и третий голос. Продолжая петь, он завернул за последний угол:
Джейсон остановился. Перед ним возле бочек с золой в снегу лежал человек. Он шагнул к этому несчастному и снова остановился, замер. Это была девушка, одна из тех бесчисленных пташек, из тех безымянных, которыми был наводнен город. Одета она была бедно — темная обтрепанная юбка, блузка, жакет. Голые ноги на фоне снега казались синими, как у покойника. У нее не было даже платка на голове. Темные волосы были закручены на затылке в жалкий узел.
Джейсон выпрямился и подошел к ней, хотел нагнуться, но вдруг подумал, что девушка мертва. При мысли, что ему придется прикоснуться к трупу, его замутило, и холерная шхуна снова всплыла в его воображении. Потом он все-таки нагнулся и потряс девушку.
Она лежала лицом вниз. Он перевернул ее на спину, узел распустился, и Джейсону пришлось смахнуть волосы, упавшие ей на лицо. Он сел на корточки и посадил ее, прислонив к своим коленям. Она была неимоверно худа, глазные впадины были залеплены грязью и снегом. Даже в темноте Джейсон разглядел, что девушка бледна как снег.
Она умерла, подумал он и похолодел. Но тут же сообразил, что девушка не окоченела, нет, ее тело мягко лежало у него на коленях. Он задумался… Rigor mortis, трупное окоченение, наступает обычно через полчаса или час после смерти, на морозе — немного быстрее. Он провел рукой по ее шее — она была холодная, но не ледяная — и нащупал пульс; через равные промежутки времени его пальцы ощущали слабые, но явственные удары.
Слава Богу, ты жива, подумал он. Потом смахнул снег с ее лица, с ушей, похлопал по щекам. Девушка не реагировала. Он похлопал еще несколько раз, потряс ее. Тогда она начала проявлять едва заметные признаки жизни: у нее дрогнули веки, рот приоткрылся, и она издала короткий стон, даже не стон, а вздох.
Джейсон был доволен результатом. В то же время он думал: что мне делать, если сейчас кто-то пройдет мимо? Например, полицейский? Ведь они подумают… О, черт!
— Вставай, девочка! — довольно громко сказал он.
Но она опять перестала проявлять признаки жизни. Он сильно встряхнул ее:
— Проснись же! Нельзя здесь лежать!
На этот раз она сделала попытку открыть глаза, даже попробовала остановить на нем взгляд, но это у нее не получилось. Глаза закатились и стали видны белки; Джейсон встревожился: может, она больна или очень пьяна? В таком случае ему будет трудно поднять ее на ноги. В самом деле, от нее слегка пахло джином. Наверное, она споткнулась, упала и не смогла встать, ведь он и сам только что боялся, что не сумеет подняться. А может, кто-нибудь ударил ее и хотел воспользоваться ее беззащитностью, но его спугнули? В этом районе такое случалось нередко. Он взглянул на узкую полоску неба между домами. Оттуда валил густой, холодный снег. Освещенные городом облака были красновато-серые.
Он снова опустил голову и увидел большие темные глаза, испуганно и отрешенно смотревшие на него.
— О! — воскликнул он. — Ну как, пришла в себя?
Она молчала, не спуская с него глаз. На лицо ей падали и тут же таяли снежинки.
— Ты знаешь, где ты? — спросил он. Ему хотелось поскорей уйти домой.
— На небесах, — уверенно ответила девушка.
— Что? Нет, девочка, ты не на небесах. Ты лежишь на улице, на Барнарт-элли. Я нашел тебя здесь.
— О!
— Я думал, ты умерла. Наверное, ты упала и не смогла встать?
Она не ответила, ее глаза снова закрылись. Джейсон изучал ее худое некрасивое лицо. Глазные впадины были глубокие и темные, скулы и нос заострились. Лет ей было семнадцать, от силы восемнадцать. Но в ней было что-то старушечье… А глаза… Такие глаза бывают только у очень старых людей, уже не узнающих мира, в котором живут, забывших, кто они, и не жаждущих ничего, кроме смерти. Он вспомнил свою бабушку, умершую, когда ему было шесть лет. У нее тоже были такие глаза, они сверкали, как черные угли в глубоких круглых колодцах. Бабушка каждый день забывала, что Джейсон ее внук. Никого не узнавала. Он боялся ее.
Такие глаза были и у этой тщедушной девушки, упавшей в снег. Старушечий взгляд. Лоб и верхняя губа были уже отмечены болью, серые губы в темноте казались синими. Что-то в ней напоминало…
И вдруг все ночные пташки и все цветочницы Лондона — несчастные оборванки, бродящие по улицам, — словно воплотились в этом хрупком воробышке, лежавшем у него на коленях, ожили, стали реальными существами и обрели в нем свое лицо. Тут же он вспомнил, что не только у стариков бывают такие глаза — такой взгляд часто бывает и у детей, когда они очень серьезны или чего-то боятся. Ну, очнись же, думал он. Ты замерзнешь, если останешься лежать здесь.
Но она в эту минуту была опять где-то далеко отсюда. Стало еще холоднее, наверняка температура опустилась намного ниже нуля, дул ветер, и валил снег. Прошли томительные полчаса, Джейсон всячески пытался растормошить девушку, чтобы влить ей в рот несколько капель бренди из своей фляжки. Он больше не думал о холере или о том, что девушка грязная. Не думал и том, что кто-нибудь может пройти мимо, он уже ни о чем не думал, и его хмель прошел. Чем меньше девушка выражала готовности встать на ноги, тем настойчивей он становился — им владело чувство какого-то счастливого страха, потому что он все еще был напуган. Он промок и весь перепачкался. Ты должна встать, подумал он, потом повторил это вслух.
И тут же на улице, которую пересекал этот переулок, раздался заливистый смех; кто-то, наверное, стоял там и смеялся над ними, но Джейсону все было безразлично, он даже не оглянулся. Смех был долгий и злобный, но мужской или женский, Джейсон понять не мог. Один приступ смеха следовал за другим, человек сипел и хрипел, то ли от злобы, то ли в судорогах. Смех как будто причинял ему боль. Джейсон не обращал внимания на эти звуки, он хотел только поднять девушку на ноги и увести прочь, но она не желала помогать ему. Тогда он решительно поднял ее на руки и медленно, осторожно понес по Барнарт-элли, не оглядываясь назад. Наверное, это было даже рискованно, потому что переулок с каждым шагом становился все темнее. За спиной у Джейсона послышался последний короткий взрыв смеха, и все стихло. Никаких удалявшихся шагов Джейсон не слышал — снег покрывал улицу толстым ковром. Он почти не слышал и собственных шагов. Зато отчетливо слышал, как от напряжения стучит его сердце. Слышал свое пыхтенье. Один раз ему пришлось приподнять девушку — она едва не выскользнула у него из рук; голова девушки легла ему на плечо, и он услыхал ее дыхание, слабое и прерывистое. От нее пахло чем-то горьковатым — дешевыми духами или помадой для волос.
Наконец он добрался до Буклингемского дворца. Теперь важно не разбудить хозяйку, миссис Буклингем. Хорошо бы уши у нее были такие же грязные, как и все остальное, хорошо бы она ничего не услышала!
Только когда ему удалось открыть парадную дверь и внести девушку в вестибюль, он осознал, что несет ее к себе домой. И мгновенно понял всю нелепость своего поступка: он и в мыслях не имел ничего подобного, хуже того — это было просто глупо. Кто знает, что она выкинет у него в комнате? И что сделает миссис Буклингем, если проснется и обнаружит их? Девушку следовало отнести в другое место. Туда, где о ней позаботятся, накормят, уложат спать, обуют, оденут. Что если она ночью умрет? Или у нее начнется воспаление легких? Нет, ее место не здесь, а в доме для таких, как она.
Но Джейсон не слышал, чтобы где-нибудь были такие дома.
Поэтому он с девушкой на руках бесшумно поднялся по лестнице в свою мансарду. Привычно, не зажигая света, он положил ее на диван, служивший ему постелью. Нашел на столе спички, зажег лампу и бросил в камин угля. Вскоре огонь разгорелся. Он поднес лампу к дивану и оглядел девушку. Казалось, жизнь понемногу возвращается к ней, но, быть может, его обманывал свет лампы. Глаза она не открывала. Он потрогал ее руку, рука все еще была холодная — он вдруг заметил, что девушка насквозь промокла. Воспаление легких, снова подумал он. С той же боязливой решительностью, что и раньше, он раздел девушку, деловито и осторожно, как это сделал бы заботливый отец или врач. Одежду он повесил сушить к камину. Кроме жакета, на ней была только блузка и юбка, и больше ничего, даже чулок.
После этого он растер ее старым шерстяным шарфом. Она была необыкновенно худа; он мог бы пересчитать все ее ребра. На теле у нее было несколько синяков. Без одежды она выглядела совсем подростком, почти ничто не говорило о том, что это взрослая женщина. Груди только наметились, худые бедра, ляжки, тонкие, как у мальчика. Волосы на лобке были всклокочены и напоминали маленького мертвого цыпленка… На ум ему пришло слово: заброшенная.
Он укутал ее одеялом и подложил под голову подушку. Себе же устроил постель на полу перед камином. Прежде чем раздеться, запер дверь. Потом погасил лампу и забрался под одеяло. Взглянул в окно на потолке. Снег все еще шел.
Унылый белый свет заливал комнату через окно. Виднелся маленький белый лоскуток неба над крышей. Крыши тоже были белые. И эта белизна струилась в комнату, делая прозрачными все предметы.
Рука лежавшей на диване девушки свесилась на пол. Сейчас эта бледная худая рука выглядела хрупкой, как стекло или алебастр. Она застыла, изящно изогнувшись и словно показывая на что-то — указательный палец касался пола.
Джейсон спал. Ни он, ни кто-либо другой не видел, как красива рука девушки при этом свете. Спящих разделяла комната со всеми ее предметами — трубка в пепельнице, пустая бутылка (сейчас она казалась изумрудной), пара изношенных галош, щербатая кружка, футляр со скрипкой. Все это стояло или лежало в ожидании, когда сюда снова вернется жизнь. У камина висели пальто и брюки Джейсона рядом с жалкой, безжизненной одеждой, которую он снял с девушки. И не было никого, кто мог бы все это увидеть.
Наконец девушка подтянула руку к себе. Она озябла.
Вскоре девушка проснулась. Одеяло наполовину сползло с нее, и она натянула его до подбородка. Удивленно огляделась. Приятно было проснуться одной в этой комнате, на этом красном потертом диване. Глаза ее скользнули по футляру со скрипкой.
Несколько минут она лежала неподвижно, пытаясь вспомнить, что случилось накануне вечером и что привело ее сюда. В памяти мелькали какие-то отрывистые картины, но в единое целое они не складывались. Последнее, что она помнила из вчерашнего вечера, был снег. Но здесь в комнате было тепло, девушку окружал мир и покой, и она думала, что она здесь одна. Поэтому девушка еще плотнее закуталась в одеяло и закрыла глаза, на ее сомкнутых губах играла счастливая улыбка. Она задремала, ей не хотелось ломать голову над тем, как она попала сюда. Ей уже случалось просыпаться в незнакомых местах. Придет время, и она все узнает.
Но вскоре сон слетел с нее — ей захотелось помочиться.
Джейсон проснулся от движения в комнате. Сперва он удивился, обнаружив, что лежит на полу перед камином, но тут же вспомнил все события минувшей ночи. Он приподнялся и глянул на диван. Возле дивана наклонившись стояла эта незнакомая девушка и как будто чего-то искала. Джейсон кашлянул. Девушка испуганно выпрямилась.
— Господи, вот напугал! — воскликнула она. — Не знала, что здесь кто-то есть. — От дивана Джейсона отгораживал стол.
Джейсон растерялся — девушка была совершенно голая, и она явно не стеснялась. Теперь, после сна, она выглядела уже не так, как вчера вечером.
— Что ты ищешь? — спросил Джейсон. Краем глаза он видел, как она заглядывает под диван. И вдруг догадался. — Горшок под окном.
Она хихикнула, прошла через комнату и, найдя горшок, решительно села на него. Лицо у нее стаю задумчивым.
С ней не оберешься неприятностей, подумал Джейсон. Надо выпроводить ее отсюда.
— Прости, — сказала она наконец. — Я так долго терпела. — Она снова хихикнула.
— Ничего страшного, — сказал Джейсон. — Как тебя зовут?
— Эмма. — Она встала. — А тебя?
— Джейсон. Послушай, Эмма, ты помнишь, что ночью лежала на улице и чуть не замерзла насмерть?
— Правда? — Она с искренним удивлением уставилась на него.
— Да. Я не мог оставить тебя там… В общем, я притащил тебя сюда.
— Господи! — воскликнула она. Джейсон как будто ждал чего-то другого, а может, этот способ выражения благодарности показался ему несколько странным. Но в ее голосе звучало тепло и удивление. Некоторое время она молчала, обдумывая услышанное.
Вдруг она быстро подошла к дивану и легла.
— Иди сюда, — позвала она Джейсона и похлопала рукой по спинке дивана. — Здесь так тепло и уютно.
Джейсон невольно встал и подошел к дивану.
— Чего ты хочешь? — спросил он.
— Иди ко мне! — Она смотрела на него с лукавой серьезностью. — Бесплатно, понимаешь? За то, что ты такой добрый.
Джейсон рассердился. Она заметила это и грустно перевела взгляд на одеяло.
— Прости. Я не хотела…
Но Джейсон не смягчился. Она вдруг всхлипнула раз, другой и в конце концов расплакалась по-настоящему, но тихо, почти беззвучно. Джейсон присел на край дивана, он больше не сердился. Намерения у нее были добрые.
— Ну-ну. Перестань, — сказал он ласково. — Ничего страшного. — Девушка никак не могла успокоиться. Джейсон погладил ее по грязной руке.
— Хочешь есть? — спросил он. Она все еще плакала, но глаза уже просветлели. Девушка улыбнулась.
Джейсон встал, надел брюки, рубашку, достал хлеб и джем. Потом приготовил чай. Тем временем девушка оделась — одежда ее уже высохла — и заколола волосы.
Они сели за маленький столик, Джейсон расспрашивал ее о том о сем, как будто она была обычная гостья.
— Сколько тебе лет, Эмма?
— Наверное, шестнадцать.
— Ты даже не знаешь?
— Не-ет… — протянула она. — Я об этом не задумывалась.
— А твоя мать знает?
— Она умерла.
— О…
— Но при жизни она никогда не говорила об этом.
— Мне очень жаль…
— Мама была добрая. На свой лад. Но у нее было столько забот.
— Каких?
— У нее было еще пятеро. Сам понимаешь…
— Много ртов…
— Да. Я была старшая. Так что мне ничего не оставалось, как поскорей начать зарабатывать самой.
— А твой отец?
— Мама говорила, что он играл на скрипке на каком-то пароходе. На очень большом пароходе.
— Он был музыкантом на пароходе?
— Да, который плавал в Америку. Но я не знаю, правда ли это.
— Ясно. — Джейсон налил ей еще чаю.
— Поесть хорошо, — сказала она.
— Ты проголодалась?
Она кивнула.
— Но Бетти говорит, что быть голодной не стыдно. Она всегда так говорит. Бетти — это моя подружка.
— Она права. А ты часто бываешь голодной?
— Ну-у… Случается. Но я не подбираю на улице куски хлеба и капустные листья. Уж лучше поголодать.
Джейсон видел, что ей хочется о чем-то спросить его, но она не решается. Она вдруг стала его стесняться.
— Ты хочешь что-то спросить?
— Да. Ты музыкант? — Она посмотрела на футляр со скрипкой.
— Нет, я студент. То есть был студентом. Еще несколько месяцев назад.
— Студент, — повторила она. Джейсон подумал, что она впервые услышала это слово. — Студент… — еще раз повторила она, словно издалека.
— Да, я должен был стать врачом. Но я и на скрипке играю.
— Ты умеешь играть? — Она тут же вернулась к действительности. — На ней? — Она показала на скрипку. — Вот здорово! Не знаю ничего красивее! Ты слышал когда-нибудь, как играют в пивных и в мюзик-холлах?
— Да.
— Правда, там красиво играют? Я как-то раз была в мюзик-холле. Там один шикарный джентльмен в черном блестящем костюме… в таком фраке… играл «Воздух Лондондерри», он играл один. Так здорово! — На лице Эммы появилось мечтательное выражение, и оно точно осветилось слабым сиянием.
Джейсон вынул скрипку и, не настраивая ее, заиграл «Воздух Лондондерри». Пока он играл, Эмма сидела не шевелясь, с закрытыми глазами. И хотя сначала Джейсон отнесся ко всему этому не слишком серьезно, постепенно он воодушевился. Она была хорошая слушательница. Смычок легко и плавно касался струн. Джейсон видел, как мелодия заполняет Эмму и светится в ней, и ему вдруг стало удивительно легко и радостно. Он доиграл и отложил скрипку.
Долго стояла тишина. Наконец Эмма открыла глаза:
— Я сейчас видела того шикарного скрипача из мюзик-холла.
Джейсон был разочарован. Но она загадочно улыбнулась:
— У него были пышные черные усы и на макушке лысина. Только с боков росли густые темные волосы. — Эмма на мгновение задумалась, потом проговорила: — В его музыке было золото, так потом сказала Бетти. Золото. Понимаешь… — она опустила глаза, — мне нравится думать, что, может быть, это был мой отец. Что он больше не плавает на пароходах. Ведь это возможно! — Она умоляюще посмотрела на Джейсона. — У него был такой толстый нос… — Эмма снова заплакала. — У меня тоже такой нос. — Она всхлипнула.
Джейсон подошел к ней, ему захотелось ее утешить. Он тихонько погладил ее по плечу, по спине. Она сидела сгорбившись, и он через блузку ощущал ее острые позвонки. Постепенно она перестала плакать.
— Поиграй еще немножко.
Но Джейсон знал, что она опять начнет плакать. И с удивлением заметил, что и у него самого начало щипать в носу.
— Нет, — сказал он. — В другой раз. — Он не знал, что еще сказать. Эмма не настаивала.
— А ты мог бы тоже играть на большом пароходе? — помолчав, спросила она. — Как мой отец? Я уверена, что ты играешь гораздо лучше, чем он.
И лучше, чем скрипач в мюзик-холле. — Она счастливо улыбнулась ему. И Джейсон понял, что стал для нее Богом, рыцарем в сверкающих доспехах.
— Я бы не побоялась плыть по морю на пароходе, если бы ты все время играл для меня, — сказала она.
— А ты плавала когда-нибудь по морю? — спросил он.
— Я нет… А вот Бегш один раз была в Брайтоне и видела, как выглядит большой пароход. А ты плавал?
— Нет, — признался Джейсон. — Я тоже не плавал.
— Бетти сказала, что пароход был очень большой. И весь сверкал. Ей было даже немного страшно.
— Чего же?
— Ну, сам понимаешь, море, океан. — Последнее слово она произнесла очень торжественно.
— Эмма, я хочу кое-что дать тебе. — Джейсон достал последние оставшиеся у него полкроны. — На эти деньги ты должна купить себе чулки и башмаки. Обещаешь? И, может быть, перчатки и что-нибудь на шею. На Петтикоут-лейн ты купишь все это подешевле.
Он протянул ей монету. Она не поблагодарила, но во все глаза смотрела на него и на его руку с монетой. По правде говоря, он и сам не понимал, зачем сделал это.
— Обещаешь? — снова спросил он. — Ты понимаешь, о чем я говорю?
Теперь лицо у нее было почти испуганное.
— Да. — Она кивнула. — Обещаю…
Перед тем как Эмма ушла, Джейсон спросил, что с ней случилось вчера вечером. Она была уже у двери, но остановилась, мысленно глядя на картину минувшего дня. Она молчала.
— Ты не помнишь? — спросил Джейсон.
— Помню. — Она серьезно взглянула на него. Глаза у нее были серые. — Помню. Но не хочу говорить об этом.
Они попрощались. Уже спустившись по лестнице, она крикнула ему снизу (так громко, что миссис Буклингем не могла не слышать ее):
— Помни, ты должен играть на таком пароходе!
Так и случилось. Так Джейсон начал свой путь к тому, чтобы игрой на скрипке зарабатывать себе на жизнь. Что-то переменилось в нем в тот вечер, когда он посетил крысиную травлю и спас замерзавшую в снегу девушку. Через несколько недель он начал играть на улицах и в разных заведениях; сперва с переменным успехом, потому что у него не было опыта и он немного стеснялся; потом дело пошло на лад. Ему нравилось играть. И все время он видел перед собой цель: он должен стать судовым музыкантом.
Через год Джейсон встретил того пьяного русского.
Такова была история Джейсона Кауарда.
— Простите, мистер Джейсон… Мистер Джейсон…
Джейсон обернулся. На него смотрели испуганные глаза Давида.
— Что? — дружелюбно спросил он и глубоко вдохнул морской воздух. — Чем могу служить?
— Я… Алекс и Джим послали меня за вами. Мы подходим к Шербуру, и…
Джейсон снова повернулся к морю. Верно, берег был уже виден.
— Да, конечно. Но у нас еще много времени.
— Да, но Алекс… Петроний… и…
— Что там еще случилось?
— Петроний говорит, что он бык, страшно мычит, и остановить его невозможно; Алекс рвет и мечет, к тому же что-то случилось со Спотом: он лежит на своей койке, и мы не можем его разбудить. Он бледен как смерть и на вопросы не отвечает. Джим и Жорж пытались дать ему нюхательной соли, Жорж даже облил его холодной водой, чтобы привести в чувство.
Джейсон прикусил губу. Он стоял и смотрел в сумерки. Все мечты и воспоминания растворились в воздухе, погрузились в море и исчезли за кормой.
— Ну что ж, все, как обычно, — тихо проговорил он.
Давид молчал, но Джейсон чувствовал на себе его взгляд.
— Ладно, — сказал он и отошел от поручней. — Сейчас я приду и все улажу. Не бойся. Ты ел что-нибудь?
— Нет, — ответил Давид. — Сперва Петроний задержал меня, он пытался объяснить, что значит быть быком, и рассказывал о муках, которые быки претерпевали, когда их приносили в жертву в катакомбах в гомеровские времена. Потом Джим и Жорж хотели до обеда прогуляться со мной по всему пароходу, но нам пришлось заниматься Спотом, а там Алекс начал…
— Да-да, понимаю. — Джейсон вздохнул, положил руку Давиду на плечо, и они пошли к трапу. — Послушай, Давид, — сказал Джейсон, — что бы ни случилось, ты не должен по их милости оставаться голодным. Нам предстоит играть весь вечер.
— Хорошо, — ответил Давид, не поднимая глаз.
— Может, тебе хочется вернуться домой, в Вену?
— Да. Нет! Я хочу сказать…
Джейсон с улыбкой смотрел на Давида.
— Знаешь, что я думаю? — спросил он вдруг, словно дразня Давида. — Думаю, ты решил сбежать от нас, когда мы придем в Нью-Йорк.
Давид бросил на него быстрый взгляд.
— Но, по-моему, тебе этого делать не стоит, — продолжал Джейсон. — Обдумай все, пока мы плывем туда. И, кто знает, может, ты захочешь вернуться с нами обратно.
Давид снова опустил глаза, выражение его лица было хорошо знакомо Джейсону.
— Не знаю, что заставило тебя сбежать, — тихо сказал он. — Да это и не мое дело. Но если у тебя есть дом, ты должен туда вернуться.
Давид остановился.
— Но люди часто сами решают, есть у них дом или нет… Разве не так?
— Так, — согласился Джейсон. — Очень возможно, что так. — Он криво усмехнулся. — Ну ладно, идем, надо привести их в чувство.
Они ушли с палубы.
Уже стемнело, когда «Титаник» бросил якорь на рейде. Солнце зашло, в сумерках тепло светились ряды иллюминаторов и окон в корпусе судна и палубной надстройке. Море было тихое, над водой у длинного мола синела весенняя дымка.
Жители Шербура собрались на пирсе, чтобы посмотреть на новый огромный пароход. Два посыльных судна, «Траффик» и «Номадик», быстро отошли от причала и направились к «Титанику», который как-то уж очень легко лежал на зеркальной поверхности моря. Отблески его огней рассыпались по воде. Прозвучал гудок.
На борту «Титаника» тринадцать пассажиров первого класса и семеро — второго готовились покинуть судно, они не собирались плыть дальше. Кое-какой груз тоже надо было доставить на берег — два велосипеда, принадлежавшие майору Дж. Ноэлю и его сыну, два мотоцикла, принадлежавшие господам Роджерсу и Уэсту, а также канарейку, которая всю дорогу от Саутгемптона пела в каюте распорядителя рейса Макэлроя; ее должен был получить человек с приятной фамилией Минуэлл. Он заплатил пять шиллингов за перевозку канарейки, но Макэлрой с радостью провез бы ее и бесплатно, так он был очарован приятными трелями, что несколько часов раздавались в его каюте. Ему будет не хватать ее.
На борт поднялись двести семьдесят четыре человека; часть из них — высокопоставленные пассажиры первого и второго класса, все остальные плыли третьим классом, это были главным образом сирийцы и армяне, прибывшие из разных портов Среднего Востока через Марсель в Париж, а уже оттуда на поезде в Шербур.
Большой пароход и посыльные суда обменялись мешками с почтой.
После первых напряженных часов в море на борту «Титаника» воцарилась умиротворенная атмосфера. И теперь, когда пароход в восемь часов поднял якорь, пассажиры поспешили к себе в каюты, чтобы переодеться к ужину, на прогулочных палубах первого и второго класса осталось всего несколько человек, желавших посмотреть, как низкий французский берег скроется во мгле. Пассажиры третьего класса тоже ушли с палубы — все, кроме армян и сирийцев. Те пели. Чужие, усталые и грустные, они пели в темноте, окутавшей судно; в их пении звучала тоска по дому — по далеким, неизвестным городам и рассветам.
В каюте, находившейся рядом с камбузом, капельмейстер Джейсон Кауард, успокоив своих музыкантов, готовил их к вечернему выступлению; выбрать программу было легко — он не ждал никаких осложнений: пассажиры сегодня устали и вряд ли станут придираться.
Музыканты приводили себя в порядок: Джим помогал Давиду укоротить брюки еще на один дюйм, Жорж щедро поливал себя туалетной водой, Петроний нервно метался среди них, но уже больше не мычал по-бычьи после того, как Джейсон строго внушил ему, что он музыкант. Слышишь, Петроний, ты музыкант, а не бык! Теперь Петроний без конца открывал свой футляр и смотрел на контрабас, потом закрывал футляр, снова открывал его, и каждый раз при виде контрабаса на лице его появлялось детское изумление, искреннее или наигранное, сказать трудно. Спот, бледный, но в полном сознании, сидел на своей койке и перед карманным зеркальцем приглаживал волосы.
Джейсон и Алекс обсуждали вечернюю программу. Джейсон настаивал на отрывках из «Сельской чести» и «Сороки-воровки», но Алекс с удивительным упорством протестовал против последнего предложения.
И когда пароход снова вышел в Ла-Манш — на этот раз взяв курс на Куинстаун в Ирландии, — пассажиры после роскошного ужина, поданного им вышколенными официантами синьора Гатти, собрались в салоне, чтобы отдохнуть под чарующие звуки «Сельской чести» и «Сказок Гофмана». Кроме того, оркестр исполнил увертюру к «Вильгельму Теллю», два вальса Вальдтейфеля и под конец «Пастораль» Мате.
В темноте пели армяне, но их никто не слушал.
Так закончился первый день на борту «Титаника».
…И Титанов отправили братья В недра широкодорожной земли и на них наложили Тяжкие узы, могучестью рук победивши надменных. Подземь их сбросили столь глубоко, сколь далеко до неба, Ибо настолько от нас отстоит многосумрачный Тартар.
Глубокий зычный гудок, словно луч яркого света, прорезал темноту. Он нашел дорогу в милосердный, без видений, сон спящего и попытался разбудить его. Гудок как будто звал его, как будто спрашивал: кто ты? Но он не мог вспомнить своего имени. Лишь когда гудок прозвучал в третий раз, он выплыл из темноты к свету и жизни, вынырнул на поверхность самого себя, открыл глаза и понял: я — Давид.
В иллюминатор лился утренний свет, прищурившись, Давид огляделся и сразу вспомнил, где находится.
Давида Бляйернштерна разбудил гудок «Титаника».
Он снова закрыл глаза и некоторое время не шевелился. Каюта была пуста, он был один и наслаждался этим одиночеством. Он прислушивался к отзвукам сна, а в его памяти всплывали вчерашние события, новые и непонятные, но теперь уже далекие, не внушавшие тревоги и не вызывавшие в нем панического чувства.
Давиду вспомнился Спот — такой, каким они нашли его: без сознания, мертвенно-бледный, скорчившийся на своей койке; глаза у него были закрыты, губы почернели. Джим первый увидел неподвижного пианиста, он чертыхнулся, склонился над Спотом и встряхнул ею. Но Спот не пришел в себя, только глаза у него закатились и стали видны белки. Казалось, он мучительно пытается, но никак не может проснуться, и это было страшно. Давид стоял и смотрел, как Джим и Жорж стараются привести Спота в чувство.
— Черт бы его побрал, — ворчал Джим, — опять он взялся за старое.
— И уже в первый вечер, — заметил Жорж. — Ну, как он?
— Пока только хуже, — Джим хлопал Спота по щекам и мягко, но решительно встряхивал.
— Он заболел? — осторожно спросил Давид, кусая губы.
— Заболел? — Джим искоса глянул на Давида. — Заболел? — Он снова склонился над пианистом. — Да уж, здоровым его не назовешь.
— В один прекрасный день он просто умрет, — горько заметил Жорж. — Умрет, если мы не будем лучше следить за ним.
Спот захрипел. Жорж встал и принес нюхательную соль.
— Бедный старый Спот, — сказал Джим. Потом обернулся к Давиду. — Будет лучше, если это останется между нами. Мы сами приведем его в чувство, Джейсону и Алексу незачем знать…
В это время дверь открылась и на пороге появился Алекс в сопровождении Петрония.
— Чтоб его черти взяли, этого еще не хватало! — воскликнул Алекс, увидев безжизненного Спота. — Чтоб его черти взяли! На этот раз он зашел слишком далеко!..
Снова послышался гудок, и Давид открыл глаза. Сон пошел ему на пользу, он чувствовал себя гораздо бодрее, в приветливом свете, льющемся из иллюминатора, все представлялось ему простым и легким. Несмотря на то что коллеги его были один чуднее другого и порой вызывали в нем даже чувство неприязни, несмотря на то что пальцы плохо слушались его во время игры, когда он не понимал незаметных знаков, которые Джейсон подавал головой или смычком. Маленькая тесная каюта, отведенная музыкантам, тоже оставляла желать лучшего. Не успев погрузиться в сон, Петроний в счастливом неведении начал громко храпеть и портить воздух, однако Давид все-таки заснул — он был почти без чувств от усталости. Так или иначе, а первый день был уже позади, Давид пережил его и был теперь на пути в Нью-Йорк.
Дверь каюты распахнулась, и вошел Джим.
— Доброе утро, Давид, — весело поздоровался он. — А ты, оказывается, соня. Скоро полдень, а ты все спишь. Джейсон хотел, чтобы ты сегодня выспался, но через пять минут мы бросим якорь в Куинстауне, так что если хочешь проглотить что-нибудь перед работой…
— Хочу, — смущенно признался Давид. — Неужели правда уже так поздно?
— Думаю, ты вчера порядком устал. Одевайся скорей, я провожу тебя в кают-компанию. Там в любое время суток дают яичницу с беконом. Но сперва побрейся.
Польщенный последним замечанием Джима, Давид вскочил с койки и в два прыжка очутился перед умывальником.
— И тогда ты сможешь увидеть кусочек Ирландии, — сказал Джим уже у двери, пока Давид намыливал щеки.
Ирландия. «Титаник» бросил якорь в двух морских милях от берега, скрытого мягкой тенью. Джим и Давид поднялись на прогулочную палубу первого класса, оттуда было лучше видно. Джим показал Давиду треугольные очертания Куинстаунского собора, одной из жемчужин Ирландии. Джим, по его словам, был англичанин по рождению, но женился на ирландке, да и в нем самом была ирландская кровь и со стороны отца, и со стороны матери, а потому он чувствовал себя настолько ирландцем, что с трудом сдерживал радость при виде этой страны.
К пароходу пыхтя подошли два посыльных судна; они битком набиты эмигрантами, объяснил Джим.
— Ирландия истекает кровью, — сказал он. — Она теряет лучших представителей своей молодежи, а Лондону это только на руку.
Джим заговорил о бедности, о нехватке хлеба, о Чарльзе Парнелле и капитане Бойкотте, о движении за независимость Ирландии и предложениях Асквита о самоуправлении. Давид с интересом слушал его, но понимал немного, Джим, должно быть, почувствовал это, потому что вдруг переменил тему разговора и показал на множество лодок, сопровождавших посыльные суда.
— Видишь, к нам пожаловали торговцы, — сказал он. — У них можно купить все, что душа пожелает, — часы, одежду, обувь, шали и почтовые открытки. Их пускают в первый и во второй класс, там всегда найдется какой-нибудь богач, который забыл купить европейский подарок для своей чикагской племянницы. А там, — он кивнул на черный катер, — нам везут завтрак на завтра. Мелких омаров. Они необыкновенно вкусные. Особенно в нежном горчичном соусе. Даже если бы здесь не садились эмигранты, владельцы все равно разрешали бы своим судам заходить в Куинстаун только ради этих омаров.
Они спустились на нижнюю палубу.
— Я никогда не ел омаров, — признался Давид. — Они вкусные?
— Омары, как девушки, их трудно раздеть, — объяснил Джим.
Давид покраснел.
Они стояли на нижней палубе и смотрели, как на пароход грузят ящики с омарами. На одном из посыльных судов кто-то играл на флейте грустную мелодию.
— «Жалоба Эрин», — вздохнул Джим. — Еще один бедный Патрик отправляется в Нью-Йорк, чтобы надорвать себе пуп в тамошних доках. Играй, играй, приятель. Через неделю ты будешь там, куда так мечтал попасть, и уже всю оставшуюся жизнь сможешь тосковать по родине.
Давид внимательно смотрел на эмигрантов, поднимавшихся на борт, но молчал.
— Между прочим, парень, если задерешь голову, увидишь своего капитана. — Джим показал наверх.
Давид повернулся и поднял глаза. Там на крыле мостика с правого борта стоял невысокий крепкий седобородый человек с золотыми нашивками. Неподвижный, с непроницаемым лицом и скрещенными на груди руками, он скользил взглядом по нижней палубе.
— Капитан Смит, — сказал Джим. — Сфинкс.
Пока Давид в шумной кают-компании поглощал яичницу с беконом и свежим белым хлебом, испеченным в судовой пекарне, Джим просвещал его.
— Так вот, — начал он, — все капитаны люди со странностями. В прежние времена про некоторых капитанов говорили, будто они водят дружбу с темными силами.
— Правда? — Давид невозмутимо пил кофе.
— Часто рассказывают, как особое предчувствие помогло капитану спасти свой корабль и команду. Туман при штиле бывает особенно опасен. В тумане звук изменяется так, что невозможно понять, с какой стороны он доносится. А кругом ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. И тем не менее капитан вдруг уверенно заявляет, что, идя этим курсом, его судно либо столкнется с другим, либо сядет на мель, и в последнюю минуту меняет курс. Такое часто бывало.
— И ты думаешь, капитана об этом предупреждал дьявол? — шутя спросил Давид. Джим был уязвлен.
— Нет, — сказал он. — В это я не верю. Но я верю, что капитаны часто сливаются со своим судном в единое целое. Они словно бы становятся огромными, как само судно, соответственно обостряются и все их чувства, головой они достают до топа грот-мачты, а ногами — до тех глубин, какие достает якорь. Очевидно, без этого невозможно стать хорошим капитаном. Ведь в старые времена морское путешествие, например через Атлантику, мало походило на увеселительную прогулку, какой оно стало в наши дни, не забывай об этом.
— Правда? — Давид сделал себе еще один бутерброд.
— Да-да, тогда все было иначе, — мрачно заметил Джим. — Не то что обед у мамочки или: «Официант, подайте мне три лепешки с джемом!» Еще лет десять-двадцать назад существовала реальная угроза, что судно так и не дойдет до цели. Даже если все шло благополучно, случалось, что суда неделями дрейфовали во время штиля или из-за шторма отклонялись далеко от своего курса. Тогда заплесневелые галеты приходилось запивать протухшей водой — больше ничего не было. Ясно, что в таких случаях все зависит от капитана. И от его команды, если на то пошло. Все капитаны, которые теперь водят большие пароходы, начинали плавать на парусных шхунах.
— А ты сам был моряком?
— Я и есть моряк, — гордо ответил Джим, — хотя импресарио и изменил наш контракт. Но я понимаю, что ты имеешь в виду; так вот, в юности я несколько лет плавал юнгой на барке «Пифия» из Портсмута. Там у нас был настоящий капитан, старый капитан Кеннеди. Он больше тридцати лет водил суда этой компании, последние десять лет плавал на «Пифии». Он обожал свое судно, он сам и был этим самым судном. Капитан Кеннеди был невысокого роста — между прочим, как ни странно, но капитаны редко бывают высокие. Однако он казался высоким. Когда он стоял у руля, он был похож на Моисея, разделяющего море. Настоящий библейский патриарх. Он любил говорить о своей шхуне: «Стоит мне захотеть, и она тут же ложится на нужный курс». Его невозможно было представить себе нигде, кроме мостика.
Но вот подошло его последнее плавание — капитан получил уведомление от компании, что его отправляют в отставку. Ему назначалась пенсия, и он должен был навсегда остаться на берегу, как только его судно вернется в Портсмут. Тогда-то это и случилось.
— Что именно? — спросил Давид с набитым ртом.
— Серым туманным утром судно вошло в гавань. Все плавание капитан Кеннеди был молчалив, и офицеры с матросами понимали, конечно, что творится у него в душе. К тому же все знали, что семьи на берегу у него нет. Однако насколько глубоко капитан переживал свое горе, не понимал никто. Горе такого рода не ломает человека, он не опускает руки, не плачет. Напротив, горе заставило капитана Кеннеди еще строже относиться к своим обязанностям и точнее выполнять их. Что и говорить, «Пифия» была так отдраена и начищена, что сверкала, как звезда в тумане, когда вошла в порт. Лишь один раз первый штурман как будто понял, что творится с капитаном, — как-то вечером, поднявшись на мостик, он нашел там старого Кеннеди. Капитан стоял с секстантом в руках. Увидев штурмана, он криво усмехнулся и быстро покинул мостик. Он измерял не высоту солнца, а высоту луны. Точно готовился прокладывать курс в иных морях.
Джим помолчал, потом заговорил снова:
— Вечером накануне прихода в Портсмут капитан Кеннеди просмотрел все свои морские карты и привел в порядок свои записи. Подписал все документы и вахтенный журнал. После него все осталось в идеальном порядке. Он вычистил свой сундучок и выбросил мусор, а свою робу отдал боцману. На другое утро, когда судно подошло к Портсмуту, он не поднялся на палубу. Его нашли на койке.
— Он умер?
— Да. И это было непостижимо. У капитана было железное здоровье. Судовому врачу оставалось только указать в свидетельстве о смерти, что капитан умер от разрыва сердца.
Давид перестал есть. Джим быстро взглянул на него, убедился, что слушатель внимательно следит за рассказом, и продолжал:
— Капитан Уэллем, водивший один из больших пароходов компании «Норддойче Ллойд», тоже получил уведомление о том, что его предстоящий рейс будет последним. В день, когда судно должно было покинуть Гамбург, он упал на мостике, его отвезли в больницу, где он и умер через несколько часов. Диагноз был тот же. В своем завещании капитан просил, чтобы его прах развеяли по ветру с кормы его судна, что, конечно, было исполнено. Завещание он написал за несколько недель до смерти. После этой истории компания «Норддойче Ллойд» перестала предупреждать пожилых капитанов о последнем рейсе. Сообщение о том, что их отправляют в отставку, капитаны получали уже после рейса.
— Странно, что они от этого умерли, правда? — заметил Давид.
— Что может быть печальнее, чем капитан, оставшийся без судна? Представь себе, каково оказаться на берегу после того, как ты водил такой пароход. Или какую-нибудь красивую шхуну. В море капитан — царь и Бог на своем судне. Он отправляет на нем церковную службу, карает и милует. Если судно пассажирское, дамы не дают капитану проходу. Ему трудно удерживать своих поклонниц на расстоянии. Все хотят обедать за его столом. Все хотят слушать его рассказы. Особенно о приключениях с кораблекрушениями и готтентотами. Капитаны несут Бог знает что, и пассажиры глотают их истории с большим удовольствием, чем виски с содовой. Ну а если начнется шторм, все требуют, чтобы капитан лично их успокоил, хотя именно тогда он ничем не может облегчить их участь. Капитанам все доверяют. Старый капитан Хейс, служивший у «Кунарда», великолепно умел предотвращать панику среди испуганных пассажиров. Ведь даже на больших пароходах пассажиров во время сильного шторма охватывает паника. У старика Хейса на этот случай был особый прием: при неспокойном море и свежем ветре, однако не настолько сильном, чтобы напугать пассажиров, разве что уложить часть из них с морской болезнью, капитан натягивал робу и зюйдвестку. Потом приказывал кому-нибудь из матросов вылить на него ведро или два воды, и в таком виде, мокрый, в морских сапогах, являлся в пассажирский салон. Пассажиры, которые играли в карты или невозмутимо попивали чай, поглядывая в иллюминатор на расходившиеся волны, удивленно поднимали глаза на этого морского призрака. Не успев войти, капитан Хейс хватался за голову и начинал орать: «Вы только взгляните на этих шалопаев, на этих глупых сухопутных крабов! Как можно быть такими спокойными, когда на море бушует шторм, какого я не видывал за все сорок лет своей службы!» И капитан с громким топотом удалялся из салона, оставляя пассажиров в некоторой растерянности. Может, им и делалось немного не по себе, зато в них заметно укреплялось чувство собственного достоинства. На кораблях старика Хейса никогда не возникало паники.
Давид улыбнулся.
— Да, среди капитанов встречаются настоящие чудаки. — Джим оживился. — Взять, к примеру, хотя бы Пита Могильщика, который плавает на судах той же компании, что и мы, «Уайт Стар». Слава Богу, что не он у нас капитаном… Пит Могильщик обожает похороны. Похороны в море. Он испытывает наслаждение, если ему удается кого-нибудь похоронить. Когда умирает пассажир, что случается крайне редко, или кочегару что-нибудь падает на голову, капитан тут же приказывает завернуть покойника в парусину и привязать к ногам груз. И бесполезно уговаривать капитана, что утром судно будет уже в Саутгемптоне и, может, родителям было бы приятней похоронить свое чадо в английской земле. Куда там! «А опасность эпидемии!» — мрачно ответствует Пит Могильщик и готовится отправить несчастного к морским звездам. Он просто обожает этот ритуал. Ведь на судне панихиду служит сам капитан. Пит Могильщик делает это с большим чувством, и голос у него звучит проникновенно, как ни у кого другого. Тут уж невозможно удержаться от слез. Любит он подпустить несколько слов и от себя. Однажды с ним произошел такой случай: у него на судне от удара умер кок, это случилось к востоку от Нью-Йорка. Покойник еще не успел остыть, как его завернули в брезент и привязали к ногам груз. Капитан, в полном параде, ласковый, как солнышко, но с приличествующими случаю скорбными складками на лице, начал службу. Команда стояла по стойке «смирно». И вот посреди церемонии раздался вой туманной сирены, а при этом сигнале капитан обязан немедленно подняться на мостик. Пит скинул китель, отшвырнул молитвенник и бросился по трапу на мостик. Команда по-прежнему благоговейно стояла вокруг покойника. На мостике Пит Могильщик увидал, что туман небольшой, и снова бросился по трапу, теперь уже вниз, на палубу, там он поспешно напялил китель, схватил молитвенник и заорал, раздраженный помехой: «К черту! Аз есмь воскресение и жизнь!»
Давид даже поперхнулся от смеха, и Джиму пришлось похлопать его по спине.
— А капитан… ты сказал, его фамилия Смит?.. Я имею в виду нашего капитана, он что за человек? — отдышавшись спросил Давид.
— О нем я почти ничего не знаю, — признался Джим. — Он молчун. Не любит быть на виду. Насколько мне известно, никаких историй про него не рассказывают. Но вчера у него выдался непростой денек.
— Что значит непростой?
— Трудный. Ведь мы чуть не столкнулись с «Нью-Йорком». Теперь суда такие большие. Им трудно маневрировать. Самое большое судно, «Олимпик», столкнулось в прошлом году с другим судном. В трудных ситуациях эти огромные суда ведут себя непредсказуемо. Они приводят в движение огромные массы воды. После вчерашнего происшествия мы все могли снова оказаться на берегу. И тогда на капитане Смите поставили бы точку.
— Точку?
— Ну да. Ведь это его последний рейс. Ты разве не знал? Он совершает, так сказать, круг почета. Если бы мы вчера не избежали столкновения, капитан лишился бы лаврового венка… Ладно, хватит болтать. Пора надевать форму. Мы начнем играть, как только пароход снимется с якоря. — Джим сделал братский глоток кофе из чашки Давида, и чашка опустела.
На палубе торговцы сувенирами готовились покинуть судно. Грузовые люки были задраены, и лебедки на палубе закреплены.
В 13.20 «Титаник» поднял якорь. Пар заполнил цилиндры. Судно задрожало. Обогнув мыс Роча, «Титаник» отпустил лоцмана у плавучего маяка.
Потом лег на правый борт, описав большую дугу.
Тело огромного судна качнулось. Люди на борту замерли, переглянулись. Вот оно снова качнулось, потом еще раз. «Титаник» встретился с первыми вялыми океанскими волнами.
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три — нет, что-то не ладится; «Розы Пикардии», изящные вальсы, возбуждающие аппетит, раз-два-три, раз-два-три; божественные ароматы смешиваются с музыкой, не высовывайте язык, молодой человек, раз-два-три, раз-два-три; голодные пассажиры покидают салон, вскоре они рассядутся, чтобы насладиться паштетами и другими кулинарными изысками; осталось лишь несколько человек, раз-два-три, эти по-прежнему сидят в креслах и разглагольствуют о жизни. Раз-два-три… Рука Петрония движется плавно, спина старого контрабасиста немного согнута, он держит такт. Хорошо держит. Нервные пальцы Спота берут негромкие аккорды, доминанта, тоника, субдоминанта.
Раз-два-три. Поют скрипки, вот это получается славно, смычки летают, вот и рефрен, не вступай раньше времени, раз-два-три. «Давид, — чуть слышно шипит Алекс молодому еврею из Вены, — Давид, черт бы тебя побрал, это же соль мажор!» Давид краснеет как рак и передвигает палец, такое изменение тональности трудно не заметить, но слушателям не до этого, они сидят в своих креслах и рассуждают о жизни, не соблазняясь пьянящими ароматами пищи, они сидят в своих креслах, и раз-два-три, раз-два-три. Скоро ли они встанут и равнодушно заскользят по мягкому ковру к стеклянным дверям? Или будут беседовать здесь до Судного дня? Сколько нам еще играть эти вальсы? Дрожат стройные грифы скрипок, струны вот-вот лопнут. Джейсон осмеливается вопросительно кивнуть поверх скрипки распорядителю рейса, тот, весь в красных пятнах, кивает в ответ. Доминанта, доминанта, субдоминанта, дубдоминанта, суббедубб два-три, суббедубб два-три, два-три — и… конец.
— Я думаю, неплохо, — говорит Джейсон.
— Все было прекрасно. — Джим улыбается Давиду.
— С моим контрабасом что-то случилось, — бубнит Петроний. Салон уже пуст.
— Ты должен помнить, что играешь в ансамбле… — ворчит Алекс.
— Хорошо сыграли, ребята, — говорит Спот.
— С моим контрабасом что-то случилось.
— Теперь можно поесть? — спрашивает Жорж.
— Соберись, Давид. Ты должен быть внимательнее, — говорит Алекс. — Вы слышали, как он…
— Я думаю, было неплохо, — снова говорит Джейсон.
— Что стряслось с моим контрабасом?
— Ну ладно, я пошел есть.
— Можно оставить здесь инструменты?
— Лично у меня нет выбора, — улыбается Спот.
— В четыре часа, — говорит Джейсон, — Ровно в четыре.
— Мне бы хотелось узнать, господа, не кажется ли и вам, что с моим контрабасом что-то не так?
— Мне кажется, что со мной самим что-то не так. И зачем я здесь нахожусь? — говорит Алекс.
— Приятного аппетита вам всем.
— И вам также… и вам также…
— Может, это предвещает несчастье? Может, этот странный резкий звук объясняется тем, что струны были сделаны из кишок неблагополучного быка? И он хочет о чем-то предупредить нас? Может, это утробное урчание предвещает опасность? Или, наоборот, удачу? Трудно сказать, господа, трудно сказать. Хе-хе-хе…
— Джейсон, я брошу его за борт.
Петроний отходит и с улыбкой погружается в свой мир.
— Я брошу его за борт, — повторяет Алекс.
— Пожалуйста, — говорит Джейсон. — Но я ничего не желаю об этом знать.
— Прости, — виновато обращается Давид к Алексу. — Прости, я допустил ошибку.
Алекс отвечает ему враждебным взглядом. Потом переводит взгляд на Джейсона.
— Как можно было брать этого человека? — спрашивает он.
— Оставь… — отмахивается Джейсон.
Давид густо краснеет, но молчит. Потом уходит.
Джейсон задумывается. Он внимательно следит за Адексом, тот невидящими глазами смотрит куда-то вдаль. Под глазами у него круги, точно он не выспался. Джейсону жаль Давида, но Алекс сегодня явно не в себе.
Лучше делать вид, будто я ничего не замечаю, думает Джейсон.
— Пойдемте есть, — зовет он.
Алекс не отвечает, по-прежнему глядя вдаль. Потом тихо произносит:
— Мне надо поговорить с тобой.
— Может, поговорим за едой? — осторожно предлагает Джейсон.
— Нет…
Разговор происходит на шлюпочной палубе, на корме, возле зимнего сада. Пассажиров тут сейчас нет, все обедают.
Алекс долго стоял у поручней и глядел вдаль. Ему было трудно начать. Потом он заговорил, не поворачиваясь к Джейсону.
Он говорил медленно, то и дело замолкая. Джейсон слушал, не в силах вставить ни слова.
Наконец Алекс умолк, молчал и Джейсон.
— Если все так плохо, может, тебе лучше списаться на берег? — спросил он через некоторое время.
— Придет срок, спишусь, — сказал Алекс. — Этот рейс я выдержу, а может, и еще один. Но тебе надо подыскивать кого-нибудь на мое место.
Джейсон был в смятении. Искать нового компаньона, плавать с кем-то другим… Нет, это невозможно. Он посмотрел на Алекса, тот стоял, как накануне, тяжело опершись на поручни, взгляд его был устремлен вдаль.
— Это будет нелегко, — неловко заметил Джейсон.
— Ничего, найдешь, — вдруг со злостью сказал Алекс.
— Нет-нет… я не то имел в виду… совсем не то. — Джейсон помолчал. — У тебя есть сбережения?
— Негусто.
Джейсон хотел сказать, чтобы Алекс не думал о деньгах, но говорить об этом было трудно. Как и обо всем остальном.
— Как ты себя чувствуешь?
— По-разному, то хуже, то лучше.
— Скажи мне, если тебе будет трудно играть.
— Скажу. Но пока все было в порядке. Я не собирался говорить тебе об этом, во всяком случае пока. Но вчера меня вывел из себя… да и сегодня тоже… этот мальчишка… этот немец.
— Он австриец.
— И я решил, что надо тебе сказать. Подготовить тебя.
— Мы слишком долго плавали вместе, чтобы ты молчал. Хорошо хоть теперь я все знаю.
— Я так и хотел.
Джейсон думал: мне этого не понять. Я его слышу, но смысл его слов постичь не могу. Ведь вот он, стоит здесь, рядом. А сам-то он понимает? Джейсон взглянул на Алекса: он мой друг. Единственный настоящий друг.
— Надеюсь, ты не принял это слишком близко к сердцу?
— Что значит — слишком близко? — Джейсон был задет.
— Не расстраивайся. Это не должно отразиться на работе.
Джейсон молчал. Мы не то говорим, думал он. Наверное, нам следовало больше знать друг о друге. Раз уж так получилось, мне бы хотелось кое о чем с ним потолковать. До сих пор все шло хорошо. Но говорить друг с другом мы не научились.
— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил он, понимая, что это звучит глупо.
— Нет. С чего ты взял?
И верно, с чего я взял, думал Джейсон. Может, это и в самом деле не нужно. Может, все должно быть, как всегда, без слов, несмотря ни на что. Может, люди лучше понимают друг друга без слов. Может, я не узнаю его лучше, даже если он все расскажет мне про себя.
Они продолжали молчать. Алекс стоял, перегнувшись через поручни. Джейсон — прислонившись к ним спиной. Так им было легче избегать взглядов друг друга.
Алекс спустился в каюту, там никого не было.
Первым делом он вымыл руки. Потом сел на свою койку и обхватил голову руками. Несколько минут он сидел, сжавшись и тяжело дыша. Хорошо, что никого нет. Есть ему не хотелось.
О борт судна плескалась вода, но звон, стоявший у Алекса в ушах, заглушал ее плеск.
Алекс тяжело вздохнул и прижал ладонь к боку.
Это не я, сказал он себе. Не может быть, чтобы все это случилось со мной.
Все вокруг как будто оказывало ему сопротивление. Холодное, безжалостное сопротивление.
Он попытался вспомнить, попытался вернуться к себе, каким он когда-то был. Закрыл глаза.
Где-то глубоко внутри он ощущал боль, словно туда капнули расплавленного олова.
Нет, это не он сидит здесь на койке. Не он весь сжался от боли. Этого не может быть. Нужно поскорей вернуться обратно, в прошлое. Или найти путь в будущее. И тогда все станет на свое место.
Он задремал.
Кто-то был с ним в каюте.
Он был один, и вместе с тем в каюте присутствовал кто-то еще. И Алекс знал, кто это.
Судно скользит по ровной ряби. Берег остался за кормой, его уже почти не видно. Солнце клонится к горизонту. Под двадцатью тремя из двадцати девяти паровых котлов «Титаника» пылает огонь. Корпус и переборки слегка дрожат. Винты толкают судно вперед, делая по семьдесят пять оборотов в минуту. Минуты бегут. Впереди открывается океан. На борту меняется ритм жизни. Лихорадочная спешка, связанная с отправлением, уже улеглась. Опытный глаз еще может уловить некоторые приметы берега, если внимательно поищет их за кормой. Но никто ничего не ищет за кормой.
На корме, на палубе «Е», в каюте рядом с камбузом сидит Алекс. Перед ним перо и бумага. Он расположился у маленького стола. Но долго не прикасается к перу, то ли потому, что не знает, о чем писать, то ли боится качать.
В конце концов он выводит на бумаге первые слова. Кириллица кажется ему непривычной. Сперва перо движется неуверенно, но потом рука расходится. Он пишет письмо, то, которое ему следовало написать очень давно. Возможно, уже слишком поздно писать это письмо, но он все равно напишет его.
Скоро, думает Алекс, скоро уже для всего будет поздно.
Он уже почти не может есть, но голода не испытывает. И почти не спит. Он уже очень давно не спал по-настоящему. Так почему бы ему не написать это письмо? Быть может, покой океана поспособствует ему. Может, письму сообщится медленный ритм дня. Скоро уже для всего будет поздно. Каждое утро солнце будет вставать над Атлантикой, каждый день часы будут переводиться назад, пока судно будет удаляться на запад от Гринвичского меридиана; незаметно сутки на судне дойдут до двадцати пяти часов. У него целый океан времени. Он напишет это письмо.
Дорогой Гаврик, дорогой брат.
Это я, твой брат Саша. Наверное, мне давно следовало тебе написать. Но как только у меня всплывала мысль о тебе и обо всем, что я покинул, я тут же гнал ее прочь. В конце концов я уже не мог писать — прошло слишком много лет. И я оправдывал себя тем, что не знаю, где ты сейчас живешь, что мое письмо не найдет тебя. Петербург огромный город. Россия такая большая.
Конечно, время от времени я встречал соотечественников, и некоторые из них регулярно возвращались домой. Какая-нибудь добрая душа, конечно, взяла бы с собой мое письмо и постаралась найти тебя, если б я попросил об этом. Я бы сумел разыскать тебя, если б попытался.
Но правда заключается в том, что я этого не хотел. Я боялся писать тебе, боялся, что твои глаза прочтут написанные мною слова.
Однако все эти годы я каждый день думал о тебе. Ты всегда рядом со мной, когда я просыпаюсь, и ты рядом со мной, когда я ложусь спать.
Ты и сейчас стоишь в моей каюте.
Много воды утекло за эти годы. Я больше не знаю, как ты выглядишь, что делаешь. Каждый раз, когда в газетах или журналах появляются новости о России, я пытаюсь вслушаться в сообщения, напечатанные типографской краской, уловить в них твое имя, твой голос. Слышу о судах, приговорах и ссылках. И сердце мое начинает учащенно биться: я ищу твою руку, Гаврик, твои черты.
Может, ты женат, живешь в губернском городе, преподаешь или работаешь на каком-нибудь горном заводе. Может, ты стал отцом. Я ничего не знаю.
Но я помню тебя бледным темноглазым студентом, который каждое утро устало уходил из дому, чтобы на рассвете, миновав множество мостов, добраться до университета на Васильевском острове; у тебя на плече висит все та же потертая сумка, на голове — синяя фуражка.
А ты, каким ты видишь меня? Ты, конечно, считаешь, что меня уже давно нет в живых. Сначала ты, наверное, с горечью думал обо мне. Но со временем воспоминания обо мне, может быть, стали более светлыми? И ты уже мог с радостью вспоминать то, что скрывалось в далеком прошлом, за горькими временами — наше детство, летние жемчужные вечера, искрящиеся зимние. Люди стараются не думать плохо о покойниках. Только покойники полностью соответствуют нашим воспоминаниям. Ведь они не могут вернуться и изменить их. Наверное, это и значит быть мертвым. Я умер. Самое лучшее привыкнуть к этой мысли.
Я помню тебя идущим через мосты.
Я бежал из Петербурга в январе 1905 года, вскоре после Кровавого воскресенья. Мне удалось пробраться на борт шведской шхуны. В море меня обнаружили, и капитан прочитал мне длинную проповедь о том, как позорно путешествовать «зайцем». Во всяком случае я думаю, что его негодование было вызвано именно этой причиной, он — опять же по-шведски — грозил протащить меня под килем, а также сулил другие кары. Когда это было сделано, он перешел на русский. В Стокгольме у него была русская жена. В плавании ему ее не хватало. Вот если бы я сварил ему настоящий борщ, он сменил бы гнев на милость. Я не умел варить борщ. Но он все-таки сменил гнев на милость, и, пока мы плыли по Балтийскому морю, я чистил картошку. В начале февраля (по григорианскому календарю) мы прибыли в Стокгольм. Это очень маленький и симпатичный город. Я незамеченным сошел на берег и перебивался там разной случайной работой. Потом отправился дальше. Нанялся на пароход, который доставил меня в Англию. В Лондоне я потерпел полный крах. Я пил, я тосковал по дому, я раскаивался. У меня была с собой моя скрипка, и я играл на улицах.
Осенью того же года я встретил одного скрипача. Несколько лет мы с ним играли на англо-американских пароходах и, надо сказать, делали это совсем неплохо.
Вот так я жил, пока был покойником. У меня есть комнатушка на берегу. Несколько знакомых и ни одного близкого друга.
Но именно от этого я и бежал: ведь я вел жизнь, о которой не расскажешь даже брату.
Когда-то у меня был брат, который мной гордился.
Знал ли ты, Гаврик, что, оказывается, можно владеть человеком? И что есть люди, которые позволяют владеть собой? Я имею в виду не крепостное право, которое традиционно существовало в нашей стране.
Я имею в виду крепостное право воли.
Рассказывают, что императрица Анна Иоанновна зимой 1739 года приказала построить ледяной дворец на замерзшей Неве. Он ей понадобился для забавы, потому что прошедший год выдался трудный, то и дело вспыхивали беспорядки и бунты, которые окончились казнями и стиранием с лица земли целых деревень.
Зима 1739 года была очень суровая. Реки в Европе долгие месяцы были скованы льдом — Сена, Рейн, Дунай и Темза. В Версале было так холодно, что лопались бутылки со спиртными напитками и вино замерзало в бокалах во время обеда. На Украине с неба падали замерзшие птицы, пытавшиеся улететь на юг.
Императрица Анна Иоанновна обладала странным чувством юмора. Она любила, чтобы ее развлекали карлики, уроды и юродивые. Четверо из ее придворных шутов принадлежали к старым благородным фамилиям, и она забавлялась, заставляя их терпеть всяческие унижения. Один из этих шутов, князь Михаил Голицын, перешел в католическую веру, что крайне возмутило государыню. В наказание она посадила князя на корзину с яйцами высиживать цыплят у всех на виду, и он сидел, пока цыплята не вылупились.
В ту морозную зиму императрица построила ледяной дворец на замерзшей реке — такого ледяного дворца не видывали ни до, ни после, дворец построил замечательный архитектор Еропкин (которого в 1740 году осудили за предательство). Ледяные блоки вырубали из самого чистого льда, какой только нашли на Неве, и скрепляли друг с другом водой, которая при таком морозе связывала их крепче любой извести. Дворец возвели на Неве между Адмиралтейством и Зимним дворцом. Балюстрады, статуи и мебель были в нем ледяные. Над ними работали лучшие царские мастера и художники. Дворец окружали двадцать девять ледяных деревьев, и на них сидели ледяные птицы. И деревья, и птицы были как живые. Сам дворец был прозрачный, но колонны, двери и оконные наличники выкрасили зеленым, чтобы они выглядели мраморными. Стекла в окнах сделали из тончайшего льда. Мастера и подмастерья, скульпторы и строители превзошли самих себя на этой замерзшей реке, где они трудились с утра до вечера, чтобы удовлетворить прихоть государыни.
Два сказочных ледяных зверя и две ледяные пушки охраняли вход в этот роскошный дом. Ледяной слон в натуральную величину служил фонтаном — вода била из его хобота, — а пушки могли стрелять по-настоящему, так крепок был лед, из которого их вырубили.
И лишь ограда вокруг дворца была деревянная, ее возвели, чтобы удерживать любопытных на расстоянии.
Люди пришли в восторг от затеи Анны Иоанновны. Даже ночью они пытались пробраться поближе к ледяному дворцу, освещенному изнутри, — представляешь себе, какое это было чарующее, сказочное зрелище. На двух шпилях по краям балюстрады были прикреплены большие восьмиугольные бумажные фонари с непристойными картинами; фонари медленно вращались, чтобы люди могли все рассмотреть.
Дворец пришелся по сердцу Анне Иоанновне, и, чтобы завершить свое начинание, она приказала паре новобрачных провести в ледяном дворце свою первую брачную ночь…
Кого же, как не князя Михаила Голицына (того, что высиживал цыплят), заставили для этого жениться! Императрица приказала ему жениться на одной безобразной калмычке, которая служила во дворце. Она назвала невесту Бужениной, ибо ей казалось, что лицо невесты напоминает именно это блюдо — наперченную свинину в луковом соусе.
Князя и Буженину обвенчали, как того требовал обряд, под звонкий смех императрицы. Потом их одели в меха и посадили в железную клетку, укрепленную на спине слона, стоявшего во главе свадебного кортежа. Кортеж состоял из других новобрачных пар — у Анны Иоанновны было достаточно подданных; там были лопари, финны, киргизы, башкиры и прочие, все в национальных костюмах, они ехали на лошадях и верблюдах, в санях, запряженных оленями, волками и даже свиньями.
Кортеж приблизился к ледяному дворцу под громкие крики многотысячной толпы, собравшейся посмотреть на это зрелище.
В спальне была роскошная кровать с балдахином — конечно, ледяная. На ней лежал ледяной тюфяк, ледяное одеяло и две ледяные подушки.
На столе стояли изысканные кушанья, выкрашенные в натуральный цвет, — разумеется, и они тоже были ледяные. Бутылки, вилки, тарелки, зеркала, пудреницы — на что бы новобрачные ни кинули взгляд, все было изо льда. Даже камин и дрова в камне.
Новобрачные разделись и легли в постель. Специальная стража следила, чтобы все было по-настоящему. Пара выжила, с годами Буженина родила князю двух сыновей.
Мне кажется, это прекрасно показывает, как далеко может зайти человек, если ему дано владеть другим человеком. Эта история произошла на самом деле, и я никогда не мог забыть ее.
Но что чувствуют люди, позволяющие владеть собой?
Тебе, конечно, известны в общих чертах события, приведшие к тому, что мне пришлось бежать из Петербурга. Должно быть, ты слышал об этом от полиции, когда она явилась за мной, или от кого-нибудь другого.
Позволь мне дополнить сложившуюся у тебя картину.
Все началось, когда я играл первую скрипку в кабаре на улице С. Заработок был скудный, работа тяжелая, играли мы допоздна. Я обещал матери сделать все, чтобы ты мог учиться в университете. Должен признаться, иногда это обещание тяготило меня, хотя я искренне любил тебя, Гаврик.
Виктор Зернов выступал у нас в кабаре в роли человека-змеи. Каждый вечер он проползал сквозь трубы и цилиндры, выгибался так, что касался головой поясницы (он был из тех, кого называют «клишниками»). Ему ничего не стоило принять любое неестественное положение. Однажды он рассказал мне, что его начали тренировать, когда он был еще крошкой, — ему связывали руки и ноги и растягивали, чтобы его тело приобрело необходимую гибкость. По его словам, это очень болезненно. Он и сам взял себе троих детей с подходящим телосложением, которые принимали участие в его выступлениях. Так сказать, слепил их, как когда-то слепили его самого.
Помню, что весь ансамбль кабаре был им очарован. Не только его номером, но и им самим, его личностью, его манерой держаться. Глазами. Лицом. В его отношении к публике и к коллегам было что-то насмешливое. Те трое несчастных детей, которых он обучал, находились полностью под его влиянием. Их душа и воля были столь же гибки и покорны ему, как и тело. Одним взглядом Виктор приказывал им проползать сквозь трубу или в какую-нибудь щель, совершать невозможное. Он и сам проделывал на сцене то, что казалось еще более невозможным.
Думаю, он ненавидел людей. И думаю, он ненавидел самого себя.
Вскоре после того, как Виктора приняли в труппу, мы все оказались в его власти. Перед его уборной всегда толпились люди. Танцовщицы боготворили его. Артисты ансамбля бегали по его поручениям и лезли вон из кожи, чтобы угодить ему.
Если бы мне было дано описать его тебе так, чтобы ты понял, как он на нас действовал. Но, думая о нем, я ощущаю в себе лишь пустоту.
Он не ведал ни благодарности, ни преданности. Может, именно поэтому люди и подчинялись ему? Может, именно это и влекло их к нему?
Теперь уже не помню, как и когда, но я вдруг оказался его другом, его избранником. Может, потому, что я играл соло в некоторых его номерах и все время должен был обмениваться с ним взглядами. А может, по чистой случайности. Может, он выбрал меня, как вытягивают лотерейный билет.
Я до сих пор вижу его лицо, кошачье, узкое. Вижу его улыбку, ослепительную, ледяную. Слышу голос, мягкий, но в любое мгновение готовый перейти в грозный рык.
Он сделал меня своим другом. Я добровольно вступил с ним в дружеские отношения, добровольно подчинился ему. Главным был он. Если он хотел разговаривать, мы разговаривали. Хотел молчать, молчали. Хотел пить водку, я тоже пил водку. Хотел шампанского, мы оба пили шампанское.
Мне нравилось подчиняться ему.
Нравилось, когда он цинично и безжалостно разбивал мое мнение.
Мои чувства и воля превратились в его крепостных.
Он никак не влиял на меня, не давил. Ни к чему не принуждал. Я сам позволил ему сделать меня своей собственностью.
Прости, но я часто с горечью думал, что всего этого не случилось бы, если б меня не угнетало чувство долга, если б в глубине души я не жаждал приключений, безумств, чего-то иного, чем ежедневный труд ради тебя, ради нас, ради того, чтобы свести концы с концами.
Однако, по правде говоря, уступил я ему исключительно по слабости, исключительно из-за желания иметь деньги. Он сделал меня вором, квартирным вором, и я позволил этому случиться.
У него всегда было много денег, для артиста кабаре — слишком много. Мне было неприятно видеть, как он швырял ими, когда мы с ним где-нибудь пили. Однажды я спросил, откуда у него столько денег, и он все открыл мне. Рассказал о своих ежемесячных кражах, которые совершал в одиночку или с кем-нибудь из детей. Человеку-змее ничего не стоило проникнуть в любое отверстие.
Он поведал мне, как совершается и как готовится преступление. Он никогда не проникал в дом, не зная заранее, что там можно взять.
Ему нужен был помощник, чтобы стоять настор
Не возьму ли я на себя эту роль?
Я был польщен. Я был как воск в его руках. Я боготворил его, был счастлив, что он обратился ко мне, оказал мне доверие. Так я стал вором.
И если теперь мне стыдно, то не потому, что я воровал. Богатые особняки на Аптекарском острове не стали беднее от наших набегов. Меня мучит то, что я позволил ему манипулировать собой, позволил собой командовать. Что мне нравилось быть адъютантом и мальчиком на побегушках у Виктора Зернова. Он украл мою волю, и я допустил это.
Помню твое недоуменное лицо, Гаврик, когда ты увидел у меня хрустящие банкноты. Поверил ли ты тогда моим объяснениям? Ты гордился мной, всегда гордился и был благодарен брату, который помогал тебе, содержал тебя. Помню твое детское, трогательное уважение — хотя ты был уже студентом! — к моим жалким выступлениям в кабаре. Помню, как ты пытался разговаривать со мной о моей работе, просил, чтобы я рассказал тебе об этом особом мире. Я знаю, тебе не давало покоя, что я плачу за твое учение, хотя сам я из-за отсутствия средств не мог поступить в консерваторию.
Ты никогда не спрашивал меня о деньгах, которые я вдруг стал приносить домой.
Дорогой Гаврик! Письмо получилось длинное, и я не знаю, сумел ли я объяснить тебе свое поведение так, чтобы ты понял меня. Впрочем, я не прошу ни прощения, ни понимания. Я только говорю, что я человек безвольный и нерешительный. Просто я плыл по течению. Я был мальчиком на побегушках. Сидел на корзине с яйцами и кудахтал, как придворный шут.
Когда Виктор Зернов во время нашей последней кражи застрял в дымовой трубе, я сбежал. И поделом мне, что он потом, когда полиция вытащила его из трубы, свалил всю вину на меня, сказав, что я был организатором краж, укрывал краденое и использовал его как подручного.
Я очень болен, Гаврик, жить мне осталось уже недолго. И пока еще есть время, мне захотелось написать тебе это письмо. Захотелось сказать, чтобы ты берег то, что принадлежит тебе, по-настоящему принадлежит: свою свободу. Не позволяй никому построить для тебя ледяной дворец и не входи в него по своей воле. Живешь ли ты счастливой семейной жизнью или живешь ради какого-нибудь великого дела, берегись таких людей, как этот человек-змея.
Время в море движется не так, как на берегу. Часы проходят незаметно, пролетая вместе со светом и ветром. Все кажется простым и легким. Пассажиры встают, завтракают, пьют чай. Думают о том, что им хотелось бы сделать, о книгах и журналах, которые взяли с собой. До полудня они читают. Прочитывают по четыре раза одну и ту же строчку. Мысли их разбегаются. Море так красиво, пароход так мал. Воздух и небеса бесконечны… Человек берет себя в руки и дочитывает абзац до конца. А тут уже и ленч.
После ленча пассажиры слушают музыку в зимнем саду или прогуливаются по палубе, встречаются со спутниками, обмениваются обычными фразами о спорте или политике — здесь, в море, и то и другое представляется одинаково далеким. На несколько дней человек изолирован от мирской суеты по обе стороны Атлантического океана. Расстояние между Старым и Новым Светом постоянно уменьшается, делается короче. Суда несут эти миры с собой — книги, серебро, турецкие бани, виски с содовой, вольтеровские кресла и грелки. И тем не менее человек находится в пути, в некоей пустоте. Никаких газет, никаких телефонных звонков. Разве что иногда телеграмма.
На скользившем по волнам «Титанике» царила приятная, расслабляющая праздность. Пассажиры первого класса поглощали завтраки и обеды с удвоенным от морского воздуха аппетитом, играли на палубе в разные игры, фотографировали друг друга у поручней, устраивали по вечерам шарады и викторины, играли в карты, заключали пари о расстоянии, покрытом судном за последние сутки, о скорости судна и о времени прибытия в Нью-Йорк. Играли в сквош на палубе «G» или расходовали полученные во время ленча калории в судовом гимнастическом зале. Обедали с друзьями и друзьями друзей в роскошном обеденном зале или в ресторане a la carte. Во втором и третьем классе, где было меньше удобств, чем в первом, часы в море протекали столь же безмятежно. Дети бегали, взрослые мечтали. Играли, пели, в салоне третьего класса устраивали танцы; к услугам пассажиров там было пианино. Начали завязываться легкомысленные романы.
Команда тоже была довольна новым судном, особенно после того, как берег остался позади и перед судном открылся океанский простор. Ровно в 10.00 каждый день, кроме воскресенья, старший механик, распорядитель рейса со своим помощником, судовой доктор и старший стюард поднимались на мостик к капитану Смиту, который встречал их в парадном мундире с регалиями на груди. Стоя по стойке «смирно», каждый отдавал рапорт о делах, входивших в их ведение. Ровно в 10.30 капитан Смит отправлялся с ними в ежедневный обход судна; они проходили по всем коридорам, салонам и кают-компаниям во всех классах, осматривали камбуз и пекарню, парикмахерскую и бары, буфетные и кладовые, изоляторы для больных и машинное отделение. Эти люди в морской форме осуществляли инспекцию и контроль тщательно и ответственно, обращая особое внимание на порядок, чистоту, дисциплину и прежде всего безопасность. Проверяли иллюминаторы и лебедки, шлюпбалки спасательных шлюпок, выговаривали за небрежно задвинутый совок в угольном бункере, от их внимания не ускользало даже грязное кухонное полотенце; снова и снова задраивались люки трюмов, окурок на полу в прачечной служил поводом для строгого внушения. Совершив свой ежедневный обход, офицеры возвращались на мостик, где все предложения и замечания заносились в судовой журнал. Потом капитан совещался на мостике с вахтенными офицерами и своими помощниками, сообщал им о результатах проведенной инспекции, корректировал курс судна и отдавал распоряжения на предстоящий день.
В 8.30, в 13.00 и в 18.00 горнист «Титаника» П. У. Флетчер подавал сигнал, сообщавший о том, что обеденные залы готовы к приему пассажиров.
В камбузах вынимали из печей большие подносы с румяными булочками, в котлы загружали целые горы брюссельской капусты и картофеля, ставили на лед бутылки с пивом, резали кур, а в ресторанах изящно складывали салфетки.
По всему судну неутомимо сновал инженер Томас Эндрюс из компании «Харланд энд Волфф» и делал заметки. Он совещался с капитаном, беседовал с генеральным директором Исмеем. Разговаривал с юнгами и кочегарами. Не должен ли этот крюк висеть чуть ниже? Не трудно ли в камбузе управляться с большими котлами? Есть ли место, где могут присесть подносчики угля? Не нужно ли отшлифовать полки в шкафах для постельного белья наждачной бумагой? Довольны ли горничные санитарными условиями? Так он знакомился со всем судном от носа до кормы; ничто не ускользало от его внимательного взгляда, и команда проникалась уважением к инженеру, который создал этот прекрасный пароход и хотел облегчить их работу. Кок приглашал Эндрюса снять пробу с омара, две горничные шутливо заигрывали с ним. Пекарь с палубы «D» пек для Эндрюса, у которого было что-то с желудком, специальный хлеб, а горничные с палубы «F», чистившие и гладившие одежду, проявляли к одежде инженера особое внимание — пришивали пуговицы, обрезали выбившиеся нитки и быстро возвращали его одежду в каюту. Он был отцом «Титаника» и приходился дядюшкой всей команде. Эндрюс не обошел вниманием и музыкантов, он поинтересовался, достаточно ли вместительно помещение, где они хранят инструменты, не холодно ли им, не жарко ли, достаточно ли света по вечерам, когда они выступают.
Жизнь музыкантов во время рейса тоже была спокойной. Утром они были свободны, потом играли во время ленча и давали концерт в зимнем саду. С трех до пяти они опять были свободны, потом играли в ресторане и давали вечерний концерт. После такого напряженного дня к одиннадцати часам они добирались до коек уже смертельно усталые. Однако ничего лихорадочного в их работе не было. Благодаря миру и спокойствию, царившим на «Титанике», даже темп исполняемой музыки стал медленней.
Давиду приходилось многое постигать на ходу. Он научился понимать знаки Джейсона, почувствовал характер и стиль легкой музыки, и постепенно их ансамбль стал более слаженным.
В свободное время ему было на что посмотреть. В четверг он каждую свободную минуту стоял у поручней, стараясь проникнуться морем, которое потрясло его своей тишиной и бесконечностью.
Словно зачарованный, Давид глядел на бурлящую вдоль борта воду, на сопровождавших судно морских птиц, которые будто неподвижно висели в воздухе. Море завладело им целиком. Оно затронуло в нем новые струны, от счастья у него кружилась голова, и ему было немного страшно.
А вообще в свободное время музыканты читали, беседовали с членами команды (Джим нашел очень красивую горничную и ходил за ней по пятам) или же играли в карты и болтали в кают-компании до и после еды.
В пятницу утром француз Жорж рассказал за завтраком в кают-компании своеобразный миф. Музыканты расположились за одним из длинных столов. Они поглощали гренки, яичницу с беконом, джем, чай и кофе. Петроний макал в кофе маленькие кусочки гренков. Алексу явно было не до еды, и он вскоре покинул кают-компанию. Джим зевал. Джейсон ел с аппетитом, как ни в чем не бывало. Давида заинтересовало название парохода — «Титаник», — что, собственно, оно означает по-английски?
— Собственно говоря, судно называется «Титан», — начал объяснять Джейсон. — Однако к названиям всех судов, принадлежащих компании «Уайт Стар Лайн», прибавляется суффикс «ик»: «Келтик», «Мегантик», если, конечно, этот суффикс не входит изначально в имя судна — например «Седрик», «Балтик», «Адриатик». «Титаник», так сказать, брат «Олимпика», а третье судно этого же класса, когда его построят и спустят на воду, будет называться «Гигантик». Компания «Кунард Лайн» дает своим судам названия с окончанием на «ия»: «Карония», «Иверния», «Лузитания», «Мавритания».
Слово взял француз Жорж.
— Другими словами, — он кашлянул, — все три брата «нашего» класса — «Олимпик», «Титаник» и будущий «Гигантик» — получили свои имена из греческой мифологии, точнее, из «Теогонии» Гесиода и орфического мифа о сотворении мира.
— Чего-чего? — зевая, спросил Джим.
— Как-то ведь надо называть корабли, — заметил Джейсон.
— Будь добр, объясни, — попросил Джим Жоржа. — Выходит, мы плывем на греческом судне.
— Не на греческом, — дружелюбно сказал Жорж. Он был самый спокойный из всех музыкантов, хотя и родился в Париже; тщеславный и немного женственный, он питал сильное пристрастие к туалетной воде и не такое сильное — к красивым костюмам. В его багаже была уйма книг, Жоржа почти всегда видели с книгой в руке. К своим книгам он относился заботливо, почти нежно. Он всегда осторожно открывал книгу, чтобы не повредить корешок, и перед началом чтения проверял, чистые ли у него руки, однако, переворачивая страницу, каждый раз слюнил указательный палец. В среду он дал почитать Джиму роман Конрада, и Джим по привычке загнул в ней уголки страниц. Обнаружив это, Жорж очень огорчился: во-первых, потому, что это была его любимая книга, а во-вторых, потому, что именно Джим так обошелся с нею. Они были закадычные друзья — общительный Джим и этот французский книжный червь прекрасно дополняли друг друга и у них всегда находилась тема для разговора. Попросив Жоржа объяснить название «Титаника», Джим как бы извинился перед ним за те загнутые страницы.
— Греческое слово «титан», — начал Жорж, — означает… означает… Подождите… Лучше я начну с рассказа о сотворении мира.
— Да, так будет лучше, — буркнул Джейсон в чашку.
— Чтобы вам было понятнее, я воспользуюсь сравнениями из повседневной жизни, — сказал Жорж. — Греческая мифология иногда трудна для современных людей.
— Пользуйся чем хочешь, Жорж, — сказал Джим виолончелисту, — только не тяни так.
— Хорошо. Итак, сотворение мира. Как мы его себе представляем? Сотворение неба, земли и всех существ, которые населяют космос? Лучше всего представить себе сотворение в виде своего рода будильника.
В начале, когда будильник еще не прозвенел, был только Хаос. Только беспорядок, серый, бесформенный, текучий, без света и без тьмы. Похоже на то, что ощущает человек, проснувшийся после доброй попойки. Вот как это выглядело. Все элементы, все краски, силы и образы летали и сливались друг с другом, разделялись и сливались снова. И над всем этим, или во всем этом, сладко спал Кронос, Время.
Но когда будильник вдруг энергично затикал перед тем, как зазвонить, в этой сонной похлебке из всего и ничего что-то произошло. Каким образом это произошло или что послужило тому причиной, выше моего понимания. Но только вдруг из этой каши элементов появляется яйцо, сверкающее серебряное яйцо, и начинает плясать в этом Хаосе. В нем кто-то как будто поет, бормочет, квохчет — словом, очень странное яйцо. Изнутри раздаются звуки гармошки и топот множества дамских ножек, отплясывающих канкан, — о-го-го! — что же там заключено, в этом яйце? И вдруг — трах! Правильно, раздается треск — будильник звенит и пробуждает ото сна Время — Время начинается, яйцо снесено, серебряная скорлупа расколота, и тут же происходит сотворение мира. Неожиданно все меняется, и среди Хаоса возникает порядок. Свет и тьма отделяются друг от друга, возникает ночь, и возникает день, а также — солнце и звезды, и все это благодаря процессу сотворения мира, того мира, в котором мы с вами живем. Другими словами — я использую понятный всем образ, — возникает Париж, и в середине его находится сверкающий центр мира —
— О Господи! — вырвалось у Спота.
— Именно так и было! Ты не зря сказал: О Господи! Под звон колоколов и музыку духовых оркестров Монмартр растет, расползается и расширяется со всеми своими большими и маленькими, красивыми и безобразными созданиями.
— Одну минутку, — вмешался Джим, — я думал, ты расскажешь нам о титанах, олимпийцах и всяком таком, а вовсе не о Монмартре.
— Мы знаем, что ты патриот своего города, Жорж, — засмеялся Спот, — Монмартр — чудесное место, я и сам там жил и…
— Стоп, стоп, стоп! — воскликнул Жорж. — Вы меня неправильно поняли. Я говорю о мифологическом Монмартре.
— Ах вот что! — заметил Джим.
— Итак, я продолжаю. Наш друг Время, Кронос, встает с постели, открывает ставни и лицезреет утро. Утро великолепно, и ему хочется позавтракать. Спокойно съесть большой вкусный завтрак.
— Мне тоже, — буркнул Джейсон, но Жорж не слышал его, он продолжал:
— Кронос был титаном.
— Наконец-то, — вздохнул Джим.
— Он был сыном Геи, Земли, и Урана, Неба.
— А я думал, что он был парижанин.
— Совершенно верно. Чтобы упростить наш рассказ, скажем, что Гея и Уран были не самой счастливой супружеской парой на том Монмартре. Они держали одно из многочисленных заведений в этой части города, однако их брак начал давать трещины. Гея была большая, толстая и добрая Мама, как и все матери вообще.
— Ага.
— Она родила всё. Она рожала, рожала и рожала с самого возникновения мира.
— Прости, а я думал, все это было в то же самое утро? — перебил его Джим.
— Мифологический день длится больше половины вечности, Джим.
— Странные порядки на этом Монмартре, — усмехнулся Спот.
— Не прерывай меня. Гея родила море, которое можно идентифицировать с Сеной. И она родила всех титанов — Океана, Коя, Крия, Гипериона, Иапета, Тею, Фемиду, Мнемосину, Фебу, Тефиду, Рею и нашего друга Кроноса. Ее муж Уран, хозяин заведения, им всем приходился отцом.
— Видно, ему пришлось потрудиться.
— Не забывай, он все-таки бог.
— Значит, титаны — дети бога?
— Правильно. Они тоже боги, рожденные Землей и Небом. У каждого из них своя история, Мнемосина, например, была матерью всех муз, Иапет — отцом Прометея, который потом украл священный огонь и знания и отдал их людям, но это уведет нас в сторону. Давайте сосредоточим внимание на Кроносе и его сестре Рее, с которой он был обручен…
— С собственной сестрой!..
— Да, со своей старшей сестрой. Но позвольте продолжать…
— Мне показалось, ты сказал, будто Кронос был с самого начала, а теперь ты говоришь, что его родила Земля, Гея? — спросил Давид.
— И то и другое верно, пойми это. Но на Монмартре начались беспорядки. Гея была недовольна своим мужем Ураном. Он отдалился от нее и занимался только управлением своей империей на Монмартре.
— Выходит, он был монополист, — заметил Джейсон.
— Вот именно. Он наведывался к Гее, когда ему хотелось, и оплодотворял ее. Но хуже было то, что он не помогал своим детям, если они попадали в беду, не заботился о них, не позволял им обрести какое-либо влияние. Титанам приходилось полагаться только на себя, на Монмартре они были и уличными музыкантами, и фокусниками, и просто бродягами. Это относится и к Кроносу с Реей.
Гея родила Урану и других детей, в том числе трех одноглазых киклопов и трех страшилищ, у каждого из которых было по пятьдесят голов и по сто рук. Уран запер этих уродов в подвалах и катакомбах Монмартра, и Гея была вынуждена слушать доносящиеся оттуда вопли и стенания. Уран был настоящим тираном, хотя он и отец всего сущего.
И вот Гея вызывает на конспиративную встречу своего сына Кроноса. И Кронос решает отомстить Урану и защитить права своих братьев и сестер. Гея дает ему опасную бритву, и в тот же вечер, когда Уран усталый является в супружескую спальню, чтобы возлечь с Геей, Кронос набрасывается на него и отхватывает ему…
— Благодарю, я уже сыт, — сказал Джейсон.
— Да-да, просто взял и оскопил его. Капли крови падают с небес на землю, и появляются новые существа — лесные нимфы, эринии и гиганты. Уран убирается подобру-поздорову на небеса, но предсказывает Кроносу, что и с ним произойдет то же самое! Твой сын свергнет тебя так же, как ты сверг меня! Так титаны захватили власть, и дюжина братьев и сестер стала управлять заведением на Монмартре.
— А Гея? — спросил Давид.
— Ее отправили на заслуженную пенсию.
— А страшилища в подвале?
— Кронос во многих отношениях был похож на своего отца. Он их не выпустил, потому что они внушали ему страх. Однако некоторое время, после того как новое поколение взяло власть в свои руки, в заведении царили мир, покой и благодать. Трудности начались, когда у Кроноса и Реи появились дети.
— Какие же?
— Рея родила Кроносу шестерых детей — Гестию, Деметру, Геру, Аида, Посейдона и Зевса. Однако Кронос, помня пророчество своего отца Урана и желая помешать следующему поколению прийти к власти, съедал всех своих детей.
— Еще чаю? — вежливо спросил Джейсон.
— Полчашечки. Он съедал их, как только они рождались. Рею, естественно, это весьма огорчало, и когда она должна была родить самого младшего, Зевса, она родила его втайне. Кроносу же дала камень, завернутый в пеленки, и Кронос, близорукий и опьяненный властью, проглотил вместо сына булыжник. Рея скрыла Зевса на Иль-де-ла-Ситэ, к сведению несчастных, не знающих Парижа, это остров на Сене. На нем стоит Нотр-Дам, и Зевс воспитывался там в монастыре — разумеется, это был мифологический монастырь.
— Я понимаю, — сказал Джим.
— Пока Зевс рос, господство титанов сделалось совсем невыносимым. Дюжина титанов и титанид вскоре захватили весь город и творили там все, что хотели. Но Зевс рос. И вырос большим и сильным. Однажды ночью он прокрался в катакомбы, сломал ворота, ведущие в подземный мир, и освободил томящихся там страшилищ — киклопов и сторуких. Киклопы выковали Зевсу оружие — громы и молнии, — и вооруженный ими Зевс отправился сражаться с титанами.
Битва, состоявшаяся на улицах Монмартра, была пострашней революции. Дома рушились, земля сотрясалась, гром грохотал. Тысячи и тысячи лет продолжалась эта война, но однажды утром Зевс и страшилища победили титанов. Зевс освободил своих сестер и братьев из утробы Кроноса, титанов низвергли в преисподню и приковали там. А сторукие чудовища были поставлены сторожить их. С тех пор повелевать всем стали олимпийские боги — Зевс, его братья и сестры. И на Монмартре воцарились человечность, справедливость и свет. Музыка и мир, канкан и приключения. Такова греческая мифология.
— Ясно, — сказал Джим. — Теперь я все понимаю.
— Конечно, там было много других личностей и других историй, о которых я не мог вам рассказать. Это только в общих чертах. Очень упрощенно, конечно.
— Мы понимаем, — сказал Джейсон. И вдруг рассердился: — Боги, боги. Мифологии и религии. Одно хуже другого. Надо научиться жить без богов.
Все с удивлением обернулись к нему.
— Хотел бы я знать, по какой причине наша судовладельческая компания дала нашему пароходу имя одного из этих богов? — засмеялся Спот.
— Это имя из второго поколения богов, которое погибло и было низвергнуто в бездну. «Олимпик» назван в честь богов третьего поколения — Зевса и других главных богов-олимпийцев. Будущий пароход «Гигантик» будет назван в честь гигантов, родившихся из капель крови Урана, когда его…
— Спасибо, мы поняли, — быстро сказал Джейсон.
— С твоей стороны было очень любезно, что ты просветил нас, — сказал Джим Жоржу, сиявшему как солнце.
Такова была мифология по Жоржу Доннеру.
Утро. Давид и Джим стояли на баке. Перед ними лениво перекатывались волны. Гребешки волн слегка пенились. Погода была по-прежнему ясная, с легкими кучевыми облаками.
На море не было видно ни одного судна, Давидом вновь овладело счастливое чувство бесконечности. Он задыхался от морского воздуха.
— Чувствуешь запах? — спросил Джим.
Запах? Давид принюхался к ветру. Сперва он ничего не заметил, в ветре не было даже намека на запах. Воздух был прохладный, без вкуса и запаха. Он не понимал, о чем говорит Джим.
— Неужели ты его не чувствуешь, он же такой явный? — Джим засмеялся. И в самом деле в воздухе ощущался дух большого открытого пространства, обнимавшего все море, весь океан, все небо. Давид тут же понял, что имел в виду Джим.
— Знаешь, что это за запах?
— Нет.
— Это запах свободы.
У Давида закружилась голова. Джим положил руку ему на плечо.
— Свобода непостижима, — сказал он. — Она может испугать человека, если он не привык к ней. Точно так же, как море.
— Ты вырос на берегу моря?
— Да. На севере, в рыбацком поселке. Наш дом стоял у самой воды. Во время шторма волны иногда хлестали в окна. Но шторм длится не вечно. Чаще на море бывает тихо. В солнечную погоду волны смеются, болтают. Можно вбежать в море, я так и делал в детстве, летом конечно. — Глаза Джима были прикованы к горизонту. — Мы встречали рыбацкие боты, полные рыбы, и сильные, обветренные руки рыбаков лежали на веслах… Подходя к берегу, рыбаки убирали паруса и шли на веслах, понимаешь, раз-два, раз-два, все гребли, как один, и держали курс прямо на берег. Мы, дети, бежали к воде, чтобы помочь им. Сперва вытаскивали боты на сушу, мы бегали по камням и помогали тянуть. Однажды я поскользнулся на мокром камне и разбил голову. Пролежал одиннадцать дней, хе-хе. — Джим не отрывал глаз от горизонта. — А запах рыбы! Ничто не может сравниться с запахом только что выловленной трески… Ты хоть раз нюхал свежую треску?
— Нет.
— Треска блестит и бьется в садках. Крупная и мелкая, плавники ее трепещут. Мы совали руки в садки и гладили скользкую, бьющуюся рыбу… Корпус корабля имеет форму рыбы, он такой же обтекаемый… Рыба совершенна, совершенна, и все тут.
Иногда, если вода прозрачна, рыба кажется блестящим глазом, глядящим из глубины. Но она тут же сливается с косяком. Ты знаешь, что такое косяк?
— Нет. — Давиду стало стыдно. Но Джима не смутило его невежество.
— Косяк — это рыбье стадо. В нем сотни, тысячи рыб. От этого зрелища нельзя оторваться. В глубине как будто скользит множество серебряных предметов. Но видны они лишь мгновение, когда на них падает солнечный луч. В этом есть что-то таинственное. Косяк — это единое целое; он движется, подобно летящей стае. Только еще быстрее, стремительнее. Глядя на косяк, понимаешь, что никогда не сможешь спуститься к нему. Я в детстве мечтал стать рыбой в таком косяке. Хе-хе. Такой же бесшумной и гибкой. И чтобы мою спину так же освещал проникающий сквозь воду луч солнца. Странное, должно быть, ощущение. К этой рыбе нельзя прикоснуться.
— Да, если не поймаешь.
— Ну, это уже совсем другое. Тогда ты прикасаешься словно и не к рыбе. Вытащенная в лодку, она перестает быть рыбой, просто лежит и бьется. В лодке она становится предметом, вещью и должна умереть.
Джим вдруг стал серьезным и даже мечтательным.
— А запах рыбы, когда ее поднимают из моря!.. Наверное, так пахнет само морское дно. Он такой тонкий, странный, немного металлический… он слегка похож… — Джим понизил голос. — Похоже пахнут девушки перед… И вместе с тем это холодный запах, так что это вовсе и не запах девушек.
Глаза у Давида стали круглыми. Но Джим этого не видел. Его взгляд по-прежнему был прикован к полосе, где небо и вода сходились друг с другом.
Давид задумался. Он побледнел. Слова Джима о чем-то напомнили ему.
Джим взволнованно продолжал:
— В нашем поселке все мужчины были рыбаками, кроме священника, трактирщика и лавочника.
Хотя, если на то пошло, трактирщик имел долю в боте моего отца. Боты уходили в море на несколько дней. На рыбаках были робы, зюйдвестки и высокие морские сапоги. А посмотрел бы ты на них, когда они возвращались! Грязные, обветренные. Волосы жесткие от соли. Но по воскресеньям рыбаки надевали белые рубашки и шли в церковь. Они были очень набожны. И никогда не пропускали службу.
Давид невольно улыбнулся:
— Джейсону, наверное, не понравилось бы, что они верят в Бога.
— Ты вспомнил его слова после утренней лекции Жоржа? Да? Нет, Джейсон не понимает, что для рыбака в открытом море, в маленькой лодке… Там Бог для него единственная опора, кроме собственного разума. «Ум всегда вывезет», — любил говорить мой отец. Но когда ум бессилен, остается уповать только на Бога. Представь себе, что лодка перевернулась в открытом море… Представь себе бескрайнее море. Там тебя ум не спасет. Когда парус разодран, а волны захлестывают в лодку больше воды, чем восемь человек способны вычерпать… Многие так и не вернулись обратно. Нет, в море человеку без Бога нельзя. Но вычерпывать воду он все равно должен, тут уж никуда не денешься.
Я был и рыбаком, и моряком. Я рано ушел из дому. И обнаружил, что всюду одно и то же, всюду, где люди живут морем, — что на торговых судах, что на Большой Ньюфаундлендской банке. Там, на Большой Ньюфаундлендской банке, если рыбацкая шхуна попадает в туман, на ней начинают бить в колокол, чтобы предупредить другие суда. Туман там бывает плотный, белый, непроницаемый, и со всех сторон бьют в колокола.
Я помню, у нас в поселке некоторые ненавидели море. Особенно один рыбак, в ночь перед выходом в море он никогда не спал, никогда. Однажды его шхуна потерпела кораблекрушение, и он вместе с братом целую ночь держался на киле перевернутой лодки, пока их не нашли. Брат к тому времени уже умер, но они так крепко держались друг за друга, что спасатели с трудом оторвали мертвого от живого. С тех пор он боялся выходить в море. Все боялись, они знали, что там может случиться. Но выходили, словно их кто-то проклял. Артель за артелью. — Уголки рта у Джима опустились, лицо стало строгим и задумчивым. — Нет, Джейсон не знает, о чем говорит. Во время шторма или кораблекрушения человек вдруг понимает, что если раньше не верил в Бога, то теперь верит. Верит, иначе нельзя.
— Но ведь мы сейчас в море, — помолчав, сказал Давид. — В открытом море.
— Вот именно. — Джим повернулся к нему. — Мы в море. — Он улыбнулся. — Но я больше не рыбак. И не моряк. К счастью. У меня были способности к музыке. И с ее помощью я вырвался оттуда.
Давид задумался над рассказом Джима. Перед ними простиралось море. Здесь все было иначе, не так, как дома на Розенхюгелыитрассе в Вене.
Джим рассказал Давиду много историй и баек за этот рейс. Они поражали Давида, заставляли смеяться. Он никогда не слыхал ничего подобного.
С четверга по субботу «Титаник» прошел девятьсот морских миль.
Спот сидел на койке, прислонившись головой к переборке. В каюте никого не было, наконец-то никого. До него не сразу дошло, что он один, впервые за последние дни, но он не знал, надолго ли. Музыканты внимательно следили за ним с первого вечера на борту.
Спокойным, решительным движением он достал из внутреннего кармана маленькую жестяную коробочку; в таких коробочках мужчины обычно держат нюхательный табак.
— Дорогая табакерочка, — ласково шепнул он, — дорогая моя табакерочка.
Он открыл ее — все было в порядке. Подтянув ноги так, что колени почти касались подбородка, Спот извлек из правого кармана зеркальце и тонкую трубочку. В коробочке вместе с кокаином лежало бритвенное лезвие. Но размельчать порошок не требовалось. Осторожно, легкими, точными движениями Спот насыпал на зеркальце чуть-чуть порошка и выровнял его в полоску.
— А теперь, — сказал он, почти не дыша, чтобы не сдуть порошок, — теперь, порошочек, теперь, мой снежочек… — Зеркальце было зажато между коленями, наклонившись вперед, Спот увидел в нем свои глаза, он вставил трубочку в ноздрю и зажал другую мизинцем левой руки. Глядя на себя, он чувствовал укоры совести. Но так и должно быть.
— Снежок грез, — проговорил он, глядя в глаза под белым порошком. Грудь у него стеснилась. Потом он без колебаний втянул в себя порошок. Внутри жгло, но он знал, что делает. Быстро вставив трубочку в другую ноздрю, он сделал еще один вдох, и последняя часть полоски исчезла у него в носу. Жжение заметно усилилось. Словно у него внутри лопнул какой-то пузырь.
— Ты взрослый человек, — вполголоса сказал он себе. — Уже не ребенок. И это не игрушки. Ты справишься. — Он вытащил трубочку и посмотрел на зеркальце. На нем осталось несколько крупинок порошка. Спот принес их в жертву Гелиосу, сдув на лампочку, висевшую на потолке.
— А теперь посмотрим, — сказал он. Пока сознание еще не покинуло его, он все аккуратно сложил и убрал в карманы.
Некоторое время он сидел неподвижно, все так же сжавшись. Где-то в нем и у него за спиной что-то росло и распускалось, словно цветок. Цветок этот был одновременно и холодный и теплый. Он рос и рос, пока не заполнил Спота целиком; после этого цветок продолжал расти и в конце концов заполнил все пространство. Спот вытянул ноги и удобно откинул голову назад. Откуда-то извне к нему стали приходить мысли и образы, это было приятное ощущение. Скоро пространство станет слишком тесным. Какое-то время он еще просидит так, но потом ему понадобится движение. Руки и ноги у него обессилели, тело напряглось, и его охватило чувство, в котором смешались и боль, и радость. Теперь он слышал и звуки. Вокруг посветлело.
Вообще Спот был дитя солнца, а вовсе не тот бледный, молчаливый, иронически улыбающийся человек ночи, за которого его всегда принимали. Внешность обманывала. На самом деле он не был и брюнетом; так лишь казалось после того, как он стал взрослым. Это была только видимость! На самом деле волосы у него были золотистые, светлые и легкие, а глаза — темные и ясные. Когда он теперь по утрам смотрелся в зеркало, он знал, что видит не себя, что это просто злой обман. Такое не могло быть правдой. Он видел не себя, это была какая-то ложь. Ложь с налитыми кровью глазами. Неправда, что у него темные жидкие волосы, которые он мажет помадой и зачесывает на косой пробор — это обман. И пенсне — тоже обман. Не говоря уже о носе. О носе лучше не думать. Внушительный, длинный, массивный кос свидетельствовал о какой-то зреющей в нем силе, которая рвалась наружу. Скулы тоже были массивные, как у изваяния. Но все это была ложь. Спот знал, что, когда он впервые осознал себя, впервые увидел себя в зеркале и понял, что это он, — перед ним был совсем другой человек. Маленький мальчик с золотистыми локонами и тупым носиком. Теперь же, глядя на себя, Спот напрасно искал мягкие черты лица. Хотя на самом деле под этой ложью его настоящее лицо было именно таким. Где-то в нем жил тот светловолосый мальчик, и этим все объяснялось. Сам же он просто изменил свою внешность. Очевидно, от этого мальчика и зависело все, что сформировало его лицо, заставило потемнеть волосы, а глаза — сузиться и помутнеть.
Да, он принадлежал солнцу. Бывали дни, когда Спот не мог смотреть на себя в зеркало. Хотя чаще все обходилось благополучно. Он еще мог работать, еще справлялся с ежедневной нагрузкой — еще держал под контролем возникшую в нем пропасть, которая грозила разорвать его надвое. Случись такое, ложь и правда в нем разделились бы, а ведь они должны сосуществовать. Они создают человека.
Спот сидел и повторял про себя: ложь… правда… Только когда он бывал в таком состоянии, эти слова обретали свой истинный смысл, свою глубину…
Спот заметил, что чересчур напрягся, и заставил себя дышать спокойнее, сознательно замедлил пульс. Иначе у него началась бы дрожь, и он уже не смог бы ее унять. Главное — держаться ближе к солнцу. Соединиться с ним.
Он принадлежал солнцу. Спот помнил, как однажды, давным-давно, играл для солнца на скрипке.
Тогда его инструментом была скрипка, а не рояль. Он стоял в холле и играл упражнения, но никто за ним не следил. Двери в сад были распахнуты, и сквозь портьеры проникал нежный солнечный свет, ложась узором на стены и потолок. Лет ему тогда было немного — он помнил, что смотрел на нотный пюпитр снизу вверх. Он помнил даже этюд, который тогда играл. В синеватом холле лежали прохладные тени. Наверное, ему тогда было семь. На стене в холле висело большое зеркало, перед которым все обычно замедляли шаг, когда выходили из дому или принимали гостей. Но в ту минуту он даже не видел этого зеркала. Взгляд его все чаще обращался к портьерам, скрывающим от него солнце и сад. Он ощущал, что воздух в саду напоен солнцем, что оно тяжело и лениво дышит в кронах деревьев. Но он был послушный мальчик и послушно играл этюды. Он знал, что сначала нужно позаниматься, и только после этого ему позволят выйти в сад. И все-таки в тот день что-то было не так, как всегда. Потому что звуки, лившиеся из его скрипки, казались жалкими и слабыми по сравнению с тем, что доносилось до его слуха из сада. Он заметил, что даже свет имел свою мелодию, в нем слышался какой-то мелодичный гул. И, забыв обо всем, но продолжая играть, он пошел к распахнутым стеклянным дверям и остановился между портьерами, стараясь, чтобы солнце падало на его скрипку. Звук снаружи, который вовсе и не был звуком, заглушил все и казался знакомым. Наверное, ему было лет семь. Он хотел туда, в сад, и откинул портьеру в сторону.
Солнце сразило его, как удар меча.
Теперь Спот уже не помнил, что случилось в ту минуту. Он пришел в себя в саду, на дорожке, посыпанной гравием. Он стоял и играл на скрипке, от сильных ударов смычка маленький инструмент едва не рассыпался в его руках. И все время лицо Спота было поднято вверх, к кронам деревьев, к солнцу, которое пряталось и дышало в них. Именно тогда он понял, что летний ветер — это и есть солнце, которое касается земли. Солнце было повсюду — в деревьях, в траве и даже в гравии на дорожках сада. Оно было и в нем, и вокруг него. И прежде всего оно было в его скрипке. Счастливый, он ходил по саду и страстно играл для того, что было повсюду. И все время он слышал тот мелодичный солнечный гул. Его окружала музыка солнца, он ощущал ее, она почти воспринималась обычным слухом. Он ходил по саду и подыгрывал ей на скрипке; так его скрипка еще никогда не звучала, и он даже не думал, что может так играть, не имея перед глазами нот. Его руки сами делали все, что нужно. Он играл, пока его не настиг голос, кричавший уже в третий или четвертый раз:
— Лео!
Он медленно опустил смычок.
— Лео! Что ты делаешь?
Только что он упивался блаженством, теперь все оборвалось. Это мать. Голос ее был строг. Лео знал, что сейчас она будет его бранить.
— Разве мы с папой не сказали, что ты сможешь выйти в сад только после занятий?
Он опустил голову.
— И что же? Ты играешь в саду! А если бы ты повредил скрипку? — К счастью, голос матери быстро смягчился.
Лео молчал. Ему хотелось одного — снова соединить смычок и скрипку. Потому что за голосом матери все еще слышалась мелодия солнца, хотя сам он стоял неподвижно, опустив скрипку. Все еще было почти таким, как минуту назад. Он еще мог бы настичь великую музыку, если бы поспешил. Поэтому он не прерывал бранившую его мать и без возражений позволил увести себя обратно в холл, где она села на стул, чтобы слушать, как он доигрывает свои упражнения.
Когда Лео снова опустил скрипку, он случайно взглянул в большое зеркало. И увидел себя перед нотным пюпитром, в светлой курточке и штанах до колена. Увидел собственное лицо, круглое и мягкое, и на нем два больших темных глаза. Увидел золотистые локоны, рассыпанные по плечам. Удивленный до глубины души, он смотрел на себя, стоявшего со скрипкой и смычком в руках. Это было похоже на красивую волшебную картинку. Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел себя таким.
— Теперь ты играл хорошо, Лео, — сказала мать. Он смотрел в зеркало.
Лео. Лео Левенгаупт. Спот уже не смел произносить это имя, не мог даже думать о нем и боялся, что когда-нибудь неожиданно услышит его от других. Только однажды, один-единственный раз он произнес его сам, тихо, в подушку, вечером перед тем, как уснуть. Он всегда боялся этого имени, боялся того, что ему сопутствовало, того, о чем оно могло напомнить, боялся, что сам по неосторожности произнесет его. Но в тот вечер, когда он произнес его по своей воле, ему стало приятно: он прошептал в подушку это имя, бывшее его тайной и болью, и его залила горячая волна. Он мог шептать: «Лео», и вокруг него воцарялось тепло и покой. «Лео Левенгаупт».
Вундеркинд и баловень судьбы. От него многого ждали, и он никого не разочаровывал. Вначале не разочаровывал. Лео с золотыми локонами и темными глазами — сердца тетушек и пожилых родственниц таяли от восторга. Лео, который играл и на скрипке, и на фортепиано. Лео, который лазил по деревьям и научился скакать на настоящей лошади, а не только на пони, раньше, чем все его сверстники. О Лео и его музыкальных способностях было доложено королю Вюртемберга. Уже в двенадцать лет он давал концерты. Его портрет написал знаменитый художник, чудак, который все время пытался потрепать его по щеке. Но портрет получился хороший и попал на выставку. Может быть, он до сих пор висит в каком-нибудь музее.
И при этом почти все время Лео был глубоко несчастен и его терзал страх.
Но вначале это было незаметно. Вначале, когда он сочинял свои первые маленькие пьески и исполнял их дома и в других местах, он был счастлив. Старые дамы, словно сшитые из одних кружев, и мужчины в военной форме или во фраках с длинными фалдами аплодировали ему. Он был счастлив и горд, потому что они аплодировали ему. Родители тоже гордились им. Куда только они не возили его, сколько он дал домашних концертов! Он играл на скрипке и на фортепиано. Ему аплодировали. Маленький Моцарт, сказал кто-то. После концертов Лео приходилось есть пирожные и пить ликер. Он до сих пор не выносит вкуса ликера. Звенели шпаги офицеров. Дамы прикасались к нему сухими руками. Родители гордились им. Постепенно, сам не замечая, Лео получил то, чего не имели другие дети. Родители, немецкие дворяне средней руки, тратили огромные деньги на его одежду, на инструменты, на учителей. Учителя приходили и уходили, один непохожий на другого, а техника его игры постоянно улучшалась.
Наконец, примерно между первым ликером и пятым учителем музыки, Лео все возненавидел. Он возненавидел родителей, возненавидел концерты, как официальные, так и частные. Частные были еще хуже официальных. Особенно если на них присутствовали сиятельные особы. И причина этой ненависти крылась не в том, что Лео постепенно обнаружил: люди в кружевах или со шпагами ничего не понимают в музыке и аплодируют всем подряд, — нет, тут было что-то другое.
Может, именно тогда в его душе и возникла эта трещина, эта пропасть между правдой и ложью. Первая трещинка появилась, должно быть, очень рано. Так рано, что он едва ли мог заметить ее. Может, она появилась в тот полдень в саду, когда он играл вместе с солнцем и его прервала мать.
Потому что солнце коснулось Лео Левенгаупта. Его игра, но в большей степени его сочинения, которые начали у него появляться, как у всякого вундеркинда, были проникнуты отзвуками великой музыки, услышанной в тот день. Она все еще жила в нем. Но ни родители, ни учителя не были в состоянии понять, что Лео, который давал концерты и по-детски изящно отвешивал поклоны, не имеет ничего общего с настоящим Лео, с тем, который в одиночестве записывал ноты и, двигаясь ощупью, находил отзвук чего-то, слышного только ему. Их связывала только музыка. Ему и самому бывало порой трудно отделить одного от другого.
Однажды теплым весенним вечером он сидел в своей комнате и что-то сочинял… может быть, небольшой хорал или сонатину. Трудно сказать. Музыка сама должна найти свой путь. Он узнал новое слово: имманентный. Идея произведения должна имманентно присутствовать в его отдельных частях. Оно должно складываться по своим законам. Весенний вечер мягок, перо слегка царапает бумагу. Он здесь. Он — это он, и он счастлив. Уже несколько дней он не видел ни одного импресарио и не чувствовал даже запаха ликера. За окном в деревьях тихо играет вечерний ветер.
В дверь стучат. Войдите. Лео не знает, думает ли он про себя или говорит вслух. Он транспонирует свое сочинение из одной тональности в другую. Появляется отец. Большой, широкоплечий, толстый. Лео недоволен собой: как можно так думать о своем отце? Почему он видит отца таким, каков он есть, то бишь брюхом? Неужели нельзя не замечать того, что отец — самодовольный старый кавалерийский офицер, давно заключивший мир со всем миром и со своим брюхом, человек, который купается в лучах растущей славы своего сына и больше всего похож на лошадь. Многие лучшие друзья отца — на самом деле лошади; Лео трудно это понять, но между отцом и лошадьми есть какая-то связь. Наверное, он несправедлив к отцу, наверное, он слишком нервный, или, как говорит мать, слишком чувствительный, словом, с ним самим или с отцом что-то не в порядке, если ему на ум приходят такие мысли. Сходство отца с солидным пони — что это, объективная данность или только плод его фантазии? Воображение?.. Все это проносится в голове Лео при виде входящего к нему отца. Сколько ему тогда было? Не много. И когда это было — до или после Великого Учителя? Примерно в то же время. Значит, двенадцать или тринадцать. Способен ли двенадцатилетний мальчик к таким абстракциям? Кто знает. Он был способен. Отец открывает рот, он не извиняется за свое вторжение, он слишком взволнован, сейчас он преподнесет Лео какой-то необычный сюрприз. Лео послушно ждет. Он воспитанный ребенок. Когда человеку приходится много упражняться, он привыкает подавлять свою личность, по крайней мере в мелочах. Кроме того, ему приходилось беседовать с герцогами. Поэтому он вежливо отрывается от соль минора.
— Лео, тебе подарили коня! — восклицает отец.
В Лео происходит что-то похожее на взрыв, и он не знает, плакать ему или смеяться. Он улыбается счастливой улыбкой.
— Коня? Какого коня, папа? — Интонация — естественный восторг. Выражение лица — недоверчивая улыбка. Это необходимо, этого от него ждут. — Но у меня уже есть лошадь, — говорит он наконец.
— Да, но тебе подарили настоящего коня. Чистокровного жеребца.
— Но…
— Его только что привели.
— Да, но…
— Он уже стоит у нас в конюшне.
— Да, но откуда он взялся? Кто его привел?
При этом он думает: у меня нет времени еще на одну лошадь. Почему никто сначала не поговорил со мной? Что мне с ней делать? Чем я был занят? Транспонировал свое сочинение из одной тональности в другую? Он пытается мысленно вернуться к своей работе, но отец говорит:
— Это подарок! И угадай от кого!
Лео не может угадать. Он удручен:
— От тебя с мамой?
— Очень мило, что ты так думаешь. Но ты ошибаешься. Ошибаешься. Этот жеребец от… его прислал…
Лео видит, что с отцовского лица, точно забрало, вот-вот слетит строгая маска кавалериста, отец вот-вот потеряет самообладание. Его восторг слишком велик. Он хлопает себя по ляжке, словно это не ляжка, а круп лошади:
— Его прислали… оттуда! — Отец показывает на стену.
Лео не понимает, каким образом жеребец мог явиться из комнаты белошвейки, работающей за стеной, но потом до него доходит, что отец имеет в виду портрет на стене.
— Подумай только… Он… Он… прислал тебе коня! В подарок. В знак признания твоего таланта. О мой сын! — Чувства переполняют отца, это бывает крайне редко, но теперь именно тот случай: Лео вынужден встать и позволить отцу обнять себя. — Мы! Ты! Ты далеко пойдешь… далеко… Если уж Он подарил тебе…
И Лео понимает, что битва проиграна. Он не сможет провести остаток вечера в своей комнате, как собирался. Ибо если Он… И еще он понимает, что его планы оставить лошадей лошадям и ограничиться лишь верховыми прогулками по воскресеньям, разлетелись вдребезги. Что скажут люди, если он позволит подобному подарку стоять невостребованным в конюшне? Завтра еще до полудня мать разнесет эту новость по всему городку. Ему придется ездить на этом жеребце каждый день, чтобы его все видели: Чудо-ребенок на Чудо-коне!
— Именно то, о чем ты мечтал! — восклицает отец.
Лео понимает, до жути отчетливо понимает, как все было. Как-то на верховой прогулке отец спросил у него, не хочет ли он в скором времени пересесть с пони на большую лошадь. И Лео вежливо ответил, что, конечно, он не против, но он еще слишком мал, еще годик он может поездить на Белле. И отец шепнул нужные слова в нужное ухо, так в конце концов это дошло до Него! Лео мечтает о настоящем коне!
Лео покорно закрывает чернильницу крышкой и отправляется с отцом в конюшню. Битва проиграна. Это одно из самых крупных его поражений, одно из тех, которые он запомнил на всю жизнь. Но было много и мелких. Тысячи мелких поражений в его борьбе против несокрушимой силы кавалерии.
Каждое утро Лео спускается на конюшню и седлает Зверя. У него уже есть трудное греческое имя, и его родословная длинна, как партитура «Дон Жуана», но для простоты Лео называет коня Фиделио. Чтобы помнить, что конь совсем не тот, за кого его можно принять…
Лео до смерти боялся, когда ему предстояло первый раз сесть в седло. Конь был большой и горячий. Но Лео проявил мужество и сделал хорошую мину при плохой игре. Он думал: ну и пусть, пусть он сбросит меня и я сломаю себе шею. Эта мысль немного успокоила его, ему было странно, что она вообще пришла ему в голову и что, всерьез подумав об этом, он остался спокойным. Так или иначе, страх прошел, и он храбро сел в седло. Зверь был воспитан и сдержан, как настоящий придворный. После более близкого знакомства между Лео и Фиделио установились неофициальные, нейтральные отношения; должно быть, Фиделио заметил, что Лео ездит на нем исключительно из вежливости, однако в силу своего хорошего воспитания он делал вид, будто не замечает этого. Белле на ухо Лео мог шепотом поверить любую свою тайну, потому что знал: она все поймет и не проболтается. Что же касается этого Зверя, этого Фиделио, Лео был почти уверен, что тот побежит к отцу. Или же к Нему.
Должно быть, именно тогда в Лео появился своего рода цинизм, между его мыслями и поведением возник разрыв. При этом Лео несколько раз ловил себя на том, что готов перейти опасную черту; к примеру, он скакал галопом через лес и во весь голос поносил короля или выкрикивал непристойности; это было глупо, его никто не слышал, кроме коня, и после прогулки Лео умоляюще говорил ему: «Ведь ты не проболтаешься, Фиделио? Не наябедничаешь на меня отцу?»
Вообще отец крайне редко прибегал к розгам, но если бы подобные выкрики достигли его ушей, кто знает, что бы он сделал.
Постоянные концерты, бесконечные занятия; с годами их становилось все больше, и с каждым днем Лео все отчетливей сознавал, что его призвание — композиция.
Это началось рано, с маленьких менуэтов и гавотов, которые Лео сочинял, подобрав на скрипке или на фортепиано подходящую тему. Ничего особенного в них, разумеется, не было, однако учителя приходили в восторг и поощряли его усилия. Лео слушался учителей. Постепенно сочинение музыки сделалось его тайным миром, единственным прибежищем, где он мог укрыться от людей. Жители Хенкердингена менялись, когда заговаривали с ним: либо становились преувеличенно вежливыми, либо лица у них каменели и в них сквозила даже злоба. А после того, как родители забрали его из школы, решив, что ему лучше заниматься дома, с домашними учителями, дабы из-за школы не пострадали его занятия музыкой, стало еще хуже. Когда Лео встречал своих сверстников в лесу или на дороге, они вели себя точно так же, как взрослые. Он не мог сблизиться с ними, его попытки с самого начала были обречены на провал, детям мешал его образ вундеркинда, то представление, которое у них уже сложилось о нем. Глядя на Лео, люди, словно ослепленные его блеском, опускали глаза или делали усилие, чтобы посмотреть ему в лицо, но порой у них в глазах сверкал серый лед. Лео старался не замечать этого, однако ничто не помогало — его ждали либо раболепное преклонение перед чудом, либо ледяной взгляд.
Дома отец придерживался строгих правил. Он был образцом немецкого офицера и дворянина — бережливый, прилежный, дисциплинированный. Он никогда не попытался понять, что же кроется за пределами привычной повседневности. Когда Лео играл, отец с вежливым восторгом аплодировал. Он клевал носом, слушая длинные произведения, но при необходимости мог спать в седле так, что никто этого не заметил бы. По утрам он делал холодные обтирания; Лео с ранних лет тоже делал холодные обтирания. Небольшое состояние семьи было разумно помещено и давало доход, да и усадьба тоже кое-что приносила. Словом, отец мог обеспечить Лео лучшими инструментами и лучшими учителями. А также, разумеется, оплачивать лошадей, фехтование и охоту.
Лео начал ездить верхом чуть ли не раньше, чем научился ходить, в конюшне стояли три жеребца, кобыла и пони. Домашней одеждой были кавалерийские бриджи, переодевались только к обеду. Лео всем сердцем ненавидел эти бриджи, особенно шерстяные. В доме царил характерный запах — запах печного дыма, керосина, лошадей и кожи. Главным образом кожи. Лео помнил его с детства, он с ним засыпал и с ним просыпался. Но со временем этот привычный запах стал его угнетать. Ему было лет десять, когда он впервые заметил, что задыхается от этого запаха, что домашний запах внушает ему страх. Поэтому в его комнате окно всегда было приоткрыто, и зимой, и летом. Отец увидел в этом знак того, что Лео становится мужчиной. И Лео понял, что сон в холодной комнате считается признаком мужественности. Важной частью его детства было также фехтование, фехтование и осенняя охота. Лео умел подчиняться, он стрелял в зайцев с тех пор, как научился целиться из ружья. Убитых зайцев он приносил домой. Из них готовили жаркое. После охоты Лео несколько дней был не в состоянии ни о чем думать, не говоря уж о том, чтобы сочинять музыку.
Но случались и тихие вечера, часы, когда никто не мешал ему, когда дневные занятия заканчивались, когда упражнения, уроки, стрельба, верховая езда и прием пищи исчезали, как дурной сон. Вот тогда начиналась его настоящая жизнь; он словно спускался с темного чердака, куда был сослан, и к нему приходила музыка. Всегда. Достаточно было посидеть пять минут за столом. Он еще не знал, чем должен или хочет заняться, просто сидел и смотрел вдаль, постукивая черенком ручки по передним зубам. За окном лежал сад, за садом — поля. И никогда никого, только деревья и животные. Трудно сказать, откуда приходили первые звуки, Лео едва слышал их, они были как далекие отголоски чего-то. Две-три ноты. Он еще не писал. Он ждал ритма, такта, дыхания, которые должны были заполнить его, увлечь за собой. Вот тогда все и случалось. В нем словно что-то лопалось, и все разом становилось прозрачным, пронизанным звуками. Воздух наполнялся музыкой, Лео только записывал ее. Разумеется, это он сочинял ее. Разумеется, это он придавал ей форму. Но творил он из того, что приходило к нему, уверенно выбирая нужную форму из тысячи возможных. И забывал обо всем на свете.
Когда Лео на мгновение приходил в себя, он весь горел и голова у него была тяжелая. Вялыми движениями он наливал из графина воду. Выпив воды, он продолжал писать, и рука его летала, а движения были точные и твердые. И он опять забывал обо всем…
Постепенно его прибежищем стали и ночи. Лео мог сидеть перед окном с вечера и до рассвета. Иногда он просыпался, проспав часа два, в два прыжка оказывался за столом, зажигал лампу и продолжал сочинять. После такой ночи ему было трудно делать холодное обтирание в семь утра. Он не мог внимательно следить за объяснениями учителя. Но Лео стискивал зубы и делал все, что от него требовали. Ибо знал: у него отберут ночи — во всяком случае лампу, — если обнаружат, что это мешает его занятиям. Вообще родители не возражали против того, что он каждый вечер сочиняет музыку; эти сочинения только укрепляли его растущую славу. Однако самыми важными считались музыкальные упражнения. Важнее всего на свете. Лишь со временем, уже на исходе детства, Лео понял, почему упражнениям отводилась главная роль. Ведь сочинение музыки почти не приносит денег. Солист же мог стать богачом. К тому же, с точки зрения среднего немецкого дворянина, в композиторе, человеке, который создает нечто свое и выносит это на суд мира, не позволяя миру оставаться таким, как прежде, было что-то подозрительное и ненадежное. Разумеется, все читали и Гёте, и Шиллера и позволяли себе восхищаться Бетховеном, Шуманом и Моцартом. Их бюсты, словно покрытые сладкой глазурью, занимали почетное место в библиотеках и музыкальных салонах. В крохотном Хенкердингене было даже общество любителей театра. Но у всех этих вышеназванных творцов были свои странности, о которых редко говорили, да и от нынешних творцов старались держаться на расстоянии. Творцом можно гордиться лишь издали. Бедный Шиллер, какая ужасная была у него жизнь! Даже подумать страшно. Непонятно, почему он не возобновил свою офицерскую карьеру, ведь он так нуждался в деньгах. Правда, сегодня людям искусства живется гораздо легче. Семья и друзья восхищались юным Лео. Смотрите, в наши дни одаренный молодой человек сумел снискать признание даже в самых высших кругах, даже… Да-да. У них были все основания восхищаться Лео. «Я горжусь тобой», — говорил отец. «Мы с папой оба гордимся тобой, — говорила мать. — Оба».
Но сочинению музыки, своей настоящей жизни, Лео приходилось отдавать ночи, время, которое было необходимо ему для сна.
Сколько Лео себя помнил, первые утренние часы всегда были посвящены занятиям музыкой. Он занимался в холле, который со временем переоборудовали в музыкальный салон. Вначале он играл по часу в день, потом — дольше. Это были долгие, томительные часы, за окнами медленно тянулось утро, а позже — и день. С учителем или без учителя. Вею силу воли Лео вкладывал в то, чтобы добиться безупречной техники; нотный пюпитр или табурет у фортепиано были частью его самого, он пропускал занятия лишь во время болезни или если родителей не было дома. Трое слуг никогда не выдавали его, они всегда позволяли ему выспаться или отдохнуть в саду.
Больше Лео уже не выходил в сад со скрипкой, чтобы играть для солнца.
Учителя музыки постоянно менялись. Когда Лео было тринадцать, их посетил Великий Учитель. Он приехал из Парижа, и уже за несколько дней до его приезда Лео начала бить нервная дрожь. Словно их должен был посетить сам Господь Бог. Ведь Господь согласился приехать и послушать его игру. Он приехал в черной карете с гербом на дверцах. И до такой степени был Богом, что обычные учителя Лео с радостью бы согласились быть принесенными ему в жертву, если б их об этом попросили. Родители — тоже, даже без всякой просьбы. Но стать жертвой предстояло Лео.
Из кареты вышел хрупкого сложения господин в черном костюме, высоком цилиндре и лайковых перчатках. Когда он снял цилиндр, на волю вырвалась буйная черная шевелюра. У него были темно-голубые пронзительные глаза и орлиный нос. Еврей, подумал Лео, знавший, что отец без восторга относится к евреям. Но ведь это был Бог. Приветствуя родителей Лео, маэстро обнажил ряд белоснежных зубов, клыки у него были длинные и острые. Наконец он поздоровался с Лео.
— Так это и есть молодой Левенгаупт, о котором я столько слышал? — сказал он на ломаном немецком, внимательно изучая лицо Лео.
Лео вежливо поклонился.
Потом из кареты вышел слуга с непокрытой головой, он был важен, как человек, облеченный доверием, и держал в руках футляр со скрипкой. Он тоже был в черном, как и маэстро. Теперь Лео заметил, что оба они словно мерцали и переливались, их платье поблескивало, как черный антрацит. Он вспомнил, что маэстро всегда носит черный шелк или парчу — говорили, будто во всех других тканях он зябнет.
Футляр со скрипкой был тоже обтянут черным шелком.
После обеда — маэстро лишь поковырял вилкой в тарелке и сдержанно и кратко отвечал на попытки родителей завести с ним беседу — все прошли в музыкальный салон, чтобы послушать игру Лео. Никто из учителей Лео при этом не присутствовал, маэстро недвусмысленно просил избавить его от «всякой педагогической зауми», когда дал согласие приехать и послушать Лео. У Лео были хорошие, весьма уважаемые учителя, и подобное замечание о них мог позволить себе лишь маэстро, считавшийся лучшим скрипачом Европы.
И Лео начал играть. Он играл Моцарта и «Чакону» Баха, каприс Паганини, три пьесы Вьетана и этюды из «Скрипичной школы» Берио. Наконец он опустил скрипку. Маэстро в черном некоторое время сидел не двигаясь, словно погруженный в раздумья. Потом сказал:
— Гм! — и снова надолго замолчал.
Родители с тревогой переглянулись.
— Ну хорошо, — изрек наконец маэстро. — Я только не понимаю, что мальчик делает в этой глуши. В его игре много огрехов, которые необходимо устранить. Он должен приехать ко мне. В Париж. Я больше не буду гастролировать, мне предложили профессорскую кафедру. Он мог бы посещать мои занятия, хотя он и немецкий подданный. Гм. Ему надо поехать в Париж. И поучиться там пять или шесть лет. Надо больше заниматься. Шести часов в день явно недостаточно. При его технике ему следует заниматься не меньше десяти. Но он еще слишком юн.
И мал ростом. Гм. — Маэстро в черном умолк и прищурил глаза. Он посмотрел на отца Лео. — Придет день, и ваш сын перестанет быть ребенком. Сейчас интерес публики привлекает именно ребенок. — Он встал и подошел к Лео, который испуганно смотрел на него. Остановившись почти вплотную к нему, маэстро взял его рукой за подбородок.
— Гм, — опять хмыкнул он. — Ты смугл. Но под этой смуглотой скрывается бледность. Почему? Гм. На скулах и у висков темные тени. Так-так. — Не отпуская подбородка Лео, он пальцем другой руки скользнул к его левому глазу. Оттянул нижнее веко и обнажил белок. Лео оцепенел от страха. — Гм, — хмыкнул маэстро в черном, увидев на белке красные жилки. Лицо его оставалось замкнутым и суровым, глаза строгими. Вдруг он отпустил Лео, словно выронил из рук какой-то предмет, и повернулся к его родителям. — Мальчик достаточно бывает на свежем воздухе? — спросил он.
Последовал подробный отчет о фехтовании, охоте, о великолепном коне, подаренном…
Маэстро прервал отца на полуслове, он снова стал Богом:
— Мальчик играет еще далеко не так хорошо, как нужно. Но он может стать неплохим скрипачом. Думаю, так. Определенные данные у него есть.
— Но ведь он уже концертирует! — Мать была немного задета тем, что маэстро не высказал восторга. — Он даже…
— Гм, — хмыкнул Бог, и мать умолкла.
— Так вы считаете, что мой сын должен поехать к вам уже теперь? — осмелился спросить отец.
— Мне бы хотелось поговорить с юным Левенгауптом с глазу на глаз, — бесцеремонно заявил маэстро в черном. — И послушать, как он будет играть без посторонних.
Родители нерешительно поднялись.
— Он выступает в Штутгарте четыре раза в месяц. Вместе с придворным капельмейстером… — начал было отец, но один взгляд знаменитости заставил ею умолкнуть.
Родители покинули музыкальный салон, смущенные тем, что маэстро не осыпал игру Лео похвалами, какие они привыкли слышать из уст других ценителей музыки.
Маэстро сам закрыл двери за родителями Лео. Потом кивнул своему слуге, стоявшему в углу наготове с футляром. Слуга поднес ему футляр и открыл его. Внутри футляр был обтянут синим бархатом, и на этом бархате покоилась скрипка.
— Гварнери, — спокойно сказал маэстро.
Казалось, что скрипка излучает сияние — покрывавший дерево лак придавал ей необычный золотисто-красный оттенок; в футляре лежал не предмет, а кусочек солнца.
Маэстро знаком приказал слуге покинуть комнату. Потом заговорил:
— Это один из последних шедевров Джузеппе Гварнери дель Джезу. Такая скрипка не просто произведение мастера, ее можно сравнить с симфонией, созданной художником. Бедный Джузеппе! Бедный, несчастный человек! Месяц за месяцем, пьяный и злой, он ходил в отчаянии по улицам Кремоны из одного трактира в другой и пытался забыть, что ему не хватало мужества закончить начатый инструмент — ведь он пытался создать совершенство… Рукотворные скрипки никогда не звучали так, как они звучали в его мечтах. Он работал и был несчастен оттого, что результат не удовлетворял его. Он страдал и пил. Вот! Посмотри на нее! — Маэстро быстро взглянул на Лео. — Видишь, какой цвет? Какой гриф? На своих скрипках Джузеппе Гварнери всегда ставил буквы J.H.S — Jesus Hominum Salvator[83] и еще изображал крест из роз. Он словно просил прощения за свою небезгрешную жизнь, просил спасти его несчастную душу, понимавшую, что такое совершенство, но не сумевшую воссоздать его на земле. Поэтому его называли дель Джезу, что означает — посвященный Христу.
Маэстро сделал паузу. Лео молча смотрел на инструмент, молча, ему все еще было страшно.
— Ель для верхней деки Джузеппе выбирал сам, как и клен для нижней и иву для пружины и подставки внутри скрипки. С лаком он экспериментировал десять лет. Этой скрипкой мы обязаны венецианцам. Да. То есть нет. Ею мы обязаны морю, по морю к нам с берегов Балтики пришел янтарь для лака; из Вест-Индии мы получили копал-канифоль, из Ост-Индии — шеллак, из Северной Африки — сандаловое масло, Зондские острова дали нам мастику, а Иллирия — скипидар. По морю к нам пришли многие бесценные краски, для инструмента цвет важен так же, как его звучание; алое, драконью кровь, коричневый кетгут мы получили из Бомбея, гуттаперчу и кампешевое дерево из Малайи. Все, все это пришло к нам по морю, поэтому скрипка по своей форме так похожа на судно, а завиток, венчающий гриф, свернут, точно домик морской улитки, точно ракушка! И на таком инструменте мы осмеливаемся играть! Ну что же…
Маэстро одним махом выхватил из футляра своего Гварнери и прижал к подбородку. На секунду они с Лео замерли, глядя друг другу в глаза, Лео чувствовал, как он покрывается испариной, под мышками у него намокло и по спине тек пот.
Наконец маэстро заиграл. Это был тот же каприс Паганини, который только что играл Лео. Непостижимым образом в его исполнении соединились лед и пламень. Опустив инструмент, маэстро снова устремил взгляд на Лео.
— Ты чего-то боишься? — спросил он. Теперь лицо у него было уже не такое строгое.
— Нет, — солгал Лео.
— Гм. Тогда сыграй этот каприс еще раз, а потом поговорим.
Лео сыграл. Теперь, когда родителей не было в комнате, он сыграл намного лучше. Но это было на пределе его возможностей. Особенно пассажи двойными флажолетами, маэстро шутя справился с ними, а Лео ценой величайшего напряжения, ему удалось лишь наметить их. Закончив играть, он взглянул на стоявшего у рояля маэстро. Голова его была опущена, подбородок уперся в грудь.
— Хорошо, — сказал маэстро. — Чего же ты все-таки боишься? Что с тобой происходит? Теперь, когда мы с тобой остались наедине, ты боишься уже меньше. Слушай. Мне бы хотелось взять тебя к себе в ученики. Прямо сейчас. Я еду в Мюнхен. А на обратном пути мог бы заехать за тобой. Гм. Все, что тебе надо, — это серьезные занятия. И самые лучшие учителя. А не почти лучшие. Ты играешь хорошо, но еще недостаточно хорошо. Как я уже сказал: десять часов в день. Десять часов интенсивных занятий. Но, боюсь, ты еще слишком мал. Я вижу, что твои родители готовы на все, чтобы ты достиг цели, — они сегодня же упакуют тебя и отошлют со мной, если я попрошу их об этом. Поэтому мне нужно еще хорошо подумать. Стоит ли просить их? Ты меня понимаешь?
Лео кивнул.
— Как я уже сказал, упражнения. Я не был бы тем, чем стал, без ежедневных упражнений. Я работал так, что у меня носом шла кровь. Понимаешь: шла носом кровь! К концу дня у меня начиналось носовое кровотечение! — Дрожащим пальцем маэстро показал на свой нос. — Но ты еще слишком мал. И слишком бледен, несмотря на свой загар. Может, такая работа тебе еще не по силам. Может, я должен подождать год, прежде чем брать тебя к себе. Может, тебе лучше пока заниматься дома. Но, с другой стороны, через год может оказаться уже поздно. Гм. Трудно, ты меня понимаешь? Но…
Он замолчал, потому что с Лео случилось что-то необъяснимое. Все время, пока маэстро говорил, Лео ощущал внутреннюю дрожь. Он всегда ощущал внутреннюю дрожь, когда ему было страшно, когда приходилось фехтовать без маски или скакать галопом. Она начиналась у него и при виде зайца в прорези прицела, и перед выходом на сцену. Но внешне он всегда оставался спокоен.
Однако теперь все было иначе. Внутренняя дрожь вырвалась наружу. Сперва она была слабой, но постепенно усиливалась, у Лео тряслись руки, ноги, все тело. Дрожь набирала силу, он уже не мог ее скрыть.
Маэстро спокойно следил за ним. Ноги уже не держали Лео, он опустился на колени, сделал попытку встать, но не смог. В конце концов он рухнул на пол и стал биться, точно в судорогах, от необъяснимой, неподвластной ему дрожи. Это была даже и не дрожь, его словно раздирало на части. В нем что-то грохотало, в ушах шумела кровь, и он слышал, как громко стучит в груди сердце. Лео не сказал ни слова, не издал ни звука, лишь дыхание со свистом вырывалось у него из груди. И все время он был в полном сознании, его мысли, точно пузыри, плавали на ревущих волнах, бросавших его из стороны в сторону. Такого с ним еще не случалось. И чем страшнее ему становилось, тем сильней его била дрожь. А этот Бог, этот маэстро находился как будто за тысячу миль отсюда. Лео видел его черные башмаки и ноги. Время текло бесконечно медленно и бесконечно быстро. Лежа на полу, Лео считал удары собственного сердца, ему был виден маятник, отсчитывающий секунды на стенных часах; за десять секунд сердце его сделало двадцать шесть ударов, оно билось то чрезвычайно быстро, то зловеще медленно. Маятник качался туда-сюда и в каждой крайней точке словно замирал на мгновение. Путь от одной точки до другой был долгий, тягучий, точно маятник качался в густом масле. О чем только не успевал Лео подумать в эти секунды! Он думал: сейчас я умру. Я умираю. Как жаль, что я не упал с лошади и не сломал себе шею. Этого я не боялся. Нет. Я не боялся, когда первый раз сел на Фиделио. Пусть бы я тогда свернул себе шею. Но почему мне страшно сейчас?
Маятник достиг крайней точки.
Вот-вот разверзнется великая тьма и поглотит все. Она уже здесь, притаилась за мебелью. Под мебелью. И она шипит каким-то черным шипением. Вместе с тем эта тихая, немая чернота беззвучна. Я боюсь.
Маятник достиг противоположной точки.
Боюсь, что отец с матерью увидят меня в таком состоянии. Он сейчас выбежит, скажет, что у их сына случился припадок падучей, что он умирает и они должны немедленно прийти в музыкальный салон… Они приходят и находят меня… Нет, нет, нет! Только не это! Я чувствую их. Я уношусь прочь, вижу, как они сидят в гостиной и ждут решения, сидят там и думают о своем сыне-вундеркинде…
У Лео почернело в глазах.
Несколько секунд маэстро не двигался и наблюдал за Лео. На лице у него мелькнуло огорчение. Но он многое повидал за свою жизнь. Теперь он кое-что понял, хотя еще не мог облечь мысли в слова. Поэтому он спокойно опустился на колени рядом с Лео. Подождав, он сжал одну из трясущихся рук. Она тряслась так сильно, что маэстро с трудом поймал ее. Но, поймав, уже не отпустил. И крепко прижал ее к груди Лео. Другой рукой он осторожно похлопал его по щекам. Потом начал поглаживать плечи и грудь мальчика. Это помогло. Дрожь чуть-чуть утихла, и Лео испуганно уставился на маэстро.
— Не уходите, — прошептал он. Дрожь опять усилилась.
— Нет-нет, я не уйду, — сказал маэстро. — Хочешь, я позову твоих родителей?
Лео в отчаянии отрицательно замотал головой.
— Хорошо, не надо.
Маэстро долго сидел рядом и успокаивал Лео.
— Гм, — хмыкнул он через некоторое время. Лео все еще лежал на полу, его уже почти не трясло.
Лишь порой по нему пробегала легкая дрожь. — Гм. Это не судороги. Не падучая. Падучую я видел, это другое.
— Со мной никогда такого не было, — прошептал Лео. В глазах у него стояли слезы.
— Ты не должен меня бояться.
— Не буду, — прошептал Лео.
— Я знаю, ты боишься не меня. — Маэстро улыбнулся, первый раз с тех пор, как приехал, и обнажил в улыбке острые клыки. — Но ты не хочешь ехать в Париж, верно?
— Да, — прошептал Лео, — но это не все.
— Понятно. А что же еще?
— В Париже… упражняться по десять часов в день… я не против, но… — У Лео не хватало слов для того, что он хотел сказать.
Он никогда никому этого не говорил.
— Гм?
— Я хочу… Я по ночам сочиняю музыку. Больше некогда. Днем я столько занимаюсь, что мне уже не до сочинения… Только ночью.
Маэстро улыбнулся, и теперь его улыбка была почти теплой. В умных глазах вдруг загорелось дружеское участие.
— Вот в чем дело, — сказал он.
Лео глотнул воздуха. Потом кивнул. И стал рассказывать — о концертах, о родителях и о своих ночных бдениях. Когда он умолк, маэстро сказал:
— Если все обстоит именно так, я мало что могу для тебя сделать. — Он опять улыбнулся.
— Конечно, мне бы хотелось отточить технику…
— Но это для тебя не главное?
— Нет…
— Гм. Послушай меня. Тебе, конечно, известно, что есть композиторы, которые в то же время выступают как исполнители, и есть исполнители, которые сочиняют музыку. Но есть, так сказать, и более чистые типы: композиторы, которые прекрасно играют, но никогда не выступают с концертами, и великолепные солисты, виртуозы, которые едва ли способны написать даже поздравление ко дню рождения. Я сам, увы, принадлежу к последнему типу музыкантов. То немногое, что я смог сочинить, нельзя назвать хорошей музыкой. Хотя мне она казалась прекрасной. Но знай, благодатью Божьей отмечены именно композиторы. И не слушай, если тебе будут говорить другое. Музыку создает композитор.
Лео молчал.
— Но композиция — не моя область. У тебя есть все данные, чтобы стать превосходным скрипачом, возможно, даже одним из великих. Твои концерты здесь, в Вюртемберге, значения не имеют. Вундеркинды приводят людей в умиление, и не больше того. Они еще не умеют играть по-настоящему. Но я мог бы научить тебя этому. Если бы ты захотел.
— Не…
— Что ты хочешь сказать?
— Пожалуйста, не говорите этого им…
— Вот оно что! Понимаю. Хорошо, молодой человек. Пока что ты должен повиноваться отцу.
— Да, — прошептал Лео.
— Как ты привык.
Лео тихонько заплакал, он плакал совершенно беззвучно. Просто по лицу у него бежали слезы.
— Дай-ка мне твою руку.
Лео протянул руку маэстро. Тот взял ее, внимательно осмотрел, измерил длину пальцев по отношению друг к другу. У Лео были длинные, гибкие, жилистые кисти с развитыми мышцами. Маэстро перевернул его руку ладонью вверх. Долго смотрел на нее. Потом отпустил.
— Хорошо, — сказал он. — Послушай. Вытри, пожалуйста, глаза.
Лео сразу перестал плакать. Вытер лицо и глаза. Маэстро продолжал:
— Сейчас я позову твоих родителей. Но помни: у дарования, как у медали, есть оборотная сторона. Лицевая сторона — дар, это слышно в самом слове; оборотная — тяжкий жребий. Могу предсказать, что тебя ждет много одиноких ночей, полных мук, страданий и слез, и что жизнь твоя будет очень нелегкой. Ибо за наивысшее блаженство надо платить. В музыке ты беседуешь с Богом. Никто из людей этого не понимает. Почти никто. Но человек, которому дано говорить с Ним и который отдает себя языку и музыке этого разговора, пишет ли он музыку или исполняет, — такой человек обречен. Он должен платить, ибо ему дано испытать то, что не дано испытать обычным людям.
Я не могу ничего сказать о твоих сочинениях, я их не слышал. Но по-прежнему хотел бы взять тебя в ученики. Не сейчас. С этим можно подождать. Сначала ты должен решить все сам, не позволяя, чтобы за тебя решали другие.
Он встал и пошел к двери:
— А сейчас я придумаю, что сказать твоим родителям.
— Можно мне что-то сказать?
— Пожалуйста.
Лео помолчал, потом проговорил:
— Спасибо…
— Все в порядке, братец.
Раннее утро, он едет верхом. Едет вдоль реки, через городок, медленно. Это его обычный маршрут. Но вот он выезжает за пределы городка; красные черепичные крыши остаются у него за спиной. Перед ним расстилаются поля. Стоит весна, ранняя весна, поля вспаханы. В воздухе чувствуется благоухание влажной глинистой почвы. Трава еще не зазеленела, она висит по краям придорожных канав, словно седые волосы.
Теперь его никто не видит. И Лео пускает коня галопом. Конь мчится вперед, он прижимается к шее коня, боясь упасть, боясь, что упадет конь, если его нога попадет в кротовую яму. И тем не менее он скачет все быстрей и быстрей. Ветер бьет ему в лицо, стучат копыта. Вскоре Лео начинает кричать, с его губ слетают слова — он и не подозревал, что знает их. Смысл некоторых его выкриков понять невозможно.
Через полчаса и он сам, и конь устают, Лео пускает его рысью, и они углубляются в лес. Там он едет по тропинке. В душе у него пустота. Он похож на сухую прошлогоднюю траву.
Конь всхрапывает и тяжело дышит. Лео осторожно гладит его по шее.
— Фиделио, — беззвучно говорит он, — мой подарок. — И наконец мягко и устало ругается в последний раз: — Черт бы тебя побрал!
Лео находит поляну с небольшим холмиком и соскальзывает с седла в жухлую траву. Садится у передних ног коня и смотрит на него снизу вверх. Отсюда конь кажется огромным. Глаза — большие красные шары; из-за спины Лео на них падает солнечный свет. Лео видна тонкая влажная пленка, покрывающая глаза коня. Конь храпит и дергает головой. Храпит прямо Лео в затылок. Лео вздрагивает и отодвигается. Встает на колени и смотрит на морду Фиделио. На лбу у Фиделио звездочка, напоминающая латинское «s». Лео решительно бьет лбом в лоб Фиделио.
Ударь передней, думает он. Ударь передней!
Но Фиделио неподвижен, он выжидает. Лео видит над собой его глаза. Потом встает, отходит на несколько шагов и садится на землю возле невысокого ясеня. Прислоняется спиной к стволу, вытягивает ноги. Земля еще холодная после ночи. Над ним раскинулись кроны деревьев, они голые, почки еще не распустились. Весна запаздывает. В лесу пока мало жизни, и Лео становится еще грустнее, словно эта странная пауза, это состояние ничейности и непричастности будет длиться уже всегда. Он знает, что именно сейчас происходит с природой. Но по ней ничего не заметно, и он сам тоже не чувствует этого. Лео не помнит ни одной такой малокровной весны.
В сухой траве у самого ствола пробился маленький цветок. Лео почти сидит на нем; увидев цветок, он отодвигается. Цветок белый, но его названия Лео не знает. Других цветов еще не видно. Летом, когда в лесу никого нет и посторонние глаза не могут увидеть его, Лео ложится на цветущие поляны и отдыхает. Сейчас это невозможно. Зато он переворачивается на живот и изучает маленькую белую звездочку. Теперь видно, что цветок не совсем белый, с внутренней стороны его лепестки имеют слабый пурпурный оттенок. Что же это за цветок? Лео пытается вспомнить — гиацинт, ирис… Он почти не знает цветов. А этот, бело-пурпурный, вырос совсем один возле ясеня… Лео закрывает глаза.
Все быстро вошло в свою колею. Бог, великий бог и властитель концертных залов и салонов Европы, виртуоз, играющий с неподдельной страстью, исчез в тот же день, что и приехал. Но Лео помнит мимолетную улыбку, которой маэстро улыбнулся ему напоследок в музыкальном салоне. И другую, змеиную улыбку, обнажившую его клыки, когда он прощался с родителями. А ведь в музыкальном салоне в его улыбке было что-то человеческое. Лео избежал поездки в Париж. Родители были разочарованы — или обрадованы, сказать трудно. Еще год, самое меньшее, нужно подождать, сказал маэстро. Именно тогда в лицах родителей мелькнуло разочарование, особенно у отца — разве его сын недостаточно хорош? Однако они быстро смирились с тем, что Лео не уедет прямо сейчас, особенно мать. Пока он жил дома, семья купалась в блеске его славы. Занятия продолжались по-прежнему, но теперь после ужина ему приходилось лишний час упражняться.
Скоро он отправится в свое первое настоящее турне.
— Он и слишком мал, и слишком велик для своего возраста, — сказал маэстро. Интересно, какой смысл вложил он в эти слова? Нет, Лео не совсем понимал этого удивительного человека, который посетил их, чтобы познакомиться с ним. Вид его внушил Лео ужас. Может, поэтому его и начала бить дрожь? Кто знает. Но вместе с пугающим холодом, с чем-то явно сверхчеловеческим в этом маэстро было что-то еще. Он сумел утешить Лео! Поэтому иногда Лео думал, что маэстро в черном — единственный человек, с которым он мог бы поговорить о важных вещах. Ведь он не мог говорить о них с родителями. Или с придворным капельмейстером Гёшем. Гёш походил на гнома, его лысый череп был усеян бородавками, играл он технически блестяще и преподавал прекрасно, но все это без исключения было мертвое, безжизненное.
Что сказал великий незнакомец, игравший, как дьявол? Он сказал, что упражнялся до тех пор, пока у него не начинала идти носом кровь. Трудно себе представить, чтобы Гёш когда-нибудь так упражнялся. У Гёша в жилах вообще не было крови. Вместо крови по ним тек формалин.
Чтобы так упражняться, думал Лео, нужно уметь угадывать совершенное, видеть проблески невозможного. И эти проблески уже не дадут увидевшему их бедняге ни покоя, ни отдыха.
Лео почти жалел, что не поехал в Париж. И вместе с тем у него начиналось удушье при мысли о маэстро, о том, как бы он жил при таком учителе, один, в большом незнакомом городе, не имея свободного времени, чтобы сочинять музыку. Нет, слава Богу, что он не поехал в Париж!
Необъяснимый припадок, случившийся с ним в тот день в музыкальном салоне, больше не повторялся. Родители так и не узнали о нем.
Что с ним тогда было? Лео не знал. Лишь иногда по ночам, когда он бывал особенно утомлен и напряжен, Лео замечал слабую дрожь в груди и в плечах, такую же, с какой все началось в тот день. Но она не усиливалась. Он засыпал и словно опережал ее. И тем не менее его не покидало чувство, что на самом деле все обстоит совсем не так, как кажется, что это лишь оболочка, за которой скрывается какое-то темное зло. После случившегося в музыкальном салоне Лео лишь через несколько дней более или менее пришел в себя. Сочинение музыки по-прежнему давалось ему с трудом. Но то немногое, что он все-таки сочинил, ему нравилось.
Лео перевернулся в траве. Над деревьями раскинулось высокое светло-голубое небо с белыми облаками. Можно полежать еще несколько минут, потом надо возвращаться…
Но вдруг что-то настораживает его. Он чувствует на себе чей-то взгляд. Сам не зная почему, он уверен, что за ним наблюдают. Откуда? Должно быть, из-за деревьев. Лео медленно встает, отряхивает одежду, с безразличным видом оглядывается по сторонам. Нет, никого. И все-таки его не покидает чувство: за ним кто-то наблюдает.
Он делает несколько шагов по направлению к Фиделио. Стоит полная тишина, только слышится слабый шорох леса. Должно быть, ему показалось. Не забыть бы купить в Хенкердингене чернил. Лео еще раз осматривается по сторонам. И вдруг слышит тихое рычание.
Он замирает. Рычание доносится из леса у него за спиной. Он отпускает коня и идет к лесу. Рычание становится громче и наконец переходит в заливистый лай. Из кустов появляется собака, делает шаг, второй, она большая и черная, похожа на овчарку. Собака останавливается и лает на Лео. Он осторожно подходит к ней ближе. Собака не виляет хвостом, уши прижаты. Она совершенно черная и мохнатая, это не овчарка, а помесь, полукровка. Очень грязная, передняя лапа поранена, наверное, побывала в драке.
— Ну-ну, — ласково уговаривает собаку Лео. Она рычит и косится на него. Лео слышит, что Фиделио забеспокоился. На собаке нет ошейника, нет даже веревки вокруг шеи. Бродячая собака. Лео делает к ней еще шаг, шерсть у нее тут же встает дыбом, рычание становится низким и не предвещает добра. Она вот-вот кинется на него и вполне может его покусать.
Он не двигается. Собака замерла в двух шагах от него. Почему она остановилась? Почему не прыгнула на него? Лео вдруг понимает, что собака охраняет кого-то, кто прячется у нее за спиной.
В кустах кто-то сидит на корточках.
— Выходи, — спокойно говорит Лео.
Маленькая фигурка нерешительно поднимается; это девочка, она младше его, ей лет восемь, на ней рваная зеленая юбка и коричневый жакет. Лицо поцарапано, волосы нечесаные и грязные. Лео не может припомнить, чтобы когда-нибудь видел ее в Хенкердингене. Прикусив губу, девочка испуганно смотрит на него большими глазами, ей страшно. Он не понимает почему. На щеке у нее шрам, нет, просто царапина, идущая вверх от уголка рта, кожа по краям царапины сморщилась. Заячья губа. Потом Лео замечает, что девочка держит в руке двух кроликов.
Браконьерство, думает он. Здесь охотиться запрещено.
— Это твоя собака? — спрашивает он. Глаза девочки становятся еще больше, она молчит.
— Ты долго там стояла?
Девочка по-прежнему молчит, но отрицательно мотает головой. Она невероятно грязна и до смерти напугана.
— Не бойся, я тебя не обижу, — говорит Лео. Но до него вдруг доходит, что девочка не понимает его. Она тревожно оглядывается, потом открывает рот с заячьей губой и произносит несколько слов на неизвестном Лео языке. Он никогда не слышал этого языка. Не понимает ни слова. Девочка умолкает.
Лео улыбается и качает головой в знак того, что ничего не понял. И вместе с тем он все-таки понял ее, уловил смысл в этих незнакомых звуках. Ее лицо заставляет его задуматься.
Она снова говорит. Теперь спокойней. На этот раз она произносит немецкое слово:
— Мой брат. Брат. — Она повторяет это много раз. Лео понимает.
— Ты ищешь своего брата?
Девочка энергично кивает. Собака успокаивается, однако сбоку продолжает напряженно наблюдать за Лео. Он улыбается еще раз, потом показывает на кроликов, которых она держит за уши. Одна рука у нее в крови. Силки, догадывается Лео и вздрагивает, вспоминая осеннюю охоту с отцом. Он показывает на кроликов, хлопает себя по животу.
— Еда? — спрашивает он.
Она снова кивает, молчит, но не спускает с него глаз. В разрезе губы виден один зуб.
Лео вспоминает, что ему пора возвращаться.
— Прощай, — говорит он и машет рукой. Потом идет к Фиделио и садится в седло.
Девочка так и не шелохнулась, пока он не уехал.
Потом он еще дважды встречал эту девочку в лесу. Она всегда появлялась неожиданно. Он так и не узнал, как ее зовут и кто она. Собака всегда была с ней. Поскольку они не могли разговаривать друг с другом, девочка просто смотрела на Лео, пока он отдыхал после своей прогулки верхом. Их общение состояло в том, что она с собакой сидела рядом и смотрела на него. И он, всегда боявшийся посторонних глаз, удивлялся, что это его не смущает. Ведь она не знала, кто он. Не слышала о юном Левенгаупте. Образ вундеркинда не стоял между ними. Она видела просто Лео. В первый раз у нее было два кролика. Во второй — ничего. В тот день собака подошла к Лео и лизнула ему руку.
— Ну, нашелся твой брат? — спросил он. Девочка не ответила. Она как будто смотрела в себя.
— Брат, — повторила она, не понимая.
Лео подумал о Великом Учителе из Парижа.
В тот же день отец сказал за ужином:
— В лесу появились цыгане. Эти бродяги!
Мать: Какой ужас!
Отец: Я уже предупредил Шмидта и Штуба. Они опасаются, что цыгане занимаются браконьерством. Штуб нашел несколько силков.
— Наверное, надо что-то предпринять?
Лео навострил уши.
— Вечером Штуб и Шмидт возьмут с собой людей.
На другой день Лео не встретил маленькую цыганочку. Он поездил по лесу, поискал ее, ему уже ее не хватало. Но никого не нашел. Значит, накануне вечером их прогнали, ее вместе со всеми цыганами. Впрочем, это не имело значения, они и сами уехали бы через несколько дней. Но ему было грустно. К тому же, если она рассказала кому-нибудь из своих, что встречала в лесу немецкого мальчика, большого мальчика верхом на лошади, цыгане могли подумать, что он их выдал. Может, девочку наказали за это? Он вспомнил ее шрам, ее заячью губу; интересно, это у нее врожденное или?.. Губа выглядела страшно.
Лео услыхал, как конь беспокойно всхрапнул. Он поднял глаза.
Из чащи вышла большая черная собака. Одна. Она подошла к Лео и обнюхала его. Он погладил ее, она лизнула ему руку. Гладить ее было приятно.
— Бедняга, — сказал Лео. — И ты тоже осталась одна? — Он крепко взял собаку за загривок.
Постоял так, глядя вдаль. Потом почмокал губами:
— Пошли.
Собака бежала за ним до самого дома.
С этого дня она повсюду следует за Лео. Это его собака. Протесты родителей ни к чему не приводят. Первый день, когда Лео вернулся домой с собакой, был особенно неприятный. Но Лео не уступил.
— Что это? — Мать показывает на собаку, лежащую на полу в холле рядом с нотным пюпитром. — Что это такое?
— Собака. Моя собака.
— Я вижу, что… Твоя собака?
— Да. — Лео отвечает словно издалека, он стоит и играет упражнения, собака сонно лежит рядом и слушает. Все время, пока мать говорит, Лео продолжает играть, так ей труднее пробиться к нему, он углублен в арпеджио. Но голос его звучит твердо.
— Боже мой, кто тебе разрешил?.. Откуда ты взял?..
— Мне ее подарили. Теперь она моя. — Он играет.
Мать смотрит на Лео с недоумением, почти со слезами. Неужели это ее сын, который всегда был так покладист? Она с отвращением переводит взгляд на большую черную собаку:
— Она грязная.
— Я ее вымою.
— У нее кровь.
— Это царапина.
Мать не знает, что еще сказать. Наконец спрашивает сдавленным голосом:
— А если она бешеная?
Мать в отчаянии. Лео перестает играть. Смотрит ей прямо в глаза:
— Собака останется у меня. — Тихо, отчетливо. Собака считает необходимым подкрепить его слова рычанием.
Он снова оборачивается к нотам, играет. Мать колеблется, хочет сказать что-то еще, дышит тяжело, со свистом, словно у нее начинается приступ астмы. Потом она уходит.
Лео играет, собака лежит на полу. Он испытывает неприятное злорадство от сознания, что досадил матери. Вообще, мать добрая, она никогда не наказывает его, она мягче отца и всегда сглаживает разногласия. Но злорадство Лео направленно не против матери, оно опьяняет его, и он улыбается про себя, продолжая играть. Арпеджио звучат великолепно.
Собака остается. Даже настойчивые попытки отца уговорить Лео вкупе с неопределенными угрозами не возымели действия. Собаке разрешено остаться. Лео сам удивлен, что осмелился на такое упрямство; он, всегда послушно выполняющий все приказы, советы и требования, всегда поступающий так, как ему велят, даже когда это ему не по душе, вдруг оказался непреклонным. Это его собака. Ее ему подарили. Она останется у него.
Мало того, он ничего никому не объясняет. Родители смущены, они не узнают Лео. Собака остается.
В первые недели он вместе с собакой прочесывает лес — быть может, девочка с заячьей губой или кто-нибудь из ее близких вернулись за собакой. Тогда Лео отдал бы ее. Но он больше так и не видел эту девочку. Жалеет ли она, что потеряла свою собаку? Думает ли иногда о ней или о немецком мальчике с лошадью?
Каждое утро, когда Лео выезжает на Фиделио, собака бежит за ним. Она никогда не выпускает Лео из поля зрения, даже когда он скачет галопом. В первое время Фиделио нервничал при виде этого черного лохматого существа, бегущего за ним по пятам, но постепенно привык к собаке или смирился с ней, так же как родители Лео привыкли или смирились. Собака и Лео стали друзьями, а на всех прочих она рычала. Только Лео мог кормить и гладить ее. Родители, учителя и местные жители боялись собаки.
Правда, со временем отец признал, что иметь в доме злую собаку весьма полезно. И даже предложил отдать мяснику их старого ротвейлера, а вместо него в будку возле конюшни посадить эту черную овчарку.
Услыхав такое предложение, Лео не выдержал. Он по-собачьи зарычал на отца и почувствовал, что весь ощетинился. Он зашипел, встал и вышел из-за стола.
Родители были огорчены. Лео изменился. Хотя, быть может, он изменился уже давно, но они только теперь заметили в нем эту перемену.
Всю осень Лео дает концерты. Собака сопровождает его во всех поездках. Она лежит в артистической уборной и ждет, тяжелая, черная, безмолвная. Когда он возвращается после аплодисментов, она встает и подходит к нему. И он сразу забывает о концерте. Ему не надоедает сидеть перед собакой на корточках, смотреть на нее, ерошить ее шерсть. Он не понимает, что выражают ее прозрачные, как стекло, глаза, глупость или мудрость. Она совершенно глуха к музыке, ей не известно, кто он. Она чужая.
Но перед концертами… Лео тоже замечает, что он изменился. Перед концертами его охватывает нервозность, граничащая со страхом. Это похоже на то, что с ним было, когда к ним приезжал маэстро. Иногда эта нервозность начиналась за несколько часов до концерта, и он погружался в черную бездну ужаса. В артистической уборной перед концертом повторялось то же, что и в тот раз. Он думал о людях, собравшихся сейчас в зале. Они пришли послушать его игру. Он ощущал их, почти что видел, как они сидят там и, покашливая, листают программки. И всякий раз при мысли об этом его начинала бить дрожь. Он должен играть для них. Они будут слушать. Заметят малейшую его ошибку, малейшую оплошность. Теперь он дает настоящие концерты, он уже не вундеркинд. Публика настроена критически. Теперь он отвечает за свою игру. Лео мысленно вспоминает программу, знакомые произведения кажутся ему коварными ловушками, ему как будто предстоит прыгать с льдины на льдину в глубоком холодном море. Там в скерцо есть одно место, в котором он не совсем уверен. И там… И там… То, что еще год назад он исполнял без всякого страха, пусть порой с отвращением, но без страха, без колебаний, теперь стало для него кошмарным сном, от которого он не мог пробудиться. Он должен выйти на эстраду и сыграть так, как от него ждут, даже те произведения, которые ему, может быть, еще не по плечу.
Перед выходом у него случались рвоты, его буквально выворачивало, во рту оставался привкус желчи. Лео склонялся над умывальником в артистической уборной, ему казалось, что все его внутренности рвутся наружу, и никто не мог помочь ему. Он требовал, чтобы все вышли из уборной — мать, отец, учителя, представитель концертного общества. Он не хотел, чтобы они видели его в таком состоянии. И без того это было унизительно. А ведь ему вот-вот предстояло выйти на сцену и всей кожей ощутить на себе тысячеглазый взгляд публики.
Даже собака не могла помочь ему в те минуты.
Только потом. Потом он всегда уходил с ней на прогулку в благодарность за то, что она ждала его.
Однажды он гулял с ней после концерта по тихим вечерним улицам провинциального города. Где же это было? Кажется, в Гиссене: было влажно, душно и пахло грибами… Он идет по улицам со своей черной собакой, он спокоен, у него легко на душе, потому что концерт прошел удачно. Он благополучно миновал все опасные места, благополучно перепрыгнул с льдины на льдину… Ведь не раз бывало, что от страха даже те произведения, где он был в себе уверен, вдруг представлялись ему опасной, почти непреодолимой преградой. Даже относительно надежные льдины вдруг начинали подозрительно качаться, и ему с большим трудом удавалось спастись. Но в тот вечер все окончилось хорошо. Ему легко, однако радости он не чувствует. Он уже забыл, как радуются. Неприятное ощущение в желудке прошло, но еще чуть-чуть побаливает под ложечкой после мучительной рвоты перед концертом.
Улицы темны, все ставни закрыты. Он идет и идет, наугад. При виде прохожих прижимается к стенам домов, прячется в тень. Город лежит на равнине, в нем трудно ориентироваться, Лео не знает, куда он зашел. Но заблудиться не может, ведь с ним собака. Она ведет его.
Он заворачивает за угол и останавливается. Перед ним — освещенный подъезд богатого особняка. У ворот стоит ландо. Из него выходят пять человек, две женщины и трое мужчин. Они нарядно одеты, наверное, были в театре или на концерте. Да, конечно. Это они. Он видел их, они сидели в третьем ряду. Две супружеские пары и молодой человек. Они останавливаются у подъезда; дальше к своему дому одна пара, очевидно, пойдет пешком; они прощаются. Лео хочет пройти мимо, но замирает на месте. Слушает. Они беседуют. Говорят о нем.
— …Моцарт — изумительно!
— О да! И Паганини. Дивная музыка.
— Виртуоз.
Вот так. Лео снова хочет уйти, все это он уже слышал. Однако слова молодого человека заставляют его остановиться:
— Но он очень нервничал.
— Вам так показалось?
— Да, он был очень бледен. Я никогда не видел такой страшной бледности. И верхняя губа у него блестела от пота.
— Да, Жан, теперь, когда вы это сказали…
— Вы согласны? — спрашивает молодой человек. — Он был так напряжен, подавлен. Удовольствия я, честно говоря, не получил. Во всем этом было что-то неестественное, что-то…
— Но музыка была прекрасна.
— Конечно, но понимаете, все было хорошо, пока я сидел с закрытыми глазами. Когда же я увидел этого мальчика… Не знаю… Вы не находите, что это напоминало цирк? Или зверинец, где звери выставлены напоказ?..
— Это искусство, Жан. Вспомните Моцарта, его тоже выставляли напоказ. Талант необходимо показывать…
— …как дрессированную лошадь.
Лео уходит. Он идет дальше, вперед, не глядя по сторонам. Их голоса остаются позади. По лицу у него бегут слезы, он их не вытирает.
Он шел долго и в конце концов вышел на открытую площадь в центре города, перед дворцом. Там он сел на скамейку.
Лошадь. Цирковая лошадь.
Ему вдруг становится ясно, что он лошадь из отцовской конюшни, цирковая лошадь, и уже давно. Лео сидит, не думая ни о чем, собака лежит у его ног. Но одна мысль все-таки бьется у него в голове: это уже не музыка, не искусство, а дрессировка. Как может дрессированная лошадь видеть смысл в том, что она делает? Как может он найти смысл в музыке, если ее исполнение превратилось для него в цирковой номер? Дрессировка. Он смеется сквозь слезы.
Настала ночь. Он все еще сидел на скамейке перед дворцом, было немного холодно, но возвращаться в пансион не хотелось, хотелось только раствориться в этой темноте. Часы на башне пробили половину второго. Галереи и окна дворца были темные, они как будто излучали темноту. Темнота текла, сочилась сквозь них и заполняла мир. Лео ощущал свое сходство с этим дворцом, он сам был как этот дворец.
И в это время… В тишине послышалась музыка. Трубы. Горны. Тромбоны. Музыка звала, торжествовала, плакали скрипки, и, не умолкая, били барабаны. Они грохотали, как копыта коней.
Лео выпрямился. Вот! Наконец-то! Он уже давно не мог сочинять, был словно заперт на ключ, все его попытки оканчивались ничем. Для любого творца самое страшное, когда он не в состоянии творить. Бее художники раньше или позже проходят через этот бессмысленный летаргический кошмар. Но сейчас музыка вновь завладела им, настоящая музыка. Он шарит в карманах сюртука и жилета. Нигде ни клочка бумаги. Ни огрызка карандаша. А музыка звучит все отчетливей, все громче. Лео вскакивает. Где он? В пансионе у него своя комната, там есть и бумага, и чернила…
Лео бежал по улицам, впереди него бежала собака. В нем все кричало, и он сам кричал. Ищи дом! Где дом? И собака тянула его за собой, он нашел нужный дом, опомнился, потянул за шнурок колокольчика, его впустила экономка в подоткнутой ночной сорочке: ваша матушка была вне себя от волнения, она металась по комнате, ломая руки; неужели, она ломала руки, да-да, где моя комната, там, благодарю вас, покойной ночи, нет-нет, не будите ее, утром я ей все объясню… Он вошел к себе, запер дверь, зажег лампу.
Это сон. Однажды, когда Лео был маленький, отец взял его в цирк в Штутгарт. С удовольствием развалившись в кресле, отец смотрел на манеж, где шесть великолепных белых лошадей выделывали всевозможные номера. Красные плюмажи на головах качались в такт движению.
Это сон. Лошадь идет на задних ногах, с трудом, неуклюже она движется вперед — почти как человек, шепчет чей-то голос; может быть, это шепнул отец. Лошадь идет на задних ногах. Дрессировщик в цилиндре, с поднятым бичом стоит перед ней. Лошадь с недоумением смотрит на эту черную фигуру, в глазах у нее панический страх, она храпит и выворачивает верхнюю губу, обнажая зубы. Туловище ее напряжено, она делает три шага, четыре-пять-шесть, медленно, неуверенно, для нее это мука, похоже, что она плачет.
А вот сон лошади: табун скачет белым утром, вдали лежит город с красными крышами, за одним из окон сидит мальчик и пишет. Потом сон прерывается щелканьем бича, она снова стоит на задних ногах, оскалив зубы; плачет скрипка, все тоньше и тоньше, она уже диссонирует с основной темой сна.
Музыка красная, как качающийся плюмаж, из глаз лошади бежит струйка крови.
Лео проводит на нотной бумаге одну тактовую черту за другой; как обычно, когда он сочиняет, забыв обо всем на свете, они получаются неровными и чуть наклонены влево. Пространство между ними он заполняет нотными знаками, проводит новую тактовую черту, потом еще одну.
Наконец в нем воцаряется тишина.
Он сидит еще несколько минут, вслушиваясь в исчезнувшие звуки, — почему они смолкли? Он выпрямляется, устало улыбается самому себе. Выглядывает из окна и видит, что уже очень поздно или еще слишком рано. Должно быть, часов шесть. Он быстро просматривает свое сочинение, оно написано для полного оркестра — раньше он на такое не замахивался. Просматривает, читает. Он не понимает, что это такое, не узнает в написанном себя. Совсем неплохо, думает он почти с удивлением. Это начало симфонии.
Больше Лео уже не тяготился своим турне. На него снизошел покой, он словно отстранился от всего, и теперь ему было легче выдерживать концерты, переезды, общество матери. Легче подчиняться, когда есть о чем думать.
Мать Лео всегда страдала астмой, иногда у нее случались не очень сильные приступы. Но в последнее время, особенно с тех пор, как в доме появилась собака, Лео казалось, что мать начала прибегать к своей астме как к оружию против него. Приступы участились и стали сильнее. Лео не хотел верить, что мать умышленно провоцирует их. Но выглядело это именно так.
Лео догадывается о причине этих приступов: он знает, что отец срывает на матери свое недовольство сыном. Она всегда встает между ними. Астма служит защитой и ей, и Лео. Это-то и плохо. Несколько раз во время турне ему приходилось греть чайник, капать в воду эфирное масло из материнского флакона и помогать ей делать ингаляцию под покрывалом. В эти минуты он не испытывает к ней ни любви, ни сострадания. Ему неприятно затрудненное, свистящее дыхание матери, блестящий от пота лоб и беспомощность в ее глазах. Он почти ненавидит ее. В ее взгляде он читает упрек. Как будто он виноват в этих приступах астмы, как будто он сам и есть эта астма.
Наутро после того, как его не было всю ночь, у матери случился такой приступ. На этот раз Лео был совершенно спокоен и слишком устал, чтобы ненавидеть мать. Опустошенный, он ничего не чувствовал. Только помогал ей, механически, по привычке. Молча стерпел ее упреки, сперва взгляды, потом выговор за его вчерашнее исчезновение.
Между ними словно оборвалась всякая связь. Они уже стали чужими. Он понимает это и знает, что мать чувствует то же самое. Что-то изменилось. Он заказывает для нее чашку бульона, помогает выпить его.
Между ними — тишина.
Потом они едут дальше. Больше у матери нет приступов.
По вечерам, в одиночестве, в очередной комнате — одной из многих, в которых он живет во время турне, — Лео достает сочиненное той ночью, кое-что исправляет, устраняет мелкие недостатки. Он все еще не понимает, что это написано им. Прежде он писал совсем иначе. Здесь звучит другой голос. Что он означает? Во время прогулок Лео размышляет над этим, садится где-нибудь со своим сочинением и пытается продолжить его. Но в душе у него тишина. Иногда он слышит мелодии, темы, звуки. Но ничего похожего на то, что он написал тогда. Ничего, что могло бы ему пригодиться.
Возвратившись домой, он продолжает размышлять над этим. Его окружает безмолвная осень. (Подчинение обычных маленьких произведений больше не приносит ему радости. По сравнению с тем грозным наброском, что лежит у него на столе, все кажется ему бессмысленным, пошлым и традиционным, лишенным какой бы то ни было индивидуальности.
Действительность словно отодвигается вдаль: родители, дом, занятия. Он свободен, и в то же время он — пленник.
Неожиданно для себя Лео берется всерьез за литературу по гармонии и композиции. Читает старые номера «Neue Zeitschrift für Musik», изучает партитуры. Но этого мало. После того наброска он шагнул в мир новых звуков и тем — туда, где нужно писать по-новому. Ему приходится двигаться ощупью. Того, что он умел раньше, явно недостаточно. Его палитра слишком бедна. И знания, которых ему не хватает, нельзя почерпнуть из книг.
Так что-то умирает.
Так что-то происходит. Наступает время осенней охоты. Далекие выстрелы разрывают на части чистый холодный воздух. Утром на полях лежит иней, по ночам падают звезды.
Лео с отцом идут через лес. Ружья они, как всегда, несут дулом вниз, и, в соответствии со строгими охотничьими правилами отца, у каждого из них всего по два патрона, чтобы не палить впустую.
На поляне они видят зайца. Отец проворнее Лео, гораздо проворнее, одним движением он вскидывает ружье и прикладывает его к щеке. Гремит выстрел, и заяц мертв.
Они подходят к нему.
— Неплохо. — Отец поднимает зайца. — Хороший зверек.
— Отличный выстрел, — говорит Лео.
— Ну, не знаю. — Отец доволен. — Мы ведь близко подошли к нему. Даже очень близко.
— Все равно.
— Мне случалось стрелять и получше. В прошлом году на прогалине, помнишь, тогда заяц был от нас гораздо дальше.
— Да.
— К тому же он бежал.
— Все равно это хороший выстрел, — настаивает Лео.
— Да. Конечно. Может быть.
— Ты прекрасный стрелок.
— Может быть. Конечно, я неплохо стреляю.
— Ты попал бы в него, даже если б он побежал.
— Ты прав. Я попал бы в него.
— Папа, мне хочется заниматься композицией.
Отец молчит.
Потом свежует зайца на глазах у Лео.
Лео, Лео. Вот оно, то мгновение, когда ты сделал неправильный ход. Ты мог бы обрести свободу, если б у тебя хватило смелости воспротивиться, сказать отцу, что ты все равно уедешь, чтобы заниматься композицией, с его согласия или без него. Ты ведь знал, что в случае необходимости справишься и один. Но ты промолчал. Не воспротивился. Не захотел стать свободным. Ты просто сказал: конечно, папа, — и опустил голову. И тут же понял, что тебя ждут тяжелые годы, что каждый год ты будешь сражаться с самим собой, пока не накопишь достаточно мужества и пока тебе снова не представится такое мгновение.
— Разве ты не поедешь в Париж? К этому, как его… Ты должен ехать в Париж.
— Конечно, папа. Но композиция…
— Можешь заниматься чем хочешь в свободное время… Карьера прежде всего.
— Конечно, папа. Но…
— Я оплачиваю твое учение. И потратил на него уже целое состояние. О композиции не может быть и речи. Зачем она тебе? На что ты будешь жить? И довольно об этом. Ты едешь в Париж. Когда-нибудь ты скажешь мне за это спасибо.
Потом он сидит в конюшне, он вернулся с охоты, но не может заставить себя войти в дом. Ему хочется побыть здесь.
Фиделио храпит и склоняет к нему голову, Лео сидит, прислонившись к стенке стойла. Черная собака дремлет у его ног.
Когда-нибудь ты скажешь мне за это спасибо.
В теплой темноте конюшни Лео клянет себя. Теперь он поедет в Париж. Когда-нибудь он скажет отцу за это спасибо. Он смотрит на свои руки. Хватает ружье.
И стреляет в Фиделио и в черную собаку.
У него только два патрона.
В ту же ночь Лео приснилось, что он стоит один в осеннем поле. Уже стемнело. В сумерках над вершинами деревьев он видит глаза великана. На великане красный плащ. Медно-красное лицо заросло щетиной. Лео страшно, но он спокоен. Великан показывает ему на холмы и на горизонт, над которым только что взошли две звезды.
Видишь те звезды?
Звезды золотистые и яркие, гораздо ярче обычных. Они стоят одна над другой.
Да-да, вижу. К ним-то я и стремлюсь. Мне так хочется попасть туда.
Лео всем сердцем стремится к тем звездам.
Неожиданно верхняя звезда блекнет и гаснет.
Когда ты достигнешь оставшейся звезды, ты умрешь.
Сон кончился. До утра Лео спал спокойно, ему снились уже другие сны. Но он еще долго помнил этот короткий сон, даже после приезда в Париж.
Вздрогнув, Спот приходит, в себя. Время вокруг него сгустилось. Сколько он тут просидел?
Он оглядывается по сторонам. Переборки каюты как будто сдвинулись, срослись с ним. Монотонные корабельные звуки, шорохи, скрип, звон давили на уши.
Что-то причиняло ему боль.
Судно скользило в ночи. В иллюминаторе было черно. А он сидел тут — пассажир, путешественник, случайный музыкант, не имевший даже имени.
Он путник, всегда только путник.
По правде говоря, это путешествие началось уже тогда, когда он сидел в ландо, увозившем его из родного дома, когда сидел в купе и его трясло, потому что ему было страшно и он был один, — и вместе с тем он был счастлив, что уехал из дома. Еще как счастлив! В тот день и началось его великое путешествие, которое привело его сюда, путешествие, за время которого он лишился и своего имени, и своего лица.
В Париже его не покидало чувство, что он в пути. Уютная комната, которую он снимал на Монмартре, была чем-то вроде кареты или корабля. Когда он закрывал за собой дверь и оставался в комнате один, он замечал, что она движется. Днем, бродя по улицам, он как будто плыл по рекам, по незнакомым порожистым водным путям — Ориноко, Миссисипи (то были широкие улицы и проспекты), — преодолевал не обозначенные на картах речные дельты, притоки и болота (то были боковые улицы и переулки).
Он совершал путешествия и в мир музыки. Ходил на концерты, слушал музыку, о существовании которой даже не подозревал, музыку, о которой никогда не говорили в Хенкердингене и Штутгарте, посещал страны, еще не открытые и не нанесенные на карту ни одним немецким географом, знакомился с эскимосами и монголами музыкального мира — импрессионистами, живыми людьми, писавшими музыку, непохожую на ту, какую он знал. Сам он словно явился из восемнадцатого столетия, даже некоторые детали его одежды напоминали о прошлых веках — ему не хватало только парика! Он, точно камень, пролетел по воздуху через целое столетие и явился на праздник в неподходящем наряде, с чемоданами, набитыми смешным хламом, он как безумный искал среди своих вещей хоть что-нибудь, чем можно было бы пользоваться, искал, расшвыривая вокруг себя парики и пудреницы, шпаги и трости, а также розовые менуэты с лентами, гипсовые бюсты, безделушки, медальоны и Grosse und Kleine Stiicke fur Violine, разбрасывал как попало, ура! В этом путешествии ему довелось отведать дорогих яств, сказочных напитков, наслаждаться ароматом «Тысячи и одной ночи» — все было как шампанское! Он был принят в класс маэстро, и начались занятия — бесконечные упражнения, новые и новые пьесы, неутомимая работа над деталями и форшлагами, это был подлинный музыкальный шабаш ведьм. Маэстро стоял как волшебник среди учеников и слушал их игру. В классе было двенадцать учеников — девять юношей и три девушки в возрасте от одиннадцати до девятнадцати лет, — страшно непохожих друг на друга; двенадцать новичков в искусстве ворожбы, двенадцать попутчиков Лео по путешествию. С новыми друзьями Лео посещал концерты и выставки, плакал и смеялся, узнал, что есть и другие напитки, кроме ликера и портвейна. Они совершали загородные прогулки, обсуждали книги и картины, но главным образом говорили о музыке. Он влюблялся по очереди в своих соучениц, и они по очереди влюблялись в него. И это тоже было путешествие.
В то же время он совершил еще одно путешествие — путешествие сквозь лихорадку и туман болезни. Вскоре после приезда в Париж Лео заболел корью, потом ветряной оспой и свинкой. Эти три детские болезни следовали одна за другой, он болел долго. Когда он заболел оспой, его положили в больницу. Друзьям не разрешили навещать его, но маэстро регулярно приходил к Лео, наблюдая за ходом болезни. Казалось, детство разом выпустило Лео из рук, и он должен был одним махом наверстать все, на что у других детей было достаточно времени. У Лео не было времени на болезни.
Ему уже стукнуло пятнадцать, и потому его болезни протекали медленно и тяжело. Он пролежал в больнице в общей сложности два месяца, покрываясь то сыпью, то волдырями; иногда у него сильно поднималась температура. Но он решительно не хотел сообщать родителям о своей болезни. Маэстро был с ним согласен. Он вообще отнесся к болезням Лео очень спокойно, хотя тот и заболел в разгар занятий.
Больница была католическая, там было полно монахинь. По ночам во время своего дежурства монахини напевали, переходя от кровати к кровати. При высокой температуре их пение казалось Лео шумом моря, сверкающие волны уносили его в темноту. Он никогда не видел моря. Но ему снилось, что он Одиссей, прикованный цепями к большой кровати с балдахином, он плывет по волшебному морю и слышит пение сирен. После выздоровления он написал небольшое скерцо о прикованном к кровати Одиссее.
Когда Лео окреп и уже мог ходить, маэстро принес с собой его скрипку, и Лео играл для больных и монахинь. Скрипка казалась чужой — он слишком долго не прикасался к ней — и звучала теперь совсем иначе.
Во время болезни Лео не хотел смотреться в зеркало. Одного раза вполне хватило, как-то взглянув на себя после ветрянки, он так испугался собственного вида, что ему даже стало хуже. Когда его выписали из больницы и он перед зеркалом переодевался в свою одежду, он вдруг увидел худого бледного незнакомца с обтянутыми скулами, заострившимся носом и серыми губами. Лео не сводил с него глаз, не понимая, кто это. Он поднял руку, и незнакомец в зеркале тоже поднял руку.
Волосы у него были почти черные.
Еще долго Лео вздрагивал, увидев себя в стекле витрины или в зеркальце для бритья. Только руки остались прежними. Их он узнал.
А вырос он так, что весь его гардероб пришлось сменить. Ему исполнилось шестнадцать, потом семнадцать. Он быстро стал одним из лучших учеников в классе маэстро.
Внешне маэстро всегда был спокоен и невозмутим. То, что он говорил Лео о занятиях, оказалось правдой: десять часов в день. Маэстро перестал концертировать и полностью посвятил себя преподаванию. Он был суров со своими учениками, одинаково замкнут, одинаково безжалостно критичен, одинаково точен и никогда не улыбался. Доверие, мелькнувшее между ним и Лео в Хенкердингене, больше не появлялось.
Ученики знали, что их учитель великий скрипач. Они трепетали перед ним. И много занимались. Они знали его, но никто ничего не знал о нем.
Однажды в субботу вечером Лео шел домой с двумя товарищами по классу, Жан-Сиром, который был немного старше его, и Даниэль, у которой густая грива рыжих волос то и дело падала на лицо. Они слушали концерт, а потом ходили на танцы, им было весело, они были возбуждены, и вокруг них словно витало светлое облачко смеха.
Лео и Жан-Сир не заметили человека в черном, занятые своим разговором (Слушать Моцарта — все равно что пить шампанское ушами!). Даниэль с восторгом внимала им. Однако глаза ее, скрытые гривой волос, очевидно, следили за всем происходившим вокруг, потому что она вдруг остановила своих спутников.
— Маэстро! — беззвучно прошептала она. Лео и Жан-Сир не сразу поняли, о ком она говорит. Потом они остановились и с ужасом уставились на человека, который шатаясь вышел из боковой улицы. Он был грязен и страшен. Их он как будто не видел.
— Может, не надо?.. — неуверенно начал Лео, но друзья поняли его. Едва ли маэстро хотел, чтобы они видели его в таком состоянии.
— Наверное, он предпочел бы обойтись без посторонних, — тихо сказал Жан-Сир.
Они услышали неразборчивое бормотание маэстро и остановились в растерянности. Жан-Сир побледнел от волнения. Все это было неестественно, невозможно. Неужели это их всегда подтянутый, строгий учитель, неужели этот человек, упавший у них на глазах в сточную канаву, — великий, всемирно известный музыкант. Да это жалкое, опустившееся существо, больная собака! До них долетело рычание. Маэстро был непохож сам на себя, лицо у него отекло, глаза помутнели.
Первой опомнилась Даниэль.
— Ему надо помочь, — сказала она. — Не дай Бог, его увидит полицейский. Или он повредит себе руки.
Они подошли ближе.
— Помочь вам, господин профессор?
— Постойте, никак это… — Он смотрел на них и не узнавал. Было видно, что он пытается взять себя в руки.
У своего профессора не спрашивают: Вы не пьяны? Спрашивают: Вам плохо? С вами что-то случилось?
Маэстро ответил не сразу.
— Да нет, со мной все в порядке, — хрипло ответил он. — Ничего страшного не случилось. Ни-че-го. Нет-нет. Но они улетели. К сожалению, они улетели! Все. Да-да…
— Кто улетел? — спросила Даниэль, пока они медленно и почтительно вели маэстро по улице. — Что улетело?
— Все. Все деньги.
— Что вы говорите, господин профессор? У вас украли деньги? — продолжала расспрашивать Даниэль, оказавшаяся более практичной, чем ее друзья.
— Деньги? Я же говорю, что мои деньги улетели. Ха! Да плевать я на них хотел! Плевать мне на деньги!
Молодые люди переглянулись. Лео чувствовал, как при виде этого пьяного человека в нем поднимается тошнота. Эта картина что-то напомнила ему, вызвала тревогу.
Его вдруг озарило:
— Вы потеряли деньги, господин профессор?
Маэстро подозрительно посмотрел на него:
— Что вы меня все пытаете? А… юный Левенгаупт! Ведь вы юный Левенгаупт, если не ошибаюсь? Несчастный мальчишка из Швабии? Гм? Избалованный бархатный мальчик с локонами? Не отрицай! Я узнал тебя! Не забывай, мне известны твои самые сокровенные тайны! Что вы делаете в городе в это время суток, молодой человек? Гм? Разве вам не положено сидеть сейчас дома и готовить уроки? Вам следует больше заниматься, молодой человек. Больше заниматься. И меньше задавать вопросов.
Даниэль и Жан-Сир в ужасе смотрели на учителя.
Маэстро стало плохо. К ним подошел полицейский и спросил, все ли в порядке. Даниэль испуганно ответила, что все в порядке, просто господину нездоровится. Полицейский флегматично пожал плечами.
— Нездоровится, — буркнул он и ушел.
Лео машинально помогал друзьям вести маэстро. Наконец он понял, что произошло с учителем. Думать об этом было больно. Он надеялся, что маэстро не проговорится и не выдаст Даниэль и Жан-Сиру его тайну. Не успели они пройти несколько шагов, как маэстро сказал:
— У нас составилась приятная партия в баккара. Я уже выиграл довольно крупную сумму. Сперва мне везло, но… Но теперь я разорен. Вот так.
Лео кивнул друзьям.
— На той улице есть игорный дом, — тихо сказал он.
— Понимаете, — едва ли не назидательно продолжал маэстро, — за последние шесть месяцев я умудрился проиграть все, что у меня было. Все, что я заработал за двадцать лет. Удивительно, как быстро приходят и уходят состояния в наши дни. Впрочем, уходят быстрей, чем приходят; как я уже сказал, мне понадобилось двадцать лет, чтобы заработать эти деньги. Я… дайте-ка припомнить… я заложил все, что у меня было. Деньги счет любят. Но нынче вечером я проигрался в пух и прах. И тогда дошла очередь до скрипки… Мне пришлось… гм… мне пришлось дать им расписку, что отныне и на вечные времена моя скрипка принадлежит им, иначе меня бы оттуда не выпустили. Да-а…
Лео остановился.
— Но не Гварнери же! — воскликнул он. — Не Гварнери!
Даниэль и Жан-Сир тоже остановились и уставились на маэстро так, словно впервые увидели его.
— Да. — Маэстро потупился. Им даже показалось, что он протрезвел. Потом заикаясь сказал: — Скри-почка Джу-зеппе Гвар-нери…
— Это невозможно! — прошептал Лео. — Невозможно!
Маэстро поднял на него глаза. И если раньше друзья не понимали, что имеется в виду, когда говорят: человек раздавлен, — теперь при виде маэстро они это поняли. Неожиданно его лицо стало злобным, он нахмурился и мрачно поглядел на них.
— Вас это не касается! — процедил он сквозь зубы. — Вы забыли, кто я? Да что вы вообще понимаете? Мелюзга!
Они стояли опустив головы.
— Впрочем… впрочем, это никудышная скрипка. Очень плохая, — равнодушно заметил он. — Не стоит жалеть. К тому же я ее отыграю. Не сомневайтесь. Мне это раз плюнуть. Завтра или послезавтра. Вот увидите!
— Черт подери! — вырвалось у Лео.
— Лео! — с укором воскликнула Даниэль. Лео замолчал.
Они отвели маэстро домой.
Однако в понедельник утром, как всегда в восемь часов, маэстро был в классе, безукоризненно одетый, с непроницаемым лицом. Накануне Даниэль, Жан-Сир и Лео решали, что им делать. Ясно было одно: надо держать язык за зубами. Они робко встретили его взгляд. Перед началом урока маэстро с каменным лицом оглядел своих учеников, но по нему ничего не было заметно; глаза его задержались на Лео, Даниэль и Жан-Сире не дольше, чем на всех остальных. Он вежливо пожелал ученикам доброго утра и открыл футляр со скрипкой.
Сверкнул золотистый лак. Маэстро взял в руки Гварнери.
И начал урок.
Друзья больше никогда не говорили о случившемся, маэстро тоже ни разу не обмолвился о том вечере. Как будто ничего не случилось, как будто все им только пригрезилось.
Удалось ли маэстро отыграть свой инструмент, или кто-то из его многочисленных благодетелей помог ему выкупить скрипку, или он получил деньги под залог, — этого они так и не узнали. В конце концов они почти забыли ту историю. Такое лучше не держать в памяти. Им было бы неприятно, узнай они что-нибудь еще о двойной жизни маэстро.
Но у Лео в душе остался осадок, какое-то тревожное предчувствие, пришедшее к нему, когда они нашли маэстро на улице.
Это был один из многих этапов его путешествия.
Занятия длились шесть лет, в течение которых студентам не разрешалось давать концерты — таково было требование маэстро. Публика не должна видеть сырую работу. Лишь два последних семестра включали студенческие выступления, чтобы студенты могли психологически подготовиться к дипломному концерту.
Лео было приятно вспоминать эти шесть лет. Он много работал, времени для сочинения почти не оставалось. Но тем не менее Лео был доволен. Прежде всего тем, что ему не нужно было играть перед публикой. Занятия были тяжелы сами по себе, они не позволяли ему думать о публике, о выступлениях, о цирке. Помогало и то, что он больше не жил с родителями и даже не видел их. Первые шесть лет в Париже оказались совсем не такими, как он опасался. Лео многому научился.
Иногда ему мучительно хотелось стать настоящим композитором, и на него наваливалась тоска. Но преподаватели теории музыки, посещение концертов и беседы с друзьями помогали Лео победить эту тоску. К тому же в нем вызывали неуверенность новые музыкальные течения, новые выразительные средства. Собственных знаний и выразительных средств ему не хватало. Они уходили корнями в другое время, другую жизнь. Все новое и воодушевляло, и смущало его. Сочинял он мало и только мелкие вещи. Отложил композицию на будущее. И остался со скрипкой. К наброску симфонии он больше не возвращался.
Время от времени Лео раздумывал о своей трусости, о слабоволии, о проклятии, которому сам предал себя. Но новые впечатления и напряженная работа умеряли горечь этих мыслей. Он встречался со студентами-композиторами, слушал их споры. Преподаватели теории музыки закрывали глаза на то, что композиторские занятия Лео иной раз шли в ущерб его основной работе. Они были весьма им довольны, и, вероятно, не только маэстро догадывался о его истинных устремлениях.
Однако главное решение своей судьбы Лео отодвигал на неопределенное время.
За эти годы молодой Лео Левенгаупт научился общаться с людьми. Многие ученики маэстро были такими же ранимыми, как он, все они пережили примерно одно и то же. С ними можно было разговаривать. В том числе и на серьезные темы. Но главное, с ними вообще можно было шутить, веселиться, устраивать пикники. У них было много общего, и они хорошо понимали друг друга. Прежде у Лео не было друзей. Это объяснялось не только неестественной изолированной жизнью, какую он вел в детстве, но и тем, что он был не такой, как все.
Конечно, Лео совершал много ошибок, по крайней мере вначале, когда складывались его отношения с друзьями и учителями. У него не было опыта, и он был неловок в общении с людьми. В первое время он был слишком нетерпим, надменен, избалован и самовлюблен, а проще сказать — слишком высокомерен. Слава Богу, что сам он этого не замечал. Пребывание в больнице сгладило в нем много острых углов. Он вырос не только из домашней одежды, которую пришлось заменить на более подходящую для молодого человека, — нет, он как будто вырос из самого себя. Как будто сменил кожу.
Детство стерлось с него, исчезло так же, как исчез его прежний облик.
Прошлое спряталось в нем и превратилось в куколку.
Лео регулярно, раз в месяц, точно исправный конторщик, писал домой. Он бесстрастно варьировал содержание своих писем, независимо от того, что случалось на самом деле, и сообщал родителям то, что, по его мнению, они хотели от него услышать. В последнее воскресенье каждого месяца он набрасывал черновик письма, а утром в понедельник переписывал его аккуратнейшим каллиграфическим почерком, зная, что матери нравится именно такой безликий почерк.
Ответы родителей приходили так же регулярно и содержали в основном одни и те же наставления и последние новости из Швабии. Отец на удивление мало писал о лошадях и об охоте: должно быть, ему было трудно писать об этом после того, что Лео проделал перед отъездом из дома. Поэтому письма отца были похожи на детские погремушки. Мать обновила свой интерес к королевскому семейству и всегда могла сообщить что-нибудь интересное из своего запаса больших и малых сенсаций. Она никогда не писала о своей астме — с отъездом Лео астма у матери как будто прошла.
Так, раз в месяц, они обменивались ложью и притворством.
Лео старался поменьше думать о родителях и о том, что оставил дома. Он не ездил на каникулы в Хенкердинген. К своему удивлению, он легко убедил родителей, что его удерживают занятия. К тому же каникулы были короткие. Первое лето он провел в Париже один; несмотря на удушливую жару, он наслаждался каждым мгновением. Он был свободен, был один и совершал все безумства, какие приходили ему в голову. Лео начал со знакомства со злачными местами Парижа, сперва днем, а потом и вечером. Он довольствовался тем, что ходил и смотрел на все, что раньше было для него под запретом. Мало-помалу он начал принимать участие в этой жизни. И однажды вечером, вернувшись домой, с удивлением обнаружил, что с трудом держится на ногах. На другое утро он торжественно обещал себе никогда больше не пить и с тех пор всю неделю напивался каждый вечер.
Так прошло первое лето. А уже следующие он проводил в обществе одного-двух друзей; они вместе ездили за город, или друзья приглашали его к себе домой. Жан-Сир был родом из местечка недалеко от Марселя.
Там Лео в первый раз увидел море. И понял, что его рождение в Швабии, лежавшей в глубине континета, с ее лесами и лошадьми, охотничьими ружьями и зайцами, было просто недоразумением. Очевидно, где-то допустили ошибку, его просто с кем-то спутали. Он должен был ездить верхом не на лошадях, а на волнах! И его инструментами должны были стать удочка и сачок для ловли рыбы! Он был частицей моря. В море отражалось солнце. Он принадлежал морю.
Спот поудобней устроился в койке. Прищурившись, огляделся вокруг. Потом улыбнулся.
— Лео Левенгаупт, — сказал он себе, — это были хорошие годы. Очень хорошие. Золотые денечки.
Он снова достал свою табакерку и карманное зеркальце и насыпал новую полосочку кокаина.
Золотые денечки. Искрящийся свет тех времен переливался вокруг него.
Почему, думал Спот, почему он тогда, в Париже, ни разу не спросил у себя, что с ним происходит? И почему у него так изменилось лицо? Может, все было бы по-другому, если б он задал себе этот вопрос? Предполагал ли он тогда, чем это кончится? Думал ли об этом? Может быть. Может быть.
Он вспомнил море, каким оно было, когда он первый раз плыл на ялике Жан-Сира, оно представлялось ему огромным добрым существом. Он как будто сидел на плечах старшего брата.
Он видел перед собой водную гладь в туманный сентябрьский день — море было совершенно спокойно, оно словно притаилось в ожидании…
И он думал о Даниэль. О том, какой она была в тот предпоследний год, уже после того, как он впервые увидел море. Он так любил ее!
Спот втянул в себя кокаин с зеркальца. И еще раз сдул оставшиеся крупинки на лампу, висевшую под потолком.
Опьянение быстро завладело им. Его слегка трясло. Он закрыл глаза. И думал о Даниэль. Думал о той весне.
Теперь уже воспоминания приносили ему только боль.
Апрельский дождь в Париже. Легкая моросящая влага, которая все отмывает до блеска, воздух пахнет уличной пылью и звездами.
Субботнее утро. Даниэль возвращается мокрая от дождя, она запыхалась, взбежав по лестнице, в рыжих волосах сверкают капли, волосы окружают голову мокрым огнем, в руках у нее бумажные пакеты с продуктами и большой букет цветов.
— Смотри, Лео, смотри! — кричит она. — Я была на рынке. Смотри! Я купила молодую морковь и салат. И спаржу! И зеленый горошек! — Она начинает вынимать овощи, чтобы их вымыть, в первую очередь салат. Это латук, изумрудно-зеленый и очень мелкий.
— А еще кабачки! — говорит она, размахивая двумя зелеными кабачками. — И вот! — Она подходит к Лео — он сидит на кровати — и подносит к его лицу большой букет цветов.
— Я разорюсь на цветах. Смотри! Анемоны! Правда, красивые?
Целое море синего, красного и фиолетового.
— И нарциссы, — говорит она. — Нарциссы и тюльпаны.
Мокрые от дождя цветы пахнут сильней, чем обычно. Лео купается в их аромате.
— Это весна! — кричит Даниэль.
Он слабо улыбается ей. Она ерошит ему волосы.
— А еще я купила хлеба, вина, сыра и две бараньи отбивные. Если будешь пай-мальчиком, получишь большую. Может быть.
Цветы остаются у него на коленях. Она уже опять у стола. И начинает готовить. Даниэль почти переехала к нему; свою квартиру она оставила за собой только для приличия и еще потому, что ей надо где-то заниматься.
— Давай-ка приготовим обед, который пойдет нам на пользу!
Ему бы давно следовало встать с кровати, поставить цветы в воду, помочь ей готовить. Но он не двигается с места.
— Словом, у нас будет настоящий весенний праздник. — Он старается, чтобы в его голосе звучал восторг, но она слышит: что-то не так. Даниэль хорошо его знает. Она откладывает спаржу и внимательно смотрит на него.
Потом садится рядом с ним:
— Лео! Лео… Не плачь.
— Я и не плачу.
Он весь дрожит в ее объятиях. Издалека он слышит ее тихий, осторожный шепот:
— Что случилось? Лео! Что случилось?
— Прости. Пока тебя не было, пришла почта.
— И что?
— В ней было письмо из дому.
— Там все в порядке?
— Да. Тебе это покажется глупым, но, понимаешь, они хотят, чтобы я на лето приехал домой.
— Ну и что?
— Я не был дома уже четыре года, так что теперь я просто обязан, но…
— Лео. — Даниэль обнимает его.
— Мать пишет… Им хотелось бы, чтобы я дал концерт или два. Домашний концерт. Как в прежние времена.
— Что же в этом такого?
— Даниэль, ты не понимаешь. Ты не знаешь, какие они. Я не могу отказаться. Но я знаю, что меня там ждет. Они уже все рассчитали и, бьюсь об заклад, уже разослали приглашения. У них, безусловно, есть импресарио, который все устраивает. Все будет как раньше. И я… Когда я прочитал это письмо, у меня потемнело в глазах, я думал…
— Но это всего лишь один концерт.
Он цепенеет, потом вырывается из ее рук:
— Тебе легко говорить! У тебя всегда все получалось. Ты просто выходишь и играешь, а потом кланяешься и уходишь. У тебя нет нервов.
Это неправда. Она опускает глаза, пытаясь скрыть, что он обидел ее.
— Ты их не знаешь! Помнишь, я рассказал тебе, как перед отъездом из дому застрелил свою лошадь и собаку? Пойми, их больше заботила эта несчастная лошадь, чем собственный сын, совершивший такой поступок. Их не интересовало, почему он это сделал. Они так трогательно горевали о погибшей лошади. Но это была моя лошадь! И выстрел был отменный. Прямо в лоб. Видела бы ты, как отец суетился вокруг трупа. Меня высекли и отправили спать. Мне не позволили даже смыть с себя кровь. Думаешь, их интересовало, почему я это сделал?
— Да, Лео. Думаю, интересовало. Я в этом уверена.
— Что ты знаешь об этом! Что ты знаешь!
Она снова обнимает его.
— Я не давал концертов четыре года, — говорит он через некоторое время. И вдруг признается: — И надеюсь… надеюсь, мне больше никогда не придется их давать.
Лео начинает бить дрожь, его трясет так, будто он вот-вот разорвется на части, как в тот раз, когда к ним приезжал маэстро. Его окружает холодная темнота. Он уже почти забыл, как это бывает, думал, что все изменилось. Но, оказывается, все осталось по-прежнему; а он-то воображал… воображал, что он теперь свободен.
Словно сквозь вату он слышит ее голос:
— Лео. Милый Лео.
Постепенно мир успокаивается. Лео лежит в объятиях Даниэль. Он открывает глаза и смотрит на нее. Даниэль огорчена. Она такая хорошая, открытая, смелая, из хорошей семьи. А сколько она читала! Гораздо больше, чем он. И она так талантлива, маэстро считает ее одной из лучших. Даниэль с грустью смотрит на Лео.
Он робко улыбается ей. Он уже почти успокоился.
— Я так хотел провести это лето с тобой, — шепчет он.
— Но ведь ты пробудешь дома не все лето?
— Боюсь, что все. Я их хорошо знаю.
Она гладит его лоб, внимательно смотрит ему в лицо.
— Я хочу, чтобы ты поехала со мной, — говорит он.
— Ты ведь знаешь, что приличия этого не допускают, — улыбается она.
— Знаю. Но если б ты захотела…
— Захотела что?..
— Цветы! — вдруг вскрикивает он и поднимает сломанный нарцисс. Цветы помялись в кровати под его тяжестью.
— Не думай о цветах, — говорит она. — Так чего же я должна захотеть?..
— Честно говоря, Даниэль, я не знаю, как делают…
Она улыбается:
— Обычно падают ниц перед своей избранницей, протягивают ей цветок и просят ее руки.
Он протягивает ей нарцисс и смотрит на нее. На большее он не способен.
— Наверное, это ужасно глупо, — говорит она. — По-моему, ты не в своем уме.
Он отрицательно мотает головой.
— Ты это делаешь только затем, чтобы не ехать одному?
— Нет! — говорит он. — Даниэль!
Она сразу становится серьезной.
— Да, — говорит она. — Да! Да!
Он притягивает ее к себе, и они крепко обнимаются.
Потом, уже вечером, она спрашивает:
— Ты говорил это серьезно?
— Да. — У него все еще кружится голова. — Конечно серьезно, я прошу тебя…
— Я не об этом, Лео. Я о другом. Ты действительно больше не хочешь давать концерты?
Она внимательно смотрит на него. Он растерян. Прячет лицо у нее на плече.
— Ладно, ладно, — говорит она. — Чему быть, того не миновать.
Бараньи котлеты они съели вечером. Большая досталась Даниэль.
Они вместе поехали в Хенкердинген, и поездка оказалась неудачной. Все было так, как предполагал Лео. Мать была вне себя от гордости, волнения и любопытства. Родители едва узнали Лео. Мать ахнула и всплеснула руками, отец был немного смущен — Лео оказался выше его ростом. Родители придирчиво присматривались к Даниэль. И тут же захотели всем ее представить. К сожалению, Даниэль не владела немецким, а отец питал врожденное недоверие к уроженцам Галлии — ведь они едят лягушек! Он забавлял гостью кровавыми историями о войне… Все то лето было каким-то спектаклем, каким-то бесконечным представлением. Лео храбро исполнял свою роль и дал тот концерт, которого от него ждали, и даже еще два. Он видел, что Даниэль держится из последних сил, видел, какого труда ей стоит общение с его родителями. И уже жалел, что взял ее с собой. Он знал, что она все терпит ради него, и у него сжималось сердце при виде Даниэль, прогуливающейся по саду рука об руку с его матерью. Отец прочитал ему длинное наставление о радостях брака и супружеских обязанностях, после которого Лео пришлось пробежаться, чтобы прийти в себя. Все здесь давило, душило и угнетало. Концерты прошли ужасно. Лео думал, что изменился, что все тяжелое осталось в прошлом. Но его старое «я» вернулось к нему, словно вырвалось из засады, его трясло, тошнило и мучил страх. С ним происходило что-то непонятное; Даниэль принимала удары на себя.
Она всегда принимала удары на себя.
Когда они оставались вдвоем, Лео во всем винил ее. Он понимал, что это несправедливо, но сдержаться не мог. В то время он не сознавал, насколько эгоистично его поведение. Понадобилось много лет, чтобы он понял, что натворил. Если бы Даниэль не любила его так сильно, если б возражала ему… Но Даниэль относилась к тому редкому типу людей, которые терпят, и она была снисходительна, выслушивала его, поддерживала и терпела почти все. Он заново переживал свое детство. Даниэль принимала удары на себя. В нем все еще жил прежний Лео, преображенный, замаскированный и куда более изощренный в своем эгоцентризме. Все то лето он был на первом месте. Даниэль молчала. Но в поезде по дороге домой она плакала, и под глазами у нее чернели круги.
Они поженились в конце сентября. Брак они зарегистрировали в мэрии в Париже — никто из них не был религиозен. Родители Лео начали было строить планы относительно свадьбы, мать уже представляла себе это белоснежное торжество; но, увидев ужас в глазах Даниэль, Лео сумел остановить их. Это стоило матери приступа астмы, и в течение четырех дней она встречала Лео и Даниэль ледяными взглядами, но они настояли на своем.
Они поженились и переехали в маленькую квартирку. Оба продолжали свои занятия.
Всю осень в Лео бушевали бури, хотя внешне он был спокоен. Осознанные и неосознанные чувства появлялись и исчезали. После Нового года Даниэль пришлось не одну ночь сидеть у постели Лео, когда его мучили приступы страха. Еще хуже стало, когда начались студенческие концерты. В связи с предстоящими концертами у Даниэль появились и свои трудности, но Лео как будто не замечал их. Он не помог ей составить программу, не отозвался на ее предложение сыграть дуэтом; раньше они часто играли дуэтом, и с большим успехом. Им обоим это нравилось. Но теперь Лео даже не ответил ей. Словно не слышал ее.
По временам он прикладывался к бутылке.
Однажды мартовским вечером он пригрозил, что сожжет себе руки в пламени газовой горелки, чтобы никогда больше не играть. Даниэль силой помешала ему исполнить это намерение. Он чувствовал себя несчастным, сердился на нее за то, что она была свидетельницей его унижения и теперь, и раньше.
— С меня довольно, — сказал он. — Я не хочу быть исполнителем. Я хочу только сочинять музыку. И ничего больше.
— Чему быть, того не миновать, — покорно сказала она, как в прошлый раз, и добавила: — С Божьей помощью.
Поэтому Лео не получил диплома. К большому огорчению маэстро, преподавателей и друзей.
Даниэль сыграла свой концерт с блеском. Зимой у них родилась дочь.
Десять лет, Лео Левенгаупт. Десять лет ты был композитором. И это была ложь. Все было ложью.
Десять лет новых занятий. Упорной работы над замыслами, которые так и не воплотились в музыку. Счетов, которые все приходили и приходили. Родители после его окончательного разрыва с ними больше не помогали Лео. А Даниэль была слишком горда, чтобы просить помощи у своих. Привычки Лео обходились дорого — гораздо дороже, чем ему казалось. К тому же была маленькая Жозефина. Однако, если бы отношения между Лео и Даниэль были добрые и у него ладилось с работой, они бы спокойно пережили эти тяжелые годы. Но Лео словно не принимал участия в собственной жизни; даже дочь оставляла его безучастным. Порой он пугался самого себя.
Даниэль тихонько крадется с дочерью на руках. Жозефине три года. Лео, конечно, их слышит, но знает, что должен доставить дочери удовольствие — она хочет напугать его. Они останавливаются у него за спиной. Даниэль наклоняется над его плечом, Жозефина прижимается головкой к его шее, и обе разом кричат:
— У-у-у!
Жозефина хохочет над его испуганным лицом.
— Еще раз! — кричит она. — Еще раз! — И все повторяется сначала. Золотистые кудряшки дочери щекочут Лео лицо. От нее вкусно пахнет. Она вся сладко благоухает, как корица. — Еще раз!
— Нет, — говорит Лео, — сегодня я уже достаточно напуган. Я работаю.
— Папа работает!
Он смотрит на ее личико, ее глаза с мольбой устремлены на него, она чего-то ждет. Это его дочь. Чего она ждет от него?
— Даниэль, — вдруг говорит он, — взгляни. Что ты об этом думаешь? — Он протягивает ей нотный лист. Она читает, нахмурив брови. Лео не смотрит на дочь, но чувствует, как личико Жозефины меняется, на нем написано разочарование, уголки губ опускаются.
Даниэль берет скрипку, лежащую на рояле. Играет несколько тактов.
— Очень хорошо, Лео, — говорит она. — Очень.
— Тебе правда нравится? Правда?
— Я бы только сказала… — осторожно говорит Даниэль, — по-моему, вот тут в конце… это звучит суховато…
— Суховато?
— Да, чуть-чуть. Соль, ми, ля — может быть, это слишком просто?
Он гневно стучит по столу.
— Суховато! — кричит он.
— Папа работает, — задумчиво лепечет Жозефина.
— Ты ведь сам спросил мое мнение. Неужели ты хочешь, чтобы я лгала тебе? И не забывай, сперва я сказала, что мне это нравится.
— Да. — Он смягчается. — Сказала.
Лео знает, что она права. Знает также, что этот этюд вполне ординарен и похож на все и вся, только не на него самого. Так бывает почти всегда: его вдруг осеняет, он пишет два-три хороших такта. Обещающее начало. Потом все точно замыкается, у него под пальцами становится ничем, превращается в общие места.
Неужели только гордость не позволяет ему в этом сознаться? Или трусость?
— Пожалуйста, присмотри за Жозефиной, — просит Даниэль. — Мне надо уйти.
— Ты надолго? — Он тяжело вздыхает.
— Нет, — тихо отвечает она. — Я скоро вернусь.
Жозефина сидит на корточках и снизу смотрит на него. Что ему с ней делать? Он тоже садится на корточки. Оба молчат. Проходит несколько минут, прежде чем они придумывают, чем им заняться.
Они рисуют.
— Смотри, Жозефина, папа нарисовал лодку. Она плывет по морю.
— Не хочу лодку, — робко говорит Жозефина.
— Не хочешь рисовать лодку? — Лео смущен. — Смотри, какая красивая. А в ней мальчик удит рыбу.
— Не хочу мальчика.
— Ну хорошо. Тогда нарисуем девочку. Маленькую девочку в лодке.
— Не хочу девочку.
— Ну ладно. — Лео растерян. Он откладывает карандаш. — Что же тебе нарисовать? — Ничего-то он не умеет, ни сочинять музыку, ни рисовать.
Жозефина долго и внимательно смотрит на него. Ему почему-то страшно от ее взгляда.
— Папа хороший! — говорит она. — Хороший! — И обнимает его за шею. Он держит дочь, не зная, что с ней делать. Неуклюже гладит ее по головке. Невольно вспоминает маленького мальчика, который играл с солнцем, но не умел играть в игрушки. Это было тысячу лет назад, тысячу солнечных лет назад. Он вспоминает и другую маленькую девочку, она сидела в траве и серьезно смотрела на него. Они не понимали языка друг друга. Они были чужие. И это тоже было тысячу лет назад. Все это проносится у него в голове, а он все гладит и гладит по головке эту маленькую чужую девочку.
Музыка переживала подъем, так же как живопись и литература. Музыку теперь писали по-новому, пользуясь новыми выразительными средствами. Шли жаркие споры. Программы менялись, премьеры освистывались или награждались бешеными аплодисментами. Художники искали новую правду, новый язык. Все подвергалось сомнению. Рушились мифы. Например, миф о Бетховене. Потом появлялись новые мифы и новые идеи.
Лео Левенгаупту приходилось несладко. Он сочинял музыку. Большие произведения и малые, имевшие больший или меньший успех; денег это приносило не много, но концы с концами он как-то сводил. Его считали многообещающим композитором, главные достижения которого еще впереди.
Однако сочинение музыки, то, к чему он всегда стремился, вопреки ожиданиям, не приносило ему покоя и не дарило свободы. Лео догадывался о причине, и именно это перевернуло его жизнь, а причина заключалась в том, что все было ложью. Абсолютно все. Он не имел собственных выразительных средств, не мог выйти за рамки, им самим установленные, найти правдивый язык. От того, что было присуще только ему и иногда прорывалось наружу, веяло ушедшими временами. Это подавляло его, будило сомнения, порой он совершенно не мог сочинять и страдал от бессилия.
Довольно скоро Лео понял, что переоценил себя. Что он не в силах осуществить то, для чего был предназначен. Не нашел он и пути назад. Ему мешали гордость и трусость. Он мог бы вернуться, но он понимал, что такое совершенство, и был способен отличить истинное и великое от подделки, понимал, но не мог осуществить, и это доводило его до исступления.
К тому же ему мешало самолюбие. Если бы он все понял, пока было не поздно! Если бы принял участие в собственной жизни! Но он жил только мечтами — о сочинении музыки, о том, что он мог бы охотиться как равный с великими охотниками, о бескрайних охотничьих угодьях. Мечтами о солнце.
Он мечтал о том, что напишет. О великом и прекрасном. Но на бумаге все тут же обращалось в прах. Поэтому он писал меньше и меньше. И в конце концов почти перестал писать.
Если бы он это понял, пока было не поздно! Но он не понял и загубил Даниэль. Загубил лучшего человека, встреченного им в жизни, загубил почти умышленно, не желая понимать, что делает. Он был обязан понять. Но он закрыл глаза, как и тогда, когда вступал с ней в брак. Из страха перед одиночеством. Или не поэтому?..
Теперь чувство ответственности и вины будет мучить его до конца жизни: когда Даниэль через шесть лет сумела найти в себе силы, чтобы возобновить концертную деятельность, она была уже сломлена.
Все изменилось. Ее игре не хватало сосредоточенности и силы. И тогда она начала давать уроки, что всегда вызывало у Лео презрение, да и ей самой не очень нравилось. Так презрение Лео к самому себе и его эгоцентризм отравили все, что его окружало, в том числе и Даниэль. Она еще храбрилась, храбрилась больше, чем имела для этого сил. Наверное, ей хотелось сдержать слово, которое она дала себе в тот раз, когда он сделал ей предложение. Он же, как ребенок, этого не понял. У него и в мыслях не было помочь ей сдержать слово. Сам-то он никакого слова не давал. И потому не чувствовал себя связанным обещанием.
Лео был человеком, не способным держать слово. Вся его жизнь состояла из невыполненных обещаний, все было ложью. И творчество, и семейная жизнь — все умерло, потому что ему недоставало главного — таланта.
Так, без любви, он медленно загубил свою жизнь.
Через девять лет Даниэль ушла от него, забрав с собой дочь. Их разрыв произошел тихо и спокойно, в духе Даниэль. Она оплатила все счета и разложила по местам все бумаги, даже написала для него памятки. Потом объяснила, что все еще любит его, любит больше, чем ей хотелось бы, но, кажется, он вообще не представляет себе, что значит кого-то любить.
Лео понял, что она имеет в виду, и устроил сцену. Он умолял ее остаться и в конце концов осыпал обвинениями и упреками. Даниэль тихо ушла посреди этой сцены.
Несколько месяцев Лео чувствовал себя лучше, чем все последнее время, и наслаждался свободой. Потом началась зима, и он мог уже только тосковать по Даниэль, по ее рукам, объятиям, словам. Он пытался вернуть ее, но она не отвечала на его письма. Он тосковал по дочери, на которую прежде не обращал внимания, — на деньги, отложенные для оплаты счетов за газ, он купил Жозефине фарфоровую куклу. В письме он солгал, что эти деньги — гонорар за его сочинения. И ему некоторое время пришлось обходиться без газа.
Но больше всего Лео тяготила утрата не жены и дочери, а самого себя. Он пестовал эту утрату.
Ему было двадцать девять лет. У него появились седые волосы.
Потом он углубился в работу — в свое последнее, страшное путешествие по отчаянию. Каждое движение пера стало ему теперь так же ненавистно, как раньше были ненавистны концерты и выступления.
Он пытался написать симфонию. В основу ее он положил старый набросок, тему, пришедшую к нему когда-то давным-давно холодной удивительной ночью в Гиссене.
Лео вложил в эту работу всю душу. Он цеплялся за нее, как за спасательный круг; она должна была помочь ему выбраться туда, где все опять станет правильным, где больше не будет границы между ложью и правдой.
— Кого я вижу? Никак молодой Левенгаупт?
— Маэстро!
Лео вскочил со стула, чуть не опрокинув бокал с абсентом, и пожал маэстро руку.
— Разрешите присесть? — Голос у маэстро был прежний, его не мог заглушить ни шум разговоров, ни звон бокалов. В тесном помещении было темно, но Лео видел, что маэстро тоже постарел. Хотя глаза остались прежними, как и насмешливая улыбка. Одет он был в черное, как всегда. Перчатки тоже были черные.
— Давно мы не виделись, — сказал маэстро.
— Да. Сколько же лет мы не виделись?
— Не будем думать о годах. Когда человек достигает моего возраста, ему неприятно о них думать. Они как лес. В один прекрасный день на лес налетает ветер и валит деревья.
— Лет пять, не меньше.
— Верно. Как дела?
— Спасибо, хорошо.
— Правда? Это меня радует. А Даниэль?
— Даниэль… Она уехала.
— Да, я кое-что слышал. Должен сказать, Левенгаупт… Между прочим, давайте выпьем. Что вы пьете?
Лео показал на свой бокал.
— Прекрасно, — сказал маэстро. — Официант! Еще две порции того же. Так на чем мы остановились? Мы говорили о Даниэль.
— Совершенно верно…
— Должен сказать, Левенгаупт, я многого ждал от вас обоих. От обоих. В самом деле, многого.
— Боюсь, и мы тоже.
— И вот я встречаю вас здесь. — Им подали абсент. — Вы часто здесь бываете?
— Каждый вечер.
— Вот как. А ваши композиторские занятия?
Лео долго молчал.
— Маэстро, вчера я был на концерте и слушал Дебюсси. «Послеполуденный отдых фавна», — сказал он наконец.
— Вот как? Я тоже там был. Почему же я вас не видел?
— Я стоял. В конце зала.
— Правда?
— Да, слушал и плакал. Его музыка, как зонтик от солнца. Он держит его под мышкой, но у моря раскрывает — огненно-красный, большой, изумительный.
— Да.
— Я плакал. Помните… помните, вы когда-то предсказали мне много слез и много бессонных ночей?
— Да, Лео. Помню.
— Я уже много лет сочиняю музыку. Маэстро! Я знаю, вы кое-что из этого слышали. Скажите, что вы думаете о моей музыке?
Маэстро задумался.
— Честно говоря, все твои произведения говорят о незаурядном таланте и мастерстве.
— Но?
— Но не больше того.
— Когда-то я владел языком, — сказал Лео после долгого молчания. — Это был музыкальный язык Европы. Язык Бетховена, Моцарта, Гайдна. Он был способен выразить сложнейшие движения души и вместе с тем был прост и доступен. Я рос с этим языком. Я жил его звуками с самого детства. Потом я вырос и обнаружил, что этот язык перенят и опошлен мелкими буржуа. Господином и госпожой Бидермайер. Моими родителями. Им пользуются для создания маленьких, хорошеньких вещиц — он пущен на распродажу. Что сейчас пользуется успехом? Вальсы. Короли вальсов заимствуют обороты из нашего общего музыкального наследия для своей массовой продукции. Короли вальсов стали богачами.
— Еще какими, — согласился маэстро.
— А содержание… оно проглядывает в банальностях Оффенбаха. Язык, который был нашим, на котором я мог выражать свои чувства, изуродован. Бидермайеры сидят на нем своими жирными задами. Путь к истинной художественной выразительности проходит сегодня в иных местах.
Маэстро с интересом смотрел на Лео.
— И уже давно.
— Да, — согласился маэстро. — Это началось еще до твоего рождения.
— Да! Да! Я обнаружил это, когда приехал в Париж. Обнаружил, что был всего лишь безделушкой, не больше. Мейсенской статуэткой. Меня просто возили по выставкам.
— Да. — Маэстро кивнул. — Ты выглядел неприглядно.
— Я думал, что смогу уберечься от лжи. Думал, что достаточно все разметать, разбить эту фарфоровую статуэтку. Думал, что достаточно проветрить, начать заново, следовать истине. Создать новый язык. Я хотел разделаться с этой ложью, но сам был ее частицей. У меня не получилось.
— Я не совсем понимаю тебя.
— Маэстро! Вчера я слышал новую вещь Дебюсси.
— Ну и что?
— Я не могу творить. У меня нет того, что для этого нужно. Того, что нужно теперь. Мои способности… Я их потерял.
Маэстро долго смотрел на него.
— Я полагаю, ты говоришь искренне, Лео?..
— Да. Я больше не слышу музыки. Она исчезла. И я сам уничтожил ее.
Маэстро опять замолчал.
— Тогда, у нас дома… — продолжал Лео, — вы… не сказали мне, что…
— Только не говори, что я не предупреждал тебя.
— Я этого и не говорю.
Маэстро осушил свой бокал.
— Что это за пакость? — скривившись, проговорил он. — Это для детей. А не для взрослых мужчин.
Лео его не слушал.
— Но я не могу не мечтать о музыке! — воскликнул он с жаром. — Ничего, кроме музыки, мне не надо! Мне всегда хотелось только сочинять музыку. Создавать великое, истинное!
Маэстро посмотрел на него. Его темные глаза зло сверкнули. Но он мягко сказал:
— Много званых, да мало избранных.
— А вы?.. Вы из избранных?
— Лео, братец, ты мог бы стать замечательным скрипачом.
— Но тоже не из числа избранных?
— Наверное, нет.
— Но ведь я знал…
— Да, Лео. Ты знал все. У тебя все получалось. У тебя была великолепная техника. Ты владел ею в буквальном смысле слова до кончиков пальцев. Как, наверное, овладел техникой и теорией композиции.
— Но в чем же тут дело?
Маэстро поглядел на него. И засмеялся. Он смеялся долго и громко. Не успев рассердиться, Лео удивился. Он никогда не слышал смеха маэстро.
— Лео, Лео. Прости меня, смех неуместен, когда ты сам так строго судишь себя. Но мне уже за шестьдесят, а я так и не нашел ответа. Что отличает подлинное от фальшивого? Глубокое от поверхностного? Что делает одного человека художником, а другого ремесленником? Простым ремесленником. По правде говоря, даже не знаю, по какую сторону этой границы нахожусь я сам.
— Мне хочется умереть, маэстро.
— Чепуха! Тебя донимают кредиторы?
— Когда я возвращаюсь домой, то всякий раз застаю у своей двери нового кредитора.
— Тебе нельзя умирать. Есть люди, которые нуждаются в тебе.
— Нет!..
— Ну-ну! Не горячись. У тебя есть жена. Есть… кажется, дочь?
— Да. Жозефина. Ей скоро десять.
— Они ждут тебя.
— Я не могу пойти к ним. Да и не думаю, что Даниэль примет меня. Если б она и согласилась… Нет, мне это не по плечу. Мне нечего им дать.
— Лео, мое предсказание остается в силе. Впереди тебя ждет еще много слез и бессонных ночей. Твое путешествие только началось. Оно продлится дольше, чем ты думаешь. Но ты совершишь его! — Последние слова маэстро почти выкрикнул. — Совершишь любой ценой, несмотря ни на что! Куда бы оно тебя ни привело!
— Даже если я не смогу сочинять музыку?
— Сможешь, Лео. Ты очень одаренный человек. Вопрос в том, что сочинять.
Лео покачал головой.
— Ладно… вот увидишь. Поживешь — увидишь. Между прочим, должен сказать, что я больше не преподаю.
Лео с удивлением поднял на него глаза.
— Смотри! — Маэстро с трудом снял перчатки. Его пальцы были изогнуты, как когти. — Ревматизм, — сказал он.
— Это… это очень больно?
— Да нет. Только когда играю. — Он снова усмехнулся, и опять его глаза зло сверкнули.
— Боже мой! — пробормотал Лео.
— Теперь мне осталось лишь думать и ждать. С игральными фишками я еще управляюсь. И деньги у меня есть, так что я обхожусь. У меня свои источники… Между прочим, это из-за рук я в свое время перестал давать концерты и начал преподавать. Я рано заметил первые признаки ревматизма. И потому всегда носил черный шелк. Ради тепла. А вот теперь я здесь.
— Боже мой! — снова пробормотал Лео.
— Мой Гварнери все еще у меня. Я хотел его кому-нибудь подарить. У меня была мысль подарить его тебе. Представь себе, еще в первую нашу встречу я решил, что со временем он достанется тебе.
— Нет! — воскликнул Лео. — Только не это!
— Не бойся. Ты его не получишь.
— Слава Богу!
— Эта скрипка дороже любых денег. Но… может, ты знаешь кого-нибудь, кому она нужна?.. Ведь она лежит у меня без дела…
— Нет, — ответил Лео. — Я никого не знаю.
— Ты глуп, Лео. Помнишь, когда ты занимался у меня в классе, я учил вас думать? И тебя в том числе. Я при вас обдумывал произведение вслух от начала и до конца, чтобы вы учились понимать замысел композитора, как математическое уравнение. Неужели ты этого не помнишь?
— Конечно помню.
— Теперь я снова буду учить тебя думать. Раз тебе самому он не нужен — я имею в виду Гварнери, — я хочу подарить его твоей жене. Можешь дать мне ее адрес?
— Дани?..
— Да, Даниэль. Маленькой серьезной Даниэль. Которая однажды подобрала меня на улице. И которая потом, насколько я понимаю, не раз за эти годы подбирала и тебя. Она получит моего Гварнери.
— Но она… она больше не дает концертов.
— Да, Лео, — грустно сказал маэстро. — Концертов она не дает. И я не понимаю почему. Мне не хочется думать об этом. Но — и я опять буду учить тебя думать, — может, она начнет давать их?
Лео был поражен.
— Самые важные мысли находятся не здесь. — Маэстро показал на лоб. — Главные мысли приходят сюда. — Он прижал к груди изуродованные ревматизмом пальцы.
Лео молчал.
— А теперь, — сказал маэстро, — теперь я ухожу. Я слишком долго пил с тобой эту гадость. Фу!
— Подождите, — попросил Лео. — Подождите.
— Ты боишься остаться один?
— Да. — Лео опустил глаза. — Куда вы пойдете?
— Не думаю, что тебе надо это знать. Пойду туда, куда всегда хожу, когда у меня начинают ныть руки.
— Куда?
Маэстро пристально смотрел на Лео.
— Не знаю, правильно ли это… Ты в таком состоянии…
— Возьмите меня с собой.
— Лео, послушай. Если ты пойдешь туда, то только на свой страх и риск.
— Да.
— Все, что ты отныне будешь предпринимать, ты будешь предпринимать на свой страх и риск. Никто не придет и не подберет тебя.
— На мой страх и риск, — повторил Лео.
Они вместе покинули кафе.
Так Лео первый раз попал в Association des Assasins,[84] укромно расположенную в ветхом здании в двенадцатом округе Парижа. Тихое мрачное заведение со множеством отдельных кабинетов, выходящих в длинный темный коридор, помещалось на третьем этаже. Маленькое горбатое существо в чалме приняло у них пальто и шляпы и провело в салон, освещенный красными лампами. Мягкие ковры, восточные пуфики. У стола полукругом уже сидели несколько человек. Некоторых Лео узнал: одного художника, одного поэта — теперь он понял, куда попал.
На низком столике в центре круга стоял кальян.
— Незнакомец! Ты ищешь удовольствия или утешения?
— Он со мной, — сухо ответил маэстро. — Ему ничего не надо. Он хочет осмотреться.
— Простите, сударь… Вам известно, что сюда нельзя приводить гостей.
— Чепуха, — возразил маэстро. — Да знаешь ли ты, гном, кто я такой? Ступай в свой гардероб! И пусть доктор сменит повязку у тебя на голове. Давно пора.
— Утешения! Утешения! — воскликнул Лео. Кто-то из сидевших вокруг кальяна шикнул на него. Лео внимательно наблюдал за сидевшими: постепенно их лица смягчались и изменялись, зрачки расширялись и начинали блестеть. — Утешения, — повторил он почти с мольбой. — Утешения.
Горбатый развел руками и кисло улыбнулся маэстро.
Маэстро вздохнул. Они заняли свои места.
Лео затянулся первый раз, непривычно, неуверенно. Маэстро наклонился к нему.
— На твой страх и риск, Лео, — сказал он.
— Да. — Лео кивнул и улыбнулся. Он улыбнулся невольно, потому что у него пересохло во рту и губы прилипали к зубам.
— Ты ребенок, Лео.
— Да. — Это была правда. — Да-да. Я этого хочу.
— Так я и думал. — Маэстро тоже затянулся.
Потом Лео увидел, как воздух расплавился и замигали цветные пятна. Где-то вдали послышалась музыка, эхо того торжественного солнечного гула, который вознес его к великим мечтам, а потом дал упасть в темноту. Лео снова приблизился к солнцу. Снова стал ребенком. И больше не было границы между ложью и правдой, между тем, чего он хотел, и тем, чем он был.
Так Лео впервые посетил Association des Assasins. Забавно, думал он, что привел его туда именно маэстро. Лео часто потом приходил туда. Там он находил хоть какой-то покой.
Лео. Лео Левенгаупт. Вот что стало твоей жизнью. И когда ты несколько месяцев спустя бежал от своих кредиторов и своей неудавшейся симфонии, ты отказался и от своего имени. Больше уже никто никогда не слышал его.
Потом у тебя было много других имен.
Ибо ты безоговорочно покорился своей судьбе.
В тебе и вокруг тебя царит тишина. В ней нет музыки. Когда-то ты был маленьким мальчиком, освещенным солнцем. И этот мальчик разрывался между тем, что было его сущностью, и тем, что было его языком. Сам того не желая, он стал лжецом. И потому перестал быть человеком.
Ты — бесплодная земля, плывущая в безмолвном пустом пространстве. Ты слушаешь, но не слышишь. Чтобы слышать, нужно небо, а в пустом пространстве нет неба.
Но ты еще можешь жить. Кое-как, без воли и без мечты, пока тебя не поглотит жизнь или смерть. Ты можешь попытаться пройти сквозь пустоту. Ты говоришь на чужом языке. Ты можешь жить всюду. Можешь играть на фортепиано в кафе или у королей вальсов. Можешь прятаться в зимних садах отелей или среди вторых скрипок, исполняющих сладкие мелодии человеческих грез. А потом в один прекрасный день что-то случится, и ты перестанешь существовать. И все-таки ты, вундеркинд и безделушка, лжец и правдоискатель, будешь жить дальше. Будешь жить в каждой банальной мелодии, исполняемой дешевыми оркестрами. В прекрасных мечтах избранной публики. Жить в правде и жить во лжи. В ритмах рабочих гимнов и в возвышенных мечтах утонченного солиста о величии человеческого духа. Ты будешь жить во всех, кто творит. В один прекрасный день кто-то — или что-то, — возможно, залечит твои раны, и ты, Лео, снова станешь цельным, в один прекрасный день ты снова станешь самим собой и будешь говорить правду, сможешь любить и будешь петь.
Спот встал с койки и подошел к двери каюты. Надел пальто и шляпу. Он хотел выйти. Пройтись.
Он посмеивался про себя. Когда он думал о прошлом, все казалось таким простым, что превращалось почти в ничто. Но в глубинах своего похмелья он знал, что все, казавшееся сейчас простым, на трезвую голову станет тяжелым и непреодолимым.
Ладно, подумал он, отгоняя от себя эти мысли. Ты потерпел поражение, поражение во всем. Оно только кажется таким большим, потому что его потерпел ты сам. Все, что касается тебя самого, всегда кажется большим и важным. На самом же деле ты просто избавил мир от еще одного посредственного художника с большими претензиями. А Даниэль и Жозефина? Тебе не следовало жениться. Что ты мог предложить Даниэль? Хорошо, что она сама ушла от тебя. Так лучше. Лучше поздно, чем никогда. Интересно, подарил ей маэстро свою скрипку? Может, она снова выступает?
Спот повязал шарф.
Поражение во всем. Вот моя история.
Он толкнул дверь.
Такова была история Спота.
В коридоре он чуть не столкнулся с невысоким человеком.
— Спот, — донеслось до него издалека, сквозь стены времени. — Спот.
Воздух полнился очертаниями, которые все время меняли свои очертания.
Спот громко засмеялся. Ему было хорошо — сейчас он слышал музыку, которую обычно больше не слышал. Он знал и помнил, что сам он не имеет никакого значения, его просто нет. И никогда не было.
Спот понимал, что должен подняться на палубу, увидеть звезды и море. Он засмеялся. И наконец узнал Давида.
— Идем со мной, — дружески позвал он. Давид колебался, пристально глядя на пианиста. — Я сплю, понимаешь, — сказал Спот по-немецки. — Так сказать, пребываю во сне. — Он опять засмеялся, на этот раз над своими словами. Давид, испуганно глядя на него, что-то произнес, Спот разобрал только имя — Джейсон, но в ту минуту оно ничего не сказало ему. Этот Джейсон не имел к нему никакого отношения. Другое дело Давид, этот симпатичный парень, — кажется, они вместе настраивали рояль? Верно! Спот снова засмеялся. Надо кое-что объяснить этому юному Давиду… Что там музыканты говорили об этом Давиде? Кажется, что-то малоприятное. Надо бы немного помочь ему, подумал Спот. Он взял Давида под руку.
Давид, не понимая, что происходит со Спотом, чувствовал только исходящее от него тепло и дружелюбие.
— Хочу подняться на палубу, полюбоваться ночью, — объяснил Спот. — И ты должен пойти со мной! — Теперь уже Спот отчетливо видел Давида, а не угадывал что-то смутное и блеклое, как обычно. Давид был совсем юный, почти ребенок, Спот тоже был в тот вечер ребенком — поэтому Давид должен был пойти с ним. Должен был разделить его чувства. Он без церемоний схватил Давида за руку и потащил за собой.
Давид охотно последовал за Спотом, хотя и был удивлен. Пока они шли коридорами и поднимались по трапам, Спот без умолку болтал и смеялся, его речь была совершенно бессвязна. Но Давид наслаждался этим неожиданным дружелюбием, хотя и не понимал, чем оно вызвано.
Они поднялись на палубу. В такой поздний час здесь было лишь несколько любителей ночных прогулок. В распоряжении Спота и Давида оказалась почти вся палуба и все звезды. Как только они вышли на свежий воздух, Спот отпустил Давида и раскинул руки в стороны. Потом подошел к поручням и стал смотреть на море. Оно было черное и спокойное. На горизонте виднелись легкие облака, различить, где кончается море и начинается небо, было невозможно. Но над ними, в зените, небо было чистое, и на нем сияли звезды.
— Смотри! — Спот повел рукой. — Слушай!
И Давид смотрел. И слушал.
Вот что ему открылось. Их судно — тоже звезда, плывущая в ночи, одна из многих тысяч других. У форштевня пенится вода. Корпус дрожит. Фонари пронзают черноту блестящими мечами. На борту судна за иллюминаторами и окнами салонов — люди. Миллионеры и подручные на камбузе. В глубине судна заступили в ночную смену кочегары. Вечерняя смена, тяжело топая, отправляется в душевую, чтобы смыть с себя угольную пыль и грязь. Кочегары переговариваются охрипшими голосами. Потом засыпают, едва успев добраться до койки. Судно — это звезда.
Официанты и юнги играют в кают-компании в карты. Три музыканта из оркестра пьют чай с ромом. В курительном салоне первого класса редактор Стед и военный советник президента Тафта майор Арчибальд Батт мирно беседуют о мире. Больше в салоне никого нет. Пассажиры и команда готовятся отойти ко сну. Но на прогулочной палубе третьего класса, нежно обнявшись, прохаживается молодая пара. Они не хотят спускаться в каюту. Звезда мечтаний.
Давид и Спот ощущают это. Слушают. Слушают тихую песнь судна. Судно поет. Так же как телеграфная антенна. Сквозь темноту ночи в эфире летят сигналы азбуки Морзе. Радиотелеграф никогда не спит. Его обслуживает радист Джон Филипс. Это он посылает слова в ночь. Слова и мечты. Беспроволочный телеграф непостижим, так считает даже радист Филипс, хотя он — в отличие от большинства людей — имеет некоторое представление о том, что происходит, когда посылаются сигналы. Он выбрал эту профессию потому, что она сродни мечте. Трезвая, спокойная, в ней главное — слушать.
Совсем иное — неумеренный восторг, который вызывают у пассажиров, особенно у пассажиров первого класса, развлекательные возможности беспроволочного телеграфа. В конторе у распорядителя рейса Макэлроя можно — совсем как на суше — заполнить телеграфный бланк; потом по пневматической почте его отправляют в радиорубку. Оттуда радист передает телеграмму — это стоит двенадцать шиллингов два пенса за первые десять слов и по девять пенсов за каждое следующее слово. Пассажиры шлют приветы и сообщения, в которых большей частью ничего не сообщается, среди них почти нет важных, они шлют их до поздней ночи. Радист передает и принимает телеграммы со всех судов, которые в эту ночь бороздят мировой океан. Заботливая американка отправляет телеграмму своему племяннику на борт «Каронии», идущей на восток: ВЫХОДЯ НА ПАЛУБУ НЕ ЗАБУДЬ ШАРФ ТАМ ХОЛОДНО ТЕТЯ ДЖОРДЖИЯ. Профессиональный картежник, один из неистребимого племени заядлых любителей покера, телеграфирует коллеге на «Олимпик», тоже идущий на восток: ДЕЛА ПРЕКРАСНЫ ВСЕ ХОРОШО ХЭЛ. Любителю покера улыбнулась удача (этим картежникам всегда везет, не известно почему), и он имеет возможность отправить длинное послание своей девушке в Нью-Йорк; он посылает ей целый сонет Шекспира. Ему явно хочется загладить какую-то вину. Это обходится недешево. Радист Филипс послушно передает поэтические строки на мыс Рейс, оттуда другие телеграфисты передают эти сообщения дальше уже через американскую телеграфную сеть. После полуночи сигналы в эфире звучат беспрерывно. Под глазами у Филипса черные круги — вчера ночью вышла из строя одна катушка, и, пока он со своим коллегой Брайдом менял ее, станция молчала. Гора бланков растет. Филипс не спал уже восемнадцать часов. Ссутулившись, он отстукивает на аппарате слова, которые складываются в шутки, остроты, сообщения. Антенна поет. В ночи на «Титаник» тоже летят сообщения с других судов, либо прямо, либо через мыс Рейс. Некоторые адресованы непосредственно капитану. «Ливия» и «Пак» сообщают о полосе тумана возле американского берега. «Бордерер» — о льдах, о том же сообщает и «Святой Олав»: ПРЕДУПРЕЖДАЕМ О ЛЬДАХ МЕЖДУ 41° И 42 °CЕВЕРНОЙ И МЕЖДУ 49° И 50° ЗАПАДНОЙ ТОЧКА БОЛЬШОЕ ЛЕДЯНОЕ ПОЛЕ С ОТДЕЛЬНЫМИ КРУПНЫМИ ДРЕЙФУЮЩИМИ ЛЬДИНАМИ И НЕСКОЛЬКО АЙСБЕРГОВ ТОЧКА ПРОСИМ СООБЩИТЬ КАПИТАНУ… Растет гора передаваемых и получаемых телеграмм. Ночь в Северной Атлантике наполнена звуками, звучит напевная мелодия телеграфа, с ирландского берега на Ньюфаундленд бегут в ночи сигналы, бегут обрывки слов о погоде, о льдах, бегут обрывки мечты.
Таково судно. И если слушать внимательно, можно услышать не только обрывки слов и разговоров, но и ночные мечты, освободившиеся от дневных оков, и сонное дыхание в темных каютах. В третьем классе ребенок сладко спит рядом со своей мамой, ему снится собака, добрый пойнтер или, может быть, сеттер. Кочегару снятся жена и сын, оставшиеся дома, в Саутгемптоне. Девушка сквозь дремоту думает о зеленых лесах Ирландии, с которыми у нее связаны особые воспоминания. Капитан тоже спит. Тяжелый, седобородый, со строгим выражением лица, покоится он на своем ложе, словно фигура со средневекового надгробия, король или рыцарь, высеченный из камня над своей могилой. Капитан Смит спит чутко, как все капитаны. Он спит, но его мечта бодрствует. Его мечта — это судно.
А оно движется в пространстве. Курс проложен, и оно строго следует этим курсом. Время от времени в темноте мимо проходит другая блуждающая звезда, на мгновение над горизонтом поднимается фонарь и, сверкнув, исчезает снова.
А высоко на фок-мачте сидит впередсмотрящий и наблюдает за морем, спокойные зоркие глаза глядят в темноту между морем и звездным небом. Он моряк, ему не холодно. Рядом с ним телефонный аппарат, связанный с капитанским мостиком. Рулевой словно распят на штурвале; неподвижный, освещенный неярким зеленым светом от приборной доски, он смотрит вперед, в никуда.
Судно несет мечты. У поручней стоят Спот и Давид. Они стоят долго, за это время лицо Давида изменилось. Он тоже мечтает.
— Итак, — говорит Спот. Теперь он больше похож на себя. — Итак, Давид, откуда же ты явился?
— Из Вены, — помолчав, отвечает Давид.
— Вот как? И что же ты делаешь здесь?
Давид не отвечает.
— Джейсон, — говорит Спот, — наш добрый друг и руководитель Джейсон утверждает, будто ты сбежал из дому. Остальные тоже так считают.
Давид по-прежнему молчит.
— Не бойся, — дружески говорит Спот, — я не стану лезть к тебе в душу.
— Спасибо. — Голос Давида чуть дрогнул.
— Ты не лез мне в душу, и ты поднялся со мной сюда. Ведь и у меня тоже есть тайны.
Давид не смотрит на него.
— Но тебя что-то мучит сейчас, в эту минуту. И это связано с девушкой.
Давид молчит.
— Значит, я прав, это девушка, — осторожно произносит Спот. — Я прав?
— Да, — говорит Давид. — Вы правы.
Спот колеблется. Потом говорит:
— Ты уверен, что это следует принимать так близко к сердцу?
Давид поворачивается к нему. Глаза у него блестят. Он молчит.
— Значит, это любовь, — говорит Спот. — Настоящая любовь.
— Да, — соглашается Давид. — Настоящая любовь.
Шли последние дни жизни в летнем лагере. В большом желтом главном здании уже царило прощальное настроение. Никто из всех ста двадцати мальчиков больше не желал слушаться; они как будто спешили напоследок насладиться свободой, придумать что-нибудь этакое, прежде чем город и родители вновь закуют их в цепи будней.
Руководитель лагеря ротмистр Риндебраден, мягко говоря, был расстроен. Особенно после того, что случилось сегодня.
Ротмистру, плотному человеку с закрученными усами, было лет шестьдесят пять. Даже в конце июля он носил шерстяные костюмы. После огнестрельного ранения ротмистр получал скромную государственную пенсию и был назначен руководителем летнего лагеря. Ротмистр добросовестно старался применить на практике идеи англичанина Баден-Поуэлла, соединяя их с собственной теорией того, что он называл
Лагерь был расположен поблизости от курорта Ишль, и на противоположном берегу озера находился лагерь для девочек.
Оба лагеря имели одного и того же учредителя и в них придерживались в основном одних и тех же правил. Между руководителями лагерей существовал уговор: держать мальчиков и девочек на расстоянии друг от друга. И тем не менее отдельные смельчаки сбегали из лагеря, чтобы принять участие в тайных встречах по другую сторону озера или — что еще хуже — просто чтобы подглядывать за девочками. Ротмистр Риндебраден понимал, конечно, что в мальчиках кипит кровь. Как офицер, он отдавал должное стратегической изобретательности участников этих экспедиций. Мужская часть австро-венгерской молодежи подавала неплохие надежды. Мальчики происходили из хороших венских семей, это были сыновья врачей, купцов, инженеров, адвокатов. Но этот избыток сил, это стремление… следовало обуздать и превратить в рыцарственность и сдержанность. Впрочем, никакого вреда от этих мальчишеских вылазок не было. И ротмистр Риндебраден был прав, наказывая за них… не слишком строго.
Правда, в тот день… В тот день это перешло все границы.
Началось с того, что в полдень, перед обедом, Ханнес Шахль спросил шепотом у Давида:
— Пойдешь со мной во время мертвого часа?
Давид растерялся. Они с Ханнесом были одногодки, но Ханнес был значительно крупнее и взрослее.
— Куда? — спросил он, чтобы выиграть время.
— А то ты не понимаешь! — Ханнес с Давидом учились в одном классе и хорошо знали друг друга.
— Туда?
— Туда. — Ханнес кивнул.
— Господи, мы попадемся!
— Как хочешь, я пойду один. — Но он медлил и смотрел на Давида.
— У меня нет желания весь день полоть грядки.
— У меня тоже. — Ханнес Шахль широко улыбнулся, не разжимая губ, и скрестил на груди руки. За последний год он сильно вытянулся и теперь с удовольствием смотрел на своих товарищей сверху вниз. В глазах Ханнеса всегда сверкал опасный блеск, и приглашение принять участие в его экспедиции считалось большой честью.
— Если мы пойдем только вдвоем, никто ничего не заметит, — сказал Ханнес. — Дитер, Рюдигер и Шнелькопф вчера сглупили, вот и попались. Мы сделаем иначе.
— Ты уверен? — Давид взглянул на товарища снизу вверх. Давиду недавно стукнуло четырнадцать, и он считал, что детство кончилось слишком быстро. Осенью ему предстоит бармицва, и в этом году он последний раз приехал в летний лагерь.
— Подоткнем одеяла так, чтобы казалось, будто мы спим. Потом встретимся с тобой за сараем, в кустах. Если нас будет двое, один все время сможет стоять на страже.
— Договорились! — сказал Давид и пожал Ханнесу руку.
Все прошло без сучка без задоринки. Они долго ползли по кустам вокруг площадки для игры в мяч, достигли опушки, а потом во весь дух помчались через лес к озеру.
— Теперь, — сказал Ханнес, — надо лесом пройти на тот берег. — Он сразу показал себя вожаком, и Давид покорно повиновался ему. Пока они прокладывали себе путь через густой подлесок, Ханнес то и дело командовал: Ложись! Пригнись! Тихо! И когда они в третий раз распластались по земле не хуже какого-нибудь индейца-чероки, Давид не удержался:
— Слушаюсь, господин ротмистр! — и засмеялся — его друг и в самом деле был похож на ротмистра Риндебрадена.
— Идиот! — рассердился Ханнес.
— А ты ни дать ни взять ротмистр!
— Повтори!
— Пожалуйста! Ни дать ни взять…
В драке победил Ханнес; он уже собирался потребовать, чтобы Давид безоговорочно признал свое поражение, но тут в лесу послышались голоса.
— Ложись! — На этот раз приказ отдал Давид, и Ханнес послушно бросился на хвою. Голоса раздавались совсем рядом, и, что самое ужасное, это были голоса девочек. Мальчики растерялись — хорошо это или плохо? Давид и Ханнес учились в мужской школе и потому девочек, кроме своих капризных сестер, видели только на улице, издали, или в Бургтеатер и знали о них очень мало. Вылазки мальчиков к женскому лагерю объяснялись любопытством и просыпающимся в них желанием, а вовсе не сознательными попытками установить дружеские отношения. Конечно, в классе всегда кто-нибудь рассказывал, как целовался с девочкой, а некоторые свободомыслящие даже утверждали, что делали
Правда, самые дерзкие не ограничивались лишь подглядыванием за девочками из другого лагеря. Два счастливчика недавно даже разговаривали с девочками и после захода солнца в укромном месте съели сообща три запретных пирожных. Остальные смертные довольствовались лишь тем, что открывалось их глазам, — ногой, на которую натягивался чулок, или плечом, когда девочка чесала комариный укус.
Поэтому неудивительно, что Ханнес и Давид чуть не задохнулись, увидев из-за кустов целую толпу девочек, идущих через лес. Все они были в купальных костюмах. Девочки прошли совсем близко, Давиду и Ханнесу стоило большого труда не выдать своего присутствия.
Когда девочки скрылись из виду, Ханнес посмотрел на Давида. Тот был бледный как мертвец.
— Пошли за ними, — сказал он немного погодя с таким видом, словно принес тяжелую жертву.
Давид кивнул, он чувствовал, что сейчас произойдет что-то очень важное и для его жизни, и для его дружбы с Ханнесом.
Они поползли, стараясь, чтобы не хрустнула ни одна ветка.
— Куда они пошли? — шепотом спросил Давид, не понимая, почему девочки идут в глубь леса.
— Понятия не имею, — ответил Ханнес. Они поползли дальше. Стоял ясный летний день, в лесу лениво веял теплый ветер. Они ползли, вдыхая аромат лесной почвы, травы и моха. Над ними колыхались ветви деревьев, их яркая зелень была напоена летом…
— Знаю! — вдруг сказал Ханнес.
— Тс-с!
— Я знаю! Они пошли к озерку!
— К какому еще озерку?
— К лесному, из которого вытекает ручей. Мы ходили туда в прошлом году.
Давид кивнул. Он помнил это место.
Теперь можно было не спешить. Через двадцать минут они подошли к маленькому озерку. Выбрали на склоне подходящее место, заняли удобную позицию и начали наблюдать.
Девочки уже купались. Давид удивился, что их не сопровождает никто из взрослых. Но Ханнес толкнул его в бок:
— Смотри… У них за старшую Волчица. — Волчица была взрослая девушка лет девятнадцати. Почему-то она каждый год приезжала в женский лагерь. Говорили, будто она приходится не то сестрой, не то племянницей одной из воспитательниц. Все знали: с Волчицей шутки плохи, она уже не раз ловила непрошеных гостей. Кроме того, она ходила в брюках. Даже девочки побаивались ее — по крайней мере так казалось со стороны.
Властным взглядом Волчица следила за своими подопечными. Давид вздрогнул, он видел, что и Ханнесу тоже не по себе.
Вскоре девочки вышли из воды. После недолгих переговоров Волчица пролаяла несколько приказаний, и девочки начали снимать с себя купальные костюмы.
Два сердца в кустах замерли…
Купальные костюмы повесили сушиться, несколько девочек снова прыгнули в воду, другие вытерлись и улеглись загорать на полотенцах или подстилках. Давид и Ханнес глядели во все глаза. Давид наблюдал за девочкой с мягкими круглыми грудями, она еще плавала. И за высокой девочкой, загоравшей на берегу, она ничем не отличалась от взрослой женщины. Ханнес трудом сохранял спокойствие. По мере того как купальники высыхали, девочки снова надевали их. Они явно стеснялись, хотя и были уверены, что никто посторонний их не видит. Волчица стояла на камне и следила за ними. Когда девочки приближались к ней, она громко фыркала.
— Боже мой! — прошептал Ханнес. Их глаза были прикованы к двум острым грудям — девочка играла в воде с менее развитой физически подружкой.
— Да. — Давид еще ни разу не видел обнаженной женщины, разве что на непристойных открытках, — здесь же перед ними резвилось не меньше пятнадцати голых купальщиц.
— Ты хотел бы попрыгать в воде вместе с ними? — шепнул Ханнес, и Давиду почудился подвох в его вопросе.
— Что? Нет. Да. Да-да, конечно.
Ханнес беззвучно усмехнулся и краем глаза посмотрел на товарища. И когда Давид вновь перевел взгляд на купальщиц, Ханнес отполз назад и присел на корточки. Давид не успел опомниться, как Ханнес схватил его за ноги и скинул со склона. От удивления Давид даже не вскрикнул. Ханнес мгновенно исчез. Девочки испуганно завизжали. И в ту же секунду прозвучал приказ:
— Мальчишка! Держите его! — Давид понял, что это Волчица и что он пропал. Две одетые девочки постарше схватили его. Голые девочки бросились к своим полотенцам и прикрылись ими, некоторые быстро натянули купальные костюмы. Давид лежал на земле и мысленно проклинал Ханнеса.
— Итак…
Он поднял глаза. Волчица.
— Что ты здесь делаешь, поросенок?
Послышалось хихиканье — о Боже, только не это!
Еще не придя в себя, Давид смотрел на узкое злое лицо Волчицы, на ее широкие загорелые плечи, холодные глаза.
— Ах ты наглец! — опять смешки. Давид сглотнул слюну. — Садись! — Он сел. — Анна! Рези! Посмотрите, нет ли там еще кого-нибудь!
— Сейчас, фройляйн Шлингер, — подобострастно ответили девочки.
— Ах ты противный, грязный мальчишка! — Волчица стояла перед ним, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Девочки теперь смеялись открыто. Враг был у них в руках. Путь к бегству был отрезан. И самое обидное, что Ханнес, наверное, сейчас наблюдает за этим недостойным спектаклем из какого-нибудь укромного места.
— Больше никого нет, фройляйн Шлингер! — опять подобострастно крикнули девочки.
— Хорошо. Значит, у нас только один гость из мужского лагеря. Необыкновенный случай! — Снова взрыв смеха. — И как вас зовут, сударь?
Давид не ответил.
— Разве вам не известно, что положено вручать визитную карточку или представляться по всем правилам… когда вы попадаете в общество дам? — Волчица повысила голос, и глаза ее сузились еще больше. — Хорошо! Имя мы выясним позже. Это нетрудно. И долго ли вы лежали здесь в кустах?
Давид молчал. Он думал о записи, которая в самое ближайшее время появится у него в дневнике.
— Значит, долго, — заключила Волчица, схватив его железной рукой.
Давид молчал.
— Так в придачу к рассудку ты потерял еще и голос? — Давид чувствовал, что ее бешенство глубоко и неподдельно. В глазах горела ненависть. — Как я понимаю, ты пришел сюда, чтобы подглядывать. Чтобы удовлетворить… — она ударила его по щеке, — …свои грязные, гнусные желания! — Девочки возмущенно зашептались. Словно грубая правда открылась им лишь после того, как Волчица так откровенно сказала об этом. Давид испуганно поднял на нее глаза. Снизу ее зубы казались синими.
— Или, — сладким голосом продолжала Волчица, — ты хотел полюбоваться своей подружкой? Хотел увидеть ее без юбки?
Давид отчаянно замотал головой. Нет у него никакой подружки! Но Волчица истолковала этот ответ как утвердительный.
— Ага! Теперь понятно. Пожалуйста, будь любезен, покажи нам свою избранницу. — Давид с ужасом смотрел на нее. Стиснув синие зубы, Волчица ткнула рукой в притихших вдруг девочек. — Ну-ка, покажи мне ее! — Ее дружелюбный тон не предвещал добра. — А не покажешь — пеняй на себя!.. — Давид ни минуты не сомневался, что ей ничего не стоит вздуть его. Но он только слабо покачал головой. Взгляд его скользнул по лицам: высокая блондинка, которая загорала на солнце, маленькая брюнетка со вздернутым носиком, девушка с добрыми глазами и круглой грудью… Кого же выбрать?.. Но что-то говорило ему, что он не сможет этого сделать. Вдруг его глаза встретились с большими черными глазами. Довольно высокая худенькая девочка, темноволосая, с белым лбом, смотрела на него совершенно открыто. Как только их глаза встретились, ее губы шевельнулись.
Давид отрицательно помотал головой.
— Ну хорошо! — прошипела Волчица. — Значит, мы тебя высечем. Рези! Найди подходящую хворостину. И побыстрей!
У Давида сердце ушло в пятки.
Наконец Волчица остановилась перед ним с хворостиной в руке:
— Ну как? Сам спустишь штаны или тебе помочь?
Давид чуть не плакал, но шевельнуться не мог.
— Хорошо, — сказала Волчица, — тогда остается одно…
— Нет! — вдруг сказал чей-то голос. Это была та черноглазая девочка. Она сделала шаг вперед. — Он мой друг, — твердо сказала она. — И никто не посмеет тронуть его!
Тишина. Растерялась даже Волчица.
Черноглазая девочка подошла к Давиду. Она оказалась выше его ростом. Лоб у нее побелел еще больше. Она серьезно смотрела ему в глаза. Кто-то хихикнул.
— Прекрасно, София, — мрачно проговорила Волчица. — Раз это твой дружок, ты сама и высечешь его розгой. Понятно?
— Только по рукам, — сказала София, не спуская глаз с Давида.
— Хорошо, — согласилась Волчица. — Начинай!
София кивнула.
И начала стегать его по рукам. Давиду было больно, и он видел, что ей это неприятно. Однако никто из них не издал ни звука. Вернее, уже в самом конце у нее в груди что-то дрогнуло, она словно всхлипнула и быстро глотнула воздух. Наказание было окончено, она снова посмотрела ему в глаза и скрылась за спинами девочек.
Давиду пришлось назвать свое имя, чтобы Волчица отпустила его обратно в лагерь. Она все равно узнала бы его. Он шел через лес и плакал из-за предательства Ханнеса, из-за всего, что ему пришлось увидеть и пережить. Да и руки тоже болели. Но главной причиной его слез были черные глаза и короткий всхлип девочки, которую звали София.
Ротмистр Риндебраден мрачнее тучи ходил по своему кабинету и все больше распалялся. Окаменевший Давид слушал раскаты грома. В конце концов его высекли. Потом отправили спать. Без ужина.
В спальне он увидел Ханнеса. Тот сидел на своей кровати и, по-видимому, ждал Давида.
— Он очень сердился? — спросил Ханнес. Давид не удостоил друга даже взглядом и начал спокойно раздеваться. Он был рад, что не заплакал во время экзекуции.
— Я же не знал, что так получится, — сказал Ханнес, увидев его лицо.
Давид натянул ночную рубашку.
— Я просто не удержался, — тихо сказал Ханнес. — И не бойся, я никому не расскажу о том, что… там произошло.
Давид по-прежнему молчал.
— Ты же сам сказал, что хотел бы оказаться в воде среди них. — Ханнес выжал из себя улыбку. Давид лег.
— Какая она злобная, эта Волчица, правда?
— Покойной ночи, — сказал Давид.
— А как зовут девочку, которая стегала тебя по рукам?
Давид приподнялся на локте.
— Послушай, — мрачно сказал он. — Мне не разрешили ни с кем разговаривать и приказали сразу же лечь.
— Понятно. — Ханнес не спускал с него глаз. — Прости, что так получилось. Только это я и хотел сказать тебе.
— Ладно. — Давид задумался. — Да я и не сержусь.
— Спасибо. Он спрашивал, кто там был еще?
— Я не ябеда.
— Ну, я пошел, — помолчав, сказал Ханнес. — Покойной ночи.
Давид уснул не сразу. В спальне было непривычно тихо, за окнами синел ранний вечер. Так рано он не ложился уже очень давно. Что-то в этой синеве, в тишине большой комнаты и звуках жизни за окном заставило его вспомнить время, когда он был совсем маленький. Или лежал больной. Вместе с тем он чувствовал себя большим, почти взрослым, во всяком случае взрослее, чем утром. Давид закрыл глаза и прислушался к своему телу. Ему было еще больно, но он ощущал не только боль. Что-то, что было им самим, заполнило его целиком, до самых кончиков пальцев, как бывает, когда надеваешь перчатку.
Давид открыл глаза. Он и в самом деле больше не сердился на Ханнеса. А может быть, и на Волчицу. Но на Ханнеса точно не сердился. И от этого он, как ни странно, испытал острую, ликующую радость. Давид посмеялся бы сейчас, если б ему было с кем смеяться. Он лежал и улыбался. Потом закрыл глаза и стал думать о девочках.
Он бы провалился сквозь землю, если бы снова встретил хоть одну из них… Перед ним возникали обнаженные тела девочек. Они возбуждали его. Но он сдерживал себя и дремал, погруженный в мечты…
Наконец перед ним возникла она. Большие черные глаза, темные волосы. Он быстро сел в кровати и покачал головой. От мучительного стыда его бросало то в жар, то в холод. Радость исчезла. Он опять испытал пережитое унижение. Упав на подушку, Давид тихо выругался. Он был рад, что больше не поедет в лагерь.
С этой мыслью он заснул.
И когда той же осенью в Вене пришло время бармицвы, это была уже ненужная церемония. Давид, сам того не сознавая, уже расстался с детством, расстался в тот самый день, когда вместе с Ханнесом отправился подглядывать за девочками.
Но ту черноглазую девочку, Софию, до возвращения в город он увидел еще раз. В последний вечер. Давид закончил прополку — это было одно из наказаний по системе ротмистра Риндебрадена — и пошел вместе с Ханнесом на озеро удить рыбу. Стемнело, но расходящиеся по блестящей воде круги еще были видны. Они перестали удить, просто сидели и беседовали. Их дружба по-своему укрепилась за эти последние три дня. И когда они возвращались в лагерь, настроение у них было прекрасное.
Впереди зашуршал гравий, и перед ними на тропинке неожиданно появилась девочка. Они остановились как вкопанные. Давид сразу узнал ее. Глаза у нее были такие же большие и серьезные, как тогда, и лоб такой же белый. Нет, теперь в темноте он казался еще белее. Давиду захотелось убежать. Просто дать дёру. Но Ханнес многозначительно и коротко, по-взрослому кивнул девочке и пошел дальше один.
Девочка сделала шаг по направлению к Давиду, потом еще один. И с каждым ее шагом он чувствовал, как его охватывает странное оцепенение. Наконец она остановилась рядом с ним.
— Ты тоже живешь в Вене? — спросила она.
— Мм… — От волнения у него пропал голос.
— Я улизнула из лагеря, понимаешь. Там у нас прощальный костер и всякое такое. — Она робко улыбнулась. Давид и не знал, что девочки тоже нарушают правила. Ему опять захотелось убежать.
Она бесцеремонно схватила его ладони и стала разглядывать. Должно быть, они выглядели неважно, потому что она нахмурилась. После прополки ссадины были забиты землей.
— Тебе больно? — По ее лицу скользнула улыбка.
— Нет. Нет. — Он отрицательно помотал головой. — Совсем не больно. — Но она продолжала держать его руки в своих. Беги, Давид! Беги! В нем поднялась и опустилась волна стыда: он и не знал, что девочки могут быть такие… такие раскованные.
— По утрам в воскресенье я бываю в Шёнбрунне, — сказала она. — Но очень рано. Чтобы увидеть императора, если он поедет в Ишль.
— Угу, — буркнул Давид. Наконец она отпустила его ладони, положила руки ему на плечи и прижалась к нему.
На несколько мгновений весь мир сосредоточился только в этих руках, лежавших у него на плечах, в ее нежном лице и губах. Потом Давид вырвался и бросился бежать в лагерь.
— Давид! — крикнула она ему вслед…
На другой день Давид вернулся в Вену с письмом от ротмистра Риндебрадена.
Он передал это письмо отцу в конторе музыкального магазина. Отец строго посмотрел на Давида, вскрыл конверт и стал читать, поглаживая рукой свою седеющую пышную бороду.
Давид стоя ждал. Если он выдержал порку ротмистра Риндебрадена, он выдержит и то, что ему предстоит здесь. Правда, теперь он уже не был в этом уверен.
— Давид, — сказал отец, дочитав письмо. — Подойди ко мне, — Давид повиновался. Отец грустно посмотрел Давиду в глаза. За окном грохотали экипажи, звенели трамваи.
Потом отец залепил ему оплеуху.
— Скоро тебе предстоит бармицва, — сказал он. — Наш дом никогда не был слишком правоверным, и, боюсь, сегодня все связанное с религией значит гораздо меньше, чем в мои детские годы. Тогда все было иначе. Мне бы хотелось, чтоб ты пережил то же, что в свое время пережил я. Проникся той же серьезностью… Раньше не было принято, чтобы еврейская молодежь так много общалась с другой молодежью. А насколько я понял из этого письма… Наверное, в наше время мораль была выше, обычаи строже. — Он замолчал, лицо у него было усталое. Раньше отец никогда не говорил так с Давидом, особенно о вере и морали. У отца был музыкальный магазин, он продавал музыкальные инструменты и ноты, любил поговорить о музыке, водил детей в Бургтеатер, приглашал к себе домой коллег и музыкантов. Но, рассуждая о вере, иудаизме и морали, он, как правило, ограничивался прописными истинами. Таким, как сейчас, Давид отца еще не видел. Отец почти расчувствовался. Обычно он был строг и огорчался, если ему случалось наказывать своих детей.
— Думаю, мы больше не будем к этому возвращаться, — помолчав, сказал он. — Скоро ты будешь принят в нашу общину в качестве взрослого человека. Не знаю, придает ли этому значение нынешняя молодежь. Но с сегодняшнего дня я больше не буду тебя наказывать. Обещаю тебе.
Давид с удивлением смотрел на отца.
— Надеюсь, тебе со временем станет ясно, что это означает, — сказал отец. — Отныне ты будешь наказывать себя сам.
Давид, не понимая, кивнул. Лишь много времени спустя до него дошел смысл отцовских слов.
— Но больше этого не делай, — сказал отец. — Это не по-мужски, настоящие мужчины так себя не ведут.
— Я знаю.
— А теперь добро пожаловать домой. Тебе понравилось в лагере?
— Да. Но в этом году я был там в последний раз.
Отец кивнул.
— Там было хорошо. И у меня появился новый Друг.
— Кто же это?
— Ханнес… Йоханнес Шахль. Сын адвоката.
— Замечательно.
— В лагере было хорошо, — сказал Давид.
Детство Давида прошло в большой старомодной квартире в тринадцатом округе Вены, на втором этаже доходного дома на Розенхюгельштрассе. Это была одна из спокойных и тихих улиц, жители которой, венские буржуа, выращивали в своих палисадниках розы, тюльпаны и декоративные кусты. Улица находилась на небольшом холме, там всегда было много солнца, и розовые кусты поражали всех своей пышностью. Улица гордилась своими розами, палисадники домов буквально утопали в них. Отец Давида унаследовал от своего отца музыкальный магазин, который со временем должен был перейти к Давиду. Это подразумевалось само собой так же, как то, что император будет похоронен в Кайзергруфте рядом со своими предшественниками. Господин Бляйернштерн принадлежал к средней буржуазии, и его жилище было обставлено солидно, красиво и содержалось в образцовом порядке. Давид и его сестра Мира выросли в доме, где жизнь текла размеренно и устойчиво, напоминая ход хорошо отлаженного часового механизма. В воскресенье вечером отец и мать подсчитывали доходы и расходы за прошедшую и будущую неделю. Оставшиеся деньги помещались в надежный банк или вкладывались в ценные бумаги. Годовые доходы отец подсчитывал один раз, как и его соседи. И всегда это было на столько-то крон и геллеров больше, чем в предыдущем году.
В детском мире Давида царили покой, доброта, надежность, справедливость и порядок. Солидный хрусталь, тяжелая, обитая плюшем мебель и внушительные шкафы на львиных лапах. Давид учился играть на скрипке и фортепиано — на этих инструментах лучше всего играл отец, сестра же училась играть на виолончели и флейте, считавшихся инструментами матери. По вечерам семья занималась музицированием или родители по очереди читали детям вслух какие-нибудь известные произведения, обладавшие воспитательной ценностью, Гёте или Киплинга, и все получали от этого удовольствие. По праздникам отец читал вслух из Торы, и семья посещала синагогу. Но, как и во всех венских буржуазных домах, вера была исключительно личным делом. Ее не выставляли напоказ для всеобщего обозрения, как это делали восточные евреи, живущие во втором округе Вены. Вера была основополагающей и само собой разумеющейся… и невидимой, как сама кровь. Говорить о ней было не принято.
Лишь очень редко, как, например, после возвращения из лагеря с письмом от ротмистра, Давид понимал, что так было не всегда. В действительности отец был верующий человек, во всяком случае по своему поведению. Если разум и здравомыслие уже не позволяли ему утверждать, что еврейский народ избран самим богом Яхве, вера в это еще жила где-то в глубине его сердца. Но выражалась она главным образом в соблюдении важнейших традиционных обрядов. Он не позволил крестить своих детей в церкви, как теперь делали в других еврейских семьях. Ни Давид, ни Мира никогда не учили идиш — женившись, их отец навсегда отказался от этого языка, мать говорила только по-немецки. Правда, когда к отцу приезжал его брат, живший в Праге, или его особенно трогало какое-нибудь музыкальное произведение, идиш словно просыпался в нем, и он с таким теплом и грустью произносил на нем несколько фраз, что дети не узнавали отца. В его устах звучал голос других времен и небес, слышался отзвук пережитого семьей бегства из России за два поколения до рождения отца; слышалось монотонное чтение Писания в общинной школе. И Давиду, и Мире нравились эти напевные звуки, они с удовольствием слушали, как отец разговаривает с правоверными венскими купцами, строго хранившими все традиции. Но рассказывая сыну о происходящих в мире событиях, отец говорил на том же диалекте и с теми же интонациями, что и тысячи других отцов в этом имперском городе:
— Будь ты иудей или христианин, лучший способ служить Господу — это честно трудиться, построить свой дом, вести торговлю. Созидают только трудолюбивые и осторожные, они созидают мир.
И как тысячи других сыновей в этом городе, Давид задумчиво кивал, слушая Заповеди Отцов.
— Мое поколение, — говорил отец, — еще испытало на себе последствия войны. Мы знаем, что восстания и социальные потрясения не изменяют мир, его изменяют лишь бережливость, труд и мирная конкуренция. Точная бухгалтерия и усердная работа. Поколение моего отца видело империю, поверженную в хаос, было необходимо взяться за ум. Европа уже долго живет без войн. И когда мы в скором времени передадим бразды правления вам, молодым, вы увидите, что в вашем доме царит порядок. Наверное, мы кажемся вам старомодными, но вы скоро поймете почему. Поймете, что дом, который достался вам, богаче полученного в свое время нами, что им хорошо управляли и он находится в образцовом порядке. Но вы должны управлять им еще лучше, чтобы в свою очередь передать его своим детям еще более богатым.
Мера во всем — такова была основополагающая аксиома Отцов. Надежность и прочность, и так будет во веки веков, пока течет Дунай. Однако сыновья понемногу менялись. Даже Давид, когда придет время, совершит поступок, который потрясет его родителя и причинит ему боль. Отчасти в этом будет повинно пребывание Давида в летнем лагере в Ишле, его дружба с сыном адвоката Шахля, но главным образом — встреча с девочкой, о которой он не знал ничего, кроме ее имени. Но все это придет позже. Давиду еще предстояло понять, что надежность и прочность для людей их круга связаны с сознательным стремлением к ассимиляции; по всей Австрии жили десятки тысяч еврейских граждан, таких же как его отец, которых было уже трудно отличить от десятков тысяч их христианских братьев, входящих в то же сословие.
Сам Давид почти никогда не думал на эти темы. Он едва ли сознавал, что между ними есть какая-то разница. Сначала гражданин, потом иудей, говорил отец. Только странная грусть и нежность, прозвучавшие в голосе отца в тот день, когда Давид явился к нему с письмом от ротмистра, говорили о том, что отец знает что-то, чего не должен знать Давид. Отец помнил что-то, перенесенное его родом, и хотел, чтобы это было забыто вместе с ним. Словно наконец-то пришло время для забвения. Давид и Мира говорили только по-немецки и были обычными венскими детьми.
Подошла бармицва, и, как уже говорилось, это была почти ненужная церемония. Перед тем Давид занимался в синагоге, все прошло очень торжественно, и на семейном обеде он как взрослый читал застольную молитву; на обеде присутствовали дяди, тети, двоюродные и троюродные братья и сестры; у дальних родственников вдоль щек вились пейсы, из-за чего Давид чувствовал себя чужим в собственном доме. После обеда он получил подарки: карманный фонарик, собрание сочинений Диккенса, галстук, несколько нотных тетрадей, булавку для галстука, синий костюм для выходов и, наконец, бритвенный прибор, которому, к сожалению, предстояло пролежать без употребления еще несколько лет. Собственно, новый костюм Давид увидел до торжества, потому что брюки пришлось подкоротить по росту. Все-все — мир, костюм, бритвенный прибор, родной город с его улицами и площадями, жизнь, книги и музыка — все это стало теперь его взрослой жизнью. И отец сказал, что отныне уже не будет его наказывать.
Йоханнес Шахль конфирмовался той же осенью.
Тихо началась зима, выпало много снега, особенно на Новый год. На улицах лежали сугробы, они изменили внешний облик домов и деревьев. По утрам снег, как бельмо, лежал на оконных стеклах. Магистр Шульце, шепелявый учитель английского, вел урок, и его холеная седая эспаньолка ритмично опускалась и поднималась. Ученикам казалось, что магистр говорит уже бесконечно долго. Кафельную печь натопили еще до начала уроков, и в классе стояла гнетущая жара, от которой закладывало уши и клонило в сон.
Ханнес Шахль постепенно оседал на парте перед Давидом. Иногда он вздрагивал и выпрямлялся, но затем снова начинал оседать. Это зрелище было такое же скучное и однообразное, как движение эспаньолки магистра Шульце, который уже в десятый раз анализировал фразу из «Бури».
Давид вяло старался сосредоточиться и не смотреть на спину Ханнеса. Но его мысли, словно прорыв тайные туннели в толстом слое тепла и сонливости, разбегались в разные стороны.
Эта зима была для Давида совсем не такой, как прежние. Теперь он учился во втором классе гимназии, и все было уже по-взрослому, серьезнее, чем прежде. Это было заметно даже по классной комнате. В прежней сладковато пахло каштанами и тянучками. Там учились дети. Здесь запах был иной — терпкий и горький. Учителя были строги и безлики и казались составной частью этого запаха, пропитавшего все здание. Давиду не нравился новый запах, как не нравились и уроки гимнастики, сопровождавшиеся к тому же тошнотворным запахом пота.
Ученики сгибались под непосильным грузом домашних заданий.
Этой зимой окрепла и дружба Давида с Ханнесом Шахлем. Они были разные и внешне, и внутренне. Давид был спокойный и молчаливый, его многие считали маменькиным сынком. К тому же он был хрупкого сложения. Ханнес — высокий, сильный и порывистый, любил прихвастнуть большей частью выдуманными подвигами, Давид же строго придерживался правды. Этой зимой они оба вступили в мир взрослых. Но они по-прежнему любили подраться, когда их никто не видел. О чем бы ни зашла речь, их позиции всегда оказывались противоположными. Давид предпочитал Брамса, Ханнес — Вагнера. Они часами спорили на подобные темы. По дороге из гимназии домой они толкали друг друга в кучи листвы и в снежные сугробы. Ходили друг к другу в гости, а иногда обедали дома друг у друга. Родители Ханнеса относились к Давиду с неизменным дружелюбием, несмотря на то что адвокат Шахль открыто поддерживал Карла Люгера. О происхождении Давида никто даже не упоминал, Давид не заметил ни одной кривой улыбки, сами мальчики никогда не говорили об этом.
Больше всего, пожалуй, их дружбу скрепляли книги. В ту зиму оба они открыли для себя поэзию. Оказывается, от чтения стихов можно было получать удовольствие! Стихи раздвигали стены, и бережно разрезанные страницы превращались в картинные галереи с акварелями и витражами. Эти стихи были написаны поэтами, молодыми поэтами, которые еще жили на этой земле; может быть, даже в их городе. Не только Ханнес и Давид, но и многие их товарищи познакомились в это время с поэзией. Она вошла в серые школьные будни. Это была их первая литература. Она принадлежала молодым и была недоступна взрослым.
Давид предпочитал нежные заклинания Рильке, тогда как Ханнес больше ценил фон Гофмансталя — такие противоречия были для них типичны. Новые произведения появились также в музыке, драматургии и живописи; произведения, порывавшие со всем старым, консервативным и академичным. Давид и Ханнес скорее угадывали, чем осознавали это. Что-то менялось, они это чувствовали. И им это нравилось.
Они делали лишь первые робкие шаги по пути, который в будущем должен был увести некоторых далеко из родного дома и поссорить с родителями, причинив тем горе. Но пока они еще довольствовались поэтами, не украшавшими книжных шкафов добропорядочных буржуа, поэтами, чьи строки еще не изучались и не анализировались в школах столицы императора Австрии и короля Венгрии. Пока им хватало того, что понятие «любовь», оставаясь для них умозрительным, благодаря поэтам получило новые краски и новое значение. Они еще не созрели для чтения бунтарской литературы, неприличного Стриндберга и подозрительного Ведекинда. Еще не отдавали своих стихов, переписанных красивым почерком, на суд настоящим поэтам. Пробы пера и серьезные политические дискуссии — все это еще ждало их впереди. Пока что Давида и Ханнеса удовлетворяли словесные схватки: Брамс против Вагнера.
Да и Бог тоже еще не стоял по-настоящему на повестке дня. Он притаился за кулисами и ждал условленного знака.
Во время бармицвы Давид, собственно, не думал о Боге, Бог был для него только условным, символическим понятием, частью эстетической стороны церемонии, запаха и света в синагоге. Сознательно Давид еще не задумывался над вопросом о существовании Бога. Ближе всего он был к этому в тот вечер в лагере, когда его рано отправили спать. Он не понимал, что испытал тогда, но каким-то образом это было связано с ощущением времени и собственного тела, с предчувствием любви. Все это сплелось для Давида воедино, но понять это и выразить словами он не мог. Больше всего он думал о любви, даже не понимая, что думает о ней почти все время.
Впрочем, непристойные открытки и грязные разговоры на переменах, напоминавшие школьный запах, терпкий и неприятный; постыдные желания, против которых мальчики были беспомощны; первые сексуальные опыты, чаще всего выдуманные, с кузинами и соседскими девочками; шарящие руки и шелестящая тафта на танцевальных вечерах — плохо сочетались с тем, что говорили поэты. Но и то, что говорили поэты, плохо сочеталось с любовью, которую они видели на улицах и переулках, с любовью, выставленной на продажу. Ничто ни с чем не сочеталось.
И совсем иными были тихие ночи, когда слышался шорох листьев и башенные часы каждые пятнадцать минут осторожно стучали в окно Давида. Он просыпался, продолжая грезить наяву. Он так и не осмелился пойти в Шёнбрунн утром в воскресенье и вообще старался не бывать даже поблизости от Шёнбрунна, боясь взгляда больших черных глаз, видевших его насквозь. Он боялся уверенности, жившей в этих глазах, так непохожих на глаза других девушек, которые могли только смущенно, по-детски хихикать.
Не ходи в Шёнбрунн, Давид! Он изо всех сил противился тому, что неизбежно должно было прийти. Но по ночам, когда его другом был лишь бой башенных часов, его охватывала тоска. И он шепотом говорил с окном. Возьми меня, шептал он идущему мимо Времени, возьми туда, где мне следует быть.
Иногда сны бывают вещими. Человек просыпается от какого-то звука, слова, фразы. И перед тем как проснуться, он уже знает, что именно его разбудит. Еще до того, как отец, мать или сестра постучат в его дверь и скажут, что пора вставать, что светит солнце или льет дождь, — еще до того он уже знает, какие именно слова разбудят его. Человек существует как бы вне времени. Всю ту осень и зиму Давид пребывал будто во сне. Он предчувствовал то, что должно случиться, желая и вместе с тем противясь этому. Прошла осень, наступила зима; Давид много времени проводил с Ханнесом, детство кончилось, началась взрослая жизнь; он изрядно преуспел в занятиях, играл в струнном квартете, посещал театр, читал стихи; по ночам сон его был крепок, но он бодрствовал даже среди крепкого сна и грезил, когда бодрствовал. И потому он не особенно удивился, когда магистр Шульце громко стукнул указкой по его парте.
Давид виновато поднял глаза.
— В третий и последний раз, господин Бляйернштерн, в третий и последний раз, — сердито повторил магистр, и Давид весь напрягся, готовый ответить на вопрос. — Вы спите, господин Бляйернштерн, а вы не должны спать. Вы должны анализировать. — Класс засмеялся. — Я записываю вам замечание, Бляйернштерн, замечание.
— Простите, что я заснул, господин магистр. Я не нарочно.
— Вы получаете замечание. Итак?..
Миранда обращается к Просперо — Господи, какая скука! Это произведение не имеет ничего общего с реальным миром, особенно когда его разбирают с точки зрения грамматики. Давид невольно оказался в положении разбуженного Просперо. Давид стоит в полутемном душном классе, снег за окном валит еще сильнее; что такое сегодня творится? Объяснить этого, конечно, нельзя, но, когда Давид по дороге домой сердился, вспоминая полученное замечание, его гнев был неглубок, словно все это не имело к нему никакого отношения.
Ханнес шел рядом с Давидом. Под ногами у них похрустывал твердый, блестящий снег. Мимо ехали повозки, запряженные гнедыми холеными лошадьми, у лошадей из ноздрей шел пар, на боках блестели полоски пота. Немного потеплело, снег было прекратился, но вскоре повалил снова. Над Веной нависло тяжелое серо-красное небо.
— Пойдем ко мне делать уроки? — спросил Ханнес, они подошли к углу, где Давиду следовало принять решение. Он и сам собирался провести этот вечер у Ханнеса — сделать вместе уроки, а потом что-нибудь почитать, но в нем словно шевельнулось какое-то слабое предчувствие, и он, к собственному удивлению, ответил:
— Нет, спасибо, Ханнес, не сегодня. Мне надо зайти к отцу в магазин.
Ханнес кивнул, тоже немного удивленный, потом улыбнулся на прощание и свернул на свою улицу, обсаженную липами. Сумерки быстро поглотили его, а Давид еще долго стоял и растерянно смотрел ему вслед.
Потом он пошел к центру города. У него не было обыкновения заходить к отцу после уроков, если они заранее не договаривались, и он не мог понять, почему солгал Хан несу — у него не было такой привычки. Теперь он брел к центру. Он мог бы сесть на трамвай, но убедил себя, что спешить некуда. Зажав ранец под мышкой, он медленно шел по улицам. Снова повалил снег, и потому оживленное движение в центре города виделось словно сквозь тюлевый занавес в театре: отряд кавалеристов, телега с пивом, дамы в меховых шапках и с муфтами, темные фасады домов, рассыльные… Снег навеял на Давида странное состояние.
Он дошел почти до Грабена и свернул к отцовскому магазину, находившемуся на одной из боковых улиц. Этот маленький магазин пользовался в Вене хорошей репутацией. Давид взглянул на собор — узорчатая крыша была скрыта снегом.
Зачем он здесь? Наверное, не надо заходить к отцу, надо пойти куда-нибудь еще, подумал Давид, однако продолжал путь.
В нескольких метрах от магазина Давид остановился. На улице он увидел отца. Отец был без пальто и без шляпы, он стоял к Давиду спиной и, оживленно жестикулируя, что-то говорил полицейскому в шлеме. Несколько прохожих остановились и наблюдали за происходящим. Стеклянная витрина магазина была разбита. Острые зубья разбитого стекла впились в черную дыру. В витрине лежала сломанная скрипка; в дыру залетали снежинки и ложились на музыкальные инструменты и нотные тетради.
Давид не сводил глаз с разбитой витрины. Ни отец, ни полицейский его не видели. Он не мог оторвать взгляд от разбитого стекла и снега, влетающего в темноту магазина. Откуда-то донесся голос отца: «…и как прикажете это понимать?» — и ответ полицейского о каком-то митинге. Глядя на отца, Давид вдруг ощутил, что перед ним чужой человек. Надо подойти к нему, подумал он, спросить, не нужна ли моя помощь. Но стоящий на улице продавец музыкальных инструментов не имел к нему никакого отношения, и его магазин тоже. Давид был просто прохожим, задержавшимся на минуту из любопытства, эта разбитая витрина тоже не имела к нему отношения. Он надвинул фуражку на глаза и прошел мимо дыбящейся черной дыры в зеркальном стекле, удивленный и пристыженный своим поведением. Быстро свернул за угол и исчез в темноте.
Он шел не оглядываясь.
Она видит его, как только он сворачивает в переулок. Несмотря на толстое зимнее пальто и фуражку, она сразу узнает его. У него такой вид, будто он возвращается с собственных похорон.
Она громко окликает его, но он не слышит. Она бежит по снегу, чтобы не упустить его. Останавливается перед ним и загораживает ему дорогу.
Он не сразу поднимает глаза. Тяжело дышит. И наконец поднимает к ней лицо.
— Это ты! — тихо говорит она.
— Да. — Он смотрит на нее, нисколько не удивляясь.
— Это ты! — Она, как всегда, серьезна. Она серьезна, даже когда улыбается, как теперь. И берет его под руку. Тут их никто не увидит. Дальше они идут вместе.
— Я каждое воскресенье утром ждала тебя в Шёнбрунне. Разве ты не знал?
— Знал. Я не мог прийти.
— Ничего страшного. Там так хорошо. Даже ждать.
— Да. Хорошо.
— Но больше я ждать не хочу.
Они идут переулками. Она осторожно кладет свою руку на его и становится перед ним.
— У тебя замерзли руки. Давай их сюда. — Она прячет его руки в свою муфту. Так они и стоят. Стоят в белом от снега столетии. Он роняет ранец, не замечая этого, ранец раскрывается, и из него вываливается несколько книг.
— Я ходила покупать кисти. Мне хотелось написать твой портрет. По памяти. Я буду художницей.
Он кивает:
— А я еще не знаю, кем буду.
— Понятно.
— Но торговать музыкальными инструментами я не собираюсь.
— Понятно. Давай зайдем куда-нибудь и выпьем шоколада?
— Давай. Шоколада так шоколада.
— Только к Новаку мы не пойдем. Там я обычно пью шоколад со своими кузинами.
— У меня тоже много двоюродных братьев.
— Давай ходить по улицам, пока не найдем подходящую кондитерскую.
Они идут. Она снова берет его под руку, уводит с собой. Учебники остаются на снегу, на переплетах тают снежинки. Пока они идут, вечер становится совсем черным.
— Да, конечно, дети не слушаются родителей, но вот эта юная фройляйн желает заниматься только живописью. Так же как ее мать. Хотя я бы предпочла, чтобы она нашла себе какое-нибудь другое занятие. Проявила больше непослушания.
— Ну мама!
— Вы меня понимаете? — Фрау Мельхиор вздохнула и многозначительно посмотрела на Давида. — Она пытается воспитывать свою мать.
Давид смущенно опустил глаза.
— Мама, ты пугаешь Давида, — вмешалась София.
— Вот видите? Согласна, может, мне и не хватает воспитания. После гибели мужа… я была, как бы это сказать, в совершеннейшей прострации… Да, думаю, так можно сказать. В прострации. София так и не получила надлежащего воспитания. Вам это следует знать, господин… Бляйернштерн. Вы не обидитесь, если я буду вас звать просто Давидом, у вас такая длинная фамилия… Давид, вы должны знать, что наш дом посещают исключительно актеры, художники, скульпторы и эти… ну, которые пишут. Бедная София так и не получила надлежащего воспитания. Простите мне мою откровенность. Но, полагаю, вас удивляет, почему она такая, какая есть. Она всего насмотрелась. И уж лучше я, ее мать, скажу вам об этом, прежде чем вы обнаружите это сами, — вы производите впечатление очень неглупого человека… Ну а теперь, как видите, уже она воспитывает меня.
София огорченно наблюдала за матерью, которая с видимым удовольствием пила чай, не прерывая своего бесконечного монолога. Давид сидел красный как рак и односложно отвечал на ее вопросы.
— И вот теперь, — продолжала фрау Мельхиор, — она уже претендует на место в моей мастерской. Я прямо говорю ей, что это уже слишком. Неужели ты не можешь заняться чем-нибудь более разумным? Изучать французский, например, коллекционировать марки или посещать школу танцев, как все приличные девочки?
— Мама, ты же знаешь, что я терпеть не могу танцевать. И я вовсе не приличная девочка.
— Подумайте, Давид… я опять зову вас просто Давидом… она каждое утро занимается живописью, и это теперь, в такие дивные мартовские дни.
— А дождь, мама? Каждый день идет дождь.
— Чепуха!
— Но это правда, фрау Мельхиор. Каждый день идет дождь.
— Неужели? Вы видите, Давид? Это все моя прострация. Да-да. Надеюсь, София, ты не слишком похожа на меня. Надеюсь, ты пошла в своего покойного отца… Или я вам не завидую, Давид. — Она вдруг посмотрела ему прямо в глаза. Он снова покраснел. — Так о чем это я…
— Мы говорили о живописи, мама. О мастерской. Я привела Давида, чтобы показать ему свои картины.
— Ах да, совершенно верно, — вспомнила фрау Мельхиор. — Совершенно верно. А я вас держу тут. София, дорогая, я понимала, что с тобой что-то происходит. Последние три месяца ты по вечерам почти не бывала дома. А ведь ты такая домоседка. Так что теперь, мне кажется, будет лучше, если ты станешь приводить Давида сюда, будем вместе пить чай. Между прочим, София очень талантлива. — Фрау Мельхиор вдруг обратилась к Давиду. — Бог знает, от кого у нее талант. Я-то весьма посредственная художница. Может, это у нее от отца? Мой покойный муж Адальберт владел рудниками. Вы только себе представьте! Звучит ужасно, не правда ли? Но душа у моего Адальберта была очень чувствительная. Чего не скажешь о его братьях. Так вот, когда мой муж… словом, когда он умер и оставил нам и дом, и эти рудники с их золотом, алмазами и этой, как ее…
— Железной рудой, мама.
— Тогда, разумеется, управлять рудниками стали два его брата, они все взяли на себя. Очень неприятные люди. Они здесь не показываются, кроме тех редких случаев, когда надо уладить дела с этим наказанием, с этими покаянными деньгами, или как там называется то, что мы платим, чтобы получить отпущение грехов…
— Это называется налоги, мама! Налог на капитал.
— А я называю это покаянными деньгами. Мы платим государству эти деньги, чтобы оно простило нам все наши дурные поступки.
— Не говори глупостей, мама. Налоги мы платим государству, чтобы государство могло распоряжаться этими деньгами для общего блага. Ты это прекрасно знаешь.
— Общее благо, и ты туда же! — фыркнула фрау Мельхиор. — Как будто я не видела, какие книги ты читаешь по ночам!
— По ночам?
— Да-да. Кропоткин. Маркс. И этот, как его… Балдриан…
— Бакунин, мама.
— Так что, пожалуйста, не говори мне о государстве и всеобщем благе, моя маленькая террористочка.
Давиду казалось, что он, как сахар, уже растворился в чае. Чайник был бездонный. Они сидели в гостиной фрау Мельхиор, большой комнате с высоким потолком, обставленной дорогой мебелью и увешанной бесценными картинами, — однако все в целом выглядело довольно беспорядочно. Две картины были сняты и небрежно поставлены лицом к стене. Римский бюст на секретере служил в качестве пресс-папье. В клетке у окна сидела весьма агрессивная канарейка: когда они пришли, канарейка с громким криком клюнула Давида в палец. Комната очаровывала, приводила в замешательство и была похожа на свою хозяйку, восседавшую перед Давидом в плетеном кресле. Белое платье, на плечах красная шаль. Фрау Мельхиор была высокая, с такой же, как у Софии, длинной и тонкой шеей. Но лицо у нее было отсутствующее, тогда как лицо Софии выражало решительность и серьезность. Мать и дочь были и похожи и непохожи. Давид знал фрау Мельхиор по слухам, она была известна благодаря своим картинам, но больше благодаря своему салону, который привлекал самых известных людей искусства. У него закружилась голова.
В окна сочился свет непогоды и тающего снега, падая на стопки книг, картины и мебель. И на Софию, которая была здесь дома. Понять это было трудно. Она сидела, по-детски поджав под себя нош в домашних туфлях; глядя на ее ноги, Давид блаженствовал.
— Давид, налить вам еще чаю?
— Спасибо, я…
— Мама! Мы сидим с тобой больше часа и выпили уже целую бочку чаю. Можно, я покажу Давиду мастерскую?
— Конечно, дружок. — Фрау Мельхиор с нескрываемой гордостью смотрела на дочь. — Давид?
— Большое спасибо, фрау Мельхиор. — Давид встал. — Надеюсь, вы нас извините?
— Конечно, Давид.
София уже шла к двери. На прощание фрау Мельхиор пожала Давиду руку, потом кивнула ему и улыбнулась.
— До свидания, фрау Мельхиор.
— До свидания, Давид, спасибо.
Пройдя по длинным темным лестницам и коридорам, они оказались в большой мансарде, служившей мастерской. София закрыла за ними дверь и с внезапно нахлынувшей нежностью обвила руками его шею.
— Она тебя очень напугала? — спросила София, уткнувшись ему в плечо.
— Напугала? — Такой Софию Давид еще не видел.
— Ее многие пугаются, — прошептала София. — Она непохожа на других. Я боялась, что она напугает тебя.
— Нет.
— Ведь ты вырос в доме, где все как у людей, а тут все такое необычное.
Он застенчиво погладил ее по голове.
— Конечно, у нас дома совсем не так.
— Но, кроме нее, у меня никого нет. И никогда не было. Она сказала правду: у нас бывают только актеры и художники. В детстве я считала, что так и должно быть, но потом поняла, почему мои дяди никогда не приходят к нам со своими семьями… Впрочем, меня это не огорчает, я тоже не очень люблю их…
— София…
— В прошлом году мама забыла про Рождество, — продолжала София. — Она стала такой после смерти отца.
— Я только не всегда понимал, что у нее было игрой, а что…
— Искренним? Все это была игра, все от начала и до конца. Мама взяла себе такую манеру. И мы обе это знаем. И вместе с тем это неподдельное. Она уже не может снять с себя эту маску. Так с тех пор и идет.
— Когда умер твой отец?
— Я была еще совсем маленькая…
— Да?..
— Он упал в шахту. Так нам сказали.
Давид больше не спрашивал, только продолжал гладить ее по голове.
— Кажется, тогда произошла какая-то скандальная история, но ее замяли. После этого мама и стала такой… немного не в себе. Но она живет и дышит только искусством. — София помолчала. — Помнишь, я в первый вечер сказала тебе, что обычно пью шоколад у Новака со своими кузинами? Это, так сказать, принудительное общение в воспитательных целях. Мои дядюшки считают, что атмосфера нашего дома для меня пагубна, и велят моим кузинам составлять мне хорошее общество, хотя они любят меня не больше, чем я их… Самое забавное, что мама с ними согласна. Все это тебе, наверное, кажется…
— Нет, София. — Давид улыбнулся в ее волосы. — Совсем нет.
— Между прочим, это одному из дядюшек пришла в голову мысль отправить меня в летний лагерь, он человек прогрессивный и ратует за здоровье… И еще, Давид…
— Что?
— Ты ей понравился. Особенно твои слова: но это правда, фрау Мельхиор, каждый день идет дождь. Если бы ты ей не понравился, она, наверное, выставила бы тебя вон. Время от времени такое случается.
— Мне она тоже понравилась.
— Теперь ты можешь приходить к нам. Она не будет против. Можешь приходить сюда. И нам больше не придется все время слоняться по улицам.
О, эти прогулки по улицам! Иногда они заходят в кафе, но чаще гуляют по улицам и паркам, белым и тихим; днем — после уроков и по воскресеньям. Всю ту зиму они без конца гуляли, тесно прижавшись друг к другу, разговаривали, смеялись, молчали. Часто они опасались, что их увидят родственники или друзья. Прятались в подъездах и за деревьями. Из страха, что их кто-нибудь увидит, они не решались гулять в Пратере, но ездили в Венский лес. Давид поздно возвращается домой, и ему приходится по ночам готовить уроки, которые, как полагают его родители, он уже приготовил у Ханнеса. Но каждое утро он просыпается и бежит в школу, школьный день подобен мгновению. Потом София встречает его на углу липовой аллеи, где он прощается с Ханнесом. Ханнес кивает им обоим и уходит, он чувствует за них ответственность, ведь это он сам, в буквальном смысле слова, толкнул Давида к Софии. Он молчит, не выдает их.
Они много разговаривают. Читают друг другу стихи, говорят о книгах, о деревьях, о людях, которые идут мимо, придумывают их истории. София не такая, как все девочки. Давида переполняет чувство благодарности за то, что на их долю выпало это счастье, — пусть им приходится скрывать его от всех, но, как бы то ни было, они пользуются полной свободой, которой общественная мораль еще не позволяет молодым людям их возраста. Давид покупает ей серебряное колечко, продавец с улыбкой смотрит, как Давид, красный от смущения, быстро покидает магазин со своей покупкой. В этот день они были в музее, и их едва не выгнали оттуда за то, что они все время обнимались.
— Покажи мне свои картины, София.
Они ходят по мастерской мимо многочисленных ярких натюрмортов фрау Мельхиор. Давид принюхивается и понимает, чем всегда пахнут руки Софии, — это надежный, спокойный запах масляных красок и скипидара.
София занимает в мастерской один угол. На мольберте стоит картина, написанная в холодных тонах. София проворно прикрывает ее. И достает папку.
— Сначала ты должен посмотреть мои рисунки, — говорит она. Ее лицо смеется. Она быстро пожимает ему руку.
Потом они долго смотрят картины Софии.
Темная тихая комната с эркером, почти монашеская келья. Давид не сразу понимает, что свет здесь такой странный из-за витража в окне; витраж полукруглый — синий крест, окруженный семью розами.
Ты здесь живешь? Здесь, наверху? Да.
Как… как здесь красиво. Стул, стол. И кровать.
Раньше я жила в другой комнате. Когда была маленькая. А здесь, я думаю, было что-то вроде капеллы. Мой дедушка занимался алхимией, он опоздал с этим на триста лет. Это его комната. Мне захотелось в ней жить.
И ты здесь спишь?
Я здесь сплю.
София, София. Рассказывай. Свет все время меняется. Рассказывай.
О чем?
О тишине. Меня всегда окружала тишина, а тебя?
И меня тоже. Вокруг меня всегда было тихо. Всегда, все годы. Хотя внизу я окуналась в шум и веселье.
Внизу.
Все приходили туда. Все знаменитости. Актеры, художники… Всех, кого ты видел на сцене Бургтеатер, я видела здесь. Они разговаривали со мной.
О чем?
Обо всем. И ни о чем.
Ты показывала им свои картины?
Нет. Свои — никогда.
Они поднимались сюда?
Нет. Любимый. Обними меня.
София! Что с тобой?
Однажды сюда пришел один из них… Мне было не больше двенадцати.
София.
Он прикасался ко мне. Нарушил мою тишину. Я испугалась. Мне не хочется говорить об этом. Он был актер. В то время у нас в доме многое случалось. Он прикасался ко мне. После этого я изменилась. Обними меня крепче. Мне не хочется говорить об этом. Все изменилось, Давид. Я испугалась. Обещай мне одну вещь.
Что?
Обещай, что никогда не уйдешь от меня.
Обещаю.
Никогда не уходи от меня. Никогда не отпускай меня.
Обещаю.
Никогда не теряй меня.
Обещаю.
Идите вместе, София Мельхиор и Давид Бляйернштерн. Идите дальше. Взрослейте. Вам помогают солнце и ветер. Вы тоскуете, когда родные, каникулы или экзамены разлучают вас друг с другом. Письма, написанные тихими летними ночами на берегу озера, рука, протягивающая конверт в почтовое окошко, на котором написано: «Корреспонденция до востребования»; ты читаешь это письмо в трамвае по дороге домой. Для Давида София становится поводырем. Ее глаза ждут его на улице. Ее слова — это его молитвы. Ее руки — колокола, призывающие его к себе.
Случается, что небеса касаются земли; в Венском лесу они вдруг спускаются на землю, но никто, кроме Давида и Софии, этого не замечает. В конце концов небеса спускаются на землю почти ежедневно. Знают ли они, бродящие там, что это они не дают миру рухнуть? Что это они каждое мгновение спасают его от гибели? Чувствуют ли, что, когда в тихой комнате Софии они листают альбомы по искусству, на их плечах лежит тяжесть мира? Что после того, как их взгляд коснется репродукции алтарного образа Ван Эйка, он уже никогда не погибнет в огне, не превратится в прах.
Да здравствует Революция! Наступило время революций, время перемен! Перемен во всем! Старое должно исчезнуть. Добротно подогнанные взгляды и принципы этой трухлявой империи трещат по всем швам. Скоро она рухнет. Скоро над миром взойдет новое солнце. Император. Власть церкви. Догмы искусства. Все, все рухнет! Да здравствуют угнетенные! Да здравствует свобода! Да здравствует свободная любовь! Так написано в книгах. У Софии неограниченный доступ к свободомыслящей литературе, она читает все подряд, и Давид не отстает от нее, а тем временем они взрослеют, им исполняется шестнадцать, семнадцать, они еще растут и вверх, и вглубь, в себя и друг в друга.
Тихие городские улицы, освещенные солнцем. Город просыпается после долгой зимы, по улицам, держась за руки, прогуливаются влюбленные. Смеются дети.
Городские улицы детства и юности. Что может быть прекраснее для молодого человека, чем жить в большом и красивом городе! Карнизы и розетки, резные парадные двери, качающиеся уличные фонари — о, как красив город, он красив и в дождь, и в ясную погоду. Мягкий гул голосов в кафе, сероватые разводы мраморных столиков, официанты дружески кивают тебе и приносят утреннюю газету и кофе с молоком, школьный ранец ты оставил на каменном крыльце, в парке уже распустилась и благоухает сирень.
Но все становится еще красивее, если ты не один: двое, держась за руки, идут по улице. Он молодой, у него бледное, еще детское лицо и густые черные вьющиеся волосы. На нем смешной синий костюм и почему-то шляпа, которая словно по недоразумению попала к нему на голову. А она? На ней красное пальто с черной отделкой и туфли на низком каблуке. Она отмечает и его шляпу, и мешковатый костюм; почему мужчины не умеют одеваться по-человечески? Или пальто велико, или галстук похож на петлю самоубийцы — в прежние времена он носил бы тогу, думает она. Или охотничий костюм и плащ. Но она молчит о том, что видит. Она улыбается.
— Ты такой элегантный, — говорит она и поправляет ему галстук. Он смущенно улыбается — он до сих пор робеет в ее присутствии.
Таких пар много гуляет по улицам города.
О Господи! Как хорошо быть семнадцатилетним! В семнадцать лет город кажется особенно красивым. Все памятники, все здания так и светятся от избытка чувств, дома влюблены друг в друга. Линии и изгибы фасадов столь откровенно ласкают друг друга, что можно впасть в пуританское негодование, но никто не негодует, потому что дома так невинны в своей чувственности, так молоды и чисты. Архитектура города, как зеркало, показывает, способны или не способны люди любить. Молодая пара идет по Грабену к собору Святого Стефана. Собор — монумент любви, страшный, вечный, незыблемый. Он подобен зарослям каменного шиповника. Черный, строгий.
Собор так красив, что эти двое останавливаются и медлят. Они смотрят на башню, которая уходит ввысь, на каменные арки, на суету голубей.
— Подумай, сколько крови стоило построить его.
— Да. И страданий.
— Власть церкви. Как это страшно.
— В новом государстве церкви будут превращены в музеи, в дома для собраний, в народные дома.
— Как люди с этим мирились? Они не роптали, хотя столетие за столетием тесали камень и платили налоги, чтобы священники могли возводить свои храмы.
— В новом государстве церкви будут приносить настоящую пользу.
— Значит, все они были построены не напрасно.
Давид и София любуются собором Святого Стефана, а их уста произносят слова, вычитанные из книг или родившиеся у них в головах. Конечно, власть церкви и священники — это ужасно, но все-таки она улыбается и предлагает:
— Давай войдем внутрь и полюбуемся витражами.
Их опьяняет обилие красок внутри собора; под сводами здание утрачивает свою тяжесть и строгость, становится легким, прозрачным, словно хрустальные сферы, словно небесный свод. Вокруг парят витражи.
Они молча ходят от одной цветной стены к другой. Он снимает шляпу и держит ее в руке, словно только что нашел.
Она хватает его за руку:
— Смотри!
Перед ними окно с розами. Очарованные, они долго любуются им.
После этого они уже не говорят о страданиях народа. Собор все-таки слишком красив. Они выходят на улицу.
Когда мы еще не могли говорить друг с другом,
все вокруг было игрой света, преломленного в цветном стекле.
Говорить? Беседовать? Ну разумеется! И не только наедине, но и в образовавшемся кружке сверстников, одни из которых хотели заниматься искусством, другие отдавали предпочтение политике, третьи были еще на распутье. Они облюбовали маленькое кафе, где регулярно собираются после выставок, спектаклей и концертов. София и Давид влились в этот кружок. Все сидят за круглым столиком. Уже не такие робкие, как раньше, более уверенные в себе, более открытые. Когда они до хрипоты спорят там на самые разные темы, через них проходит ось мироздания. Они обмениваются газетами и журналами. Теперь к ним присоединился и Ханнес. Он опубликовал в одном маленьком журнальчике свои первые стихи, опубликовал под псевдонимом, но все знают, кто автор, и, как положено добрым друзьям, превозносят его до небес. Можно подумать, что он написал Мариенбадские элегии, ему и самому так кажется, хотя тираж журнала не превышает трехзначной цифры. Все медленно приобретает форму. Здесь беседуют о чем угодно. Дома Софии уже приходилось участвовать в интеллектуальных спорах и беседах, и она свободно чувствует себя в этом обществе. Давид больше помалкивает. Она тихонько пожимает под столиком его руку — ручеек тишины течет от нее к нему. Потом эти разговоры представляются Давиду примерно так.
— Кьеркегор, — говорит один. — «Страх и ужас».
— Шеллинг, — говорит другой. — Боже мой!
— «Критика чистого разума». — Третий с таинственным видом стучит по столу.
— Освобождение масс, — врывается из другого разговора, идущего одновременно за тем же столиком. — Маркс и Энгельс.
— Я думаю, что Ведекинд… — громко и смело вмешивается какой-то толстяк, заглушая голоса политиков. Имена и слова. Имена и слова.
— Когда Герцль говорит, что…
— Но Е. П. Якобсен описывает, каким образом…
Щуплый, болезненный на вид юноша за угловым столиком кричит:
— Ницше!
Все вздрагивают и почтительно кивают головами. Они забыли о Ницше! Это недопустимо. Некоторое время они говорят о нем. Потом общий разговор распадается на диалоги — Ибсен Ибсен, Гауптман Гауптман, голоса голоса.
— Вагнер! — предлагает кто-то, но его сразу заглушают.
Здесь можно сидеть, навострив уши, и слушать, как это делает Давид, а потом бежать в библиотеку — искать те имена, которые как нечто само собой разумеющееся назывались в тот вечер. Таков их кружок. Их реторта, в которой все теории, взаимосвязи и смеси проходят испытание. Постепенно становится ясно, кто будет заниматься живописью, кто — писать, кто — философствовать. А кто вообще ничего не хочет добиться в будущем.
Давид не знал, что предпочитает он сам. И по правде сказать, это мало огорчало его. Но приходить сюда вместе с друзьями и Софией было куда лучше, чем сидеть дома. Он восхищался Софией, ее глубокими знаниями, ее интересом ко всему. Свои решения она принимала спокойно, серьезно и без громких слов — по искреннему убеждению. Она стремилась к осуществлению своих идеалов, не боялась ответственности, продолжала заниматься живописью, читать — и всегда оставалась самой собой.
Больше всего он любил ездить с нею в Венский лес. Там они не разговаривали ни об искусстве, ни о политике. Зато много говорили о цветах и растениях. София хорошо знала растительный мир, не путала валериану с калужницей и сосну с елью. Гуляя, она произносила странные, таинственные названия цветов: кошачья лапка, водосбор. Давид обычно бывал невнимателен на уроках естествознания и не видел связи между пыльными гербариями и живой флорой. За городом какой-нибудь синий цветок он так и называл Синим Цветком. Ему, конечно, приходило в голову, что у цветка должно быть какое-нибудь мудреное латинское название, но он его не знал. София же рисовала все цветы и знала их названия.
Часто они просто ходили молча. Такая прогулка была похожа на сон. Однажды София показала ему, как изменяются лепестки розы, от внутреннего до внешнего, и он, вернувшись домой, подошел к фортепиано и, не задумываясь о том, что делает, сочинил короткую мелодию — мелодию розы. София срывала лепесток за лепестком и раскладывала их на камне — верхние лепестки имели ярко выраженную форму сердечка, постепенно они становились круглее, нежнее и меньше. За ними без всякого перехода шли тычинки; странная внутренняя суть розы. Давид видел, как в лепестках варьируется тема сердечка. Все это он выразил в своей мелодии.
Потом, играя ее уже на свежую голову, Давид не мог понять, нравится она ему или нет. Не слишком ли сентиментальна? Он никому не показал ее, даже Софии — так же как не показывал ей и вообще никому свои стихи. Отнести же их по примеру Ханнеса в журнал…
Он хранил стихи в ящике, словно опасную тайну, боясь сам снова увидеть их и, быть может, обнаружить их несовершенство. Туда же он спрятал и сочиненную им мелодию.
В ту весну произошло много событий. В начале апреля София покинула родительский дом, вернее, у нее появился еще один. Этот переезд не был вызван каким-нибудь событием или бурной ссорой, это было спокойное сознание того, что пришло время жить самостоятельно. София уже давно брала уроки живописи и осенью собиралась поступать в академию. Дома же, у матери, по ее словам, ей не хватало тишины и покоя для серьезной работы. Да и лишнего места там для нее тоже не было. Фрау Мельхиор эта затея не нравилась, однако она не возражала. София сняла себе мансарду на Лаимгрубенгассе. Она сильно повзрослела.
В отношениях между Софией и Давидом тоже произошли перемены. Тихо зреющая дружба изменила свой цвет и накал. Их вдруг охватывала неистовая страсть, они целовались почти до исступления и потом испуганно отталкивали друг друга. Конечно, они говорили о любви, читали о ней. Но обнаружить в себе эту незнакомую взрослую, всепоглощающую страсть было страшно. Раньше они обнимались, держались за руки, прикасались друг к другу, целовались, торжественно и серьезно. Теперь же в них словно распустился цветок, непонятный и дикий. Они стали нервными, обидчивыми, иногда раздражительными. Бывало, София вырывалась из его рук, просила его уйти, оставить ее одну, а то… Однажды в конце апреля она выгнала Давида из своей мастерской…
Он, по обыкновению, приходит к ней после школы, чтобы посмотреть, как она работает, и в уголке потихоньку сделать уроки. Потом они могли бы сходить в кафе или просто прогуляться. Насвистывая, он поднимается по лестнице, стучит в дверь. Она открывает, в руке у нее кисть, волосы растрепаны. Глаза блестят, сегодня они у нее больше, чем обычно. Давид снимает ранец и хочет устроиться со своими учебниками, но чувствует — что-то изменилось. Она стоит рядом с мольбертом и ждет его. Он обнимает ее. Они падают на испачканный краской пол, рвут друг на друге одежду, их руки не знают преград, но вдруг София громко вскрикивает, отталкивает его, гонит прочь.
— Нет, Давид! Нет! Ты должен уйти. Уходи!
Давид в растерянности встает, ему стыдно, он гладит ее по плечу, просит прощения.
— Уходи!
— Я не хотел…
— Не говори чепухи! — Лицо у нее дергается, она не смотрит на него. — Вообще ничего не говори! Уходи! И не возвращайся, пока я не позову.
Проходит ужасная неделя, налитая свинцовой тяжестью. К тому же отец с матерью убеждаются в том, что они подозревали с самого Рождества: Давид вовсе не ходит каждый день к Ханнесу Шахлю; у их сына и наследника есть какие-то тайны; этого они не ждали, совершенно не ждали
Апрель подходит к концу. Наступает Первое мая, и вместе с ним начинается летняя жара, которая уже с утра плащом окутывает Вену. Днем жара становится невыносимой. Занятия в гимназии не приносят радости. В соответствии с правилами, во всех классах на окна вешают шторы, дабы прекрасная погода не соблазняла учеников, толкая их на подрыв общественных устоев, — так празднуют в гимназии приход лета.
Давид страдает. Но когда он последним покидает гимназию, ни с кем не разговаривая и невразумительно бурча в ответ на приглашение Ханнеса пойти вместе домой, София вдруг оказывается у ворот. Открыто, не смущаясь, она ждет его. Давид останавливается перед ней и молчит. Мальчики замечают их и смеются, но Ханнесу удается увести мальчиков с собой. Давид и София остаются одни. Она не смотрит на него. Он не смеет прикоснуться к ней.
— Пойдешь в парк на праздник, сегодня Первое мая? — Верно, они собирались… Он идет рядом с ней, по-прежнему не говоря ни слова.
Жарко. В парках и на улицах ощущается какая-то нервозность, лица у людей блестят от пота — эта внезапная удушливая жара раздражает и утомляет. Жизнь лихорадочно подгоняет людей. Лето, спешите жить.
Давид и София идут вдоль канала. Они не решаются взяться за руки — Давид боится, что кто-нибудь может их увидеть.
— Кто же? — удивляется она, но, поняв, что он просто не хочет, делает вид, что ей это безразлично.
Однако, когда они нечаянно касаются друг друга, в них словно гремят раскаты грома. Их лица пылают не только от жары. Один раз София пытается поцеловать его, но они тут же отшатываются друг от друга. По ее лицу пробегает дрожь. Она все время смотрит только в землю.
Они подходят к площадке, там гремит духовая музыка и произносят речи. В кафе на открытом воздухе пьют пиво. В празднике тоже ощущается что-то лихорадочное, ораторы как будто предчувствуют в удушливом воздухе скорую революцию. Предчувствует ее и публика, в небо летят шапки и ликующие крики. Звучит песня.
Там, в толпе, Давид осмеливается взять Софию за руку. С той минуты, как они пришли сюда, они не обменялись ни словом, даже не взглянули друг на друга. Но теперь она вкладывает свою руку в его — или наоборот? Руки у них горячие и влажные, Давид чувствует затвердевшие бугорки у нее на ладони. Работа оставила на ее руке свои следы. Давид вдруг представляет себе, как эта рука прикасается к вещам, держит кисть, карандаш, книгу, утюг. Расчесывает щеткой волосы. Теперь она держит его руку.
В сумерках на помост выходит хрупкая женщина средних лет. Она рассказывает о женском движении. И происходит чудо: она говорит так, что пьющие пиво изнуренные и утомленные жарой рабочие умолкают и выглядят пристыженными. Она говорит о героинях борьбы, называет громкие имена: Луиза Мишель, Эмма Голдман, Роза Люксембург. Нервное покашливание среди бородатых членов комитета по устройству праздника свидетельствует о том, что им это не по душе, но она их не слышит.
— Розу Люксембург, — говорит она, — то и дело бросают в тюрьму за ее революционную деятельность. А мы? Что делаем мы? — Атмосфера вдруг накаляется, слушатели уже не шумят, они восхищены и серьезны. Подходят все новые люди, привлеченные внезапно притихшей толпой, публика шикает на музыкантов.
Докладчица рассказывает о Розе Люксембург, и та предстает перед слушателями как живая, в очках, прихрамывающая, с вечной пачкой газет и бумаг в сумке…
— Слабая женщина, всего только женщина, скажете вы, господа. — Смех. — Но внешность, как всегда, обманчива.
Давид бросает взгляд на Софию — глаза у нее блестят, она зачарована, как и он сам. Но теперь они крепко держатся за руки и ни на секунду не забывают об этом. В середине рассказа о Розе Люксембург и рабочем движении в Германии София вдруг поднимает голову и смотрит Давиду в глаза. С силой стискивает его руку. Он вздрагивает — глаза у нее неестественно большие и черные, зрачки расширены. А у него?.. Давид понимает, что его глаза ничем не отличаются от глаз Софии. Неожиданно они уходят. Уходят в самый разгар аплодисментов и ликования, они спешат мимо духового оркестра, мимо желтых фонарей кафе, через темный парк, под деревьями, уже тяжелыми от листвы. Они почти бегут по улицам, заполненным возбужденными, смеющимися людьми. Они так и держатся за руки, понимая, что не могут отпустить друг друга, понимая, что не могут поехать на трамвае, потому что свет в вагоне все испортит.
Они бегут до самой Лаимгрубенгассе.
Наконец они в мансарде Софии. Дверь за ними захлопывается. София срывает с себя пальто и бросает его на комод. Потом открывает окно. Здесь, наверху, очень жарко, солнце нагрело крышу. Давид подходит к окну, у которого стоит София, и обнимает ее.
Пока они целуются, Софии кажется, что все вокруг словно растет, становится огромным — его тело, вещи, воздух и темнота. Но прежде всего сам Давид, которого она обнимает. Она дует ему в ухо, и его голова бессильно поникает, он всхлипывает. И она понимает…
Они стоят в темноте, в шаге друг от друга. Потом начинают раздеваться.
— Ты такая горячая, — шепчет он, когда они уже лежат в постели. Нежность ее кожи сводит его с ума. Сначала они только обнимают друг друга. Она испугана, ее желание нестерпимо, ей трудно дышать. Он нежно целует ее лицо. Ему тоже, наверное, страшновато…
Она тихонько отталкивает его от себя. Он становится в кровати на колени.
Розу Люксембург то и дело бросают в тюрьму за ее революционную деятельность, храбро думает София.
— Иди ко мне, — шепчет она.
Он судорожно сглатывает. София видит, что кровь отхлынула у него от лица. Она тоже очень бледна.
— Иди же, — выдыхает она.
Он проникает в нее. Она слабо вскрикивает, глаза у нее зажмурены. Потом он прижимается лицом к ее шее.
А дальше будто большая волна поднималась и замирала, поднималась и замирала. Вначале они растерялись, не зная, можно ли ей довериться. Но постепенно их движения становились более уверенными, каждый ощущал, что сейчас происходит с другим, София обхватила Давида руками и вся обвилась вокруг него, она дышала в такт его дыханию.
В этом дыхании — вся ее воля и желание, Давид их слышит, чувствует, ее желание еще сильней, чем его. Он проникает в нее еще глубже; на мгновение ему видно ее лицо, оно расплывается, словно она плачет. Она цепляется за него и вскрикивает коротко и жалобно; раньше он не понимал, как она красива. Они ощупью ищут дорогу, у них нет опыта, и потому открытие увлекает их за собой. Как это просто — он удивлен, до чего же все просто. Теперь она еще крепче держит его. Она похожа на богиню. Он всхлипывает.
Потом они долго лежат, все еще сплетясь друг с другом, она смотрит на его лицо, оно осунулось, в чертах появилось что-то новое. Она запускает руки в его вьющиеся волосы.
В ту ночь еще два раза они были морем, бьющимся о берег, волной, поднимающейся и замирающей в солнечном свете. И в водопаде света между землей и морем они видели ребенка с поднятыми руками.
Еще два раза. Потом наступило утро, и с утром пришел дождь. Вода журча бежала по крыше. Вдали гремел гром. Серый утренний свет скользнул в комнату. Они засыпали и просыпались, сон и явь смешались друг с другом, с шумом дождя и с горячими, пронзительными воспоминаниями этой ночи, еще такой близкой. Уже сквозь дрему Давид с удивлением спросил у Софии, почему здесь пахнет землей.
Землей? — пробормотала она. И в самом деле пахло землей. Это был свежий и теплый аромат почвы.
Да, ты прав, прошептала она.
Но откуда же здесь земля, здесь, в городе?
Ничего странного, сонно ответила София. Все это — она прикоснулась к балке у них над головой — давно отсырело и прогнило. Это тоже земля.
Она погладила его по животу. Он лежал, слушая журчание воды, вдыхал аромат дождя, почвы. И их самих.
К тому же на окне горшки с цветами…
Но… начал он.
Не говори ничего, сказала она. Спи.
Ее тело заполнила горячая сытая темнота. Сейчас ей хотелось тишины. Он послушно лег поудобней, уткнувшись лицом ей в шею.
А за окном с земли, с полей поднялась новая дождевая туча и легкими, нежными волнами накрыла город. Дождь стучал по крыше, Давид слушал этот мягкий стук, слушал и сливался с ним. Он вздохнул.
И вместе с дождем пришел сон.
Вокруг нас всегда стоит тишина. Никто и ничто не нарушает ее. Ни голоса, ни слова. Я черпаю из темного колодца моего детства и даю тебе напиться.
Ты — ответ на вопрос, о котором я даже не знал.
Той весной все изменилось. Таинственная встреча, необъяснимая связь, начавшаяся в Ишле почти три года назад между двумя детьми, даже не понимавшими, что именно началось тогда между ними и чем могло кончиться, теперь обрело название. Преобразило их. За короткое время они оба совершенно изменились. После той ночи они почти не показывались в кафе среди друзей, они забыли обо всем — о струнном квартете, об уроках живописи, о театре, о походах в галереи и — последнее относится к Давиду — о школьных занятиях и домашних заданиях. Они упивались друг другом, любили друг друга до изнеможения, до бессилия, но были счастливы. Когда Ханнес однажды мягко, по-братски призвал Давида к умеренности (Давид отстал по некоторым предметам, и Ханнес, понимая, чем это может кончиться, беспокоился за друга), Давид разразился счастливыми слезами. Он был счастлив и плакал потому, что его чувства не поддавались никакой логике. Вытирая слезы, он пытался объяснить Ханнесу, что не надо за него тревожиться — он боготворит Софию, и он обрел поэзию в живой жизни, нашел то, что Поэт в Wiederfmden назвал «meiner Freuden susser, lieber Widerpart!»[85] (года два назад Давида и Ханнеса смущало понятие «любимый враг», они считали его слишком смелым). Теперь же Ханнес — поэт! — неправильно понял Давида.
— Но ведь это всего лишь девушка, — осторожно сказал Ханнес, сам уже познавший не одну девушку.
— Всего лишь?
— Да. В мире их полно. Я с большим уважением отношусь к Софии… но вы же все равно не можете пожениться.
— Я об этом и не говорю. Мы уже… — Голос изменил Давиду, что оказалось кстати, а то бы он произнес что-нибудь очень высокопарное. Вместо этого он просто сказал: — Ханнес, по-моему, ты меня не понял.
— Я только имел в виду… Давид, будь осторожней, не позволяй чувствам руководить вами. Вы еще слишком молоды… мы все слишком молоды… ты просто безумец…
— Ничего подобного я не слышал со времен ротмистра Риндебрадена.
— Жизнь имеет и практические стороны, Давид. Прислушайся к моим словам. Я не хочу омрачать вашего счастья, но вы должны понять, ведь вы считаете себя радикалами… По-моему, ты просто сошел с ума.
— В таком случае это самое приятное из всего, что со мной было.
— Мир отнюдь не таков, каким его нам представляет поэзия. Счастье не может длиться вечно. Поверь мне. Ведь я пытаюсь писать стихи.
— Да, но об этом ты ничего не знаешь. Неужели нельзя понять, что один раз из миллиона мир случайно образумился и поэзия оказалась права? Может, это и есть тот самый единственный раз…
— Ты романтик, Давид, и не понимаешь, о чем говоришь. Ты будешь либо разочарован, либо оскорблен. Рано или поздно что-то вторгнется в твое счастливое опьянение; ты взмоешь на облака счастья и… упадешь с этой высоты. Вас теперь почти не видно в кафе. Это меня не касается, вы всегда можете вернуться обратно, поодиночке или вместе, как угодно. Хуже то, что ты провалишься на экзаменах. И твои родители узнают о Софии, это только вопрос времени. Семья Мельхиор в Вене известна, и, может быть, об этом уже говорят. Я слышал, как твой отец разговаривал с моим. Торговец музыкальными инструментами Бляйернштерн и адвокат Шахль! Ты бы их только слышал! Отца очень огорчает мое увлечение поэзией, он боится, что ничего путного из меня не выйдет, но его огорчение — ерунда по сравнению с тем, какое испытал твой отец, увидав твои последние отметки. Огорчение твоего отца не имело границ. Ты бы слышал, как дотошно он расспрашивал моего отца, словно тому что-то известно. Но рано или поздно все всплывет наружу. Я, конечно, только друг. Друзьям не положено вмешиваться. Но меня беспокоит, что ты паришь слишком высоко, слишком связал себя… Что будет питать вашу любовь? Какова ее суть? Боюсь, ты сам сделаешь несчастным себя или ее.
— Ты не понимаешь, Ханнес. Напрасно я пытался тебе это объяснить. Я должен связать себя. Должен взлететь высоко. Я уже связан. У меня нет выбора.
— Идиот! Ты появляешься на людях в грязном воротничке, бледный как смерть, читаешь стихи и говоришь глупости. Зачем я тогда, в лагере, столкнул тебя на берег!
— Но все-таки это сделал ты. Ты, и никто другой.
— Да. И самое ужасное, что мне хотелось бы, чтоб было наоборот. Самое ужасное, что я тебе завидую. Завидую черной завистью.
Давид усмехнулся.
— Нечего смеяться, — сказал Ханнес. — Ничем хорошим это не кончится. Но я открою тебе одну тайну, Давид, о ней не знает никто: я до сих пор молюсь перед сном.
— К чему это ты? — растерянно спросил Давид.
— Я молюсь за всех хороших людей, каких знаю, и за вас тоже. Я не свихнулся, это своего рода душевная гигиена. Я молюсь за вас. Потому что вы оба ничего ни в чем не смыслите. Вы пленники своей глупой мечты, и я молюсь о том, чтобы вы не стали несчастными.
Давид опустил глаза. Ему было неловко. Ханнес тоже выглядел смущенным. Они простились без обычной сердечности.
Нет, Ханнес решительно ничего не понял. И вскоре Давид забыл об их разговоре. Как забыл и ту тяжелую, свинцовую неделю перед Первым мая. У них с Софией все шло по-прежнему. Наверное, молитвами Ханнеса Давид все-таки сдал экзамены, а его родители до сих пор не узнали об этой любовной истории.
София в те дни была молчаливей, чем обычно. С Давидом она оставалась нежной и внимательной. Иногда у нее был отсутствующий вид, иногда казалось, что она чем-то встревожена, но если он спрашивал, в чем дело, она не отвечала. Это и соединяло, и разлучало их. В минуты близости Давиду открывалось в Софии то, чего он прежде не знал. Тогда она становилась чужой; он любил чужую.
Но вот наступили летние каникулы и разлука. София собиралась ехать в деревню вместе с матерью. Там она хотела наверстать упущенное в своих занятиях живописью. Давид почти все лето должен был провести в городе.
Он не боялся разлуки. И был в душе совершенно спокоен, когда София в последний день пригласила его на чай к своей матери. Тем более ему было трудно объяснить то, что там случилось. Он уже больше не стеснялся фрау Мельхиор. Они болтали о погоде, о политике, о летнем отдыхе и о недавних выставках. Посреди какой-то фразы Давид перевел взгляд с фрау Мельхиор на Софию, сидевшую на диване, и вдруг у него из глаз потекли слезы. Это было непостижимо. Фрау Мельхиор проницательно посмотрела на него, потом на дочь.
Давид смущенно поднялся, попросил прощения, растерянно пожелал им хорошего лета и бросился к двери.
София проводила его.
— Мне так стыдно, — проговорил Давид уже на лестнице.
— Ничего страшного. — Она взяла его за руку, печально улыбнулась. — Ничего страшного, Давид.
— Мне без тебя будет грустно.
Она заставила его замолчать, приложив ему к губам палец. Стройная, светлая, она, словно издали, наблюдала за ним — так она обычно рассматривала свои этюды. И опять она показалась ему чужой.
— Ступай, — тихо сказала она. — Не надо ничего усложнять. До свидания, Давид.
Он немного помедлил. София сильно изменилась в последнее время. Именно эта разница между прошлой и настоящей Софией так взволновала его в гостиной. Она стала очень красивой, очень взрослой. У нее появилась новая осанка, новая манера держаться. Может, и другие все видели и понимали. Может, и фрау Мельхиор все понимала. Перед Давидом стояла новая София. И в этой новой Софии была частица его самого.
Они простились.
В то лето Давид утратил всякую застенчивость. Письма, страница за страницей, говорили о его одиночестве и тоске. Ее письма были спокойны и сдержанны, в их сдержанности таился чуть ли не укор. Он не замечал этого и писал как одержимый, писал стихи и, забыв о всяком стыде, посылал их Софии. Тоска по ней, которая прежде была тиха и благотворна, теперь превратилась в чувство, лишавшее его сил и доставлявшее ему физические страдания. Это было как наваждение. Он молил Софию пораньше вернуться домой, совершал долгие одинокие прогулки, говорил вслух сам с собой или с ней, словно она была рядом. Прохожие оборачивались и украдкой смотрели на него.
В сентябре София вернулась. Давиду в кафе сказали, что она в городе, и уже несколько дней. Он купил цветы, дорогой альбом по искусству и бросился к ней в мастерскую на Лаимгрубенгассе.
Там он обрушил на нее свою боль, тоску и радость, он целовал ее, обнимал, говорил не умолкая, как мучился без нее, упрекал за то, что она не сообщила ему сразу о своем возвращении, — разве она не понимает, что он чуть не умер от тоски? Дорогая, любимая, его погибель, боль, горе, мука! Какое счастье снова видеть ее! Теперь они будут вместе всю осень, он утопит ее в своей любви, в благодарности, в цветах — я не могу жить без тебя!
Она улыбнулась, поцеловала его в благодарность за подарок. Но между ними словно чего-то недоставало или, напротив, появилось что-то новое. Давид растерялся.
Потом они бросились в постель. В самое важное мгновение Давид почувствовал что-то неладное, и все же у него снова вырвалось:
— Я не могу жить без тебя!
Она спокойно, но твердо отстранила его, легла на бок и спрятала лицо в подушку. Либо ей было неприятно, либо она рассердилась.
— София! Прости. В чем я провинился? Просто мне хочется, чтобы ты была со мной, постоянно, всегда.
Но она не позволила ни утешать, ни уговаривать себя. Далеко не сразу они обрели то, что напоминало прежний покой. Давид долго лежал на спине и задумчиво смотрел в потолок. Вдруг она повернулась к нему, положила голову ему на плечо и заснула.
В следующие недели все было почти так же, как раньше. Но теперь они были поглощены не только собой. Они снова посещали свое кафе, ходили в галереи, театры, бывали на концертах и лекциях. София выдержала приемные испытания, и теперь почти все ее время было отдано живописи. Она целиком ушла в работу и много общалась с новыми друзьями. Давид цеплялся за Софию, его мироощущение свилось в тонкую невидимую нить, связывавшую его с ней. Он продолжал писать ей стихи, продолжал говорить, что безумно ее любит и никогда не сможет жить без нее.
В ноябре в Бургтеатер поставили первую часть «Фауста». Спектакль с восторгом приветствовали все театралы города. Особенно восторгались Фаустом. В тот вечер, когда София с Давидом были в театре, публику ожидал сюрприз.
Зал потихоньку начинал гудеть, ждали поднятия занавеса, спектакль запаздывал уже на несколько минут.
На авансцену вышел человек в черном костюме:
— Ваши высочества! Дамы и господа! Театр императора Австрии и короля Венгрии вынужден сообщить вам, что из-за болезни мы не увидим сегодня господина Майера в роли Мефистофеля. — Зал удивленно и разочарованно загудел. — Однако в последнюю минуту знаменитый актер Макс Еннер, который вот уже несколько лет выступает в Берлине, а сейчас находится в Вене с частным визитом и посетил наше вчерашнее представление… Итак, господин Еннер в последнюю минуту выразил согласие выступить в сегодняшнем спектакле в роли Мефистофеля, которую, как ваши высочества и почтеннейшая публика помнят, он уже исполнял на этой сцене.
Настроение в зале мгновенно переменилось. Публика заревела от восторга, кто-то даже крикнул «браво», вероятно вспомнив, как несколько лет назад Макс Еннер положил Вену к своим ногам. Он был широко известен в театральном мире и позволял себе отступать от обычных трактовок классических ролей. К сожалению, этот актер, в гениальности которого никто не сомневался, в последние годы выступал в Берлине. Отъезд Еннера сочли за проявление высокомерия, ведь Берлин — это воронье гнездо… Теперь же Еннер был мгновенно прощен. Осчастливленная публика разразилась аплодисментами, заглушив ими извинения представителя дирекции: в спектакле может произойти незначительный сбой — господин Еннер не знаком с режиссурой этой постановки.
— Вот увидишь, он будет великолепен, — шепнул Давид Софии. Они сидели на галерке, на самых дешевых местах. — Ты видела его раньше? — Триумф Еннера в Вене пришелся на то время, когда Давид еще не ходил в театр.
— Нет. Никогда, — шепотом ответила София и схватила Давида за руку.
Занавес поднялся. Режиссер опустил Посвящение и Театральное вступление и сразу начал с Пролога на небе.
Седьмое небо. Облака и тюль. Ангелы и звезды легко и грациозно проплывали по сцене. Но в тот вечер публика не позволила себе очароваться этой красотой. Не особенно тронуло ее и выступление трех архангелов. Все чего-то ждали. Господь Бог, неприступный и безмолвный, сидел на своем троне и тоже ждал.
На сцену боком вползло черное бесформенное существо, оно скользило, как насекомое. Вдруг существо приподнялось и, скрывая лицо плащом, вскинуло одну руку, точно летучая мышь взмахнула крылом.
Потом показалось белое лицо, еще застывшее, невыразительное, но крупнее и ярче, чем лица других актеров. Откуда-то издалека до зрителей донесся голос этого существа. Он заполнил весь зал, хотя актер говорил почти шепотом:
По залу словно пробежал холодный ветер. София сжала руку Давида. Ей тоже стало зябко.
Существо, до сих пор стоявшее неподвижно, скорчило презрительную гримасу, потом как-то почти незаметно перенеслось к трону, на котором сидел Господь, и вкрадчиво улыбнулось. В зале послышались смешки, но они тут же прекратились. Давид был потрясен дикцией и техникой Еннера. И вместе с тем его полнейшей естественностью…
София не отпускала руку Давида. Когда Мефистофель на сцене огрызнулся, что покойникам предпочитает свежие, живые тела, она вздрогнула так сильно, что Давид невольно взглянул на нее. Она была бледна как смерть. Глаза расширились, ноздри трепетали. По-видимому, она даже не замечала, что крепко сжимает его руку.
Когда первая сцена кончилась и Мефистофель исчез, София словно очнулась, поняла, где находится, и отпустила руку Давида.
Спектакль продолжался. Это был, без сомнения, триумф Макса Еннера. Мефистофель затмил всех остальных, затмил Фауста и Маргариту, он манипулировал ими, словно дергая за невидимые нити. Иногда случались небольшие огрехи из-за того, что Еннер не знал своего места в массовых сценах. Но даже его небольшие ошибки производили впечатление дьявольских проделок. У него все было неожиданно. Никто не знал, что еще он сейчас выкинет. Это создавало особое напряжение и приводило других актеров в замешательство. Он повелевал всеми.
Давид был в восторге. София — та просто не владела собой. Всякий раз, когда на сцене появлялся Мефистофель, она, как во время Пролога, стискивала руку Давида и замирала. В антракте она не вышла в фойе, но села на лестнице, положив голову на руки… Она так и осталась сидеть на лестнице, когда Давид пошел выпить воды и подышать свежим воздухом.
Но вот спектакль кончился и грянул гром аплодисментов, София не аплодировала. Не улыбалась. Лицо у нее словно застыло. Макс Еннер много раз выходил кланяться. Он снял свою «дьявольскую» шапочку, и под ней обнаружилась неожиданно светлая, ржаная копна волос. С сердечной и усталой улыбкой, такой странной на лице Мефистофеля, он приветствовал публику и поднимал цветы, которыми его забросали.
По дороге домой София все время молчала. Только через полчаса Давид осмелился заговорить с ней. Но и тогда она отвечала односложно.
На Лаимгрубенгассе она обняла его и крепко прижалась к нему. Что-то шепнула на ухо. Потом отпрянула и скрылась в подъезде.
Ничего не понимая, он пошел домой.
Два дня Давид не видел Софии. Ему было не по себе, плохо спалось. Он заходил к ней, но не застал. Наверное, он мог бы застать ее у матери, но пойти туда без приглашения он не решился. Он успокаивал себя тем, что у Софии много работы.
На третий день Давид зашел в кафе, чтобы повидаться с Ханнесом, и неожиданно застал там Софию. Она сидела за тем же столиком, что и Ханнес, и разговаривала с каким-то незнакомым человеком.
Давид хлопнул Ханнеса по плечу. Ханнес побледнел, криво улыбнулся Давиду, но не сказал ни слова. Давид подошел к Софии, которая еще не заметила его появления и продолжала говорить с незнакомцем. Давид осторожно прикоснулся к ее затылку. Она вздрогнула и подняла голову.
— Давид! — София улыбнулась. — Рада тебя видеть!
Он опешил от удивления. Обычно она не так сним здоровалась. Теперь и незнакомец обратил внимание на Давида, встал и протянул ему руку. Это был высокий голубоглазый блондин лет сорока с небольшим; статный, хорошо одетый, в очках; волосы напомажены. Его лицо с правильными крупными чертами излучало спокойствие и благожелательность. Давид пожал протянутую руку — большую, теплую и надежную.
— Давид, — сказала София, — это Макс Еннер. Макс, это Давид Бляйернштерн.
— Очень приятно, господин Бляйернштерн, — приветливо сказал актер. — София говорила мне о вас.
Давид не сразу понял смысл сказанного.
— Очень рад… господин Еннер, — пробормотал он наконец и опустился на стул. Неужели это возможно? Неужели этот приятный дружелюбный человек недавно вечером потряс весь Бургтеатер? О том спектакле ходили слухи, это была сенсация. Еннера просили еще раз выступить в роли Мефистофеля, но настоящий исполнитель уже выздоровел, и Еннер из солидарности с коллегой отклонил это предложение. Но почему он здесь? Посетители за соседними столиками с любопытством поглядывали на актера, сидевшего с тремя ничем не примечательными молодыми людьми.
— Я слышал, вы и София были в театре в ту среду? — сказал Еннер, чтобы помочь Давиду прийти в себя.
— Да… Нам очень понравилось. — Давид покраснел.
Актер дружески кивнул.
— Приятно снова оказаться в Вене, — сказал он, не спуская глаз с Давида. Давид робко улыбнулся. — Приятно встречаться с молодыми, ведь все важное происходит среди молодежи. Я читал стихи господина Шахля в журнале «Ахорн» — я пытаюсь следить за всем, хотя и живу теперь далеко от Вены… Мы как раз говорили об этих стихах.
Давид промолчал. В голове у него было пусто.
— Я сказал господину Шахлю, что мне его стихи кажутся очень музыкальными, — продолжал Еннер. — Быть может, им еще недостает ясности мысли, но они необыкновенно музыкальны.
— Еще раз спасибо, господин Еннер, — гордо сказал Ханнес и завел долгий разговор о поэзии, о том, что стихи, прочитанные глазами и на слух, воспринимаются по-разному… Давид не вникал в смысл его слов.
Еннер отвечал сдержанно и непринужденно. Время от времени он бросал взгляд на Софию и Давида, словно желая вовлечь их в разговор, и дружески улыбался Давиду, который никак не мог справиться со своей застенчивостью. София поняла его состояние и тихо сказала ему, пока Еннер и Ханнес были заняты своим разговором:
— Макс — друг мамы. Раньше он часто бывал у нас дома.
— Угу. А мне казалось, ты говорила…
— Что? — София отвела глаза.
— Нет… — сказал Давид. — Нет, ничего. Где же вы теперь встретились? У мамы?
— Да. Макс хотел повидаться со мной, ведь он знал меня еще ребенком. Он навестил маму, и она послала за мной…
— Наверное, это было очень приятно? — Давид неуверенно улыбнулся, но тут же в нем всколыхнулось жгучее чувство тревоги и страха.
— Макс захотел познакомиться с тобой, и мы с ним пришли сюда. Мы пришли ради тебя. Я думала, что ты здесь. Но нашли только Ханнеса. Теперь он завладеет Максом на весь вечер.
Перед мысленным взором Давида вдруг возникла разбитая витрина с торчащими обломками стекла. Что-то мучило его, что-то, чего он не мог, но непременно должен был вспомнить. София по-прежнему избегала его взгляда и во все глаза смотрела на Еннера.
— А не выпить ли нам? — весело предложил Еннер.
На столе появилась бутылка вина.
Остаток вечера превратился в настоящий кошмар, особенно после того, как Давид выпил и потерял контроль над собой. Он не привык к алкоголю, и уже после второй рюмки у него зашумело в голове. Ему хотелось показать, что он нисколько не стесняется и вообще ничего не боится. Поэтому он громко и оживленно говорил с Еннером, улыбался, смеялся, спрашивал, можно ли играть дьявола, не становясь дьяволом хотя бы на время спектакля. Наверное, в Еннере и вообще есть что-то дьявольское? Знаком ли он с дьяволом? Знаком лично? София метнула на него сердитый взгляд, но Еннер отвечал без малейшего раздражения:
— Это трудный вопрос, мой юный друг. Гораздо труднее, чем ты думаешь. Если дьявол существует, он должен быть настолько злым и безобразным, что никто не осмелился бы встретиться с ним с глазу на глаз. Он был бы пострашней всех ужасов войны, в его смехе звучал бы злобный смех всего мира. Такое существо нельзя изобразить на сцене. Я играю не дьявола.
— Вот как? — высокомерно удивился Давид. — А кого же?
— Я пытаюсь играть актера, который играет дьявола. Думаю, иначе сыграть Мефистофеля невозможно. Это не так просто, как может показаться на первый взгляд.
— Но этот актер, этот шут, находясь на сцене, тоже должен нести в себе некий заряд зла, чтобы быть убедительным?
— Да, — серьезно согласился Еннер, — Думаю, это верно.
— Конечно верно. — Давид вспылил. София хотела остановить его, но Еннер успокаивающе прикрыл своей большой ладонью ее руку и продолжал:
— Как ни странно, — он обращался к Давиду, — зло, которое актер должен изобразить, он, безусловно, должен отыскать в себе самом. Но актер не может просто сыграть зло, живущее в нем, — оно не будет похоже на настоящее, ему будет недоставать подлинности. Он должен воссоздать это зло средствами искусства. И тогда он уже забывает о зле или темных силах внутри себя. Он заряжается новой силой, силой света. Пусть публика воспринимает это как поток адской тьмы, для него самого — это свет, доброта. Необходимо помнить о разнице между внешностью и сущностью, между иллюзией и действительностью. Цель актера в том, чтобы зло выглядело как зло. В жизни носители зла часто выглядят вполне невинными и безобидными. А вот безобидный Мефистофель на сцене был бы просто смешон.
София и Ханнес благоговейно кивали, слушая Еннера, но Давиду все казалось словесной игрой, жонглированием понятиями, лишившимися в результате этого своего истинного смысла. Если бы Давид был трезв, он бы, наверное, все воспринял иначе. Но теперь в нем вспыхнула злоба против этого приятного и дружелюбного артиста. Он заметил, что Еннер не отпустил руку Софии, она же сама высвободила ее не сразу. У Давида от слез сдавило горло, ему хотелось опрокинуть столик, хотелось задушить Макса Еннера. София не сводила с Еннера широко открытых глаз. Артист еще раз коснулся ее руки, тонкой, белой руки, и на Давида навалилась нестерпимая тоска. Он окончательно опьянел. Он вспоминал потом, что говорил без умолку, но не мог поколебать уверенность Еннера или произвести впечатление на Софию; он помнил, что Еннер заботливо помог ему избежать скандала, помог уйти, как помог бы отец или взрослый друг. Он вывел Давида на улицу. Давида вырвало. Еннер вытер ему лицо своим носовым платком. Это было особенно унизительно. Потом появилась София и, не пожелав ему доброй ночи, ушла под руку с Еннером.
Ханнес довел Давида до дому и погулял с ним, пока Давид не протрезвел настолько, чтобы выдержать родительский гнев.
— Да плюнь ты на него! — успокаивал он Давида, когда они уже в четвертый раз шли вокруг квартала. — Он скоро уедет к себе в Берлин. Забудь о нем!
— Ханнес, мне так тяжело.
— Ты просто пьян.
— Нет, Ханнес, это что-то другое…
— Ты ревнуешь. А это смешно. К таким, как он, не ревнуют. Это же просто глупый актер с громким именем.
— Но домой она ушла с ним!
— Ну и что? Ты же был не в состоянии проводить ее.
— Да, но ты мог бы…
— Я? Я должен был проводить тебя. Не мог же я оставить тебя в таком состоянии. Или ты хотел, чтобы тебя проводил Еннер? Поднялся к вам, познакомился с твоими родителями… Возьми себя в руки, Давид. Между прочим, его фамилия вовсе не Еннер.
— Что ты хочешь сказать?
— Еннер — это актерский псевдоним. Его настоящая фамилия Эрршлинг. Херрготт Эрршлинг, если это тебя утешит.
Давид через силу засмеялся.
— Не позволяй чувствам брать над собой верх, — сказал Ханнес. — Ты как былинка на ветру.
— Да, но разве ты не видел…
— Я все видел, — честно ответил Ханнес. — Не буду отрицать, кое-что и мне бросилось в глаза… Но это еще ничего не значит. Не обращай внимания.
— А зачем она привела его в кафе, если шла, чтобы повидаться со мной?
— Перестань! Может, она просто хотела доставить тебе радость, познакомить с известным артистом? А ты весь вечер вел себя глупейшим образом. Прости мне эти слова.
— Я знаю, — тихо сказал Давид. — Но я так испугался. Понимаешь, Ханнес, я обещал ей…
— Это меня не касается, — решительно прервал его Ханнес. — Она привела Еннера, потому что хотела познакомить тебя с ним. Не для того же, чтобы доставить ему удовольствие! Должно быть, она думала, что ты восхищен им, да и я тоже так думал. После этого спектакля ты только о нем и говорил.
— Да-да. Я все понимаю, но тут что-то совершенно другое. Между ними что-то есть.
— Не обращай внимания, — тихо повторил Ханнес. — Делай вид, что все в порядке. Еннер через несколько дней уезжает в Берлин. Этот сезон он будет выступать там, и следующий тоже. Извинись перед Софией за свое глупое поведение и забудь этого господина Херрготта Эрршлинга.
Давид благодарно кивнул другу.
— Как ты себя сейчас чувствуешь, готов к встрече с родителями?
Когда Давид через неделю увидел Софию, он, по совету Ханнеса, попросил у нее прощения. София снова стала самой собой, ее неприступная отчужденность исчезла. Она обрушила на Давида свою любовь, словно тоже просила за что-то прощения. Давид был смущен и обрадован. Долгое время они даже не вспоминали о Еннере.
Но что-то все-таки произошло, что-то изменилось, что-то осталось недосказанным и стояло между ними. Прежде всего это выражалось в смене настроений у Софии. Порой она бывала с Давидом такой, как всегда, близкой и нежной. Но вдруг без всякой причины замыкалась, отвечала невпопад, смотрела невидящим взглядом, избегала Давида, ссылаясь на занятость… Она и вправду была очень занята. Правда, раньше это не мешало им быть вместе. Давид снова начал засыпать ее стихами и письмами, а также другими знаками внимания — подарками, книгами.
Иногда София бывала грустной, и у Давида не хватало мужества спросить, в чем дело. В глубине души он знал причину, предчувствие говорило ему, что это связано с Еннером. Но он цеплялся за надежду: если делать вид, что ничего не случилось, между ними все останется по-прежнему. Ему не приходило в голову утешить Софию, понять ее. Зато он не скрывал, что несчастен, и своими знаками внимания словно упрекал ее в непостоянстве. Перед Новым годом он увидел у нее на комоде конверт, лежавший адресом вверх: Берлин 3, Максу Еннеру…
— Так ты переписываешься с Еннером? — ревниво спросил Давид.
— С Максом? Да, мы переписываемся.
Давид многое отдал бы, чтобы не видеть этого конверта; в тот вечер им с Софией было так хорошо, они долго гуляли, играли в пятнашки, даже пели. Теперь все испорчено.
— Значит, для него у тебя есть время? — взорвался Давид.
София отложила кисть и подошла к нему.
— Давид, — умоляюще проговорила она. — Ну почему ты такой несносный?
— Несносный! — Он был задет. — По-моему, это ты стала несносной. Что у тебя с этим человеком?
— Что у меня с ним? — София отвела глаза. — Мы переписываемся. Он старый друг нашей семьи… Я уже говорила тебе.
— А в театре ты сказала, что никогда его не видела.
— Правда? Не помню.
— Ты лжешь. — Давиду стало грустно.
— Я правда не помню, чтобы я так сказала. Может, я имела в виду, что не видела его на сцене.
Ее глаза были полны черного отчаяния. Она не смотрела на него. Неужели она лжет? Зачем?
— И о чем же вы пишете друг другу?
— О многом. Об искусстве. О том, что происходит в мире. О том, что нас интересует… О чем вообще люди пишут друг другу? К тому же это не твое дело.
Давид помолчал, потом спокойно спросил:
— А ты заметила, что мы с тобой уже не разговариваем, как прежде? Почти не разговариваем. Что-то изменилось.
— Да, Давид.
— Теперь ты обмениваешься мыслями с ним?
— А если и так? Ты всегда говоришь только о себе. О своей тоске, о своей любви, о нас с тобой, и больше ни о чем. Что, по-твоему, нас ждет? Благопристойный брак? И так уже до самой смерти? Мне этого мало. Человек должен двигаться вперед. — Она была беспощадна. — Пойми, я хочу двигаться вперед. Хочу расти и учиться. Я должна быть свободна.
— Значит, тебе нужна свобода!
— Под колпаком расти невозможно.
— Я не колпак для тебя.
— Нет, Давид, иногда ты бываешь и колпаком. — Она улыбнулась ему немного смущенно.
— Что же я должен сделать?
— Ты тоже должен быть свободным. Независимым и смелым. Как в тот раз, когда ты скатился к нам на берег озера. Когда не сказал, что я твоя девушка, хотя видел, что мне этого хотелось. Когда убежал от меня в последний вечер в лагере. Когда не ходил осенью в Шёнбрунн. Если ты хочешь, чтобы я любила тебя.
— А сейчас ты меня не любишь? — тихо спросил Давид.
— Нет, сейчас не люблю.
— Но я же люблю тебя!
Она промолчала.
— Ты слышишь, София?
— Нет, — сказала она, — сейчас ты хочешь только владеть мной.
— Чепуха! А что, по-твоему, надо от тебя этому Еннеру? Ты знаешь, какая у него репутация?
Она не ответила. В ее глазах опять мелькнуло отчаяние.
— Ты его любишь?
Никакого ответа.
— Однажды, — начал Давид дрожащим голосом, — однажды ты рассказала мне… о том, что случилось, когда ты была еще девочкой. Это был он?
— Да. — София быстро кивнула. — Он.
— Расскажи мне.
— Нет, — сказала она. — Теперь уже поздно. Я могла бы рассказать тебе раньше, если бы ты спросил. А сейчас я не хочу говорить об этом. Не могу. За это время ты написал мне слишком много стихов.
Внутри у Давида что-то оборвалось. Он с удивлением понял, что ему хочется ударить ее.
— Тогда, — сказал он, — тогда ты просила меня…
— Хватит, Давид. Не надо. Я помню, что я говорила, но тогда ты этого не понял, не понимаешь и сейчас.
В глазах у Давида стояли слезы, ему хотелось поскорей уйти отсюда, бежать от всего. Он пошел к двери. Неожиданно София оказалась перед ним, схватила за волосы и притянула его голову к себе. Несколько секунд она смотрела на него. На миг Давида охватила необъяснимая радость. А потом — беспросветное отчаяние. Он выбежал на улицу.
Давида Бляйернштерна и Софию Мельхиор разделила ночь. По ночам все дороги свинцово-серые, фонарей нет, и там, где они идут, нет верстовых столбов. Каждый сам по себе, они идут ночью в этом царстве разлуки.
Ночью нет границ. Ты вспоминаешь мечты, узнаешь то, чего прежде не знал. В сонной глубине кто-то проходит мимо и зовет тебя. Дорога ведет в темноту.
Сегодня ночью Давид грезит о ней. Но грезит ли она о нем?
Они врозь. Они уже не Они. Теперь они — Он и Она. Раньше вокруг них был свет. Теперь — тьма.
— Давид? Ты? Очень рада! Какая неожиданность! Мы не виделись, наверное, уже месяца два…
— Добрый вечер, фрау Мельхиор. Надеюсь, я не помешал?
— Нет, нисколько, но…
— Как вы поживаете?
— Спасибо, более или менее. В жизни бывает всякое: вот, например, на днях я разбила очень дорогую вазу, но зато в тот же день получила прелестное письмо от моей старой подруги…
— Вы разрешите мне зайти, фрау Мельхиор?
— Да-да, конечно! О чем только я думаю… Не стой под дождем. У меня сегодня небольшой вечер… обычная компания, но если тебя это не смущает, милости прошу…
— Большое спасибо, фрау Мельхиор. Горничная не впустила меня, поэтому я попросил ее позвать вас.
— Давид, милый, ты насквозь промок! Что случилось? Ты ужасно выглядишь.
— София у вас?
— Нет. Но я жду их немного позже.
— Их?
— Да, — Фрау Мельхиор смутилась. — А ты не знал? Макс Еннер в городе. Уже две недели. Думаю, он приехал из-за Софии. Они куда-то пошли.
— Да, фрау Мельхиор. Я знаю.
Дождевая вода и растаявший снег журчат в сточных канавах. Давид дрожит в своем тонком пальто на углу безлюдной Лаимгрубенгассе. Они не заметили его в сумерках и, смеясь, прошли мимо него по Грабену. София прижималась под дождем к своему спутнику, и они его не заметили. Он следовал за ними от кафе к кафе и ждал на улице. Сколько же прошло времени? Он все еще там, у нее? Они так незаметно проскользнули в ее подъезд. У нее в окне свет. Или это чужое окно? Давид уходит прочь. Идут часы и годы. Вечером на улицах никого нет; в такую погоду все сидят по домам. У встречных нет лиц. Но уходить нельзя! Надо остаться и следить, охранять Софию. Он обещал ей это. Давид спешит под дождем обратно и снова становится на своем углу. Они все еще там, у нее? Горит ли там свет? Актер уже давно приехал в город, Давид знает, что их видели вместе. Сегодня вечером он не выдержал и нашел их. Они его не заметили. Сколько же прошло времени?.. Время превратилось в тягучую массу, она прилипает к нему при каждом вдохе. Свет наверху гаснет. Давиду хочется кричать от отчаяния, потом он вспоминает, что у фрау Мельхиор сегодня гости.
— Если хотите, фрау Мельхиор, я сразу уйду.
Она смотрит на него, видно, что ей не по себе.
— Чепуха! — наконец решает она. — Я не хочу, чтобы из-за Софии ты бегал по городу, как мокрый пес.
— Я очень долго стоял на улице.
— Мой покойный Адальберт перед смертью тоже бегал по городу, как мокрый пес. Это совсем не смешно. Уж лучше войти в дом и согреться. Дай мне твое пальто.
— Большое спасибо.
— У меня сегодня много гостей, Давид. Не знаю, будет ли тебе интересно.
— Как вы понимаете, я пришел поговорить с Софией. Мы не разговаривали уже три месяца. Она не хочет меня видеть. Не отвечает на мои письма. И когда я узнал, что она…
— Да, она хочет поступить в академию в Берлине, это верно. Здесь, по ее словам, ей не хватает простора. Жребий матери тяжел. Не успеют дети вырасти и отделиться, как им уже приспичило ехать в Берлин. Понимаешь, Давид, София все решает сама.
— Мне всегда было приятно бывать у вас, фрау Мельхиор. Не знаю только, умел ли я выразить…
— Конечно, Давид. Я все понимала.
— Тогда вы, конечно, понимали, что мы с Софией…
— София не особенно разговорчива, Давид. Это я обычно болтаю, а она молчит. Но я не могла не видеть, что с тобой она очень счастлива.
— А теперь…
— Нет, Давид. Нет. Неужели ты думаешь, что счастье может просто исчезнуть? Что она все забыла?
— Но этот Еннер… фрау Мельхиор, мне не хочется огорчать вас, но он отбил ее у меня.
— Макс Еннер необычайно одаренный и богатый человек. Он помогает Софии. У них всегда были особые отношения, с первого дня, когда он появился у нас в доме. Теперь София выросла и хочет уехать в Берлин. Он помогает ей.
— У него есть все, а у меня ничего!
— София счастлива, когда она может расти, может меняться. Разве тебе не хочется, чтобы она была счастлива?
Промокший до нитки, Давид незаметно поднимается по лестнице и, стараясь не шуметь, отпирает двери квартиры на Розенхюгельштрассе. Он дома. Родители сидят в гостиной вместе с Мирой, отец читает вслух. Давид крадется по коридору в кабинет отца. Он замирает и ждет, чтобы его глаза привыкли к темноте. Из соседней комнаты доносится ровный, низкий голос отца. Еще год назад он был бы счастлив в третий раз слушать вместе с ними «Книгу джунглей». Теперь же он сам стал Акелой, одиноким волком, или Маугли — человеком среди волков. Давид различает секретер. Над секретером висит портрет отца в мундире лейтенанта пехоты. Давид крадется в темноте к секретеру.
В коридоре, уже собираясь снова выйти, он сталкивается с Мирой. Она испуганно смотрит на брата. Он делает ей знак молчать. Она подходит к нему и с детской преданностью гладит его по плечу. Останься, говорит ее рука. Останься.
— Ты идешь, Мира? — доносится из гостиной голос отца.
Давид знает, что сестра не умеет хранить тайны.
— Папа, Давид пришел!
В дверях тут же появляется отец:
— Ну, знаешь ли… Объясни, пожалуйста, что с тобой происходит, Давид. Ты не посещаешь школу уже четыря дня… Нет, пять. А где ты был сегодня?
— Я должен идти, папа. У меня встреча.
— Ты никуда не пойдешь, Давид. Я не знаю, что тебя мучит… девушка… или карточный долг? Но можешь быть уверен, что я, насколько это в моих силах, помогу тебе найти правильное решение. Мы с мамой так тревожимся за тебя.
— Я понимаю, папа. Не тревожьтесь. Мне надо бежать.
— Нет, Давид, подожди. Мы имеем право знать, где…
— Прощай, папа. Всего хорошего, Мира.
— Давид! Давид!
— …Этот молодой человек — Давид Бляйернштерн. Он друг Софии, друг… нашей маленькой семьи… он зашел к нам… — Равнодушные вежливые взгляды художников, не замечающих никого, кроме других художников. Давид садится. Фрау Мельхиор растерянно улыбается ему — обязанности хозяйки призывают ее в другой конец гостиной.
Может, он ненадолго задремал? Когда он снова открыл глаза, София и Еннер под руку входили в гостиную. Еннер раскланивался направо и налево, все тут же окружили их. Глаза Софии сияли. Давид заметил встревоженное лицо фрау Мельхиор — она хотела предупредить вошедшую пару о его присутствии, но Давид уже вскочил и бесцеремонно растолкал гостей.
— София! — крикнул он. — София! — Он стоял перед Еннером, смотревшим на него с мягкой понимающей улыбкой.
— Давид? — сказал Еннер. — И ты здесь?
— Макс… — откуда-то издалека донесся предостерегающий голос Софии.
— Отпусти ее, Еннер. Сейчас же отпусти ее руку! — Голос Давида сорвался, среди гостей послышался смех. Но Давид не позволил остановить себя. Запахло скандалом.
— Кажется, пришло время выпить еще по чашечке кофе, — громко и смущенно сказала фрау Мельхиор.
— Ты мне угрожаешь, Давид? — с недоверчивой улыбкой спросил Еннер.
— Я знаю, кто ты, — тихо сказал Давид. — Твое настоящее имя Херрготг Эрршлинг!
— Ну и что? Это не тайна. Давай-ка лучше сядем и поговорим о жизни, тихо и мирно.
— Ты дьявол, — сказал Давид.
В абсолютной тишине прозвучал голос Софии:
— Давид, ты не понимаешь. Зачем ты меня мучаешь?
— Я тебя убью, — сказал Давид Еннеру. — Я тебя убью, если ты не оставишь ее. Она — моя. Мы принадлежим друг другу. Ты не имеешь права красть ее у меня.
— Да, есть такая заповедь. — Еннер усмехнулся. — Но София сама пришла ко мне, Давид. Такова жизнь.
Давид взглянул на Софию. Она отпустила руку Еннера и беззвучно плакала. Голос вдалеке сказал:
— Может, нам вышвырнуть его вон, фрау Мельхиор?
— Я убью тебя, — повторил Давид. Актер засмеялся:
— Ты выставляешь себя на посмешище.
— Знаю. Но я только выгляжу таким безобидным. Пойми это, Эрршлинг.
— Перестань! — Еннер нахмурился. — Почему бы тебе не пойти домой? Зачем ты мучаешь Софию? Ты компрометируешь и себя, и ее. Если ты устроишь скандал, на мне это не отразится, но что скажет София, если ее храбрый еврейчик…
Давид спокойно расстегнул пиджак и сунул руку во внутренний карман.
— София — хорошая девушка, — продолжал Еннер, — и если хочешь знать, мы с ней… мы с Софией…
Давид стоял с отцовским револьвером в руке и целился в Еннера.
— Отдай револьвер, — спокойно сказал Еннер.
— Продолжай, на чем остановился, — усмехнулся Давид. — Расскажи, что хотел, Еннер.
В тишине слышалось только всхлипывание Софии. Наконец фрау Мельхиор сказала:
— У меня в доме — никакой стрельбы. Мой дом — дом искусства, дом мира.
Еннер криво улыбнулся.
— Отдай мне револьвер, — сказал он, но не двинулся с места. — София любит тебя. Я тоже ценил тебя, хотя ты болван, но я дружески относился к тебе, потому что она…
Раздавшийся звук был больше похож на крик, чем на выстрел; комната вдруг сделалась маленькой. Давид выстрелил в потолок.
— Держите его, — сказал рядом чей-то голос. — Держите, пока он не перезарядил револьвер. — Однако Давид уже выпустил оружие. Чья-то рука нашла его руку, кто-то крепко схватил его за плечо, но кто-то крикнул звонко и громко:
— Отпустите его! Сейчас же отпустите! Не смейте его трогать!
Давида отпустили. Он ушел. Ушел с благословения Софии.
— Ты просто осел! Тоже мне молодой Вертер! Револьвер, о Господи! Весь город только об этом и говорит!
— Я знаю, Ханнес.
— Твой отец был у нас сегодня. Он совершенно убит.
— Я знаю.
— Полиция тоже приходила.
— Полиция?
— Еннер заявил на тебя. Полиция и без того начала бы расследование, такие вещи не скроешь. Но он все-таки заявил. У него случился сердечный приступ. Тебя ищет полиция, тебя ищет отец… я, наверное, сумасшедший.
— Спасибо тебе, Ханнес.
— Ну сколько ты сможешь жить в этом сарае? Скоро весна…
— Что же мне делать?
— Хватит и того, что ты сделал. Пойми, ты не можешь соперничать с таким человеком, как Макс Еннер. Он — знаменитость, ты — ничто. Ты больше не привлекаешь Софию, у тебя не осталось ничего своего, ни своих интересов, ни своего самостоятельно приобретенного опыта. Ты ничем не горишь, не хочешь ничему посвятить себя.
— Я знаю, — сказал Давид. — Наверное, именно это я и понял, когда целился в него из револьвера. Бее вышло не так, как я думал. Я взял в секретере револьвер, деньги и свой паспорт. Я твердо решил убить его и скрыться. Лучше совершить преступление и бежать, думал я, чем отдать ему Софию. Я целился в него, и меня воротило от его дружеского великодушия. Его слова отскакивали от меня как от стенки горох. И тут произошла странная вещь — я понял, что действительно могу убить его. Что это очень просто. А еще я понял, что я тоже не очень-то нравлюсь ему. И я подумал, что вполне могу и не убивать его, если мне этого не хочется. И мне было уже легко выбрать последнее.
— Умный выбор. — Ханнес задумчиво смотрел на друга.
— Я вдруг подумал: а что если он меня и победит? Что такого, если последнее слово останется за ним? И я решил не убивать его.
— Но ты все же выстрелил?
— Хм. Только потому, что не знал, как иначе спустить курок, и боялся, что револьвер выстрелит случайно.
— Ничего себе!
— Как ни странно, я не думал тогда о том, что София любит его. Я вообще не думал о ней. И о нем тоже. Я только видел его, понимаешь?
— Нет.
— И я тоже не понимаю.
Они помолчали. Давид сидел на большом столе в сарае для инструментов за домом Шахлей. Сидел, поджав под себя ноги. Он дохнул на треснувшее стекло. В холодном воздухе его дыхание превратилось в пар.
— Послушай, — сказал Ханнес, — не думай, будто София не любит тебя. Она тебя любит. Я знаю.
— Ты с ней…
— Конечно, мы с ней говорили. Она приходила уже два раза. Она обижена и сердита на тебя. Так сердятся только на тех, кто небезразличен.
— А Еннер?
— Я не знаю, какие у них отношения. Может, и самые близкие. Но она упомянула о нем мимоходом, она злится на него из-за обращения в полицию.
Давид вздохнул и снова подул на стекло.
— Я уеду, Ханнес, — сказал он. — Сегодня же вечером, как только стемнеет.
— Куда?
— Мир большой. Просто сбегу. Как и хотел. Я же тебе сказал, что взял свой паспорт. Конечно, мне страшно, но я все-таки уеду. После вчерашнего мне хочется только уехать. Возьму пример с Августина.
— О чем ты говоришь?
— Разве ты не знаешь легенды об Августине?
— Нет.
— А я думал, ее знают все. Двести лет назад в Вене жил музыкант по имени Августин. Он играл на волынке, был веселый и любил выпить. Однажды вечером во время эпидемии чумы — это было в тысяча шестьсот семьдесят девятом году — он пьяный возвращался домой из трактира, над Веной стоял трупный запах. Августин шел через кладбище, где многие братские могилы стояли открытые. В темноте Августин свалился в одну из них и без памяти пролежал в ней до утра. Утром могильщики сбросили на него новые трупы. Августин очнулся и понял, что угодил в братскую могилу. Не долго думая, он запел:
Могильщики страшно перепугались. Наверное, они приняли его за привидение. Но мелодия была веселая. Заглянув в могилу, они увидели Августина, сидевшего верхом на трупе.
Его вытащили из могилы. После этого он прожил еще очень долго, а его песню стал распевать весь город. Вот такая история.
— А я ее не знал.
— Я уезжаю, Ханнес. И лучше мне уехать сейчас, пока я не растерял смелости. А если станет невмоготу, спою песенку про Августина.
— Ты сошел с ума, — сказал Ханнес. — Тебе надо явиться в полицию с повинной.
— Нет, — ответил Давид. — Я мог бы застрелить Херрготта Эрршлинга. Но не застрелил. И он это знает. По-моему, ему не следовало заявлять на меня.
— Что ты собираешься делать, Давид?
— По правде говоря, я об этом еще не думал. Но, пожалуйста, собери мне в дорогу что-то самое необходимое. А потом сходи к моему отцу, скажи, что я уезжаю. И попроси у него мою скрипку и кое-какие личные вещи.
— Он потребует, чтобы я сказал, где ты прячешься.
— Нет. Не потребует, если передашь ему, что я должен сам наказать себя.
— Что ты должен сам наказать себя, — повторил Ханнес.
Было уже совсем темно, когда Давид с чемоданом и футляром со скрипкой покинул свое убежище. Он знал, что за вокзалом могут следить, но не боялся и был совершенно спокоен. Схватят так схватят. Убийца! Опасный преступник, о котором говорит вся Вена. Он улыбнулся и зашагал по липовой аллее, на которой жил Ханнес.
— Наконец-то, — сказал голос в темноте.
— Да, София. Я уезжаю.
Она кивнула. Молчала и не двигалась. Он поставил на землю футляр со скрипкой и чемодан и обнял Софию. Теперь он утешал ее.
— Ты ужасно глупо вел себя вчера вечером.
— Я знаю, — прошептал он.
— Ты вел себя как трус. — Она топнула ногой. — И даже не подумал о нас с мамой!
— Да, — виновато прошептал он. — Да. Мне лучше уехать.
— Ты прав. Так будет лучше. — Она погладила его по волосам. — Я все равно поеду в Берлин, Давид.
— Я знаю.
— И я все еще люблю Макса.
— Я знаю. Я и не ждал…
— Ты такой красивый, Давид. — Она поцеловала его. Потом коснулась его лба. — У тебя горячий лоб.
— Наверное, просто волнуюсь перед отъездом.
Он посмотрел на Софию и снова увидел ее в Венском лесу на пне с альбомом для рисования на коленях. Увидел ее спящей. И увидел ее тут, рядом, в темноте. Ничто из того, что было, не пропадает.
— Мне пора.
— Рано или поздно жизнь превращается в путешествие, — прошептала она. — Куда ты поедешь?
— Еще не знаю.
— Все будет хорошо.
— Надеюсь. Мне пора. Поезд на Мюнхен отходит в одиннадцать. Оттуда я поеду дальше. Может быть, в Англию.
Он остановился. Она обхватила его руками, крепко прижалась к нему. Потом опустила руки и вгляделась в темноту:
— В апреле у нас так красиво.
— Да.
— В апреле что-то происходит с воздухом. В Вене все становится таким прозрачным.
— Да, красиво. Но, наверное, так бывает и в других местах.
— Я буду скучать по тебе, Давид.
Такова была история Давида Бляйернштерна.
Тихое и ясное воскресное утро. Сверкающее спокойное море простиралось, насколько хватало глаз. Воздух был прохладный, небо светлое.
Этот покой посреди океана заставил даже склонных к морской болезни пассажиров, которые в начале рейса были прикованы к своим каютам, очнуться от спячки и подняться на палубу. Они стояли у поручней и восхищались Северной Атлантикой. Судно летело вперед, рассекая воду и превращая ее в белую пену Мгновение, и водная поверхность снова смыкалась.
Богослужение капитана Смита в обеденном зале первого класса собрало много народу. Согласно правилам служба предназначалась для всех, поэтому пассажиров третьего класса тоже пустили в роскошный обеденный зал. В просторном зале стало тесно. Кое-кто из пассажиров первого класса недовольно поглядывал на эту безликую толпу, но остальные были достаточно воспитанными, чтобы игнорировать присутствие своих бедных спутников. Несколько матерей и нянюшек испуганно отступили со своими накрахмаленными отпрысками и питомцами.
На борту оказалось неожиданно много детей, повсюду слышался заливистый смех, выкрики на ирландском и валлийском, материнское шиканье. Удивленные глаза смотрели на люстры. Отмытые ручонки показывали на все, что видели глаза. Кое-кто из малышей плакал.
Ровно в половине одиннадцатого капитан Смит в парадной форме, внушительный и торжественный, появился перед своей паствой. Под мышкой он нес молитвенник, принадлежавший судоходной компании. Капитан невозмутимо осмотрел собравшихся и несколько раз провел рукой по седой бороде. Потом открыл книгу и начал службу, положенную в первое воскресенье после Пасхи.
Судовой оркестр играл псалмы. Накануне вечером Джейсон побывал на капитанском мостике, чтобы обсудить с капитаном Смитом программу. Обычно на этих богослужениях ограничивались хорошо известными псалмами, принимая во внимание разношерстный состав паствы; здесь были представлены все конфессии. Джейсон, например, не мог вспомнить, в какого Бога веруют в Армении, но, если армяне придут на богослужение, нужно, чтобы и они могли присоединиться к пению псалмов. Не будучи верующим, Джейсон придавал большое значение этим богослужениям, хотя не все капитаны одинаково хорошо справлялись с этой задачей. Во время рейса только по воскресеньям оркестр играл для пассажиров других классов, Джейсон любил эти воскресные службы и относился к ним с большой ответственностью. Капитан судна, флегматичный, почти сонный человек, терпеливо выслушивал вопросы Джейсона и отвечал на них «да», «нет» или «делайте, как вам нравится».
Джейсон так и сделал. Его оркестр выстроился у фортепиано и заиграл Маклагана «В темных царствах смерти». Нужно было следить за хором, молящиеся обычно поют кто во что горазд и фальшивят, а половина хора вообще начинает петь только после того, как оркестр сыграет первые четыре такта, — и нужно жестко подчеркивать ритм. Последнее во многом зависело от Петрония Витга и его контрабаса, но, к сожалению, Петроний опять сделался неуправляемым, что-то бормотал себе под нос и беспричинно смеялся, хотя последние два дня вел себя вполне терпимо. Теперь он стоял с отсутствующим видом, странновато улыбался и играл как Бог на душу положит. Иногда он переставал играть и обводил взглядом зал, явно не понимая, где он находится. Джейсон сделал знак Споту, сидевшему за фортепиано. Спот понял его, с силой ударил по басам и выручил Петрония.
Пока капитан читал проповедь, Джейсон вздыхал про себя. С Петронием придется расстаться. Старик больше не может плавать. До сих пор все шло неплохо. Спот держал себя в руках, и Давид хорошо справлялся со своей партией; вот только бы он не сбежал, когда они прибудут в Нью-Йорк. Правда, Алекс всегда бледен и лоб у него покрыт испариной. Джейсон вздохнул.
Служба подошла к концу, капитан Смит благословил собравшихся. Капельмейстер Джейсон Кауард коснулся смычком струн и заиграл последний псалом.
Остаток дня прошел спокойно. Обслуживающий персонал уже освоился с судном и знал, где что находится. Все уже наладилось. Люди привыкли к незнакомым звукам и к особой манере судна вести себя в море. Инженер Эндрюс из компании «Харланд энд Волфф», который в первые дни с утра до вечера был занят устранением неполадок, теперь немного успокоился. Он с наслаждением пил чай в зимнем саду в полном одиночестве, усталый, но с чувством глубокого удовлетворения. Хорошее судно. Остойчивое. Комфортабельное, красивое. Вибрация незначительна. Оно еще не показало себя во время шторма и не шло на предельной скорости — последнее было назначено на завтра. Но инженер Эндрюс был доволен. По воскресеньям в зимнем саду не играл оркестр, здесь было тихо, и льющийся в окна апрельский свет успокаивал нервы.
Часы нанизывались друг на друга, как обычно бывает в море. Когда пробило двенадцать склянок, загудели сразу все гудки «Титаника». Вахтенные офицеры, стоявшие на крыле мостика, секстантами измерили высоту солнца и определили координаты судна. Позже эти координаты сообщили распорядителю рейса Макэлрою, который приколол их к доскам объявлений в курительном салоне и главных коридорах: с полудня тринадцатого апреля «Титаник» прошел пятьсот сорок шесть миль — на двадцать семь миль больше, чем за предыдущие сутки. Пассажиры уже гадали, не собирается ли капитан поставить новый рекорд скорости перехода через Атлантику, а осведомленные в навигации подсчитали, что «Титаник» в среднем делает не больше двадцати одного с половиной узла. «Мавритания» же могла делать по двадцать шесть узлов. Однако предполагалось, что в понедельник «Титаник» разовьет максимальную скорость, пустив в ход все котлы. Заключались даже пари.
Близился полдень. Пассажиры гуляли, посещали турецкую баню, купались в бассейне с морской водой, играли в сквош и под умелым руководством гимнаста Линдстрёма упражнялись на механическом верблюде из Висбадена. Игра в карты по воскресеньям была запрещена.
В радиорубке радисты в поте лица переписывали субботние котировки нью-йоркской биржи, переданные ночью с мыса Рейс, до двух часов их следовало довести до сведения всех заинтересованных пассажиров — ведь миллионы никогда не отдыхают. Эта нелегкая работа требовала большой точности. Одновременно продолжали поступать важные и не очень важные сообщения.
В 13.42 с «Балтика», идущего из Нью-Йорка в Ливерпуль через Куинстаун, поступило сообщение: ГРЕЧЕСКИЙ ПАРОХОД АФИНЫ СООБЩАЕТ АЙСБЕРГАХ И БОЛЬШОМ ЛЕДЯНОМ ПОЛЕ СЕГОДНЯ 40°51′ СЕВЕРНОЙ 49°52′ ЗАПАДНОЙ ТОЧКА СЕРДЕЧНЫЕ ПОЖЕЛАНИЯ УДАЧИ ВАМ И ТИТАНИКУ В ПЕРВОМ РЕЙСЕ ТОЧКА КАПИТАН СУДНА ТОЧКА. Сообщение от капитана «Балтика» было немедленно передано капитану Смиту, который разговаривал на мостике с судовладельцем Дж. Брюсом Исмеем. Исмей, любивший показать, кто здесь главный, сунул сообщение себе в карман. Вечером он с важным видом показал его нескольким пассажирам.
В 13.45 на «Титанике» принимают сообщение с немецкого пассажирского парохода «Америка», адресованное Гидрографической службе Соединенных Штатов: ЧЕТЫРНАДЦАТОГО АПРЕЛЯ АМЕРИКА ПРОШЛА МИМО ДВУХ БОЛЬШИХ АЙСБЕРГОВ НА 41°27′ СЕВЕРНОЙ 50°08′ ЗАПАДНОЙ. Но в ту минуту радисты были заняты курсом акций, и это сообщение так и не попало на мостик.
Около половины шестого вечера вдруг сильно похолодало, за несколько минут температура опустилась на десять градусов. Пассажиры разбрелись по теплым помещениям. Что же касается предупреждений об айсбергах, то капитан Смит приказал немного отклониться на юго-запад от намеченного курса.
Стемнело. В половине восьмого температура опустилась до нуля. Зажглись звезды. Было очень ясно.
У музыкантов выдался спокойный день — в воскресенье они не играли ни в зимнем саду, ни во время ленча. Каждый проводил свободное время по-своему: Давид слушал байки и рассказы Джима, Спот спал, Жорж читал, Алекс и Джейсон пили в кают-компании чай, курили трубки и беседовали.
Где весь день пропадал Петроний, не знал никто.
В семь вечера они должны были, как обычно, играть во время ужина. Петроний так и не появился. Его контрабас тоже исчез из своего футляра, стоявшего возле рояля.
Положение Джейсона было не из приятных. Можно играть с пьяным контрабасистом, помешанным, не отвечающим за свои поступки, но играть вообще без контрабасиста невозможно. Музыканты пожимали плечами и переглядывались. Распорядитель рейса Макэлрой долго смотрел на то место, где должен был стоять Петроний. Они начали играть, а пассажиры тем временем рассаживались за столики.
Пока оркестр отдыхал, Джейсон отправил Спота, Жоржа, Давида и Джима на поиски. Они прочесали все судно от носа и до кормы, но Петроний словно за борт свалился.
После ужина оркестр исполнял легкую музыку по заказам пассажиров, и тут отсутствие Петрония сразу стало заметно. Молодая чета участливо поинтересовалась, не заболел ли контрабасист, которого они видели во время богослужения. Джейсон смущенно кивнул: к сожалению, контрабасист занемог. Молодая чета передала для больного чаевые. Джейсон в замешательстве сунул деньги в карман.
К оркестру подошел распорядитель рейса Макэлрой:
— А где ваш контрабасист? — Его тон не предвещал ничего хорошего.
— Мы его не видели после богослужения.
— А вы его искали?
— По всему судну.
— С вами, музыкантами, всегда все не слава Богу, — проворчал Макэлрой.
— Вы правы, сэр. — Джейсон кивнул.
— Но не мог же он прыгнуть за борт? — мрачно сказал Макэлрой. — Где-то он должен быть?
— Совершенно верно, сэр. Мы поищем еще. Между прочим, он взял с собой контрабас.
— Взял с собой?
Джейсон покраснел и кивнул.
— Вы хотите сказать, что он таскается по судну со своим контрабасом?
Джейсон кивнул еще раз.
Макэлрой закатил глаза и молча ушел.
— Может, он не так уж не прав, — заметил Алекс.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Джейсон.
— Не прыгнул ли Петроний за борт?
— Он не настолько безумен, Алекс, — вмешался Спот. — Я не верю.
— Что бы там ни было, но это уже слишком, — вздохнул Джейсон. — Я как раз думал об этом во время богослужения.
— Жаль, что не за несколько рейсов до этого, — сказал Алекс.
— Послушайте, — возмутился Джим, — мы все хорошо знаем Петрония. Он милый и порядочный человек… пусть у него не все дома, но он безобидный и никогда никому не причинит зла.
— Мне показалось, что после богослужения он чего-то искал, — тихо сказал Давид. — И больше я его не видел.
— А кто-нибудь видел? — спросил Джейсон.
Музыканты отрицательно покачали головами.
— Странно, — проговорил Джейсон. — Ну да ладно. Публика ждет.
Они настроили инструменты.
— Единственное, чего я не понимаю, — сказал Спот, сидя за фортепиано, — на кой черт он взял с собой контрабас?
А глубоко, в нижней части судна, в милосердной темноте жалобно рыдал контрабас Петрония Витта.
В нем жило привидение.
Официанты беззвучно скользили от столика к столику, они двигались неторопливо, словно устали от жизни. Звенело серебро, пели хрустальные бокалы. За стойкой стоял сам метрдотель синьор Гатти и наблюдал за всеми таким взглядом, которому позавидовал бы сам Яхве в седьмой день.
Все должно было соответствовать судну. Ужин был художественным произведением. И в качку, и в штиль все должно быть безупречно. Если гость собирался встать, не меньше двух официантов должны броситься и помочь ему.
Наиболее именитых гостей синьор Гатти обслуживал лично вместе со старшим официантом. Есть гости, которым неположено ждать. Никогда. Не то что ждать, даже просто звать официанта. Синьор Гатти считал, что даже один взгляд в сторону официанта способен утомить важных гостей. Поэтому вокруг миллионеров и особенно миллиардеров вился целый рой «джиннов», которых Гатти научил угадывать желания гостей и выполнять их прежде, чем они будут высказаны вслух. Синьор Гатти считал, что хороший официант должен быть телепатом. Сам он был теософ. Поэтому обслуживание известного редактора и спирита Стеда синьор Гатти взял на себя и всеми силами пытался установить телепатический контакт с газетчиком. Но, несмотря на энергичные мысленные призывы синьора Гатти, редактор флегматично, как бульдог, смотрел только на трюфель. Один раз синьору Гатти показалось, что он уловил телепатическую просьбу редактора принести бутылку шампанского, но она была встречена недоуменным взглядом, и ее пришлось унести обратно.
После этого случая синьор Гатти вернулся к обычному способу приема заказов. Однако он все еще мечтал о ресторане, где официанты были бы телепатами и медиумами, а обсуждение карты вин происходило бы с помощью астральных тел.
Какой бы это был ресторан! Там могли бы ужинать все великие спириты и теософы. Сэр Артур Конан Дойль. Мадам Бизант. Доктор Штейнер. И другие. Это была замечательная мысль. Озарение свыше… Если в течение рейса ему представится возможность, он непременно должен поделиться своей мечтой с редактором Стедом, которому только что подал ликер. А может, лучше написать в Лондонское теософское общество? Официантов он наберет из людей, обладающих Даром. Какая перспектива! У сверхъестественного большое будущее… Заметив, что Асторы собираются уходить, метрдотель бросился к ним через весь зал так поспешно, что его манишку прижало к груди.
— Всего хорошего, мистер Астор. Мое почтение, миссис Астор. Желаю вам приятного вечера.
Миллиардер — он недавно женился — нежно улыбался своей молодой жене и оставил на столе щедрые чаевые.
Синьор Гатти поплыл обратно, напевая про себя одну из песен своей родины о cuore, dolore и amore. Забавно, что сердце и боль рифмуются во многих языках, кроме английского… Для этого в Англии слишком холодно. А вот думать и делать деньги англичане умеют, не то что в Италии, где умеют только кричать «ура». Синьор Гатти снова размечтался о спиритическом ресторане.
Его размышления были прерваны странным шумом у входа.
В зал проник маленький седой человечек с козлиной бородкой; он оттолкнул двух официантов, пытавшихся задержать его, и ринулся вперед, таща какой-то огромный темный предмет и выкрикивая что-то непонятное. Гости обратили на него внимание, вилки замерли в воздухе, официанты остановились, держа подносы на вытянутой руке. Маленький человечек быстро пробрался к стойке и поклонился изумленному синьору Гатти.
— К вашим услугам! К вашим услугам! Вы итальянец? — спросил он по-итальянски.
— Простите, — ответил метрдотель по-английски. — Кто вы и что вам здесь надо?
— Я музыкант! — воскликнул Петроний, и синьор Гатти узнал в нем музыканта из судового оркестра. — Понимаете?! Mu-si-cante! Но на самом деле… на самом деле я нечто совсем другое. И скоро я стану бессмертным! Я наблюдал за вами, господин метрдотель, я угадал в вас человека с духовными интересами! И вот час настал!
— Час?
— Да! Пришла пора сказать об этом. Я прошу разрешения сообщить господам то, что я услыхал в моем контрабасе!
— Услыхали в своем…
Петроний уже опустил инструмент на пол и, не прося больше разрешения, заиграл, воинственно размахивая смычком и извлекая из контрабаса раскатистые и пронзительные звуки.
— Слушайте! — кричал Петроний. — Слушайте, что он вам говорит! Уважаемые дамы и господа! Слушайте!
Гости начали торопливо покидать ресторан. Метрдотель в отчаянии раскинул руки и застыл. Надо же, чтобы этот человек оказался итальянцем. Какой конфуз!
— Час настал! — кричал Петроний как безумный, терзая смычком струны. — Настал! Наконец-то! Sentite! — кричал он, радостно поглядывая на метрдотеля.
Синьор Гатти вытер покрывшийся испариной лоб. Скандал. Скандал. Вот и супруги Штраус уходят; эти скромные пожилые люди первый раз позволили себе посетить ресторан a la carte…
Метрдотель сумел взять себя в руки и вспомнил о чувстве собственного достоинства. Он мысленно сосчитал до трех. Потом призвал своих покорных «джиннов»:
— Что вы смотрите! Немедленно остановите его!
Петрония уложили в каюте музыкантов. Его трясло, и он все время что-то выкрикивал. Джейсон старался успокоить его, вернуть к действительности, но безуспешно.
— Это правда! — кричал Петроний. — Истинная правда! Клянусь памятью моего прадеда! Я слышал это в моем контрабасе! Наконец-то я могу это открыть!
Алекс глянул на Джейсона, но ничего не сказал. Макэлрой уже сделал Джейсону выговор.
— Я намерен обо всем сообщить импресарио, Кауард, — сказал он. — Это скандал, и вину за него я возлагаю на вас.
Джейсон вздохнул и равнодушно посмотрел на дрожащего Петрония.
— Ничего не понимаю, что он там бормочет. Джим, дай ему виски. Может, он успокоится.
Джим достал фляжку. Петроний жадно припал к ней.
— Черт побери! Он высосал все до последней капли! — возмутился Джим.
— Я возмещу тебе убыток, — пообещал Джейсон.
Понемногу Петроний затих. Лишь порой он еще выкрикивал какие-то непонятные слова.
— Белая горячка? — предположил Алекс.
— Он же почти не пьет, — возразил Джим. — Да и не похоже это на белую горячку.
— Он просто сошел с ума, — сказал Джейсон. — Все, с меня хватит. Он уволен, и кто знает, не уволят ли вместе с ним и всех нас.
— Не принимай это близко к сердцу, — утешил его Алекс. — Я завтра поговорю с Макэлроем.
— А где остальные? — спросил Джейсон.
— В обеденном зале второго класса, — ответил Джим. — Играют там на богослужении. Один священник из пассажиров остался недоволен службой капитана Смита и пригласил всех желающих на двухчасовое пение псалмов. А нас попросил аккомпанировать.
— Ладно. — Джейсон устало вздохнул. — Вы двое идите туда и помогите нашим. А я останусь с Петронием.
Джим и Алекс ушли. Джейсон достал книгу по Орнитологии, устроился на своей койке и погрузился в чтение. Петроний громко храпел, словно безумие задело также и его легкие.
В углу темнел большой контрабас.
Дорога. Начало и конец, рождение и смерть. Все проходит по ней. Дни и ночи, леса и города.
Он всегда видел перед собой дорогу, желтую, раскаленную солнцем. По обочинам в траве стрекотали кузнечики, но днем все словно вымирало. Где-то в пыли грелась на солнце змея или ящерица. Днем птицы не пели. Путники тоже отдыхали. Для привала им было легко найти рощицу или тенистое дерево. И даже родник.
Много миль прошел он так, усталый, вспотевший, запыленный и истомленный жаждой. Но другого счастья, кроме дороги, он не знал и ни на что не променял бы свой посох и стертые ноги.
Дорога была всегда. Она была и жаждой, и водой.
Еще в родном городишке, расположенном высоко в горах Умбрии, он каждый день думал о дороге. Как лента из сусального золота, она петляла в лучах полуденного солнца. Круглый год по ней мимо их городка ползли скрипучие телеги и повозки, груженные бочками вина и масла, овощами и мясом. Путь их лежал в Рим.
А навстречу им ехали торговцы, шли разносчики, странники, бродячие фокусники и музыканты. Они останавливались в городке, иногда некоторые задерживались на день-другой, а потом двигались дальше. Дорога была как река. По ней тек бесконечный поток образов — старый молчаливый монах с посохом и в коричневом плаще. Торговец птицами с большой клеткой на тележке — в клетке щебетали желтые, синие и красные клубочки, но были у него и соколы с ястребами. И у всех путников были усталые глаза — пройденные мили оставили свой след на их лицах, равно как и мысль о милях, ждущих их впереди. Да, дорога, как река, несла их всех. Ну а городок — городок был заводью.
Он сызмала знал это слово: «заводь». Сколько он себя помнил, дорога безмолвно звала его с собой. Конечно, и другие мальчики интересовались всем, что видели на дороге. Но юного Джованни Петронио Вителлотеста она притягивала особенно сильно.
Однажды — ему тогда было двенадцать — в городок приехал кукольный театр.
Наблюдательный пост Петронио находился у нижних городских ворот в тени старой повозки без колес. Он мог сидеть там целыми днями, не сводя глаз с дороги. Когда он думал, что его никто не видит, он забирался на козлы этой брошенной повозки и длинным прутом погонял воображаемых лошадей.
В городке над ним смеялись и называли Привратным Кучером, но Петроний не обращал на это внимания и только подгонял своих лошадей. Часто он тайком уходил из городка по дороге, то вверх, в горы, то вниз, в долину, несмотря на запрет отца, который не раз наказывал его за эти одинокие прогулки. Но Петронио иначе не мог — он должен был ходить один. Правда, он стал соблюдать осторожность, чтобы его никто не заметил.
Петронио ежедневно сидел на козлах за южными воротами. Поэтому он первый увидел кукольный театр. Маленькая повозка, запряженная двумя усталыми гнедыми лошадками, дребезжа, поднималась в гору. Три человека по очереди то вели лошадей, то толкали повозку сзади.
Вздрогнув от радости, Петронио спрыгнул с козел. Еще бы, ведь он узнал эту повозку, хотя прошло несколько лет с тех пор, как он видел ее в последний раз. Он почти забыл о ней. Приезд кукольного театра — это была важная новость! И он побежал по улице, возвещая о его прибытии.
Задолго до того, как повозка достигла ворот, за ней уже бежал хвост ребятишек.
Тогда его звали Джованни Петронио Вителлотеста. Эту странную фамилию семья получила от прадеда. Она означала «телячья голова» и до скончания веков должна была напоминать потомкам об их пращуре.
Первый Вителлотеста был человек своенравный и славился как книгочей. Он бывал в Риме, во Флоренции, потом по неизвестной причине вернулся в родной городок и стал там мясником. Он был широк в кости, силен и отличался необузданным нравом.
Через несколько лет после возвращения прадед, которого тоже звали Петронио, женился. Его жена, молодая, похотливая и взбалмошная бабенка, наверное, завела себе любовника — во всяком случае через полгода после свадьбы она неожиданно лишила мужа его законных прав. Попросту говоря, заперла перед ним двери спальни. Мясник был весьма раздосадован. Об этом судачил весь городок, и мясник возжаждал мести.
Однажды вечером после очередной неудачной попытки попасть в спальню его осенило, и он понял, что нужно сделать, чтобы вернуть утраченную честь.
Он пошел на скотобойню и снял с крюка голову зарезанного утром теленка. Через час эта голова превратилась в маску, и мясник надел ее как шапку. Маска была тяжелая, тесная, и в ней трудно дышалось, но, когда, направляясь в спальню жены, мясник взглянул на себя в зеркало, он остался доволен. Чтобы не запачкать одежду, он разделся догола, и казалось, будто телячья голова срослась с его нагим туловищем.
У двери спальни мясник начал мычать, топать босыми ногами и бить себя в грудь. Жена испугалась и открыла дверь.
Результат превзошел все ожидания. В лунном свете, падавшем из окна, она увидела голую фигуру, измазанную кровью и жиром, с телячьей головой, рогами и выпученными глазами. Жена мясника издала нечеловеческий вопль и бросилась назад в комнату с намерением выпрыгнуть в окно. Мясник понял, что его затея удалась. Он ринулся за женой, чтобы удержать ее. Но бедная женщина поняла только одно: чудовище схватило и не отпускает ее. Она закричала еще громче. Соседи проснулись и выскочили на улицу с фонарями и свечами, многие — в нижнем белье и ночных сорочках.
Их глазам предстало странное зрелище. Жене мясника удалось вырваться из лап чудовища и выбежать из дома. Она все еще вопила от ужаса. Чудовище преследовало ее по пятам. Вид голого мужчины с телячьей головой на плечах произвел на соседей неотразимое впечатление, и они пустились вдогонку, хватая на бегу мотыги и грабли. Они не сомневались, что их городок посетил посланник дьявола.
— Может, это чудовище уже сожрало мясника, — предположил один.
— Наверное, его привлек запах крови, — догадался другой.
— Его нужно убить! — дружно решили все.
Словом, эта забавная процессия мчалась через весь городок по направлению к торговой площади. К ним все время присоединялись новые люди. Женщины осеняли себя крестным знамением и прятали детей, чтобы уберечь их от кровожадного чудовища. Некоторые даже падали в обморок. Священник стоял на пороге своего дома с таким видом, словно пришел Судный день.
Если бы преследователи не так шумели, они услыхали бы, что из глотки чудовища вырываются вполне человеческие слова:
— Постой! Это я! Твой Петронио!
Но ни жена, ни преследователи не слышали его. Мяснику было трудно бежать с тяжелой телячьей головой на плечах, к тому же он обнаружил, что не может стащить ее с себя. Голова словно приросла к его плечам.
Преследователи настигали его. Петронио уже совсем было догнал жену, но поскользнулся и упал в лужу.
На него тут же набросились четыре человека. Они повалили его на землю и, без сомнения, убили бы, если б один из них вдруг не крикнул:
— Стойте! Да это же наш мясник!
Мужчины в растерянности остановились.
— Смотрите, смотрите! Вот его родимое пятно! — закричал кто-то и показал на правое плечо мясника — там темнело большое родимое пятно, похожее на полумесяц. — Точно, это наш мясник! Я видел это пятно, когда мы купались еще мальчишками! — Теперь уже многие узнали родимое пятно мясника и услыхали его голос, доносившийся из телячьей головы. При гробовом молчании с него стащили маску. В толпе поднялся восхищенный гул.
Наконец мясник пришел в себя, огляделся и спокойно направился к фонтану. Там он смыл с себя кровь. Потом решительно подошел к жене, которая икала от страха, уткнувшись в плечо какой-то женщины.
Ни на кого не глядя, он взял ее за руку и повел домой.
Гул сменился тихим шепотом. Потом на площади воцарилась мертвая тишина. Так закончилась эта Ночь Телячьей Головы, как ее потом окрестили.
С тех пор жена мясника уже не отказывала мужу в том, на что он имел право по закону, и у них родилось много детей. Правда, жена мясника после Ночи Телячьей Головы слегка повредилась в уме и почти перестала говорить. Взгляд у нее стал бессмысленным. Теперь, когда кто-нибудь вспоминал о мяснике, люди опасливо поеживались. Все отворачивались от него, на жену же смотрели сочувственно и немного робели перед ней. Хотя посмеялись над этой историей вволю.
Однако вследствие описанных событий мясник стал известным человеком. Отовсюду к нему шли любопытные, и его скотобойня росла и процветала. Но с годами он сделался мрачным и раздражительным, а в старости еще и замкнутым. Он искренно горевал, когда его жена умерла, и не исключено, что всю оставшуюся жизнь раскаивался в содеянном. Однако виду не подавал. Он был из тех, кто всегда стоит на своем.
Вот как семья получила фамилию Вителлотеста. Телячья Голова.
Таково было семейное предание, и Петронио слышал его сотни раз, как с купюрами, так и без. Жители городка, семейную гордость которых эта история не затрагивала, рассказали Петронио, что его прадед был совершенно голый.
Отец и мать Петронио часто показывали своим детям два небольших рога, оставшихся от той телячьей головы. Какой-то сообразительный человек сохранил их, и они со временем вернулись в собственность семьи. Эти два рожка — семейная реликвия — были прибиты с внутренней стороны той самой двери, которую жена мясника отказывалась отпереть в ту злосчастную ночь. Родители с неизменной торжественностью показывали детям эти рога — обычно по большим праздникам или когда им нужно было поклясться на какой-нибудь домашней святыне. Они говорили о прадеде со смешанным чувством благодарности и облегчения. Благодарности за то, что именно ему скотобойня была обязана своей доброй славой и богатством. Облегчение же они испытывали потому, что, к счастью, никто из потомков не выказывал признаков безумия, свойственного старику. Все они были добропорядочными людьми, и Господь не покарал никого из них.
Правда, за одним исключением. Петронио, седьмого из восьми братьев и сестер, назвали в честь знаменитого предка, когда вдруг обнаружилось, что у младенца на правом плече имеется родимое пятно в форме полумесяца — совсем как то, которое много лет назад спасло жизнь его прадеду. Две женщины, помогавшие роженице, осенили себя крестным знамением и покачали головами, а мать испугалась, что ребенок, родившийся похожим на такого человека, принесет несчастье себе и другим.
Когда Петронио подрос, выяснилось, что он не такой, как остальные дети, хотя и сходства с прадедом у него тоже не наблюдалось. В противоположность прадеду, Петронио не проявлял никакого интереса к знаниям. Он рано начал свои прогулки по дороге и по заросшим окрестным склонам и любил «ездить» на повозке без колес, стоявшей у южных ворот. Занятиями он пренебрегал. Не помогали ни оплеухи, ни уговоры, ни порка. Петронио принимал наказание с удивлением и обидой, словно его бранили за то, чего он не совершал или, напротив, совершил из самых лучших побуждений. Но он быстро забывал о всех запретах. В конце концов родители по совету священника забрали Петронио из школы. Учить мальчика, сбегавшего с уроков, было все равно что бросать деньги на ветер.
После семейного совета, который родители держали под рогами, прибитыми к дверям спальни, было решено, что Петронио начнет помогать на скотобойне отцу, братьям и работникам. Но и там повторилось то же самое: если его оставляли без присмотра, он сбегал, превращать же одного из работников в надсмотрщика было накладно, и через несколько месяцев карьера Петронио на скотобойне закончилась. Словом, имя никак не повлияло на выбор профессии.
Родители охали и ахали, хотя скорее по привычке. Петронио даже чувствовал себя виноватым, если в течение дня ни разу не давал матери повода пожаловаться на него. Но выдумывать проказы он не умел.
А то, что он делал не задумываясь, без всякого злого умысла, как раз огорчало и заботило родителей больше всего. Оплеухи на него так и сыпались. Самому же Петронио хотелось лишь одного — бродить по окрестностям или сидеть на козлах бесколесной повозки у городских ворот.
— Это в нем говорит первый Петронио. Бедный мальчик, — объясняла мать соседкам и грустно качала головой. Жители городка были особенно добры к Петронио, но он ни во что не ставил их доброту — они точно так же заботились и об овцах, которых завтра собирались резать.
Но все же ему жилось хорошо, и он любил своих родных, так же как и они его. Петронио не понимал разговоров о его наследственности и тяготеющем над ним проклятии, но ощущал нависшую над ним угрозу, и эта угроза, возможно, усиливала его страсть к дороге.
Когда в городок приехал кукольный театр, Петронио было двенадцать. Щуплый и маленький для своих лет — в этом возрасте мальчишки обычно бывают крупнее, — подвижный, с ясными зелеными глазами под каштановой челкой, он напоминал белку, в нем было что-то легкое, летучее, мечтательное. Этим он также отличался от местных ребятишек. К тому же Петронио был очень музыкален, хорошо пел и умел играть на скрипке и на гитаре.
Но главное, он обладал даром, о котором не знал никто и который во многом определил его жизненный путь.
Он видел
Когда он сидел на козлах повозки без колес или бродил по дорогам и тропинкам, он видел то, чего никто не мог увидеть. Скалы и деревья превращались вдруг в здания и замки. На пустынных, унылых склонах появлялись прекрасные и благородные создания, реальные и нереальные одновременно. В роще на склоне среди камней бил родник. Его журчание было почти не слышно. Петронио был уверен, что там, среди камней и деревьев, кто-то живет. Он часто видел красивую девочку в светлом платье. Глаза у нее были грустные. Девочке было двенадцать лет, как и ему самому, но вместе с тем время и возраст не имели к ней отношения, она вечно сидела возле родника и стерегла его.
Он видел много таких созданий, но никогда не разговаривал с ними и никому о них не рассказывал. Эти чудесные существа были ему роднее, чем его кровные сестры и братья, и он не сомневался, что видел их на самом деле: всех этих эльфов, фей, черных кондотьеров и прекрасных девушек. Он так и называл их — Прекрасные. Однажды воскресным утром Петронио видел, как по деревне прошла целая процессия Прекрасных, они шли тихо, слышался лишь слабый серебристый перезвон, словно звенели бубенчики шутов…
В другой раз он видел своего прадеда с телячьей головой под мышкой, прадед задумчиво прогуливался по лесу чуть ниже городка. Прадед, по-видимому, не заметил, что правнук сидел на дереве и смотрел на него.
Петронио долго наблюдал за ним. Старик выглядел печальным. Похожи ли они друг на друга? Петронио не обнаружил в лице старика ни одной своей черты. И в то же время в старике было что-то неуловимо знакомое.
Таким было детство Петронио, и потому ничего удивительного, что он сбежал из дому с кукольным театром наутро после того, как театр дал в городке свое представление. На него собрались все жители городка. Ярко раскрашенная повозка превратилась в сцену, на площади толпились и стар и млад. Когда стемнело, перед синим театральным занавесом зажглись фонари, и представление началось. Петронио помогал устраивать сцену и сумел захватить место в первом ряду. У него за спиной то и дело раздавались восторженные возгласы, публика смеялась и благодарно аплодировала. В принесенных бутылках булькало вино. Но Петронио словно окаменел, он даже не следил за действием. Его очаровали куклы, марионетки. Они были живые! Этим грациозным фигуркам, окруженным золотистым сиянием, не требовались никакие нити. Петронио первый раз видел, как что-то обрело жизнь. Марионетки были похожи на тайных сестер и братьев Петронио — на Прекрасных. Они обращались только к нему. Артисты произносили реплики негодяев или героев, а в вечернем воздухе звучали истинные голоса марионеток, звавших Петронио с собой:
— Идем с нами. Мы твои друзья. Ты один из избранных.
И когда после всех номеров на бис представление закончилось и на городок опустилась ночь, Петронио, словно во сне, быстро простился с родным домом. Он не собирался возвращаться сюда. Рано утром, через час после того, как укатила театральная повозка, он покинул дом и пошел по дороге вслед за марионетками.
Один из избранных. Наверное, так и было. Потому что главный кукольник синьор Джакомо принял Петронио в свою маленькую труппу — кроме самого Джакомо, в ней было всего два человека. Синьор Джакомо внимательно посмотрел на мальчика и спросил, не он ли помогал устанавливать сцену накануне вечером.
— Да, синьор, это был я, — ответил Петронио.
— Тебе понравилось представление? — спросил синьор Джакомо. Петронио не знал, что сказать, и только смущенно и умоляюще смотрел на Джакомо.
— Хорошо, — сказал тот. — Ты будешь ухаживать за лошадьми.
Несколько месяцев Петронио был конюхом и мальчиком на побегушках в маленькой труппе синьора Джакомо. Так началась его бродячая жизнь, он подружился с дорогой, и она повела его все дальше и дальше.
Постепенно его допустили к марионеткам. Это были нежные, хрупкие создания. Сперва он научился ухаживать за ними. Если требовалось, подкрашивал их, правильно развешивал по местам, чтобы не перепутались нити, чинил их одежду.
Потом синьор Джакомо купил Петронио скрипку, под звуки которой исполнялся танец двух марионеток — стройных легких кукол с очень тонкими нитями. Номер имел большой успех, не в последнюю очередь благодаря прочувствованной и забавной игре юного Петронио.
Наконец он научился водить куклы, что оказалось труднее всего. Чтобы заставить куклу естественно пройти по сцене, требовались недели и месяцы упражнений. Постепенно Петронио покинул мир своих грез и перестал видеть то, чего не существовало. Он почти забыл об этой своей особенности и точно так же растерял в дороге воспоминания о родном доме. Но марионетки по-прежнему оставались его лучшими друзьями. Он стал превосходным кукловодом. И синьор Джакомо решил, что Петронио будет его преемником. У синьора Джакомо была единственная дочь Джулия. Петронио и Джулия познакомились, когда Джакомо, давая отдых своим артистам, приехал на зиму в Рим к жене и дочери. Синьор Джакомо привел Петронио к себе в дом и позволил ему спать на кухне. Он даже нашел ему на зиму работу в соседнем трактире. Красивая Джулия была неравнодушна к Петронио. Петронио и Джулия росли, и через некоторое время синьор Джакомо решил, что дело в шляпе.
Но, когда он в первый раз заговорил о женитьбе, что-то в Петронио воспротивилось этим планам, хотя Джулия ему нравилась, и даже очень. Может, ему припомнился прадед, может, взяла верх страсть к свободе и странствиям. Он стал тянуть, откладывал обручение, несмотря на то что был по уши влюблен в Джулию.
В конце концов Петронио взмолился — ему хочется сохранить свободу еще только на один год. Синьор Джакомо сдался. Джулия тоже сдалась, хотя и неохотно. Но ее мать, женщина весьма решительная и властная, устроила Петронио нагоняй. Он не имеет права заставлять молодую девушку ждать. Год отсрочки он получит, Бог с ним, но потом он должен скрепить брак печатью. Петронио это не понравилось. Почему-то это напомнило ему родную скотобойню.
Потом пришла весна, и их ждала дорога. В том году она привела их в Тоскану, в области, где свирепствовала пеллагра. Они видели толпы нищих, больных и истощенных крестьян, которым не на что было купить даже соль. Недостаток соли приводил к пеллагре, болезни, кончавшейся безумием и порой доводившей больного до самоубийства. А часто люди здесь просто голодали. Впервые Петронио было тяжело играть для деревенских ребятишек. Они отвыкли улыбаться, их улыбки словно засохли. Взрослые хрипло смеялись. В репертуаре кукольного театра была пьеска о богаче, умершем от обжорства. Как ни странно, пьеска имела у крестьян большой успех. Но в тот же вечер солдаты прогнали кукольный театр из деревни, потому что после представления там начались беспорядки. Больше они эту пьеску во время своего турне не играли.
Только в небольшом городке Пациенца они, как обычно, дали представление на площади. Городок был бедный, серый и хранил следы боевого прошлого — башни, стены и бастионы.
На холме за городом стоял замок местного правителя — красивое желтое каменное здание, построенное немногим больше века назад. Замок был окружен парком с кипарисами, розами и фонтанами. Вопреки приветливой красоте замка, в нем было что-то неприступное, неживое, особенно если смотреть издалека. Высокие окна подозрительно взирали на всех. Замок принадлежал графам дель Ветро, городком и землями Пациенцы правила графиня Франческа дель Ветро, принадлежавшая уже к седьмому поколению этой семьи.
Графиня держала жителей Пациенцы в ежовых рукавицах, но правители дома дель Ветро всегда были суровы, и графиня Франческа была не хуже и не лучше своих предшественников. Зато в замке дель Ветро обитал необыкновенный призрак, который не давал покоя графине, ее детям — бледным, тщедушным девятилетним близнецам, мальчику и девочке, — и прислуге. Попытки изгнать его не имели успеха. Жизнь обитателей замка он превратил в муку. Как, впрочем, и жизнь их предков.
Никто не знал, чей это призрак. В старых хрониках и летописях ответа не находили. В прежние времена за разъяснениями обращались даже к нему самому. Но это было молчаливое существо в простом сером плаще. С его уст ни разу не слетело ни одного слова. Он не разбивал окон, не останавливал часов, не выл по ночам. Только терпеливо ждал. Он был всегда. И своим ледяным проклятием метил жизнь и покой всех дель Ветро. Семья привыкла к присутствию призрака и покорно влачила свое безрадостное существование. В замке никогда не давали балов, не танцевали и не пели. И виноват в этом был призрак.
Однако некоторые жители уговаривали синьора Джакомо и его артистов не обращать внимания на слухи — никто никогда не видел этого призрака, во всяком случае последним двум поколениям рода дель Ветро он не показывался. Кто-то узнал, что кукольный театр дает представление в замке, и захотел напугать артистов. Но бояться нечего, удачи вам; впрочем, графский замок — место безрадостное, что правда, то правда.
Случилось так, что графиня Франческа узнала о прибытии в Пациенцу кукольного театра, а поскольку передавали, что после выступления этого театра в одной деревне южнее Пациенцы вспыхнули беспорядки, графиня сначала решила выгнать кукольников из Пациенцы, но потом передумала. При словах «кукольный театр» в ней словно что-то треснуло, и она услышала звук, похожий на звон шутовских бубенчиков. Сидя за письменным столом, графиня погрузилась в воспоминания. Она вспомнила, как однажды в детстве отец взял ее с собой в другой город на ярмарку, где публику развлекали бродячие артисты с марионетками. Это было так забавно и так красиво, что маленькая Франческа упросила отца отвести ее на кукольное представление еще раз.
И вот теперь графиня подумала о своих детях, Кристиано и Марии. Она взяла лист почтовой бумаги с фамильным гербом, быстро написала несколько строк, запечатала письмо и адресовала его странствующему театру марионеток в Пациенце.
Потом вызвала секретаря и сказала:
— Доставьте немедленно.
Этот слабый отзвук детских впечатлений мгновенно все преобразил. Графиня пошла к своим детям — они занимались французским с гувернанткой, — отпустила гувернантку, увела детей в парк и рассказала им о театре марионеток, который должен был приехать к ним вечером. Потом рассказала, как сама маленькой девочкой видела представление в таком театре, какие красивые были эти маленькие двигающиеся куклы, очень похожие на людей. Она говорила больше сама с собой, чем с детьми. Дети почувствовали это и удивленно переглядывались. А графиня вдруг поняла, что сама с нетерпением ждет вечера. К тому же представление должно позабавить детей. Вы будете смеяться до упаду, как я в тот раз, уверяла она их.
— Ты смеялась до упаду? — с изумлением спросила Мария.
— Да, дитя мое, — ответила графиня. — Поверьте мне, это было восхитительно. И сегодня вечером мы снова все это увидим.
— Мы очень рады, мама, — сказал Кристиано.
В шесть вечера повозка кукольного театра синьора Джакомо въехал в ворота и, скрипя колесами, покатилась по длинной пологой аллее, которая вела к желтому замку.
В сумерках окна следили за ней.
Слуга отвел их в ту часть парка за замком, куда посторонних не пускали. Графиня с детьми должна была смотреть представление, сидя на террасе.
Петронио было не по себе. Они установили сцену, приготовили все, что требовалось, зажгли фонари. За спиной у него раскинулся парк, большой и пустынный, а впереди вздымался замок, в окнах которого почти не было света.
— Что, поджилки трясутся? — спросил синьор Джакомо.
— Да, немного, — ответил Петронио. — Тут всего шесть стульев. Значит, публики будет мало.
— Зато денег не меньше, чем всегда, — вмешался Роберто, третий артист.
— Надо сыграть получше, — сказал Джакомо. — Они люди состоятельные. Если все пройдет хорошо, мы сможем пораньше вернуться в Рим. Джулия будет рада.
Петронио промолчал и занялся марионетками. Ему не хватало детей, которые перед представлением обычно стояли рядом и с любопытством смотрели, как у них на глазах возникает театр. Не хватало их смеха и нетерпеливых вопросов.
В восемь часов появилась графиня с близнецами, гувернантка и еще два человека с надменными физиономиями — очевидно, это были секретари графини.
Франческа дель Ветро приветствовала трех артистов. Она оказалась высокой, немного сутулой темно-русой женщиной с острым лицом и маленькими руками.
— Дети вам очень рады, — сказала она кланявшемуся синьору Джакомо. — Спасибо, что вы согласились приехать к нам.
— Благодарю вас, ваше высочество, — сказал Джакомо и поклонился еще ниже.
Дети были весьма нарядные. На мальчике была форма вроде матросской. На девочке — белое платье. Они вежливо поздоровались с артистами.
Потом публика расселась, а артисты скрылись за сценой.
Можно было начинать представление.
Одно дело играть на площади, заполненной веселыми людьми, которые глотнули вина и начали смеяться еще до того, как открылся занавес. На тесной, уютной площади публика становится как бы единым целым, люди смеются друг над другом не меньше, чем над тем, что происходит на сцене. Площадь — хорошее, доброе место. Голоса, отражаемые стенами домов, слышны всюду. Публика принимает участие в представлении, дети заговаривают с куклами, взрослые что-то объясняют детям.
И совсем другое дело играть, когда у тебя за спиной большой темный парк, впереди — мрачный замок, а вся публика — шесть мраморных статуй, застывших на изящных стульях в стиле рококо на пустой террасе.
Уже в середине первого скетча Петронио заметил, что дело не ладится. Остальные двое тоже это заметили. Публика молчала. Артисты играли в пустоте, и это было страшно. Петронио посмотрел через щелку, чтобы узнать, сидят ли еще зрители на террасе. Может, они заснули? Представление продолжалось, неинтересное, неживое, артисты это чувствовали, но изо всех сил старались довести его до конца. И хотя вечер был теплый, вокруг них царил холод.
Графиня тоже была разочарована. Она вспомнила ту давнюю ярмарку и тех марионеток. Как она тогда смеялась! Теперь же это был самый обычный вечер у нее на террасе. Театр был маленький и потрепанный, голоса у артистов слабые, хотя за сценой они кричали во все горло. Она узнала голос синьора Джакомо и, вдобавок ко всему, отчетливо видела нити, с помощью которых водили кукол. Иллюзии не получилось. Один раз нога куклы повисла в воздухе и никак не опускалась, в конце концов сверху протянулась рука и прекратила мучения марионетки, а громкий голос попытался рассмешить зрителей, возвестив, что рука Господня вмешивается в самых неожиданных случаях. Шутка свидетельствовала о дурном вкусе.
Графиня взглянула на детей. Может, им?.. Нет. Мария зевала. Кристиано разглядывал свои коленки и лишь изредка для приличия посматривал на сцену. Гувернантка и два секретаря многозначительно переглядывались.
Графиня вдруг рассердилась. И как ей взбрело в голову пригласить сюда кукольный театр! Светлую радость, делавшую этот день непохожим на другие, точно ветром сдуло. Остались только боль и пустота.
Пьеска окончилась. Дети вежливо поаплодировали.
Это они знают, думал Петронио за сценой. Знают, что нужно аплодировать. Наверное, их уже водили в театр.
— Что будем делать, хозяин? — шепотом спросил Петронио.
Джакомо пожал плечами.
— Не знаю, — тоже шепотом ответил он. — Играешь все равно как перед глухой стеной. — По его лицу было видно, что ему хотелось бы на этом закончить выступление.
Но Петронио вдруг осенило.
— Комедия успеха не имела, — сказал он. — Думаю, пьесы вообще не в их духе. А что если показать танцевальный номер?
— Мы уже целый год с ним не выступали, — усомнился Джакомо.
— Будем импровизировать, — решительно заявил Петронио. — Я выйду со скрипкой и буду играть перед сценой. Ну а уж вы тут постарайтесь. А то, боюсь, денег нам не видать как своих ушей.
Джакомо мрачно кивнул. Роберто нырнул в повозку за двумя танцующими марионетками. Петронио взял скрипку и стал перед повозкой. Но он думал не о деньгах. Ему хотелось вдохнуть немного жизни в эту публику — неудача задела его честь.
— Дамы и господа, — сказал он. — Как видите, я держу в руках скрипку. — Он подошел поближе к публике; надменные секретари углубились в беседу и даже не заметили его, но Петронио обращался прежде всего к детям — их худенькие личики белели в темноте, и на них было написано, что детям хотелось бы поскорее вернуться домой. — Это волшебная скрипка, — продолжал Петронио, плохо представляя себе, что говорить дальше. — Я купил ее у восточного мудреца, которого однажды встретил в Чивитавеккья; хотя, по правде сказать, он не был таким уж мудрым, потому что продал мне скрипку за гроши… Вид у скрипки самый обыкновенный, но она волшебная: в ней живет дух. Когда я вожу смычком по струнам, дух просыпается. Звуки скрипки могут вдохнуть жизнь в мертвые вещи. Например, в кукол. Вот посмотрите…
Петронио надеялся, что его товарищи за сценой успели подготовиться и слышали его слова. Он осторожно прикоснулся смычком к струнам.
Занавес поднялся. На сцене лежали два бесформенных комочка. Петронио извлек из скрипки один звук. Потом еще один и еще. Робкий, тихий, молящий. Наклонился к детям. Марионетки по-прежнему безжизненно лежали на сцене.
— Не получается, — сказал он близнецам. — Боюсь, без вашей помощи мне не справиться. Я забыл предупредить, что волшебство духа не подействует без вашего желания. Вы должны по-настоящему захотеть.
— Волшебства не бывает, — сказал мальчик, подняв на Петронио холодные голубые глаза. — И духов тоже.
— Не бывает волшебства? — удивился Петронио и заставил скрипку издать смущенный, замирающий звук. — Нет, волшебство существует. И духи тоже. Не правда ли, ваше высочество? — Он повернулся к графине, которая холодно наблюдала за его усилиями. Однако она вежливо кивнула:
— Разумеется, духи существуют. Не спорь с нашим гостем, Кристиано.
Петронио осмелел.
— Вы тоже должны пожелать этого, ваше высочество, — сказал он. — Надо только сделать усилие… Так. Попробуем еще раз. — Он снова посмотрел на детей. Мальчик сидел как прежде, но с девочкой произошла перемена. В ее глазах загорелись звездочки. Конечно, волшебство существует. И духи тоже, сердито думал Петронио. Я сам их видел.
Он начал играть, и куклы ожили.
В этот миг что-то произошло, что-то невозможное, невероятное, так по крайней мере казалось ему потом, когда он вспоминал то, что было дальше. Скрипка пригласила кукол на танец — грустный, красивый, легкий танец под луной. Мелодия следовала за куклами, отзывалась на каждое их движение. Все получилось наилучшим образом. Нити не были заметны на темном фоне, свет падал как положено.
И теперь танцевали уже не куклы, а живые создания. В вечерней темноте они казались больше. Они словно жаловались и пели вместе со скрипкой. Бесконечно осторожно куклы прикоснулись друг к другу — дальше они уже танцевали вместе, приникнув друг к другу, как два заблудившихся в лесу ребенка.
Еще не уверенный в успехе, Петронио боялся взглянуть на зрителей, но, услыхав, как мальчик шикнул на беседующих секретарей, он понял, что номер удался. И продолжал играть, удивляясь самому себе. Из его скрипки вдруг полились незнакомые мелодии, мелодии, которых он даже не знал, старинные, красивые, пленительные. Синьор Джакомо и Роберто тоже были в ударе — так замечательно куклы у них еще никогда не танцевали. Словно эти две одинокие танцующие фигурки наконец-то оказались там, где им положено быть, словно на шумных многолюдных площадях им было неуютно. Здесь же они были дома.
А в скрипку Петронио и в самом деле вселился дух — он повелевал артистом, повелевал зрителями.
Петронио стало жарко.
Потом характер музыки изменился, и марионетки исполнили забавный танец с большими прыжками, они почти летали по воздуху.
Дети засмеялись, осторожно, негромко. Они сползли на краешки стульев, чтобы быть поближе к сцене, к этим двум белым фигуркам.
Петронио взглянул на графиню и увидел, что она плачет.
Когда дети начали хлопать в такт музыке, он понял, что пора заканчивать номер. Сыграв еще раз быструю танцевальную мелодию, он опустил скрипку. Куклы на сцене раскланялись и снова стали серьезными и грустными.
После этого Петронио извлек из повозки куклу-шута и принес ее на террасу, не скрывая нитей и креста, к которому они крепились. Он встал на один из дорогих стульев и заставил куклу ходить по террасе, кувыркаться и кривляться. И даже говорить — дети видели, что говорит за нее он сам, но это уже не имело значения. Теперь марионетки были живые. Синьор Джакомо и Роберто тоже пришли на террасу со своими куклами и разыграли на террасе импровизированный скетч, стоя на стульях, которые гувернантке и секретарям пришлось освободить для них. Дети громко смеялись.
— Еще, еще! — умоляли они. Артисты сыграли пьеску про богача, который умер от обжорства. Потом детям показали всех кукол, позволили подержать их в руках, попрощаться с ними. После этого гувернантка увела близнецов спать.
Графиня дель Ветро подошла к трем артистам. Она уже взяла себя в руки, и лицо у нее было спокойное. Но в глазах плясали искорки.
— Большое спасибо. Вы доставили нам огромное удовольствие, — сказала она и повернулась к Петронио. — Вы прекрасно играли. Прекрасно. Ваши мелодии… они как будто что-то рассказывали.
Петронио молча наклонил голову.
Графиня пожелала артистам доброй ночи, последний раз взглянула на них и быстро ушла.
Слуга показал приготовленные для них комнаты.
— Ты замечательно играл сегодня, Петронио, — сказал синьор Джакомо. — У нас пальцы двигались сами собой, когда мы водили марионеток. Это было очень…
— Покойной ночи, синьор, — перебил его Петронио.
— Да-да, покойной ночи, — ответил Джакомо.
Петронио открыл дверь и вошел в маленькую комнату, отведенную ему для ночлега. Он уже много лет не спал в комнате один и хотел поскорее лечь, а потому зажег лампу и начал раздеваться.
— Неплохо, — проговорил вдруг чей-то голос.
Петронио вздрогнул и обернулся. Возле закрытой двери спиной к нему стоял какой-то человек — должно быть, слуга.
— Я и не слышал, как вы вошли, — сказал Петронио. — Простите, сударь, я, наверное, ошибся дверью?
— Нет-нет, ты не ошибся. — Пришелец сделал несколько шагов и сел на кровать. — Ты не ошибся.
Он замолчал. При слабом свете лампы Петронио в растерянности смотрел на него. Гость был высокий, широкоплечий, невозмутимый. Разглядеть его лицо Петронио не мог, оно казалось каким-то стертым, неясным.
— Почему… э-э… — начал Петронио. — Чем могу служить?
— Великолепно, — сказал гость странным голосом. — Первоклассное исполнение, должен признаться.
— Большое спасибо…
— Я сам тоже музыкант. Скрипач. То есть был в свое время. — Он улыбнулся.
— Ну, я бы не назвал себя музыкантом, — признался Петронио. — Просто играю немного, когда хочется.
— Нет, ты музыкант, — сказал гость. — Один из тех, кого будут помнить.
— Спасибо на добром слове. Вы и в самом деле считаете, что дети и графиня… что они будут помнить мои мелодии?..
— Я говорю не о них. — Гость повернулся к Петронио, но черты его лица по-прежнему оставались нечеткими. — Не знаю, запомнят они этот вечер или забудут, хотя он, безусловно, достоин того, чтобы его запомнили. Но я говорю о другом. Петронио Вителлотеста… о тебе будут помнить и через много лет после того, как ты умрешь и исчезнешь.
— Вы преувеличиваете. — Петронио невольно засмеялся.
— Нет, я знаю, о чем говорю. На тебя есть особые виды.
Петронио смутился. Помолчав, незнакомец мрачно сказал:
— Я был музыкантом у графа Лоренцо дель Ветро. Придворным музыкантом.
— Правда? — Петронио ничего не понимал.
— Однажды граф Лоренцо в гневе разбил мою скрипку. Я играл серенаду его жене… Это было совершенно невинно, у графа не было причины сердиться. Графиня была очень молода, намного моложе графа. Вот он и подумал… Зачем только он сломал мою скрипку! Конечно, графиня Лаура была такая красивая. И такая грустная. Мне хотелось немного развеселить ее. И может быть… Но он не должен был ломать мою скрипку!
— Почему же вы остались у него в доме? По-моему, у вас были все основания уйти сразу же после того, как он разбил ваш инструмент.
— Но именно из-за этого я и остался. Меня прервали посреди серенады. Посреди… В ту минуту, когда меня прервали, графиня должна была… Я не мог уйти, не закончив серенады.
Петронио не совсем понял услышанное, но спросил:
— И давно все это было?
— Годы идут.
— Так мы с вами должны вместе провести ночь в этой комнате?
— Если хочешь.
— Что?
— Если хочешь, я останусь. Я очень благодарен тебе.
— Простите… Объясните мне, пожалуйста. Вы присутствовали на представлении?
— Я был духом твоей скрипки, — ответил гость. — И по-моему, ты неплохо сказал об этом.
Петронио открыл рот. Потом закрыл. Гость продолжал:
— Я подумал: прекрасно! В его скрипке будет жить дух. — Он засмеялся.
Петронио в изумлении смотрел на гостя.
— А этот граф… Лоренцо дель Ветро… — начал он неуверенно.
— Грубый человек. Если б он удовлетворился тем, что перерезал мне горло. Но он к тому же разбил мою скрипку. Разбил на глазах у меня и молодой графини об одну из колонн в зале… Это было еще в старом замке, тогда они жили там. Понимаешь, он разбил ее, даже не дождавшись, чтобы умолк последний звук…
— Какой ужас! — тихо сказал Петронио.
— Это было неблагородно с его стороны. С тех пор я и брожу здесь, следую за семьей, за его кровью, так сказать…
— Говорят, это из-за вас все дель Ветро такие суровые и мрачные? — осмелел Петронио.
— Ложь, — ответил призрак. — Я существо покладистое и мирное. И даже не показываюсь им, во всяком случае последние десятилетия. Напротив, именно своенравие и холодная жестокость дель Ветро лишили меня свободы. В этом доме нет радости. Здесь никогда не бывает музыкантов, с помощью которых я мог бы доиграть мою серенаду до конца. Таких, как ты. Только сегодня вечером мне это удалось.
— Я очень польщен…
— Можешь называть меня Микеле, — сказал призрак. — Так меня звали при жизни.
— Это большая честь для меня, синьор Микеле.
Петронио не знал, как следует разговаривать с призраками. Он смотрел на серый плащ гостя, на стоптанные сапоги, на его лицо — теперь оно было видно лучше — с тонкими чертами, красивыми и правильными. По мнению Петронио, это был очень симпатичный призрак.
— Понимаешь, — сказал призрак, — возможно, именно из-за того, что граф Лоренцо убил меня на глазах у своей жены, сломав перед тем… Возможно, именно из-за этого дель Ветро и стали такими холодными, такими немузыкальными. Мое постоянное присутствие тоже, безусловно, сыграло свою роль. А может, все наоборот — кто скажет, где тут причина, а где следствие…
— К сожалению, — прервал его Петронио, — я человек неученый.
— Это очень просто, — сказал призрак Микеле. — Предположим, что причину случившегося в субботу следует искать в воскресенье.
— Я не совсем понимаю… То, что случилось сегодня, объясняется чем-то, что случится завтра?
— Совершенно верно. Точно так же, как кукольник знает, что случится с его куклой в следующей сцене, и соответственно подготавливает ее. Например, если добрая фея должна появиться справа, он ставит принцессу слева. Кукольник — тот, кто дергает за нити, — знает, что должно случиться. Но кукла не знает. То есть обычно не знает. В этом вся суть.
— Вот как…
— Это был прекрасный вечер, Петронио, и я счастлив, что наконец-то обрету покой. Ты необычный человек, у тебя бывают озарения, и ты видишь то, чего не дано видеть другим.
— Верно…
— И быть может, сегодняшний вечер явился причиной того, что граф Лоренцо в свое время разбил мою скрипку. Чтобы случился этот вечер. Чтобы ты приехал сюда и я смог рассказать тебе то, что должен рассказать, прежде чем уйду.
— Куда?
— Странный вопрос.
— Да, простите.
— У меня для тебя весть, Петронио. Я открою тебе, зачем ты нужен кукольнику.
— Не понимаю…
— Сейчас поймешь. Я могу открыть тебе твое будущее, и я должен это сделать, на то есть причина. Я начал с того, что тебя будут помнить…
Первый раз за время этого разговора Петронио стало страшно.
— Ты боишься? — спросил призрак. — Лично я предпочел бы не пугать тебя, а просто поблагодарить и уйти, предоставив тебе узнать свое будущее, когда оно станет настоящим.
— Я не совсем понимаю, — сказал Петронио. — Разве знать будущее опасно?
— К сожалению, тебе не понравится то, что я скажу. Ты попытаешься убедить себя, что ни этого вечера, ни нашего разговора не было вовсе. Постараешься забыть то, что я тебе сейчас скажу, хотя это прекрасно и почетно.
— Прекрасно и почетно?
— Да, почти так же, как твоя сегодняшняя попытка вдохнуть жизнь в этих детей. Только еще благороднее.
— Постойте, — сказал Петронио, — вы говорите, что мне необходимо это знать?
— Да, — ответил призрак. — Насколько я понимаю, совершенно необходимо, хотя отныне тебе придется очень нелегко. Ты сочтешь это наказанием. Тогда как на самом деле… на самом деле это награда.
— Мне не очень приятно думать, — помолчав, сказал Петронио, — что от меня ничего не зависит и я вишу на ниточке, как обычная марионетка. Ведь кукла не знает, к примеру, что ее съест дракон. А здесь от кого все зависит, кто держит в руках крест с нитями?
Призрак дружески улыбнулся.
— Я так и знал, что ты спросишь об этом, — сказал он. — Мой ответ ничего не объяснит тебе. Можешь называть это небесами или звездами. Но в сущности — это ты сам.
— Я сам?
Призрак встал.
— Раз уж я должен открыть тебе твою судьбу, лучше я шепну это тебе на ухо, если, конечно, ты ничего не имеешь против. — Он наклонился к Петронио и прикрыл его ухо своей рукой.
Ухо стало горячим. Потом призрак что-то шепнул ему.
Петронио разразился недоверчивым, безумным смехом. Призрак исчез, а Петронио чувствовал себя качающейся веткой, с которой только что вспорхнула птица. Он еще долго смеялся в темноте, смеялся как сумасшедший, тряся головой, растерянный, взволнованный, счастливый и несчастный.
Петронио так и не женился на Джулии. Пока его не было, Джулия влюбилась в другого и наотрез отказалась выйти замуж за Петронио.
Не получил он и кукольного театра — однажды вечером, когда они были на юге, театр сгорел дотла, и синьор Джакомо погиб в огне вместе со своими куклами, рядом с которыми он спал в повозке.
В пожаре был виноват сам Петронио: уходя, он забыл погасить лампу…
Жизнью Петронио стала дорога. Он выступал во многих бродячих труппах и даже в цирке. В цирке он стал контрабасистом — однажды вечером он потерял пиджак со всеми своими сбережениями и, чтобы не умереть с голоду, согласился на первую предложенную работу, хотя играть на контрабасе он не умел и честно сказал об этом директору цирка. Тем не менее его все же взяли.
Так он сделался музыкантом и одновременно путешественником, а его дорога превратилась в пестрый калейдоскоп людей и событий, под которым тлело то, что ему открыл призрак. Иногда Петронио подолгу удавалось не вспоминать об этом пророчестве, потом оно снова всплывало и, наконец, когда Петронио уже постарел и перешел на работу в судовые оркестры, стало для него непосильной ношей. Он искал убежища и нашел его в безумии.
10 апреля 1912 года Петронио поднялся на борт «Титаника», приписанного к Ливерпулю. Это произошло по чистой случайности: за несколько дней до отплытия один из музыкантов заболел, а Петронио волею судеб заглянул в контору импресарио. Он поднялся на борт и в первое же воскресенье услышал в своем контрабасе чей-то голос — словно в инструменте скрывался призрак.
Такова была история Джованни Петронио Вителлотеста.
Холодно и ясно. Ночью судно идет со скоростью двадцать с половиной узлов. Сверкают звезды. Ночь такая ясная, что небесные тела становятся видны, едва они поднимаются над горизонтом.
Море совершенно спокойно.
В «вороньем гнезде» на фок-мачте сидят два матроса, впередсмотрящие Фредерик Флит и Реджинальд Ли, они вглядываются в темноту, вися между землей и небом на высоте пятьдеят футов над верхней палубой. Они заступили на вахту в десять вечера, им осталось наблюдать за морем еще полчаса. Нынче от них требуется особое внимание из-за поступившего предупреждения об айсбергах и необычно тихой погоды.
Впередсмотрящие не разговаривают друг с другом. Они поделили между собой мир на две сферы обзора.
Спокойствие воздуха и моря внушает тревогу. Из-за отсутствия движения наблюдать трудно, нет световых бликов, нет никаких очертаний. Море похоже на черные чернила.
— Туман, — неожиданно говорит один из них.
Расплывчатая, туманная дымка вдруг наплывает на верхнюю палубу. И сразу же веет ледяным холодом. Матросы, прищурившись, смотрят вперед.
23.40. Впередсмотрящий Флит бьет в сигнальный колокол — три резких удара: прямо по носу какой-то предмет! Потом хватает телефон, соединенный с мостиком, и кричит в трубку: — Алло! Алло! Есть там кто?
С капитанского мостика отвечает металлический голос.
— Да… Что видите?
— Прямо по носу айсберг, сэр.
— Благодарю вас.
Офицер на мостике кладет трубку. Впередсмотрящие, оцепенев, видят, как перед судном из мглы вырастает что-то большое и темное. Это айсберг, он выше верхней палубы, его вершина — на уровне «вороньего гнезда». Морозную дымку относит в сторону, словно вуаль. Теперь айсберг находится прямо перед судном, должно быть, он был ярдах в ста, когда Флит заметил его.
— Мы идем прямо на него, — шепчет Флит, и оба крепко хватаются за поручни. Впередсмотрящие выполнили свой долг, теперь им остается только сидеть и смотреть. Они знают, что внизу, на мостике, под ними и немного сзади, отдается команда. Рулевой перекладывает штурвал, офицеры вглядываются в темноту.
Проходит вечность, прежде чем судно начинает разворачиваться вправо. По вибрации они понимают, что дан задний ход. Идут секунды, нос медленно отворачивается от ледяной горы. Судно скользит мимо. Успели! Айсберг с шуршанием трется об обшивку. Звенят упавшие на палубу куски льда. По судну пробегает слабая дрожь, она передается мачтам. Потом воцаряется тишина, темная масса скрывается во мгле за кормой. Машины застопорены.
— Чуть-чуть, — говорит Реджинальд Ли.
Прошло меньше минуты с тех пор, как в поле их зрения появился айсберг.
Капитан спит чутко. Как только вибрация от машин изменилась, его веки дрогнули. Сквозь сон он чувствует мягкое, неестественное движение вдоль борта судна.
Он просыпается. Надевает китель, форменную фуражку и выходит на мостик.
— На что мы наткнулись? — спрашивает он.
В глубине судна звучит сигнал тревоги. Двери в водонепроницаемых переборках задраиваются, как предписано правилами. Мигают красные лампы. Кочегары и машинисты поднимаются по запасным трапам и скрываются в люках.
В противоположность офицерам на мостике они знают, что произошло. Пробоина в правом борту превышает в длину триста футов, в нее хлещет вода, заливает форпик, первый, второй и третий отсеки, а также пятую и шестую котельную.
Создатель судна Томас Эндрюс работает в своей каюте А-36. На столе перед ним лежит кипа синек, чертежей, спецификаций, реестров и судовых инструкций. Эндрюс курит трубку и пишет. Он собирается скоро лечь спать, но так занят своим отчетом, что не замечает ничего вокруг. Несколько минут назад раздался низкий свистящий звук, словно в водопроводную трубу попал воздух. Инженер отметил его про себя, на минуту встревожился, но звук затих. И он продолжает писать.
В дверь каюты стучат. Так поздно? Эндрюс откладывает бумаги и поднимается не без труда.
Снова стучат, уже настойчивей.
— Да-да, иду!
За дверью стоит Макэлрой, распорядитель рейса.
— Добрый вечер, Макэлрой, чем могу быль полезен?
— Капитан Смит просит вас немедленно подняться на мостик, сэр.
— Сейчас? — Эндрюс смотрит на часы.
— Да, сэр. Сейчас же. Мы в темноте с чем-то столкнулись.
Полночь. Старший радист Филипс только что передал наушники своему помощнику Брайду, который по доброте душевной согласился сменить его за два часа до конца вахты. День у Филипса был трудный, теперь он готовится отдохнуть. Спустив подтяжки, он стоит у своей койки в маленькой каюте рядом с радиорубкой. Но кто-то врывается в его каюту. Он зевает и оборачивается:
— Что?.. Капитан! Сэр?
— Радист, несколько минут назад мы столкнулись с айсбергом. В ближайшие минуты я жду подробного рапорта. Пожалуйста, будьте готовы передать нашу просьбу о помощи.
Филипс мгновенно вспоминает все сообщения о льдах, полученные им в течение дня, в том числе те, которые так и не попали на мостик. Он смущенно снова надевает подтяжки.
— Слушаюсь, сэр…
— …ситуация ужасающе проста: судно может держаться на плаву при двух затопленных водонепроницаемых отсеках; какие именно отсеки будут затоплены, значения не имеет. — Инженер Эндрюс нервно посасывает трубку. — Оно может держаться на плаву и при трех носовых затопленных отсеках, а в тихую погоду — даже при четырех. Но если будет затоплено пять носовых отсеков, оно пойдет ко дну.
На мостике воцаряется тишина.
— Как известно, — продолжает Эндрюс, — в силу ряда причин водонепроницаемые переборки не полностью разделяют судно снизу доверху. Они доходят только до палубы «Е». Пять передних отсеков сейчас заполняются водой, и, похоже, довольно быстро, но сколько воды попадает на судно за одну минуту, сказать трудно. Размер пробоины неизвестен. Когда пять передних отсеков заполнятся целиком и судно даст дифферент на нос, вода по коридорам палубы «Е» неизбежно начнет заполнять сначала шестой, а потом и седьмой отсеки.
— Сколько у нас времени? — спросил капитан.
Эндрюс быстро подсчитал на бумаге.
— Час-полтора. Если повезет, чуть больше.
Капитан смотрел на него. Последний рейс, думал капитан. Он кашлянул, перевел взгляд на своих офицеров и повысил голос:
— Итак, господа, приказываю: все наверх! Приготовить спасательные шлюпки. Разбудить пассажиров и приказать им занять места в шлюпках… — Он помолчал. — Я вот о чем подумал…
Все понимали, о чем он подумал.
— Скажите, старший помощник, — тихо спросил капитан, — какова вместимость спасательных шлюпок?
— Почти тысяча двести мест, сэр, если, конечно, все места в шлюпках будут заняты.
— А пассажиров по списку?
— Тысяча триста двадцать, сэр.
— И больше семисот человек команды, — добавил капитан.
— Все согласно инструкциям, сэр. И в соответствии с тоннажем.
— Приказываю: женщины и дети в первую очередь. Следите за порядком. Никакой паники. Офицеры должны вооружиться — на всякий случай. Повторяю: никакой паники. Принимайте любые меры.
— Простите, капитан, — вмешался Эндрюс. — Значит, вы намерены скрыть от людей истинные размеры опасности?.. Думаю, мало кто из пассажиров обратил внимание на толчок, по крайней мере на верхних палубах…
— Мы должны избежать паники, — ответил капитан. — Нам нужен порядок. Сейчас я передам радисту текст сообщения и наши координаты. А тогда нам останется только молиться Богу и надеяться, что мы продержимся на плаву до прибытия помощи.
— К северо-западу от нас находится судно, — сказал второй помощник капитана Лайтоллер. — Я видел его огни, когда выходил на крыло мостика. Оно как будто стоит на месте.
— Пустите ракеты и дайте сигнал лампой Морзе. Все понятно?
Офицеры подтвердили в один голос.
— Приступить к исполнению, — сказал капитан. Последний рейс, думал он. Последний рейс.
Come Quick Danger.[86] С «Титаника», 00.12:
CQD… CQD… CQD… CQD 41°46′ СЕВЕРНОЙ 50°14′ ЗАПАДНОЙ ПРОСИМ ПОМОЩИ СТОЛКНУЛИСЬ АЙСБЕРГОМ ТИТАНИК CQD
С «Парижанина», идущего на восток:
ПРИВЕТ СТАРИК ИМЕЮ КУЧУ СООБЩЕНИЙ СО СТАНЦИИ КЕЙП-КОД ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕЙ ПЕРЕДАЧИ ТОЧКА ПЕРЕДАВАТЬ?
С «Титаника»:
CQD ЭТО CQD 41°46′ СЕВЕРНОЙ 50°14′ ЗАПАДНОЙ
С «Парижанина»:
СООБЩИТЬ КАПИТАНУ? ТЫ ПРОСИШЬ О ПОМОЩИ?
С «Титаника»:
ДА ПОЖАЛУЙСТА НЕМЕДЛЕННО ИДИТЕ НА ПОМОЩЬ ТОЧКА
С «Принца Фридриха Вильгельма», идущего на запад:
ЧТО СЛУЧИЛОСЬ СТАРИК?
С «Титаника»:
СТОЛКНУЛИСЬ АЙСБЕРГОМ ТОЧКА МЫ ТОНЕМ ТОЧКА
Давид проснулся, сам не понимая почему. Они ведь совсем недавно легли. Но что-то его разбудило. Звук, движение. Словно кто-то тихо потряс его за плечо.
Ему приснился один из тех легких снов, что снятся сразу, как заснешь. София и ее комната в доме фрау Мельхиор в Вене. Она стояла перед окном с семью розами. Сон был очень ясный и спокойный.
Давид лежал в темноте, но заснуть уже не мог. Слушал дыхание товарищей и храп Петрония.
Отчего он проснулся? Что-то изменилось.
Наконец Давид обратил внимание на тишину. Ни поскрипывания, ни вибрации, ни плеска воды за бортом.
Ему вдруг показалось, что они в порту. Он ощупью нашел часы, висевшие на крючке. Прищурившись, долго смотрел на циферблат и не мог разобрать в темноте, где стоит стрелка — час это или полночь.
С нижней койки послышался кашель, зашуршали простыни.
— Спот, — шепнул Давид, — вы не спите?
— Нет.
— Мы стоим?
— Похоже, что так.
— Почему?
— Не знаю. Я еще не спал. У меня бывают бессонницы. Минут пятнадцать назад нас немного тряхнуло, словно мы проехали по булыжникам… Потом машины дали задний ход и затихли. Минуты две они еще работали. Потом совсем остановились. С тех пор молчат.
— Как вы думаете, что случилось?
— Может, какому-нибудь встречному судну потребовалась помощь. Врачебная, например.
Снаружи послышался протяжный свистящий звук.
— Что это?
— Не знаю. Как будто из котлов выпустили пар.
— Вы бы говорили потише. — В голосе Джейсона не было и тени сна.
— Простите, мистер Джейсон, — извинился Давид. — Судно почему-то остановилось. И Спот говорит…
— Что происходит? — сердито спросил Алекс.
— Не знаю, — отозвался Джейсон. — Они выпустили пар. Может, кто-нибудь сходил бы и все выяснил…
В дверь постучали. Джейсон встал, босиком подошел к двери, открыл.
— Добрый вечер, капельмейстер, простите, но…
— Мистер Макэлрой, сэр?
— Разбудите своих музыкантов и немедленно идите на палубу «А».
— Что? Простите, мистер Макэлрой, но сейчас…
— Это приказ капитана.
— Что случилось, сэр?
— Пассажиров разбудили, и они немного напуганы. Возможно, музыка их успокоит.
— Вы разбудили пассажиров?
— Да. Пожалуйста, не задерживайтесь. Мы с чем-то столкнулись. Похоже, с айсбергом. Опасности нет, но на всякий случай пассажирам следует занять места в спасательных шлюпках. Если вы будете играть, они примут это за учебную тревогу.
Джейсон, оторопев, смотрел на распорядителя рейса. Тот был совершенно серьезен.
— Хорошо. — Джейсон зевнул. — Конечно. Мы сейчас придем.
— Большое спасибо, — сказал Макэлрой и ушел.
Джейсон зажег свет.
— Подъем! — сказал он. — Не знаю, что это означает, но мы должны подняться наверх и играть.
— Что еще? — послышался сонный голос Джима. — Играть? Ночью?
— Вставайте и одевайтесь! — скомандовал Джейсон. — Если поторопимся, мы еще сумеем спасти репутацию нашего оркестра!
— Что за глупости… — буркнул Жорж, а Спот сказал:
— Думаю, к отсутствию пианиста все отнесутся с пониманием…
— Наверх пойдут все, как один, — возразил Джейсон.
— И Петроний тоже? — мрачно спросил Алекс.
— Петроний в первую очередь. Эй, Петроний! Просыпайся!
— Это виски…
— Он пойдет с нами и будет стоять там хотя бы только для виду. Эй! Просыпайся! — Джейсон стал трясти Петрония.
— Айсберг? — тихо спросил Джим. — Он сказал айсберг? — В его голосе звучала тревога.
— Конечно айсберг, а что же еще! — вздохнул Спот, надевая форму.
— Ах! — с надеждой воскликнул Петроний, наконец открывший глаза.
В переполненных коридорах горничные и стюарды стучали в двери кают и будили пассажиров. Люди неохотно двигались к трапам и выходам; сбитые с толку, они переговаривались между собой, некоторые держали под мышкой спасательные жилеты. Кое-кто почувствовал толчок и понял: что-то случилось. Другие обратили внимание на почтовых служащих — почта была расположена ближе к носу, — старавшихся спасти мокрые мешки с почтой. Но большинство пассажиров сердились и не понимали, в чем дело.
На трапах музыканты заметили, что их ноги соскальзывают со ступенек.
— Трап перекосился. Судно наклонилось вперед, — определил Джим. — По-моему, оно дало дифферент на нос.
Они добрались до салона на палубе «А». Их встретили аплодисментами. Тут собралось много пассажиров, одни еще не успели снять вечерние костюмы, другие были раздражены тем, что их разбудили.
Появление оркестра разрядило обстановку. Джейсон Кауард и его шесть музыкантов прошли к стоявшему тут пианино. Спот, принесший контрабас Петрония, отдал его хозяину и сунул ему в руки смычок. Петроний крепко сжал свой инструмент.
Они начали с регтаймов, которые явно имели успех. Пассажиры решили с юмором отнестись к тому, что их так бесцеремонно разбудили. Когда оркестр заиграл последний шлягер Ирвинга Берлина, несколько молодых пар пошли танцевать. Выдернутые из коек официанты сонно бегали среди гостей, предлагая прохладительные напитки.
В окна салона была видна шлюпочная палуба. На ней вдоль поручней правого борта что-то белело. Лед. Двое мужчин в смокингах стояли на палубе со стаканами виски с сельтерской и разбивали кусок льда о шезлонг, чтобы бросить лед в виски. Они смеялись. Оркестр заиграл вальсы.
На палубе возле шлюпок озабоченно возились матросы.
На северо-западе у горизонта виднеется какое-то судно. На правом крыле капитанского мостика «Титаника» рулевой Роу по приказу капитана пускает сигнальные ракеты с интервалом в одну минуту. До этого уже использовали лампу Морзе, но безрезультатно. Без четверти час. Ракеты взлетают вверх и с треском взрываются высоко в небе. К этому времени нос «Титаника» уже заметно погрузился в воду.
Незнакомое судно не реагирует на ракеты. Это единственное судно, которое не бодрствует в эту ночь. Точно слепой глаз, оно будет виднеться на горизонте еще много часов.
— Вы должны сесть в спасательную шлюпку, сударыня. — Офицер почти в отчаянии.
— Глупости. Ни в какую спасательную шлюпку я не сяду. Во всяком случае без мужа.
— Сожалею, сударыня, но таков приказ. В первую очередь женщины и дети. Ваш муж сядет в следующую шлюпку.
— Не понимаю, зачем это нужно. Я буду жаловаться в пароходство. Море спокойно, электричество работает, музыка играет. Сейчас очень холодно. Я предпочитаю остаться в своей каюте. Доктор говорит, что для моего бронхита…
— «Титаник» тонет, сударыня.
— Вы преувеличиваете!
Без четверти час с правого борта была спущена первая спасательная шлюпка под номером семь. Она могла взять шестьдесят пять человек, но так как пассажирки первого класса не проявили интереса к спасательным мерам, в ней находилось всего двадцать восемь женщин, когда офицер приказал спустить ее на воду. Шлюпку спустили главным образом для примера, чтобы пассажиры поняли серьезность положения.
Точно так же в десять минут второго с правого борта была спущена шлюпка номер один всего с двенадцатью пассажирами; среди них были сэр Космо и леди Дафф Гордон, которые сочли, что им следует покинуть судно. С левого борта была спущена шлюпка номер восемь с тридцатью девятью пассажирами.
Шлюпка номер шесть левого борта приняла двадцать восемь пассажиров, а в шлюпке номер пять правого борта еще оставалось двадцать четыре свободных места, когда ее спустили на воду.
Потом уже за места в шлюпках началась драка.
В глубине судна начинают рушиться переборки, коридоры наполняются водой, в ней плавает багаж.
Пассажиры третьего класса — матери со своими многочисленными выводками, мужчины с натруженными руками, бедные евреи, ничего не понимающие армяне — все они пытаются подняться наверх, чтобы там, если повезет, найти спасение. Они-то почувствовали, что произошло. Если на верхних палубах пассажиры ощутили лишь слабый толчок, обитатели нижних палуб правого борта, особенно ближе к носу, были оглушены грохотом, когда из-за столкновения с айсбергом в корпусе судна образовалась длинная пробоина. Некоторых эмигрантов выбросило из коек. Теперь они пытаются перебраться в более безопасное место — на палубу первого класса, где утром было богослужение. Однако двери, которые утром были распахнуты перед ними, теперь заперты, вахтенные матросы, строго соблюдая приказ, отказываются пропустить их дальше. Проход в первый класс запрещен.
— Ты хочешь, чтобы наши дети утонули? — яростно кричит какой-то ирландец. — Хочешь? Отвечай? — Однако пассажиры третьего класса послушно отступают. Их более семисот. Только глубокой ночью им удастся прорваться наверх, но тогда большая часть шлюпок будет уже спущена на воду. Лишь немногим женщинам удастся покинуть судно и только половине всех детей.
В неповрежденных машинных отделениях продолжают работать машинисты и смазчики — пока есть возможность, судно должно получать электрический ток. На палубах, где спускают на воду спасательные шлюпки, нужен свет, радиотелеграфу, посылающему в ночь сигналы бедствия, нужен ток. Машинисты самоотверженно трудятся. Из-за водонепроницаемых переборок слышится глухой грохот — металл уступает напору воды, машины рушатся. Люди покидают котельные и машинные отделения, когда в них начинает хлестать вода.
Лишь немногим из них удастся после этого увидеть звездное небо.
Save Our Souls, SOS — без четверти час: «Титаник» в первый раз передает новый международный сигнал бедствия:
SOS… SOS… SOS… 41°46′ СЕВЕРНОЙ 50°14′ ЗАПАДНОЙ МЫ ТОНЕМ СКОРЕЕ ИДИТЕ НА ПОМОЩЬ ТИТАНИК
Бескрайний пустынный океан вдруг заполняется голосами, сигналами, передаваемыми через огромные расстояния. Голоса звучат в наушниках радиста Филипса так близко, словно говорящие стоят рядом и шепчут ему на ухо.
Но все они далеко. Очень далеко. На «Олимпике», судне того же класса, что и «Титаник», недоумевают:
ЧТО СЛУЧИЛОСЬ СТАРИК? ИДЕШЬ НА ЮГ НАМ НАВСТРЕЧУ?
— Идиот, — стиснув зубы, ворчит радист, — я уже двадцать раз все ему повторил! — Он стучит ключом как одержимый:
ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ САДЯТСЯ В ШЛЮПКИ
Похоже, на «Олимпике» начинают понимать, что случилось. Сигналы передаются с одного судна на другое, летят дальше, принимаются на мысе Рейс, регистрируются в редакциях нью-йоркских газет, разносятся телеграфом по всему Американскому континенту, по трансатлантическому кабелю достигают Лондона. Слушайте! Слушайте голос «Титаника»! Он тонет. И тысячи голосов отвечают ему в эфире:
ИДУ К ТЕБЕ НА ВСЕХ ПАРАХ…
ПРЕДУПРЕДИЛ КАПИТАНА И ИДУ К ТЕБЕ ПОЛНЫМ ХОДОМ…
ПЕРЕДАЙТЕ ТИТАНИКУ МЫ ИДЕМ ЕМУ НА ПОМОЩЬ…
ПРОШУ ПЕРЕДАТЬ ТИТАНИКУ МЫ МОЖЕМ ПОДОЙТИ К НЕМУ ЧЕРЕЗ ТРИ ЧАСА…
Слушайте голос «Титаника». Около двух часов его сигналы становятся слабее:
…ВОДА ДОСТИГЛА КОТЛОВ… CQD…
Слушай. Слушай в ночи. Ты можешь услышать его, но не можешь подойти к нему. Он ускользает, исчезает в темноте. Ты слышишь?
Постепенно салон на палубе «А» опустел, и музыканты перебрались в салон шлюпочной палубы. Они выкатили гуда и пианино. Здесь они играли марши и веселые мелодии примерно до четверти второго. У пассажиров первого класса еще сохранялось хорошее настроение. Но по мере того, как суматоха на палубе усиливалась, они обращали на музыку все меньше внимания.
В двадцать минут второго почти опустел и этот салон. Джейсон растерянно огляделся. Он дал музыкантам короткую передышку и вышел на палубу, чтобы найти распорядителя рейса Макэлроя и получить новые указания.
Вскоре он вернулся, лицо у него было растерянное:
— Это правда. Они садятся в спасательные шлюпки. Почти все шлюпки уже спущены на воду. И…
Музыканты, ничего не понимая, уставились на него. Джим нахмурился, но промолчал.
— Думаю, нам лучше перебраться на палубу и играть там. У нас не было распоряжения прекращать игру.
Они вытаскивают свои инструменты на холод, на левый борт. Хорошо, что им пришлось тащить маленькое салонное пианино, а не большой концертный рояль, стоявший в салоне первого класса на палубе «D».
Инженер Томас Эндрюс, криво улыбаясь, пробирается к ним сквозь толчею с охапкой спасательных жилетов в руках.
— Вот! — говорит он. — Наденьте! Пусть все видят, что вы в спасательных жилетах. — Он явно растерян. — Наденьте их!
— Неужели это необходимо?.. — начинает Спот.
— Категорически необходимо! — кричит Эндрюс. — Эти глупцы воображают, что они поплывут, как гуси. Почти никто не согласился надеть спасательные жилеты. Дамы сочли их некрасивыми, а один господин в шутку сказал, что предпочитает утонуть в смокинге, как джентльмен.
Музыканты переглядываются.
— Наденьте жилеты. Знаете, сила примера…
Спот встает с табурета, подходит к поручням, смотрит вниз и издает тихий свист. Вода уже почти достигла прогулочной палубы. Он поворачивается к своим товарищам.
— Мы тонем, — сообщает он. — В этом нет никакого сомнения.
— Что? — восклицает Давид. — Wie? Wie?
— Хватит, — говорит Джейсон. — Без паники. Спот… — Он незаметно делает Споту знак. — Садись на место. Будем продолжать.
— Продолжать? — удивляется Спот. — А разве мы…
— Надень спасательный жилет, — успокаивает его Джейсон. — Все наденьте. В шлюпках всем хватит места. Я видел, некоторые были заполнены меньше чем наполовину. И на правом борту тоже есть шлюпки.
Они зашнуровывают на себе спасательные жилеты.
Инженер Эндрюс уже скрылся в курительном салоне. Там он опускается в вольтеровское кресло, предварительно сняв спасательный жилет. И сидит там.
Теперь оркестр играет более спокойную музыку — «В сумерках», прошлогодний лондонский шлягер, отрывки из классических сюит и «Воспоминания об Уэльсе» Годфри.
В пять минут третьего начинается хаос. Музыку уже никто не слушает. Люди мечутся по палубе, кричат, падают, вскакивают и куда-то бегут. Некоторые еще сохраняют спокойствие, с удивлением глядя на тех, кого охватил страх.
На носу давка, там стали спускать на воду складную спасательную шлюпку «С». Толпа пытается взять ее штурмом, второй помощник капитана Лайтоллер делает предупредительный выстрел в воздух.
Наклон «Титаника» увеличивается, его нос уходит под воду. Небольшие волны заливают электрические лебедки на баке. За бортом плавают упавшие в воду предметы. Море — черное, чистое и холодное.
Небо бездонно, мерцают звезды. Ко на освещенных палубах из-за света прожекторов люди не видят звезд, они видят только тьму.
Дж. Брюс Исмей сидит в складной спасательной шлюпке «D» и смотрит на тонущее судно. С той самой минуты, как капитан ввел его в курс дела, а это было сразу после полуночи, Исмей находился на грани нервного срыва. Он-то знал истинную вместимость спасательных шлюпок. Исмей еще пытался взять на себя ответственность, отдавал приказы. Но какой-то офицер сделал ему выговор, когда Исмей помогал спускать шлюпки правого борта. Потом Исмей ходил по палубе и делал, что мог. Проходя мимо складной спасательной шлюпки «D», он, не думая, в последнее мгновение прыгнул в нее. Шлюпку тут же спустили на воду, Исмей уже не мог передумать. Теперь он убеждает себя, что в морском суде потребуются его показания.
Угол наклона «Титаника» быстро растет; вскоре показываются винты, руль виден уже целиком.
Исмей смотрит на судно, в глаза ему словно попал песок.
На борту то возникает, то стихает паника. Пассажиры третьего класса уже прорвались на верхние палубы. На судне остается еще более полутора тысяч человек.
В радиорубке капитан Смит приказывает обоим радистам прекратить передачу сигналов и спасаться. Один из них, не обращая внимания на капитана, продолжает стучать ключом — где-то в ночной темноте его вызывают другие суда, но, очевидно, они больше не слышат его сигналов.
На корме, на шлюпочной палубе, католический священник собрал вокруг себя испуганных пассажиров второго и третьего класса.
Он выслушивает исповеди, дает отпущение грехов.
Семь минут третьего.
— Ну что ж, — говорит Джейсон, — думаю, мы можем закончить. Больше нет смысла играть. Нас уже никто не слушает.
Алекс кивает и откладывает скрипку в сторону.
Спот задумчиво сидит у пианино, прикрыв глаза. Джим и Жорж подходят к поручням, смотрят по сторонам. Давид очень бледен. Недалеко от них какой-то офицер кричит:
— Каждый спасается как может! Каждый спасается как может! Таков приказ!
— Гм. — Джейсон смотрит на Давида. — Не бойся…
— Не говори чепухи, — обрывает его Спот. — Теперь уже надо быть честным, Джейсон. В случае…
— Да, — соглашается Джейсон. Он улыбается Давиду и хлопает его по плечу. — Похоже, мы не попадем в Нью-Йорк в числе первых. Но тебе все равно не позволили бы сойти там на берег.
— Почему?
— Забыл сказать. Для этого тебе пришлось бы предъявить пятьдесят долларов.
— Я и не собирался сбегать. — Давид пытается улыбнуться.
— Вот и хорошо, — говорит Джейсон. Мимо проносится какой-то человек и чуть не сбивает с ног Петрония вместе с его контрабасом. Петроний будто просыпается.
— Вы слышали, что сказал офицер? — говорит Джейсон. — Каждый спасается как может. Постараемся по мере сил помочь друг другу, попробуем сесть в одну из шлюпок. Спасибо вам всем, и пусть нам повезет…
— Мы не должны прекращать игру, — неожиданно произносит громкий голос. — Еще не время.
Все поворачиваются к Петронию.
— Сперва, — говорит он, — мы должны исполнить финальный номер. Это необходимо. Что-нибудь подходящее к случаю.
Наступает тишина, музыканты в изумлении смотрят на контрабасиста, который с властным и решительным видом стоит рядом со своим контрабасом.
— Сыграем, Джейсон? — Алекс вопросительно смотрит на друга. Он улыбается.
— Хорошо. Минутой раньше, минутой позже — какая разница.
Джим и Жорж отходят от поручней и берут свои инструменты:
— Что будем играть?
Ответить должен Джейсон.
— Сыграем «Largo» Генделя, — говорит он. — Все помнят?
Музыканты кивают.
— Я разучивал его с матерью, — тихо добавляет он.
Они играют.
А потом все происходит очень быстро. Рушится труба, и тысяча человек вопит от ужаса. Одни сами прыгают за борт, других сметают в ледяную воду падающие обломки. Тысячи чашек, бокалов и тарелок летят на пол, пианино скользит вдоль поручней, взрывается ящик с шампанским. Из глубины судна слышится адский грохот — это паровые котлы сорвались с креплений и скользят вниз, круша все на своем пути. Больше уже никто не думает о музыке и не слышит, что напоследок играет оркестр. И неизвестно, о чем думали в последние минуты эти семеро музыкантов. Они потеряли друг друга из виду, когда побежали, пытаясь спастись.
Свет мигнул и погас. Судно и море окутала кромешная тьма.
И тогда они увидели звездное небо. Оно было необыкновенно чистое.
Так утонул «Титаник».
Необходимо подчеркнуть, что музыканты, описанные в этом романе, не имеют отношения к реальным музыкантам, погибшим в ночь на 15 апреля 1912 года вместе с 1495 пассажирами и членами команды «Титаника».
Вот имена этих музыкантов:
Уоллес Генри Хартли (капельмейстер)
Джордж Кринс (скрипка)
Роже Брику (виолончель)
У. Теодор Брейли (фортепиано)
Дж. Уэсли Вудворд (виолончель)
П. С. Тейлор (фортепиано)
Дж. Ф. С. Кларк (контрабас)
Джон Лоу Хьюм (скрипка)
О них тоже можно многое рассказать. Можно рассказать о постыдном бессердечии по отношению к родителям погибшего Джона Лоу Хьюма, которые пытались получить компенсацию за потерю единственного сына — ему только что исполнился двадцать один год. Но ни компания, ни импресарио не чувствовали себя обязанными выплачивать какие-либо компенсации или пенсии. Напротив, семье Хьюма было предъявлено требование возместить ущерб за утрату формы, принадлежавшей импресарио, в размере пяти шиллингов и четырех пенсов.
Можно рассказать о торжественных похоронах капельмейстера Хартли, устроенных в его родном городе Колне после того, как были найдены его останки. Или о грандиозном концерте в память погибших музыкантов, сборы от которого пошли их родным. Концерт состоялся в Альберт-холле, где пятьсот музыкантов из семи оркестров играли под управлением сэра Эдварда Элгара. Музыкантов было так много, что они с трудом уместились на сцене. Это был самый большой профессиональный оркестр за всю историю человечества, и его концерт стал одним из значительнейших событий в жизни Лондона в ту весну. Рокотал орган, и в партере красиво покачивались дамские шляпки. Обо всем этом можно долго рассказывать. Многое можно рассказать и о самом «Титанике», и о людях, плывших на нем. Но это уже другие истории — их рассказали или расскажут когда-нибудь другие писатели. Я же хотел поведать свою историю, и мои музыканты — плод авторской фантазии.
Описание судна и событий, происходивших во время плавания, основано на фактических данных. Хотя иногда я позволял себе отступить от них. Существует целая наука о «Титанике». Один только вопрос о том, что именно музыканты играли в самом конце, вызвал жаркие споры среди «титаникологов». Новейшие изыскания в этой области говорят, что последним они исполнили грустный вальс «Осенний сон», который был в моде в то время. Некоторые старые читатели, наверное, еще помнят эту мелодию.
Но я писал роман, а не исторический труд. Последние часы жизни музыкантов также сочинены мной.
Я бесконечно благодарен Уолтеру Лорду, автору книг «Незабываемая ночь» и «Ночь продолжается», за письменные ответы на все мои вопросы — в том числе и на вопрос о последней мелодии, которую исполнял судовой оркестр. Я благодарен Джону Макстон-Грэму, автору замечательной истории трансатлантического пароходства, который любезно снабжал меня необходимой информацией и дружески подбадривал во время работы над этой книгой.
И наконец, я хочу поблагодарить всех тех, кто, каждый по-своему, помогал мне в Норвегии и за границей.
А также — моих близких.
© П. А. Смирнов, перевод, 2025
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025
Издательство Иностранка®
ТЕРПЛЮ БЕДСТВИЕ. SOS. ТИТАНИК – ВСЕМ СУДАМ. КООРДИНАТЫ 41,44 НОРД 50,24 ВЕСТ. СТОЛКНУЛИСЬ С АЙСБЕРГОМ. ТОНЕМ. ПРОСИМ НЕМЕДЛЕННОЙ ПОМОЩИ. СТОЛКНУЛИСЬ С АЙСБЕРГОМ. ТОНЕМ.
КАРПАТИЯ – ТИТАНИКУ. МЕНЯЕМ КУРС И ИДЕМ К ВАМ.
ОЛИМПИК – ТИТАНИКУ. ГДЕ ВЫ НАХОДИТЕСЬ?
ТИТАНИК – ВСЕМ СУДАМ. ПОГРУЖАЕМСЯ НОСОВОЙ ЧАСТЬЮ. 41,46 НОРД 50,14 ВЕСТ. ИДИТЕ КАК МОЖНО СКОРЕЕ.
БАЛТИК – КАРОНИИ. ПРОСИМ СООБЩИТЬ ТИТАНИКУ, ЧТО МЫ ИДЕМ К НИМ ПОЛНЫМ ХОДОМ.
ТИТАНИК – ВСЕМ СУДАМ. ПРИСТУПАЕМ К ЭВАКУАЦИИ ПАССАЖИРОВ.
ОЛИМПИК – ТИТАНИКУ. СПЕШНО ПОДНИМАЮ ПАРЫ ВО ВСЕХ КОТЛАХ.
ТИТАНИК – ВСЕМ СУДАМ. ВОДА ПОСТУПАЕТ В МАШИННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ.
ВИРДЖИНИАН – МЫСУ РЕЙС. СООБЩИТЕ ТИТАНИКУ, ЧТО МЫ ИДЕМ НА ПОМОЩЬ. НАХОДИМСЯ В 170 МИЛЯХ К НОРДУ.
ТИТАНИК – ВСЕМ СУДАМ. SOS. ТИТАНИК ПОГРУЖАЕТСЯ НОСОВОЙ ЧАСТЬЮ. ПОЧТИ ПОЛНОСТЬЮ ПОД ВОДОЙ. ТОНЕМ.
Прежде жизнь текла спокойно и размеренно. По утрам не происходило ничего такого, к чему не вели бы события предыдущего вечера. Случившаяся катастрофа, казалось, не просто пробудила этот мир, но и послужила толчком, принудившим его двигаться со все нарастающей скоростью, оставляя все меньше места для покоя, довольства и счастья. Думаю, современный мир проснулся 15 апреля 1912 года.
«Титаник» быстро погружался, и времени у Элвина Тоусона почти не оставалось. Он уже почти настиг ее, но она перехитрила его и теперь заняла место в последней спасательной шлюпке. На мгновение мир, казалось, замер: Тоусон видел лишь лицо горничной, торжествующе смотревшей на него снизу вверх. Парализованный злостью и разочарованием, он наблюдал, как лодка медленно спускается на воду. Только когда матросы взялись за весла и шлюпка плавно направилась прочь, Тоусон окончательно осознал ситуацию, в которой находится. Если он немедленно что-нибудь не предпримет, то погибнет. «Титаник» был обречен. Лайнер погружался носом в пучину, и волны уже захлестывали палубу. Ночь была наполнена предсмертными вздохами гигантского корабля и отчаянными криками и мольбами оставшихся на нем пассажиров.
Корма «Титаника» начала подниматься над водой, и пассажиры в спешке, отчаянно цепляясь за все, что попадалось под руку, пытались вскарабкаться по круто наклонившейся палубе. Тоусон скривился. Забираться наверх было бессмысленно. Единственную возможность спастись и надежду снова увидеть ту горничную давала какая-нибудь лодка.
Огни «Титаника» еще ярко горели, освещая темную поверхность воды и бледные лица пассажиров отплывающих шлюпок, с ужасом озиравшихся на место катастрофы. Он видел, как матросы гребли, изо всех сил налегая на весла, чтобы шлюпки не затянуло в воронку, которая непременно образуется, когда океан поглотит огромный лайнер.
Тоусон не стал тратить время, чтобы завидовать тем, кто нашел способ покинуть тонущий корабль, и удержался от соблазна присоединиться к мужчинам и женщинам, в панике стремившимся к мнимой безопасности на корме. Последняя шлюпка отошла, и теперь каждый был сам за себя – с этого момента можно забыть про всю эту чушь вроде пропускания вперед женщин и детей. Тоусон огляделся в поисках хоть чего-нибудь, способного держаться на воде, и обратил внимание на мужчин, суетившихся на крыше офицерских кают.
Прищурившись, он разглядел, что они тащат хрупкую парусиновую лодчонку – последнюю из складных шлюпок. Они не стали тратить время на то, чтобы поднять ее на шлюпбалку, а решили просто установить на наклонной палубе, превратившейся в своеобразный эллинг, с которого суденышко соскользнуло бы в ледяную воду, уже готовую его встретить. Тоусон отцепился от поручня и бросился вперед, врезавшись в группу мужчин. От удара двое из них отлетели в сторону, а Тоусон ухватился за веревки, натянутые вдоль борта шлюпки. Он принялся толкать ее в унисон с оставшимися мужчинами, которые еще верили в возможность спастись.
Еще чуть-чуть, и лодка окажется в воде. Они будут спасены. В этот момент корабль издал протяжный стон. Тоусон поднял голову и увидел, как одна из массивных дымовых труб накренилась и сорвалась со своего места. Обрывая остатки удерживавших ее растяжек, труба рухнула на доски настила, подняв облако искр. От удара по носовой части прокатилась мощная волна, сорвавшая лодку с палубы и повалившая всех с ног.
Вода оказалась настолько холодной, что у Тоусона перехватило дыхание. Море сомкнулось над его головой и потащило вниз в водовороте брыкающихся ног и цепляющихся рук. Но спасательный жилет через минуту вытолкнул его на поверхность. Тоусон заморгал, чтобы избавиться от воды в глазах. Он все еще был рядом с лодкой. Утлое суденышко перевернулось и теперь качалось на волнах кверху килем, подставив похожее на горб дно свету безразличных звезд. Веревки вдоль борта все еще на месте. Ему еще есть за что уцепиться. Тоусон схватился за веревку и вместе со шлюпкой, под перевернутым корпусом которой оставался воздух, начал дрейфовать прочь от тонущего корабля.
Он не знал, как долго так плыл, совершенно ослепнув и оглохнув от паники и сосредоточившись лишь на том, чтобы не выпустить веревку из рук. Постепенно рассудок стал к нему возвращаться, и он понял, что не один. На гибнущем судне еще горели огни, и в их отсветах было заметно, что море вокруг кипит сотнями бьющих рук и ног. Несколько полузамерзших людей пытались забраться на перевернутый корпус, за который Тоусон цеплялся, парализованный страхом. Другие тянулись из воды, словно потусторонние твари из болота, извиваясь, хрипя и стараясь ухватиться за веревки.
Он обернулся. Корма «Титаника» поднялась почти вертикально и была переполнена людьми, старавшимися заползти по товарищам по несчастью еще выше, чтобы выиграть еще несколько секунд, прежде чем они сорвутся и полетят в воду.
Перевернутая лодка отплывала все дальше, и Тоусон понял: если он хочет выжить, то придется выпустить веревку и вступить в бой за место на перевернутом корпусе. Он заставил себя разжать пальцы. На мгновение ему показалось, что его сейчас унесет в сторону, но он отчаянно задрыгал ногами и рванулся вверх по плечам соседей, безжалостно сталкивая их в воду. Медленно и мучительно он подтягивался, лягая каждого, кто пытался забраться наверх рядом с ним. Сейчас не время для сантиментов. Если он хочет сохранить себе жизнь, то остальным придется умереть.
Наконец он выбрался из воды и, весь дрожа и тяжело дыша, уцепился за торчащий киль. Чья-то рука схватила его за щиколотку. Он брыкнулся и почувствовал, как нога попала во что-то мягкое. Он пинал снова и снова, пока рука не отцепилась от него. Теперь он оказался плечом к плечу с другими мужчинами, так же как и он, настроенными выжить. Все стонали от боли в сведенных судорогой пальцах, яростно бранились друг на друга, но крепко держались за спасительный киль.
Где-то совсем рядом раздался громкий свисток, и все вдруг затихли.
– Это офицер!
– Это мистер Лайтоллер!
Только сейчас Тоусон разглядел офицера, который, наполовину высунувшись из воды и уцепившись за нос лодки, держал в посиневших губах свисток.
– Что нам делать, сэр?
Лайтоллер выплюнул свисток и на удивление энергично ответил:
– Перестать вести себя как дикари и соблюдать дисциплину. Всякий, кто не намерен исполнять мои приказы, может проваливать к черту.
Тоусон не особо любил британцев и на дух не выносил офицеров, но, слыша, как офицер стал отдавать приказания, а люди начали их исполнять, он почувствовал, что надежда постепенно возвращается. Да, им предстоит ужасная ночь, но помощь наверняка должна скоро прийти. Из-под перевернутого корпуса лодки извлекли радиста, который угодил в воздушный карман. Он казался полумертвым, но все же, стуча зубами, сумел подтвердить, что на сигнал SOS откликнулись другие суда. «Балтик», «Карония», «Олимпик» и «Карпатия» спешат к ним на всех парах.
На мгновение дрожащие от холода люди воспряли духом, но через минуту словно занавес опустился над сценой – это погасли огни «Титаника».
В темноте раздался голос Лайтоллера:
– Помолимся.
У Тоусона не оставалось сил для молитвы. Он предпочитал думать о мести и возвращении того, что прежде принадлежало ему.
Поппи Мелвилл увидела, как огни моргнули в последний раз и «Титаник» погрузился в темные воды Атлантики. Корабль исчез, а с ним и последние надежды. Холодные и безжалостные звезды освещали людей, что барахтались в воде, отчаянно молотя руками среди бледной, как будто светящейся пены. Айсберг – виновник катастрофы наверняка был уже далеко, величественно дрейфуя дальше по океану, отделавшись всего лишь отметиной черной краски, свидетельствовавшей о его встрече с кораблем.
В шлюпке номер четырнадцать Поппи обнимала ребенка, которого посадили ей на колени. Она крепко держала мальчика, прижав его лицо к своему пальто. В ее силах было помешать ребенку видеть происходящее, но помешать ему слышать она не могла, а ночь была далеко не тихой.
Офицер, командовавший шлюпкой, поднял вверх небольшой масляный фонарь, свет которого подрагивал в дрожащей руке. Поппи сосредоточилась на колеблющемся огоньке и наблюдала за тем, как рука офицера постепенно обрела твердость, пока он не набрался сил заговорить.
– Налечь на весла! – скомандовал он. – Не мешкать!
Из темноты за спиной Поппи раздался мужской голос – резкий голос человека, привыкшего что-то требовать от других.
– Надо разворачиваться. Подберем людей из воды. У нас есть свободные места.
Офицер ответил негромко, но уверенно:
– Если вы не замолчите, сэр, я буду вынужден препроводить вас за борт. В эту лодку сажали женщин и детей. Как здесь очутились вы?
Поппи обернулась, но увидела лишь сгрудившуюся темную массу. Среди женщин и детей было трудно различить мужчину, который действительно никак не должен был оказаться здесь. Хотя мужчина замолчал, некоторые женщины подхватили его слова, настаивая на возвращении.
На лице офицера появилось выражение мрачной решимости.
– Налечь на весла! – повторил он команду.
Гребцы склонились над веслами, и шлюпка ускорила ход. Ей вслед летели крики остававшихся в воде людей. Лодка двигалась неуверенно и постоянно виляла, потому что весла то и дело натыкались на препятствия. Может, палубные стулья или столы, а может, и человеческие тела. Поппи на миг выглянула за борт, и перед ней предстало то, что ей вовсе не хотелось видеть и уж тем более запоминать: руки, тянущиеся к борту, пытающиеся ухватиться за опускающиеся в воду весла, и разинутые рты, из которых раздавались слабые жалобные крики.
Женщина на носу шлюпки обернулась к офицеру, и свет фонаря отразился в слезах, заливавших ее лицо.
– Прошу вас! – взмолилась она. – Мой муж! Он не мог сесть в шлюпку вместе со мной. Он может быть сейчас в воде.
Офицер покачал головой.
– Если мы вернемся, они нас перегрузят.
– Но у нас есть места, – настаивала женщина. – Мы можем принять еще двадцать или тридцать человек.
– Как мы можем принять на борт двадцать или тридцать человек, когда в воде их тысячи? – спросил офицер и, отвернувшись от нее, скомандовал матросам с ноткой отчаяния в голосе: – Налечь на весла и не останавливаться из-за… из-за препятствий за бортом!
Мысли Поппи начинали очищаться от затуманившего их холодного ужаса. Теперь она узнала валлийский акцент командира шлюпки и смогла вспомнить его имя. Это был офицер Лоу – при посадке он дал указание Поппи взять на себя заботу о женщинах и детях в шлюпке. А ему самому, пока шлюпку спускали на воду, пришлось сделать несколько выстрелов из пистолета, чтобы отогнать обезумевших пассажиров. Несмотря на всеобщую панику, царившую в тот момент, Поппи понимала его правоту. Мужчины, которые пытались запрыгнуть на борт, пока шлюпка медленно опускалась вдоль борта судна, опрокинули бы их всех в воду. По мрачному выражению на лице Лоу она предположила, что пистолет все еще у него и что он без колебаний снова пустит оружие в ход.
Хотя Поппи и была уверена, что потрясение от вида огромного судна, скрывающегося под водой, останется с ней до последних дней жизни, она сумела сосредоточить все мысли на самых насущных нуждах. Где остальные шлюпки? Где Дейзи? Ожидая очереди на посадку, она наблюдала, как шлюпки принимают людей на борт и отходят от тонущего лайнера, но нигде не видела своей сестры. Зато она видела ожесточенно бранившихся пассажиров, не понимавших, зачем их вытащили из постелей и заставили надеть спасательные жилеты. Эти люди до сих пор были уверены, что находятся на борту непотопляемого плавучего дворца. Как же они ошибались! Теперь эти шлюпки – все, что оставалось на поверхности от огромного и величественного «Титаника».
Поппи вглядывалась в темноту. Если каждая шлюпка была снабжена фонарем, то наверняка удастся увидеть и другие огни. Наверняка они не единственные, кому удалось спастись. Она покачала головой. Нет, она даже и думать не будет об этом. Они точно не одни. Дейзи где-то там, неподалеку.
– Горничная…
Поппи подняла голову и встретилась взглядом с офицером.
– Вы – горничная, приписанная к этой шлюпке?
– Да, сэр. Поппи Мелвилл.
– Хорошо. Пожалуйста, подойдите ко мне.
Ребенок на коленях Поппи заворочался, когда она начала подниматься с места. Сидевшая рядом женщина протянула руки и приняла у Поппи ее ношу.
– Вы действительно член экипажа? – прошептала женщина.
– Да, – кивнула Поппи.
– Вы знаете, что с нами будет?
Поппи встала и расправила плечи.
– Нас спасут. Радист отправил сообщения. Другие суда спешат к нам. Нужно только немного подождать.
Она осторожно пробиралась между сбившихся в кучу пассажиров и гребцов, отметив мимоходом, что среди последних были не только члены экипажа «Титаника», но и некоторые пассажиры. Лоу стоял на корме, сжимая посиневшей от холода рукой обледеневший румпель. Шлюпка опасно покачнулась, когда Поппи попыталась устроиться рядом с ним. Наконец она опустилась на корточки и тут же вздрогнула от ужаса, почувствовав, как ледяная вода, плескавшаяся на дне шлюпки, захлестнула ее щиколотки.
В неровном свете фонаря Поппи увидела замершее на лице Лоу невозмутимое выражение.
– Слушайте внимательно, – сказал он. – Вы представляете судоходную компанию «Уайт стар лайн», и я надеюсь, что вы будете вести себя достойно. Что вы не впадете в панику или истерику.
Поппи задрожала, почувствовав, как холодная вода пропитала ее пальто и юбку, сырость достигла коленей. Поддаться панике было очень легко. Безопасность в спасательной шлюпке была всего лишь иллюзией. Если уж великий непотопляемый «Титаник» мог уйти под воду, то эта утлая лодчонка и подавно. Крики тонущих пассажиров позади них начинали слабеть, а впереди не было ничего, кроме бескрайнего холодного океана, над которым мерцали равнодушные звезды. Пока что море было зловеще спокойным, но это могло измениться в любую минуту. Что будет с ними, если ветер усилится и поднимутся волны? Было от чего впасть в отчаяние.
Лоу говорил тихо, а его валлийский акцент странным образом успокаивал. В свете фонаря она видела очень молодое лицо – офицеру, наверное, где-то двадцать два, как и ей самой.
– Вряд ли я остался единственным офицером среди выживших, – произнес Лоу. – Но это не исключено. Поэтому сейчас, когда становится тише…
Он поморщился и умолк.
Поппи кивнула. Он сказал то, что нужно было сказать.
– Сейчас, когда становится тише, – продолжил Лоу, – нам нужно слушать свистки других офицеров. Боксхолл мог добраться до шлюпки. Он сказал, что попытается. В противном случае остался только я.
– А капитан?
– Капитан исполнит свой долг до конца, – мрачно ответил Лоу. – Он не сел в шлюпку. Вы знаете, сколько горничных спаслось?
– Всем женщинам из экипажа были назначены места в тех шлюпках, к которым они приписаны, – ответила Поппи. – Моя сестра Дейзи тоже горничная и сейчас находится в одной из других шлюпок. Как думаете, где они могут быть? Почему мы их не видим?
Лоу приложил палец к губам.
– Говорите тише. Нужно сохранять спокойствие. От вас требуется следить, чтобы пассажиры не поддавались панике. Вы не можете позволить себе роскоши беспокоиться о сестре. Я должен рулить, матросы грести. А пассажиры – на вашей ответственности.
– Что я могу им сказать? – спросила Поппи. – Скоро ли придет другое судно нам на помощь?
Лоу ответил слабым кивком.
– Несколько судов спешат к нам, но ближе всех – «Карпатия». Если нам удастся продержаться на плаву до ее подхода, мы не…
Он умолк. Поппи показалось, что молодому офицеру не хочется облекать свои мысли в слова. Как и остальные, он был ошеломлен той скоростью, с которой развивались события.
– Есть еще один шанс, – добавил Лоу. – Но я бы на него не слишком рассчитывал. Некоторые видели на горизонте свет и…
– Еще одно судно?
– Не знаю, что еще это могло бы быть. Шлюпкам, которые спускали первыми, мы приказали идти в сторону этого огня. – Он поморщился. – Полагаю, теперь они рассеялись, и трудно сказать, сможем ли мы собрать их снова и держаться в одном месте, пока не подойдет «Карпатия».
Поппи молча всматривалась в океан. Она не знала, ищет ли огни другой шлюпки или надеется, что таинственный корабль находится за горизонтом. Наконец она увидела мерцающий оранжевый огонек. Она подняла руку и показала в ту сторону.
– Там! Вон там! Это шлюпка?
Лоу прищурился, вглядываясь вместе с ней в огонек, размером с булавочный укол.
– Масляный фонарь, – наконец подтвердил Лоу. – Да, это шлюпка.
Хоть здравый смысл и подсказывал ей, что присутствие неподалеку кого-то еще никак не влияет на их собственную безопасность, Поппи воодушевилась. По крайней мере, они больше не были совсем одни, и, возможно, в этой шлюпке как раз находится Дейзи.
Она вздрогнула, когда Лоу протяжно дунул в офицерский свисток. Почти сразу же ему ответили.
– Что ж, – сказал Лоу. – По крайней мере, еще один офицер. Мы вместе решим, что делать дальше. Спасибо, горничная. Вы очень помогли. Пожалуйста, вернитесь на свое место.
– А что мы будем делать, когда дойдем до них? – спросила Поппи. – Долго ли ждать «Карпатию»?
– Долго, – ответил Лоу. – Но, возможно, пока мы ждем, успеем сделать доброе дело. Некоторые из этих шлюпок спускали со свободными местами, – он неуверенно умолк, потом задумчиво добавил: – Если мы когда-нибудь доберемся до твердой земли, думаю, это вызовет вопросы. Тем временем мы пересадим людей из этой шлюпки в другие, и тогда сможем вернуться и посмотреть, кого еще можно подобрать.
– Вы же говорили, что лодка может перевернуться?
Лоу старался не смотреть ей в глаза.
– Крики затихают. У тех, кто остался, не хватит сил, чтобы опрокинуть нас. Мы вернемся.
Поппи сосредоточилась на мерцающем огоньке, пока матросы пенили воду веслами, а Лоу стоял у руля, время от времени оглашая воздух короткими свистками.
Время тянулось медленно. Мокрые ноги Поппи онемели. Звезды начали бледнеть. Она наклонилась вперед, словно была способна двигать шлюпку силой мысли. Почему бледнеют звезды? Приближается рассвет или на горизонте собираются штормовые тучи, закрывая звездный свет и суля ветер и волны? Положение оставалось очень опасным – всего лишь несколько утлых шлюпок, обменивающихся тонкими тревожными свистками. Она различила три разных свистка с разных направлений, а это означало, что выжили еще три офицера. Но судя по звуку, лодки были довольно далеко от них.
Похожие на светлячков огоньки четырех лодок постепенно сближались. Матросы налегали на весла, а Лоу отдавал распоряжения. Наконец они смогли разглядеть в свете фонарей крошечную флотилию.
– Три спасательные шлюпки и одна складная, – произнес Лоу. – Где же черти носят остальных? В чем дело? – хмуро окликнул он гребцов, вдруг переставших грести.
Один из матросов, отчаянно вглядываясь в темноту, ответил:
– Впереди что-то есть, сэр.
– Мы не можем останавливаться ради людей за бортом. Пока не можем. Мы вернемся.
– Это не человек, сэр. Это… это кажется, это лестница.
Лоу поднял фонарь повыше, и стали различимы смутные очертания какого-то крупного обломка.
– Обойдем, – сказал Лоу и отдал команду. – Правая, навались!
Поппи вглядывалась вперед, досадуя, что звезды, еще недавно такие яркие, теперь светили слишком тускло. Она была согласна с матросом: обломок был частью деревянной лестницы. Поппи видела, как труба упала на палубу, разбрасывая вокруг снопы искр и обломки надстроек. С такой же легкостью это могла оказаться и не лестница, а что-нибудь другое, но это не имело значения. Важно было то, что за верхнюю ступеньку цеплялся человек.
– Там есть выживший! – крикнула она. – Вы его видите? Он в белой рубашке.
– Мы вернемся за выжившими потом, – ответил Лоу. – Сначала выгрузим этих пассажиров.
– Но мы можем его подобрать, – возразила Поппи. – Он всего один, и мы не можем его бросить.
– Горничная, – нетерпеливо перебил ее Лоу. – Должен напомнить, что вы…
Конец его ответа утонул в мольбах пассажиров. Казалось, они были едины в своей решимости спасти этого человека. В этот момент неизвестный, спасшийся на обломке, стал для них крошечным проблеском надежды. Затаив дыхание, Поппи наблюдала, как Лоу обдумывает, насколько оправданно будет принять на борт еще одного пассажира. Он может быть в истерике. Он может быть пьян. Он может нарушить шаткое равновесие их утлого суденышка.
Наконец Лоу принял решение.
– Сушить весла, – крикнул он. – Дрейфуем к нему. Если бедолага сможет к нам перебраться, возьмем его.
Матросы подняли весла, и, когда шлюпка начала дрейфовать к обломку, пассажиры зашевелились на своих местах, стараясь получше разглядеть происходящее. Шлюпка опасно накренилась. Лоу произнес несколько слов, которых Поппи прежде не слыхала. Она решила, что валлиец говорит на родном языке или, возможно, так ругаются матросы. Но каково бы ни было их значение, они оказались достаточно вескими, чтобы пассажиры замерли, словно статуи, пока мужчина на лестнице отцепился от своего импровизированного плота и перебрался в шлюпку, заняв место рядом с Поппи.
В неровном свете фонаря она разглядела крупного мужчину, одетого в остатки нижней рубашки. Его бил озноб, и он лишь однажды поднял голову, чтобы взглянуть на Лоу.
– Спасибо, приятель.
– Грести сможете? – спросил Лоу.
– Могу попробовать.
Поппи понимала, что новый пассажир не в состоянии удержать весло в руках, и у нее камень с души свалился, когда Лоу не стал настаивать и приказал матросам грести к месту встречи с другими шлюпками.
Вскоре Поппи смогла различить очертания трех обыкновенных спасательных шлюпок и одного необычного суденышка с парусиновыми бортами. Видимо, это и была та самая лодка, которую Лоу назвал складной. Хотя ни одна из шлюпок, затерянных в бескрайних просторах сурового океана, не выглядела надежным убежищем, складная лодка, борта которой захлестывали волны, на вид и вовсе не могла им служить. Другая шлюпка, заполненная лишь наполовину, подошла к ней, чтобы дать возможность ее вымокшим до нитки пассажирам перебраться из парусиновой лодки в более надежную деревянную.
Моряки в шлюпке, где сидела Поппи, подняли весла и протянули руки, чтобы подтащить раскачивающиеся лодки друг к другу, рискуя общей безопасностью, потому что волны тут же начали перехлестывать через планширь. Резкие звуки свистка Лоу утонули в гуле вопросов и причитаний.
– Кто у вас на борту?
– Мой муж с вами?
– Вы не видели моих детей?
Поппи произнесла лишь одно имя, едва заметив среди пассажиров знакомую кудрявую голову.
– Дейзи?
Сестра Поппи подняла голову и улыбнулась своей обычной беспечной и легкомысленной улыбкой. Пока женщины вокруг в ужасе начинали осознавать, что остались вдовами, Дейзи просто улыбнулась и помахала рукой. Несмотря на переполнявшее ее чувство облегчения, Поппи не смогла ответить улыбкой. Как Дейзи могла так вести себя, как будто не замечая того горя, которое ее окружало?
Лоу дунул в свисток и прервал разговоры.
– Внимание! – крикнул он. – По моей команде мы пересадим пассажиров из этой шлюпки в другие, а потом я поведу ее обратно, чтобы поискать, кого можно спасти. Сейчас будет тихо… только сильные… только везучие… только милостью Божьей… – он умолк.
Пояснений не требовалось. Опасности, что утопающие опрокинут шлюпку, больше не было. Лишь немногие из остававшихся в воде были в состоянии хотя бы позвать на помощь.
Следуя распоряжениям Лоу, пассажиров начали перегружать в другие шлюпки. Когда он приказал Поппи пересесть в десятую, она оцепенела. Страх, который она до сих пор сдерживала, вдруг охватил ее, и она оказалась не в силах заставить себя хотя бы встать.
Голос Лоу прозвучал резко, словно щелчок хлыста.
– Исполняйте приказ, горничная!
На помощь Поппи пришел дрожащий от холода мужчина, которого сняли с лестницы.
– Повежливей с дамой, офицер! – крикнул он. – Сейчас она пересядет.
Лицо незнакомца вдруг оказалось совсем близко к щеке Поппи, и она ощутила тепло его дыхания.
– Ты справишься, – подбодрил он ее. – Один последний рывок. Хорошо?
Поппи оперлась на его плечо и неловко шагнула навстречу протянутым рукам матросов из шлюпки номер десять. В один полный ужаса миг она преодолела просвет над ненасытным океаном и тут же уселась рядом с сестрой.
– Что ж, это было захватывающе, – произнесла Дейзи.
– Захватывающе? – переспросила Поппи, чувствуя, как тревога сменяется злостью. – Я бы назвала это другим словом.
– Не одолжишь пальто? – попросила Дейзи. – Я сильно промокла. Пришлось побывать в воде.
Поппи не успела ответить ей, как раздался громкий крик Лоу, стоявшего на корме четырнадцатой шлюпки.
– Ракеты!
Поппи подняла голову и увидела зеленые огни, поднимающиеся над горизонтом.
– Это «Карпатия», – сказал Лоу. – Мы спасены.
Протяжный гудок «Карпатии» возвестил о ее прибытии в Нью-Йорк. В каютах, подальше от глаз зевак, собравшихся на берегу, выжившие пассажиры «Титаника» готовились к высадке. В коридорах судна было людно, пассажиры прощались друг с другом, многие плакали.
Поппи отвела Мадлен Астор, последнюю из своих подопечных, в главный салон. Ее обязанности горничной наконец-то закончены, и скоро можно будет снять накрахмаленный белый фартук.
Миссис Астор, бледная и потерянная, поцеловала Поппи в щеку.
– Спасибо за поддержку, милая.
Поппи хотелось обнять молодую вдову. С виду миссис Астор казалось около восемнадцати, и было заметно, что она беременна. Они с мужем – одним из богатейших людей Америки – взошли на борт в Саутгемптоне, возвращаясь из долгого свадебного путешествия, а теперь миссис Астор стала вдовой. Поппи видела, как ее поднимали из спасательной шлюпки номер четыре на палубу «Карпатии». Она держала миссис Астор за руку в тот момент, когда молодая женщина наконец окончательно уверилась в том, что ее мужа, Джона Астора, нет среди спасенных. Никакие деньги мира не могли защитить ее от потрясения, вызванного внезапным вдовством.
– Муж просил пустить его в шлюпку вместе со мной, ссылаясь на мое деликатное положение, но ему не разрешили, – заливаясь слезами, сказала она. – Говорили, что берут только женщин и детей. Он заверил меня, что с ним все будет в порядке. Обещал, что утром мы увидимся.
К миссис Астор подошла служанка и взяла ее за руку, чтобы увести, но миссис Астор не так-то просто было отвлечь.
– Как вы думаете, что оставшиеся на борту делали после того, как все лодки отошли и стало ясно, что им не спастись? – шепотом спросила она. – Как Джон провел последние минуты? Пошел в бар вместе с остальными джентльменами? – на ее губах промелькнула бледная ироничная улыбка. – Неужели богатейшие люди Америки безропотно сидели и ждали своей гибели?
– Уверена, он думал о вас и о ребенке, – ответила Поппи. – Наверное, он был бы рад узнать, что вы в безопасности.
– В безопасности? – с сомнением спросила миссис Астор. – Хвала небесам, он не знал правды. Мы ведь не были в безопасности, верно? Двадцать крошечных лодочек посреди огромного океана.
Служанка потянула миссис Астор за рукав.
– Вам не следует беспокоиться, миссис Астор. Не забывайте о своем положении.
– Я прекрасно помню о своем положении, – раздраженно ответила миссис Астор. – Если бы не ребенок, я бы осталась с Джоном. Говорят, миссис Штраус осталась с мужем.
– Да, я тоже об этом слышала, – кивнула Поппи.
Миссис Астор ни в какую не хотела уступать настойчивости своей служанки. Она утерла слезы и посмотрела в глаза Поппи. Девушке показалось, что молодая вдова в этот момент впервые увидела в ней человека, а не прислугу.
– Что вы теперь будете делать? – спросила миссис Астор. – Станете работать на другом корабле «Уайт стар»?
– Нет, – покачала головой Поппи. – Не думаю, что теперь когда-нибудь вообще захочу выйти в море.
– Понимаю, – печально улыбнулась миссис Астор.
– Мы с сестрой работали, чтобы оплатить проезд на «Титанике», – сказала Поппи. – А теперь собираемся получить жалованье и отправиться в Калифорнию.
– Желаю вам удачи, – миссис Астор легонько прикоснулась к плечу горничной.
– Я вам тоже, – откликнулась Поппи. – С ребенком и…
Глаза миссис Астор наполнились слезами.
– Он никогда не увидит своего отца, – произнесла она.
– Мне очень жаль.
Миссис Астор провела ладонью по глазам, и вдруг слезы сменились кипучим гневом.
– Кое-кто еще об этом пожалеет! – бросила она напоследок, развернулась и в сопровождении служанки направилась к выходу из салона.
Поппи облегченно вздохнула и пошла искать сестру. К своему удивлению, она обнаружила Дейзи сидящей на расправленной постели в одной из пустующих кают второго класса. Ее ярко-голубые глаза были мокры. Странно… Дейзи редко плакала в одиночестве. Обычно слезы были для нее оружием, которое она пускала в ход, чтобы добиться своего.
Поппи села рядом с ней.
– Все хорошо, Дейзи. Мы теперь в безопасности. Не плачь. Все позади.
Дейзи качнула каштановыми кудрями. Ее губы дрожали.
– Я так хотела посмотреть на статую Свободы! А вместо этого пришлось торчать на нижних палубах, прислуживая пассажирам второго класса вместо мисс Уолш, – стала жаловаться она. – Это мисс Стап мне приказала. Специально, чтобы я все пропустила. Вот гадюка!
Поппи с досадой вздохнула. Сара Стап, служившая на «Титанике» старшей горничной, и эгоистичная и рассеянная Дейзи не ладили друг с другом. Поппи любила сестру, но не питала в отношении ее никаких иллюзий. Дейзи была уверена, что весь мир должен крутиться вокруг нее. Даже сейчас она сетовала на то, что не увидела статую Свободы, хотя стоило бы благодарить небеса, что она не осталась на «Титанике», когда тот пошел на дно.
– Радуйся тому, что мы живы, здоровы и можем сидеть здесь, – фыркнула Поппи. – Мисс Уолш повезло меньше. Поэтому тебе и пришлось позаботиться о ее пассажирах.
– Нам всем были положены места в шлюпках, – уныло ответила Дейзи. – Не знаю, зачем она осталась на борту.
– Наверное, помогала кому-нибудь и не успела, – предположила Поппи. – Некоторых пассажиров было трудно уговорить надеть спасательные жилеты и выйти на шлюпочную палубу.
– Знаю, – возмущенно ответила Дейзи. – Мисс Бонелли оказалась такой упрямой овцой, что я в конце концов плюнула и просто оставила ее саму разбираться с жилетом.
– Дейзи!
– Да брось, она ведь выжила. Я сама видела, как ее поднимали на «Карпатию», будто мешок с углем, а она так и продолжала верещать, что сейчас утонет.
Поппи покачала головой.
– Послушай, Дейзи, не будь так строга к окружающим. Мы все думали, что уже спасены, когда увидели подходящую к нам «Карпатию», но никто не ожидал, что подниматься на борт будет так трудно.
– Ты очень ловко забралась по лестнице, – возразила Дейзи.
– Я молодая и сильная, но и то ужасно боялась, – ответила Поппи. – Пока добралась до верха, руки закоченели, а ног и вовсе не чувствовала. Неудивительно, что кого-то пришлось поднимать на борт веревками и сетями. Думаешь, мисс Бонелли пожалуется, что ты не помогла ей с жилетом?
– Мне плевать, – пожала плечами Дейзи. – Мы теперь в Нью-Йорке и больше не горничные, поэтому неважно, пожалуется она или нет. А сейчас, Поппи, пошли отсюда! – она взглянула на сестру с умоляющей улыбкой. – Я хочу увидеть Нью-Йорк.
Дейзи попыталась встать, но Поппи придержала ее за руку.
– Мы пока еще на службе, – сказала она. – Пожалуйста, потерпи. Не привлекай к себе внимания. Пока что нам везет и…
– Везет?! – перебила ее Дейзи. – Да мы чуть не утонули! Ты это называешь везением?! Мы плыли на непотопляемом корабле, а он взял и утонул! По мне, так это точно не везение!
– Но нас ведь спасли, – ответила Поппи, с трудом удерживая сестру и не обращая внимания на ее вскрик, когда слишком сильно сжала ей пальцы. – Прекрати, Дейзи, – сквозь зубы добавила она. – Не делай глупостей – ты все испортишь. Если мы еще немного побудем примерными горничными, «Уайт стар» выплатит нам жалованье, вот тогда и сойдем на берег. А после этого сможем делать все что захотим.
– Да плевать я хотела на их вонючее жалованье! – воскликнула Дейзи. – Я сию же минуту хочу оказаться подальше от этих чокнутых старушенций и рыдающих вдов!
– Я знаю, что ты это не серьезно, – сказала Поппи, глядя на капризно надувшую губы сестру. – Постарайся проявить хоть немного сочувствия. Ты бы тоже рыдала, если бы пришлось сесть в шлюпку, оставив мужа умирать.
Дейзи уставилась в пол, чтобы не встречаться с сестрой глазами.
– Понимаю. Ты думаешь, что я веду себя эгоистично. Ладно, извини. Просто хочется, чтобы весь этот ужас поскорее закончился. Мы рассчитывали, что для нас это будет приключением, а сами вляпались в такую заваруху. Мне невыносимо здесь оставаться. Я сейчас хочу только одного – сбежать с этого убогого корыта.
– Но этот корабль спас нам жизнь, – сказала Поппи, вставая.
«Карпатия» действительно была не такой роскошной, как «Титаник», но Поппи это небольшое потрепанное судно казалось лучшим, что когда-либо выходило в море. Она чувствовала, что до конца своих дней не забудет тот момент, когда этот корабль появился на горизонте, вместе с первыми проблесками рассвета подарив всем несчастным лучик надежды.
– Я думала, мы все погибнем, – сдавленно пролепетала Дейзи. – Так обрадовалась, когда увидела тебя. Я ведь понятия не имела, в какой ты шлюпке и спаслась ли вообще. Боялась, что останусь теперь совсем одна.
Поппи покачала головой, борясь с желанием расплакаться вместе с сестрой. На «Карпатии» на них легли дополнительные обязанности и не было времени поговорить, но она точно так же тревожилась за Дейзи, беспокоилась о том, что с ней могло произойти на тонущем судне.
– Я села в шлюпку, к которой была приписана, – ответила Поппи. – А ты – нет. Почему?
– Не хочу об этом говорить, – Дейзи всхлипнула и протянула к сестре руки, словно маленький ребенок, который просит утешения.
– Ты была приписана к шлюпке, – допытывалась Поппи. – Что случилось? Почему ты так вымокла?
– Это было ужасно! – воскликнула Дейзи, уже не сдерживая слез. – Сначала я устроилась в большой хорошей шлюпке, но офицер сказал, что я, как член экипажа, должна пересесть в одну из этих ужасных маленьких складных лодок. Ночью, пока мы плыли, вода постоянно перехлестывала через борта. Я так боялась, что мы утонем!
С протяжным жалобным стоном Дейзи сползла с койки на пол.
– Я думала, что вот-вот погибну! – зарыдала она.
Поппи, пытаясь сдержаться, возвела очи к небесам, но те, как обычно, не дали ей сил. Не успела она опомниться, как тоже оказалась на полу с обнимку с Дейзи и ничуть не беспокоясь о том, что слезы сестры капают ей на одежду. Как только они окажутся на берегу, она тут же сорвет и выбросит этот дурацкий фартук! Никогда в жизни она больше не наденет ни его, ни какую другую форму!
Плач Дейзи перешел в громкие всхлипы, и Поппи, уткнувшись в волосы младшей сестры, дала волю собственным слезам. Наконец-то они были в Нью-Йорке. Полное ужасов путешествие подошло к концу, и теперь она могла сбросить маску храбрости, которую не снимала последние три дня.
На миг она позволила себе представить, как гордился бы отец ее поведением. Конечно же, если бы она была не его дочерью, а сыном, о котором отец всегда мечтал, ей не нашлось бы места в шлюпке. Будь она на «Титанике» палубным матросом, а не горничной, ее, наверное, оставили бы на борту бороться за выживание судна. Все же женский пол давал какое-то преимущество, пусть ее отец и не мог этого оценить.
Она глубоко вздохнула, глотая слезы. Теперь все закончилось. Полторы тысячи человек погибли, но они с Дейзи выжили. Отец никогда не узнает, что его старшая дочь, разочарование всей его жизни, проявила выдержку и мужество. Он даже не знал, что Дейзи и Поппи были на борту «Титаника». Сестры поступили на службу горничными под чужими именами и вовсе не собирались сообщать отцу, что прибыли в Нью-Йорк. Они вообще собирались больше не иметь с ним ничего общего.
Прошло десять дней с тех пор, как Поппи и Дейзи стояли на причале в Саутгемптоне в ожидании посадки на «Титаник» вместе с остальным экипажем. На следующий день, когда отец мог наконец встревожиться, что они не вернулись домой в Риддлсдаун-Корт, сестры уже в поте лица трудились, исполняя обязанности горничных. Когда величавый «Титаник» под звуки оркестра и восторженные крики собравшейся на берегу толпы, желавшей всем благополучного путешествия, вышел в Те-Солент[87], Поппи и Дейзи находились на нижней палубе, распаковывая багаж пассажирок первого класса.
«А отец вообще заметил, что они с Дейзи не вернулись из Лондона?» – подумала Поппи. А если заметил, то бросился ли их разыскивать? Она выпустила Дейзи из объятий и утерла ей слезы собственным рукавом. Она знала ответ на свой вопрос. Не стал бы. Их отцу было все равно.
Когда она помогала Дейзи встать, в каюту заглянул офицер «Карпатии» в форме «Кунарда»[88]
– Вы с «Титаника»? – спросил он.
Поппи молча кивнула. Офицер достал из нагрудного кармана белоснежный носовой платок.
– Утрите слезы.
– Простите, сэр, – произнесла Поппи, принимая платок.
Несмотря на краткость службы на «Титанике», она усвоила, что к офицерам следует обращаться «сэр». И пока что им надо соблюдать все правила.
Офицер покачал головой.
– Не извиняйтесь. Нет вины в том, что вы плачете. Я наблюдал за вашей работой, барышни, и могу сказать, что в полном восхищении от того, как вам удалось все время сохранять спокойствие и продолжать заботиться о пассажирах. Что ж, теперь все позади, поэтому вы можете снять фартуки и подняться на ют к остальному экипажу вашего судна. О высадке пассажиров позаботится экипаж «Карпатии». Вам об этом уже не стоит тревожиться.
– Правда? – спросила Поппи, еще утирая глаза платком, который дал ей офицер.
– Конечно же правда! – возразила Дейзи, мгновенно позабыв о слезах.
Сестра улыбнулась офицеру, все еще сидя на полу, и ее голубые глаза расцвели, словно васильки. Поппи тоже была голубоглазой, но она понимала, что внешностью ей с Дейзи не сравниться. К тому же она была уверена, что ее глаза сейчас покраснели от слез.
Дейзи уже развязывала фартук.
– Если кто-нибудь будет спрашивать, пожалуйста, не говорите, где вы нас видели, – попросила она.
Офицер улыбнулся. Поппи это не удивило – Дейзи всегда умела располагать к себе мужчин.
– Ни слова ни скажу. Ступайте, – он вышел из каюты и показал в конец коридора. – Вон за той дверью находится служебный трап. Поднимайтесь, и окажетесь как раз где нужно.
Он козырнул и ушел.
Дейзи сняла фартук и швырнула его на пол. Поппи подняла его.
– Оставь! – фыркнула Дейзи. – Эти тряпки нам больше не нужны!
– Мы должны дождаться, пока мисс Стап или кто-нибудь еще разрешит нам снять их.
– Не дури, – настаивала Дейзи. – Мы в порту. Плавание закончено, и мы больше не на службе, – она закружилась на месте. – Мы свободны!
– Свободны, но без денег, – заметила Поппи. – Мы еще не получили жалованье.
– Не совсем.
– В каком смысле?
– Увидишь, – лукаво выгнула брови Дейзи.
Поппи покачала головой.
– Не знаю, что ты имеешь в виду, но думаю, нам все равно стоит подняться к остальному экипажу и получить положенные деньги.
– Вот бы удивился отец, узнав, что его никчемные дочурки сумели заработать, – улыбнулась она, схватив Поппи за руку. – Следующая остановка – Калифорния! Окажемся там – и конец нашим проблемам! Я знаю одного продюсера – станем с тобой кинозвездами!
Поппи посмотрела на сестру. Никогда прежде она не видела Дейзи такой оживленной. На миг она испугалась, что это оживление нездоровое. Дейзи единственная из всех горничных каким-то образом умудрилась промокнуть до нитки и провести целую ночь в мокрой одежде, но результатом этого стал лишь румянец и блеск в ее глазах. Дейзи, казалось, балансировала на грани между слезами и весельем, к тому же намекала на какую-то тайну, которой пока не готова поделиться.
– Ты, может, и получишь главные роли, – произнесла Поппи. – Я – точно нет.
Дейзи легонько встряхнула сестру.
– Конечно же получишь! Только нужно сделать макияж и сменить прическу!
– Мне известно, как я выгляжу, – с улыбкой ответила Поппи. – Я слишком высокая, и волосы у меня ужасные. Это ты у нас звезда, Дейзи. Я буду твоим менеджером.
Поднявшись по трапу, они оказались на юте «Карпатии». Наверху дул пронизывающий ветер и накрапывал дождь. Хоть ночное небо и было черно от туч, судно было залито светом не только от собственного палубного освещения и портовых прожекторов, но и от почти беспрерывных вспышек тысяч фотокамер. Вид огромной толпы на берегу на мгновение ошеломил Дейзи.
– Они все здесь из-за нас? – спросила Дейзи.
Поппи окинула взглядом людское море.
– Думаю, их привело сюда любопытство… Упыри… – она вздрогнула от отвращения.
– Среди них есть репортеры, – заметила Дейзи. – Ты только погляди! Они фотографируют! – она поправила выбившийся локон. – Как думаешь, наши фото попадут в газеты?
– Будем надеяться, что нет, – ответила Поппи. – Нам ни к чему, если нас узнают.
– Не узнают, – пробормотала Дейзи. – Я совершенно уверена, что он утонул.
Поппи нахмурилась, заметив тревожное выражение на лице Дейзи. Ее младшая сестра иногда бывала не в силах уследить за языком. Судя по всему, только что она брякнула что-то явно лишнее.
– Ты это о ком?
– Да так, – безразлично ответила Дейзи. – Я хотела сказать, что пусть сейчас нас и не узнают, но однажды мы станем кинозвездами, и тогда нас будут узнавать.
От группы горничных «Титаника», стоявших возле поручней «Карпатии», отделилась женщина в сером пальто и невзрачной шляпке. Поппи сразу же узнала Сару Стап – ту самую, с которой не ладила Дейзи. Старшая горничная считала девушку ленивой, легкомысленной и совершенно непригодной для работы с пассажирами первого класса. Отношение мисс Стап не изменилось и за три дня, прошедших после гибели судна, когда выжившие были размещены на борту «Карпатии». Это она отправила Дейзи работать в нижние каюты, когда они подходили к Нью-Йорку, так и не дав ей подняться на палубу, чтобы взглянуть на статую Свободы.
– Где вы были? – спросила мисс Стап, не обращая внимания на Поппи и полностью сосредоточившись на Дейзи.
– Выполняла ваши распоряжения, – заносчиво объявила Дейзи. – Нянчилась с пассажирами второго класса. Но теперь закончила работу и готова сойти на берег.
– Возьмите у мисс Слоун пальто и шляпки для себя и сестры, – произнесла мисс Стап, отворачиваясь от Дейзи и обращаясь к Поппи. – Их доставил на борт представитель «Уайт стар». Надеюсь, вы проявите подобающую благодарность.
– Надеюсь, компания «Уайт стар» проявит подобающую благодарность за мой тяжкий труд, – перебила ее Дейзи, презрительно ткнув пальцем в предложенную одежду: – И это уродство я не надену!
Поппи приняла шляпу и пальто у мисс Слоун и протянула их Дейзи.
– Надень! – прошипела она. – Ты все испортишь!
Дейзи удивленно посмотрела на сестру.
– Я серьезно, – не выдержала Поппи. – Надень пальто и шляпу. Ты раскраснелась, как в лихорадке. Хочешь заболеть и угодить в больницу?
Дейзи натянула пальто, покрутила в руках шляпку и водрузила ее на голову, лихо сдвинув набекрень. Просто чудо – теперь эта шляпка стала казаться вполне милой и даже модной! Поппи не понимала, как сестре это удается.
– Ну вот, пожалуйста, – скорчила недовольную гримасу Дейзи. – Теперь-то мы можем сойти на берег? Где мы можем получить расчет?
Мисс Стап поджала губы, отчего ее лицо тут же приобрело злорадный вид.
– Вы новенькая и поэтому, наверное, не в курсе, – произнесла она. – Дело в том, что вы не завершили плавание, поэтому на полную выплату надеяться не стоит.
У Поппи екнуло сердце. Чтобы купить билеты до Калифорнии, им нужны были все деньги до последнего пенни, а теперь, по словам мисс Стап, они получат меньше, чем планировали. Но Поппи вовсе не собиралась переходить на вызывающий тон, как Дейзи. В голове звучал голос старушки-няни: «На мед мухи ловятся охотнее, чем на уксус».
– В каком смысле? – спросила она. – Ведь мы завершили плавание. Мы же в Нью-Йорке.
– Но мы не на «Титанике», – ответила мисс Стап. Она смерила Поппи взглядом и неохотно продолжила: – Я вижу, что вы – разумная молодая дама, в отличие от сестры, поэтому попробую вам объяснить. На нас распространяется действие законов о торговом мореходстве. Выплата жалованья производится, когда судно заканчивает маршрут. Наше судно закончило маршрут три дня назад.
– Оно не закончило маршрут, – недоуменно пробормотала Поппи. – Оно утонуло. Это не одно и то же.
– Может быть, компания и проявит щедрость, – ответила мисс Стап. – Но я говорю о ситуации с точки зрения буквы закона. И весь экипаж в курсе дела, – она показала подбородком на столпившихся у поручней мужчин, чьи усталые лица казались мертвенно-бледными в свете прожекторов.
Забота о пассажирах «Титаника» не позволяла Поппи часто видеться с другими уцелевшими членами экипажа – матросами, кочегарами, коками и стюардами. Некоторые из них были гребцами в шлюпках, но большинство выжило, уцепившись за немногочисленные оставшиеся на плаву остатки палубных шезлонгов «Титаника» или доплыв в ледяной воде до ближайшей шлюпки, готовой их подобрать. На борту «Карпатии» им всем нашлась работа, и только травмированным и обмороженным позволили отдохнуть.
От группы отделился крупный светловолосый мужчина с широким рубцом на щеке и забинтованными ладонями.
– Чесслово, с них причитается, – произнес он.
Поппи узнала голос австралийца. Это был тот самый человек с лестницы, который помог ей перебраться из одной шлюпки в другую. Она тогда не разглядела его лица и этого ужасающего шрама.
– Это ведь не мы ушли с корабля, – продолжал он, – а корабль ушел от нас.
Остальные члены команды одобрительно загудели. Они начали отходить от поручней, потянувшись к горничным, словно мотыльки к яркому огню. Обычно им не разрешалось общаться с женским персоналом, но сегодня был не обычный день. Путешествие, каким бы оно ни было, подошло к концу. Поппи заметила, как сестра начала машинально прихорашиваться под заинтересованными взглядами мужчин. Ну, Дейзи, как всегда, в своем репертуаре!
Светловолосый кивнул Поппи. Она не была уверена, что он узнал ее. Они оба тогда были продрогшими, мокрыми и растрепанными, а времени представиться не было.
– Эрни Салливан, кочегар, – произнес он. – И мисс Стап говорит правду.
– На этот счет я не уверен, – сказал другой мужчина, протискиваясь вперед.
Этого человека Поппи знала: Альфред Кроуфорд, один из стюардов первого класса. Они часто виделись, когда обслуживали пассажиров.
– Мы утратили личное имущество, – заявил Кроуфорд. – Не знаю, как насчет кочегаров, – он кивнул в сторону Салливана, – но у нас, стюардов, имелись ценные вещи – часы с цепочками, серебряные расчески. Я всегда старался снаряжаться в дорогу как джентльмен. Мы должны получить компенсацию ущерба. Уверен, мистер Браун со мной согласится, – он обернулся на своего соседа.
Поппи сразу узнала седовласого мужчину, энергично закивавшего головой в знак согласия. Он тоже был одним из стюардов первого класса.
– Я лишился превосходного набора одежных щеток из кабаньей щетины, – поддакнул он.
Поппи улыбнулась про себя. Оба стюарда копировали жеманные повадки господ, которых обычно обслуживали.
– Да брось, приятель, – возразил Салливан. – Не будут они ради нас правила нарушать, потому что это значит признать ответственность. Как думаешь, что случится, если им придется платить компенсацию за каждую модную безделушку, пошедшую на дно?
Поппи удивленно посмотрела на него. Кочегары занимали одно из самых низших мест в корабельной иерархии, целыми днями подкидывая уголь в огромные топки, но этот человек выглядел уверенным и говорил тоном, не предполагавшим возражений.
– Я слышал, что корабельный казначей отказался открыть сейф и не позволил пассажирам забрать свои ценности, – добавил он. – А теперь этот сейф лежит на дне морском, а в нем – вещи, которые стоят куда больше, чем ваши серебряные расчески, мистер Кроуфорд.
Дейзи вдруг сжала ладонь Поппи. Поппи посмотрела на сестру, и та подмигнула.
– Что? – спросила Поппи.
Дейзи запрокинула голову, глядя снизу вверх на сестру. В ее глазах плясали искорки.
– Ничего, – беззаботно ответила она. – Пусть это будет сюрпризом, и я не скажу тебе, пока не сойдем на берег. Просто поверь: нам нет нужды тревожиться о деньгах.
Поппи обратила внимание, что Салливан все еще стоит рядом, но, как и все мужчины, он разглядывал Дейзи, а не ее. Сестра послала ему ответный взгляд, томно взмахнув ресницами.
– А я вас видел, – тихо сказал ей Салливан.
– Что вы имеете в виду? – нахмурилась Дейзи.
– Сами знаете.
Не успела Дейзи произнести хоть слово, как Салливан отвернулся и уставился на двоих мужчин, появившихся в дверях.
– Офицер на палубе! – скомандовал он.
Разношерстный экипаж попытался изобразить какое-то подобие порядка при виде офицера и сопровождавшего его гражданского, которые вышли на палубу и теперь стояли, борясь с порывами ветра.
– Это не наш, – заметил Салливан. – Кунардовский. А где наши офицеры?
– Утонули, – мрачно сострил Кроуфорд.
– Не все, – поправил его Салливан. – Я знаю, что мистер Лайтоллер на борту, и он – старший из офицеров. Почему он не пришел поговорить с нами?
Очень юный на вид офицер «Кунарда» поднял руку, требуя тишины, после чего демонстративно развернул листок бумаги.
– Сейчас я зачитаю список членов экипажа «Титаника», которым надлежит явиться на прогулочную палубу правого борта для схода на берег. Возьмите с собой документы и личные вещи. И поторопитесь!
Из задних рядов раздался голос усатого моряка в свитере, покрытом пятнами соли.
– Документы и личные вещи! – с издевкой крикнул он. – У нас нет документов и личных вещей! Нет ничего, кроме одежды, которая сейчас на нас. От имени всей моей команды я требую объяснений. Что это за список? Почему вы нас разделяете?
Офицер на мгновение растерялся.
– Кто вы такой? – спросил он. – Почему вы себе позволяете так разговаривать?
Усы моряка затряслись от негодования. Он расправил плечи и выкатил грудь.
– Я – Чарльз Джогин, старший пекарь, и я требую встречи с представителем Британского профсоюза моряков. – Он обвел рукой собравшийся экипаж: – Не только пассажиры испытали потрясение и получили травмы, но только им было позволено отдыхать. Нам же пришлось стоять вахты на «Карпатии». «Кунард» должен оплатить наш труд.
Офицер покачал головой.
– Я не уполномочен отвечать на этот вопрос, – сказал он. – Но я передам вашу просьбу руководству.
Джогин посмотрел на стоящего рядом с офицером гражданского.
– А это кто? Кого он представляет? – он смерил его взглядом. – Вы из профсоюза?
Салливан протянул руку и взял Джогина под локоть.
– Успокойся, приятель. Здесь ты представителя профсоюза не найдешь. Сначала вернись в Англию.
Офицер повысил голос, чтобы перекричать недовольный ропот экипажа.
– Прошу порядка! Прошу порядка! – его голос сорвался и перешел в юношеский визг при виде толпы, которая постепенно обступала его.
Поппи не удивилась происходящему. Последние три дня, работая на «Карпатии», она не раз замечала изнуренные лица выживших членов команды «Титаника». Одно дело – потребовать от уцелевших офицеров стоять вахты наравне с остальными, но совсем другое – отправить кочегаров в недра судна, приставив к изнурительной работе по поддержанию пара в котлах.
Офицер взмахнул листком.
– Я зачитаю список, – объявил он. – Что касается имущества, то Армия спасения окажет вам помощь. Те, кто сойдет на берег, получат одежду и ночлег.
Недовольный гул толпы прорезал голос Салливана.
– В каком смысле? Мы что, не все сойдем на берег? А если наших имен нет в этом вашем списке?
Офицер недовольно посмотрел на Салливана, но, явно приняв во внимание широкие плечи и шрам на щеке, снова нырнул под относительную защиту листка бумаги – знака его полномочий.
– Членам экипажа, перечисленным в этом списке, надлежит следовать за мной, – произнес он. – Остальные должны ждать здесь.
– Что происходит? – Дейзи потянула Поппи за рукав. – Почему мы не можем просто сойти на берег?
Поппи посмотрела на причал и на все растущую толпу на нем.
– Возможно, они хотят избежать неприятностей. Мы не видели газет и ничего не знаем. Может быть, в произошедшем обвиняют членов команды и нам безопаснее подождать, пока толпа не разойдется.
– Обвиняют членов команды… – повторила за ней Дейзи. – Но почему нас? Мы не офицеры и не управляли кораблем. Ты что-то знаешь, но мне не говоришь?
Поппи вспомнила разговоры в переполненных салонах и коридорах «Карпатии». Все выжившие обсуждали гибель судна, но при этом представители обеспеченного сословия держались вместе. Она была уверена, что скоро их переживания превратятся в жалобы, а потом и требования. Когда первое потрясение схлынет, богатые вдовушки наверняка наймут адвокатов. Она вспомнила слова, сказанные на прощание миссис Астор: «Кое-кто еще об этом пожалеет!»
– Кому-то придется понести ответственность, – сказала Поппи.
– Но не нам, – прошептала Дейзи. – Мы же ничего не сделали.
– Возможно, дело в том, что мы оказались в шлюпках, – предположила Поппи. – Возможно, мы заняли места каких-нибудь богачей, которых нужно было спасти.
– Нам приказали занять эти места, – напомнила ей Дейзи.
– Да, приказали, – кивнула Поппи. – Но у начальства не было времени на раздумья, и, возможно, теперь они об этом жалеют.
Дейзи топнула ножкой – она так часто делала в детстве, и теперь, повзрослев, порой тоже была не в силах сдержаться.
– Ты хочешь сказать, что мы выжили по ошибке?! – воскликнула она.
Офицер оторвал глаза от бумаги, собираясь отчитать нарушителя спокойствия. Но когда его взгляд упал на Дейзи, он только улыбнулся.
– Женщин в моем списке нет, – сказал он.
– Что ж, ладно, – прошептала Дейзи.
– Валяй уже! – выкрикнул Салливан. – Мы слушаем!
Офицер начал перечислять фамилии.
– Эндрюс, Брайт, Кленч, Коллинс, Кроуфорд…
Поппи увидела, как члены команды стали напирать вперед. Кроуфорд тревожно нахмурился.
Офицер закончил чтение списка и сложил листок.
– Погодите! – воскликнул Джогин. – Вы назвали Коллинза, который всего лишь помощник кока, но не назвали меня? Я – старший пекарь!
– Ничего не знаю, – покачал головой офицер. – Возможно, вы потом еще и рады будете, что вас не было в списке.
Поппи заметила тоскливое выражение на лице Кроуфорда.
– Почему я, а не Браун? – спросил он.
Офицер указал на гражданского, до сих пор молча стоявшего рядом с ним.
– Мое дело только объявить имена. Вот мистер Уильямс, представитель ваших работодателей, компании «Уайт стар». Он расскажет вам, как будет организовано возвращение остальных в Англию. Те, кого я назвал, стройтесь и следуйте за мной.
Пока часть команды неуверенно потянулась к трапу, один из названных решительно шагнул к офицеру.
– Что происходит? Хотите сказать, если мы пойдем с вами, то домой не вернемся?
Офицер отступил на шаг. Он явно не был уверен в своей власти над этими людьми. Он был офицером «Кунарда», а они работали на «Уайт стар». Вполне возможно, что он им даже сочувствовал. Перед ним стояла толпа растрепанных, перебинтованных, обожженных и обмороженных людей с затравленными, налитыми кровью глазами.
Вперед выступил гражданский. Это был крупный мужчина с громоподобным голосом.
– Довольно! – рявкнул он с американским акцентом. – Делайте как велено!
Поппи с удивлением увидела, как Эрни Салливан подошел к нему почти вплотную. Оба мужчины были примерно одного роста и одинаково крупные.
– Что происходит? – спросил Салливан, глядя американцу прямо в глаза.
– Твое имя назвали? – ответил вопросом на вопрос Уильямс
– Нет.
– Тогда тебе не о чем беспокоиться.
– А другим, значит, надо? – с вызовом спросил Салливан.
– Да, у некоторых из вас очень даже есть повод беспокоиться, поэтому предлагаю слушать внимательно и делать, что вам говорят, – не уступал Уильямс. – Сенат Соединенных Штатов начал расследование обстоятельств гибели вашего судна. Некоторые из вас были признаны свидетелями, способными дать показания о произошедшем.
Салливан обернулся и посмотрел на собравшийся экипаж.
– А с нами-то о чем говорить? – спросил он. – Говорите с офицерами. Они же врезались в этот чертов айсберг!
– Ваши офицеры уже получили вызов на беседу, – ответил Уильямс. – Но следователи хотят узнать и про то, как была организована посадка в шлюпки.
– Мы сами хотели бы узнать про то, как это было организовано, – саркастически заметил Салливан, напирая.
– Назад! – громко скомандовал Уильямс уперев ладонь в грудь Салливана.
Салливан качнулся вперед на носках, потом, словно передумав, отступил на шаг.
– Так что будет с остальными? – спросил он. – С теми, кого не назвали? Мы-то когда на берег сойдем?
– На берег вы не сойдете, – ответил Уильямс. – У шлюпочной палубы правого борта вас ждет портовый тендер. Он доставит вас прямиком на пароход «Лапландия», и вы немедленно вернетесь в Англию.
Дейзи жалобно взвыла.
– Нет! Вы не имеете права так поступать! Вы не можете отправить нас обратно! – Она дернула Поппи за руку. – Скажи ему, Поппи! Скажи ему, что нам нужно в Калифорнию! – она вытолкнула Поппи вперед. – Скажи ему!
– Прекрати, Дейзи, – покачала головой Поппи. – Это бесполезно. Придется смириться.
Дейзи оттолкнула сестру и бросилась к ограждению левого борта.
– Я сейчас прыгну! – пригрозила она. – Если мне не дадут сойти на берег, я прыгну в воду! Я не вернусь в Англию!
Ее шляпка сбилась на сторону, ветер развевал полы пальто. Она забралась на ограждение и обернулась к Поппи.
– Давай со мной! Им нас не остановить!
Салливан краем глаза наблюдал за берегом, не сводя при этом глаз с девушки, вцепившейся в поручни. Он понимал ее разочарование, но оно ни в какое сравнение не шло с его собственным. Пойти в кочегары было для него шагом отчаяния. Истекая потом и орудуя лопатой в сущем аду кочегарки, он твердил себе, что его усилия того стоят, потому что только так он может последовать за своей добычей в Нью-Йорк. Да, он находился внизу, в раскаленном машинном отделении, а богатая старуха, которую он преследовал, наслаждалась жизнью наверху, но они были на одном корабле, и ей не скрыться от него. Он приближался к концу долгого пути, который проделала вся его семья, и теперь предстояла встреча, на подготовку которой ушло три поколения. Он не угорел в котельной и не утонул в Атлантике. Теперь уже поздно останавливаться.
Горничная развернулась и теперь сидела верхом на ограждении спиной к воде. Хоть она и заявляла, что собирается прыгнуть, устроилась она, как казалось, вполне надежно. Салливан подумал, не стал ли он сам причиной этого драматического представления. Наверное, не стоило говорить, что он видел, чем она занималась, когда тонул «Титаник». Но он сразу отбросил эту мысль. Такие женщины были ему знакомы. Возможно, она решила, что ее угрозы заставят представителя «Уайт стар» передумать и отпустить ее на берег. Какова бы ни была причина, девушка отвлекла сейчас все внимание на себя, что ему и требовалось. Он был вполне уверен, что она не прыгнет, и столь же уверен, что прыгнет сам.
Салливан перегнулся через поручни, оценивая высоту и рассматривая мелкие лодочки, сновавшие туда-сюда по гавани. Толпа на берегу не сводила глаз с правого борта судна, где по трапу спускались пассажиры «Карпатии». Пассажиры «Титаника» должны были спускаться следом.
Салливан содрогнулся при мысли о падении в холодную воду и решительно подавил в себе воспоминание, которое грозило лишить его сил: о парализующем холоде Северной Атлантики, об отчаянных попытках заставить мускулы повиноваться и вытолкнуть тело на поверхность. Три дня назад он, вопреки всему, обрел спасение на обломках «Титаника» и вот теперь стоит здесь живой и невредимый. Салливан был уверен в своих навыках пловца и знал, что не может позволить себе вернуться в Англию, а это значит, что ему нужно решиться. Они находятся в устье реки, то есть предстоит бороться с течением. А как насчет отлива? Не унесет ли его в море? Впрочем, стоит ли об этом думать? Возможно, он не продержится достаточно долго, чтобы это выяснить. Он запросто может раньше попасть под винт одного этих суденышек, что осами вьются вокруг «Карпатии».
Салливан снова огляделся. Девушка все еще сидела на поручне. Одна из горничных умоляла ее слезть. Офицер «Кунарда» бочком подкрадывался к ней. Вне всяких сомнений, он хотел стащить ее оттуда, и, вне всяких сомнений, «Уайт стар» больше никогда не возьмет эту истеричку на работу.
Салливан снял пальто, но ботинки снимать не стал. Они будут тянуть его ко дну, но понадобятся, когда он выберется из воды. Потом ощупал пакет, спрятанный под одеждой. До сих пор пакет не пропустил ни капли воды. Документы в нем по-прежнему были в безопасности.
Салливан незаметно отошел в сторону от других членов команды и девушки, которой, казалось, доставляло удовольствие быть в центре внимания. Затем потихоньку перелез через поручни и глянул на воду, проверяя, нет ли там каких-нибудь препятствий. Для ныряния по всем правилам момент был не самый подходящий, поэтому Салливан просто шагнул вперед и полетел ногами вниз.
С тяжелым ударом он скрылся под водой. До его ушей донеслось эхо крика, вырвавшегося из тысячи глоток. «Нет, не обращай внимания». Он собрался с силами и рванулся вверх. Когда его голова оказалась на поверхности, он огляделся. Его тут же подхватило течение, и Салливан отдался на волю потока. Он не собирался грести к берегу, пока не окажется подальше от вспышек фотокамер и ярко освещенного причала.
Краем глаза Салливан заметил луч прожектора, стелющийся над водой. Наверняка никто не видел, как он прыгнул. Салливан поднырнул и сделал несколько гребков под водой. Снова оказавшись на поверхности, он понял, что прожектор ищет вовсе не его. Тот был направлен на какой-то предмет в сотне ярдов правее. Еще один луч пронзил темноту и ударил прямо в Салливана. Он замер на мгновение, сделал несколько глубоких вдохов и нырнул. Нужно будет пробыть под водой как можно дольше. До тех пор, пока в легких еще остается воздух.
Когда он снова вынырнул, то увидел, как луч скользит дальше, приплясывая на мелких волнах, словно рисуя дорожку. Салливан вытер глаза, брыкнулся изо всех сил, чтобы приподняться над поверхностью воды, и увидел в свете прожектора барахтающегося неподалеку человека. Он сразу понял, что это та горничная. Неужели она в самом деле прыгнула? Или просто не рассчитала? Если она упала с поручней спиной вперед, то наверняка сильно ударилась о воду. Салливан вспомнил, что на девушке было тяжелое пальто и длинные многослойные юбки. Теперь эта одежда наверняка тянула ее ко дну. Даже если она и умеет плавать, то во всем этом тряпье у нее нет шансов. Салливан ощутил, как течение уносит его. Но у него есть силы сопротивляться, у девушки – нет.
Неужели его планы рушатся? А ведь его семья так долго ждала той самой встречи, которую он подготовил. Сколько он себя помнил, дед говорил, что это должно стать целью всей его жизни. Именно Салливану предстояло потребовать расплаты за все произошедшее когда-то.
«Прости, дедуля! Расплату придется немного отложить».
Следуя лучу прожектора, Салливан что есть силы стал грести против течения в сторону девушки, беспомощно барахтавшейся в воде.
Леденящий ужас не давал Тоусону тронуться с места и сойти с «Карпатии». Тот стоял в стороне, глядя, как печальная вереница выживших пассажиров «Титаника» спускалась по сходням мимо него на причал. Одни женщины по-прежнему были в шубах; другие кутались в одежду с чужого плеча, кто-то шел ссутулясь, кто-то прихрамывал, а некоторых пришлось нести. Появление на причале каждого из пассажиров сопровождалось вспышками фотокамер, каждого встречала истеричная смесь приветственных криков и сочувственных причитаний огромной толпы.
– Вон миссис Астор, бедняжка!
– А вон, кажется, миссис Райерсон, а там – ее сын. Несчастный мальчик!
Люди продолжали идти. Вот какую-то ирландку с рыданиями и объятиями приветствовали родственники. Вот джентльмена встретила стайка слуг. Вот ребенка, одинокого и дрожащего, передали Армии спасения.
– Вы готовы сойти на берег, сэр?
Тоусон обернулся и увидел помощника казначея «Карпатии», уверенным жестом указывавшего на сходни.
– У меня нет документов.
– Ни у кого нет, сэр. Но не беспокойтесь. Вас разместят. Имена выживших были опубликованы в газетах. Вас наверняка кто-нибудь ждет, а если нет, то Армия спасения о вас позаботится.
Тоусон закрыл глаза, словно от этого помощник казначея мог исчезнуть. Разумеется, на это не стоило и надеяться. Придется сойти на берег и расхлебывать всю эту кашу. Его имя появилось в газетах, и любой ищущий Элвина Тоусона теперь прекрасно знал, где его найти.
Огни Нью-Йорка были совсем рядом – рукой подать. Если он доберется до запруженных народом городских улиц, то, быть может, сумеет затеряться. Но сначала надо как-то увернуться от полчищ репортеров. Потом от толп любопытных нью-йоркцев. И самое главное, от тех людей, которым не терпится заполучить камень. Такова цена за его право вернуться домой.
Те, кто поджидают его, будут стоять поодаль. Даже в такой суматохе никто из обычных людей не приблизится к ним по доброй воле. К этим широкоплечим мужчинам в темных пальто с карманами, глубины которых достаточно, чтобы скрыть небольшой арсенал. Которых не обрадует, что Тоусон явился с пустыми руками.
Знать бы, выжила ли эта проклятая воровка. Если да, то еще есть возможность спастись. Девчонка, стащившая его выигрыш с карточного стола в курительном салоне, понятия не имела, что попало к ней в руки. «Матрешка» не сразу раскрывала свою истинную цену. Кому-то она могла показаться всего лишь алмазом со значительным изъяном.
Тоусон видел, как девушка садилась в шлюпку, но за три дня так и не смог найти ее на «Карпатии». На борту выживших членов команды «Титаника» приставили к делу: кто-то кидал в топку уголь, кто-то подавал еду, кто-то дежурил на мостике, потому что из-за ужаса перед айсбергами у всех разыгрались нервы и вахты были усилены, а кто-то ухаживал за пострадавшими. На девушке был фартук – значит, она горничная. То, что ему не удалось ее отыскать, вовсе не означало, что она утонула в ту долгую холодную ночь, когда они все ждали спасения. Он слышал, что горничных «Титаника» отправили ухаживать за больными и пострадавшими и они почти не общались с пассажирами и экипажем. Хотя он внимательно рассматривал всех, с кем встречался на переполненной «Карпатии», та девушка так и не попалась ему на глаза. Но ждать осталось недолго. Если она выжила, то сойдет на берег вместе с остальным экипажем. Она от него не скроется.
– Пора сойти на берег, сэр, – твердо напомнил ему помощник казначея.
– А где же оставшаяся команда «Титаника»? – спросил Тоусон. – Я что-то не видел, чтобы они сходили.
– Они и не сойдут на берег, сэр. Команду сразу отправят обратно в Англию. За ними придет портовый тендер.
– Никто не сойдет на берег? – ошарашенно уставился на него Тоусон.
– Офицеры сойдут. Остальная команда – нет. А теперь я вынужден просить вас покинуть судно, сэр.
Тоусон похолодел. Что теперь делать? Если помощник казначея не соврал, ему нет никакого смысла задерживаться на «Карпатии».
Офицер начал терять терпение.
– Просьба покинуть судно, сэр.
Тоусон остановился у сходней и посмотрел на толпу, в которой мелькали заинтересованные и нетерпеливые лица. Все взгляды были прикованы к унылой процессии пассажиров, покидающих «Карпатию». Некоторые из этих взглядов искали его. Как же ему добраться до безопасных городских улиц неузнанным?
Словно в ответ на его просьбу все лица вдруг отвернулись в сторону. Толпа загудела и подалась куда-то вбок. Никто больше не смотрел на сходни «Карпатии». Подходящий момент! Тоусон поспешил сойти на причал и нетвердой после долгого морского путешествия походкой зашагал к зданию иммиграционной службы.
Тоусон ожидал, что ему предстоят объяснения с сотрудниками службы, но те даже не посмотрели в его сторону. В порту явно что-то произошло. Воспользовавшись шансом, он тихо проскользнул мимо зазевавшихся чиновников. Ему даже не верилось в такую удачу. Теперь перед ним открывались новые возможности. Ведь по документам мистер Элвин Тоусон так и не сошел на берег с «Карпатии»! Возможно, его и вовсе не подобрали после крушения и этот человек отправился ко дну вместе с «Титаником».
Тоусона вдруг охватила невероятная усталость. Да, ускользнуть незамеченным с «Карпатии» ему удалось, но будущее по-прежнему пугало неопределенностью. Придется начинать все с нуля – без денег, без друзей и даже без имени. Да еще при этом постоянно в глубине души его будет терзать страх разоблачения. Если бы ему удалось сойти на берег с «Матрешкой» в кармане, он бы…
Радостный рев толпы отвлек Тоусона от отчаянных мыслей об утрате камня. Что же там происходит, что все так перевозбудились? Он поспешил прочь от здания иммиграционной службы и смешался с толпой зевак.
– Что случилось?
– Девушка пытается утопиться в порту. Прыгнула с «Карпатии» прямо в воду!
– Пьяная! – уверенно произнес голос за его спиной.
– Нет. Наверно, от горя, – возразил другой. – Потеряла любимого на «Титанике».
Пока вокруг судачили, Тоусон протиснулся в первые ряды. Мерцали вспышки фотокамер, а прожектор чертил дорожку от палубы «Карпатии» до двух человек, барахтавшихся в воде.
– Похоже, она не хочет, чтобы ее спасали, – пробормотал кто-то рядом с ним.
– Я же говорил – самоубийство. Так и есть!
– Нет, нет! Глядите! Похоже, ему удалось! А он отлично плавает, разве нет?
Любопытство влекло Элвина вперед. Зачем кому-то с «Карпатии» сейчас топиться? Небольшая лодка следовала за лучом прожектора и приближалась к державшимся на воде людям. Один из матросов перегнулся через планширь лодки и стал вытаскивать девушку на борт. Спасший ее мужчина ждал, держась за борт лодки и утирая воду с лица.
Неудавшаяся самоубийца повалилась на дно лодки и подставила лицо свету прожектора. Ее волосы намокли и кудряшки свисали крысиными хвостиками, но Тоусон сразу ее узнал. Это была та самая горничная. Она не погибла, но и на берег тоже не сойдет.
Тоусон прикинул оставшиеся у него варианты и понял, что их просто нет. Если девушка вернется в Англию, ему придется последовать за ней. Она не понимала ценности того, что заполучила. А вот он понимал.
Гарри Хейзелтон, отставной капитан Восточно-Суррейского полка, откинулся на спинку кресла и вытянул длинные ноги.
– Интересно, что стряслось с нашей выпивкой, – произнес он, поморщившись от боли в левой ноге; после ранения прошел всего год, и она его еще беспокоила.
Его собеседник, сидевший за невысоким столом перед пустым камином, пожал плечами.
– Это же Даличский клуб, а не «Будлс»[89]. У наших выпускников нет таких денег, да и у клуба тоже.
Гарри окинул взглядом обстановку – знакомые потертые кресла, запыленные гардины; затем обратил внимание на преклонный возраст официанта, который как раз направлялся в их сторону с небольшим серебряным подносом. Поднос подернут зеленоватой патиной – такой сразу же забраковали бы в офицерской столовой в Лакхнау, да и в любом другом месте, куда могло бы занести офицера Восточно-Суррейского полка.
Официант поставил перед гостями два коньячных бокала, и Гарри наклонился, чтобы выписать чек, отметив, что на подносе красуется герб Даличского колледжа. Это заведение было не столь престижным, как Итон или Харроу – их родители Хейзелтона не могли себе позволить, – но учеба здесь сослужила ему хорошую службу. За три столетия своей истории колледж выпустил немало великих людей, и один из них сейчас сидел рядом.
Даже одетый в простой темный костюм, сэр Эрнест Шеклтон, полярный исследователь, излучал энергию. Ту самую энергию, которая делала его заводилой в Даличе, а теперь помогала ему готовиться к очередной полярной экспедиции. Гарри, хоть и не испытывал ни малейшей тяги к путешествиям по ледяным пустыням, все равно завидовал своему однокашнику. Гарри понимал, что сам был во всем виноват. Он лишился цели в жизни по собственной неосторожности.
Армейскую карьеру Хейзелтона окончательно и бесповоротно завершил дикий кабан в индийских джунглях. Какая нелепость! Но из-за нее не видать ему больше ни покрытых снегами горных вершин, ни выжженных тропическим солнцем равнин. Никаких больше горнов и барабанов, беспечных дружеских посиделок в офицерской столовой. Врачи признали его негодным к военной службе и отправили домой. Теперь Гарри оставалось только зализывать раны и снова и снова прокручивать в голове тот момент, когда кабан выскочил на него из чащи. Раз за разом в памяти у него вновь раздавался выстрел лейтенанта Кардью Уортингтона, добившего из жалости лошадь Гарри, и быстро затихающие вдали голоса носильщиков, бросившихся преследовать кабана из бесполезной жажды мести.
Зачем он решил поохотиться на эту тварь? Зачем вообще захотел убивать? Он повидал достаточно смертей, сражаясь с бурами при Мафекинге и Ледисмите, и с радостью покинул Южную Африку. Служба в Индии не предполагала, что он будет кого-то убивать. Его послали сюда работать головой, а не винтовкой.
– Поздравляю с посвящением в рыцари, – произнес Гарри, приветствуя собеседника поднятым бокалом. – Рад, что застал тебя здесь. Собирался написать, но, боюсь, есть некоторые обстоятельства…
– Да, я кое-что слышал о твоих обстоятельствах, – ответил Шеклтон; несмотря на жесткую муштру Даличского колледжа, он так и не избавился от ирландского акцента. – В этом клубе трудно что-либо утаить. Поговаривают, ты занимался какими-то тайными делами на северо-западной границе. В Пешаваре, кажется?
Гарри помолчал. Ему было строжайше запрещено рассказывать о месяцах, проведенных в чужом обличии. Но – что было, то было. Природа благословила его темными волосами и карими глазами, так что, одетый в шаровары с рубахой и шапку паколь, он легко мог сойти за афганца.
– Это не так, – ответил он. – Мой полк стоял в Лакхнау. – Он похлопал себя по ноге: – Там я это и заработал.
– Как скажешь, старина, – ухмыльнулся Шеклтон.
– Я не разделяю твоей любви к приключениям, – произнес Гарри, надеясь сменить тему. – Слышал, ты планируешь новую экспедицию?
– Если соберу деньги, – ответил Шеклтон. – Я намерен пересечь Антарктический континент от одного края до другого. Этого еще никому не удавалось, а нам нужна победа в полярной гонке. Пири дошел до Северного полюса, а Амундсен побил Скотта на Южном.
Он на секунду умолк, и его тон изменился.
– Страшно представить, что почувствовал Скотт, пройдя через все Полярное плато только для того, чтобы обнаружить на полюсе норвежский флаг. Скотт – человек импульсивный. Не хотел бы я оказаться в его команде на обратном пути.
– Известно, что сейчас с ним и его людьми? – спросил Гарри.
Шеклтон покачал головой.
– Вести от них могут поступить не раньше, чем через несколько месяцев. Да и то они смогут сообщить лишь уже известное – Амундсен побывал на полюсе первым. Британии нужен триумф, чтобы заглушить горечь поражения, и мне это по плечу. Я планировал провести цикл лекций, чтобы собрать средства на снаряжение экспедиции, но, боюсь, вся эта история с «Титаником» теперь может привести к задержке.
– Ужасная история, – согласился Гарри. – Говорят, погибло полторы тысячи человек, а спаслись лишь немногие.
– Двадцать шлюпок было спущено на воду, из них тринадцать обнаружено, – произнес Шеклтон. – Всего тринадцать – в них основном женщины и дети.
– Морской закон, – ответил Гарри, задумавшись.
А в самом ли деле этот закон был соблюден? На «Титанике» находились пассажиры из самых разных слоев общества, и не все из них были британцами, а значит, не все привыкли вести себя как подобает джентльменам. Все ли мужчины нашли в себе силы пожертвовать собой и пропустить в шлюпки женщин? Однозначный ответ на этот вопрос дать было нельзя. Спасший пассажиров «Титаника» корабль еще только-только пришвартовался в Нью-Йорке, поэтому в газетах пока было множество измышлений и очень мало фактов.
– Да, это наверняка повлияет на сбор средств на экспедицию, – продолжал Шеклтон.
– Почему?
Шеклтон задумчиво сделал глоток.
– По нескольким причинам, – наконец ответил он. – Вместе с этим судном погибло несколько богатейших людей мира. Разумеется, американский рынок акций резко пошел вниз, и те, у кого есть деньги, пожелают иметь их в своем распоряжении, а не вкладывать в исследование Антарктиды. – Он сделал еще глоток. – Это только одна причина. Во-вторых, теперь кто ни попадя из тех, кому повезло выжить, начнет устраивать публичные выступления и тем самым отбирать у меня аудиторию.
– Ты так думаешь? – спросил Гарри.
– Я в этом уверен. Это же мой хлеб, старина. Я знаю, что хочет публика. «Сэр Эрнест Шеклтон, полярный исследователь» до сих пор звучало неплохо, но это имя не может соперничать с рассказами очевидцев гибели «Титаника». – Он подался вперед. – Я лучше многих знаю, что такое лед, но, должен признать, даже я пошел бы послушать рассказ выжившего. Следи за газетами, Хейзелтон, и скоро увидишь объявления о публичных выступлениях.
– В Америке – возможно, – возразил Гарри. – Но здесь – нет.
– Пока нет, – поправил его Шеклтон. – Не все выжившие останутся в Америке. Они довольно скоро вернутся. – Он поставил бокал на стол. – Впрочем, поживем – увидим. Давай лучше поговорим о тебе. Чем собираешься добывать хлеб насущный, раз уж тебя отправили в отставку?
Гарри подавил в себе возмущение от столь бесцеремонного вопроса. Шеклтон открыто говорил о своей собственной нужде в деньгах и мог рассчитывать на то же от Гарри. Даличский колледж не входил в число заведений для выходцев из богатых семей. Выпускники Далича шли в армию, в церковные структуры или в предпринимательство. Они не могли позволить себе жить на ренту или надеяться на богатое наследство.
– Я собираюсь встретиться с епископом Фординбриджским, – ответил Гарри. – Он из даличских, хотя и намного старше нас. Выпуск 1860 года. Одна из моих тетушек с ним в приятельских отношениях.
– Ты решил податься в церковь? – удивленно вскинул брови Шеклтон.
– Вовсе нет, – помотал головой Гарри. – Я думаю о том…
– О чем же?
– В общем, я подумал, не открыть ли мне собственное детективное агентство.
– Ха! – воскликнул Шеклтон так громко, что головы из запыленных ниш клубной гостиной удивленно повернулись в их сторону. – Так я и знал!
– Почему бы нет? – улыбнулся Гарри. – Я кое-что смыслю в методах следствия. У меня есть некоторый опыт… Хотя говорить о нем я, пожалуй, воздержусь.
– И чем твой опыт поможет епископу Фординбриджскому? – спросил Шеклтон. – Едва ли ему часто приходится сталкиваться с пешаварскими повстанцами.
– Я же сказал, что не буду распространяться о своем опыте и даже упоминать, где бывал, – напомнил ему Гарри. – Епископ, похоже, разыскивает пропавшего родственника. Я боялся, что придется начинать деятельность детектива со слежки за неверными мужьями и клерками, прикарманивающими мелочь, поэтому буду рад возможности заняться чем-нибудь не столь омерзительным.
– Если это так омерзительно, то почему…
– Потому что моя армейская пенсия слишком мала, а еще потому, что я схожу с ума, не имея возможности направить свои мысли на что-то, кроме этой проклятой ноги.
– Понимаю, – кивнул Шеклтон. – Потому-то и мне не терпится снова пуститься в путь.
Гарри молча откинулся на спинку кресла, задумчиво держа в руке бокал. Они с Шеклтоном дружили с детства и понимали друг друга с полуслова. Несомненно, Шеклтон в своих мечтах уже перенесся к продуваемым ветрами скалистым берегам Антарктиды, а мысли Гарри все еще занимали далекий британский форпост и бледнокожая женщина в белом муслиновом платье. У Шеклтона впереди еще было множество новых впечатлений, а вот Гарри понятия не имел, сможет ли когда-нибудь сбросить груз тех воспоминаний, которые уже успел нажить.
Затянувшуюся тишину прервало шумное появление одного из новых членов клуба. Не считаясь с правилами, розовощекий юноша громко осведомился, как ему найти сэра Эрнеста Шеклтона, «исследователя».
– Терпеть не могу, когда меня так называют, – прокомментировал Шеклтон. – Звучит так, будто меня собираются отправить вверх по Нилу в выдолбленном каноэ.
– Кто это? – поинтересовался Гарри.
– Какой-нибудь самый младший помощник из конторы Хилла и Дикинсона. Они специализируются по морскому праву. Их наняли представлять интересы «Интернешнл меркантайл марин», иными словами – «Уайт стар лайн», по делу о катастрофе «Титаника», – он вынул часы из жилетного кармана, задумчиво посмотрел на них и вернул на место. – Он явился раньше времени, так что может подождать.
– «Уайт стар лайн»? – переспросил Гарри. – Если не секрет, какое отношение ты имеешь к этой компании? Собираешься на одном из их лайнеров отправиться в Антарктику?
– Боже упаси! Сомневаюсь, что теперь кто-нибудь согласится подплыть на их судне к айсбергу и на пушечный выстрел. К тому же наш рейс должен начаться в Новой Зеландии, а «Уайт стар» не ходит в том направлении. Этот молокосос явился сюда учить меня, как вести себя приглашенному эксперту во время беседы с уполномоченным по кораблекрушениям при обсуждении обстоятельств гибели гордости судоходной компании «Уайт стар» – непотопляемого «Титаника». В этом есть определенная ирония, если учесть, какую свинью они мне подложили.
Гарри покачал головой.
– В газетах пишут, что американцы уже ведут расследование. Зачем нужно еще одно у нас?
Шеклтон вздохнул.
– Некий американский сенатор по фамилии Смит вызвал повесткой представителя «Уайт стар лайн» и некоторых членов команды и теперь задает всякие дурацкие вопросы. Но я бы не назвал это расследованием: обычное политическое позерство. Смит метит в Белый дом. Чтобы разобраться в случившемся, докопаться до его причин, нужно не это американское судилище, а выслушать мнение настоящих специалистов, – он криво усмехнулся и посмотрел на Гарри. – Я служил на флоте и кое-что знаю о плавании во льдах.
Гарри попытался вспомнить, что ему было уже известно на тот момент. На первых полосах всех британских газет красовались кричащие заголовки, а на разворотах печатали списки погибших, но никто до сих пор не предполагал иных причин катастрофы, кроме столкновения с айсбергом.
– Должно быть, в произошедшем виновата стихия, – предположил он.
– Сомневаюсь, – неодобрительно фыркнул Шеклтон. – Я бы сказал, что столкновение с айсбергом – это проявление крайней неосторожности. Скоро все узнаем. Расследование начнется через пару дней, когда выжившие члены экипажа вернутся в Англию, – он вскочил на ноги, полный еле сдерживаемой энергии. – Ну, думаю, вестник дожидается уже достаточно долго, – он твердо пожал руку Гарри и, направляясь к выходу, вдруг обернулся, словно вспомнил о чем-то в последний момент. – Полагаю, ты сегодня вечером будешь здесь?
– Да, – признался Гарри. – Я на время здесь поселился. У семьи есть дом в Девоне, но я еще там не был.
Он изо всех сил старался забыть ветхий старый дом, завещанный ему родителями. Он еще не был готов заточить себя в деревне и жить жизнью инвалида. Должны же быть перспективы и получше.
– Может быть, завтра присоединишься ко мне? – предложил Шеклтон. – В соборе Святого Павла состоится поминальная служба по погибшим на «Титанике». Для меня, как для любимого свидетеля со стороны «Уайт стар», там должны были оставить место. Можем пойти вместе. Думаю, ты не захочешь такое пропустить. В старости будет что рассказать внукам.
Внукам? Слово заметалось, словно эхо, в том мысленном чулане, где Гарри когда-то хранил свои надежды и мечты. Сейчас этот чулан, на стенах которого раньше висели смутные портреты женщины, которая никогда не будет с ним, и их детей, которым не суждено родиться, теперь был пуст. Не будет ни детей, ни внуков, которые могли бы услышать историю о том, как вся страна оплакивала жертв катастрофы «Титаника». Он представил себе огромный собор, переполненный скорбящими, и вдруг решил, что ему хочется там оказаться. Там его печали останутся незамеченными. Там он сможет ненадолго дать слабину и предаться собственной скорби.
– Я приду, – ответил он.
– Молодчина! – Шеклтон хлопнул его по плечу. – Увидимся за завтраком и двинемся вместе.
Согласно кивнув, Гарри посмотрел в сторону входа в клуб и заметил, как пожилой официант едва ли не распластался ниц перед мужчиной в сюртуке и штиблетах. Прибыл его преосвященство епископ Фординбриджский.
Хотя Поппи, Дейзи и остальные члены экипажа «Титаника» уже находились на борту портового тендера, тот пока не двигался с места. Полицейский сержант, ничуть не утративший ирландского говора за время жизни в Нью-Йорке, в очередной раз расспрашивал Дейзи.
– Я хочу понять, что произошло. По какой причине вы решили прыгнуть в воду? Вы головой тронулись или что?
– Она была очень расстроена. Мы все многое пережили, – вступилась Поппи; она сняла пальто и накинула его на плечи сестры, но Дейзи все равно дрожала.
– Допустим, – согласился сержант. – Но это еще не повод прыгать в реку. Если так хочется утопиться, могли бы остаться на «Титанике» и освободить место в шлюпке для кого-нибудь другого.
Поппи с облегчением заметила, что к ним направляется мистер Уильямс, представитель «Уайт стар».
– Что за задержка? – спросил он. – Эти люди уже должны быть на «Лапландии». В чем дело, сержант?
Сержант, на голову ниже Уильямса, но намного шире в плечах, выкатил грудь.
– Я допрашиваю юную даму, которую мы вытащили из воды. Я намерен забрать ее на берег.
– Давайте! – воскликнула Дейзи. – Везите меня на берег! В Англию я не вернусь!
Она попыталась подкрепить свои слова, топнув ножкой, но в мокрых туфлях и чулках звук получился еле слышным. Поппи опасалась, что Дейзи исчерпала весь свой арсенал женских чар и может и впрямь угодить под арест. Ее светлые кудряшки висели мокрыми крысиными хвостиками, блеск в голубых глазах померк и сменился чем-то очень похожим на страх, а хорошенькая фигурка скрывалась под пальто. Если какое-то очарование у нее еще и оставалось, на здоровяка-сержанта оно, судя по всему, не действовало.
– Где ваши документы, барышня?
– Пропали! – с трагизмом в голосе воскликнула Дейзи. – Вместе со всем, что у меня было! Не осталось ничего, кроме того, что на мне!
Мистер Уильямс согласно кивнул.
– У них нет ничего, сержант. Экипаж был слишком занят, помогая пассажирам, чтобы тратить время на сбор личных вещей. К тому же документы хранилась у казначея. Вероятно, они пошли ко дну вместе с судном.
Поппи покосилась на представителя «Уайт стар», недоумевая, зачем он лжет. Члены команды сами отвечали за свои документы. Но они с Дейзи и в самом деле были слишком заняты рассаживанием пассажиров по шлюпкам, чтобы сбегать в каюту за бумагами. В неразберихе, сопровождавшей спуск лодок на воду, Поппи даже не задумывалась о том, что остается на борту. К тому времени, когда шлюпка Поппи повисла на шлюпбалках и начала спуск на воду, каюты уже были затоплены.
– Можете обыскать меня, если хотите, – заявила Дейзи.
Она сбросила с плеч сухое пальто Поппи, потом – собственное мокрое пальто. Теперь она стояла и дрожала на ветру в темном шерстяном платье, облеплявшем каждый изгиб ее тела. Она развела руки в стороны.
– Ну же! Обыскивайте!
– В этом ведь нет необходимости, верно, сержант? – вступился Уильямс. – Уверен, сегодня многие пассажиры сойдут на берег без документов.
– Они идут по сходням, а не бросаются в воду, – угрюмо буркнул сержант. – Если бы этот человек вас не выловил, сейчас бы уже рыб кормили.
Дейзи покачала головой.
– Я хорошо плаваю! – заявила она.
Салливан, с которого на палубу все еще стекала вода, покачал головой.
– Вы бы не справились. Там очень сильное течение.
– Я в вашей помощи не нуждалась! – Дейзи смерила его недовольным взглядом.
Поппи подняла сухое пальто и снова попыталась накинуть его на плечи сестры. Дейзи оттолкнула ее.
– Сама надень! Мне не надо! – она снова развела руки в стороны и повернулась к сержанту. – Давайте! Арестуйте меня, если хотите!
– Дейзи! – взмолилась Поппи. – Надень пальто! Ты простудишься и умрешь!
– Оставь его себе, – прошептала Дейзи на ухо сестре, привстав на цыпочки. – В кармане кое-что есть.
– Ничего там…
– Тише! Молчи.
– Дейзи?
– Тихо…
– Я должен взять ее под стражу, – обратился сержант к Уильямсу.
Тот покачал головой.
– Она ведь всего лишь девчонка! Представьте, что им пришлось пережить во время дрейфа во льдах без надежды на спасение. Уверен, она ничего не замышляла. Мы все видели, что она просто упала, а не прыгнула.
Сержант мялся в нерешительности, но в этот момент с берега донесся настоящий рев, и все обернулись в ту сторону.
– Началось, – недовольно пробормотал сержант. – Они высаживают уцелевших из третьего класса. Я предупреждал капитана. Говорил, что нельзя подпускать родных так близко. Теперь их ни за что не удержать, – он пожал плечами. – Уж я-то своих соплеменников знаю. Они будут вопить, причитать и скрежетать зубами, пока не отыщут хоть кого-нибудь родом из Ирландии, кто сможет что-то рассказать, – он вдруг обернулся к Уильямсу. – Они ведь почти все погибли, да?
– Ну…
– Только не надо выкручиваться. Говорят, всех иммигрантов заперли на нижней палубе. Даже шанса на спасение не дали.
– Мы этого не знаем, – возразил Уильямс. – Уверен, будет следствие и…
Ирландец не дал ему договорить.
– Все равно вы правды не скажете. Ни один из вас, – он пренебрежительно махнул рукой в сторону Дейзи. – Эта малышка тоже ни слова правды не сказала, я в этом уверен. – Он мотнул головой: – Можешь идти к остальным. Ты явно что-то скрываешь, но у меня нет времени сейчас заниматься всякой ерундой. – Он посмотрел на Салливана, потом снова на Дейзи. – И скажи спасибо этому здоровяку. Он тебе жизнь спас.
Уильямс последовал за сержантом к сходням, которые все еще соединяли тендер с «Карпатией». Когда оба мужчины скрылись из виду, Поппи почувствовала, как палуба под ногами пришла в движение. Вот и все. Они двинулись прочь от берега. Вместо поезда в Калифорнию их ждал обратный путь через Атлантику.
Она протянула пальто Дейзи.
– Пожалуйста, надень.
– Ладно, надену, – пожала плечами та.
Поппи, на добрую голову выше сестры, наклонилась, чтобы тихо спросить:
– Почему ты говорила, что в кармане что-то лежит? У меня ничего там не было.
– Да, – беззаботным тоном ответила Дейзи. – У тебя там ничего не было.
– Ты что-то положила в мой карман?
– С чего ты взяла?
– Потому что ты сказала…
– Я ничего не говорила. Не выдумывай, Поппи. Тебе не нужно так волноваться.
– Волноваться?! Это же не я упала в воду.
– Я не падала. Я прыгнула, – возразила Дейзи.
– А я думаю, ты упала.
– Думай что хочешь, но я хотя бы не вела себя как глупая гусыня, просто смотря, как рушатся все наши планы.
– Они не рухнули. Мы можем попытаться снова.
– Ага, и в следующий раз у нас получится лучше, – загадочно улыбнулась ей Дейзи.
Поппи посмотрела на Салливана, который, облокотившись на поручни, провожал взглядом удаляющуюся «Карпатию». Ему никто даже одеяла не предложил. Она подошла к нему чуть нетвердой походкой – тендер раскачивался на волнах, поднятых целой флотилией частных суденышек.
– Они хотя бы в безопасности, – произнес Салливан, не оборачиваясь.
Поппи встала рядом и проследила за его взглядом. Пассажиры третьего класса с «Титаника» шли вдоль причала навстречу репортерам, фотографам и шумной толпе ньюйоркцев. Они плелись медленно, словно понимая, что их ждет, и страшась этого. Сколько еще раз им придется заново переживать эту трагедию? Сколько еще раз предстоит отвечать на одни и те же вопросы?
– Вы не видели моего брата?
– Как вы могли бросить моего мужа?!
– Сколько мест было в спасательной шлюпке?
– Почему так много людей осталось на судне?
Салливан как-то странно хмыкнул, увидев на причале укутанную в одеяло пассажирку в инвалидном кресле, которое толкала медсестра.
– Значит, она выжила, – еле слышно произнес он.
– Кто она? – спросила Поппи.
Салливан не ответил. Портовый тендер теперь набирал скорость. Салливан наклонился над поручнем, не сводя глаз с причала.
– И он тоже, – произнес он и обернулся к Поппи. – Вам нужно быть осторожнее.
– Почему?
– Нужно будет позаботиться о вашей сестре.
Снова Дейзи! Даже в такой момент!
– Я всегда забочусь о ней, – ответила Поппи. – И хочу поблагодарить вас за то, что спасли ее.
– Это она должна меня благодарить, – мрачно ответил он.
– Знаю, – смутилась Поппи. – Боюсь, она не…
Она посмотрела в его серые глаза и умолкла, заметив полыхавший в них огонь.
– Никто из нас больше не будет прежним, – тихо произнес Салливан. – Когда я оказался в воде, все вернулось. Холод, темнота…
– Я знаю, что с вами случилось, – сказала Поппи. – Я была в четырнадцатой шлюпке. Мы сняли вас с лестницы. Вы сидели рядом со мной.
Салливан наконец ее узнал, но огонь в его глазах так и не погас.
– Да, это были вы, – подтвердил он. – Только вы и остановились.
– Решение принимала не я, – объяснила Поппи.
– Я смотрел, как шлюпки уходят одна за другой, и никто не останавливался, чтобы подобрать людей из воды, – продолжал Салливан.
Поппи опустила глаза. Она была в этом не виновата, но все равно чувствовала стыд.
– Их было слишком много.
– Знаю, и это было верное решение, – кивнул Салливан. – Те, у кого еще оставались силы плавать, могли перевернуть лодки.
– Но мы увидели вас и…
– Не нужно объяснять, – остановил ее Салливан. – Но я все равно благодарен. Полагаю, теперь мы квиты?
В последовавшем молчании она слышала, как стучат его зубы.
– Мне жаль, что вам пришлось из-за моей сестры поменять свои планы, – не подумав, сказала Поппи.
– Не понимаю, о чем вы, – настороженно посмотрел на нее Салливан.
Зря у нее это вырвалось. Она просто хотела поблагодарить его, а не лезть в чужие дела, но теперь, раз уж начала, останавливаться уже было поздно.
– Вы ведь намеренно прыгнули за борт. Воспользовались тем, что Дейзи отвлекла внимание.
– Нет, вы ошибаетесь.
– А мне показалось, вы хотели сбежать.
– То, что я из Австралии, не значит, что я преступник, – нахмурился Салливан. – Мы уже давно не страна каторжников.
Забрать свои слова обратно она уже не могла, но постаралась сгладить впечатление от них.
– Мне жаль, что все так получилось.
– Мне тоже, – пожал плечами Салливан.
Хью Градстоув, епископ Фординбриджский, приветствовал Гарри энергичным рукопожатием. Это был невысокий тучный мужчина в сутане, туго обтягивавшей его заметный живот. Лицо под буйной копной седых волос было округлым и пухлым, с румяными щеками, словно у херувима. И лишь глаза выдавали то, что этот «херувим» повидал на своем веку немало отвратительных вещей, которые христиане творили друг с другом.
Епископ чувствовал себя здесь свободно, по-хозяйски. Гарри решил, что, раз тот был членом Даличского клуба долгие годы, значит, привык считать это место своим лондонским домом.
Голос у Градстоува был глубоким и благозвучным и действовал на Гарри успокаивающе.
– Присаживайтесь, капитан. Церемонии ни к чему. Я слышал, вы были серьезно ранены. Как себя чувствуете?
Гарри вернулся на свое место и вытянул левую ногу.
– Рана заживает в полном соответствии с ожиданиями. Во всяком случае, так мне сказали. Колено не сгибается, но хотя бы обошлось без ампутации.
Градстоув занял кресло, где прежде сидел Шеклтон.
– Значит, вас списали по инвалидности?
Гарри мрачно кивнул.
– Решили, что им не нужен офицер, неспособный толком держаться в седле.
Епископ задумчиво поджал губы.
– Но, насколько я знаю, в ваши обязанности входило не только храбро скакать на врага, размахивая саблей?
Гарри ничего не ответил. Епископ мог иметь в виду общие обязанности армейского офицера, а мог и подразумевать нечто иное. Он задумался, кому здесь может быть известно о его секретной миссии в Индии.
– Пару дней назад я ужинал с вашей тетушкой Синтией, – пояснил епископ. – Она очень активна в церковных кругах.
Гарри кивнул. Если бы церковь позволяла женщинам принимать сан, Синтия Хейзелтон уже наверняка была бы епископом.
– Я поделился с ней кое-какими семейными проблемами, упомянул, что намерен привлечь частного сыщика, и она предложила вас. Она сказала, у вас есть опыт.
Когда Гарри попытался возразить, епископ поднял ладонь.
– Я прекрасно понимаю, что вы не имеете права говорить о своем опыте, а ваша тетушка в подробности меня не посвятила. Лишь сказала, что у нее есть племянник, намеренный заняться частным сыском. Когда она сообщила, что вы тоже заканчивали Даличский колледж, я понял, что вы-то мне и нужны. – Он откинулся на спинку кресла. – Я не собираюсь требовать от вас рекомендаций или расспрашивать о задачах, которые вам приходилось выполнять в Индии, защищая интересы Британской империи.
Епископ щелчком пальцев подозвал официанта и заказал два бокала бренди и два стакана содовой. Официант почтительно поклонился и поспешил прочь. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на каминной полке.
Гарри поразмыслил над вариантами. Он еще не открыл контору и не разместил объявление в «Таймс», а у него уже появился первый клиент. Наверняка тетушка Синтия ежедневно изводила Господа в своих молитвах: «Придумай что-нибудь, чтобы отвлечь Гарри от его проблем. Помоги ему принять, что прежняя жизнь кончилась. Аминь».
Он напряг левую ногу, обращая внимание на то, как откликаются порванные и сведенные судорогой мускулы, и на боль в разбитой коленной чашечке. В его положении иллюзии непозволительны. Теперь он в Англии, и ему нужно зарабатывать на жизнь.
Гарри взглянул в лицо епископу и заметил тревогу в его выпуклых серых глазах.
– Что от меня требуется? – спросил он.
Епископ улыбнулся.
– У меня есть две племянницы, которые, судя по всему, исчезли.
У Гарри замерло сердце. В Англии у него не было связей, которые помогли бы в розыске пропавших детей. Если бы это произошло в Индии, он знал бы, где искать. А тут, в великой лондонской паутине разврата и алчности…
– Они уже не дети, – произнес епископ, словно прочитав мысли Гарри. – Это юные барышни двадцати двух и восемнадцати лет. По всей вероятности, они сбежали, и не могу сказать, что виню их в этом.
– Как давно они пропали?
Епископ на секунду задумался.
– Две или три недели назад. Точнее сказать не могу.
– Вы обращались в полицию?
– Нет, – покачал головой епископ. – Я уверен, что это не похищение. Как я уже говорил, они уже не дети, но обе весьма и весьма упрямы. Полагаю, им взбрело в голову попросту сбежать из дома. К сожалению, они всю жизнь провели в тепличных условиях и не имеют опыта общения с миром за пределами их семьи. Кто-нибудь может легко воспользоваться этим.
Гарри посмотрел на встревоженное лицо епископа. Разумеется, он прав. Две юные девушки без жизненного опыта легко могли попасть в беду, особенно если отправились в Лондон.
Епископ подался вперед, вцепившись в наперсный крест, висевший на тяжелой цепи, с такой силой, что даже костяшки пальцев побелели.
– Я виню во всем себя, – произнес он голосом, вдруг утратившим баюкающую мелодичность. – Я должен был помешать этому с самого начала.
– Они жили в вашем доме? – спросил Гарри.
Епископ отрицательно качнул головой.
– Нет, но, наверное, мне нужно было забрать их к себе, – произнес он. – Я подвел свою сестру.
Подошел официант и поставил на стол два бокала. Градстоув поднял свой и сделал большой глоток. После этого к епископу вернулось прежнее самообладание.
– Я виню себя. Я не должен был допустить, чтобы моя сестра вышла замуж за этого человека.
– Вы говорите об отце пропавших девушек? – спросил Гарри.
– Да, о нем. О Хорасе Мелвилле, графе Риддлсдауне.
Гарри отметил для себя, что пропавшие девушки родом из аристократической семьи. Это ничуть не успокаивало. Наверняка их воспитывала орава гувернанток, им никогда в жизни не приходилось трудиться, а значит, они не обладали навыками, позволявшими зарабатывать на жизнь. Гарри был согласен с епископом. Девушек нужно отыскать прежде, чем они попадут в настоящие неприятности.
– Все началось двадцать пять лет назад, когда граф Риддлсдаун посватался к Ивэдни, моей младшей сестре. Семейство наше пришло в восторг оттого, что Ивэдни вскружила голову целому графу, и мы решили, что он сможет открыть нам всем путь к процветанию. В те времена я был очень амбициозен. Я был уверен, что, породнившись с графом, непременно стану епископом. И, как видите, не ошибся. Теперь я – епископ Фординбриджский, заседаю в палате лордов. Другие члены моего семейства также достигли благополучия. Присутствие в семейном древе епископа и графини открыло нам все двери в обществе. Мы обрели больше, чем когда-либо надеялись. За исключением, конечно, бедняжки Ивэдни. Ей пришлось расплачиваться за всех нас.
Гарри молча ждал, пока епископ снова обуздает охватившие его эмоции.
Когда он наконец продолжил рассказ, голос его дрожал.
– Мне следовало бы возвысить свой голос против этого брака. Решение, конечно же, принимали родители, но я позволил собственному честолюбию ослепить меня и поддержал их.
– Но, в конце концов, это было решение и вашей сестры, – предположил Гарри.
Епископ покачал головой.
– Ивэдни была очень послушной девушкой, которая и помыслить не могла перечить отцу. Если он решил выдать ее за графа, то она не спорила. Хотя, разумеется, и понятия не имела, что это значит. Она была совершенно невинна в вопросах… ну… Скажем так, она совершенно не знала о последствиях бракосочетания. Она мечтала стать матерью, но почти ничего не знала о том, как появляются дети. – Градстоув уставился в бокал. – Мне очень трудно простить себя.
– Но ведь решение принимали не вы, а ваш отец, – произнес Гарри.
Он и сам не понимал, каким образом разговор о предполагаемом расследовании превратился для епископа Фординбриджского в исповедь в своих грехах.
– Меня не так просто оправдать, – ответил Градстоув. – Как рукоположенный священник, я проводил церемонию. В моей власти было прервать службу. Я смотрел на стоящую передо мной Ивэдни, ждущую бракосочетания с угрюмым чужаком, которого она едва знала. Ее лицо было скрыто вуалью, но я видел, как дрожат ее плечи. Возможно, она плакала, но даже это меня не остановило. Я сказал слова, которые требовалось. «Если кому-то из присутствующих известна причина или законное основание, по которому эти два человека не могут сочетаться священными узами брака, пусть скажет сейчас». Я подождал – всегда нужно подождать. Все промолчали. Никто не сказал, что бедную малышку Ивэдни отдают, словно агнца, на заклание.
Гарри молча сидел в кресле, давая Градстоуву время взять себя в руки.
– Расскажите мне о пропавших девушках, – попытался Гарри направить епископа в нужное русло. – Как вы узнали, что они исчезли?
– Мне позвонила нянюшка Кэтчпоул. Она нянчила Ивэдни с младенчества и после свадьбы переехала с ней в Риддлсдаун, чтобы позаботиться о ее будущих детях. Когда Ивэдни умерла, она так и осталась там.
Гарри молчал. Известие, что младшая сестра епископа умерла, его ничуть не удивило. Он почувствовал это с самого начала епископского самобичевания.
– Моя сестра не отличалась крепким здоровьем. Ивэдни родила моему зятю дочь, но он требовал сына. Через четыре года она родила еще одну дочь и спустя два дня умерла. Нянюшка Кэтчпоул стала растить девочек, а мой зять тем временем рвал и метал из-за отсутствия наследника по мужской линии. Вскоре он решил вступить в новый брак, чтобы достичь своей цели. На сегодняшний день он убил уже двух женщин и вот-вот убьет третью.
Гарри наклонился вперед.
– Этого не может быть!
– Не в буквальном смысле, – признал Градстоув. – Он не душил своих жен и не сталкивал их с лестницы. Но все равно я считаю его виновным, – он заерзал в кресле и откашлялся – эта тема его явно смущала. – Я знаю, мы, мужчины, нечасто говорим о, скажем так, технических вопросах деторождения, но вы бывали в Индии и в Южной Африке, где, полагаю, местные народы более свободны в обсуждении подобных вопросов.
Гарри вдруг ощутил неуместное веселье. Хотя англиканская церковь и не требовала от священнослужителей соблюдать целибат, он подозревал, что епископ никогда не был женат. Разумеется, Гарри тоже, но он-то был солдатом, а солдаты не склонны деликатничать.
Убедившись, что Гарри не испытывает неловкости от темы этого разговора, епископ продолжил рассказ.
– Матильда, вторая жена графа, спустя некоторое время тоже родила девочку, которой сейчас должно быть около двенадцати. Бедняжка Матильда умерла через два года. Не могу ничего сказать насчет причины ее смерти, но точно скажу, что граф не слишком скорбел о ней. Едва Матильду похоронили, как он тут же женился третий раз и зачал еще одного ребенка.
Гарри заметил на лице епископа смесь грусти и насмешки.
– Дочь? – спросил он.
– Да, снова дочь. Теперь у него четыре дочери.
– Полагаю, имение у него майоратное[90], – предположил Гарри. – Значит, унаследовать его может только сын?
– Вовсе нет, – Градстоув помотал кудрявой головой. – В отсутствие сына наследовать может старшая дочь.
– Тогда почему…
– Мой зять в грош не ставит женщин. Он не успокоится сам и не даст покоя жене, пока не получит сына. Он воображает себя потомком Тюдоров и считает, что ничем не хуже Генриха Восьмого. По словам нянюшки Кэтчпоул, нынешняя леди Риддлсдаун, Агнес Мелвилл, скоро должна родить, и ради всеобщего блага я молю Господа, чтобы это оказался мальчик. Если снова будет девочка, я не поручусь за безопасность леди Риддлсдаун.
– Не может быть, – покачал головой Гарри. – Жены короля Генриха…
– Я знаю, что случилось с женами короля Генриха, – резко оборвал его Градстоув и достал золотые часы на цепочке из кармана сюртука. – Только поглядите, который час! Прошу прощения, капитан Хейзелтон, что отнял у вас столько времени, чтобы подойти к сути, но, думаю, вам будет не лишне знать всю историю, потому что, полагаю, это объясняет, почему графу Риддлсдауну совершенно плевать на моих племянниц и почему старой нянюшке Кэтчпоул пришлось связаться со мной. Бедная старушка считает телефон изобретением дьявола, но все же сумела дозвониться до меня и рассказать, что леди Пенелопа и леди Маргарита отправились в Лондон купить одежду для будущего малыша, но не вернулись из поездки и что это, похоже, никого не волнует.
– Вы хотите сказать, что девушки не вернулась домой и никто даже не поинтересовался, где они?
– Да, именно это я и хочу сказать. Когда встретитесь с моим зятем, сами поймете, что я имею в виду.
– Вы что, уже организовали мне встречу с ним?! – удивился Гарри.
Он еще даже не принял решение взяться за это дело. С чего это епископ так уверен в его согласии?
Градстоув отчаянно затряс головой.
– О нет! Вовсе нет! Эта встреча должна быть устроена как бы случайно. Просто сосед заглянул в гости.
– Но я – не его сосед.
– Он этого не знает, – устало вздохнул епископ. – Послушайте, старина. Мне больше не к кому обратиться. Если я свяжусь с полицией, Хорас просто выставит их за дверь со всем своим аристократическим высокомерием. Здесь нужно действовать более тонко и, скажем так, изобретательно. Вам нужно будет проникнуть в его дом и поговорить с Хорасом и его новой женой, попытаться выведать хоть что-нибудь так, чтобы они не заподозрили, что вам известно об исчезновении девочек. Нянюшка Кэтчпоул вам поможет.
Гарри вспомнил те чудеса изобретательности, которые ему приходилось проявлять на северо-западной границе. Время от времени он то красил кожу в более смуглый цвет, то отращивал длинную бороду и свирепые усы. Ради империи он рисковал жизнью на заснеженных горных перевалах, на вражеских биваках и многолюдных базарах. Он стал неуловимой тенью, человеком, способным появляться и исчезать по собственной воле. Его настоящего имени не знал никто, но даже безымянным он стал легендой… А его нынешнее задание больше напоминает какой-то фарс: пробраться в поместье буйного потомка Тюдоров и тайно встретиться с некоей нянюшкой Кэтчпоул.
– Я прошу вас уделить всего несколько часов своего времени, – сказал Градстоув. – Меня все это очень тревожит. Пусть я и не смог помочь сестре, но бросить ее детей на произвол судьбы я не имею права.
Глядя в бокал с бренди, Гарри представил себе лицо тетушки Синтии и понял, что проиграл. Он мог отказать епископу, но не ей. Поставив бокал на стол, он тяжело вздохнул.
– Ну, если это всего несколько часов…
– Вы хороший человек, – улыбнулся епископ.
– Стараюсь им быть, – ответил Гарри.
Салливан смотрел в иллюминатор каюты на огни Нью-Йорка, такие близкие и такие далекие. Портовый тендер доставил их прямиком на «Лапландию» два дня назад, но с тех пор лайнер так и не отправился в путь, по-прежнему стоя в порту. Салливан опробовал уже все возможные способы сбежать с судна, но все усилия были напрасны. Даже попытка просто подняться на палубу была тут же пресечена угрюмыми охранниками, которые, казалось, наблюдали за каждым его движением.
Люди, нанятые охранять остатки экипажа «Титаника», были не крупнее и не сильнее Салливана, и он мог бы попытаться прорваться, но обстоятельства не способствовали этому. Мозолистые руки под грязными бинтами все еще болели, все тело била лихорадка. Остальные члены экипажа все время ворчали, что продрогли так, будто кровь в жилах сменилась студеной водой. Благотворительные организации Нью-Йорка снабдили их одеждой, но они все равно жаловались на нехватку шарфов и перчаток. Ноги, обутые в поношенные ботинки, по их словам, казались ледяными. Салливану тоже поначалу так казалось, но только не сегодня. Сегодня он обливался потом.
Хоть ему отчаянно хотелось сойти на берег и еще более отчаянно хотелось избежать возвращения в Англию, он понимал, что не в состоянии снова попытаться сбежать. Он был слаб и болен, а жар все никак не унимался. Трое других выживших членов команды, с которыми он делил каюту, недоумевали, видя, как он то мечется из угла в угол, то без сил валится на койку.
Салливан вздрогнул, ощутив, как заскорузлая рука коснулась его лба. Открыв глаза, он узнал Джорджа Бичема, кочегара.
– Тебя сильно лихорадит, – заметил Бичем. – Тебе нужно к врачу.
– Бренди, – простонал Салливан. – Дайте мне выпить бренди.
– Ну, для нашего брата выпивки на борту не найдется, – заметил Бичем. – Но некоторые из горничных обучены на медсестер. Может, они смогут поставить тебя на ноги. Давай, выбирайся из койки и идем со мной.
Салливан, слишком слабый, чтобы перечить, неловко поднялся на ноги. Голова кружилась, и голос Бичема доносился словно откуда-то издалека.
– Эй, Диллон, иди сюда, помоги мне с этим увальнем. Отведем его вниз, в столовую, и посмотрим, что можно придумать.
– Может, лучше позвать медсестру сюда? – отозвался Падди Диллон.
Бичем безрадостно рассмеялся.
– Сюда к нам женщину ни за что не допустят. – Он поднял руку Салливана и закинул ее себе на плечо. – Подхвати его с другой стороны.
Диллон с кряхтением взвалил на себя Салливана.
– А ты не можешь сам немного нам помочь? – с легким раздражением спросил ирландец.
Салливан выпрямился и попытался разогнать туман в голове и сосредоточиться.
– Я могу стоять, – произнес он, с отвращением заметив, как дрожит голос, и, стряхнув с себя руки помощников, добавил: – Ведите, я пойду за вами.
Неимоверным усилием воли Салливан добрался до похожей на пещеру столовой третьего класса, смутно заметив сидящих за столами других членов экипажа. Эта часть судна была в их полном распоряжении. «Лапландия» еще не приняла на борт пассажиров и, по сути, служила тюрьмой для экипажа «Титаника».
Бичем усадил его на стул.
– Мисс Стап, старшая горничная, тебе не поможет, – сказал он. – Я уже пытался с ней поговорить, просто перекинуться парой добрых слов, раз уж мы все оказались в этой заварухе, да все без толку. Она отмахивается от меня, как от мухи. Позову-ка я мисс Джессоп. Говорят, у нее есть медицинский опыт, да и сама она подружелюбнее.
Салливан рухнул головой на стол, и всякие мысли оставили его до тех пор, пока шестым чувством он не ощутил присутствие рядом женщины. Он выпрямился и, с трудом сосредоточив взгляд, увидел женское лицо в обрамлении темных волос. Молодая женщина выглядела строгой. Видимо, это и была мисс Джессоп.
– Это вы – тот дуралей, что бросился в воду?
– Кажется, да.
К ним присоединилась еще одна женщина.
– Что тут происходит?
Мисс Джессоп положила ладонь на лоб Салливану и ответила:
– Все в порядке, мисс Стап. Я обо всем позабочусь. Это тот человек, который прыгнул в воду. Некоторые называют его героем.
– Вот еще, герой! – смерила его недовольным взглядом мисс Стап.
Салливан попытался сесть прямо, но сумел лишь оторвать голову от стола и пробормотать:
– Там в воде была девушка.
– Это была Дейзи, одна из наших горничных, – уточнила мисс Джессоп.
– Я знаю, – фыркнула мисс Стап. – И сделаю все, чтобы эта девчонка больше в нашей компании не работала!
Мисс Джессоп села рядом с Салливаном и начала разматывать повязки на его руках.
– Разве вы не понимаете, что вода в порту грязная, немногим чище, чем в сточной канаве? Теперь ваши руки нарывают, – бормотала она себе под нос, снимая остатки бинтов и осматривая его ладони. – Зараза попала в организм, но, может быть, все и обойдется, если я промою вам раны.
– Если бы в этом мире была справедливость, то это Дейзи лежала бы сейчас в койке с лихорадкой, а не вы, – заметила мисс Стап.
Салливан, немного придя в себя после полностью вымотавшего его перехода до столовой, наконец смог сосредоточить взгляд на окружающих. В висках у него стучало, а перед глазами все плыло. Он заметил нахмуренное лицо мисс Стап, а за ее спиной – более дружелюбные лица других горничных. Им больше не нужно было заботиться о пассажирах, и они с любопытством собрались вокруг больного.
– Дейзи – моя сестра, – донесся чей-то голос, – и я буду очень признательна, если вы больше не будете так о ней говорить, мисс Стап!
Он присмотрелся и увидел высокую молодую голубоглазую женщину. Ее рыжеватые волосы были стянуты в пучок на затылке, открывая бледное вытянутое лицо. Борясь с лихорадкой, он силился вспомнить, кто это. Эта женщина была с ним в одной шлюпке… А что же потом? Ах да. Она поблагодарила его после того, как он вытащил ту девчонку из воды. А теперь она злится… Не на него, а на других горничных. И решила высказать старшей горничной все, что думает.
– Моя сестра несколько импульсивна, но это еще не повод говорить о ней в таком уничижительном тоне, – заявила женщина.
– Она – работник «Уайт стар», и я буду говорить о ней то, что считаю нужным! – набросилась на нее мисс Стап. – Жалоб на нее за этот рейс накопилась целая куча! Так что пусть вылезает из своей койки, идет сюда и ответит на пару вопросов.
Высокая женщина шагнула вперед.
– Моей сестре нездоровится, – ледяным тоном ответила она. – И она не будет отвечать ни на какие вопросы.
Перед тем как сесть на «Титаник», Салливан провел в Британии всего несколько недель, но с напыщенными представителями этой страны ему нередко приходилось сталкиваться даже в Австралии. В голосе этой женщины слышалось аристократическое презрение англичанки, переступившей порог губернаторской резиденции в Сиднее, которая видит вокруг не людей, а только потомков сосланных каторжников. Ему не было дела, что презрение этой женщины адресовано мисс Стап, а не ему. За свою жизнь он не раз сталкивался с ей подобными и на дух таких не выносил.
Мисс Джессоп, не обращая внимания на перепалку, обратилась к другим горничным.
– Нужны чистые бинты и дезинфицирующее средство. А еще надо найти способ сбить температуру.
– Аспирин, – откликнулась высокая англичанка. – Он творит чудеса. У меня есть немного, если нужно.
Салливан удивленно посмотрел на нее. Ледяное презрение в ее голосе сменилось сочувственным интересом.
Она оттеснила мисс Джессоп и наклонилась, чтобы осмотреть его руки.
– Нельзя нырять в воду с такими ранами. Но, похоже, вам очень захотелось поплавать.
– Как это случилось? – спросила мисс Джессоп. – Как вы получили эти ожоги?
– Я же кочегар, – ответил Салливан.
Он увидел, как Диллон проталкивается в первые ряды, игриво улыбаясь горничным. Судя по всему, его соседи по каюте не спешили возвращаться, пользуясь предлогом побыть в компании симпатичных молодых женщин.
– Он из котельной команды, которую мы взяли в Саутгемптоне, чтобы потушить пожар в шестом бункере, – сказал Диллон. – Бедолаги несколько дней шуровали лопатами горячий уголь. Это работа тяжелая. Не хотите взглянуть и на мои ожоги? Думаю, мне тоже не помешает немного заботы.
– Думаю, вам следует вернуться в свою каюту, – рыкнула на него мисс Стап.
Высокая девушка взялась за плечо Диллона и развернула его лицом к себе.
– Говорите, в угольном бункере был пожар? – спросила она.
– С углем такое случается, – ответил Диллон. – Он иногда тлеет.
– Да, я знаю, что уголь тлеет, – фыркнула девушка. – Но вы говорите, что в одном из бункеров горел уголь…
– Нет, просто тлел, – возразил Диллон.
– Значит, пока мы плыли, на судне был пожар? – удивилась горничная.
– Не на самом судне, – небрежно ответил Диллон. – Только в одном бункере. Такое иногда случается. Ничего особенного.
Салливан вспомнил бесконечные часы и дни, когда он швырял лопатой тлеющий уголь в огромные топки котлов. Это сейчас Диллон говорил об этом пренебрежительным тоном, но, когда вербовщики «Уайт стар» прочесывали порт Саутгемптона в поисках работников для борьбы с пожаром, они были весьма красноречивы.
– Довольно! – мисс Стап гневно посмотрела на Диллона. – Не следует распространяться об этом. Подобные неосторожные высказывания могут навлечь беду на всех. Поэтому нас и заперли здесь и не пускают на берег. «Уайт стар» не хочет, чтобы мы общались с репортерами.
Несмотря на боль в голове и головокружение из-за лихорадки, Салливану не хотелось, чтобы последнее слово осталось за мисс Стап.
– Если пожар – обыденное дело, как говорит Диллон, – произнес он, – то почему бы нам…
– Помолчите, мистер Салливан, – оборвала его мисс Стап.
Салливан посмотрел вокруг в поисках поддержки, но все только молча отводили взгляд.
– Мы столкнулись с айсбергом, – холодно сказала мисс Стап. – Нам не следует упоминать ни о чем другом. Если вы так настроены против «Уайт стар лайн», идите работать в другую компанию. Я ни за что не выступлю против работодателей. Неосторожные разговоры о пожарах в бункерах могут повредить компании, и если мы не будем соблюдать осторожность, то лишимся работы. Я этого не допущу.
– Она права, приятель, – Бичем положил ладонь на плечо Салливана. – Забудь.
– А какой в этом смысл? – спросил Салливан, чувствуя, как разочарование на мгновение берет верх над лихорадкой и ознобом. – Нас можно запереть здесь, но остальные-то молчать не будут. Американцы уже ведут следствие. Они в конце концов докопаются. У них все наши офицеры и многие члены команды. Среди них Фред Баррет. Он знает о произошедшем в бункере. Ему известно, зачем нас наняли.
– Сидите спокойно, – одернула его мисс Джессоп и начала промывать нагноившиеся волдыри на ладонях Салливана.
Салливан заметил, что мисс Стап то и дело посматривает на него.
– Уверена, мистер Баррет понимает, что ему лучше держать язык за зубами, – наконец сказала она. – Пассажирам ничего не известно о происходившем на нижних палубах, а офицеры будут молчать. Так что американцы ничего не узнают о пожаре, если только кочегары или кто-то из матросов, работавших на нижних палубах, не вздумает проболтаться.
Мисс Джессоп оторвалась от работы. На ее юном лице промелькнула печаль.
– Немногие из них добрались до шлюпок, – сказала она. – Никто из механиков не выжил…
Злость придала Салливану сил.
– Значит, мы должны просто обо всем забыть? – неожиданно твердо спросил он.
– Это не имеет значения, – ответила мисс Стап. – Следствию нет дела ни до вас, ни до вашей кочегарной команды.
– Не имеет значения, – повторил за ней Салливан. – А ведь хорошая эпитафия, верно? Вы, дамы, все сели в спасательные шлюпки и уплыли. Вы хоть понимаете, что мы сделали для вас? Люди отдали свои жизни, чтобы на судне до конца горел свет. Там, внизу, творился кромешный ад, и все, черт побери, должны об этом узнать!
– Не нужно так выражаться, мистер Салливан, – зацокала языком мисс Стап.
– Нужно! – буркнул Салливан.
Он посмотрел на ее недовольное лицо с крючковатым носом. Конечно же, она ничего не знала. Она была старшей горничной, но никогда не спускалась в недра корабля, где огромные котлы превращали отсеки котельных в раскаленные печи. Она понятия не имела, что кочегар мог работать лопатой всего несколько минут, задерживая дыхание, чтобы не обжечь легкие, прежде чем отойти к вентиляционной трубе, чтобы наполнить их свежим воздухом. Ее не было там, когда обжигающий пар в котельных вдруг сменился ледяной водой, которая хлестала по ногам и неумолимо поднималась все выше.
– Я был в шестой котельной вместе с Фредом Барретом, Диллоном и Бичемом, когда мы услышали сигнальный колокол, – заговорил Салливан. – Мы увидели, как зажглась красная лампа над водонепроницаемой дверью, и у нас было всего несколько секунд, чтобы сообразить. Мы бросились в пятую, и дверь закрылась сразу за нами. Промедли мы еще секунду, и нам конец.
– В пятой было не сильно лучше, – добавил Диллон; его шальная ухмылка вдруг исчезла, а лицо помрачнело. – Вода прибывала, но помпы с ней справлялись. Часть кочегаров двинула наверх, но мистер Хескет потребовал вернуться обратно, чтобы заглушить котлы.
– Он имеет в виду, что нужно было убавить огонь, чтобы сбросить давление пара и избежать взрыва котлов, но так, чтобы при этом оставалось еще достаточно энергии для освещения судна, – пояснил Салливан. – Вот что мы для вас сделали! Мы сохранили свет, чтобы вы со своими неженками-пассажирами могли найти путь к спасению.
– Мне не нужно объяснять, что творилось в машинном отделении, – ответила мисс Стап. – Я родилась в море на лайнере «Уайт стар», которым командовал мой отец. Я всю жизнь провела в море и знаю, что происходит в каждой части судна. А еще я знаю, что разговоры о пожаре ничего не изменят. Уверена, компания уже решила, какой информацией она готова поделиться, и нам лучше доверить это им. Нам нужно только помалкивать и не болтать лишнего.
Салливан почувствовал, как мисс Джессоп сжала его руку. Подняв голову, он увидел слезы в ее глазах.
– Спасибо, – тихо сказала она. – Не думаю, что кто-то еще вас поблагодарит, но вы все – герои. Если бы погас свет, не знаю, что бы мы делали. Но он горел до последнего мгновения, и мы смогли посадить людей в шлюпки. Когда мы отходили, свет еще горел. Думаю, он погас только тогда, когда судно скрылось под водой.
– Да, я так и думал, – кивнул Салливан.
– Конечно, вам с нижней палубы было виднее, – съязвила мисс Стап.
Салливан замялся, понимая, что сболтнул лишнее.
– Не нужно быть на верхней палубе, чтобы понять, что судно уходит носом в воду, – ответил за него Диллон. – Вода все время прибывала, заливая все. Ее было не остановить.
– Пожалуйста, не говорите больше об этом, – замотала головой мисс Стап. – Если будете все время переживать эти события заново, то никогда не сможете забыть.
Салливан вырвал руку из хватки мисс Джессоп.
– Мы не ваши подчиненные, – возразил он. – Так что сами решим, что нам помнить. Вы можете думать, что знаете все лучше нас, но это не так. Все в машинном отделении был героями. Мы оставались внизу, чтобы работали помпы и несчастная калоша могла продержаться на поверхности несколько лишних минут. Чудо, что вообще кто-то из нас выжил, и я не собираюсь это забывать.
Он закрыл глаза, чтобы не видеть окружающие его лица, и, почувствовав, как мисс Джессоп бинтует ему руки, дал волю воспоминаниям.
Становилось ясно, что помпы больше не справляются с прибывающей водой. За водонепроницаемыми дверями Салливан не мог разглядеть, как сильно поврежден корпус. Все они знали лишь то, что могли видеть сами и что говорили им офицеры, – нужно поддерживать работу помп до прибытия помощи, а ближайшее судно от них в четырех часах пути.
Позднее, когда механик Харви спустился вниз, чтобы оценить обстановку, Салливан в тусклом освещении машинного отделения по выражению лица молодого офицера понял, что Харви просто соблюдает формальности. Они не продержатся четыре часа.
– Поднимите крышку люка, я хочу взглянуть на помпы.
Понимая всю бессмысленность затеи, Салливан поднял крышку, а Харви лег на живот и заглянул в люк, под которым судовые помпы еле справлялись с невероятной нагрузкой. Салливану не требовалось быть механиком, чтобы понимать – никакие помпы в мире не помогут удержать на плаву судно, если все воды Атлантики вознамерились заполучить свою добычу.
Присев на корточки рядом с механиком, Салливан уткнулся лицом в ладони, принимая неизбежное. Подняв голову, он увидел бегущего к ним механика Шепарда, кричавшего, что переборки не выдерживают. Тот не заметил, что люк открыт, зацепился за крышку и рухнул на настил. Раздался хруст сломанной ноги.
– Да… Похоже, больше мне уже не бегать, – простонал Шепард.
Салливан, охваченный чувством вины, наклонился над молодым офицером.
– Я помогу вам подняться по трапу, когда потребуется уходить.
– Когда этот момент наступит, времени будет мало, – заметил Шепард. – Судно тонет очень быстро.
Шепард ошибся. Когда наступил тот самый момент, времени не оказалось вовсе, и помочь Шепарду оказалось невозможно. Переборка между пятой и шестой котельными лопнула, и огромная волна захлестнула оставшихся кочегаров. Бичем и Диллон бросились вверх по трапу. Салливан замешкался, вспомнив об обещании, данном Шепарду, но было уже слишком поздно. Шепарда уже смыл поток ледяной воды. Чувствуя, как вода заливает щиколотки, Салливан пополз вверх по лабиринту трапов и лестниц под стоны огромного корабля и крики его пассажиров.
Голос девушки-англичанки донесся до него словно издалека.
– Я принесу аспирин. Он поможет унять боль и сбить температуру.
Салливан бросил на нее рассеянный взгляд. Мыслями он был далеко от Нью-Йорка и своей койки на «Лапландии». Он рассматривал окружавшие его озабоченные лица: мисс Стап, до сих пор преданная своей компании, высокая горничная-англичанка, лицо которой отражало то сочувствие, то борьбу с врожденным презрением к рабочему классу; Диллон и Бичем, которым суждено жить с ужасными воспоминаниями до конца своих дней. Салливан понимал – что бы он ни сделал, прошлого было уже не изменить. Ничто не в силах вернуть к жизни замерзших в ледяной воде людей. Он цеплялся за обломки лестницы, а сотни мужчин, женщин и маленьких детей вокруг медленно умирали, их лица и волосы постепенно покрывались ледяной коркой.
Салливан не нес ответственности ни за «Титаник», ни за выживших после его крушения. Он не мог допустить, чтобы жажда справедливости погубила его. Иного выбора, чем вернуться на «Лапландии» в Англию, у него не было, но задерживаться там он не собирался. Когда «Лапландия» придет в Саутгемптон, он купит билеты на первый же пароход, идущий в Нью-Йорк. Если повезет, то он окажется в море прежде, чем кто-нибудь поймет, кто он такой. Справедливости придется добиваться кому-нибудь другому, а не Эрнесту Салливану. У него была своя задача. Он жаждал иной справедливости. Что же до Дейзи и ее сестры, им он ничем не был обязан. Что бы ни натворила Дейзи, его это никак не касалось.
Чтобы почтить жертв катастрофы «Титаника», Гарри надел на поминальную службу парадный мундир. Когда он разворачивал бумажный сверток с красным кителем, легкий аромат жасмина вызвал прилив ностальгических воспоминаний. Прошло всего девять месяцев, как денщик упаковал китель в чемодан Гарри и помог ему облачиться в непривычное гражданское платье. Поскольку Гарри теперь уже не был военным, денщик вместо обычного приветствия протянул ему руку.
– Удачи, сэр. Нам будет вас не хватать.
За девять месяцев хранения мундир не утратил нежных ароматов Индии, благоухающей цветами и пряностями, но Гарри надеялся, что бодрящая прогулка по Лондону до собора Святого Павла поможет его проветрить. Китель, пояс и ленты медалей скоро будут источать лишь запах лондонских угольных каминов и сырых туманов, и Гарри снова сможет забыть о прошлом.
Эрнест Шеклтон уже ждал его в столовой Даличского клуба, и они вместе направились к собору. В городе было как всегда многолюдно, но Гарри заметил и нечто необычное. В это время суток улицы обычно были запружены людьми, шедшими по своим повседневным делам, наполнены стуком конных повозок и резкими гудками клаксонов автомобилей. Сегодня Лондон словно накрыло одеяло, приглушившее все звуки. Выйдя на Стрэнд, Гарри понял, что идет вместе с огромной толпой людей, двигавшихся в одном направлении.
Каким-то необъяснимым образом он ощутил единение с ними, он шел легким шагом, почти не опираясь на трость. Шеклтон поддерживал хороший темп.
– Давай, старина. Иначе мы окажемся затертыми в толпе.
Гарри решил, что Шеклтон, наверное, точно так же вел себя и во время своей экспедиции в Антарктику, которая принесла ему рыцарский титул. Даже сейчас Шеклтон упрямо вышагивал склонив голову, словно навстречу полярной вьюге, а не для того, чтобы занять место в соборе.
Вскоре они уже поднимались на Ладгейт-Хилл, и перед ними открылся памятник королеве Анне и широкие ступени собора, на которые отбрасывал тень его купол. Хотя до начала службы оставался еще почти час, окрестные улицы были полны народа. Многие женщины были одеты в черное, а у многих мужчин на рукавах виднелись траурные повязки. Гарри пожалел, что не поступил так же. Он чувствовал себя не в своей тарелке в ярком красном мундире. Он хотел скромно почтить мертвых, но вместо этого лишь выделился в толпе.
– Идем, – Шеклтон потянул Гарри вперед.
Хотя Гарри был готов поклясться, что им ни за что не пробраться к ступеням, толпа вдруг расступилась.
Несколько человек, узнавших его спутника в лицо, что-то стали говорить друг другу, а вскоре их слова подхватили полицейские, сдерживавшие толпу.
– Это сэр Эрнест Шеклтон. Пропустите его.
Гарри ощутил укол совести, поднимаясь по широким ступеням к распахнутым дверям собора. Неужели и на «Титанике» было так же? Неужели простые люди тоже уступали богатым и знаменитым дорогу к спасательным шлюпкам? Он не ощущал неприязни к расступившейся толпе. Шеклтон был известным человеком, а Гарри, теперь опиравшийся на трость, – раненым офицером. Хотя они и воспользовались своим привилегированным положением, чтобы занять место в соборе, остававшимся снаружи людям не грозила смерть. Нет, нельзя сравнивать происходящее с гибелью «Титаника».
Полицейский провел их в переполненный собор, где уже начал играть орган. Над скамьями разносился приглушенный шепот, прерываемый время от времени всхлипами.
Следуя за Шеклтоном, Гарри рассматривал присутствующих. Среди собравшихся не было выживших с «Титаника» – даже те, кому не терпелось вернуться домой, прибудут не раньше чем через несколько дней. Возможно, среди скорбящих были родственники жертв. Список выживших был передан с «Карпатии» по радио, и репортеры уже могли подсчитать все сами. У них был общий список пассажиров и список выживших. Даже когда «Карпатия» пришла в Нью-Йорк и сведения смогли уточнить, перечень почти не изменился.
Алтарь был лишен всех украшений и просто обтянут черной и белой тканью. Гарри показалось странным, что память «Титаника», судна, считавшегося вершиной роскоши и красоты, решили почтить с такой скромностью. Он посмотрел в отпечатанную программу службы, которую ему вручили на входе, и поразился допотопному языку официальных молитв, взятых из «Книги общественного богослужения». Как будто молитвенник Томаса Кранмера, написанный почти за четыре столетия до постройки «Титаника», мог содержать молитву на любой случай жизни, включая и такую трагедию, как гибель огромного судна.
От чтения его оторвал Шеклтон, бесцеремонно толкнув под локоть.
– Погляди-ка на это.
– На что именно?
– На мужчин в первых рядах.
Гарри обратил внимание на человека в богато украшенных черных с золотом одеждах.
– Полагаю, это лорд-мэр.
– Не на него смотри. На других.
– А кто это?
– Члены парламента и чернильные души из «Уайт стар лайн». Лицемеры – все до единого.
– Ты так думаешь?
– Конечно. Погляди, как они сидят в своих траурных повязках и делают вид, что все случившееся – несчастный случай.
– А разве нет?
– С чего бы? – Шеклтон обернулся к Гарри.
Прежде чем Гарри успел ответить, звуки органа стали громче и зазвучала знакомая мелодия «Твердыни вечной». Собравшиеся подхватили слова гимна, и Гарри поддался торжественности момента.
Служба завершилась хоровым исполнением «За тех, кому в море погибель грозит». Когда настоятель собора Святого Павла вознес молитву «за всех, кто обрел упокоение в бездонных пучинах», Гарри вдруг подумал, что «Титаник» – лишь одно судно из великого множества. Даже сейчас, когда тысячи людей молятся за тех, кто погиб на этом лайнере, другие суда все равно продолжают доставлять людей и товары в разные уголки мира.
Жизнь Великобритании, как островного государства, полностью зависела от тех, кто выходил в море на океанских лайнерах, грузовых пароходах, рыболовных суденышках и мелких каботажных лодчонках из огромных портов и от маленьких причалов по всему побережью. Какими бы опасными ни были моря, с этой опасностью приходилось смиряться.
После вынужденного молчания во время службы Гарри ожидал, что Шеклтон что-то добавит к своим словам. Мальчишкой он всегда отличался разговорчивостью. Став старше, обрел славу видного оратора. Но теперь молчал. Они стояли на ступенях собора – двое мужчин, повидавших на своем веку многое, но бессильных выразить свои чувства словами.
– Думаю, небольшая прогулка пойдет нам на пользу, – в конце концов вымолвил Шеклтон.
Гарри ощущал тупую боль в левой ноге, но все же зашагал рядом с Шеклтоном. Куда они направляются, тот не сказал, но, пройдя мимо резиденции лорда-мэра, Гарри понял, куда они идут. Они приближались к Темзе, которая во время приливов приносила морские воды в самое сердце Лондона. Именно здесь и сейчас они могли оказаться ближе всего к тем водам, что поглотили «Титаник».
У Тауэр-Хилла они встретили огромную толпу, собравшуюся вокруг оратора, обращавшегося к ней с временного помоста. Рупор одновременно усиливал и искажал голос говорившего. Рядом, на стремянке, пристроился фотограф. Судя по всему, он собирался снимать быстро разрастающуюся толпу.
Не без усилий Гарри удалось расслышать выкрикиваемые выступающим слова:
– Тысяча пятьсот двадцать три!
– Что тут происходит? – Шеклтон похлопал по плечу мужчину, стоявшего с краю толпы.
Мужчина, рабочий в твидовой кепке, окинул Гарри и Шеклтона взглядом.
– Этот человек – Бен Тиллет, – ответил он.
Гарри и Шеклтон переглянулись.
– Мы не знаем, кто это, – заговорил первым Гарри. – Мы долго были за границей, – добавил он, заметив презрительный взгляд рабочего.
Рабочий задумчиво подергал себя за ус, подбирая слова.
– Бен Тиллет, – повторил он. – Он основал профсоюз и теперь выводит нас на забастовки. Защитник рабочего класса – вот кто он такой.
– А что он здесь делает?
– Хочет собрать и сделать общую фотографию тысячи пятисот двадцати трех человек, потому что именно столько погибло на «Титанике» и большинство из них – пассажиры третьего класса и рядовые члены команды. Пение святош в Святом Павле – это очень хорошо, но по этому фото можно будет представить реальную картину. А еще Тиллет хочет знать, почему богатеев из первого класса спасали в первую очередь, а об эмигрантах и рабочих никто не позаботился?
– Шлюпок было слишком мало, – заметил Гарри.
– Вот именно! – торжественно провозгласил рабочий. – Шлюпок было слишком мало! И кого в таких случаях оставят погибать? Конечно же работяг!
– Что ж, спасибо за информацию, – ответил Гарри. – Мы не станем вам мешать.
– Никуда ты не пойдешь, приятель, – хрипло рассмеялся рабочий.
Гарри огляделся и понял, что за несколько минут их разговора толпа так выросла, что теперь они окружены со всех сторон.
До него донесся искаженный рупором голос Бена Тиллета.
– Эй, вы там, в задних рядах! Офицер в мундире! Выйдите вперед! Пусть и вас тоже посчитают!
– Не стоит, – возразил Гарри.
– Так я и думал, – фыркнул рабочий. – Забота о рабочем человеке ниже твоего достоинства, да?
Гарри решил, что сопротивляться бессмысленно. Не было никакого смысла объяснять, что его отправили в отставку по инвалидности. На самом деле он был таким же простым человеком, как и этот рабочий.
– Хорошо, – сказал он. – Я буду на фотографии.
– И он тоже, – произнес другой человек, потянув Шеклтона за рукав. – Пусть тоже будет на фотографии. Люди его знают. Это сэр Эрнест Шеклтон, исследователь. Я видел его портреты в газетах.
Гарри и Шеклтона едва ли не силком вытолкали в первые ряды, прямо к помосту. Пока они стояли, послушно ожидая, когда фотограф закончит давать бесконечные указания, Бен Тиллет наклонился, чтобы поговорить с ними. Они представились друг другу и обменялись рукопожатиями. Вблизи и без рупора Тиллет оказался мужчиной с тихим голосом и сильным бристольским акцентом. Хотя он был невысокого роста, у него были мозолистые руки человека, привычного к физическому труду, а в глазах блестел огонек страсти и уверенности, всегда отличающий настоящего вождя. Гарри достаточно часто видел таких людей. Он знал, что среди солдат встречаются те, кто даже без лычек способен увлечь других за собой, и Тиллет был как раз из таких.
Наконец фотограф объявил, что композиция его устраивает. Посыльные в толпе закончили подсчет, и тысяча пятьсот двадцать три лондонца сплотились, символизируя собой такое же число мужчин и женщин, сгинувших навсегда.
Когда толпа разошлась, Шеклтон отправился на заседание в Королевское географическое общество. Гарри же спустился к набережной Темзы и долго смотрел в мутные речные воды. Бен Тиллет ошибался. На «Титанике» погибли не только бедные и нуждающиеся. Богатые и знаменитые мужчины посадили своих жен в шлюпки и остались ждать смерти вместе с иммигрантами. Капитан погиб вместе со своим кораблем.
Он с трудом оторвался от мыслей о пылких словах рабочего-вождя и обратился к насущным проблемам. Где же ему искать племянниц епископа Фординбриджского?
Тоусон выправил новые документы. Теперь он стал Кеннетом Ротерхайтом, представителем детройтской фирмы, торгующей автомобильными запчастями. При нем были рекомендательные письма, в том числе для компании «Роллс-Ройс» в Манчестере и «ГВК Моторс» в Мейденхеде. Его приятель Рокман справился с подделкой на отлично, а сам Тоусон весьма удачно сыграл в казино – высокие ставки принесли ему достаточно денег, чтобы купить билет первого класса на «Лапландию».
Местонахождение команды «Титаника» ни для кого не являлось секретом. Более того, в Нью-Йорке только об этом и судачили. Все знали, что офицеры и члены экипажа поважнее жили в «Уолдорф-Астории» и каждый день являлись в сенат, чтобы отвечать на вопросы Уильяма Смита. Остальных держали под стражей на борту «Лапландии».
Тоусон несколько раз пытался попасть на судно, но всякий раз получал отказ. Общаться с бывшей командой «Титаника» не позволяли даже репортерам, маявшимся на причале в ожидании возможности хоть краем глаза увидеть кого-то, вышедшего подышать воздухом на палубу третьего класса. Вскоре Тоусон понял, что единственный способ настичь горничную-воровку – отправиться в плавание на «Лапландии». В море ей некуда будет от него скрыться.
Он присоединился к веренице пассажиров первого и второго классов, ожидавших посадки на судно. Жалобы окружающих его позабавили. Эти люди предполагали отправиться в Саутгемптон на борту «Титаника», а теперь «Уайт стар» предоставила им каюты на единственном оказавшемся под рукой судне – небольшом пароходе, который вовсе не соответствовал тому уровню роскоши и удобства, на который они рассчитывали. Тоусону даже стало интересно, что бы эти люди сказали, узнав, что на «Карпатии» ему пришлось спать на полу в обеденном зале.
Рокман предлагал сделать ему один из новомодных стандартных паспортов, но Тоусон отказался.
– Только подумай, – говорил Рокман, – всего одна бумажка. Никаких рекомендательных писем. Никакой необходимости доказывать свою личность. Всего один документ с фотографией. Это сэкономит мне кучу усилий.
– Может быть, в следующий раз, – ответил Тоусон.
Рокман уставился на него сквозь толстые линзы.
– Поговаривают, что Элвин Тоусон утонул на «Титанике». Его имя было в списке выживших, но его не оказалось среди тех, кто сошел на берег, когда причалила «Карпатия», – он пожал плечами. – Кто-то скажет, что в документы вкралась ошибка и Тоусон погиб, но не все настолько легковерны. Я, разумеется, гарантирую полную конфиденциальность, но рекомендовал бы мистеру Ротерхайту оставаться в Европе. Тамошний климат лучше ему подходит.
Совет Рокмана Тоусон пропустил мимо ушей. Этот человек знал толк в подделке документов, но не был в курсе существования «Матрешки». Русский курьер путешествовал на «Титанике» инкогнито, но и те немногие, кто знал о его маршруте, наверняка считали, что и камень, и курьер теперь покоятся на дне Атлантического океана. Тоусон собирался отказаться от подложной личности и вернуться в Соединенные Штаты, как только добыча окажется у него. Тогда он расплатится с долгами, мужчины в черных пальто оставят его в покое, и он сможет вернуться к своему ремеслу, плавая на роскошных лайнерах по всему миру. Единственным препятствием была эта дрянная девчонка. Он не знал ее имени, но знал, где ее искать. Здесь, на борту «Лапландии».
Он нетерпеливо шмыгал носом и переминался с ноги на ногу, ожидая, пока казначей задабривал нью-йоркскую вдовушку, которая требовала гарантий, что ее пекинеса допустят в обеденный салон первого класса. Предложение казначея насчет отдельного отсека и питания собачьим кормом вдова в ужасе отвергла, и очереди пассажиров пришлось ждать, пока владелицу собаки успокоят и заверят в безопасности любимицы.
– Бедные собачки на «Титанике», – утирала глаза тучная дама. – Всего три спаслись! Всего три! Только представьте себе! Какая черствость!
Тоусон прикусил язык. Погибли больше полутора тысяч человек, и собаки были последними, о ком беспокоились, когда судно начало уходить носом в воду, а волны перекатываться по палубе.
Когда женщина прошла дальше, неся собачку под мышкой, Тоусон предъявил свои документы.
– Говорят, у вас на борту члены экипажа «Титаника»? – спросил он, пока казначей рассматривал тонкую работу Рокмана.
Тоусон знал, что документы подделаны безупречно, но все равно немного отвлечь внимание не мешало.
Офицер кивнул.
– Да, у нас часть кочегаров и персонала ресторана, несколько стюардов и все горничные.
– Можно будет поговорить с ними? – спросил Тоусон.
Офицер уже смотрел мимо Тоусона на следующего пассажира, поднимающегося по сходням.
– К сожалению, сэр, – рассеянно ответил он. – Экипаж «Титаника» размещен в третьем классе, и им запрещено разговаривать с кем бы то ни было.
– Почему же?
– Не знаю, сэр. Полагаю, чтобы не допускать к ним прессу.
– Но я же не репортер.
– Разумеется, нет, сэр. Но начальство боится возможных проблем, поэтому выставило охрану. Так что общение невозможно.
– Понятно.
– Вам понадобится помощь, чтобы найти свою каюту?
Тоусон вспомнил, как прибыл на «Титаник». В Саутгемптоне никто и не предполагал, что он сам отыщет каюту. Возле сходней толпились носильщики и стюарды, чтобы отвести его по застеленным коврами коридорам в каюту первого класса. «Лапландия» – совсем другое дело. Он подумал, что тут на большой куш за карточным столом рассчитывать не стоит. Пожалуй, лучше будет держаться в стороне от азартных игр. Денег ему пока хватит, и основные усилия следует направить на поиск способа добраться до горничных. Возможно, после выхода в море охрану снимут. Если же нет – что ж, придется подождать до Саутгемптона. Он заставил себя успокоиться. Девушка была узницей на этом судне. Когда придет время, он найдет ее.
Пассажиры первого и второго класса завершили посадку, и «Лапландия» наконец-то пустилась в путь. Мелкая зыбь порта вскоре сменилась высокими океанскими волнами, и судно, оставив позади статую Свободы, взяло курс на Англию. Поппи стояла у иллюминатора, наблюдая, как очертания Нью-Йорка медленно растворяются в темной дымке, затянувшей утреннее небо. Несмотря на то что ей не удалось увидеть статую Свободы по пути в Нью-Йорк, Дейзи раздраженно заявила, что не поднимется на палубу, чтобы посмотреть, как монумент скрывается вдали, поэтому и Поппи решила остаться с ней.
– Я не выйду из каюты, и не уговаривай!
– Как хочешь, – пожала плечами Поппи.
– Ты все еще на меня злишься, – обиженно произнесла Дейзи.
– Конечно, злюсь, – ответила Поппи. – Если бы мистер Салливан не спас тебя, ты бы погибла.
– Ничего подобного, – тряхнула кудряшками Дейзи. – Я бы выплыла на берег и сейчас уже ехала бы в Калифорнию, а не обратно в Англию. Я вовсе не хотела, чтобы этот австралийский олух меня спасал.
– Твой поступок был глупым и опасным, – назидательно произнесла Поппи. – Я знаю, что ты вовсе не собиралась этого делать.
– Собиралась! – упорствовала Дейзи. – Я прыгнула в воду намеренно!
– Перестань, – примирительно сказала Поппи. – Это был очень глупый и опасный поступок, а теперь, из-за того что пришлось спасать тебя, мистер Салливан сильно заболел. А ведь он рисковал жизнью, чтобы спасти тебя.
– Тогда почему он так задержался? – спросила Дейзи.
Поппи решила промолчать. Она не хотела рассказывать Дейзи о своих подозрениях, что Салливан вовсе не собирался спасать Дейзи, а просто воспользовался ее выходкой, чтобы попытаться самому сбежать с корабля. Она могла ошибаться. Остальной экипаж считал его героем. Кроме нее, никто не сомневался в его намерениях, а сейчас не самое подходящее время, чтобы обсуждать это. Поппи отбросила подозрения. Что бы тот ни планировал, прыгая в воду, несомненно, Салливан спас Дейзи жизнь.
– Ты так брыкалась, что просто чудо, что не утопила мистера Салливана, – сказала Поппи. – Стоило бы выбраться из постели и поблагодарить его.
– Если хочешь, то пойди и поблагодари, – Дейзи натянула одеяло на плечи. – А я остаюсь здесь.
– Тебе еще очень повезло, что можешь сама выбирать, что тебе делать, – ответила Поппи, жалея, что сестра не может хоть раз подумать о других, а не о себе.
– В каком смысле?
– Мы больше не обслуживающий персонал. Мисс Стап не может прийти, вытащить тебя из койки и приставить к работе. На этот раз мы пассажиры и вольны сами распоряжаться своим временем.
– Пассажиры третьего класса, – фыркнула Дейзи, оглядывая тесную каюту.
– Ради всего святого! – вспылила Поппи. – Перестань жалеть себя! Поднимись на палубу и посмотри на остальных. Взгляни на все их глазами. Большинство из них в море с четырнадцати или пятнадцати лет, но они никогда не были пассажирами, только работниками. После того, через что нам всем пришлось пройти, они заслужили передышку, чтобы прийти в себя. Мне все равно, что ты думаешь о «Уайт стар» и о том, как они обращались с нами, но хотя бы что-то хорошее они сделали. Они наняли это судно, чтобы отвезти пострадавших домой.
– Ты сама-то в это веришь? – покачала головой Дейзи. – Они наняли это судно, чтобы пассажиры, купившие билеты на обратный рейс «Титаника» из Нью-Йорка в Англию, смогли уехать. Они сделали это не ради нас. Мы – пустое место.
Нет, подумала Поппи. Мы – не пустое место. Мы – самый страшный кошмар «Уайт стар». Дейзи была права, когда говорила, что компании нужно было каким-то образом доставить пассажиров, ждавших обратного рейса «Титаника», в Англию. А мы? Почему даже самые скромные члены экипажа погибшего судна получили бесплатный билет через Атлантику? Они оказались на этом судне лишь потому, что «Уайт стар» хотела быть уверенной, что они не окажутся на берегу и не наговорят лишнего нью-йоркским газетчикам.
Поппи сидела в изножии койки Дейзи и рассматривала сестру.
– Некоторые из них до сих пор скверно себя чувствуют, Дейзи. Мы, горничные, просто спустились с палубы «Титаника» в шлюпки, даже не намочив ног, а они…
– Со мной было не так, – хныкнула Дейзи. – Я не просто спустилась в шлюпку. И вымокла.
– Да, помню, – ответила Поппи. – А почему так получилось? Почему ты не села в шлюпку, к которой приписана?
Уныние на лице Дейзи сменилось таинственностью.
– Хватит вопросов. Оставь меня в покое.
– Хорошо, я оставлю тебя в покое, – Поппи встала. – Пойду на палубу. После поговорим.
Погруженная в размышления, Поппи пробиралась по лабиринту коридоров и лестниц, который вел к участку палубы, выделенному для прогулок пассажиров третьего класса. В отличие от Дейзи, которая провела последние сутки в тоске и подавленности, Поппи обдумывала план. Через девять дней «Лапландия» придет в Саутгемптон. «Уайт стар лайн» выплатит им жалованье, и тогда они с сестрой будут свободны.
Поппи знала, что порт Саутгемптона всегда полон трансатлантических лайнеров, и их экипажи постоянно требовали пополнения. Мисс Стап не откажется дать ей рекомендации, и поэтому ничто не помешает, сойдя с одного судна, тут же подняться на борт другого. Осуществление мечты просто откладывалось. Разумеется, ей придется придумать, как получить хорошие рекомендации для Дейзи, и уж точно бессмысленно обращаться за этим к мисс Стап. Но, вероятно, в этом не будет необходимости. Когда хандра пройдет, Дейзи без труда сама получит рекомендации от кого-нибудь из офицеров. Ей достаточно будет лишь встряхнуть кудряшками и пустить слезу.
Поппи поднялась по последней узкой лестнице и вышла на прогулочную палубу третьего класса, радуясь возможности посидеть в шезлонге. Она поняла, насколько устала – от работы, от холода, от тревоги за Дейзи. Поппи нашла укрытый от ветра уголок и вытащила шезлонг на крошечный пятачок палубы, освещенный солнцем. Со вздохом облегчения она опустилась на сиденье, положив ноги на скамеечку. У нее не было возможности так расслабиться ни на «Титанике», ни даже на «Карпатии». «Значит, вот каково быть пассажиром».
Она отпустила свои мысли на волю. Сейчас можно позволить себе не думать ни о Дейзи, ни о том, как добраться до Калифорнии, ни о том, что отец может узнать, где они. Мысли, мучившие ее, пока она бодрствовала, начали растворяться в фантастических сновидениях о лесах и полях ее детства.
Неожиданно ее разбудило резкое изменение в монотонном гудении машин и плеске волн. В панике она вскочила на ноги, трясясь от страха и оглядываясь вокруг. Судно остановилось. Неужели они снова тонут? На борту «Лапландии» она не чувствовала себя в безопасности. Нахлынули воспоминания, в которых солнечный свет и голубое небо уступали место промозглой безлунной ночи. Крики чаек превратились в вопли тысячи человек, барахтающихся в воде.
Руки тянулись из воды, цепляясь за борта шлюпки.
– Возьмем их! У нас есть место!
– Их слишком много! Они нас потопят! Налечь на весла!
Поппи протянула руку.
– Только ее! Только эту женщину!
– Нет. Это приказ.
На плечо Поппи легла чья-то рука, возвращая девушку к реальности. Страшная ночь исчезла, и солнце засветило вновь, когда она увидела изуродованное шрамом лицо Эрни Салливана. Его серые глаза пристально вглядывались в лицо Поппи.
– Все в порядке. Беспокоиться не о чем, – ей показалось, что в глазах Салливана на мгновение промелькнула тень. – Воспоминания со временем уйдут.
Она была на грани паники.
– Что происходит? Почему машины остановились?
– Ничего страшного, – ответил он. – Во всяком случае, нас это не касается. «Лапландия» получила приказ остановиться и ждать буксир, вышедший за нами из Нью-Йорка.
Поппи моргнула, стряхивая остатки сна, и огляделась. Судно покачивалось на волнах. По правому борту виднелся клочок земли, увенчанный белым маяком, а со всех остальных сторон – лишь поднимающиеся и опускающиеся океанские волны. Зачем им приказали остановиться?
– Буксир везет еще кого-то из членов экипажа? – спросила она.
– Как раз наоборот, – покачал головой Салливан, – хотят забрать на берег еще несколько человек.
Он подцепил ногой соседний шезлонг и подтянул к себе. Его ладони были замотаны свежими бинтами, а белая черта шрама терялась на бледном лице. Но мужчину уже хотя бы не трясло от лихорадки. Судя по всему, аспирин, который дала ему Поппи, сбил температуру.
– Не возражаете, если я присяду рядом? – спросил он. – Мне пока тяжеловато стоять.
– Конечно, – сказала Поппи, тоже устраиваясь в шезлонге. – Моя сестра вам очень благодарна.
– Наверное, она и сама бы могла мне об этом сказать, – усмехнулся Салливан.
Поппи потупила взор, стыдясь того, что так и не сумела заставить Дейзи покинуть койку и хотя бы сказать спасибо человеку, который спас ей жизнь.
– А кого они хотят забрать? – спросила Поппи. – Они ведь не за Дейзи, да?
Салливан вскинул брови, и выражение его лица было красноречивее любых слов. «Да кому она нужна».
– Американские сенаторы в мудрости своей решили, что хотят поговорить с квартирмейстером Хиченсом и еще некоторыми членами команды.
– Почему? Чем они провинились?
– Хиченс был на мостике, когда мы столкнулись с ледышкой, поэтому ему хотят задать пару вопросов. Что до остальных, то я не знаю, что они делали в тот момент. Ходят слухи, что следствие поставило себе целью как можно скорее найти виновных. Ведь погибла целая куча народу, и кто-то должен понести наказание. Козлом отпущения могут назначить любого, кто проявит неосторожность в высказываниях. Я тогда спорил с мисс Стап, – ухмыльнулся он. – Но теперь уже не так уверен в своей правоте. Молчание для всех нас сейчас на вес золота. Ничего никому не рассказывайте.
– Я ничего и не знаю, – ответила Поппи.
– Тогда постарайтесь, пожалуйста, чтобы ваша сестра держала язык за зубами, – снова ухмыльнулся Салливан. – Она-то как раз может знать многое.
– Она тоже ничего не знает.
Салливан покачал головой.
– Ей что-то известно. А вот и наши агнцы на заклание, – добавил он, оглянувшись через плечо.
На палубе показались пятеро мужчин с холщевыми торбами. Они были одеты в плохо сидящую гражданскую одежду, пожертвованную жителями Нью-Йорка. Может быть, когда-то эти костюмы и были новыми и модными, но теперь лишь подчеркивали мрачность лиц и подавленность одетых в них людей.
На палубе стали появляться другие члены экипажа «Титаника». Даже мисс Стап со своей стайкой горничных вынырнула из-под палубы, чтобы выяснить, что происходит.
Один из пятерки – коротышка с редеющей шевелюрой – положил свою торбу на палубу и мрачно уставился в сторону города.
– Это не моя вина, – произнес он.
Никто ему не ответил, он повторил громче:
– Это не моя вина. Я делал лишь то, что было приказано. Я же не впередсмотрящий. Они должны допрашивать Ли, а не меня.
– Первым айсберг увидал Флит, – раздался чей-то голос из толпы, – и его уже забрали.
– Но это Хиченс в него врезался.
Поппи оглянулась на Салливана. Он единственный смотрел на нее. Остальные не отрывали взглядов от Хиченса. Хотя, если бы на палубе была Дейзи, все было бы совсем иначе.
– Это правда? – спросила она. – Это он врезался в айсберг?
Салливан покачал головой.
– Можно сказать, что да, но все не так просто. Управлять океанским лайнером – совсем не то же, что маленьким катером. Есть держащий в руках штурвал, но решения принимает не он. Ему сообщили курс, которого он должен придерживаться, вот и вся его задача. Всю свою вахту он лишь пялится в нактоуз[91]. При этом обязанность вахтенного офицера – следить, чтобы он не сбился с курса, а впередсмотрящий находится наверху и должен высматривать возможные опасности. Не знаю, кому могло прийти в голову обвинить Хиченса.
– Потому что это проще всего, – задумчиво произнесла Поппи. – Он стоял у руля. А значит, и очевидная цель обвинений.
– Совершенно верно, юная леди.
Поппи подняла голову и увидела Джогина, главного пекаря «Титаника», с явным презрением разглядывавшего остальной экипаж.
– Наши беды еще не закончены, – провозгласил он. – Будем молиться, чтобы кроме этих несчастных с корабля больше никого не сняли и чтобы это была наша последняя остановка. Американцы словно взбесились. Если они продолжат в том же духе, могут быть дипломатические последствия. Совершенно ясно, что они и не планируют проводить настоящее расследование. Они все это затеяли ради газетчиков. Этот их сенатор Смит – не моряк. Он услышал, что Хиченс стоял у штурвала, вот и потребовал, чтобы его доставили на берег. Он ничего не понимает. Это просто честолюбивый политик, хватающийся за любой повод.
– Вы ведь не были на берегу, – удивилась Поппи. – Откуда вы все это знаете?
– У меня есть здравый смысл, – ответил Джогин. – И я общался с офицерами «Лапландии». Они запросто беседуют со мной, понимая, что я – человек образованный, не то что эта стая палубных мартышек.
– Эй, приятель! – окликнул его Салливан. – Последи-ка за языком.
Джогин склонил голову на бок.
– Беру свои слова назад. Некоторые из вас больше похожи на горилл, чем на мартышек. Но вы, мистер Салливан, не относитесь ни к гориллам, ни к мартышкам. Я пока не могу решить, кто вы такой.
Я тоже, подумала Поппи.
– Все дело в деньгах, – объяснил Джогин. – Если расследование сенатора Смита докажет, что «Титаник» шел на небезопасной скорости, экипаж допустил ошибку или при подготовке рейса были нарушены какие-то морские инструкции, «Уайт стар» придется заплатить огромные компенсации.
Поппи не удержалась и посмотрела на Салливана, ища подтверждения этим словам. Что-то в этом австралийце выделяло его как лидера, человека, которому должно быть известно то, что не известно другим.
Он кивнул.
– Мы все на этом крючке, – сказал он. – Американцы еще только начинают задавать вопросы, но и британцы тоже не отстанут. Нам всем придется давать показания.
– Но ведь не обслуживающему персоналу же, – возразила Поппи, холодея. – Они не станут допрашивать горничных.
– Почему это? – спросил Салливан.
– Потому что мы ничего не знаем.
– Вы можете знать больше, чем думаете, – возразил Салливан. – На самом деле, возможно, мы все слишком много знаем.
На первый взгляд Гарри показалось, что время было милостиво к Риддлсдаун-Корту, резиденции 9-го графа Риддлсдауна. Величественное здание из красного кирпича с увитыми плющом стенами, укрытое в тени древних дубов, прекрасно вписывалось в пейзаж. Кованые железные ворота стояли распахнутыми, словно приглашая войти.
Гарри опирался на трость из ротанга, даже не пытаясь скрывать хромоту. Прежде чем отправиться в Риддлсдаун, он надел костюм из грубого твида и воспользовался зубной щеткой, намазанной белой глиной, чтобы добавить седины в волосах и на усах. Трость он считал частью своей маскировки. Он больше не был капитаном Гарри Хейзелтоном из Восточно-Суррейского полка. Он стал Сэмюэлом Ллойдом, пожилым человеком с легким валлийским акцентом, ищущим небольшой домик, чтобы уйти на покой. И вот, наткнувшись на поместье Риддлсдаун, решил поинтересоваться, не может ли граф продать или сдать ему что-нибудь подходящее. Человека с почтенными сединами и хромотой вряд ли прогонят с порога. Быть может, его даже пригласят в дом и предложат чаю.
Гарри ощутил знакомое волнение, стоя на обочине дороги и готовясь примерить личину другого человека, стать тем, кем он не был. Разумеется, то, что ему предстоит, гораздо проще, чем изображать главаря афганской банды или индийского нищего, но все равно не надо забывать о возможных трудностях. У графа Риддлсдауна нет оснований подозревать его, но Гарри был от природы осторожным человеком.
Немного осмотревшись, он изменил мнение о Риддлсдаун-Корте. «Гостеприимно» открытые ворота явно простояли так довольно долго. Под створками уже выросла трава, а ажурную металлическую решетку оплели побеги вьющихся растений, грозившие вот-вот скрыть семейный герб Риддлсдаунов, венчавший ворота.
Оценив запущенный вид въездных ворот, Гарри стал изучать само здание Риддлсдаун-Корта уже более придирчиво. Теперь он понял, что вовсе не искусная рука садовника создала это впечатление единения дома с природой. На самом деле постройка была готова вот-вот пасть под натиском времени. Плети плюща карабкались по оконным решеткам, поднимались на крышу и грозили вскоре обрушить вычурные трубы, заставшие еще времена Тюдоров. Опавшая листва дубов толстым слоем покрывала запущенные лужайки и террасы, а сами деревья были изранены и расколоты ударами молний.
Гарри поднялся по пологим ступенькам, которые вели к массивной дубовой парадной двери, и тщетно попытался отыскать веревку звонка. Как здесь посетители объявляют о своем приходе? Возможно, следует воспользоваться задней дверью или пройти через кухню? Гарри покачал головой. Он войдет через парадный вход или не войдет вовсе. Он слишком долго прожил в Индии, где привык, что с белым человеком обращаются как со знатным господином, и слишком долго прослужил в армии, где офицер всегда внушает почтение. Разумеется, он больше не в Индии и не армейский офицер, но Гарри решил, что Сэмюэл Ллойд не из тех людей, кто не станет пользоваться черным ходом. Сэмюэл Ллойд пожелал бы войти через парадную дверь. Он еще раз наскоро отрепетировал валлийский акцент, занес трость и постучал. Один раз, а потом снова.
Настойчивый стук наконец принес плоды, и дверь неторопливо приотворилась. Гарри заглянул в щелку и заметил за дверью ребенка.
– Там какой-то дядя! – объявило дитя и скрылось из виду, предоставив Гарри самому себе.
Решив, что приоткрытая дверь достаточно похожа на разрешение войти, Гарри распахнул ее и шагнул в дом. В холле Риддлсдаун-Корта все напоминало об эпохе Тюдоров – от черно-белой плитки на полу до массивных балок потолка и высоких арочных окон. Ребенок – девочка в украшенном мелкими оборками платьице – при его приближении бросился наутек, поднимая облачка пыли, которые плавали в лучах света, пробивавшегося сквозь окна. Шлепая босыми ногами, она побежала вглубь дома, без умолку крича:
– Там дядя!
Не успел Гарри решить, что ему делать, как одна из внутренних дверей открылась, и на пороге появилась девочка постарше в сопровождении угрюмой женщины в свободном домашнем платье. Малышка бросилась к ней, продолжая выкрикивать высоким взволнованным голосом.
– Там дядя, мама! Там дядя!
Затем она начала носиться вокруг женщины, громко вопя:
– Там дядя, там дядя, там какой-то дядя! Дядя, дядя…
Гарри не знал, долго ли сможет выдерживать эти крики без ущерба для барабанных перепонок, но, к счастью, с верха лестницы раздался громоподобный голос, при звуках которого девочка остановилась как вкопанная.
– Тихо! Хватит верещать, черт побери! Убирайтесь обе!
Девочки в ужасе бежали. Когда женщина повернулась, чтобы последовать за ними, голос с лестницы громыхнул снова:
– Тебя это не касается, Агнес. Ты останешься, пока мы не узнаем, что нужно этому субъекту.
Граф Риддлсдаун оказался высоким сутулым мужчиной. На вытянутом лице красовались висячие усы того же морковно-рыжего цвета, что и жидкие волосы на голове. Бледно-голубые глаза смотрели на гостя с недовольством.
Гарри быстро перебрал в уме информацию, полученную от епископа. Хмурая женщина, должно быть, леди Риддлсдаун, третья жена графа. Гарри отметил, как она задрожала в тревоге, когда муж начал спускаться по лестнице.
– Кто вы такой, черт побери? – властно спросил граф.
– Сэмюэл Ллойд, – представился Гарри.
Хотя человек на лестнице выглядел далеко не таким опасным, как даже самый плохо вооруженный пешаварский повстанец, Гарри позволил себе немного заискивающий тон.
– Я весьма надеюсь стать вашим соседом, – добавил он.
– Соседом… – буркнул граф. – Нам соседи не нужны.
– Я хотел бы найти дом, чтобы уйти на покой. Может быть, купить небольшой клочок земли…
Гарри позволил голосу Сэмюэла Ллойда неловко дрогнуть. Граф нахмурился, но угрюмое выражение лица было не в силах скрыть появившуюся заинтересованность.
– Я не продам ни квадратного дюйма своей земли.
Может, и так, подумал Гарри. Но деньги тебе явно нужны. Краем глаза он заметил, как на усталом лице леди Риддлсдаун промелькнуло что-то похожее на отчаяние.
– Понимаю, – ответил Гарри. – Наверняка ваша семья владеет этими землями уже много лет.
– Пять столетий! – фыркнул граф.
Гарри чуть подался вперед, тяжело опершись на трость.
– Пятьсот лет… – произнес он еле дыша. – Уму непостижимо. Тогда понятно, что мне будет трудно убедить вас расстаться даже с самым крошечным участком…
– И не надейтесь!
Гарри изобразил вкрадчивую улыбку.
– Может быть, я смогу арендовать один из фермерских домиков? – предложил он. – Конечно, весь необходимый ремонт будет произведен за мой счет.
– Только за ваш собственный счет, – подтвердил граф.
Гарри затрепетал – рыба заглотила наживку.
– Разумеется.
Граф спустился на нижнюю ступеньку и протянул руку.
– Лорд Риддлсдаун, – представился он и, указав на жену, добавил: – Леди Агнес Риддлсдаун.
Гарри пожал руку графу и склонил голову перед леди Риддлсдаун, отметив про себя, что под оборками платья леди Риддлсдаун скрывается основательный живот. На мгновение он забыл, где находится и каковы тут правила приличия. Джентльмену не подобает даже замечать положение леди Риддлсдаун, и уж точно ему не следует пялиться или размышлять, не родит ли женщина двойню. Но он слишком долго не был в Англии. Гарри вспомнил о временах Бурской войны. Женщины из племен Южной Африки почти не носили одежды, и беременность невозможно было скрыть. Да и бурские женщины, которых его полк захватывал и отправлял в концентрационные лагеря, любили выставлять свое положение напоказ: они гордились, что вынашивают новых граждан на благо своей родины. Что же до Индии… К горлу подступил ком. Нет, об этом он думать не станет.
Леди Риддлсдаун, чье желтоватое лицо казалось таким же огромным, как и живот, осторожно посмотрела на мужа.
– Шефердсфолд-коттедж? – неуверенно предложила она.
Граф энергично почесал лысеющую голову.
– Хм, полагаю, этот вариант можно рассмотреть. – Он посмотрел на Гарри. – Я не расстанусь ни с пядью своей собственности, которую намерен целиком передать сыну, но пожизненная аренда и оплата ремонта с вашей стороны…
– Так у вас есть сын?! – воскликнул Гарри, прекрасно зная, что это не так. Он спонтанно решил придумать Сэмюэлю Ллойду нескольких сыновей. – А у меня двое! Сколько вашему мальчику?
– Он еще не родился, – сквозь зубы процедил граф. – Но жена говорит, что ждать уже недолго. Пока же у меня только целая орава девчонок.
Гарри поспешил пополнить свое семейство еще и девочкой.
– У меня есть дочь, – сказал он. – Ей недавно исполнилось двадцать один. Уверен, она была бы рада компании, если кто-то из ваших дочерей близок по возрасту.
– Две мои дочери примерно того же возраста, – проворчал граф. – Кстати, я их что-то сегодня не видел. Где они шляются? Агнес, позови их сюда.
– Они уехали в Лондон, – произнесла леди Риддлсдаун.
Граф хмуро посмотрел на нее.
– Я знаю. Они поехали покупать одежду для брата. Помнится, Пенелопа еще клянчила у меня денег. Но это было несколько дней назад. Хочешь сказать, они не вернулись?
– Еще нет, – ответила леди Риддлсдаун, уставившись в пол.
Граф снова почесал голову.
– А почему? Где их черти носят?
– Полагаю, они задержались, – уклончиво ответила леди Риддлсдаун.
– Ладно, не будем сейчас об этом, – лорд Риддлсдаун махнул рукой и снова обернулся к Гарри. – Я переговорю со своим управляющим по поводу дома, и мы все обсудим. Где я могу вас найти?
Гарри задумался. Поскольку у него не было времени дополнить легенду отпечатанной визитной карточкой, он решил дать графу номер телефона тетушки Синтии, надеясь, что успеет связаться с ней вовремя и предупредить, что теперь она стала родственницей пожилого валлийца.
– Леди Риддлсдаун проводит вас, – бросил граф, затем отвернулся, зашагал вверх по лестнице и вскоре исчез где-то в пыльных просторах верхних этажей.
Гарри понимал: задача выполнена лишь отчасти. Он убедился, что племянниц епископа нет дома и что их отец и мачеха не знают и знать не хотят, где они. Теперь нужно было поговорить с нянюшкой Кэтчпоул.
Он посмотрел на леди Риддлсдаун, неловко стоявшую перед ним, сложив ладони на животе.
– Не могу ли я присесть на пару минут? – спросил он, слегка постучав по ноге тростью. – Память о Бурской войне не дает покоя. Получил этот подарок под Ледисмитом, и он теперь временами побаливает. Позвольте мне немного перевести дыхание, а потом я пущусь в обратный путь.
– Да, разумеется, – ответила леди Риддлсдаун. – Проходите в гостиную, я попрошу принести вам чай.
Гарри проследовал за ней в пыльную гостиную и опустился на хлипкий диван, а леди Риддлсдаун потянула шнур звонка. Пока они ожидали прихода прислуги, маленькая девочка, которая открыла ему дверь, на цыпочках вошла в комнату и плюхнулась на коврик перед пустым камином. У нее были такие же редкие волосы, как у отца, и смугловатая кожа, как у матери.
– Они уехали и не вернутся, – злорадно сказала она тихим голосом.
– О ком это ты? – устало спросила леди Риддлсдаун.
– О Пенелопе и Маргарите. Они не вернутся.
– Не говори глупостей, Оливия.
Дверь открылась, и вошла девочка постарше. Хоть Гарри и знал, что они единокровные сестры, он почти не заметил в девочках сходства. Если Оливия унаследовала отцовские волосы и некрасивый нос, то старшая девочка могла похвастаться целой копной каштановых кудряшек и изящными чертами лица.
– Они забрали с собой всю одежду и уже не вернутся, – подтвердила она.
Выражение невероятного облегчения промелькнуло на лице леди Риддлсдаун прежде, чем она успела взять себя в руки. Свою первую реакцию она решила скрыть за раздраженным тоном.
– Не говори ерунды, Диана.
Диана уперла руки в бока.
– Если они не вернутся, а твой ребенок окажется не мальчиком…
– Это будет мальчик! – испуганно воскликнула леди Риддлсдаун.
– А если нет, – настойчиво продолжала Диана, – и если они не вернутся, то я остаюсь старшей и могу стать графиней.
Леди Риддлсдаун покачала головой.
– У тебя будет брат. Твой отец так решил.
– Нянюшка говорит, что решает только Господь.
Леди Риддлсдаун неловко поднялась и указала на дверь.
– Решает твой отец, – прошипела она. – И он не потерпит иного. Сейчас же выйди из комнаты. И забери с собой Оливию.
Диана наклонилась, поставила Оливию на ноги и потащила за собой. От протестующих воплей малышки задрожали стены. Откуда-то из-за дверей донесся раскатистый голос графа, и леди Риддлсдаун поспешила следом за девочками.
Гарри вдруг остался в полном одиночестве, если не считать за компанию далекий девичий визг и рев графа. Глядя на массивные потолочные балки, он невольно подумал о Генрихе VIII. Тюдоровская архитектура Риддлсдаун-Корта, морковно-рыжие волосы графа, смерть двух его прежних жен и упрямое желание, чтобы нынешняя жена родила мальчика, невольно навевали мысли о той кровавой эпохе. У короля Генриха VIII было две дочери, которых он не желал, но они обе успели стать королевами. Быть может, судьба будет так же благосклонна и к дочерям графа.
Он покачал головой, поражаясь абсурдности своих мыслей, но тут открылась дверь и в гостиную вошла полная женщина в фартуке с чайным подносом в руках.
– Нянюшка Кэтчпоул? – спросил Гарри.
Моим бедным товарищам по несчастью: сердце мое переполнено скорбью за всех вас и отягощено печалью оттого, что вам выпало нести это ужасное бремя, свалившееся на всех нас. Господь да пребудет с нами и дарует нам утешение.
Дейзи была сильна, но Поппи – сильнее. Она всегда была сильнее и всегда знала, что будет лучше для сестры. Она хранила молчание три дня, позволяя Дейзи валяться в постели и упиваться жалостью к самой себе, но всему должен быть предел. Придется Дейзи перебороть себя. Поппи стянула одеяло с сестры, чувствуя, что нянюшка Кэтчпоул одобрила бы этот поступок.
– Я не встану, – угрюмо буркнула Дейзи. – Ты меня не заставишь.
Поппи бросила на койку шляпку и пальто Дейзи.
– Надевай, или мне придется сделать это насильно.
– Я не выходить хочу наружу, – заныла Дейзи. – Там холодно и еще даже не рассвело.
– Вот поэтому мы и пойдем сейчас, пока темно, – процедила Поппи сквозь зубы, заталкивая руки сестры в рукава пальто. – Не хочу, чтобы кто-нибудь увидел тебя такой. Ты же три дня даже не умывалась и не причесывалась. Позор!
– Мне все равно, как я выгляжу, – ответила Дейзи. – На меня здесь некому смотреть. По крайней мере, на тех, кто меня может увидеть, мне наплевать.
– Я на тебя смотрю, – заявила Поппи. – И мне не нравится то, что я вижу. В чем дело, Дейзи? – смягчила она тон. – Почему ты себя так ведешь? Расстраиваешься, что упала в воду?
– Расстраиваюсь? – фыркнула Дейзи. – С чего мне расстраиваться? Я не упала, а прыгнула. Совершила решительный поступок. Отец бы мной гордился.
– Отцу до этого нет дела, – покачала головой Поппи. – А мне есть. Мы поднимемся на палубу, чтобы ты могла немного подышать свежим воздухом, а потом ты примешь ванну. Мы всего в паре дней пути от порта назначения – вовсе ни к чему, чтобы ты появилась там в таком виде, словно вылезла из сточной канавы, и от тебя не должно разить, как от бродяги.
Дейзи искоса глянула на Поппи. Выражение ее лица было трудно определить. Она словно бы собиралась заплакать. Поппи даже задумалась: будут ли это настоящие слезы или те крокодиловы, которые Дейзи умела выжать из себя в любой момент. Из-за того, что Дейзи была настоящим мастером притворства, Поппи приходилось всегда быть начеку.
Вот и сейчас слезы покатились по щекам Дейзи, смиренно позволившей Поппи наконец застегнуть ей пальто.
– Я выйду, если ты просишь, – всхлипнула она. – Но я очень, очень-очень боюсь.
– Чего боишься?
– Оказаться снаружи… Вспомнить…
Последние слова утонули в рыданиях, и слезы хлынули во всю силу. Поппи растерянно вздохнула. Она вспомнила слова нянюшки Кэтчпоул, единственной женщины, которая заботилась о них: «Иногда приходится быть жестоким ради блага». Да, сейчас Поппи поступает жестоко. Вполне возможно, что Дейзи говорит правду и ей в самом деле страшно выходить из каюты. Может быть, потрясение от катастрофы еще не прошло. Мисс Стап не давала горничным сидеть без дела на борту «Карпатии», и у них не было времени по-настоящему осознать произошедшее. А теперь, на «Лапландии», у них это время появилось – воспоминания окутывали их, как ночные кошмары.
Поппи чертовски хотелось оставить сестру в покое. В эти три дня, что Дейзи лежала под одеялами, свернувшись калачиком и отказываясь вставать, Поппи ощущала непривычную свободу. Впервые в жизни ей не приходилось оглядываться, чтобы проверить, чем занята сестра. Три дня она провела в обществе выживших членов экипажа «Титаника», сидя с ними в столовой или прогуливаясь по палубам.
Мисс Стап по-прежнему была угрюма и ворчлива, но больше не мучила горничных своими распоряжениями. Поппи не знала точно, оставались ли они еще формально работниками «Уайт стар». Но если жалованье компания им не платит, то не имеет права и командовать. Поппи прекрасно понимала, что поездку на «Лапландии» им устроили только для того, чтобы отправить подальше от американских репортеров. А что их ждет, когда корабль войдет в Саутгемптон? Британские репортеры наверняка будут их караулить.
Поппи набралась решимости. Она не могла точно сказать, правду ли говорит Дейзи о своих страхах, но это не имело значения. Пришла пора сестре умыться, расчесать волосы и присоединиться к остальным.
Поппи сунула руку в карман и достала платок. Как и в те времена, когда Дейзи была совсем маленькой, она утерла сестре глаза и поднесла платок к ее носу.
– Высморкайся.
Дейзи высморкалась, словно послушная трехлетняя девочка.
– Вот так-то лучше, – сказала Поппи. – Теперь поговорим о том, что действительно важно.
– Мне нездоровится. Наверное, из-за воды в порту.
– Если бы это было так, тебя бы сейчас лихорадило так же, как бедного мистера Салливана, который еще не оправился от нагноившихся ран. Ты не больна, Дейзи. Что с тобой на самом деле?
Дейзи отвела взгляд в сторону.
– Все было так ужасно, – пробормотала она.
– Да, ужасно, – согласилась Поппи. – Но мы выжили. Теперь мы должны собраться с силами и взять себя в руки.
– Ты говоришь точь-в-точь как нянюшка Кэтчпоул, – пожаловалась Дейзи.
– А ты хныкаешь, как ребенок, – фыркнула Поппи. – Идем. Если не пойдешь, я тебя понесу на руках.
– Не понесешь.
– Понесу, – Поппи нагнулась и подхватила оторопевшую сестру.
Хотя Поппи была высокой и сильной, а Дейзи – довольно миниатюрной, старшей сестре пришлось потрудиться, чтобы взвалить младшую на плечо и, придерживая ее одной рукой, открыть дверь и выйти в коридор.
– Мне больно! – простонала Дейзи.
Поппи поставила ее на ноги.
– Пойдешь сама?
– Ладно, хорошо. Пойду.
Поппи крепко держала Дейзи за руку, поднимаясь по лестницам. Она решила вытащить сестру из постели именно сейчас, до рассвета, потому что знала, что палуба будет пуста. Дейзи любила выступать на публику, но в такой час публики будет. Поппи открыла наружную дверь и вышла на прогулочную палубу третьего класса.
Ночь была морозная и пугающе напоминала ночь гибели «Титаника». Поппи чуть пошатнулась под напором собственных воспоминаний. Среди облаков проглянула луна, но небо прямо над головой было усыпано звездами, как и тогда, когда айсберг пустил ко дну ее прошлую жизнь. Она дрожала на ночном морозце, и ей казалось, будто ветер несет холод от айсбергов, угрожающе притаившихся неподалеку. Она запрокинула голову, пытаясь разглядеть «воронье гнездо»[92]. Там кто-то был. После произошедшего с «Титаником» на всех судах наверняка удвоили бдительность.
Поппи постаралась отогнать страхи и сделала несколько глубоких вдохов. Дейзи рядом с ней сделала несколько шагов, запнулась и театрально упала на колени.
– Я тебя ненавижу, – выдохнула она.
– Знаю. Постарайся встать.
– Не могу.
Возможно, так оно и было. С другой стороны, Дейзи была вполне способна и на притворство. «Не все сразу». Поппи решила сделать вид, что поверила. Она присела на корточки рядом с Дейзи, все еще стоявшей на коленях.
– Мы должны быть сильнее, Дейзи, – прошептала она. – Если ты не сможешь побороть в себе страх перед океаном, твоя мечта никогда не сбудется. Голливуд находится по ту сторону Атлантики. Другого способа туда попасть не существует. Я хочу тебе помочь. Расскажи мне, что тебя мучает.
– Не могу.
– Можешь.
Поппи села на палубу и положила голову Дейзи себе на колени.
– Что с тобой случилось? – повторила она свой вопрос, поглаживая спутанные волосы сестры.
Когда мистер Кроуфорд постучал в дверь каюты и велел Дейзи и Поппи надеть спасательные жилеты, а потом разбудить вверенных их заботе пассажиров, Дейзи испытала внезапный трепет. С одной стороны, с «Титаником» не могло случиться ничего плохого – это просто невозможно. Может, это учебная тревога? Тогда распоряжение надеть спасательные жилеты хотя бы внесет что-то новое в тоскливое однообразие путешествия через Атлантику. Кто бы мог подумать, что обслуживание горстки богатеев окажется таким трудным делом?
Она понимала, что их с Поппи назначили в каюты первого класса за культурную речь и хорошие манеры. Несмотря на полнейшее невнимание к стараниям гувернантки, Дейзи как-то научилась бегло говорить по-французски и чуть-чуть по-немецки. Видимо, у нее был талант к языкам, и это оказалось важным преимуществом при их с сестрой распределении. Дейзи полагала и, как оказалось, ошибочно, что богатые женщины будут путешествовать с собственной прислугой. Некоторые так и поступали, но не все, и Дейзи пришлось выполнять обязанности домашней горничной. Она помогала укладывать прически, раскладывала одежду и даже наполняла ванны. Ей не терпелось прибыть в Нью-Йорк и избавиться от общества капризных вдов и длиннолицых старых дев, отнимавших все ее время.
Она выглянула в коридор. Корабль еще был погружен в тишину, и большинство пассажиров спали. Она предполагала, что кто-нибудь из джентльменов мог еще задержаться в курительном салоне, но дамы, во всяком случае, уже давно легли. Следуя распоряжению мистера Кроуфорда, они с Поппи помогли друг другу надеть спасательные жилеты и вышли из каюты, тихо закрыв за собой дверь.
– Как думаешь, что происходит? – спросила Дейзи.
Поппи пожала плечами.
– Может быть, шлюпочные учения? Уверена, к тому времени, когда мы доберемся до шлюпок, там будет целая куча разозленных пассажиров. Все же, думаю, лучше делать как велено. Помнишь номер своей шлюпки и где она находится? Ты читала инструкцию?
– Разумеется, читала, – соврала Дейзи. – Пойду будить своих убогих старух. Увидимся на шлюпочной палубе. Снаружи холодно, и они будут очень недовольны. – Она остановилась в задумчивости. – Ты же не думаешь, что это настоящая авария, да?
– Нет, конечно, – покачала головой Поппи. – Ведь «Титаник» – самое безопасное судно в мире. К тому же, если бы мы тонули на самом деле, разве экипаж не был бы встревожен? – она махнула рукой в сторону группы стюардов, которые неторопливо двигались по коридору и вежливо стучали в двери; они все были в спасательных жилетах, но, похоже, не слишком серьезно относились к приказу разбудить пассажиров. – Если бы случилось что-то срочное, они бы так себя не вели. Не знаю, что происходит, но явно беспокоиться не о чем.
Дейзи рассталась с сестрой и направилась к каюте, которую занимали мисс Хелена Бонелли и ее племянница Августина – две дамы, которые доставляли ей одни неприятности. У них были билеты первого класса, но Дейзи понимала, что общество светских дам им непривычно. У мисс Бонелли было всего два вечерних платья, а одежда мисс Августины выглядела так, словно была одолжена у значительно более крупной женщины. Они бранили Дейзи за неумение делать прически и отпаривать складки на своих старомодных нарядах. Женщины направлялись в Янгстаун в штате Огайо, в гости к брату мисс Бонелли – по их словам, преуспевающему ювелиру.
Дейзи решила, что, во всяком случае, отчасти их история правдива. У мисс Бонелли было несколько очень милых ожерелий, а ее племянница каждый вечер закалывала волосы роскошным гребнем. Но каждый вечер одним и тем же. Дейзи с отвращением фыркнула. В Калифорнии, когда она станет звездой, будет каждый день менять украшенные бриллиантами гребни и никогда не станет использовать один и тот же дважды.
Подняв руку, чтобы постучать в дверь каюты, Дейзи вдруг услышала голоса двух мужчин, шедших по коридору. Она дождалась, пока мужчины пройдут мимо. В одном из них она с удивлением узнала капитана Смита. Хоть ей никогда не приходилось ужинать в салоне первого класса или бывать на мостике, она не раз видела капитана, когда он лично обходил судно. Это был представительный мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой, в мундире, украшенным невероятным количеством золотых галунов. Лицо его было строгим, но вполне дружелюбным. Чтобы узнать его спутника, выглядевшего так, словно он одевался впопыхах, ей понадобилось несколько мгновений. Это был Томас Эндрюс, главный проектировщик «Титаника».
Оба мужчины хмурились и говорили встревоженными голосами, хотя Дейзи смогла разобрать лишь пару фраз.
– Вода в почтовом трюме… Корт для сквоша затоплен.
Дейзи нервно одернула спасательный жилет. Неужели это серьезно? Поппи сказала, что их ждут всего лишь шлюпочные учения и с судном все в порядке.
Капитан Смит посмотрел на нее и нахмурился еще сильнее.
– Что вы тут делаете?
– Я горничная, сэр. Мне приказано разбудить моих подопечных и помочь им надеть спасательные жилеты, сэр.
Дейзи и саму удивило, что она дважды обратилась к капитану «сэр». Она не привыкла проявлять уважение и послушание, но это слово подсказало ей какое-то глубинное чутье, продиктованное не только очевидным высоким званием собеседника, но и почти осязаемым напряжением, которое исходило от него.
Мистер Эндрюс положил ладонь ей на плечо.
– Действуйте, – сказал он. – Постарайтесь не слишком волновать их, но сделайте так, чтобы они побыстрее оказались у своих шлюпок.
Сердце Дейзи словно сорвалось с цепи и заметалось по грудной клетке.
– Почему? Что случилось?
– Мы столкнулись с айсбергом, – объяснил мистер Эндрюс. – Хотя удар был несильный. На самом деле, он ощущался всего лишь как легкий толчок, но корпус судна немного поврежден и в пробоину поступает вода. – Его строгие карие глаза посмотрели ей в лицо. – Нам нужно посадить женщин и детей в спасательные шлюпки.
– Наш корабль тонет?
Мистер Эндрюс не ответил и обернулся к капитану Смиту.
– Что мы скажем пассажирам?
– Скажем правду, – ответил капитан Смит с бодростью, от которой Дейзи стало не по себе. – Скажем, что спускаем их в шлюпки, чтобы произвести ремонт.
– Но зачем для ремонта спускаться в шлюпки? – удивилась Дейзи.
Предложение капитана показалось ей нелепым.
– Тем не менее именно это вы им и скажете, юная леди, – прищурился капитан Смит и продолжил, не повышая голос: – Можете также сообщить, что неподалеку от нас находится другое судно. Мы видим его огни и держим связь по радио. Наши матросы перевезут дам к ним на борт, где все будут в безопасности, пока мы пока решаем проблему… – он на секунду умолк и качнул головой. – Этого будет достаточно, чтобы они не стали паниковать. А теперь приступайте. У нас не так много времени.
Капитан Смит и мистер Эндрюс двинулись дальше по коридору, а Дейзи на мгновение застыла в оцепенении. Сердце все еще бешено колотилось в груди. Если ситуация под контролем, если повреждения можно исправить и если рядом есть другое судно, то почему капитан так встревожен? И самое главное – что так сильно опечалило мистера Эндрюса?
Тем не менее она получила указания и должна их выполнять.
До того как оказаться на «Титанике», Дейзи никому не позволяла собой командовать. За последние несколько дней ей не раз приходилось прикусывать язык, чтобы не выложить своим «подопечным» в глаза все, что она о них думает. Если бы они знали, кто она такая на самом деле, они бы… Она подавила нахлынувшее раздражение и сосредоточилась на словах, которые услышала от капитана и мистера Эндрюса. Вода в почтовом трюме. Корт для сквоша затоплен. «Титаник» столкнулся с айсбергом, удар был несильный, повреждения небольшие… Но все же в глазах мистера Эндрюса сквозило отчаяние.
Дейзи немного гордилась, что ей известно то, чего не знают другие, и она решила поделиться важными новостями с сестрой. В первую очередь она должна позаботиться о ней, а не о мисс Бонелли и ее капризной племяннице.
Но не успела Дейзи развернуться, чтобы уйти, как дверь каюты распахнулась. На пороге стояла мисс Бонелли собственной персоной. Она была одета в стеганый халат, а волосы обмотаны атласной шалью, чтобы сохранить прическу – облако легкомысленных локонов, которое казалось Дейзи совершенно неуместным, учитывая преклонный возраст дамы. Впрочем, чего можно было от нее ожидать? Мисс Бонелли была пожилой не особо богатой итальянкой, а билет ей оплатил братец-нувориш. Первому классу в ней соответствовали разве что украшения.
– Что такое? Что случилось? – требовательно уставилась мисс Бонелли на горничную.
– Вам нужно надеть спасательный жилет и подняться к своей шлюпке.
– А? Что вы говорите?
Дейзи вздохнула. Мисс Бонелли была туговата на ухо, а даже если что-то и слышала, то не понимала. Английским языком она почти не владела.
За спиной тети появилась племянница, Августина.
– Что случилось, тетушка? – спросила она, мешая английский с итальянским.
– Она сказала «спасательный жилет».
– Спасательный жилет… – пробормотала следом за ней Августина, посмотрела на Дейзи, и ее глаза блеснули. – Зачем спасательный жилет?
– Потому что мы наткнулись на айсберг и скоро утонем, – нетерпеливо выпалила Дейзи. – Наденьте спасательные жилеты и поднимайтесь к своей шлюпке.
Она развернулась, но Августина ухватила ее за руку.
– Вы сказали «утонем»?
Дейзи запоздало вспомнила указания капитана, что среди пассажиров не должно возникнуть паники. Она тут же сделала вид, что ничего подобного не говорила.
– Нет, я такого не говорила.
– Но вы же только что…
– Забудьте об этом и слушайте меня. Вас посадят в шлюпку и отвезут на другой корабль. Там вы будете в полной безопасности. А теперь наденьте спасательные жилеты. Они лежат на платяном шкафу.
– Останьтесь и помогите, – потребовала Августина. – Это ваша работа.
– Нет-нет. Я должна спешить к другим пассажирам.
– Нет. Помогите мне, – потребовала Августина, схватив лежавшие на шкафу жилеты. – Как его надеть? Покажите.
Дейзи развела руки в стороны и повернулась вокруг своей оси.
– Посмотрите, как я сделала. Теперь сделайте то же самое.
Вместо того чтобы наблюдать за Дейзи, тетя Августины рылась в комоде.
– Наденьте спасательный жилет, – нетерпеливо потребовала Дейзи.
– Corsetto, – бормотала мисс Бонелли. – Il mio corsetto[93]
Августина покачала головой.
– Не сейчас, тетушка, – она ей протянула спасательный жилет. – Вот. Надо надеть это.
Дейзи кивнула.
– Значит, все в порядке? Вы поняли? Хорошо. Скажите своей тете, что ей не понадобится корсет. От него пользы никакой. А я должна идти предупредить других. Поспешите к шлюпке. Я вас там встречу.
Выйдя из каюты, Дейзи обнаружила, что коридор больше не пуст. Он был полон озадаченных пассажиров, облаченных кто в вечерние наряды, кто в ночные рубашки. Среди них сновали стюарды и горничные, помогая надевать спасательные жилеты.
– В этой штуке я выгляжу нелепо, – ворчали дамы.
Дейзи старалась не обращать внимания на болтовню богатеньких пассажиров. Одна женщина хотела надеть шубу, другая требовала привести ее собачку, за третьей плелась служанка, волоча тяжелый чемодан.
– Это полный абсурд!
– Мистер Эндрюс лично рассказывал мне за ужином, что переборки у нас водонепроницаемые. Если на корабле и появится небольшая течь, он не утонет.
– Ты ведь сядешь в шлюпку вместе со мной, милый?
– О, я не могу. Берут только женщин и детей.
– Но я не могу без тебя!
– Это ненадолго. Скоро все исправят, и ты сможешь вернуться на борт. Позавтракаем вместе.
Дейзи продиралась сквозь толпу. Со всех сторон к ней тянулись руки.
– Горничная! Горничная! Что происходит? Мы тонем?
Наконец Дейзи оказалась прижатой к мистеру Кроуфорду, который с бесконечным терпением пытался направить неохотно плетущихся пассажиров к выходу. Глядя на улыбку на его лице и слушая методичные указания, она пришла к выводу, что «Титаник» все-таки не может утонуть. Если гибель судна действительно возможна, разве мистер Кроуфорд стоял бы так спокойно? Нет – он был бы уже на палубе, стараясь обеспечить себе место в шлюпке.
Возможно, она неправильно поняла мистера Эндрюса и капитана Смита? Конечно же, вода в почтовом трюме их тревожила. Ведь «Титаник» был законтрактован Королевской почтой, и, если корабль придет в Нью-Йорк с тюками подмоченной, испорченной корреспонденции, у компании будут большие неприятности. Что же касается корта для сквоша, то мужчинам нравилось играть в сквош, а «Титаник» должен был располагать всеми удобствами. Отсутствие корта легло бы пятном на репутацию «Титаника».
Дейзи задумалась о том, что делать дальше. Может, они тонут, а может, и нет, но решение о посадке в шлюпки принято, и это все, что ей нужно было знать. Это приказ капитана. Оставался только один вопрос: каким образом Дейзи сможет повернуть ситуацию к собственной выгоде?
Со слов других горничных она знала, что в конце путешествия их ждут чаевые. Оказание мелких услуг принесет им небольшое денежное вознаграждение. Теперь же Дейзи видела возможность получить вознаграждение побольше. Ей нужно выглядеть как можно более заботливой и внимательной. Стать маленькой героиней, пекущейся лишь о том, чтобы дамы из первого класса спокойно сели в шлюпку и были в целости доставлены на судно, огни которого виднелись неподалеку. Если «Титаник» не утонет, они вернутся. Все это время Дейзи будет утешать и ободрять пассажирок. А в конце плавания, когда дамы благополучно сойдут на берег, они выразят ей свою благодарность. Она кивнула, соглашаясь с собственным планом, и приступила к его исполнению. Когда ее подопечные поднимутся на палубу, то увидят ее возле назначенной спасательной шлюпки в полной готовности исполнить все, что потребуется.
Она решила избежать толпы ошеломленных и еле передвигающих ноги пассажиров первого класса, спустившись на палубу ниже по служебному трапу. Оттуда можно было добраться до менее забитых лестниц и выйти на шлюпочную палубу, где ей следует стоять возле своей шлюпки, успокаивая и подбадривая поднимающихся туда дам.
Повернув к служебному трапу, Дейзи столкнулась лицом к лицу с мисс Бонелли, которую тянула за собой по коридору Августина.
– Ты! – крикнула мисс Бонелли, тыча в нее скрюченным от артрита пальцем. – Ты идти в моя каюта!
Дейзи покачала головой.
– Идти и принести драгоценности, – она щелкнула ногтем по своим зубам – наверное, это был какой-то оскорбительный жест – и гневно посмотрела на Августину. – Она забыть!
Дейзи посмотрела на Августину.
– Она в самом деле хочет, чтобы я вернулась за ее драгоценностями?
– Si… Да.
– Я не могу. Я должна быть возле назначенной мне шлюпки.
Мисс Бонелли обрушила на Дейзи поток отборной итальянской брани. Увидев, что на Дейзи это не действует, мисс Бонелли перешла к мольбам.
– Per favore… Пожалуйста… Послушай, я наградить тебя.
– Наградите? – заинтересовалась Дейзи.
– Ты принести мне драгоценности, я дать тебе награда.
– Какую награду?
– Драгоценность. Я дать тебе драгоценность.
Дейзи задумалась над предложением. Возможно, она сможет успеть и там и тут. Чтобы забрать драгоценности мисс Бонелли, много времени не потребуется, и она все еще может успеть к своей шлюпке раньше плетущихся и причитающих пассажиров.
– Где искать ваши драгоценности? – спросила она.
– Они в верхнем ящике комода, – ответила вместо тети Августина. – В красной шкатулке.
– Ты принести мне драгоценности и мой корсет, – сказала мисс Бонелли. – И я наградить тебя. Один красивый украшение.
Дейзи поджала губы, словно борясь с искушением.
– У меня есть обязанности перед пассажирами. Я должна быть у шлюпки.
– Бриллианты, – добавила мисс Бонелли.
Дейзи позабыла о шлюпке.
– Вы хотите наградить меня бриллиантами?
– Sì… Да, я дать тебе бриллианты.
Перед глазами Дейзи словно наяву предстало лицо нянюшки Кэтчпоул: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе».
– Per favore… Пожалуйста, – взмолилась мисс Бонелли.
– Что ж, хорошо. Я схожу. Увидимся на шлюпочной палубе. Не останавливайтесь и не снимайте спасательный жилет.
– Il mio corsetto? Мой корсет?
– Да, хорошо, я принесу ваш чертов корсет.
Образ нянюшки Кэтчпоул опять всплыл в памяти: «Тому, кто ругается, – рот с мылом вымою!»
Дейзи поспешила обратно к каюте мисс Бонелли, проталкиваясь сквозь толпу пассажиров, двигавшихся в противоположном направлении. Едва она успела спуститься на пару ступенек, как все вдруг переменилось. Воздух разорвал ужасный свист, заглушивший все прочие звуки. Пассажиры, до сих пор топтавшиеся на месте, и брюзжавшие из-за неожиданного беспокойства, вдруг ожили. Расталкивая и распихивая друг друга, они бросились к выходу с криками, слившимися в один пронзительный визг. Дейзи схватилась за поручень, чтобы ее не снесла толпа. Что бы ни происходило вокруг, у нее еще есть время заслужить награду.
Поппи продолжала гладить Дейзи по голове, пытаясь утешить.
– Это сбрасывали пар из котлов, – сказала она. – Да, шум тогда стоял ужасный. На шлюпочной палубе приходилось кричать, чтобы можно было хоть что-то услышать. Этот свист вызвал панику, но хотя бы убедил пассажиров идти к шлюпкам. Трудно спорить, когда тебя невозможно услышать.
– Все вдруг куда-то исчезли, – продолжала Дейзи. – Я осталась одна и подумала, что еще успею добраться до каюты мисс Бонелли.
– Тебе следовало подняться на палубу, – упрекнула ее Поппи. – Жизнь важнее денег.
Дейзи больше не плакала, но ее голос обиженно задрожал.
– Это теперь ты так говоришь, потому что знаешь, что было потом. Но тогда мне казалось, что попытаться стоит. Это была возможность раздобыть нужные нам деньги.
– Но, Дейзи, ты же могла погибнуть! – воскликнула Поппи.
– И это чуть было не произошло, – ответила Дейзи, вдруг разрыдавшись. – Я шла по коридору. Вокруг никого. Свет мерцал, а этот свист все не прекращался, а ковер под ногами уже намок и стал скользким.
У Поппи перехватило дыхание при мысли о Дейзи, оставшейся в одиночестве на нижней палубе, перепуганной, но полной решимости заслужить награду и добыть деньги на свою калифорнийскую мечту – мечту, которую Поппи сгоряча решила с ней разделить.
Тремя неделями ранее Дейзи шепотом поделилась с сестрой планами сбежать в Голливуд и стать кинозвездой. Поппи увидела в этом дверь в будущее и для себя самой. Она годами жила под гнетом самодура-отца, вечно недовольного и почти ежедневно упрекавшего ее, что она не родилась мальчиком.
– Будь ты моим сыном, я отправил бы тебя в Итон… Я нашел бы тебе вакансию в своем старом полку… В палате лордов всегда заседал кто-то из Риддлсдаунов, но ты – женщина, и тебе не позволят занять это место.
Шли годы, и две мачехи так и не смогли подарить ему сына. Жалобы графа стали сменяться неохотным признанием возможности того, что Поппи может стать его наследницей.
– Ты просто обязана подарить мне внуков… Но с такой внешностью ты никогда не выйдешь замуж. Ты не можешь что-нибудь с собой сделать?
Когда Агнес снова забеременела, напряжение в доме стало совершенно невыносимым. Граф отказывался даже предполагать возможность, что его жена опять родит девочку. Он объявил, что на этот раз точно будет мальчик.
Агнес ходила по дому на цыпочках. На ее лице застыло тревожное выражение, и она постоянно придерживала руками живот.
– Это мальчик. Я это точно чувствую по тому, как мне хочется крапивного чая.
Нянюшка Кэтчпоул подавала ей крапивный чай, заботилась о ее падчерицах и не делилась своими сомнениями ни с кем, кроме Поппи.
– Одни желания и мечты не помогут родить мальчика, а крапивный чай ничего не значит. Будет, как будет. Но боже нас спаси, если снова родится девочка! Тебе следует предупредить мачеху, чтобы держалась подальше от лестниц.
– Ты хочешь сказать…
– Если Агнес не родит ему мальчика, он захочет жениться еще раз.
Нянюшка Кэтчпоул ласково положила ладонь на плечо Поппи.
– Он не желает довольствоваться наследницей, но в этом нет твоей вины.
Граф объявил, что его две старшие дочери должны поехать в Лондон и купить одежду к ожидаемому рождению сына.
– Он не станет донашивать за сестрами! Он получит все, что полагается следующему графу Риддлсдауну! Отправляйтесь в «Хэрродс»!
Дейзи не проронила ни слова вплоть до вечера накануне поездки в Лондон.
– Я собираюсь в Америку. Ты со мной?
Поппи продолжала гладить голову Дейзи, неожиданно обрадованная возможностью поговорить о том, что пережила сама. Она все еще не верила в искренность нервного срыва Дейзи, но это давало возможность выговориться, а ей это было необходимо.
– Когда я выбралась на палубу, то поняла, что происходит и почему все напуганы, – сказала она. – «Титаник» накренился – моряки называли это дифферентом на нос, и было понятно, что скоро корабль пойдет ко дну. Все вокруг начинало съезжать по палубе в воду, и мы сами понимали, что шлюпок слишком мало.
Поппи почувствовала, как к глазам подступают слезы, как всегда бывало при воспоминании о тех ужасных минутах на палубе.
На какое-то время показалось, что ситуацию удалось взять под контроль. Мужчины отступили, пропуская женщин и детей в шлюпки, но вскоре стало ясно, что «Титаник» не спасти. Судно погружалось в воду, а сотням, если не тысячам пассажиров места в шлюпках не хватит.
Поппи потеряла Дейзи из виду, но сестра должна была выйти к своей шлюпке. Лодки спускали с обоих бортов корабля, и увидеть, что творится на противоположном борту, было невозможно. Зная Дейзи, Поппи решила, что ее сестра окажется в шлюпке первой. Они увидятся снова, когда окажутся на другом судне, огни которого поблескивали вдали. Свист пара, вырывающегося из котлов, лишил возможности задавать вопросы. Да и у кого было спрашивать? Дисциплина рассыпалась на глазах. Экипаж и немногочисленные джентльмены вели безнадежную борьбу цивилизованности с инстинктом выживания, охватившим толпу.
Чьи-то руки помогли Поппи сесть в шлюпку номер четырнадцать, что раскачивалась на шлюпбалках в ожидании спуска. На колени ей усадили плачущего ребенка, и в этот момент на палубе завязалась драка. Визг пара резко оборвался, и теперь Поппи слышала звуки хаоса, разносящиеся по всему кораблю. Сорванные в истерике голоса умоляли, бранились, угрожали. Офицер Лоу появился на палубе с пистолетом в руке. Трижды выстрелив в воздух, он запрыгнул в шлюпку и приказал спускать ее на воду.
Спуск оказался медленным и опасным. Столпившиеся на нижних палубах пассажиры жадно смотрели, как лодка медленно опускается мимо них к воде, пытались ее ухватить, и Лоу пришлось пригрозить им пистолетом.
Медленно, сначала почти незаметно, шлюпка начала наклоняться. Нос уже коснулся воды, но корма еще висела на канатах. Пассажиры закричали, и на мгновение Поппи показалось, что они все вот-вот посыплются вперед.
– Перерезать тали! – приказал Лоу.
Один из матросов перерубил канаты, и корма шлюпки плюхнулась с высоты в воду, обдав брызгами пассажиров. Гребцы налегли на весла, торопясь отойти от тонущего корабля. Вокруг разносились голоса, полные злости и мольбы. «Титаник» погружался носом в воду, и Поппи различила в темноте человеческие фигуры, карабкавшиеся по накренившейся палубе к корме. Смотреть на это оказалось выше ее сил. Поппи отвернулась и окинула взглядом море вокруг, надеясь увидеть другие шлюпки.
Она была уверена, что Дейзи заняла место в одной из них. Знала бы она, что сестра в эти мгновения еще находится на нижних палубах! Даже теперь, при воспоминании об этом, у Поппи дрожал голос.
Дейзи села.
– Из-за крена корабля пол впереди меня уходил вниз. Я скользила по мокрому ковру и видела, что вода поднимается по коридору мне навстречу. Я не смогла заставить себя двигаться дальше. Знаю, нам нужны были деньги, но я просто не смогла…
Она утерла глаза ладонью.
– Прости, Поппи. Мне не хватило храбрости. Я слишком медлила и потеряла много времени. Свет начал моргать, и я испугалась, что он вот-вот погаснет. Поэтому я развернулась побежала обратно, пока не нашла служебный трап, и стала подниматься. Я все время думала о тебе. Знала, что ты беспокоишься. В какой-то момент мне показалось, что я заблудилась, но я просто карабкалась вверх по любой лестнице, которая попадалась на пути. И всякий раз, оглядываясь, я видела настигавшую меня воду. Я пробегала мимо рядов кают, через залы и салоны, не понимая, где нахожусь. Наверное, это был второй класс. Везде было пусто, и я решила, что лучше всего будет подняться на палубу и добраться до своей шлюпки. Я не думала, что они отойдут без меня, но вышло именно так.
– Шлюпки никого не ждали, – кивнула Поппи.
– Я пыталась найти выход, – продолжала Дейзи. – Нагнав каких-то людей, которые, казалось, знали, куда идут, я последовала за ними.
– Они помогли тебе?
– Помогли? – укоризненно рассмеялась Дейзи. – Нет, они мне не помогли. Они бежали со всех ног и постоянно дрались между собой. Это были мужчины: одни из пассажиров, другие из экипажа. Они все пытались добраться до шлюпочной палубы, но бежать приходилось вверх, и я никак не могла их обогнать.
Поппи сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Она всю свою жизнь спасала Дейзи из передряг. Она привыкла затаив дыхание слушать рассказы сестры о ее опасных приключениях. Но на этот раз что-то было не так. Хотя у Дейзи выходила и весьма связная история, Поппи не могла забыть, как сестра всего несколько минут назад стояла на коленях, крича от ужаса – Поппи не знала, настоящего или притворного. Однако она была уверена в одном: как обычно, Дейзи о чем-то умалчивала. О чем-то, напугавшем ее.
– Дейзи, сколько времени ты провела около кают? – спросила Поппи.
– Не знаю, – покачала головой Дейзи. – Я на часы не смотрела, – она судорожно вздохнула. – Вокруг творилось нечто ужасное: мебель скользила по полу, большие шкафы опрокидывались и давили людей.
Поппи терла виски, слушая рассказ Дейзи не только о событиях, которым она сама была свидетельницей, но и более поздних. Агония «Титаника» продолжалась два с небольшим часа. Что Дейзи делала на борту так долго? Как она могла увидеть все то, что происходило лишь в последние минуты перед тем, как корабль ушел под воду?
– Не понимаю, – сказала Поппи. – Даже если ты отстала от остальных, почему ты не могла найти дорогу на шлюпочную палубу? Пассажиры плохо ориентировались на корабле, но ты-то его знала.
Выражение лица Дейзи из слезливого моментально стало злым. Она вскочила на ноги.
– Не понимаю, чего ты от меня хочешь! – воскликнула она. – Я говорю правду! Мне было очень страшно, и я не могла найти дорогу к шлюпкам! Хватит задавать вопросы!
– Я просто хотела помочь тебе преодолеть страх, – спокойно ответила Поппи. – Я думала, если ты расскажешь…
– Я и рассказываю, – продолжала кипеть Дейзи. – Я рассказала тебе все, а ты мне не веришь! Хватит! Я не хочу здесь больше мерзнуть и иду обратно!
Поппи смотрела вслед сестре, которая пересекла палубу и скрылась в теплом и освещенном нутре судна. Оставшись в одиночестве на палубе, она могла лишь беспомощно покачать головой, думая о том, удастся ли ей когда-нибудь освободиться от постоянного желания защищать сестру. Не было у Дейзи более жестокого врага, чем сама Дейзи. Сколько еще Поппи придется защищать Дейзи от самой себя?
Когда Поппи поднялась, чтобы вернуться внутрь, в тени вспыхнул огонек. Кто-то зажег спичку. В ее сторону над палубой потянулся запах крепкого табака. Она увидела огонек сигареты и силуэт высокого мужчины, выступивший из темноты под свет звезд. Поппи заметила белую черту шрама на щеке – это был кочегар Салливан.
Кончик его сигареты ярко вспыхнул, когда он сделал глубокую затяжку.
– Она врет, – наконец произнес он.
– Нет, не врет! – возмутилась Поппи.
Австралиец ничего не ответил. Он затянулся еще раз и выбросил сигарету за борт.
– Как не стыдно подслушивать чужие разговоры! – упрекнула кочегара Поппи.
Салливан подошел ближе и еле слышно прошептал ей на ухо:
– За вами кто-то наблюдает.
– Где?
– Я отведу вас внутрь. Не смотрите наверх.
За три дня плавания Тоусону так и не удалось найти способ добраться до членов команды «Титаника», размещенных в третьем классе «Лапландии». Тоусон обладал огромным опытом путешествий на больших океанских лайнерах, где он не первый год промышлял тем, что убеждал наивных пассажиров ставить на карту больше, чем они могли себе позволить. Его стратегия состояла в том, чтобы держаться в тени, уклоняясь от притворной дружбы и панибратской атмосферы за карточным столом.
Вместо того чтобы попытать счастья за игрой, хотя в его случае трудно было говорить об одном лишь везении, он часами расхаживал по лабиринту коридоров и трапов «Лапландии» в надежде найти незапертую дверь, которая выведет его к каютам третьего класса. Всякий раз Тоусона ждала неудача, пока ему не пришло в голову, что добраться до цели можно и оставаясь на палубе. Даже у пассажиров третьего класса была прогулочная палуба, пусть и не такая роскошная и укрытая от ветра, как у первого и второго классов.
Тоусон дождался, пока суета на судне утихнет на ночь и стюарды улягутся по своим койкам. Он знал, что на судне несут ночную вахту, но, учитывая последние события, вахтенные, скорее всего, будут слишком заняты, высматривая айсберги, и не обратят внимания на одинокого пассажира, шатающегося по палубам.
Он не стал пользоваться лифтом и поднялся на несколько пролетов по лестнице, которая вела на палубу к спасательным шлюпкам, висящим на шлюпбалках. Кто-то мог почувствовать уверенность при взгляде на эти крепкие деревянные суденышки, но Тоусон был иного мнения. Ведь их недостаточно, чтобы вместить даже половину пассажиров.
Тоусон с трудом унял дрожь и приказал себе больше никогда не думать о той ночи, которую ему пришлось провести на воде. Он отбросил все воспоминания и сосредоточился на будущем. Если Тоусон добудет «Матрешку» и вернется в Америку, он сможет больше не опасаться, что люди в черных пальто переломают ему пальцы. Он расплатится с долгами, и, если слухи были верны, оставшихся денег ему хватит до конца жизни.
– Из Сибири везут необычный алмаз. Он называется «Матрешка».
– Никогда о таком не слышал. Сколько карат?
– Его ценность измеряется не в каратах, – рассмеялся его информатор. – Он уникален. Единственный в своем роде.
– Не понимаю.
– Никто не понимает. Никто не знает, как такое могло произойти. Ты знаешь, что такое матрешка?
– Нет.
– Так в России называют кукол, тех, что вкладываются одна в другую. Этот алмаз похож на такую куклу: один алмаз находится внутри другого.
Сердце Тоусона замерло. Он заплатил за эту информацию, но она казалась полной бессмыслицей.
– Один находится внутри другого? – переспросил он.
– Да. Этот алмаз пустой внутри, и в этой полости находится другой алмаз. Видно, как он там болтается. Можно посмотреть сквозь алмаз и увидеть в нем другой.
Тоусон прокрался мимо шлюпок, продолжая двигаться к корме судна. Впереди он заметил поручни. Неужели снова тупик? Он осторожно приблизился, держась в тени. Несмотря на рокот машин, до него доносились сердитые женские голоса.
Тоусон бросил взгляд на «воронье гнездо». Он рассудил, что если не видит наблюдателя, то и тот его тоже не видит. Поручни не представляли собой непреодолимого препятствия. Тоусон без труда мог бы через них перебраться. Он положил руку на верхнюю перекладину и посмотрел вниз. Внизу была прогулочная палуба третьего класса – безлюдное и продуваемое пространство метрах в десяти под ним. На палубе стояли на коленях две женщины. Одна из них сердито кричала, а другая, похоже, пыталась ее утешить. Та, что кричала, встала на ноги, и Тоусон тут же ее узнал. Воровка, схватившая «Матрешку», была здесь – совсем близко, но все равно вне досягаемости.
Он огляделся в поисках трапа. Должен же быть способ спуститься! Двигаясь вдоль поручней, он заметил внизу в тени очертания человеческой фигуры. Тусклый свет от бортовых огней осветил задранное вверх лицо, отмеченное белым шрамом. Мужчина стоял совершенно неподвижно, но уверенной в себе позы человека на нижней палубе оказалось достаточно, чтобы Тоусон отступил на шаг, потом еще, и еще, пока не обратился в бегство.
Он вернулся через шлюпочную палубу, убеждая себя, что видел достаточно. Он знал, где она. В Саутгемптоне ей от него не скрыться.
Первые признаки приближавшейся весны уступили место холодной мороси, и Гарри весьма продрог за время прогулки через весь Лондон от конторы «Кунарда». Войдя в Даличский клуб, он с удовлетворением увидел, что один из пожилых слуг, работавших здесь, принес ведерко угля, чтобы подбросить его в затухающий камин. Сэр Эрнест Шеклтон, сидевший в высоком кресле возле каминной решетки, при приближении Гарри оторвался от газеты.
– А вот и ты, Гарри. Видел сегодняшние заголовки?
– Я был занят, – покачал головой Гарри. – Обошел сегодня три судоходные компании.
– Все еще ищешь пропавших девушек? Подозреваешь, что их увезли за моря?
Гарри горько рассмеялся.
– Исчезни они где-нибудь к востоку от Суэца, то для их поисков я был бы самым подходящим человеком, и сейчас бы на меня работал десяток уличных мальчишек. Увы, в данный момент я располагаю лишь болтливой служанкой по имени Бетси Кэтчпоул, которая подозревает, что сестры уплыли на корабле.
Гарри дождался, пока слуга вернет к жизни огонь в камине, после чего занял кресло напротив Шеклтона.
Слуга застыл в почтительном полупоклоне.
– Что-нибудь желаете, капитан?
– Чай.
– Чай? – нахмурился Шеклтон. – Солнце уже перевалило за нок рею. Самое время для джина и тоника.
Гарри с трудом подавил воспоминание.
В офицерской столовой в Лакхнау джин с тоником подавали официанты в тюрбанах. К тому времени за окном уже переставало безжалостно палить тропическое солнце. В надвигавшихся сумерках осторожно заводил первую песню козодой. Гул голосов возвестил о прибытии генерала, вернувшегося из длительного отпуска в Англии. Завтра он устроит смотр своим войскам. А сегодня его офицеры устраивают смотр молодой генеральской жене.
Она вошла под руку с мужем, наполнив зал воспоминаниями обо всем том, что Гарри оставил среди зеленых полей и садов родной страны. Песня козодоя превратилась в соловьиную трель, а белое муслиновое платье засияло, словно луноцвет. Но выражение ее лица заставило Гарри замереть на месте, когда все остальные подались вперед. Новобрачная, эта английская роза, была до смерти перепугана.
Гарри заставил себя вернуться в настоящее.
– Только чай, – сказал он.
Шеклтон зашелестел газетой.
– Новости из Америки, – провозгласил он, переворачивая страницы. – Судя по всему, офицеров «Титаника» отпустят домой не скоро. Они переносят следствие из Нью-Йорка в Вашингтон и подтягивают тяжелую артиллерию в виде целой оравы сенаторов, которые задают кучу вопросов, демонстрируя полнейшее невежество во всем, что касается морских законов. Что может бывший техасский скотовод, подавшийся в политику, понимать во льдах Северной Атлантики? – он раздраженно хлопнул газетой по столику рядом со своим креслом. – Кажется, они уже нашли козла отпущения. Ведут дело к тому, что виноват Исмей, потому что корабль шел слишком быстро.
– Исмей? – переспросил Гарри.
Изначально решив для себя, что американцы не имеют права расследовать гибель британского судна, он перестал читать репортажи на эту тему. Хотя Гарри и слышал, как газетчики выкрикивают заголовки, но за тем, что происходит в Нью-Йорке, он не следил. На мгновение фамилия Исмея выскочила у него из памяти.
– Брюс Исмей, президент «Уайт стар лайн», – нетерпеливо напомнил ему Шеклтон. – Он совершил огромную ошибку, заняв место в одной из шлюпок.
Гарри вспомнил толпу, собравшуюся у Тауэр-Хилла, где каждый человек представлял одну из жертв катастрофы. Столько людей погибло. Что с того, что один человек выжил? Каким образом смерть Исмея могла что-то изменить?
– Не знаю, как бы я поступил на его месте, – сказал он. – Если бы место пустовало и пришлось выбирать, сесть в шлюпку или попытать счастья, бросившись в море и отыскав какой-нибудь плавучий предмет…
– Броситься в море – значит вынести себе смертный приговор, – прервал его Шеклтон. – Я слышал, что в воду пошвыряли шезлонги с палубы, думая, что люди смогут удержаться на плаву с их помощью, но у них не было ни малейшего шанса. Человек продержится в такой холодной воде не дольше нескольких минут. На пути к полюсу один из наших ребят провалился под лед, и у него от холода потрескались зубы. Просто чудо, что хоть кто-то из тех, кто бросился в воду с «Титаника», выжил и может теперь рассказать об этом. Конечно, у них были спасательные жилеты и они не погружались под воду полностью, но все равно это чудо.
– Так что, возможно, Исмей поступил мудро, сев в шлюпку, – предположил Гарри. – Это лучше, чем погибнуть.
– Это все равно что погибнуть, – покачал головой Шеклтон. – Для общества он уже мертв. Он был президентом судоходной компании, фактически владельцем «Титаника». Его моральным долгом было пойти на дно вместе с судном. Могу поспорить, что никто и слова не скажет против капитана Смита, потому что он поступил правильно, но Исмей станет для общества отверженным. За отсутствием других людей, которых можно обвинить, американцы взвалят вину на него. Все к тому идет. Янки еще доставят нам немало неприятностей. Вот увидишь.
Гарри вытянул ногу, которую начала сводить судорога.
– Кстати, об Америке…
– А что с ней?
– Мой информатор, нянюшка Кэтчпоул, которая настояла на встрече со мной за конюшней после сумерек…
– Ого, старик!
– Она – пожилая дама, – махнул рукой Гарри. – Если бы мадам Тюссо решила сделать восковую фигуру типичной британской няни, нянюшка Кэтчпоул с ее передником и пышной грудью могла бы послужить моделью.
Шеклтон улыбнулся своим воспоминаниям.
– У меня была нянюшка О’Коннел.
– А у меня – нянюшка Маллиган, – подхватил Гарри. – А у дочерей графа Риддлсдауна есть нянюшка Кэтчпоул. Слава богу, что хоть кто-то о них беспокоится, потому что Риддлсдаун-Корт – это тюдоровский дурдом, в котором балом правит чудак, вообразивший себя Генрихом Восьмым. Граф так отчаялся заполучить сына, что уже прикончил двух жен, и меня одолевают сомнения, что третья жена протянет дольше. У него есть дочери, а поместье не майоратное. Старшая дочь имеет право наследовать, но графу невыносима сама эта мысль.
– А какое отношение к этому имеет Америка?
– Нянюшка Кэтчпоул считает, что девушки отправились именно туда. Говорит, что подслушала их разговоры.
– А их дядя епископ оплатит тебе билет до Нью-Йорка? Как приедешь туда, сможешь нанять местных мальчишек или сам замаскируешься под ковбоя.
– Я отыщу этих девушек, Шеклтон, – нахмурился Гарри. – Я взялся, и я это сделаю.
– Да, конечно, – кивнул Шеклтон. – Прости, старик. Продолжай. А как ты сам думаешь?
– Думаю, нянюшка Кэтчпоул ошибается. Что бы у них там ни планировалось, они не могли уплыть в Америку. Они исчезли три недели назад, а я изучил списки пассажиров каждого судна, которое за это время вышло из Англии в Соединенные Штаты. Они нигде не значатся.
– Что ж, – произнес Шеклтон. – Может быть, они и графские дочери, но у них, скорее всего, нет денег на первый класс. Ты искал во втором классе? Или в третьем?
Гарри хмуро посмотрел на бывшего одноклассника.
– Я же не идиот, Шеклтон. Признаюсь, я привык к совсем другим расследованиям, но все же не совсем потерял сноровку. Я изучил поименно каждого пассажира на каждом судне. В том числе и на «Титанике». Они могли оказаться на его борту – по времени совпадает. Но их имен нет ни в одном из списков пассажиров, ни среди выживших, ни среди погибших. Может быть, они передумали и отправились в Париж. Они сейчас могут быть где угодно.
Шеклтон взял со стола сложенную газету.
– Не отказывайся пока от Америки. Список с «Титаника» еще не окончательный. Они все еще выясняют, кто погиб, и разбираются с выжившими. «Уайт стар» не хочет называть этот список окончательным, потому что, судя по всему, американский президент… этот толстяк…
– Тафт, – подсказал Гарри.
– Да, он. Президент Тафт лелеет надежду, что есть еще выжившие. Он утверждает, что кто-то мог спастись на айсбергах или кого-то могло подобрать проходившее мимо рыболовецкое судно. Если «Уайт стар» заявит, что это окончательный список, то Тафт будет очень недоволен. Ведь это будет на руку метящему в президенты сенатору, который руководит расследованием.
Гарри ошарашенно посмотрел на него.
– Но это же чушь! Факты есть факты!
– Только не в том случае, когда имеешь дело с американскими политиками, – возразил Шеклтон. – Фактом объявят то, что принесет больше всего голосов.
– Прошло уже десять дней, – произнес Гарри. – Нелепо предполагать, что еще кто-то мог выжить. Я знаю, что вместе с кораблем пошли ко дну некоторые из богатейших и знаменитейших людей в мире, но это уже произошло, и никакими благими пожеланиями этого не изменить. Их больше нет.
– Тафт не хочет это признавать. Он отказывается выйти из кабинета или взять дело в свои руки. В особенности его интересуют вести об одном человеке, – сказал Шеклтон. – Некий майор Арчибальд Батт… – на его губах появилась ухмылка, живо напомнившая Гарри того мальчишку, которого он знал в школьные годы. – Батт… Не самая удачная фамилия, не находишь? Только представь себе, во что бы мы ее превратили в Даличе классе эдак в четвертом.
Гарри кивнул. Над желторотым новичком с такой фамилией непременно начали бы измываться.
– Несмотря на злосчастную фамилию, – продолжил Шеклтон, – майор Батт был доверенным лицом президента и вез какой-то важный документ то ли от папы римского, то ли от кайзера – никто точно не знает. Поэтому президент Тафт и не хочет объявлять его погибшим или объявлять этот список окончательным. Нам это кажется бессмыслицей, но в этом-то и состоит причина задержки.
Гарри посмотрел на газету.
– Это новый список?
– Да, – подтвердил Шеклтон. – Увы, новых выживших не нашли, но они добавляют имена погибших по мере опознания тел. Поскольку на большинстве погибших были спасательные жилеты, их тела все еще на поверхности и дрейфуют по течению. «Макки-Беннет» вышел из Новой Шотландии, чтобы отыскать и опознать тела всех, кого можно. Они нашли сильно покалеченный труп сэра Астора. Похоже, его раздавило чем-то тяжелым. Может быть, дымовой трубой. Выжившие говорят, что она рухнула прямо на людей на палубе.
– «Беден ты иль при деньгах, обратишься ты во прах»[94], – задумчиво произнес Гарри. – В конце концов, богатство не помогло ему – бедолага окончил свои дни препятствием для судоходства, – он покачал головой и обернулся, чтобы позвать официанта.
– Забудь о чае. Нужно выпить, – сказал Шеклтон и протянул другу газету. – В новый список включены члены экипажа, – добавил он.
– Но девушки же…
– В экипаже «Титаника» были и женщины, – напомнил Шеклтон. – Горничные и кассиры в ресторане. Две юные леди, у которых не хватало денег на билет, вполне могли поискать работу.
Гарри развернул газету и принялся нетерпеливо шелестеть страницами, пока не нашел список экипажа. Конечно же, Шеклтон ошибался. Девушки наверняка сейчас в Париже и наслаждаются жизнью. Просматривая на удивление длинный список уцелевших членов экипажа, он подумал, что столь большая доля выживших среди них требует отдельного расследования.
Фамилия графа Риддлсдауна была Мелвилл. Если они не сумели добыть поддельные документы, то должны были использовать собственные имена. Он провел пальцем по странице.
Томас Мейзес, кочегар
Джеймс Макганн, помощник кочегара
Уильям Макинтайр, помощник кочегара
Дейзи Мелвилл, горничная
Поппи Мелвилл, горничная
Джон Мур, кочегар
На мгновение он застыл, уткнувшись пальцем в пару имен. Вот они. Наверняка они. Дейзи и Поппи Мелвилл. Леди Маргарита Мелвилл и леди Пенелопа Мелвилл: Дейзи означает «маргаритка», а Поппи – уменьшительное имя от Пенелопы. Они поступили на службу горничными и теперь были среди выживших.
– Ты их нашел, – с улыбкой провозгласил Шеклтон.
Гарри кивнул.
– Я не только нашел их. Я знаю, где они сейчас. Они на борту парохода «Лапландия», который прибывает в Саутгемптон двадцать девятого апреля. Нужно позвонить епископу.
Шеклтон откинулся на спинку кресла и вытянул ноги к огню.
– Возможно, нам стоит подумать о совместной работе, – произнес он. – Мой мозг и твоя… А в чем, собственно, состоял твой вклад в раскрытие этого дела?
– В готовности угостить тебя роскошным ужином, – рассмеялся Гарри, хлопнув друга по плечу. – У Симпсона на Стрэнде. Ростбиф со всем, что к нему полагается.
Дейзи наклонилась, прислушиваясь к дыханию сестры. Ей хотелось убедиться, что та и в самом деле спит, а не, по обыкновению, наблюдает за ней. Даже Поппи иногда нужно было спать, и монотонное покачивание «Лапландии» на атлантических волнах наконец унесло ее в сонное царство, как говаривала нянюшка Кэтчпоул.
Дейзи облегченно вздохнула. Она уже начинала бояться, что никогда не сможет остаться хоть на минуту одна, чтобы приступить к осуществлению своего плана. Путешествие подходило к концу. Следующим утром на горизонте уже покажется берег Корнуолла. К вечеру они будут в Саутгемптоне, а Дейзи еще нужно было кое-что сделать до прибытия.
Несколько дней она наблюдала за Эрни Салливаном, австралийцем, который помешал ей добраться до берега в Нью-Йорке. Она вовсе не считала себя обязанной ему жизнью. Более того, полагала, что это он перед ней в долгу. Ходит теперь и изображает из себя героя! Не нужно было ей его «спасение» – этот чертов кочегар, наоборот, все испортил, и теперь его черед это исправить.
Две ночи назад по пути в женский туалет Дейзи увидела, как Салливан поднимается по лестнице на открытую палубу. Прошлой ночью она под тем же предлогом снова проследила за ним. Она даже и представить себе не могла, что он там делал в одиночестве, если, конечно, и в самом деле был один, но ей нужно было поговорить с ним, и теперь она знала, где его искать.
Дейзи выскользнула из каюты и тихо прокралась по коридору. Она не была на палубе с той ночи, когда Поппи заставила ее выйти из каюты. В тот раз Дейзи сочла необходимым изобразить страх, которого на самом деле не испытывала, потому что правда не понравилась бы Поппи. С самого Нью-Йорка она не покидала койку вовсе не из-за страха. Просто ей так хотелось. Если бы они путешествовали первым классом, Дейзи участвовала бы во всех событиях светской жизни от ужинов и танцев до подвижных игр на палубе. Но они не просто ехали третьим классом, но еще и были одни в этом третьем классе, если не считать компанией выживших членов экипажа. Ей казалось вполне разумным уютно устроиться в постели, чтобы Поппи приносила ей еду. К тому времени, когда они достигнут Англии, она как следует отдохнет и будет готова к новой попытке добраться до Голливуда.
Дейзи подошла к двери прогулочной палубы третьего класса, но застыла в нерешительности, положив ладонь на дверную ручку. Сердце колотилось с невероятной скоростью. Дейзи глубоко вдохнула и задержала дыхание, вдруг осознав, что совершенно не представляет, что ждет ее за этой дверью. Сейчас она была одна, без Поппи, готовой поддержать ее или сыграть роль публики. Она убеждала себя, что сердце бьется от возбуждения, а не от страха, но все же колебалась.
За дверью ее ждали бескрайнее ночное небо, темнота и суровый безразличный океан. Если она взглянет на него, не всплывут ли у нее в памяти огни «Титаника», уходящего под воду? Не услышит ли она крики людей в воде? Не покажется ли ей, что прямо сейчас четверо замерзших мужчин плавают вокруг «Лапландии»? Не почудится ли ей, что они смотрят на нее злыми глазами и царапают корпус синими от холода руками?
Дейзи набралась храбрости. Она не станет бояться мертвецов, а они все наверняка мертвы. Трое из них были пьяны и не стояли на ногах. Они даже не потрудились надеть спасательные жилеты. Более того, она вообще не была уверена, понимали ли они, что корабль тонет. А вот четвертый прекрасно понимал. Она видела, как он выхватил жилет из рук стюарда и бросился за ней по затопленным коридорам, но он был мужчиной, а мужчин в шлюпки не пускали. Она ясно представила себе его лицо, багровое, несмотря на холод, смотревшее на нее, пока последняя складная лодка медленно спускалась на воду, а потом с грохотом рухнула труба, взметая огромную волну.
Теперь он мертв. Они все мертвы. Бояться нечего, хоть ей и есть что терять. Дейзи открыла дверь. Прогулочную палубу заливал лунный свет. Это была другая ночь на другом корабле, и Дейзи решила, что не станет пугаться призраков.
Салливана она увидела сразу. Он стоял, облокотившись о поручень. Ветер трепал его светлые волосы и уносил дым сигареты в сторону. Хоть она и вышла совершенно без шума, он сразу почувствовал ее присутствие. Он обернулся, стоило ей ступить на палубу. Белый шрам на щеке ярко блестел в лунном свете. Уголок губ пополз вверх, придавая лицу саркастичное и пугающее выражение.
За последние несколько лет тело Дейзи оформилось, и она не видела причин бояться какого-то ни было мужчину, кроме своего отца. Большинство мужчин теряли голову при виде улыбки, ямочек на щеках и пышных кудряшек, но если от нее потребуется нечто большее, то она готова пойти на все… Пока что непонятно, насколько высокую цену запросит Салливан.
Первые же его слова вовсе не воодушевили Дейзи.
– Возвращайтесь в каюту. Вам не следует здесь находиться.
– Я имею право находиться где хочу.
Салливан выбросил сигарету за борт.
– Что ж. Тогда, оставайтесь здесь, а я ухожу внутрь.
– Но мне нужно с вами поговорить.
– О чем?
– Вы мне должны.
– Должен? – удивился Салливан. – С чего это вы вдруг решили?
– Вы помешали мне сойти на берег.
– Я спас вам жизнь, черт побери!
– Я вовсе не собиралась тонуть.
Салливан скрестил руки на груди и откинулся на поручень, отчего Дейзи заметно занервничала. А вдруг поручень проломится? Это невероятно, но все же… На корабле все должно быть безопасно и надежно, но, если даже и «Титаник» утонул, это значит, что ничего невероятного в жизни на самом деле нет. Дейзи отогнала эту мысль. Она не собиралась всю оставшуюся жизнь находиться в плену воспоминаний о «Титанике».
– Послушайте, – сказал Салливан. – Если бы я вас не подхватил, то вас унес бы отлив. С ним вам было не справиться.
– Я не просила спасать меня.
– Вы ведь не специально прыгнули, – покачал головой Салливан. – Упали?
Дейзи вспомнила тот момент на «Карпатии», когда офицер «Кунарда» потянулся к ней, чтобы стащить на палубу. Он едва не раскрыл ее блеф. Дейзи еще не добилась своего, поэтому попыталась отодвинуться, и руки соскользнули. Ей никогда не забыть тот ужас, который охватил ее, когда она опрокинулась спиной вперед, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь, за что угодно, потом – долгое падение и секундная потеря сознания, когда она, неловко распластавшись, плюхнулась в воду.
– Разумеется, я прыгнула! – вскричала Дейзи. – Мне необходимо было попасть на берег, а меня не отпускали. И я бы добралась до берега, если бы вы не вмешались.
Лицо Салливана по-прежнему не выражало ничего, кроме неодобрения, и Дейзи топнула ножкой, применив свое последнее оружие.
– За вами долг!
Он улыбнулся снисходительной улыбкой взрослого, разговаривающего с ребенком.
– И чего же вы хотите?
– Завтра мы будем в Саутгемптоне, и придется сойти с корабля.
Салливан кивнул.
– Я не хочу возвращаться домой.
Взгляд Салливана бесстрастно скользнул мимо нее.
– Радуйтесь, что у вас есть такая возможность.
– Вы не понимаете.
– Богатенькая девушка ищет приключений, – снова улыбнулся он.
Дейзи вновь топнула ножкой.
– Я еду в Голливуд, чтобы стать кинозвездой. Больше вам ничего не надо знать.
Салливан задумчиво посмотрел на нее.
– У вас, пожалуй, есть то, что нужно киношникам. Кажется, им нравятся глупые милашки. Что же до вашей сестры…
– Моя сестра очень умная.
– Ваша сестра – хорошая женщина, – произнес Салливан. – Вы ее не заслуживаете.
– Не сомневаюсь, что она хорошая, – сдержанно ответила Дейзи.
Разговор клонился куда-то не туда. С чего это они заговорили о Поппи? К Поппи это не имеет никакого отношения. Она скорчила недовольную гримасу.
– Я пришла сюда не для того, чтобы говорить о сестре.
– Тогда о чем вы хотели поговорить? – пожал плечами Салливан.
– О нас, – ответила Дейзи. – И о том, что мы можем друг для друга сделать.
– Сомневаюсь, что вы можете что-то сделать для меня, – возразил Салливан. – И сомневаюсь, что я могу что-то сделать для вас. Но продолжайте, я слушаю.
– Я намерена сесть на ближайший корабль, выходящий из Саутгемптона в Нью-Йорк, – сказала Дейзи. – Домой я не вернусь. При этом я не верю, что вы прыгнули, чтобы меня спасти. Думаю, вы тоже пытались доплыть до берега. Значит, у нас есть общая цель, не так ли? Я хочу, чтобы, когда мы прибудем в Саутгемптон, вы помогли мне. Я знаю, что вы сами будете искать обратное судно, и хочу, чтобы вы взяли меня с собой. Нам не обязательно будет работать. У меня есть деньги.
– А ваша сестра знает об этих деньгах? – спросил Салливан.
– Она все равно бы не поняла, а вот вы, думаю, поймете.
– И вы собираетесь ее бросить?
Дейзи замотала головой, захваченная врасплох неожиданным приступом страха, а может быть, и вины. Она никогда прежде не оставалась без Поппи, но не была уверена, что сестру удастся убедить. «С этим мы разберемся, когда придет время».
– Она поедет с нами, – громко ответила она. – Но Поппи не знает, что я прошу вас о помощи. Я знала, что вас придется уговаривать, и решила, что у меня это получится лучше.
Он удивленно посмотрел на нее. У Дейзи комок подступил к горлу. Ей сейчас нужны слезы. Очень нужны.
– Не думаю, что она могла бы быть такой же убедительной, какой готова быть я.
Дейзи смело шагнула к нему и взглянула на Салливана снизу-вверх из-под ресниц. Сейчас она покажет ему, насколько милой может быть. Салливан теперь стоял так близко, что Дейзи могла до него дотронуться. Она и не подозревала, насколько он большой и мужественный. Он возвышался над нею, источая крепкий запах табачного дыма, выпивки и еще чего-то, что она не могла определить. Его притяжение было мощным и непреодолимым. Ей вдруг захотелось испытать что-то новое…
Салливан отвернулся.
– Не делайте этого.
– Почему?
– Потому что вы понятия не имеете, что творите.
– Имею. Я точно знаю, что творю, – она облизнула губы, не сводя широко раскрытых глаз с его спины.
Он обернется. Он наверняка обернется, и она будет готова… к чему угодно.
После долгого молчания он действительно обернулся.
– Вот уже второй раз я спасаю вас от самой себя, – сказал он, прошел мимо нее и скрылся за дверью, которая вела к каютам.
Поезд с Паддингтонского вокзала возвестил о своем прибытии в Саутгемптон шипением пара и скрипом тормозов. Гарри снял саквояж с полки над головой, вышел из вагона первого класса на платформу и остановился, чтобы оглядеться и вдохнуть соленый морской воздух, который нес в город легкий послеполуденный бриз.
Он заметил краем глаза приспущенный флаг и напомнил себе, что приехал сюда не для того, чтобы отправиться в путешествие или отдохнуть на приморском курорте. Саутгемптон был погружен в траур. Почти вся команда «Титаника» был родом из мелких домишек, теснившихся вокруг порта, и теперь их жители оплакивали потерю отцов, сыновей, мужей и братьев. Но он точно знал, что двое членов команды происходят из великолепного тюдоровского поместья, где их отец-аристократ даже не заметил их отсутствия.
К Гарри поспешил носильщик с тележкой, готовый перевезти любой багаж, но Гарри отослал его взмахом руки. Обычно большинству пассажиров, прибывающих этим поездом, требовалась помощь носильщика, а то и не одного. У Гарри же при себе был всего один саквояж. Никаких чемоданов, которые нужно было бы доставить в порт.
Сам порт, расположенный в нескольких сотнях ярдов левее, выглядел вымершим. Сильнее всего в глаза бросался пустующий причал «Уайт стар» – зловещее напоминание о том, что гордость флота этой судоходной компании никогда больше не вернется в родной Саутгемптон. Чуть дальше, но не на самом видном месте, другой причал готовили к прибытию «Лапландии». «Титаник» не вернется, но «Лапландия» доставит остатки его команды, а еще почту и американские газеты.
Гарри, зная, что «Лапландия» ожидается с утренним приливом, забронировал номер в гостинице «Саут-Вестерн», где он мог наблюдать за портом и готовиться к встрече с двумя девушками, которые должны сойти на берег. Епископ Фординбриджский не поскупился на похвалы и награду, поэтому Гарри ждал возможности насладиться роскошью «Саут-Вестерна» – шикарной гостиницы, где всегда останавливались аристократы, отправлявшиеся из Саутгемптонского порта в различные уголки мира.
Стараясь не обращать внимания на боль в левой ноге и борясь с приступом меланхолии, охватившим его при виде приспущенного флага, Гарри взял саквояж и направился к выходу с вокзала. «Саут-Вестерн» он увидел сразу – это было здание с великолепным фасадом из красного кирпича. До него было не более пары минут ходу, но путь Гарри преградила толпа народа – мужчин в рабочей одежде и женщин в платках. Они собрались вокруг оратора, обращавшегося к толпе с хлипкой трибуны из сложенных штабелем пивных ящиков.
– Плимут! – кричал он. – Они прибудут не сюда! Их привезут в Плимут, и вы понимаете, что это значит!
Гарри, не понимавший, что это значит, попытался протолкнуться ближе. Человек показался ему знакомым. На этот раз Бен Тиллет был без рупора, но профсоюзный лидер, которого Гарри встретил на Тауэр-Хилл, обладал сильным голосом, который разносился далеко вокруг.
– Они собираются обвинить в катастрофе членов команды! – провозгласил Тиллет. – Офицеры и большие шишки останутся безнаказанными, а всю вину, как всегда, возложат на рабочего человека!
Гарри почувствовал, что кто-то дергает его за рукав. Обернувшись, он увидел мальчишку в лохмотьях, которому на вид было не больше лет десяти.
– Хотите их увидеть? – спросил он с хитрым видом, но с надеждой в голосе.
– Что увидеть?
– Номера, где они останавливались, – ответил мальчишка, показывая на высокие стены «Саут-Вестерна». – Я могу показать, где останавливался мистер Исмей, но, правда, он не погиб. А вот мистер Астор погиб, а у него тоже был здесь номер. И мистер Гуггенхайм, и…
– Минутку, – прервал его Гарри. – Ты хочешь заработать, показав мне номера, где ночевали погибшие на «Титанике»?
– В номера я вас отвести не могу, – с горечью ответил мальчик. – Этим занимаются коридорные в гостинице. Но я могу показать окна. Всего за шесть пенсов, – с надеждой добавил он, глядя в лицо Гарри.
Гарри покачал головой, не веря собственным ушам. Разве мальчишка не осознавал, что произошло? Разве его не заботило то, что больше тысячи человек погибли? Как он мог?..
– Три пенса, – сбросил цену мальчик.
– Нет. Ни пенни.
– Эй, мальчик! – прогремел, заглушая гул взбудораженной толпы, голос Бена Тиллета. – Я же говорил тебе так не делать! Оставь этого джентльмена в покое!
Гарри поднял голову и встретился взглядом с разгоряченным Тиллетом. Оратор спрыгнул с импровизированной трибуны, двинулся через толпу и схватил мальчика за шиворот.
– Я этого не потерплю! Не позволю мелким попрошайкам делать деньги на этой трагедии!
Он не дает ребенку заработать, подумал Гарри. Но сам зарабатывает политический капитал. В чем разница?
– Мой отец погиб, – ответил мальчишка. – Его нет в списках выжившего экипажа, а у мамы нет ничего, – без малейшего страха он посмотрел на Тиллета. – И что нам теперь делать? Мама говорит, профсоюз ничем нам не поможет.
– Профсоюз сделает все, что в его силах, – голос Тиллета утратил грозный тон и стал тихим и дружелюбным. – Мы вытрясем с «Уайт стар» все, что сможем. Скажи маме, что профсоюз подаст иск на возмещение ущерба. Кем был твой отец на борту?
– Кочегаром, – ответил мальчик. – Говорят, у кочегаров не было надежды спастись. Они до самого конца поддерживали освещение, и шлюпок им не хватило.
– Так и есть, – ответил Тиллет и потрепал мальчика по голове. – Прости, парень, но пока тебе придется надеяться лишь на благотворительность. В один день все не решится.
– Мама говорит, мне придется пойти в море. Меня возьмут, если скажу, что мне уже исполнилось двенадцать.
– На двенадцать ты не выглядишь, – пожал плечами Тиллет. – Но, думаю, «Уайт стар» будет очень нуждаться в новой команде.
Гарри порылся в карманах и достал пригоршню монет, уловив блеск серебра нескольких полукрон и флоринов[95] и меди трехпенсовиков, и отдал их мальчику.
– Подожди пока с морем. Вот, отнеси это матери. И пожалуйста, – он положил ладони на плечи мальчика, – не пытайся больше зарабатывать на трагедии.
Мальчишка убежал, и Гарри с Тиллетом остались один на один.
– Вас зовут Хейзелтон, – наконец произнес Тиллет. – Я стараюсь запоминать имена. Вы – капитан Восточно-Суррейского полка. Вы были тогда с Шеклтоном.
Гарри кивнул, удивленный, что Тиллет запомнил его после мимолетной встречи на Тауэр-Хилл.
– Уезжаете? – спросил Тиллет. – Возвращаетесь в полк? Когда отплытие?
Гарри на мгновение представил себе путешествие, которое ему так хотелось совершить: выйти через Те-Солент, пересечь бурный Бискайский залив и пройти вдоль африканского побережья до Кейптауна. После короткой передышки в тени Столовой горы его путь будет лежать дальше на восток, следуя за ароматом пряностей и жасмина, пока в дымке на горизонте не появится Калькутта и он не вернется снова в ту страну, где его жизнь имела смысл.
– Ваш полк ведь сейчас в Индии, верно? – спросил Тиллет.
– Удивлен, что вам это известно.
– Моя работа – узнавать как можно больше. Когда мы познакомились, вы были с Шеклтоном, а это уже кое-что значит. Знакомство с ним очень полезно. В политике многое зависит от знакомств. Поэтому, полагаю, если вы знакомы с Шеклтоном, то у вас тоже есть связи.
Гарри покачал головой.
– Мы с Шеклтоном вместе учились в школе. Вот и все мои связи. Я здесь не для того, чтобы отплыть в Индию. Я собираюсь встретить «Лапландию».
– Могу я спросить зачем?
– Нет, не можете.
– Да, конечно. Прошу простить мою навязчивость. Но каковы бы ни были причины, должен сообщить, что «Лапландия» сюда утром не придет. Она пришвартуется в Плимуте.
– Я этого не знал.
– Планы изменились, – сказал Тиллет. – Она везет команду «Титаника» и…
– Это мне известно.
– …и прибудет в Плимут.
– Да, вы это уже говорили.
Тиллет огляделся, а потом приложил палец к носу, показывая лукавым и недвусмысленным жестом, что собирается выложить информацию, широкой публике неизвестную.
– В Плимуте их свезут на берег. «Уайт стар» пришлет туда юристов, чтобы снять со всех письменные показания. Предполагаю, что лишь те члены экипажа, которые готовы рассказать только то, что нужно «Уайт стар», сохранят работу. С бедолагами еще даже не расплатились, и теперь «Уайт стар» держит их в заложниках.
– Вы уверены?
– Разве вы не читали, что происходит в Соединенных Штатах?
– Не особо.
– Очковтирательство, – заявил Тиллет. – «Уайт стар» снимает с себя ответственность за катастрофу. Утверждает, что это промысел Божий.
– Полагаю, так оно и есть, – примирительным тоном предложил Гарри. – Только Бог способен создать айсберг.
– И только дурак способен врезаться в этот айсберг на корабле, – возразил Тиллет. – Ставки здесь очень высоки. Дело не только в столкновении с айсбергом и гибели непотопляемого корабля. Главная проблема – в спасательных шлюпках.
– В которые сажали в первую очередь женщин и детей, – произнес Гарри.
– «В первую очередь женщины и дети», – передразнил его Тиллет. – На самом деле все было не так. Была стрельба, людей выбрасывали за борт, иммигрантов заперли на нижней палубе, шлюпки отходили полупустыми. Сэр Космо Дафф-Гордон и его жена отплыли одни в полупустой шлюпке. О, я вас уверяю: о том, что там происходило, еще многое можно порассказать! И члены экипажа – как раз те люди, кто это может сделать, если им дадут хоть малейшую возможность.
– И вы полагаете, что такой возможности им не дадут, – подытожил Гарри.
– Да, я так полагаю. Мне не разрешили передать им телеграмму на «Лапландию», поэтому нужно каким-то образом связаться с ними и предупредить о том, что их ждет. Они провели в море семь дней, не имея ни малейших вестей с берега. Они не знают, что готовится. Я собирался поехать на север, организовать забастовку шахтеров, но пришлось изменить планы. Мне нужно быть в Плимуте к утру, чтобы представлять профсоюз. «Уайт стар лайн» и их политическим союзникам придется иметь дело со мной. Я не позволю возложить всю вину на рабочего человека.
– А женщины, которые входили в экипаж? – спросил Гарри.
Он понимал, что такой вопрос раскроет его личную заинтересованность, но ему нужно было знать ответ. Возможно ли, что дочерей графа тоже задержат?
– А, ясно… – понимающе кивнул Тиллет. – Значит, вы слышали. Я думал, вы не следите за газетами.
– Слышал о чем?
– Одна из пассажирок первого класса выдвинула обвинение против одной из горничных. Утверждает, что та украла у нее драгоценности. Не уверен, что профсоюз сможет ей помочь.
Поппи резко проснулась и села, стараясь унять дрожь в руках. Что-то случилось. Движение судна изменилось.
Все в порядке. Наверное, смена курса.
А вдруг мы тонем?
Мы не тонем. Это уже случилось один раз и больше не повторится.
Почему нет? Корабли то и дело тонут.
Соберись. Выгляни в иллюминатор.
Если что, мы окажемся в ловушке. Нужно подняться на палубу. Я должна разбудить Дейзи.
Перестань глупить. Ты слышишь, чтобы кто-нибудь бегал? Слышишь тревогу?
Она глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и выглянула в крошечный иллюминатор, дававший очень ограниченный обзор. На большее в третьем классе невозможно было рассчитывать. В холодном утреннем свете она разглядела в отдалении мыс с маяком. Она задержала взгляд на них, чтобы убедиться, что «Лапландия» не движется. Значит, они вернулись в Англию.
Поппи слезла с койки и, протянув руку, потрясла Дейзи за плечо.
– Мы приплыли.
Дейзи протерла глаза и присоединилась к Поппи возле иллюминатора.
– Нет, – заявила она. – Я помню, как выглядит Саутгемптон. Там куча кранов и судов. Это – не Саутгемптон. Не знаю, где мы, но мы еще не добрались. Я ложусь спать дальше. Мы должны прийти в порт не раньше обеда, а сейчас, кажется, еще и для завтрака слишком рано.
Поппи отошла от иллюминатора.
– Ничего не понимаю. Если это – не Саутгемптон, то почему мы остановились?
– Может быть, тут кто-то сходит на берег? – пожала плечами Дейзи. – Какая разница? Хотя… Подожди, есть идея, – в ее глазах загорелся решительный огонек, и она схватила Поппи за руку. – Если мы тоже сойдем здесь, где бы мы ни были… Ты понимаешь?
– Нет, не понимаю. Что ты предлагаешь?
– Мы сможем ускользнуть. Никто ничего не узнает, а мы избежим беды.
– Но мы же не в беде.
– Говори за себя, – пробормотала Дейзи.
Поппи вгляделась в лицо сестры.
– О чем ты толкуешь? Что ты натворила, Дейзи?
Дейзи отмахнулась от вопроса.
– Ничего я не натворила. Просто хочу сказать, что, если мы сможем незаметно сойти на берег, отец не сможет нас отыскать. Потом можем сесть на другое судно и уплыть, а он ничего и не заподозрит.
– Я бы не стала беспокоиться об отце, – заметила Поппи, ощутив знакомый приступ одиночества и понимая, что отец все равно не полюбит ее, что бы она ни делала, потому что она не сын, о котором он мечтал. – Думаю, он вообще не заметил нашего исчезновения. Ему все равно.
– Ну, кому-то может быть не все равно, – пылко заявила Дейзи. – Кто-нибудь может искать меня… нас.
– Если мы не сойдем на берег вместе с остальной командой, нам не дадут расчет, – возразила Поппи.
Дейзи, уже окончательно проснувшаяся, перебирала скудный набор одежды, полученной от благотворителей. Она взяла темную юбку и смахнула с нее несколько пылинок.
– Не нужен нам их расчет, – безразличным тоном произнесла она.
Поппи вырвала юбку из рук сестры.
– Почему? Почему нам не нужен расчет? Ты уже несколько дней говоришь намеками. Не пора ли сказать правду? Что ты наделала, Дейзи?
– Не задавай мне вопросов, и мне не придется тебе врать, – мрачно ответила Дейзи. – Подожди здесь, а я схожу на палубу и взгляну, что происходит.
Она отобрала у Поппи юбку и оделась, потом взяла гребень и, улыбаясь, стала расчесываться. Как обычно, волосы у нее легли идеальными локонами, обрамлявшими ее взволнованное личико. Накинув пальто и подойдя к двери, она обернулась.
– Я вернусь за тобой.
«Нет, не вернешься. Если доберешься до берега, то ты даже и не потрудишься за мной вернуться».
Кипя от злости, Поппи перебирала стопку одежды в поисках чего-нибудь подходящего. Она не могла подняться на палубу в ночной рубашке и уж тем более не могла последовать за сестрой, не собрав сумки для них обеих. Как обычно, Дейзи бежала вперед, оставляя Поппи собирать вещи и готовиться к ее следующей эскападе.
Поппи еще складывала одежду в сумку, когда в дверь вломилась Дейзи с обиженно оттопыренной нижней губой.
– Не получится, – объявила она. – Мы слишком далеко от земли.
– Разве? Но я вижу ее в иллюминаторе.
– Я не об этом. Мы близко к земле, но к ней не двигаемся. Корабль бросил якорь посреди залива, или бухты, или как там она называется.
– И где же мы?
– Мисс Стап говорит, что в Плимуте.
– Плимут, – повторила за ней Поппи. – Это в Девоне. Зачем нам останавливаться здесь, если через пару часов мы могли бы быть в Саутгемптоне?
– Не знаю, – ответила Дейзи. – И никто ничего не знает. Мисс Стап сказала, что мы должны немедленно собраться в столовой, обещает там все объяснить. – Дейзи раздраженно наморщила носик. – Только мы ей больше не подчиняемся. Я никуда не пойду по ее команде.
– Нам нужно выяснить, что происходит, – твердо ответила Поппи. – Знаю, мисс Стап вредная, но я хочу получить жалованье, хоть в твои планы, похоже, это не входит.
Дейзи удивленно подняла брови, но ничего не сказала.
– Я схожу и выясню, что ей нужно, – пожала плечами Поппи. – Пойдешь со мной?
Дейзи покосилась на свою койку с заманчиво разложенными одеялами.
– Не знаю, зачем ты подняла меня в такую рань. Я бы еще час поспала.
– Подумала, ты будешь рада узнать, что мы прибыли. По крайней мере, мы снова рядом с землей. Мы в безопасности.
– Фу! С чего это ты вечно печешься о безопасности? Чего ты боишься?
– Утонуть.
Дейзи вдруг серьезно посмотрела на нее.
– Не надо так говорить, – прошептала она. – Как ты можешь быть такой жестокой? Теперь я снова все вспомнила.
Поппи обняла сестру за плечи.
– Думаю, мы это никогда не забудем, но со временем станет легче, – сказала она. – Помню, как я себя чувствовала, когда умерла мама. Думала, никогда больше не буду счастлива, но сейчас со мной все хорошо.
– Я не помню маму, – призналась Дейзи.
Поппи заметила, как выражение ее лица изменилось. Возможно, Дейзи на миг задумалась о потере матери, но вот она тряхнула кудряшками и снова стала собой.
– Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы попасть в Калифорнию, – заявила она. – Поэтому я постараюсь все забыть и сесть на первый же обратный рейс, – она схватила Поппи за руку и потащила ее к двери. – Раз я пока не могу сойти на берег, пожалуй, я схожу с тобой и послушаю, что скажет мисс Стап.
Еще не успев войти в столовую, они услышали гул голосов. Члены экипажа толпились вокруг Джогина, старшего пекаря. Тот стоял на стуле и говорил достаточно громко, чтобы его было слышно всем.
– Это неприемлемо! Нам сказали, что мы вернемся в Саутгемптон. А теперь они хотят высадить нас здесь, в этой глухомани!
– Это только для оформления! – возразила мисс Стап в попытке отвлечь внимание от разбушевавшегося пекаря. – Мы сойдем здесь на берег и заполним бумаги, а потом отправимся в Саутгемптон. Уверяю вас, мистер Джогин, беспокоиться не о чем.
Поппи вдруг услышала взрыв хохота, и все обернулись к Салливану, сидевшему за столом с чашкой кофе в одной забинтованной руке и сигаретой в другой.
– Не о чем беспокоиться? – переспросил он. – Думаю, нам очень даже есть о чем беспокоиться.
– Уверена, компания действует в наших же интересах, – запротестовала мисс Стап.
– У компании нет сердца, – Салливан затушил сигарету в блюдце и медленно встал. – Поглядите, где мы находимся. Мы в Плимутском заливе. Нас даже в порт не впустили.
Джогин посмотрел на Салливана. Хоть пекарь и стоял на стуле, кочегар все равно казался выше.
– Вы не имеете опыта управления, мистер Салливан, – сказал Джогин. – Вы на нижних палубах не знаете того, что известно мне. Я уже много раз сталкивался с подобным. Мы просто ждем прилива, чтобы войти в гавань.
Бичем, сидевший до этого рядом с Салливаном, тоже встал и подошел к Джогину.
– Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. Это ты ничего из своей кухни не видишь. Поверь мне, мы не ждем прилива. Гавань в Плимуте имеет достаточную глубину даже при самом большом отливе, да и осадка у «Лапландии» невелика. Я много раз заходил сюда на судах подобного дедвейта, и мы никогда не ждали прилива. Что-то тут не так. Нас здесь зачем-то задерживают, и мне это не нравится.
Слова Бичема заглушили несколько несогласных голосов. Офицеров тут не присутствовало, а Джогин, будучи в должности всего лишь старшего пекаря, не мог являться для остальных таким уж авторитетом, поэтому споры продолжались, пока на пороге вдруг не появился один из офицеров «Лапландии». Дунув в свисток, он потребовал тишины.
– Это Плимут, – объявил он.
– Мы уже поняли, – ответил Бичем.
– И здесь вы сойдете на берег.
Дейзи протолкалась вперед и посмотрела на молодого офицера.
– Если мы должны сойти на берег, то почему стоим на якоре здесь?
Мисс Стап громко зацокала и нахмурилась, но офицер улыбнулся, мгновенно растаяв под взглядом голубых глаз Дейзи.
– Беспокоиться не о чем, мисс, – сказал он. – Скоро подойдет портовый тендер, который доставит вас на берег, а «Лапландия» отправится дальше.
– Но почему? Нам сказали, что мы идем в Саутгемптон, – Дейзи оглянулась и укоризненно посмотрела на мисс Стап и Джогина. – Нас что, обманули?
Поппи потянула сестру за полу пальто.
– Тише! Не надо создавать проблемы.
– Видите ли, мисс… – промямлил офицер, явно зачарованный взглядом Дейзи. – Нас попросили высадить вас здесь, чтобы избежать толп и неприятностей, как в Нью-Йорке.
Поппи вспомнила прибытие в Нью-Йорк на «Карпатии»: вспышки фотокамер, требовательные выкрики репортеров и толпа – кто-то преисполнен скорби, кто-то нездорового любопытства. Разве они – эта последняя горстка выживших – могут рассчитывать на нечто подобное?
– Но ведь мы – никто, – пожала плечами Поппи. – Мы не офицеры, не богатые пассажиры. Зачем кому-то ради нас устраивать ажиотаж?
Офицер улыбнулся ей, хоть и не с такой теплотой, как Дейзи, что Поппи вовсе не удивило.
– Пока мы были в море, произошло много событий, – сказал он. – Расследование, начатое американским сенатом, продолжается, и в газетах полно противоречивой информации, возможно недостоверной. Общественность, конечно, хочет знать о богачах и знаменитостях, как живых, так и мертвых, но не только. Весь мир взбудоражен слухами, и даже в Австралии люди желают знать подробности. Как будто раньше не было кораблекрушений.
– Таких не было, – произнес Салливан. – «Титаник» отправлял сообщения по радио, и поэтому нас подобрала «Карпатия», но Рострон не был единственным капитаном, который принял сообщения. Впервые корабль затонул на виду у всего мира.
– Именно так, – офицер посмотрел на Салливана с уважением. – «Нью-Йорк таймс» сообщила о гибели судна в то же утро. Это привлекло всеобщий интерес.
– А при чем здесь мы? – холодно возразила мисс Стап. – Мы не знаем ничего такого, что было бы интересно репортерам.
– Вы можете ничего не знать о причинах крушения, – сказал офицер. – Но…
Диллон, сидевший рядом с Бичемом, не дал ему закончить мысль.
– Кто-то что-то да знает, – сказал он с хитрецой. – Фредерика Флита оставили в Америке, но в ту ночь на вахте было двое наблюдателей, и один из них здесь, с нами.
Он обернулся и указал на неприметного лысеющего человека, уставившегося в пол и не поднимавшего головы.
– Только Ли в это не впутывай, – проворчал Салливан. – Если начнешь тыкать пальцем куда ни попадя, могут обвинить невиновного.
Поппи увидела, как остальные закивали. Похоже, они все уважали Салливана. Он был всего лишь кочегаром и почти не появлялся на палубе, но сумел себя поставить и пользовался авторитетом.
Джогин протиснулся вперед Салливана и привлек внимание офицера.
– Мы ничего не скажем прессе, – произнес он. – Мы – члены профсоюза. Мы никому ничего не скажем, даже руководству, пока не поговорим с представителями своих профсоюзов.
Его заявление было встречено одобрительным гулом. Офицер пожал плечами.
– Я лишь сообщаю вам то, что мне известно, – сказал он. – Не удивляйтесь тому, что увидите, когда тендер доставит вас на берег. Там уже собралась целая толпа, и она станет еще больше, когда в Саутгемптоне узнают, что вас высадили здесь.
Снова улыбнувшись Дейзи, офицер вышел, и его спокойный голос сменило властное контральто мисс Стап.
– Ступайте в свои каюты и соберите вещи! – она хлопнула в ладоши, словно учитель на игровой площадке. – Все идите! Сейчас же!
К удивлению Поппи, весь экипаж, крепкие мужчины, несшие службу в самых опасных частях корабля, беспрекословно разбрелись по своим каютам. Поппи подошла к мисс Стап. Она знала, что горничным нечего сказать следствию или газетам о том, почему «Титаник» столкнулся с айсбергом, но гибелью судна история не заканчивалась. Кто-нибудь наверняка захочет узнать, что происходило в спасательных шлюпках. Как Лоу стрелял из пистолета, как из воды к ним тянулись руки, как они гребли среди утопавших. Смогут ли они оправдать свои действия?
– Мисс Стап, а у нас есть представитель профсоюза? – спросила она.
– Уверена, Национальный союз корабельных стюардов, коков, мясников и пекарей будет представлять наши интересы, – ответила мисс Стап. – Вам не о чем тревожиться.
За спиной мисс Стап возник Салливан с мрачным выражением на лице. Он жестом позвал Поппи отойти в сторону, чтобы мисс Стап не могла их услышать.
– В чем дело?
– В представителе профсоюза.
– А что с ним не так?
– Думаю, у вас проблем не возникнет. Вы, судя по всему, очень законопослушная молодая женщина, и представитель профсоюза сможет уберечь вас от беды. А вот за вашу сестру я беспокоюсь.
«Опять Дейзи! Вечно эта Дейзи!» Поппи с трудом скрыла разочарование. Едва ли она была готова признаться в этом даже самой себе, но австралиец чем-то неосознанно ее привлекал. Временами Поппи думала о нем, гадая, откуда у него этот шрам. Сабельный удар? Он явно образованный человек, тогда почему работает кочегаром? Может быть, пустился в бега после дуэли? И, как всегда, ей предстояло считаться с тем, что он обращает внимание в первую очередь не на нее, а на Дейзи.
– Вам нет нужды беспокоиться о моей сестре. Мы сами справимся.
– Думаю, она в куда большей беде, чем вы думаете, и представитель профсоюза здесь не поможет. Ей нужно покинуть судно. Я постараюсь помочь, если смогу.
Поппи выпрямилась в полный рост, подавила в себе приступ ревности и призвала на помощь праведный гнев. «Как он смеет?! Дейзи – не какая-нибудь потаскушка, чтобы убежать с первым встречным!» На мгновение горничная Поппи Мелвилл уступила место леди Пенелопе, будущей графине Риддлсдаун – «если Агнес не родит сына».
– Благодарю. Мы не нуждаемся в вашей помощи.
– Не говорите потом, что я вас не предупреждал, – пожал плечами Салливан.
Гарри уже был неподалеку от Плимута, когда «Лапландия» вошла в залив. Бен Тиллет вел машину всю ночь, чтобы добраться до порта раньше ожидавшихся там полчищ репортеров и зевак. К тому времени, когда Гарри, Тиллет и пара помощников Тиллета из профсоюза покинули Саутгемптон, по городу уже разнеслась весть о том, что «Уайт стар лайн» пытается перехитрить газетчиков и собирается тайком высадить экипаж «Титаника» в другом порту. Люди бросились покупать билеты на поезд и любой доступный транспорт, отправлявшийся на запад, в Плимут. Гарри испытал удивление и облегчение, когда Тиллет предложил его подвезти, и еще больше удивился тому, что у того был модный новенький «Воксхолл».
Машина с легкостью преодолела мили между Саутгемптоном и Плимутом. Они остановились лишь однажды в сонном Эксетере, где Тиллет долил воды в радиатор из лошадиной поилки на рыночной площади. Они вернулись на дорогу и в предрассветной мгле двинулись дальше через безлюдную глушь Дартмура. Первые лучи рассвета застали их, когда они миновали болота и с гребня холмов увидели расстилавшийся перед ними Плимут и его кипящий жизнью порт. Как раз в этот момент в залив вошла «Лапландия», ярко сияя ходовыми огнями на фоне грозных серых туч.
Тиллет вел машину тихо и сосредоточенно, что никак не вязалось с его обычной задиристостью. В сочетании с неожиданным открытием, что профсоюзный деятель владеет новеньким автомобилем, это подсказало Гарри, что Тиллет – вовсе не обыкновенный работяга, каким кажется. Что же касается двух других представителей профсоюза, Уиллетса и Кэннона, то о них было трудно что-то сказать. Тиллет представил их как деятелей Британского профсоюза моряков, когда они садились на заднее сиденье, и за всю дорогу они не проронили ни слова.
К тому времени, когда им удалось убедить охрану открыть портовые ворота, «Лапландия» уже была отчетливо видна.
– Они не собираются причаливать, – заметил Гарри, наблюдая за возней на палубе, сопровождавшей спуск якоря.
«Лапландия» чуть повернулась на якоре, встав носом к надвигающемуся приливу. Из труб поднимались облачка дыма, показывая, что котлы все еще под паром и судно готово сразу же отплыть дальше.
Троица профсоюзных деятелей, обменявшись парой фраз, удалилась в сторону конторы капитана порта, и Гарри остался в одиночестве у «Воксхолла». Их не было достаточно долго. Гарри, тревожно расхаживавший возле машины, увидел, как на станцию прибыл пассажирский поезд, из которого хлынул поток людей – взбудораженные репортеры, женщины, некоторые с детьми на руках. Все те, кто ждал «Лапландию» в Саутгемптоне, теперь достигли Плимута. Через несколько минут сюда же прибыл большой отряд полицейских с дубинками и свистками – на их лицах была написана твердая решимость держать толпу в повиновении и подальше от причалов.
Двое мужчин, представителей профсоюза, Уиллетс и Кэннон, вернулись явно не в духе.
– Они что-то задумали! – заявил Кэннон. – В Большом Западном доке разводит пары тендер, который должен доставить на берег команду. А нам не разрешили подняться на борт, несмотря на то что мы официальные представители их профсоюза!
Уиллетс облокотился на машину, наблюдая за происходящим вокруг железнодорожной станции.
– Зачем столько полиции? – спросил он. – Видимо, власти опасаются беспорядков.
Кэннон закурил и принялся вместе с Уиллетсом изучать толпу, которую теперь оттеснили за обнесенную забором территорию порта.
– Они боятся того, что может сказать экипаж, – провозгласил он. – Кто-то должен ответить за все эти смерти. И виноватыми объявят простой рабочий люд. – Он с подозрением посмотрел на Гарри. – А вы как со всем этим связаны? Зачем мистер Тиллет взял вас с собой?
– Не знаю, – ответил Гарри. – Мы с ним виделись пару раз, но я не вхожу в его профсоюз. Мое дело – всего лишь найти двух сбежавших девушек и вернуть их домой.
Кэннон посмотрел на него с прищуром, не скрывая подозрения.
– Полиция оттеснила всех от причалов, но к вам и близко не подошла, не так ли?
– Наверное, все дело в машине, – ответил Гарри. – Автомобиль не из дешевых. Наверняка полиция решила, что он принадлежит какому-нибудь важному человеку.
– Мистер Тиллет и есть важный человек, – произнес Уиллетс. – Никто не смеет попирать права профсоюзов.
– Капитан порта как-то обосновал, почему вам нельзя отправиться на корабль? – спросил Гарри.
Кэннон затянулся сигаретой и только потом ответил.
– Он говорит, что от него это не зависит. У него связаны руки. Сейчас всем заправляет министерство торговли вместе с адвокатами «Уайт стар», и, разумеется, полиция на их стороне. Говорят, они собираются снять письменные показания с членов команды прямо здесь и сейчас, а до тех пор никто не должен с ними общаться.
Гарри был озадачен. Оба профсоюзных деятеля были явно взбешены и полны всяких подозрений, но он считал, что ничего странного в действиях властей не было. Полиция поставила своей целью избежать хаоса, подобного тому, что возник в Нью-Йорке, а британское министерство торговли хотело получить показания экипажа «Титаника» до того, как они разъедутся по домам.
Он разглядывал встревоженных представителей профсоюза, понимая, что прежняя жизнь не давала ему представления о возможных причинах их подозрительности. Сразу после Кембриджа он поступил на военную службу. С того самого момента, как он получил офицерское звание, он находился в стороне от простых солдат. Он отдавал приказы, питался в офицерской столовой и путешествовал первым классом. Конечно же, он сражался и проливал кровь точно так же, как и любой военнослужащий, кроме того нес на себе бремя командования. Но он никогда не оказывался на самом дне, вынужденный работать за гроши, чтобы прокормить семью, не имевшую иного источника дохода. Для защиты своих прав у него никогда не было нужды в профсоюзе.
Тиллет выбежал из конторы капитана порта и нетерпеливо приказал Кэннону дать ему рупор, лежавший в багажнике машины.
– Я нанял лодку, – объявил он. – Если мы не можем отправиться туда на тендере, поплывем сами, и я постараюсь привлечь их внимание. Нельзя дать им заговорить.
– Почему? – просил Гарри.
– Потому что сенатор Смит в Америке ищет козла отпущения и до сих пор его не нашел, поэтому теперь пришла очередь лорда Мерси, нашего уполномоченного по кораблекрушениям, сделать то, что не удалось американцам. Эти расследования, что американское, что британское, непредвзяты примерно так же, как испанская инквизиция, и я намерен защищать членов нашего профсоюза всеми доступными средствами. Бедолаги на «Лапландии» – просто свежая наживка для рыбалки лорда Мерси. Он будет выворачивать их наизнанку, пока они сами не перестанут понимать, что говорят. Им не позволили сойти на берег в Нью-Йорке, и они были оторваны от мира все время, пока находились в море. Они понятия не имеют о том, что следует говорить, а чего не следует.
– Если они расскажут правду… – предположил Гарри.
– Правду? – рассмеялся Уиллетс. – Они не знают правды.
– Конечно же, знают, – возразил Гарри. – Они ведь присутствовали при всех этих событиях.
– Смотря что считать правдой, – возразил Уиллетс. – Многое ли они могли видеть и знать? Было темно, вокруг царила паника, корабль тонул.
Ответ Уиллетса заставил Гарри задуматься. В какой-то степени он был прав. Никто не может быть уверен, что является носителем истины.
Тиллет быстрым шагом направился в сторону скромной парусной лодки, притаившейся за небольшим пирсом. Молодой парень управлялся с канатами, ставя на единственной мачте парус цвета ржавчины, нетерпеливо хлопавший на ветру, а на корме, положив руку на руль, сидел седобородый мужчина в толстом рыбацком свитере.
Гарри поспешил за Тиллетом, легко запрыгнувшим в лодку. У Гарри это вышло не столь грациозно и уверенно. Проклиная негнущуюся ногу, он поморщился от боли в колене, тяжело приземлившись рядом с Тиллетом.
Профсоюзный деятель сочувственно улыбнулся ему.
– Это не так просто, как кажется, – сказал он. – В молодости я был матросом. Раз научишься – уже не забудешь.
Гарри повернулся лицом к бухте, не желая принимать сочувствие. В нем он нуждался меньше всего.
– А вот верхом я ездить совсем не умею, – добавил Тилли, словно пытаясь как-то уравнять их недостатки. – Так и не научился.
Гарри сосредоточился на «Лапландии», покачивавшейся на волнах посреди залива.
Кэннон и Уиллетс возвестили о своем прибытии на борт грохотом тяжелых ботинок, суденышко покачнулось. Капитан скомандовал юноше на носу, и через несколько мгновений парус надулся и лодка заскользила по воде, накренившись на борт так сильно, что Гарри не на шутку встревожился. Он, разумеется, промолчал. Иначе Тиллет снова бы сказал что-нибудь сочувственное. Гарри претило оказаться настолько не в своей стихии. «Забросить бы Тиллета на пешаварский рынок да посмотреть, долго ли он там протянет».
Профсоюзный лидер наклонился и похлопал Гарри по ноге.
– Что предложите?
Гарри вопросительно посмотрел на него.
– Вы же военный, верно? Вы должны знать, как планировать боевые действия. Как нам лучше атаковать?
Гарри изучил «Лапландию». Портовый тендер уже преодолел узкую полоску воды и теперь стоял у борта судна. В любой другой обстановке тендер выглядел бы совершенно нелепо. Он был короткий и широкий, с длинной трубой и высокой платформой, позволявшей пассажирам сойти на его борт, не спускаясь до уровня воды. В проливе разыгрались волны, но суденышко хорошо держалось на месте, и Гарри видел, как по палубе «Лапландии» ведут выживших членов команды «Титаника».
Что они сейчас ощущают? Это были те же самые люди, что хватались за борта шлюпок, стараясь побыстрее покинуть тонущий корабль. Разумеется, некоторым из них не так повезло. Некоторые остались на тонущем судне и прыгали за борт в последнюю минуту в отчаянной надежде, что смогут спастись вплавь. Другие, как он слышал, пошли на дно вместе с «Титаником», и их тела были выброшены на поверхность, когда взорвались котлы. Теперь оставшимся в живых предстоит снова перебраться с одного корабля на другой. Конечно, на этот раз они находятся у самой суши и помощь может прийти в любой момент, но Гарри понимал, что рациональное мышление не всегда способно одолеть страх. У него были собственные иррациональные страхи, но, к счастью, в прекрасной и зеленой Англии ничто не было способно пробудить воспоминания, зародившиеся в жаре и пыли обширных британских колоний.
Приближаясь к «Лапландии», Гарри среди потрепанной толпы разглядел горстку аккуратно одетых женщин. Было слишком далеко, чтобы разглядеть их лица или прически. Епископ сказал, что одна из племянниц пошла в отца – высокая и стройная, с рыжими волосами, которые, по утверждению графа, достались от его предков, Тюдоров. Другая была, судя по всему, невысокого роста и очень живая – сущее наказание, в отличие от своей покойной матери.
– Ну? – переспросил Тиллет.
Гарри постарался не думать о девушках, которых разыскивал, и принялся изучать тендер. Перепрыгнуть из лодки на его высокую палубу было невозможно, но… Пока он размышлял, тендер отошел от «Лапландии». Когда тот развернулся к ним кормой, Гарри прочитал название: «Сэр Ричард Гренвилл». Едва ли сэр Ричард был бы польщен, узнай он, что в его честь назвали столь безобразное корыто. Наблюдая за «Сэром Ричардом Гренвиллом», направившимся к берегу, Гарри увидел платформу на корме, возвышавшуюся всего на несколько футов над водой. Он покачал головой. Платформа располагалась прямо над винтом – одно неловкое движение, и смельчака разрубит на куски. Когда-то, до ранения, он бы мог отважиться на такой прыжок. В те времена он смог бы перебраться на палубу с беззвучной грацией кошки, но тех дней было уже не вернуть.
Если взять тендер на абордаж невозможно, то как же подняться на борт? Он обдумал варианты.
– Я бы предложил беспокоящие действия, – произнес он наконец.
– Это как?
– Мешать их движению. Стать помехой для судоходства. Вы кричите в свой рупор, кто вы и чего вы хотите, а я попрошу нашего капитана направить лодку так, чтобы они не могли двигаться прямо в порт. Пассажиры наверняка захотят посмотреть, что происходит и кто кричит. Когда все столпятся на одном борту, под их весом тендер потеряет остойчивость, и наш капитан, если пожелает, может сделать так, чтобы они не могли изменить курс без боязни опрокинуться. Им придется взять нас на борт, чтобы не рисковать.
Гарри махнул рукой в сторону берега, где толпились зеваки и добавил:
– К тому же их капитан точно не захочет утопить нас на глазах у всех этих людей.
Тиллет поднял рупор и приготовился обратиться к экипажу «Титаника».
Мой отец почти не говорил о «Титанике». Его это слишком тревожило. О произошедшем я слышал только от матери. Мама говорила, что отец потерял своего отца, когда ему было девять, и очень это переживал. Моя бабушка не работала, поэтому у нее не было денег, когда умер дедушка, и для семьи настали трудные времена.
Погибшие члены экипажа «Титаника» стали забытыми героями катастрофы – особенно машинная команда, продолжавшая работу глубоко в недрах тонущего судна.
Поппи наблюдала с верхней палубы, как четверо мужчин перебираются на борт тендера. Лодка, доставившая их из порта, тут же направилась обратно к берегу, где уже собралась огромная толпа.
Тендер продолжил путь, отвернув от порта и двигаясь параллельно берегу. Среди пассажиров, столпившихся вдоль борта, раздались недовольные выкрики. Причину их злости было нетрудно понять. Берег виднелся совсем рядом. Несколько минут, и они смогут сойти на твердую землю и наконец-то обнять своих любимых. Вне всяких сомнений, поджидавшая на берегу толпа состояла в основном из репортеров, но среди них были женщины и дети. Должно быть, весть об их прибытии в Плимут дошла до Саутгемптона, и по крайней мере часть встревоженных родственников сумела добраться сюда. Несмотря на то что уже прошло время, «Уайт стар лайн» продолжала ограничивать свободу остатков команды «Титаника» и мучить их своими непонятными действиями.
– Снова все как в Нью-Йорке, – жалобно простонала Дейзи. – Нам не дадут сойти на берег.
Поппи обняла Дейзи за плечи.
– Не говори ерунды, Дейзи. Они не могут держать нас здесь вечно. Это же портовый тендер, а не «Летучий голландец», обреченный странствовать по свету, не заходя в порт.
Вдруг рядом с Поппи возникла мисс Стап.
– Это крайне необычно, но мы должны поступить так, как они предлагают, – сказала она.
– Кто предлагает?
– Представители профсоюза. Те четверо, что только что поднялись на борт. Разве вы не слушали их указания, когда они подошли к нам на лодке?
– Я слышала, что они что-то кричали, но не разобрала слов, – ответила Поппи.
– Они рекомендовали нам отвечать на вопросы властей только в присутствии представителя профсоюза. Профсоюзы готовы защищать наши интересы.
Поппи похолодела. Неужели после всего, что им довелось пережить, их каким-то образом собираются обвинить в гибели «Титаника»? Неужели, пока они были в море, появилась какая-то новая информация? Неужели американцы решили, что виноват экипаж?
– Нас всех ждут какие-то проблемы? – спросила Дейзи.
Обычное самообладание, похоже, покинуло мисс Стап. На ее лице было написано разочарование.
– Всю свою жизнь я доверяла «Уайт стар лайн», – сказала она. – Я родилась на борту лайнера этой компании. Они никогда меня не подводили, но сейчас…
– Что сейчас? – спросила Поппи.
– «Уайт стар лайн» отдала распоряжения, которые полностью противоречат указаниям представителей профсоюза. «Уайт стар» настаивает, чтобы мы не общались с репортерами. Более того, нам запрещают даже поговорить с родными, которые приехали сюда встречать нас. Нам не выплатят заработанное, если мы нарушим их требования. А еще перед этим мы должны дать письменные показания.
– Я думала, «Уайт стар» – ваша семья, – съязвила Дейзи. – Не знаю, что вы так беспокоитесь.
Поппи крепче стиснула плечи сестры. «Только не сейчас. Нам не нужны свары друг с другом».
– У меня есть семья, – сдавленным голосом ответила мисс Стап и добавила, указывая на остальных членов команды: – У этих людей тоже есть семьи, и они хотят увидеть родных, обнять их…
Голос дрогнул, и она замолчала.
Поппи поняла, что, несмотря на жизнь, проведенную в море, и преданность «Уайт стар лайн», даже у мисс Стап на берегу есть человек, которому хотелось обнять ее. Поппи подумала, что, наверное, из всего экипажа только их с Дейзи на берегу никто не ждет. Уж их отец – точно. Среди людей, столпившихся у трапа, чтобы поприветствовать представителей профсоюза, она разглядела светловолосую голову Салливана. Хоть он и далеко от родного дома, может быть, и его на берегу кто-то ждет?
Дейзи уперла руки в боки и посмотрела в глаза мисс Стап.
– Они уверены, что мы что-то знаем, – заявила она.
– Но ведь это не так, – возразила мисс Стап.
Дейзи склонила голову набок в подчеркнутой задумчивости.
– Возможно, что как раз знаем, только сами об этом не догадываемся.
– Понятия не имею, о чем вы.
– Может быть, мы видели или слышали то, что для нас не имело значения, но если собрать все воспоминания воедино, это даст общую картину.
Поппи улыбнулась. Дейзи редко задумывалась о чем-нибудь кроме собственного удобства, но когда решалась шагнуть за пределы собственных проблем, то оказывалась очень смышленой. И сейчас ее ум работал в правильном направлении. Она, разумеется, была права. Каждый выживший обладал своей частью знания. Если собрать вместе все свидетельства, кто-нибудь, несомненно, сумеет объединить эти фрагменты в одно целое. И что же получится в результате? Будет ли это история благородного самопожертвования перед лицом ужасной трагедии или рассказ о непрофессионализме и панике?
Поппи оставила в покое мисс Стап и нашла себе место в задних рядах толпы выживших, внимавших представителям профсоюза. Трое мужчин говорили по очереди. Хотя их речи были полны страстного желания обнадежить их, Поппи вовсе не ощущала надежды. Мужчины обещали бороться за интересы команды судна. Они утверждали, что юристы будут защищать их во время расследования, которое уже инициировал британский уполномоченный по кораблекрушениям.
Диллон, как всегда, говорил за всех, притом весьма агрессивно.
– Защищать от чего? Мы ничего не сделали. Зачем нам защита?
Старшим среди представителей профсоюза был самоуверенный человек, представившийся Беном Тиллетом. Это был лощеный мужчина с уверенным голосом и живыми карими глазами. По бокам стояли двое его соратников. Они тоже старались говорить убедительным тоном, но им недоставало обаяния Тиллета. Пока шли препирательства между представителями профсоюза и экипажем, Поппи обратила внимание на четвертого человека, который поднялся на борт с лодки. По прямой спине и широким плечам она заключила, что это военный. Хотя на нем был твидовый костюм, она невольно представила себе его одетым в красный мундир с золотыми галунами. У него были темные волосы и глаза. Лицо достаточно симпатичное, но все исчерчено морщинами, свидетельствующими о суровом жизненном опыте. Она видела такие морщины у матери. Мать пыталась прятать их за улыбкой, но Поппи всегда их замечала.
Не обратив внимания на то, что Поппи разглядывает его, незнакомец отделился от остальных и подошел к поручню. Несмотря на осанку и военную выправку, Поппи заметила его хромоту. Мужчина крепко уцепился за поручень, чтобы удержать равновесие на раскачивающемся тендере. Хорошо, что ему не придется долго так стоять – они уже повернули к берегу, держа путь к дальнему причалу.
Тут она одернула себя. С какой стати это ее беспокоит? Ее это совершенно не касается. Наверняка он здесь по каким-то военным вопросам. Возможно, среди экипажа есть дезертиры. Хотя нет – за дезертирами явилась бы военная полиция в форме. Этот человек здесь по другому делу. А вдруг он шпион или диверсант? Она покачала головой, коря себя за собственную глупость. Она слишком долгое время провела в море, не имея возможности поговорить ни с кем, кроме переживших потрясение товарищей по несчастью и страдавшей излишне живым воображением сестры. Сейчас ей нужно сойти на берег, получить жалованье и придумать новый план.
Поппи снова посмотрела на военного, их взгляды встретились. В его лице что-то промелькнуло – как будто узнавание. Но ведь они прежде никогда не встречались! Она наверняка запомнила бы такого мужчину. Он отвел взгляд, осматривая остальных членов экипажа, потом снова посмотрел на нее.
Тендер был уже у самого берега. На конце пирса, расположенного поодаль от остальных и огороженного высоким металлическим забором, показалась пара портовых рабочих. С высоты верхней палубы Поппи видела, как толпа репортеров и родственников припустила бегом по дороге, которая вела к этому причалу. Послышались трели свистков, и фаланга одетых в униформу полицейских принялась теснить толпу, стремительно становившуюся все более буйной.
Пока тендер швартовался, толпа неистовствовала, выкрикивая имена и вопросы.
– Генри! Генри Бейли!
– Мой Альберт с вами?
– «Дейли мейл» заплатит за интервью!
– А наблюдатель, он с вами?
– Почему нам не дают с ними увидеться?! Я привезла детей!
Поппи и Дейзи взяли свои пальто и последовали за остальными членами команды к лестнице, которая вела вниз. Очередь двигалась медленно, потому что многие то и дело останавливались, вглядываясь в толпу в поисках знакомых лиц. Пока они еще находились на верхней палубе, рассмотреть кого-то было проще. Целых десять дней Поппи воспринимала этих людей не как отдельных личностей – отцов, братьев или сыновей, а исключительно как членов экипажа «Титаника», которым посчастливилось остаться в живых. Теперь, когда они махали руками и выкрикивали имена, Поппи увидела в них тех, кем они были на самом деле: людей, зарабатывавших на жизнь себе и своим семьям. Возбуждение рябью прокатывалось по толпе всякий раз, когда кто-нибудь находил знакомое лицо, но Поппи понимала, что на каждую воссоединившуюся семью найдется две, а то и три, в которых один из стульев за столом отныне всегда будет пустовать.
Поппи почувствовала, как кто-то слегка задел ее, пока она ждала своей очереди у трапа. Она обернулась и увидела Салливана. Тот не смотрел на толпу. Все его внимание было сосредоточено на Дейзи. Внезапно он взял у нее из рук сумочку и сказал:
– Позвольте мне ее понести. Не хочу, чтобы вы споткнулись и свернули себе шею так близко от дома.
Дейзи бросила на него странный взгляд, выражение которого Поппи никак не могла разобрать. Затем она тут же покраснела и опустила глаза. Судя по всему, между ними что-то произошло, но Поппи не могла понять, что именно.
Салливан решительно протянул руку и взял сумку и у Поппи.
– Не бойтесь. Я их верну. Все будет в порядке, – сказал он, улыбнувшись обеим сестрам.
Толпа становилась все беспокойнее – ограждение, казалось, вот-вот не выдержит. Полиция в ответ образовала кордон, оставив лишь узкий проход для прибывших. Когда Поппи и Дейзи уже готовились пройти сквозь строй обливающихся потом полицейских мимо обезумевшей толпы, рядом с ними вдруг объявился раненый военный.
– Позвольте мне сопроводить вас, – тихо произнес он.
Дейзи непроизвольно улыбнулась ему.
– О боже! А кто вы? – спросила она.
– Капитан Гарри Хейзелтон, – ответил он. – Я не могу помешать тому, что сейчас происходит, но сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь.
Поппи, всегда смущавшаяся, когда симпатичный мужчина обращался к ней, застыла на месте, загородив дорогу другим членам экипажа, переминавшимся с ноги на ногу за ее спиной.
– Я не понимаю, что происходит. Почему мы здесь?
– Полагаю, «Уайт стар лайн» защищает свои интересы, – ответил Хейзелтон. – Просто идите вперед. Но не поднимайте головы. Едва ли вы хотите, чтобы ваши фото оказались во всех газетах.
Поппи и Дейзи зашагали дальше, а капитан, прихрамывая, пошел рядом с ними.
– А мы можем отсюда как-то ускользнуть? – Дейзи даже не пыталась понизить голос.
– К сожалению, нет ни малейшей возможности, – ответил их спутник. – Причал надежно охраняется.
Оживление на лице Дейзи сменилось страхом.
– Мы арестованы?
– Не думаю.
Поппи, пользуясь преимуществом своего высокого роста, видела, что их ведут в железнодорожный зал ожидания. Она надеялась, что это означает, что их отвезут на поезде в Саутгемптон.
– Вам помочь отыскать багаж? – вдруг предложил Гарри.
Поппи не смогла сдержать улыбки.
– У нас ничего нет, – ответила она. – Все пошло ко дну вместе с судном.
– Но нам дали одежду в Нью-Йорке, – перебила ее Дейзи. – Наши сумки у Салливана.
– У Салливана?
Дейзи указала на светловолосую голову кочегара, возвышавшуюся над толпой.
– Он кочегар. Из Австралии, – тут она понизила голос: – Думаю, он – преступник.
Поппи не удержалась и выступила в защиту Салливана.
– Сколько раз я тебе говорила, Дейзи? Не все австралийцы – преступники.
– Мне забрать сумки у него? – спросил Гарри.
– Думаю, он вернет их сам, – ответила Поппи. – Уверена, он – не преступник. К тому же там нет ничего, что могло бы его заинтересовать.
– Говори за себя, – мрачно буркнула под нос Дейзи.
Они медленно плелись вперед, подгоняемые напором людей, пока не оказались перед входом в здание. Поппи увидела, что вместо обычных скамей в зале ожидания расставлены складные столы и стулья. Заглянув в соседнюю открытую дверь, она с тревогой заметила другой зал, в котором рядами были расставлены армейские походные кровати. Может быть, официально они и не были под арестом, но Поппи не оставляло ощущение, что они стали узниками.
У дверей стоял полицейский в форме, усердно сверявший имена со списком. Капитан Хейзелтон остановился рядом с ним, не замечая, что задерживает очередь.
– Что здесь происходит? – спросил он.
Полицейский посмотрел в глаза капитану и, похоже, понял, что говорит с человеком, привыкшим отдавать приказы.
– Мне было дано распоряжение накормить прибывших обедом, – ответил он.
– Я здесь никакого обеда не вижу.
– Я тоже, – пожал плечами полицейский.
– Что еще вам сказали?
– Мы должны держать экипаж здесь до дальнейших распоряжений.
– Что-нибудь еще?
Полицейский ткнул большим пальцем себе за спину.
– Вон там – зал со столами. Никакой еды я там не вижу, зато есть целая прорва юристов. Они здесь, чтобы взять у прибывших письменные показания.
– Предположим, эти дамы не хотят, чтобы их кто-нибудь допрашивал?
– Ну…
– Что «ну»?
– Я должен буду воспрепятствовать их уходу, – полицейский снова смерил капитана взглядом. – Я уполномочен вызвать подкрепление.
– Понимаю, – кивнул капитан.
Не обращая внимания на Дейзи, которая изо всех сил строила ему глазки, он обернулся к Поппи.
– Думаю, вам лучше делать то, что вас попросят, а я тем временем сообщу о создавшемся положении вашему дяде.
– Так вас послал мой дядя? – наконец поняла Поппи.
– Да. Епископ Фординбриджский обратился ко мне, чтобы найти своих племянниц. Я переговорил с нянюшкой Кэтчпоул, которая сообщила, что вы не вернулись из Лондона, и затем…
– А наш отец тоже ищет нас? – прервала Поппи его объяснения.
– Нет. Я, разумеется, беседовал и с ним, но он даже не знал о вашем отсутствии.
Эти слова легли холодным камнем на сердце Поппи. Если Агнес не родит сына, Поппи останется наследницей своего отца, а она ему настолько безразлична, что тот даже не заметил, как они с сестрой исчезли.
– Дамам лучше пройти внутрь, – сказал полицейский. – Они задерживают очередь, и, если будут стоять здесь дальше, возникнут неприятности.
– Да, конечно.
Капитан шагнул вперед, но полицейский выставил руку.
– Вам сюда нельзя, сэр. Вы – не член экипажа.
Капитан спокойно принял отказ. Он ободряюще улыбнулся Поппи.
– Я все подготовлю и вернусь при первой возможности, – сказал он.
Склонив голову в легком поклоне, он ушел.
Взявшись за руки, сестры вошли в зал и сразу заметили, как их знаками подзывает к себе мисс Стап.
– Кто этот человек? – спросила она.
– Вам ведь очень хочется это узнать, верно? – поддразнила ее Дейзи. – Это особенный человек. Его прислали специально за нами.
Мисс Стап озадаченно улыбнулась.
– Тут еще кое-кого прислали специально за вами, – ответила она. – Вон там детектив из Скотленд-Ярда, а женщина рядом с ним – тоже из полиции. Как мне ни печально это говорить, но вас обвиняют в краже.
– Кто? Кто меня обвиняет? – пискнула Дейзи.
– Не знаю, – покачала головой. – Но «Уайт стар» отнеслась к этому обвинению всерьез. Наша репутация на кону.
– Ваш корабль утонул, – укоризненно заметила Дейзи. – Не думаю, что после этого репутацию «Уайт стар» можно испортить еще больше.
Не обращая внимания на Дейзи, мисс Стап повернулась к Поппи.
– Боюсь, вас тоже подозревают, потому что вы сестры и жили в одной каюте. Полиция хочет осмотреть ваши сумки и одежду, которая на вас надета. Они полагают, что краденые вещи могут быть при вас.
Поппи посмотрела на Дейзи и заметила, что лицо сестры побледнело, а сама она, казалось, вот-вот потеряет сознание.
– Какие вещи? – голос Дейзи дрогнул.
– Драгоценности, – ответила мисс Стап. – В частности, драгоценности, принадлежащие мисс Бонелли и ее племяннице. Она утверждает, что послала вас за ними перед тем, как шлюпки были спущены на воду.
Чудесным образом лицо Дейзи обрело прежние краски, и к ней вернулась уверенность.
– Да, она посылала меня, – произнесла Дейзи. – И я едва из-за этого не утонула.
– Мисс Бонелли выдвинула официальное обвинение, – сказала мисс Стап. – Мы во всем разберемся. Где ваши сумки?
Поппи вдруг поняла, что совсем забыла о сумках с подаренной благотворителями одеждой. Где же Салливан, куда он подевался?
Неожиданно Салливан возник рядом с ними и поставил обе сумки к ногам мисс Стап.
– Вот, мисс Стап. Я помог дамам их нести.
Поппи обратила внимание, как он подчеркнул слово «дамы». Но мисс Стап, казалось, не придала этому значения и с подозрением уставилась на кочегара. К ним подошел детектив Скотленд-Ярда в сопровождении полицейского в форме и крупной женщины в черном, официального вида, пальто с ремнем. Женщина одной рукой взяла за запястье Дейзи, а другой – Поппи. Хватка ее была крепкой. У Поппи не было иного выбора, как пойти с ней. Полицейский пошел следом с двумя сумками, а замыкала процессию мисс Стап.
Женщина сурово оглянулась на нее.
– Вам нет нужды идти с нами, – объявила она.
– Это мои горничные, – возразила мисс Стап. – И я несу за них ответственность.
– Это сейчас вы так говорите, – подала голос Дейзи. – А где вы были, когда я едва не утонула?
Поппи пнула сестру в щиколотку. «Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас».
– Я требую, чтобы меня освободили! – воскликнула Дейзи. – И верните мою сумку!
– Офицер досмотрит ваши сумки, а я проведу личный досмотр, – сказала женщина. – Мисс Стап может присутствовать, если пожелает.
Поппи не могла решить, что станет для нее бо́льшим унижением – обыск в отсутствие мисс Стап, вроде как хотевшей их защитить, или ее присутствие при этой постыдной процедуре.
Женщина отвела их в небольшую полутемную дамскую комнату, примыкавшую к залу ожидания. В тесной комнатушке стоял густой запах антисептика, и Поппи содрогнулась от отвращения.
Женщина злобно посмотрела на Дейзи.
– Раздевайтесь, – приказала она.
– Не буду.
– Тогда мне придется сделать это за вас.
Женщина была достаточно крепкой, чтобы осуществить свою угрозу, но до мисс Стап ей было далеко. Старшая горничная встала между ней и Дейзи.
– Вы будете обращаться с моими работниками с должным уважением, – заявила она. – Никому из этих юных дам нет никакой необходимости снимать одежду.
– Верно, – зло буркнула Дейзи. – Нет у меня бриллиантов мисс Бонелли. Я чуть не погибла, пытаясь спасти их ради нее, и вот благодарность. Лучше расспросите о драгоценностях ее племянницу.
Мисс Стап посмотрела на Дейзи.
– Ты хочешь сказать, что драгоценности взяла спутница мисс Бонелли?
– Я бы не стала сбрасывать ее со счетов, – охотно ответила Дейзи. – Она ненавидела старую ведьму.
Поппи жестом попыталась привлечь внимание Дейзи. Сестре удалось заронить семя сомнения, и было бы разумно дать ему спокойно прорасти. Но Дейзи не обратила на нее внимания и беззаботно продолжила:
– Можете обыскать меня, если хотите, но все равно ничего не найдете. На самом деле, лучше было бы обыскать сумки племянницы, а наши оставить в покое.
– Племянница мисс Бонелли сейчас находится в Нью-Йорке, – ответила женщина. – Но, возможно, ею тоже стоит заняться, – добавила она, задумчиво глядя на Дейзи. – Я доложу об этом своему начальству. Но у меня есть приказ. Вы обе должны раздеться.
– Нет, мы не станем раздеваться, – Поппи сама удивилась, насколько резко прозвучали ее собственные слова. – Вы в самом деле считаете, что, если бы мы были ворами, то прибыли бы сюда с крадеными драгоценностями? С гибели «Титаника» прошло две недели, а этого более чем достаточно, чтобы найти сообщника. Мы могли отдать их кому-нибудь на «Карпатии» или кому-то из тех, кто сошел в Нью-Йорке.
– Мне сказали, что она пыталась сойти на берег, – женщина указала на Дейзи.
– Но у нее не получилось, – возразила Поппи.
– А значит, драгоценности все еще могут быть при ней, – торжествующе провозгласила женщина.
– А могут и не быть, – сказала Дейзи. – Может быть, я отдала их кому-нибудь из экипажа «Лапландии».
Поппи с трудом сдержала смех. Если Дейзи продолжит в том же духе, полиции придется обыскать каждого члена экипажа «Титаника», а может быть, и «Лапландии» заодно.
Мисс Стап, судя по всему, пришла к тому же выводу и поспешила встрять в разговор.
– Если вам приказано обыскать этих двух юных дам, вы можете осмотреть их карманы, но не имеете права снимать с них одежду, – она наклонилась ближе к женщине, глядя на нее неожиданно свирепым взглядом. – Вы знаете, что мы пережили? Вы имеете хоть какое-то понятие о том, что творилось на «Титанике»? Что бы ни писали в газетах, они не в состоянии это передать. Со стороны мисс Бонелли было бесчеловечно послать мою горничную обратно за драгоценностями, и все же я верю, что эта девушка рискнула своей жизнью по ее просьбе.
Мисс Стап побагровела, и было очевидно, что она достигла крайней степени ярости. Поппи представить себе не могла, как долго копился этот гнев. Было ли дело только в том, что мисс Бонелли послала Дейзи обратно в затопленную каюту, или вдруг у мисс Стап прорвалось накипевшее за всю жизнь, когда ей приходилось холить и лелеять капризных богатых бездельниц? На всем протяжении пути старшая горничная держала в руках себя и весь свой персонал одной лишь силой воли и, вероятно, рассчитывала, что ее усилия будут вознаграждены. Теперь они вернулись в Англию, но «Уайт стар» все равно решила держать их взаперти. Более того, они оказались в заложниках – им угрожают, что не выплатят заработок, пока все не дадут показания. А не удержат ли его в том случае, если они не скажут того, что хочет услышать от них «Уайт стар»? Получит ли заработанные деньги хоть кто-то из них?
Дейзи поникла, и в ее глазах блеснули слезы.
– Мисс Стап права, – пролепетала она. – Мисс Бонелли заставила меня вернуться. Вместо того чтобы идти к шлюпкам, мне пришлось вернуться в каюту, но я не смогла… я не смогла…
Поппи уставилась на сестру, которой, казалось, изменила обычная изобретательность. Что «не смогла»? Ну же, Дейзи, скажи что-нибудь правдоподобное.
Дейзи вдруг выпрямилась и гневно посмотрела в глаза женщине.
– Я не обязана перед вами отчитываться! Давайте, обыскивайте меня. Можете и сестру обыскать, если хотите. Мне все равно.
Поппи пригляделась к сестре. За маской внезапной покорности Дейзи она уловила тревогу. Дейзи была готова к обыску, она даже была готова к тому, что обыщут ее сестру, но все же что-то ее явно тревожило.
На мгновение Поппи вспомнила, как стояла на палубе портового тендера в Нью-Йорке, а Дейзи, которую только что вытащили из воды, прошептала ей на ухо: «В кармане кое-что есть». Дейзи положила что-то в карман пальто Поппи! А вдруг это были украденные бриллианты? Неужели обвинения мисс Бонелли не лишены оснований?
Поппи глубоко вздохнула, чтобы скрыть тревогу. Дейзи явно не беспокоил осмотр ее карманов, в отличие от ее сумки. Сейчас она превосходно играла свою роль, но Поппи успела это заметить. Сумки были маленькие, и одежды в них не так много. Полицейский уже должен был закончить обыск. Если так, то почему он еще не здесь, чтобы сообщить этой женщине, что нашел то, что искал?
Словно в ответ на ее невысказанный вопрос, кто-то постучал в дверь, сначала тихо, потом, не получив ответа, громко и раздраженно. Женщина обернулась и распахнула дверь. Она невольно отступила, когда в дверях, едва не загораживая весь проем, показался Салливан. К ее удивлению, за спиной австралийца маячил Браун, тот самый стюард из первого класса, который слезно оплакивал утрату одежных щеток из кабаньей щетины.
– Можете отпустить дам, – сказал Салливан.
Но женщину, служившую в полиции, было не так-то просто запугать даже Салливану.
– И не подумаю, – ответила она. – Выйдите.
– Ничё она не крала, – брякнул Браун, от волнения, похоже, забывший джентльменский выговор. – Никто ничё не крал в первом классе.
– Вам-то откуда это знать? – требовательно спросила женщина.
– Все в порядке, – донесся голос откуда-то из-за спины Салливана. – Полагаю, дамы могут выйти.
Салливан отошел в сторону, и все увидели полицейского детектива, стоявшего, сунув руки в карманы, с выражением заученного безразличия на лице.
Поппи оглянулась на мисс Стап. Старшая горничная кивнула.
– Да, полагаю, нам всем лучше выйти. Тут крайне неприятно и тесно. Не знаю, что они используют для дезинфекции, но эта штука слишком сильно воняет.
Женщина в форме вышла в зал ожидания. Поппи увидела, что полицейский закрывает сумки, привезенные ими из Нью-Йорка. Нашли в них что-нибудь или нет? Она не знала, что и думать.
Салливан сложил руки на груди и присел на краешек одного из столов.
– Мистер Браун хочет кое-что сказать. Давайте, Браун.
Поппи не могла не заметить, что Салливан напустил на себя начальственный вид, совершенно не соответствовавший его внешности оборванца.
– Мы с мистером Кроуфордом заперли все каюты первого класса, когда пассажиры пошли к шлюпкам, – начал Браун. – Нам было сказано, что когда они вернутся, то должны найти свое имущество в полном порядке, – он печально покачал головой. – Никто не воспринимал эвакуацию всерьез. Никто не думал, что мы утонем, а мы не хотели неприятностей или воровства.
– И вы можете доказать это, верно? – подсказал Салливан.
– Разумеется! – гордо объявил Браун. – Вам достаточно спросить Викторину, служанку миссис Райерсон. Видите ли, миссис Райерсон точно так же, как эта мисс Бонелли, отправила служанку за шкатулкой с драгоценностями и пледом.
Поппи содрогнулась. Сколько еще этих утонченных дам отправили своих служанок спасать побрякушки?
– Так вот… – продолжал Браун. – Викторина была в каюте, собирала вещи, а Кроуфорд запер дверь, не зная, что она внутри, и пошел дальше закрывать двери. Ей повезло, что я услышал крики и выпустил ее. Я уверен, она готова подтвердить это под присягой. Поэтому, даже если бы эта горничная поступила так, как ей было сказано, и вернулась, она не смогла бы попасть в каюту. Все каюты первого класса были заперты.
Поппи посмотрела на сестру. Дейзи ничего не говорила о запертой двери. Вмешательство Салливана спасло их, но история все же не так проста, как кажется. Так или иначе, Поппи нужно будет вытянуть правду из Дейзи, но не здесь и не сейчас.
Детектив из Скотленд-Ярда подошел с двумя небольшими сумками, содержавшими пожитки Поппи и Дейзи.
– Ничего нет, – сказал он.
Поппи уловила на лице Дейзи удивленное облегчение. Она этого не ожидала. Значит, в сумке все же что-то было.
– Судя по всему, мисс Бонелли ошиблась, – подытожила мисс Стап.
– Видимо, да, – кивнула женщина.
– Нам следует потребовать извинений, – Дейзи с победной улыбкой посмотрела на Поппи. – Я настаиваю! Нас оскорбили!
– Нет, – прошептала Поппи, оттаскивая сестру от детектива. – Можешь ты хоть раз в жизни помолчать?
– Но ты не понимаешь…
– Я все прекрасно понимаю, – прошипела Поппи. – У тебя в сумке точно было что-то такое, чего стоило опасаться. Возможно, и не драгоценности мисс Бонелли…
– Да не брала я их! Клянусь!
– В общем, что бы там ни было, сейчас ты должна радоваться, что кто-то помог тебе выбраться из очень затруднительного положения.
– Да, мистер Браун…
– Мистер Браун – это только половина дела, – заметила Поппи. – Кто-то еще помог тебе с тем, что лежало в сумке.
– Кто?! – воскликнула Дейзи, вдруг разозлившись. – Кто копался в моей сумке?!
Поппи посмотрела в другой конец зала и увидела прислонившегося к стене Салливана.
– Я думаю, это мог быть только один человек, – сказала она.
Салливан стоял, прислонившись к стене зала ожидания. Пока другие члены экипажа слонялись вокруг, жалуясь на судьбу друг другу, представителям профсоюза и вообще любому, кто готов был их выслушать, он не сводил глаз с пары горничных и с полицейских. Он чувствовал себя довольным. Британская полиция никогда не проявляла особой доброты к его семье, и теперь он был рад возможности увидеть, как они упустили из рук верную добычу. Салливан посмотрел на свои ладони, все еще обмотанные бинтами. Задача тайком вынуть предмет из одной из сумок оказалась намного сложнее, чем он предполагал. Ожоги на ладонях начинали подживать, стягивая кожу и не давая свободы действия пальцам. Целебная мазь мисс Джессоп уберегла его от серьезной инфекции, но ему казалось, что его руки уже никогда не будут прежними.
Он поглядел на других кочегаров. Наверняка у них на ладонях тоже хватало ожогов и шрамов. Но им и не нужна мелкая моторика. Отметины на ладонях не мешают держать в руках лопату.
Мисс Стап теперь была увлечена беседой с полицейским детективом и сопровождавшей его женщиной. Пусть старшая горничная и была сухая как палка, но она превращалась в тигрицу, когда речь шла о защите ее подчиненных. Она немного ослабила поводья, пока экипаж был пассажирами на «Лапландии», но теперь, когда они вернулись на сушу, явно была готова восстановить правила. Стайку горничных и работниц ресторана уже вывели из зала, плотно закрыв за ними двери.
Пока мисс Стап разговаривала с детективом, сестры принялись перебирать содержимое сумок. Как и другие члены экипажа, в спасательные шлюпки они садились с пустыми руками, и их личные вещи покоились теперь на дне морском вместе с «Титаником». Однако жители Нью-Йорка щедро пожертвовали пострадавшим одежду, и Салливан краем глаза заметил даже кружевное белье, которое младшая из сестер запихивала обратно в сумку. Озадаченное выражение на ее лице было для него приятной компенсаций за произошедшее в Нью-Йорке. Он покачал головой. Приятной, но недостаточной. Далеко не достаточной. Дейзи! Ее звали Дейзи, и ума у нее было примерно столько же, сколько у полевой маргаритки, в честь которой ее назвали. Ее падение в воды гавани Нью-Йорка спутало все его планы, и теперь он снова в Англии, а человек, разыскать которого он был послан, добрался до Нью-Йорка.
Он вспомнил, как стоял на пороге лондонского дома Джоанны Шарп. Тогда он был превосходно одет – дедушкины средства обеспечили ему возможность достойно выглядеть.
Слуга, открывший дверь, изучив его внешность, решил, что к такому гостю стоит отнестись с должным уважением.
– Прошу прощения, сэр, но хозяйки нет дома.
Джоанна Шарп пыталась ускользнуть от него, но, разумеется, она понимала, что он последует за ней. Ей было не укрыться от мести Салливанов.
– Когда она вернется?
– Нескоро, сэр. Она купила билет на «Титаник» до Нью-Йорка.
Он вспомнил злость и разочарование, терзавшие его в поезде на пути в Саутгемптон.
Неужели она принимала его за дурака? Неужели она думала сбежать от него, уплыв в Америку? Он не просто последует за ней. Он последует на том же корабле.
К тому времени, когда поезд достиг Саутгемптона, гнев утих, и Салливан снова обрел ясность мыслей. Если он купит билет на «Титаник», его имя внесут в список пассажиров, и она узнает, что внук Ричарда Салливана по-прежнему преследует ее. И будет настороже. Под своим именем действовать нельзя, а времени на поиски специалиста, способного создать ему новую личину, у Салливана не оставалось. Он принял решение, едва сойдя с поезда.
Джоанна Шарп наверняка изучит список пассажиров вплоть до самого последнего имени в третьем классе, но вряд ли станет читать список членов команды.
Он взошел на борт последним нанятым в порту. Хорошо, что на «Титаник» срочно понадобился кочегар. Салливан и не подозревал, что стремление деда восстановить справедливость приведет его в самое чрево корабля, где жар столь нестерпим, а воздуха столь мало, что человеку приходится раз в несколько минут вдыхать прохладный воздух через трубу, если он не хочет свалиться с ног от теплового удара или нехватки кислорода. Салливан считал, что ему по силам любой труд, пока не отработал первую вахту, изо всех сил питая сразу четыре топки углем, который уже начинал тлеть.
Внезапный приказ погасить топки кочегары восприняли как долгожданную передышку. Судя по всему, наверху что-то случилось, но едва ли что-то серьезное. Такого на «Титанике» просто не может быть! На несколько блаженных мгновений Салливан прекратил изнурительную работу, а потом… А потом переборка не выдержала, и проблема пожара в угольном бункере решилась раз и навсегда.
Им не требовалось распоряжения офицера, чтобы понять, что пора бежать к трапам. Салливан понимал, что надо попытаться сесть в шлюпку, но он не забыл свою главную задачу. Джоанна Шарп должна выжить.
Перед его глазами все еще стояло ее потрясенное лицо, когда он поднимал ее в шлюпку.
– Ты? – прошептала она.
– Да, я, – подтвердил он.
Он наблюдал за шлюпкой, пока та спускалась дюйм за дюймом к воде, потом развернулся и присоединился к мужчинам, оставшимся на борту. Кто-то из них уже успел напиться. Большинство сдались. Но он сдаваться не собирался.
Салливан встряхнулся, отгоняя воспоминания о той долгой холодной ночи. Теперь он снова в Англии, и нужно придумать новый план. А пока что он наблюдал за горничными, приходившими в себя после общения с полицией.
Ему было жаль, что старшая сестра Дейзи оказалась втянутой в неприятную историю. В этой женщине проступало природное достоинство, и Салливан мог поклясться, что она и понятия не имела, что натворила ее сестра и почему их обыскивают. Затем он стал изучать лицо младшей. Та была явно озадачена. Но при этом явно испытывала облегчение – ведь она ожидала ареста, но полиция не нашла улик. И, похоже, была так потрясена своим спасением, что до сих пор не осознала, кому она им обязана. Даже не смотрела в его сторону. Что ж, она была не самой смышленой девушкой из тех, кого ему приходилось встречать. Но, надо признаться, одной из самых миловидных. Она напоминала маленькую петарду. Ее кудряшки казались физическим воплощением ее характера, словно кипучая энергия ее безумных мыслей каким-то образом передавалась ее волосам.
Салливан не сожалел о том, что отверг ее предложение в ту последнюю ночь на палубе. Он даже не был уверен, что она сама понимала, что предлагает. Возможно, она видела в нем здоровенного, уродливого, дурно воспитанного кочегара, но он-то знал, кто он такой. И знал, что не относится к числу тех мужчин, которые готовы воспользоваться ситуацией. А ведь на его месте мог оказаться другой мужчина, придерживавшийся совершенно других взглядов.
Ладонь нащупала сверток в кармане. Пора было вернуть Дейзи ее имущество. Тут он себя поправил. Ему было прекрасно известно, что имущество на самом деле не принадлежало Дейзи, но было вполне возможно, что теперь оно не принадлежало никому. Владельцы этих вещей, скорее всего, покоились на дне океана. Они в этом больше не нуждались, а вот ей это еще пригодится.
Он оттолкнулся от стены и неспешно подошел к сестрам.
– Я отнесу ваши сумки, – предложил он.
Высокая и тихая старшая сестра посмотрела на него, и он понял, что она его подозревает. Она не знала точно, что случилась, но понимала, что без его участия дело не обошлось.
Дейзи гневно посмотрела на него.
– Я сама могу нести свою сумку. Спасибо!
– Пусть он несет сумки, Дейзи, – покачала головой Поппи.
– Нет.
– Пусть он несет сумки, – тихо, но твердо повторила Поппи.
Дейзи надула губки и бросила сумку к ногам Салливана.
– Несите, если хотите, – выпалила она и устремилась следом за мисс Стап.
– Не знаю, что вы сделали и зачем, но спасибо, – сказала Поппи.
Радуясь тому, что не придется возиться с застежками на сумке Дейзи, Салливан сунул руку в карман и достал сверток.
– Решайте сами, что с этим делать, – сказал он и вложил сверток в ладонь Поппи.
В бледно-голубых глазах Поппи выступили слезы.
– Что это? Что она натворила?
– Это вы у нее сами спросите, – покачал головой Салливан.
Поппи устало кивнула, утерла слезы и слабо улыбнулась ему, хотя лицо ее было по-прежнему полно печали. Салливан решил, что кто-то ее очень сильно обидел.
Он посмотрел, как она открыла сумку сестры и сунула сверток внутрь, потом взял обе сумки и направился за Поппи через дверь, которая вела на улицу, во дворик, где уже дожидался, пыхтя двигателем, омнибус в сопровождении полицейских машин.
Мисс Стап стояла на платформе с довольным видом, держась за кондукторский вертикальный поручень.
– Садитесь, дамы. Мы едем в гостиницу «Дюк оф Корнуолл». Я не могла допустить, чтобы мы здесь задерживались. В «Дюк оф Корнуолл» нас разместят в номерах, а завтра мы отправимся в Саутгемптон. Поторапливайтесь!
Салливан постоял во дворике, пока омнибус не скрылся из вида, проехав мимо орды родственников и репортеров, толпившихся по обе стороны от дороги за полицейским заграждением. Он сунул руки в карманы и подумал, не пройтись ли немного. Нужно размять ноги после долгого морского путешествия, а потом, может быть, разминка превратится в прогулку, а прогулка – в поход… Но не успел Салливан сделать и нескольких шагов, как путь ему преградила пара полицейских.
Он был пленником. Они все были пленниками. Двор кишел полицейскими, а зал ожидания – юристами. Он подумал о троице представителей профсоюза, которые добились того, чтобы их приняли на портовый тендер. Неужели они в самом деле считали, что смогут как-то изменить ситуацию?
Он понятия не имел, что происходило на следствии в Нью-Йорке, но прекрасно знал, что происходит в Плимуте. «Уайт стар» лихорадочно пыталась спасти свою репутацию. Он подумал о том, какую компенсацию получат члены экипажа, которые готовы сказать то, что от них требовалось, и каким будет наказание для тех, кто будет говорить лишь то, что видел собственными глазами.
Когда Салливан вернулся в здание вокзала, то увидел стоящую в дверях троицу представителей профсоюза. Те о чем-то перешептывались и повернулись к Салливану, заметив его приближение.
– Где вы были?
– Во дворе. Дальше пройти не позволяют. Похоже, мы здесь пленники. Если вы представляете наш профсоюз, то хотелось бы знать, что вы собираетесь с этим делать.
– Сейчас мы почти ничего не можем предпринять, – нахмурился Тиллет. – У этих юристов есть ордера от министерства торговли, в которых говорится, что они подчиняются лорду Мерси, уполномоченному по кораблекрушениям.
– Звучный титул, – произнес Салливан. – Но что это значит для нас? Вы ведь представляете нас, работников, верно?
Тиллет указал на своих спутников.
– Мистер Уиллетс и мистер Кэннон представляют Британский профсоюз моряков. Я здесь как наблюдатель и советник.
– И что же вы посоветуете? – спросил Салливан.
– У нас связаны руки, – ответил Тиллет. – «Уайт стар» не заплатит никому из вас, пока вы не дадите письменные показания, а у меня нет возможности на них повлиять. К сожалению, юристы «Уайт стар» в сговоре с юристами министерства торговли, и все эти письменные показания будут курам на смех. Могу гарантировать, что любого, чьи показания не совпадут с пожеланиями «Уайт стар», даже не позовут на слушания.
– Но мы можем обратиться в прессу, – предположил Салливан. – Рано или поздно им придется нас отпустить, и они не смогут заставить нас молчать.
– Что вы скажете прессе, не имеет значения, – ответил Тиллет. – Газетные статьи по обе стороны Атлантики – не более чем собрание слухов и предположений. Их не станут принимать в расчет, когда дело дойдет до назначения виновных или выплаты компенсации. Кто угодно может сказать репортеру что угодно, но лишь немногие избранные выступят на слушаниях, и все будет зависеть от того, что вы сегодня скажете юристам. Скажете нужное, и вас вызовут. Скажете ненужное, и ваши показания исчезнут. А будете настаивать, то и сами можете исчезнуть.
Салливан покачал головой и, отодвинув плечом профсоюзных вожаков, вошел в зал ожидания. Юридическая система Британии распространилась на все уголки Британской империи, ее колонии и доминионы. Австралийское правосудие, а Салливану приходилось иметь с ним дело, выросло из британской системы точно так же, как правосудие Индии, Канады, Новой Зеландии и многих других стран. Теперь Тиллет утверждал, что «Уайт стар лайн» и министерство торговли были намерены заниматься подлогом и подтасовывать факты, и он ничего не может с этим поделать.
В зале ожидания царила суматоха. Юристы сидели за длинными столами напротив членов экипажа, от которых требовалось рассказать о произошедшем. Салливан принялся расхаживать между ними, вслушиваясь в то, что говорят вокруг. Юристы не задавали вопросов и позволяли членам экипажа говорить без помех. Они записывали каждое слово, и бо́льшая часть рассказов, как показалось Салливану, была полной ерундой. Ведь он сам через все это прошел, все видел и слышал. Но складывалось впечатление, что другие члены экипажа были на каком-то другом судне. Они были на судне, капитан которого оказался героем, а офицеры проявляли чудеса благородства, и где не было ни паники, ни хаоса, а падение в воду не означало почти мгновенную смерть.
До Салливана доносились обрывки показаний.
– Я видел, как капитан Смит плыл за шлюпкой с маленькой девочкой на руках. «Возьмите ее, а я вернусь на корабль», – сказал он.
– Корабль тонул, и капитан скомандовал: «Спасайся кто может!» До этого он находился на мостике и пускал сигнальные ракеты. Если кто-то скажет, что такой человек мог застрелиться, то это гнусная ложь!
Салливан остановился. Он никогда не слышал, чтобы кто-то упоминал, что капитан застрелился. Юрист продолжал писать.
– Я видел женщину, итальянку, с двумя детьми. Я взял одного из них и уговорил женщину прыгнуть в воду с другим. А сам последовал за ней. Когда я всплыл на поверхность, ребенок в моих руках был уже мертв.
– Я видел, как спускали первую шлюпку. В ней было тринадцать человек: одиннадцать мужчин и две женщины. Трое из них были миллионерами. Один из них был мистер Исмей.
– Я видел, как первый помощник застрелил двух или трех человек, пытавшихся забраться в лодки вне очереди.
– Я провел в воде почти полчаса, пока «Титаник» не скрылся под водой.
Салливан был в изумлении. Он знал, что единственная причина, почему он сам остался в живых, заключалась в том, что ему удалось выбраться из воды на плавающий обломок лестницы. Любой, кто провел бы в воде полчаса, был обречен на гибель и не смог бы оказаться здесь, в Плимуте, чтобы врать юристам.
– Я попытался залезть в шлюпку, но какой-то парень хлопнул меня по голове веслом.
Салливан поморщился от собственных воспоминаний – не меньше тысячи человек в воде и лишь горстка шлюпок. Кто может винить человека, отмахнувшегося веслом, когда он сидит в безопасной шлюпке, а другой человек может ее перевернуть?
– Сэр Космо спросил меня, не хочу ли я курить, и дал мне сигару. Мы продолжили грести. За утопающими мы не возвращались.
Салливан увидел, что юрист замялся. Его карандаш застыл. Он поднял голову и посмотрел на пожилого мужчину, прохаживавшегося по залу и наблюдавшего за работой клерков. Старший кивнул, и его подчиненный продолжил записывать.
«Интересно! Похоже, защита не гарантирована даже аристократам».
Салливан отошел от стола, смешавшись с толпой людей, уже давших показания. Он не нуждался в деньгах, а значит, ему и не было нужды рассказывать юристам то, что ему известно. «Пусть сами выясняют».
Когда омнибус миновал полицейский кордон и оказался за воротами порта, Поппи облегченно вздохнула. Их невзгоды еще не закончились, но наконец-то они оказались на твердой земле, оставив позади предательскую водную стихию.
Другие горничные, даже мисс Стап, восхищенно ахнули, когда омнибус подъехал к великолепному готическому зданию гостиницы «Дюк оф Корнуолл». Серая каменная махина была украшена высокой башней и еще множеством поменьше. В переднем дворе выстроилась шеренга полицейских в полной готовности отразить штурмующих родственников и репортеров, но, судя по всему, место их назначения удалось сохранить в тайне от возможных зевак. Двадцать пять спасенных женщин, одетых в пальто и шляпы, полученные от «Уайт стар» в Нью-Йорке, вышли из омнибуса.
– Наконец-то поживем в первом классе, – выразила общее мнение мисс Джессоп.
– Наши комнаты наверняка окажутся на чердаке, – фыркнула мисс Стап. – Но это лучше, чем спать на полевой кровати в зале ожидания.
Она подхватила сумку и пошла к парадному входу. Остальные женщины, даже Дейзи, последовали за ней, словно цыплята за мамой-курицей.
Поппи не давала воли своим чувствам до тех пор, пока не осталась с Дейзи наедине. Вопреки пророчеству мисс Стап, они оказались не на чердаке. Им выделили просторную комнату с широкими окнами, которые выходили не на порт, а на городские крыши. Поппи несколько минут смотрела в окно, пытаясь найти успокоение в присутствии деревьев, улиц и добротных, надежных зданий. Отсюда темный и опасный океан был совсем не виден, но она знала, что он рядом. Она понимала, что новая встреча с ним неизбежна, как было неизбежно и объяснение с сестрой.
– Я приму ванну, – заявила Дейзи. – От меня разит так, будто я туалеты чистила. В такой гостинице наверняка хорошее мыло, может быть, даже лавандовое. Хорошенько намылюсь, а потом лягу отмокать.
Поппи встала между ней и дверью.
– Ты никуда не пойдешь.
– Я же в ванну! – удивилась Дейзи, протягивая руку, чтобы открыть дверь. – Ненадолго.
Поппи схватилась за ручку и захлопнула дверь.
– Стой на месте!
– Да что с тобой?! – обиженно хныкнула Дейзи.
– Покажи мне это! – приказала Поппи, схватив ее за руку.
– Что показать?
– Сама знаешь.
Поппи поняла, что больше не в силах сдерживать свой гнев. Он возник не сегодня. Это был гнев, копившийся почти каждый день с тех пор, как Дейзи научилась ходить и разговаривать и научилась применять эти навыки, чтобы все время убегать и перечить. Поппи, отчаянно пытавшаяся заменить ей мать, умершую вскоре после рождения Дейзи, изо всех сил старалась воспитывать своевольную младшую сестру и тем самым поставила крест на своем собственном детстве. Для нее вся жизнь заключалась в исполнении капризов Дейзи.
– Ванна нужна не только тебе, – прошипела Поппи. – Я тоже воняю, как туалет садовника в Риддлсдауне.
– Можешь пойти первой, если хочешь, – пожала плечами Дейзи.
Поппи отпустила дверную ручку и схватила Дейзи за плечи.
– Перестань играть со мной в игры!
Дейзи отшатнулась и упала на кровать.
– Эй! Больно же! – удивленно вскрикнула она.
– И будет еще больнее, если не скажешь мне, что ты натворила.
Дейзи посмотрела на нее снизу вверх. Нижняя губка дрогнула, в глазах проступили слезы.
– Нет, – сказала ей Поппи. – Слезами ты не отделаешься. Не выйдет. Ты что-то украла, и я хочу знать, что именно.
Дейзи села и оправила юбку.
– Я не крала драгоценности мисс Бонелли, – заявила она.
– Тогда что ты украла?
– Ничего, – ответила Дейзи, потупив взор и стараясь не смотреть в глаза сестре.
– Если не скажешь… – Поппи занесла руку.
Дейзи испуганно отпрянула назад на кровати, не веря своим глазам.
– Ты не посмеешь!
Поппи едва сдержалась, чтобы как следует не врезать Дейзи. Ей очень хотелось выбить из младшей сестры всю дурь. Это Дейзи во всем виновата! Если бы ей не захотелось сбежать в Америку, они могли бы сейчас сидеть в Риддлсдауне, ожидая рождения брата, который положит долгожданный конец вечному недовольству отца.
Поппи глубоко вздохнула и попыталась взять себя в руки.
– У тебя что-то было в сумке, и мистер Салливан вынул это.
– Так это был он! – вскочила на ноги Дейзи. – Так и знала, что он – преступник! Все австралийцы – преступники, разве не так? Я пойду отыщу его и…
– Мы положили это обратно в твою сумку.
– «Мы»? То есть ты помогла ему? С чего бы? – спросила Дейзи.
– Я не ему помогла, а тебе, – ответила Поппи. – Он вынул кое-что из твоей сумки, чтобы полиция не нашла. Не знаю, как ты его в это втянула, но…
– Нет, – перебила ее Дейзи. – Я его не втягивала. Не хочу иметь с ним ничего общего.
– Почему я должна тебе верить?
– Потому что я – твоя сестра.
– Этой причины недостаточно. Теперь послушай, Дейзи. Я все равно докопаюсь до истины. Ты не пойдешь принимать ванну. Ты останешься здесь, пока я не осмотрю твою сумку и не увижу, что там.
Упрямство Дейзи вдруг улетучилось, сменившись мольбой.
– Я не крала! Для них это уже не имело значения, и они все равно должны были погибнуть!
Поппи открыла сумку Дейзи и вывернула ее содержимое на кровать. Она принялась рыться в ворохе подержанной одежды, пока не нашла сверток, который отдал ей Салливан. Это оказался свернутый в узелок мужской носовой платок. Сверток был увесистый и округлый.
Она взялась за узел.
– Что там, Дейзи?
– Наш билет в Голливуд.
Узел легко развязался, и Поппи разложила содержимое платка на кровати. Ее недоуменному взгляду предстали пара золотых карманных часов, три зажима для денег со сложенными купюрами, горстка украшенных бриллиантами запонок, небольшой бархатный мешочек и несколько золотых перстней-печаток. Ни слова не говоря, она взяла один из зажимов с деньгами и принялась рассматривать сморщенные бумажки – толстую пачку пятифунтовых банкнот Банка Англии. Она посмотрела на Дейзи.
– Это мужские вещи. Откуда они у тебя?
Дейзи, не обращая внимания на вопрос, взяла другой зажим и протянула сестре.
– Американские доллары! – радостно воскликнула она.
– Но откуда они у тебя? Ты их украла?
– Нет, не совсем.
– Не совсем? Что это значит? Кто-то отдал их тебе?
– Не совсем, – пожала плечами Дейзи. – Это уже не важно. Уверена, они все погибли.
– Кто? – продолжала давить на нее Поппи. – Кто погиб?
Дейзи, расслабившись, откинулась на кроватные подушки.
– Все они, – сказала она, разглядывая украшенную бриллиантами запонку. – И перестань хмуриться, Поппи. Ты же знаешь, что я права. Мало кто из мужчин выжил, а таким вещицам не место на дне морском, – она хитро улыбнулась. – Было нелегко высушить бумажные деньги, потому что они были у меня в кармане, когда я упала в воду. Все еще мятые, да? Хорошо, что теперь ты об этом знаешь и я могу разгладить купюры и высушить их как следует.
– Мы должны их вернуть, – покачала головой Поппи. – Мы не можем оставить их себе. Эти деньги могут принадлежать какой-нибудь бедной иммигрантской семье. Они могли откладывать всю свою жизнь, чтобы…
– Ошибаешься, – нетерпеливо возразила Дейзи. – Иммигранты не пользуются зажимами для денег, золотыми часами и бриллиантовыми запонками, – она на секунду уставилась в потолок и задумчиво прикусила нижнюю губу. – Я скажу тебе, что думаю.
– Нет, – ответила Поппи. – Не говори мне, что думаешь. Скажи, что ты сделала, и побыстрее, потому что я должна вернуть все это представителю «Уайт стар», пока тебя не арестовали за кражу.
Дейзи продолжала смотреть в потолок, не проявляя ни нетерпения, ни тревоги – только задумчивость.
– Думаю, – сказала она наконец, – на борту «Титаника» был вор.
Злость Поппи снова выплеснулась на поверхность.
– Разумеется, вор был. Это была ты.
Дейзи покачала головой.
– Нет, не я. Ты слышала, что сказал мистер Браун. Я не могла бы украсть драгоценности мисс Бонелли, потому что каюты были заперты.
– Я говорю не о драгоценностях мисс Бонелли, – фыркнула Поппи. – Я говорю об этом.
Дейзи вскочила на ноги, обняла Поппи за талию и положила голову ей на грудь.
– Кто-то сегодня слишком разворчался, – промурлыкала она, глядя на сестру снизу вверх широко открытыми невинными глазами. – Почему бы тебе не принять ванну? Сразу станет лучше.
– Эту проблему ванна не решит, – сказала Поппи, стоя неподвижно и не пытаясь вырваться из объятий Дейзи.
Как давно кто-то в последний раз прикасался к ней с нежностью? Как давно кто-то в последний раз заботился о ее благополучии? Ей пришлось признаться самой себе: Дейзи, при всех ее эгоистичных проделках, при всей ее несносности, была единственным человеком, который на самом деле любил ее или, во всяком случае, нуждался в ней.
– Просто скажи мне, – устало выдохнула она. – Где ты это взяла?
Дейзи с улыбкой отпустила ее.
– Я знала, – сказала Дейзи. – Я была уверена, что ты меня поймешь. Как ты и говоришь, я их нашла. Думаю, что кто-то добрался до кают первого класса до того, как их заперли. Женские драгоценности найти было бы непросто – они хранятся или в закрытых ящиках комодов, или в чемоданах под замком, но мужчины на ночь оставляют бумажники и кольца на туалетном столике. Я убирала достаточно кают первого класса, так что знаю это наверняка. Думаю, вор пробежался по каютам, подбирая все, что лежало на виду, завязал все это в платок и попытался добраться до шлюпок. Но что-то случилось. Кто-то его остановил. Или он ударился в панику и выронил добычу. Я нашла этот сверток на полу и сначала даже не поняла, что это. Только на «Карпатии» нашла время заглянуть внутрь, – она подняла руки, демонстрируя ладони. – Что я теперь должна делать? Я не знаю, кому эти вещи принадлежат.
Поппи вздохнула. Ей хотелось верить, что Дейзи говорит правду, но в ее рассказе сквозила фальшь. Было ли у вора время пробежать по каютам, собирая все, что лежит на видном месте? Если этот самый вор позаботился о том, чтобы аккуратно завязать все в платок, разве не постарался бы он покрепче держать в руках сверток, чтобы случайно не обронить?
Поппи покачала головой. Правдивость рассказа Дейзи не имела значения. Было ясно, что они не имеют права оставить эти ценности себе и их нужно первым делом с утра вернуть представителям «Уайт стар». Она задумалась. Поверят ли представители «Уайт стар» Дейзи или снова обвинят ее в воровстве?
У Поппи промелькнула мысль, что, возможно, Салливан знает, как поступить. Судя по всему, он весьма неглуп. Эту мысль она тут же отмела. Она ничего не знала об австралийце. Разве можно ему доверять?
Если не Салливан, то, может быть, капитан Хейзелтон? Этот офицер с раненой ногой был предельно вежлив и обещал позаботиться об их безопасности. И епископ ему достаточно доверяет. Судя по всему, капитан Хейзелтон представляет свои услуги в качестве профессионального сыщика, поэтому и обратиться за конфиденциальным советом лучше всего к нему. Возможно, он знает, как найти владельцев украденного, а если не самих владельцев, то их выживших родственников.
От этой мысли ей стало легче на душе. Она найдет капитана Хейзелтона и переговорит с ним с глазу на глаз. Он поможет.
Она улыбнулась Дейзи и схватила одно из пушистых белых полотенец, сложенных в изножье кровати.
– Я собираюсь принять ванну, – объявила она.
После ухода сестры Дейзи осталась сидеть на кровати. Она машинально протянула руку и начала перебирать кучку сокровищ. Бумажные деньги еще немного влажные. Нужно вынуть их из зажима и разложить в один слой. Теперь Поппи знала тайну, и больше нет нужды скрываться. Золотые часы, хоть и довольно броские, не имели гравировки. Их владельцев невозможно определить, поэтому их будет легко продать. А деньги можно просто потратить. Никто не может предъявить свои права на купюры, которые могли попасть к ней откуда угодно. Главную проблему представляла вещица в маленьком бархатном мешочке. Она должна иметь большую ценность, но Дейзи не знала, какую именно. Она видела, как один мужчина пытался застрелить другого, чтобы заполучить эту вещь. Но что это такое? Может быть, Салливан знает? Она подозревала, что ему известно многое. Однажды он уже отверг ее, но она не все ему рассказала. Она не рассказала ему, что у нее есть деньги.
Она откинулась на подушки. Если бы мисс Бонелли не послала ее обратно за драгоценностями, ничего этого сейчас бы не было. Следовало сказать спасибо этой старой ведьме.
Дейзи опоздала – до каюты мисс Бонелли было уже не добраться. Она слишком долго пробивалась навстречу потоку все более встревоженных пассажиров, и теперь вода уже стояла в коридоре, облизывая дверь каюты. Дейзи смело шагнула вперед, решительно войдя в ледяную воду. Стремительный поток норовил повалить ее с ног. Она вцепилась в поручни на стене и смотрела, как вода бурлит у ее коленей. Все кончено – корабль скоро утонет.
Обещанные мисс Бонелли драгоценности вдруг утратили привлекательность. Нужно срочно выбираться на палубу. Нужно найти шлюпку. Мокрые юбки оплетали ноги, и Дейзи поспешила выскочить из воды и открыть служебную дверь, которая должна была привести ее на следующую палубу. Поднимаясь наверх, она оглянулась через плечо. Вода продолжала прибывать, карабкаясь по лестнице следом за ней. Дейзи даже представить себе не могла, что творится на нижних палубах. Что случилось с людьми, которые не обратили внимания на предупреждения стюардов и горничных, с дамами, отказавшимися надевать спасательные жилеты, потому что считали их неподобающими?
Она проскочила мимо богато обставленного салона, по которому пассажиры первого класса когда-то фланировали во всем великолепии, а теперь полностью залитого водой. Корабль погружался в воду носом, и все предметы мебели накренились вперед. Дейзи с трудом преодолела последнюю лестницу, путаясь в мокрых юбках. Наверное, не стоило соглашаться на награду, предложенную мисс Бонелли за спасение драгоценностей из ее каюты. Не согласись Дейзи на уговоры старухи, она уже могла бы сидеть в спасательной шлюпке, но перед обещанием бриллиантов было невозможно устоять.
Дейзи строила большие планы на будущее. Она была рада, что рядом с ней есть сдержанная и рассудительная Поппи, но на старшую сестру было трудно положиться в деле поиска славы и богатства. Поппи считала, что замужество – лучший способ для сестры обеспечить себе спокойную жизнь.
«Найди себе богатого мужа, Дейзи! Ты одной улыбкой можешь очаровать кого угодно. Тебе не обязательно ехать в Америку. Богачей хватает и в Англии».
Поппи не понимала, что спокойная жизнь Дейзи вовсе не интересует. Даже сейчас, когда за ее спиной поднималась вода и освещение начало моргать, Дейзи чувствовала жизнь так остро, как не ощущала никогда прежде.
Она достигла конца лестницы и ввалилась в просторное помещение, обшитое деревянными панелями. Она мгновенно узнала это место. Служебная лестница привела ее в курительный салон первого класса – место, где джентльмены пили и играли в карты подальше от взоров своих супруг.
Она на секунду застыла неподвижно. Они все еще были здесь. Салон был полон мужчин: кто в вечерних костюмах, кто в пальто поверх ночных халатов. На некоторых были спасательные жилеты, но большинство избавилось от них. Атмосфера в салоне ужаснула Дейзи. Тут было последнее убежище тех, кто оставил всякую надежду. Эти мужчины были слишком величественны, чтобы суетиться и бегать в поисках спасения. Они собрались здесь в ожидании неизбежного. Их покорность судьбе была заразительна.
Они пили. Аромат крепкого алкоголя перебивал терпкий запах их страха. На миг ей показалось, что джентльмены отбросили принципы и совершили набег на бар, но потом она увидела бармена. В спасательном жилете поверх формы, он продолжал работать. Хоть ему и приходилось держаться за стойку, чтобы не съезжать, он продолжал открывать бутылки и разливать спиртное по стаканам, которые ему протягивали.
В салоне столы были прикреплены к полу, поэтому они оставались на месте. Четверо мужчин все еще кое-как сидели за столом и пытались играть в карты. Дейзи подозревала, что они были пьяны настолько, что доводы разума на них не действовали. Один из мужчин, судя по всему, оказался в этой шумной пьяной игре победителем и выиграл не только деньги, но и ценности, которые мужчины имели при себе.
Дейзи смотрела на них с отвращением. Неужели за подобного мужчину Поппи и думала выдать ее замуж – мужчину настолько безынициативного, что он скорее упьется до потери сознания, чем выйдет на палубу и попытается выяснить, не найдется ли ему место в спасательной шлюпке. Эти мужчины, чья честь была им дороже жизни, проводили последние минуты перед смертью, пытаясь обставить друг друга в карты.
Она пригляделась к мужчине, собиравшему выигрыш в носовой платок. Это был неприметный человек с редеющими волосами и покатыми плечами, но пальцы у него были быстрые и ловкие. Он выглядел трезвее своих партнеров. В какой-то момент он протянул руку, чтобы забрать со стола маленький бархатный мешочек. Один из мужчин попытался встать и отобрать у него эту вещь, разразившись пьяными криками.
– Нет! Только не это!
Победитель, не обращая на него внимания, положил мешочек в платок. Проигравший уже был на ногах. Он ткнул дрожащим пальцем вперед и что-то выкрикнул с резким гортанным акцентом, из которого Дейзи разобрала всего два слова: «Шулер! Ты шулер!»
Дейзи с отвращением покачала головой. Им всем суждено умереть. Какая разница, если кто-то играл нечестно?
Обвинение одного из них в шулерстве вывело остальных мужчин из оцепенения. Теперь они уже все стояли на ногах, что-то угрожающе выкрикивая. Шулер выхватил пистолет и небрежно повел им из стороны в сторону. «Какая глупость!» – подумала Дейзи. И что остальные могут ему сделать? Сообщат капитану и тот прикажет выбросить шулера за борт? Застрелит ли человек с пистолетом кого-то из них? Это убийство, но кому будет до этого дело?
Победитель, тот, что жульничал, поспешил завязать платок в узел, пока остальные игроки смотрели на него, разинув рты. Дейзи мысленно отчетливо представляла себе все, что находится в узелке, – несколько золотых часов, два или три зажима с деньгами. Она представила себе, что могла бы сделать с таким богатством. Ее заработок горничной был жалкой подачкой, а вот это были настоящие деньги, которые были от нее на расстоянии вытянутой руки. Эти мужчины утонут, но разве деньгам обязательно тоже отправляться на дно морское, где от них никому не будет проку?
Она оглядела салон и остальных мужчин, ожидавших развязки кто стоически, кто с ужасом. Никто не обращал внимания ни на нее, ни на пьяных картежников. Каждый готовился к смерти по-своему, и едва ли не впервые в жизни Дейзи поняла, что ее присутствие на мужчин никак не действует. Корабль содрогнулся, и откуда-то из его недр послышался громкий удар и скрежет. Картежники повалились друг на друга, хватаясь за что попало и размахивая кулаками. Дейзи бросилась вперед и схватила платок. На мгновение она встретилась взглядом с шулером. И с тревогой поняла, что он совершенно трезв и в глазах его плещется дикая ярость.
Сжимая платок, она подобрала юбки и выбежала на открытую палубу, где царил хаос.
Приближаясь к шлюпкам, она услышала мужской голос:
– Вот еще одна женщина! Ее можно посадить в четвертую шлюпку к миссис Астор.
Сильные руки вытолкнули ее вперед.
– Следуйте за этими людьми на прогулочную палубу.
Она сунула платок в карман и последовала за потоком бегущих пассажиров, едва не споткнувшись о мальчика, тащившего на поводке собаку. Когда они оказались палубой ниже, вся группа остановилась в ужасе, увидев, что прогулочная палуба застеклена. Отчаяние охватило Дейзи, когда она осознала создавшееся положение. Она слишком долго мешкала. А вот тихая и послушная Поппи уже наверняка устроилась в спасательной шлюпке, завернувшись в теплое сухое одеяло. В душе вспыхнула безрассудная злость. Будь на все воля сестры, у них не было бы ничего, кроме жалких грошей, которые обещала заплатить «Уайт стар лайн», а этого бы никак не хватило, чтобы добраться до Калифорнии с шиком. Почему Поппи всегда осторожничает? Почему именно Дейзи всегда приходится рисковать?
Экипажу удалось наконец открыть окна, но корабль уже сильно накренился, и спасательная шлюпка, раскачивавшаяся на талях, висела слишком далеко от борта. Офицер приказал экипажу складывать в стопку шезлонги, чтобы устроить из них мостки к шлюпке. Мальчик хотел взять с собой собаку, а мистер Астор хотел сесть в шлюпку вместе с женой, потому что она была в положении. Они что, так и будут стоять здесь всю ночь и спорить, пока корабль не утонет? Она увидела, как мальчик со слезами на глазах выпустил из рук поводок, услышала жалобный крик миссис Астор, когда ей сказали, что муж не может ее сопровождать.
Наконец первый человек рискнул ступить на мостки из шезлонгов. Дейзи проталкивалась вперед, когда заметила, что кто-то еще пытается втереться в их группу. Краем глаза она заметила, что это мужчина. А, его все равно не пустят в шлюпку! «Только женщины и дети». Это было благородной глупостью, но сейчас работало в ее пользу. Вновь прибывший, пробираясь сквозь толпу, ткнул ее под ребра. Надо потом подать на него жалобу за грубость! Дейзи обернулась и посмотрела мужчине в лицо. Крик замер у нее в горле. Этот был тот самый шулер, которого она ограбила в курительном салоне. Они встретились взглядами и тут же узнали друг друга. Дейзи отвернулась и стала бешено пробиваться вперед.
Откинувшись на удобные подушки в гостинице «Дюк оф Корнуолл», Дейзи наконец-то смогла расслабиться. Можно больше не беспокоиться и не скрытничать. Поппи наверняка почувствовала, что она поведала ей не всю правду, но зачем ей знать лишнее? Разумеется, Поппи во что бы то ни стало постарается поступить «правильно», но у нее ничего не выйдет. Ей не под силу вернуть деньги пьяницам, игравшим в карты, вместо того чтобы попытаться спастись с тонущего корабля.
Дейзи не могла испытывать к неудачникам ничего, кроме презрения. Возможно, они считали, что положение обязывает их проявить благородство, но с ее точки зрения нет ничего благородного в том, чтобы провести последние минуты жизни в пьяной драке с шулером.
Дейзи протянула руку и взяла бархатный мешочек. Это была необычная вещь. Страх лишиться ее заставил проигравшего потерять хладнокровие. Дейзи раскрыла мешочек и уставилась на довольно невзрачное ожерелье с бриллиантовой подвеской и удивилась, что оно могло кого-то так сильно взволновать. Даже среди семейных реликвий Риддлсдаунов имелись более крупные камни в куда более искусных оправах. Она взяла бриллиант и поднесла его к свету из окна. Кто бы ни гранил этот камень, он явно поленился, а может быть, и просто сдался, обнаружив, что тот имеет изъян – мутное пятно в самой сердцевине. Она убрала ожерелье обратно в мешочек. Возможно, с ним была связана некая сентиментальная история и игрок в последний момент осознал, что вот-вот потеряет нечто более ценное, чем деньги?
Она улыбнулась собственным мыслям. Тот игрок больше ничего не мог осознать. Он поставил на кон свою жизнь и проиграл. Теперь этот человек – лишь помеха судоходству, замерзший труп, который держит на поверхности спасательный жилет «Титаника».
Тоусон стоял на палубе и рассматривал белые утесы и зеленые холмы Англии, проплывавшие мимо, пока «Лапландия» уходила прочь от Плимута. Рано утром его разбудили лязг якорной цепи и внезапная остановка. Он сдержал приступ паники: он не на «Титанике» и они не тонут. Тоусон понимал, что ему придется еще немало побороться с собой, чтобы эта паника не преследовала его всю жизнь.
Он спустился по лестнице на прогулочную палубу первого класса и увидел портовый тендер, пришвартовавшийся к «Лапландии» и принимавший пассажиров. Паника подступила снова, и по лбу заструился холодный пот. Экипаж «Титаника» переходил на тендер. Они покидали «Лапландию»! Тоусон видел толстые пальто и скромные шляпки женщин, стоявших на высокой палубе тендера. Он даже мог различить девушку, у которой была «Матрешка». Куда она отправится? Сможет ли он последовать за ней?
Паника сменилась ужасом, когда он увидел маленькую лодку с желтоватыми парусами, петлявшую перед тендером, словно намереваясь утопить неповоротливое суденышко и отправить всех его пассажиров на дно. Эта девчонка не должна пострадать! Она не может упасть в воду и унести бриллиант вместе с собой на дно бухты!
Он облегченно выдохнул, когда тендер наконец подошел к берегу и команда «Титаника» сошла на причал. По крайней мере, «Матрешка» пока была в безопасности. Но как ему снова отыскать девушку? Нужно немедленно сойти на берег!
Никакие уговоры, убеждения или вспышки гнева оказались не в силах убедить казначея «Лапландии» спустить лодку, чтобы отвезти его на берег. Наконец он понял, что истерическая настойчивость слишком бросается в глаза другим пассажирам, и заставил себя утихнуть. Всю дорогу он старался не привлекать к себе внимания. Он не играл в карты и не общался с джентльменами в баре, питался в своей каюте. Он делал все, чтобы казаться невидимым. Теперь ему тем более не нужно было, чтобы его запомнили.
Большинство других пассажиров покупали билеты из Нью-Йорка в Лондон на обратный рейс «Титаника». Всю дорогу у них было лишь две темы для разговоров: недостаток роскоши на «Лапландии» и судьба «Титаника».
– Такой ужас! Когда я услышал новость, едва поверил!
– На их месте могли оказаться мы. Говорят, капитан безумно любил скорость.
– Пытался поставить рекорд.
– Рисковал жизнями пассажиров!
– Жадность. Самая обыкновенная жадность.
– Все эти люди в воде…
– Представить себе не могу. Наверное, это было ужасно.
Тоусон помалкивал. Он мог при желании рассказать, насколько именно все было ужасно, но на «Титанике» был Тоусон, отчаянный картежник, а не Кеннет Ротерхайт, которым он стал теперь. Никого не волновали его воспоминания. Никто не спрашивал, что ему известно.
Казначей вернулся к своим обязанностям, «Лапландия» подняла якорь и вышла из Плимута. Тоусон постарался успокоить себя тем, что сможет снова отыскать девушку в Саутгемптоне. Экипаж не задержится в Плимуте. Какова бы ни была причина этой высадки, они все равно когда-нибудь вернутся в Саутгемптон за жалованьем. Нужно только подождать.
– Он должен был утонуть. Все было спланировано заранее.
Гарри оторвался от завтрака и посмотрел на двоих мужчин, сидевших за соседним столиком в столовой «Дюк оф Корнуолл».
Говоривший – рыжеволосый мужчина с внушительными, как у моржа, усами – с вызовом посмотрел на собеседника.
– Ты в самом деле напишешь такое? – спросил тот.
– Конечно.
– Редактор поднимет тебя на смех. Они никогда это не напечатают.
Некоторое время мужчины ели молча. Гарри выжидал, внезапно ощутив себя в своей стихии. Он прекрасно знал, как это делается. Много лет он провел на окраинах империи, таясь в лавках и тавернах, прислушиваясь к тихим беседам посетителей. Иногда в их разговорах была одна ерунда, а иногда – нет. Годы научили его просеивать информацию, отделяя зерна от плевел. И сейчас услышанных обрывков беседы было достаточно, чтобы привлечь его внимание. Не отрывая взгляда от тарелки, он продолжал слушать.
Похоже, эти мужчины были репортерами. Если это и в самом деле так, то они оказались намного хитрее орды газетчиков, все еще ожидавшей на вокзале возможности увидеть экипаж «Титаника». Очень немногие знали, что выживших женщин отвезли ночевать в «Дюк оф Корнуолл». А может, остальные решили, что женщины не могут рассказать ничего интересного. Что могут знать об управлении кораблем горничные и ресторанные кассиры? Тем более что их сажали в шлюпки в первую очередь и они спокойно прибыли на «Карпатию», даже не замочив ног. Тут Гарри себя поправил. Не всем удалось не замочить ног. Дейзи, судя по всему, изрядно вымокла. Как это произошло, его не касалось, но это была неувязка в ее рассказе, а неувязки ему не нравились.
Рыжеволосый взял с серебряной тарелки тост.
– Мне не нужно согласие редактора. Я отправлю статью Интеррогантуму. Он знает, что делать.
– Это не журналистика, Дэн, – покачал головой его собеседник. – Ты умножаешь два на два и получаешь пять.
Гарри отложил информацию в папку, которую создал в своей памяти. Рыжеволосого звали Дэн. Кем был его собеседник? Еще важнее – кто такой Интеррогантум и какую газету он представляет?
– Нет, Чарли, – ответил Дэн, и его усы взволнованно дернулись. – Я умножаю два на два и получаю деньги. Это сенсация века. Если мы сумеем доказать, что корабль утопили намеренно…
Чарли, обладатель основательного живота, тут же его перебил.
– И как ты это докажешь? Тут недостаточно просто сказать, что у тебя чутье.
– Это больше чем чутье, – настаивал Дэн.
– Возможно, – кивнул Чарли. – Согласен, тут многое кажется подозрительным, но утверждать, что корабль утопили намеренно, – это уже перебор. «Титаник» столкнулся с айсбергом, и многие видят в этом Божий промысел. Как ты собираешься доказать, что это не так?
– Если бы он не наткнулся на айсберг, то наткнулся бы на что-нибудь другое, – ответил Дэн. – Все это было спланировано.
Стул под Чарли угрожающе скрипнул, когда тот откинулся на спинку и сложил ладони на животе.
– Даже Интеррогантуму нужны хоть какие-то доказательства.
– Нет, не нужны. Я предложу ему провокационную тему, он передаст информацию нужным газетам, а они опубликуют все, что он скажет.
– Интересно, почему? – задумчиво произнес Чарли. – Откуда у него такая власть?
– Не знаю, – ответил Дэн. – И знать не хочу. Он платит наличными и берет все, что я ему приношу. Я еще кое-что слышал. Ты знал, что у Джей Пи Моргана было забронировано место на «Титанике», но он отменил поездку в последний момент?
– Ну и что? – возразил Чарли. – Он – миллионер. Может себе позволить потерять билет. Видно, засел в Париже с какой-нибудь французской малышкой. Это ни о чем не говорит, Дэн.
– Отменил в последний момент! – повторил Дэн. – Говорю тебе, он что-то знал. А как насчет американского посла во Франции? То же самое. Отменил в последний момент. Более того, отказавшихся или не явившихся к посадке оказалось так много, что корабль вышел в море полупустым. До полной загрузки не хватало тысячи пассажиров, а экипаж набирали в самый последний момент. Почему?
– Ты предполагаешь масштабный заговор, – ответил Чарли. – Но его было бы невозможно сохранить в тайне.
– Кто-то мог поверить слухам, – настаивал Дэн. – Большего и не требуется.
– Что ж, – произнес Чарли. – Должен признать, некоторые нестыковки действительно имеются. Во всех этих домыслах может присутствовать крупица истины.
Дэн улыбнулся так широко, что его густые усы затрепетали.
– А нам только это и нужно, разве не так? Всего лишь крупица истины. Остальное сделает Интеррогантум.
– Даже если он тебе не поверит? – спросил Чарли.
– Да какая разница? Мне не нужно ничего доказывать. Он сказал нести ему все, что найду, я так и поступаю. Есть и еще одна вещь, которую я слышал. Тебе понравится.
– Валяй, – сказал Чарли. – Что за вещь?
– Офицеры, – ответил Дэн. – С ними есть одна неувязочка…
– Какая именно?
– В общем, Хэддок, капитан «Олимпика»…
Чарли прервал его взрывом хохота.
– Извини, не сразу понял. Мне сначала послышалось «хот-дог».
Гарри постарался сохранить невозмутимое выражение лица, склонившись над яичницей с беконом. Реплика Чарли была неуместна и невероятно безвкусна, но его желание разрядить обстановку было ему понятно. Газетные репортеры и их читатели уже изнемогали от дурных новостей. Истории, всплывавшие во время американского расследования, были ужасны. Они говорили о некомпетентности и расхлябанности экипажа и выдающейся храбрости или глупости многих богатых джентльменов, согласившихся остаться на борту и утонуть. Если Чарли нашел повод для смеха, Гарри мог ему только позавидовать. Он сам не смеялся уже очень давно.
– Давай без шуток, – натянуто произнес Дэн. – Хэддок – капитан «Олимпика», однотипного с «Титаником». Третьего апреля он отплыл без старшего помощника, потому что Уайлд внезапно перевелся на «Титаник».
– И тебе это кажется подозрительным?
– Перевод его на «Титаник» старшим офицером означал понижение всех офицеров на один ранг, от чего они, уверен, были не в восторге. Потом они выставили за дверь всех младших офицеров и набрали новых.
– Не понимаю…
– С чего это «Уайт стар» вдруг вносить сумятицу в экипаж? – с самодовольной ухмылкой спросил Дэн. – Зачем им понижать в иерархии людей, которые готовили корабль к отплытию?
– Не знаю, – покачал головой Чарли. – Но уверен, что ты мне сейчас расскажешь.
Дэн кивнул и облизал губы.
– Потому что они хотели, чтобы произошли неприятности, – сказал он. – Они знали, что Смит некомпетентен. Он уже несколько раз попадал в происшествия, которых можно было избежать. Когда он выводил «Олимпик» из Саутгемптона, то столкнулся с другим судном, а потом еще пару раз садился на мель. Почему ему доверили командование «Титаником», гордостью их флота? Его должны были отправить на пенсию, но не отправили.
Чарли склонил голову набок, подозрительно глядя на собеседника.
– Даже Интеррогантуму будет трудно такое опубликовать. Где доказательства?
– Мне не нужны доказательства, – улыбнулся Дэн. – Правда тиражи не продает, а вот домыслы – да. Я собираюсь домыслить, что «Уайт стар» поручила командование Смиту, потому что могла позволить себе его потерять. Они знали, что это будет его последнее плавание.
Чарли замотал головой.
– Это было его последнее плавание, потому что он утонул вместе с кораблем, но никто не мог спланировать, что это произойдет.
Дэн наклонился вперед и понизил голос.
– Я бы не был в этом так уверен. Если бы все пошло по плану и «Титаник» утонул, не оставив свидетелей, все можно было бы свалить на бездарность Смита. Он постоянно ошибался и был на грани отставки. А теперь взял и врезался в айсберг. Все – дело закрыто.
– Не пройдет, – сказал Чарли. – Даже если то, что ты говоришь о перетасовке офицеров и о людях, отменивших поездку в последний момент, – это правда, то какой в этом смысл? Зачем «Уайт стар» топить «Титаник»?
– А зачем «Уайт стар» держала другое судно неподалеку? – спросил Дэн.
– Какое еще судно? Не могло там никого быть!
– Ты ошибаешься. Выжившие видели его огни. Но оно не пришло к ним на помощь. Просто ждало.
– Мне это не нравится, – фыркнул Чарли. – Не знаю, что за игру ведет этот Интеррогантум, но наша работа – сообщать новости, а не слухи. Я не хочу в этом участвовать.
– Ты упускаешь отличную возможность, – предупредил его Дэн. – Я загребу кучу денег, а ты так и будешь шататься по пабам на Флит-стрит, изображая из себя неподкупного репортера.
– Лучше уж протирать штаны в «Чеширском сыре», чем торговать враньем, – заявил Чарли. – У меня есть принципы, и я не опущусь до откровенной лжи.
– Как знаешь, – сказал Дэн, наливая себе чашку чая.
Гарри, чей завтрак уже остыл, последовал примеру репортера и тоже налил себе чаю. Он был почти уверен, что Чарли прав, а Дэн несет чепуху, но опыт подслушивания разговоров, не предназначенных для его ушей, научил Гарри впитывать информацию беспристрастно. Позднее он сможет все проанализировать. Сейчас же ему нужно только слушать и запоминать.
Увы, возможность подслушать разговор дальше улетучилась с прибытием Бена Тиллета. Голос профсоюзного деятеля донесся от стойки администратора до столовой, и журналисты замолчали.
– Я прибыл защищать интересы дам! – громко объявил Тиллет.
Гарри не знал, к кому он обращается, но кто бы это ни был, его слух подвергался серьезному испытанию.
– Я протестую! – продолжал Тиллет. – Да, это женщины, но они все равно члены профсоюза, и никто, абсолютно никто не имеет права разговаривать с ними в отсутствие представителя профсоюза!
Гарри показалось, что он слышит тихий голос, отвечающий на воинственные заявления Тиллета. Ответ, каким бы он ни был, только усилил напор Тиллета.
– То есть «Уайт стар лайн» и министерство торговли могут заявиться сюда и попытаться сделать козлами отпущения членов моего профсоюза, но запрещают нам привезти сюда собственных юристов?! Так не пойдет! Я скажу дамам хранить молчание, если меня не будет в комнате. Покажите мне, где они, и поторопитесь. У меня сегодня множество дел. Повсюду проблемы!
Гарри поспешил оставить завтрак. Он проснулся еще на рассвете, ожидая, когда выйдут сестры, чтобы вывести их из «Дюк оф Корнуолл» и сопроводить к дяде. Он предполагал, что все горничные придут утром в столовую, но, судя по всему, они завтракали где-то в другом месте.
Он бросил льняную салфетку на стол, сделал последний глоток чая и поторопился в вестибюль. Он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бена Тиллета сопровождают к двустворчатой двери банкетного зала.
Тиллет обернулся, чтобы отослать портье, и заметил Гарри. Его лицо расцвело от удовольствия.
– Капитан Хейзелтон! Доброе утро! Все еще ждете своих беглянок?
Гарри порылся в памяти, вспоминая все, что говорил Тиллету. Он упомянул, что разыскивает двух членов экипажа, но не говорил, что это девушки, и никогда не утверждал, что они сбежали.
– Откуда вы?..
Тиллет взмахом руки отослал портье.
– Мы сами о себе позаботимся, – сказал он. – Не нужно нас ждать.
Портье удалился, и Тиллет улыбнулся Гарри.
– Ваше задачи здесь были вполне очевидны, – сказал он. – Полагаю, на службе его величества вы действовали куда более скрытно.
– Что я делал на службе его величества, вас не касается, – процедил Гарри сквозь стиснутые зубы.
– Нет, разумеется, нет, – ответил Тиллет. – Я лишь делюсь наблюдением, что было нетрудно догадаться, чем вы заняты. Я видел, как вы сопровождали двух юных дам с тендера на берег, обратил внимание на их походку, поведение, и сразу понял, что это девушки из аристократической семьи. Я не раз встречал юных джентльменов, которые, стремясь избавиться от надоевшей родительской опеки, убегали в море. Но один рейс кочегаром – и они тут же забывали о подобных глупостях и писали письма домой, чтобы им выслали денег на обратный билет в первом классе. Должен признать, прежде не видел, чтобы так поступали девушки, – пожал плечами он. – Что ж, они получили больше, чем рассчитывали, не так ли? Уверен, теперь они готовы вернуться домой.
Гарри покачал головой.
– Я должен сопроводить их к дяде в Фординбридж. – Он покосился на закрытые двери банкетного зала. – Я думал, они дождутся вашего прихода, прежде чем давать показания.
– Профсоюзы еще заставят «Уайт стар» расплатиться за все, – буркнул Тиллет. – Но сейчас у нас связаны руки. Компания не выдает жалованье, а в экипаже нет ни единого человека, который не нуждался бы в деньгах, – тут он ненадолго замолчал. – Кроме, наверное, этих ваших юных дам.
Гарри вспомнил трухлявое великолепие Риддлсдаун-Корта.
– К сожалению, они тоже нуждаются в деньгах, – ответил Гарри.
– Значит, они тоже будут давать показания, – заметил Тиллет. – Ну что ж, пойдем посмотрим, что там происходит.
Когда они вошли в банкетный зал, Гарри сразу принялся высматривать своих подопечных. Леди Пенелопа, или Поппи, как она себя называла, тихо сидела на одном из позолоченных стульев у стены. В центре всеобщего внимания была Дейзи и ее захватывающее описание своих приключений. Молодой канцелярист записывал со всей возможной скоростью, но безнадежно опаздывал за потоком слов, вырывавшимся изо рта Дейзи.
– Все пошло не так, – тараторила она. – Мы были на шлюпочной палубе, где нам приказал находиться мистер Лайтоллер, но потом пришел капитан и…
– Вы точно видели капитана? – спросил канцелярист.
– Разумеется! – нетерпеливо бросила Дейзи. – С чего бы это был не он? Итак, он, то есть капитан, сказал, что мы не должны садиться со шлюпочной палубы. Он сказал, что должны перейти на прогулочную палубу. Понимаете, шлюпка там была, но нам не позволили в нее сесть. Капитан говорил что-то насчет того, что людей слишком много и может оборваться канат, или что-то в этом духе. В общем…
– Вы говорите о шлюпке номер четыре? – уточнил канцелярист.
– Да. Я же вам уже говорила. Поэтому мы все спустились по лестнице, что получилось не очень быстро, потому что миссис Астор опиралась на мужа, а он говорил, что она в положении. Думаю, вы понимаете, что это означает.
Канцелярист кивнул.
– Так вот… – продолжала Дейзи. – Там были миссис Астор со служанкой и няней, был мальчик с эрдельтерьером, и он устроил скандал, когда ему сказали, что собаку придется оставить, – Дейзи ненадолго умолкла и добавила неожиданно тихим голосом: – Это было очень печально.
Канцелярист продолжал писать.
– Итак, мы вышли на прогулочную палубу, и нам пришлось долго ждать, потому что в том месте, куда капитан нас отправил, были закрыты окна. Но разве он не должен был знать об этом? Наверное, должен был понимать, что нам придется выбираться через окна, а я не думаю, что они когда-нибудь раньше открывались, и поэтому возникли большие трудности. Потом спустили шлюпку, что тоже было непросто, потому что она оказалась слишком далеко от борта и пришлось использовать мостик из шезлонгов, по которому нам пришлось ползти, а мальчик все еще плакал из-за собаки, а миссис Астор плакала из-за мужа, и он вел себя вежливо и как истинный джентльмен, хоть и очень хотел сесть в шлюпку вместе с ней.
Дейзи остановилась, чтобы перевести дух, а канцелярист продолжал писать. Гарри показалось, что он успевает записать, наверное, только каждое пятое слово из тех, что слетали с губ Дейзи.
– Когда мы спустились на воду, наш экипаж начал грести вдоль борта судна, чтобы посмотреть, не хочет ли кто-то еще попасть в шлюпку с нижних палуб. С корабля больше на борт не попал никто, но один мужчина подплыл к нам, и мы втащили его в лодку.
– Сколько человек было в шлюпке? – спросил канцелярист.
– Не знаю, – пожала плечами Дейзи. – Человек сорок.
Гарри обратил внимание, что Поппи наклонилась вперед, глядя на сестру с нескрываемым замешательством. Судя по всему, что-то из рассказа Дейзи противоречило тому, что она до этого говорила своей сестре. Гарри с неохотой подавил в себе любопытство. Он был здесь не для того, чтобы выяснить, что происходило на «Титанике». Он должен был отвезти девушек домой.
Мужчина средних лет, чей костюм и авторитетный вид выдавали в нем старшего юриста, подошел и встал за спиной канцеляриста. Он заглянул в записи, потом посмотрел на Дейзи.
– Вы утверждаете, что вам пришлось ползти по мостику из шезлонгов? – спросил он.
– Да, я так и сказала, – кивнула Дейзи.
– Вы что-нибудь слышали о выстреле лота?
– Не понимаю, о чем вы говорите, – покачала головой Дейзи.
– Другие свидетели заявили, что спуск шлюпки номер четыре задержался из-за того, что экипажу пришлось спуститься на несколько палуб, чтобы срубить выстрел механического лота, который мешал спустить шлюпку на воду.
– Да постоянно были какие-то задержки, – буркнула Дейзи. – Вас там не было – вам не понять.
Юрист сложил руки на груди и поджал губы.
– Хорошо, – сказал он. – Мой помощник снял ваши показания, и я прочту их в должное время. Уверен, мы сможем устранить любые расхождения, если обнаружим их.
Насколько показалось Гарри, тон юриста подразумевал, что он вне всяких сомнений найдет расхождения.
– Еще кое-что, – добавил юрист.
– Что? – нетерпеливо спросила Дейзи.
– Некоторые свидетели сообщают об огнях другого судна, – произнес юрист. – Вы видели огни?
Дейзи задумалась над вопросом.
– Я не уверена, – осторожно сказала она.
Юрист покачал головой.
– Так видели или нет? Одно из двух.
– Я слышала об огнях, – ответила Дейзи. – Но не думаю, что там мог быть другой корабль, потому что тогда он спустил бы шлюпки. Разве не так? Если бы там был другой корабль, мы не остались бы в одиночестве.
Канцелярист что-то записал, поднял голову и посмотрел на юриста, а потом на Дейзи.
– Еще что-нибудь?
– Мне было жаль собаку, – с тоской сказала Дейзи. – Мальчику пришлось отпустить поводок, и пес просто стоял и смотрел на него. Он не понимал, что происходит, – она резко встала. – Не хочу больше об этом говорить.
Тиллет шагнул вперед и положил руку ей на плечо.
– Вы больше не обязаны говорить ни слова. Думаю, мы все услышали достаточно.
Гарри бросил взгляд на Дейзи. Канцелярист записал бо́льшую часть ее слов, но Гарри сомневался, что все они правдивы. Возможно, лишь тогда, когда Дейзи говорила о собаке, она на самом деле рассказывала о том, что видела и чувствовала.
Гарри позволили сесть на специальный поезд, который вез выживших членов экипажа «Титаника» из Плимута в Саутгемптон. Сидя рядом с сестрами Мелвилл, он впервые получил возможность спокойно поговорить с ними, но вскоре понял, что они не желают поддерживать беседу. Остальные выжившие, набившиеся в вагон, тоже молчали. Они напоминали Гарри солдат после тяжелого боя. Восьми дней на борту «Лапландии» оказалось недостаточно, чтобы они смогли прийти в себя после пережитого.
Молчание Поппи отличалось тихой невозмутимостью, словно она уже сказала все, что хотела. Дейзи же, напротив, производила впечатление человека, который может многое поведать миру, и только неодобрительные взгляды сестры заставляли ее держать рот на замке.
Гарри ожидал, что по прибытии поезда в Саутгемптон их ожидает шумная встреча, но толпа на платформе безмолвствовала точно так же, как и экипаж «Титаника» в поезде. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы понять причину – здесь не было репортеров. Кто-то наконец додумался до верного решения и не допустил газетчиков. Здесь должен был разыграться последний акт трагедии «Титаника», и многим семьям предстояло лишиться последней тени надежды.
Общественность уже знала имена погибших. Списки были опубликованы в газетах по всему миру. Но человеческая натура заставляла родных цепляться за надежду, что какие-то имена попали в список по ошибке. Это их последний шанс. Выжившие члены экипажа «Титаника» должны были посмотреть в глаза вдовам и сиротам и подтвердить то, что всем было уже давно известно: других выживших нет. Чудес не будет.
Гарри хотел сразу же отвезти своих подопечных в Фординбридж, где он мог бы передать их дяде, но Поппи проявила настойчивость.
– Я пойду с остальным экипажем получать жалованье.
Гарри наблюдал за реакцией Дейзи на слова сестры. Та пребывала в каком-то нервном нетерпении и явно не собиралась добиваться выплаты заработанного.
– Нам не нужны деньги, – заявила она.
Гарри это удивило. С одной стороны, он был убежден, что Дейзи не крала драгоценности старухи, но как тогда объяснить ее поведение? Вероятно, она отказалась от затеи сбежать в Америку.
Но Поппи была непоколебима.
– Я заработала эти деньги, и я их получу.
Пока поезд громыхал по рельсам из Плимута в Саутгемптон, Гарри разглядывал старшую из сестер. На первый взгляд она показалась ему довольно невзрачной. Безусловно, Поппи не обладала яркой притягательностью своей младшей сестры. Но постепенно Гарри начал открывать в ней новые черты. Несмотря на высокий рост, а может быть, и благодаря ему, ее движения были изящны, а лицо излучало спокойное очарование. Ее внешность вызывала в его памяти воспоминания, на которых он не мог себе позволить задерживаться. Не было никакого толку вспоминать изящную фигурку женщины в беловом муслиновом платье, которая однажды за завтраком поведала ему о своем одиночестве и страхе.
Когда поезд остановился на станции, с громким шипением выбросив облако пара, Гарри обратил внимание на реакцию экипажа. Стюарды и палубные матросы остались безучастными, а вот некоторые кочегары заметно вздрогнули. Передернуло даже Салливана, здоровенного светловолосого австралийца. Гарри мог только догадываться, что им пришлось пережить в недрах «Титаника» и какие воспоминания вызвал у них звук сбрасываемого пара.
Чтобы не смотреть на Поппи и не тревожить забытые чувства, Гарри некоторое время изучал Салливана. Австралиец был совершенно не похож на остальных кочегаров. Большинство из них были невысокими и жилистыми, и такое сложение позволяло им легко перемещаться в тесноте машинного отделения, а Салливан наоборот – обладал высоким ростом и широкими плечами. У остальных руки были покрыты шрамами, а на лицах виднелись крошечные точки ожогов от искр, летящих от горящего угля. Руки Салливана были в бинтах, но на лице совсем не было шрамов, если не считать одного рубца на щеке. Такую отметину кочегар не мог получить на «Титанике». Наметанный глаз Гарри сразу определил, что это след от сабельного удара. Если бы он вел следствие по делу о гибели «Титаника», то отметил бы Салливана как человека, которого следовало бы получше расспросить. Впрочем, это было не его дело.
Гарри почти не удивился, увидев Бена Тиллета в первых рядах толпы встречающих. Разумеется, на своей машине профсоюзный лидер легко смог прибыть сюда раньше поезда. Гарри наблюдал, как Тиллет безуспешно пытался как-то упорядочить движение выходящих, когда распахнулись двери вагонов, но даже его авторитет был бессилен против живых эмоций моряцких семей.
Дейзи начала вставать, но Поппи удержала ее.
– Мы подождем, – твердо сказала она. – Дай им немного времени. Мы никого не потеряли, а некоторые из них потеряли все.
Даже Дейзи притихла, глядя на разворачивающиеся перед ней сцены воссоединения семей – на мужей, целующих своих жен, детей, обнимающих отцов. Но рука об руку с радостью неизбежно шла и печаль.
– Твой отец погиб, когда упала труба.
– Больше я твоего брата не видел.
– Я видел, как ваш сын упал в воду.
Салливан вдруг подошел и опустился на сиденье рядом с Дейзи. Гарри решил, что тот слишком уж запросто ведет себя с дочерью графа Риддлсдауна. С другой стороны, Салливан не мог знать положения Дейзи в обществе – он просто пользовался возможностью пообщаться с красивой молодой горничной.
Здоровяк-австралиец улыбнулся Дейзи, что ее неожиданно испугало. Гарри подумал, не стоит ли ему вмешаться. Время для драки едва ли было подходящее, а Салливан явно походил на человека, который не станет избегать возможности помахать кулаками.
Гарри решил проявить терпение. Через несколько минут они сойдут с поезда, и любые проблемы между Салливаном и Дейзи перестанут иметь значение. Они никогда больше не увидятся.
Поппи, наоборот, посмотрела на Салливана с удивительной доброжелательностью. Гарри невольно подумал, что Салливану было бы разумнее сесть рядом с ней и оставить Дейзи в покое.
– Как ваши ожоги, мистер Салливан? – спросила Поппи.
Салливан осторожно пошевелил пальцами.
– Намного лучше. Вы с мисс Джессоп отлично поработали. Возможно, вам стоило бы стать медсестрой.
– Боюсь, это невозможно, – покачала головой Поппи.
– Все возможно, если очень захотеть и быть готовым заплатить нужную цену, – пожал плечами Салливан. – Уж ваша сестра это точно знает, – добавил он, поглядев на Дейзи.
Гарри насторожился. Что тут происходит? Напряжение в воздухе вдруг стало почти осязаемым. Он понимал, что бросить вызов Салливану значило потерпеть поражение, но не мог позволить этому продолжаться. Эти девушки были аристократками, а австралиец… Гарри не знал, что это за человек.
Гарри проклинал травмированное колено, пытаясь найти способ выставить кочегара из вагона не доходя до рукоприкладства. Он оценил шрам на щеке Салливана и задумался на секунду, кто вышел победителем в той схватке. Затем бросил взгляд на Дейзи, и та ответила ему улыбкой. Ему показалось, что за этой улыбкой таится вызов. Вот же маленькая… Он остановился на слове «бестия». Маленькая бестия явно была не прочь посмотреть, как двое мужчин сцепятся из-за нее.
Дверь вагона резко отворилась, и по ступенькам поднялся Бен Тиллет.
– Как же это все печально! – произнес он, садясь рядом с Поппи.
Гарри кивнул.
– Полагаю, не было никаких внезапных сюрпризов?
– Нет, – покачал головой Тиллет. – Список погибших был точен. Если не считать оставшихся в Штатах, все уцелевшие члены экипажа здесь. Сто шестьдесят пять мужчин и женщин.
– Как жаль, – прошептала Поппи. – Было бы замечательно, если бы хоть одна женщина узнала, что ее муж все-таки выжил.
Тиллет кивнул.
– Флаги в Саутгемптоне останутся приспущенными, пока «Уайт стар лайн» не понесет наказание.
– Вы вините компанию, а не Бога? – спросила Поппи.
– Я не знаю, кто виноват, – пожал плечами Тиллет. – Но одно могу сказать точно.
– Что? – лаконично спросил Салливан.
– Мы не позволим американцам принимать окончательное решение, – ответил Тиллет. – Я никогда не был и не буду на стороне руководства, но в одном я с ними согласен: американцы сами не ведают, что творят. Они задают глупые вопросы и ворошат осиное гнездо по обе стороны Атлантики. Я бы не хотел, чтобы «Уайт стар» разорилась и все эти люди лишились работы только для того, чтобы какой-то американский сенатор мог сделать себе на этом имя.
– Такое возможно? – просил Гарри.
– Времена тяжелые, конкуренция высокая, а сейчас еще и шахтеры бастуют, – пожал плечами Тиллет. – Если забастовка затянется, наши суда столкнутся с нехваткой угля, не смогут соблюдать расписание, и тогда маршруты через Атлантику достанутся немцам.
Хоть у него и не было ни малейшего желания провоцировать спор, Гарри хотел до конца разобраться в вопросе.
– Мистер Тиллет, вы – профсоюзный вожак. Разве вы не поддерживаете забастовку шахтеров?
– Я поддерживаю организованные профсоюзы, а не спонтанные несанкционированные забастовки, – ответил Тиллет. – Наши профсоюзы должны научиться работать сообща, а не друг против друга. Забастовка шахтеров – катастрофа для судоходства.
Их дискуссию вдруг прервала Поппи, смотревшая в окно.
– Мистер Салливан, а не пора ли нам сойти с поезда, чтобы получить жалованье? Разве не здесь это должно произойти?
– Она права, – подтвердил Тиллет. – Чтобы избежать недоразумений и не создавать толпу в конторе, казначея прислали прямо на станцию. Вы получите деньги у казначея здесь, если уже дали письменные показания.
– Я не понимаю, почему мы должны выполнять это условие, чтобы получить свои деньги, – фыркнула Поппи. – Мы их заработали. Более того, мы из-за них чуть не погибли.
Гарри заметил, что язвительность Поппи достигла цели и профсоюзный лидер смешался.
– Нас нельзя держать в заложниках ради показаний, – с жаром продолжала Поппи. – «Уайт стар лайн» пользуется тем, что членам команды нужны деньги, чтобы кормить семьи. Почему ваш профсоюз не вмешается и не сделает что-нибудь?
Поппи вскинула голову, встретившись взглядами с Тиллетом, и Гарри неожиданно обрадовался, увидев такой ее пыл за внешним спокойствием.
– Это неправильно, – заявила Поппи. – Они знают, что нищему не приходится выбирать, поэтому и пользуются положением.
– Выбор есть, – ответил Тиллет. – Если кто-то отважится его сделать. Профсоюз бессилен, если его члены не готовы на жертвы.
– Примерно семьсот членов профсоюза принесли в жертву свою жизнь, – возразила Поппи.
– Прошу прощения, – качнул головой Тиллет. – Я не совсем верно выразился. Я хотел сказать, что работники должны быть готовы к риску потерять жалованье, если они выступят против работодателя, а на это готовы далеко не все. Например, полагаю, вы хотели бы получить свои деньги и поэтому дали показания.
Когда Поппи не ответила, Салливан откинулся на спинку сиденья с ленивой улыбкой.
– Возможно, мисс Поппи предпочтет вам не отвечать, – произнес он. – Но я могу ответить за себя. Нет, я не давал показаний.
Дейзи, смотревшая в окно, не проявляя интереса к разговору, обернулась и посмотрела на Салливана.
– И что вы будете теперь делать? – спросила она. – У вас не будет денег, а «Уайт стар» больше не возьмет вас на работу.
– Я что-нибудь придумаю, – подмигнул ей Салливан. – Мне нужно найти судно. Другого способа попасть в Америку я не знаю, если только вы что-нибудь не предложите.
Удостоившись в ответ гневного взгляда Дейзи, он снова обратился к Тиллету.
– Если угольщики бастуют, едва ли будет много судов из Саутгемптона. Возможно, мне придется отправиться во Францию, чтобы найти другой рейс.
– Дело не только в забастовке шахтеров, – сказал Тиллет и посмотрел на Поппи. – Пусть вы и думаете, что профсоюзы делают недостаточно, но мы уже взялись за дело и намерены его продолжить. Более того, мы уже прижали «Уайт стар лайн» к канатам.
Метафора из мира бокса явно озадачила Поппи, но Гарри понял ее прекрасно.
– Случилось еще что-то? – спросил он.
– О да, – Тиллет был не в силах скрыть гордости. – Я бы определенно заявил, что кое-что случилось. «Олимпик», корабль того же типа, что и «Титаник», вот уже пять дней пытается отплыть, но до сих пор так и не ушел дальше Портсмута.
– Из-за забастовки шахтеров? – спросила Поппи.
– Нет-нет. Угля у него достаточно. Судоходные компании закупают уголь везде, где только могут. Говорят, на некоторых судах, идущих из Америки, везут в трюмах мешки с углем. Нет, дело не в угле, а в шлюпках. Люди больше не хотят выходить в море, если спасательных средств на всех не хватает.
Поппи вздрогнула, и Гарри еле удержался, ощутив внезапное желание обнять ее за плечи. Несмотря на жарко натопленный вагон, Поппи вдруг словно задрожала от холода. Он тут же одернул себя. Леди Пенелопа Мелвилл была не из тех девушек, что благосклонно отнесется к прикосновению мужчины, даже если это всего лишь выражение сочувствия.
– Экипаж «Олимпика» узнал, что произошло на «Титанике», и отказывается выходить в море в таких же условиях, – продолжал Тиллет. – Корабль должен был отплыть еще три дня назад, но они объявили забастовку.
– Одних только разговоров о количестве шлюпок недостаточно, – сказала Поппи. – Люди черпают сведения из газет, но там пишут не всё. Мало кто знает, какие отвратительные сцены разыгрывались при попытке спастись, какой хаос царил. Дело было не только в нехватке шлюпок. Некоторые из них были заполнены лишь наполовину. Просто чудо, что вообще кто-то спасся. Только милостью Божьей «Карпатия» подошла раньше, чем мы все погибли.
Гарри вспомнил разговор двух репортеров, подслушанный за завтраком.
– Это было ужасно, – Дейзи захлопала ресницами, глядя на Тиллета, на которого ее чары, похоже, не подействовали. – А те люди на «Олимпике» получили шлюпки, которые требовали? – добавила она после некоторого размышления.
Тиллет сухо улыбнулся ей, и Гарри решил, что профсоюзный вожак раскусил мисс Дейзи.
– «Уайт стар» собрала четыре десятка военных складных лодок, – сказал Тиллет. – Единственная проблема оказалась в том, что, хоть они и были приняты министерством торговли, моряки настояли на том, чтобы осмотреть их самостоятельно. Когда выяснилось, что половина этих лодок – гнилье, они и объявили забастовку. Они просто собрали свои вещи и сошли на берег. Теперь они пикетируют порт, перекрыли в него доступ. Министерство торговли грозится обвинить их в мятеже.
– Разве это возможно? – спросил Гарри. – Это же «Уайт стар лайн», а не Королевский флот.
– На торговый флот распространяются те же правила, – ответил Тиллет. – На судне демократии не бывает.
– Но теперь, раз «Уайт стар» знает, что лодки прогнили, разве они не попытаются найти новые? – осторожно спросила Поппи. – Разве они не заботятся о безопасности людей?
– Судя по всему, нет, – пожал плечами Тиллет.
– Но они беспокоятся о пассажирах, – заметил Гарри. – Они захотят обеспечить безопасность пассажиров.
Еще на закончив фразу, он вспомнил те многочисленные случаи, когда он сам садился на военный транспорт или обычный пассажирский лайнер. Пересчитывал ли он когда-нибудь шлюпки и участвовал ли в шлюпочных учениях? У него возникла мысль, что гибель «Титаника», вызвавшая столь широкий резонанс, должна будет изменить все.
– Северная Атлантика кишит судами, – сказал Тиллет. – Америка – новая земля обетованная. Судоходные компании ставят на то, что произошедшее с «Титаником» никогда не повторится.
– А вы уверены, что мы знаем, что именно произошло с «Титаником»? – спросил Гарри.
Тиллет ответил на вопрос легким кивком головы и взглядом, в котором читалось: «Не здесь и не сейчас», и продолжил:
– «Уайт стар» привезла сотню штрейкбрехеров из Портсмута. Пассажиры взошли на борт, и «Олимпик» вышел из Саутгемптона. Увы, едва он успел дойти до Спитхеда, как пришлось остановиться снова. Судя по всему, до пассажиров дошли слухи о проблеме со шлюпками, и они настояли на том, чтобы лично проверить, будут ли шлюпки держаться на плаву. Они требуют повторных испытаний. А тем временем палубный экипаж побросал свои инструменты за борт и отказался плыть дальше со штрейкбрехерами.
Тиллет довольно улыбнулся.
– Руководству пора бы перестать недооценивать профсоюзы. Мы набираем силу день ото дня. Я очень горжусь нашими ребятами. Важно бороться за свои права, даже если это означает отменить рейс. Боюсь, для вас это не лучшая новость, мистер Салливан. Не знаю, как вы попали на борт в первый раз, но…
– Полагаю, это можно назвать везением, – ответил Салливан, и шрам на щеке придал его ухмылке некоторую загадочность. – Я был в числе двенадцати человек, которых приняли на борт в последнюю минуту, чтобы решить проблему.
– Какую проблему? – вдруг насторожился Гарри.
Салливан покачал головой и показал забинтованные ладони.
– Нас называли «черной командой». Спросите у любого матроса, и он объяснит, что это значит.
– Вот я у вас и спрашиваю.
Салливан бросил на него дерзкий взгляд.
– Я понятия не имею, кто вы. Знаю, что вы приехали встретить этих двух юных дам, но не знаю зачем. Если вы служите в компании, то должны иметь представление, что такое «черная команда», но я ничего вам не скажу, потому что не хочу неприятностей. То, что мне известно, я пока оставлю при себе.
Гарри очень хотелось ответить на вызов Салливана, но стычка с австралийцем означала бы, что ему придется рассказать больше, чем он собирался. Маловероятно, что кочегар когда-нибудь еще увидит Дейзи или Поппи. Ему не было нужды знать, что они – дочери графа Риддлсдауна.
Салливан уже встал. Он сунул руку в карман и вынул листок бумаги, который вручил Поппи.
– Если я вам понадоблюсь, со мной можно связаться по этому адресу.
– Зачем это вы можете нам понадобиться?! – раздраженно буркнула Дейзи. – Я бы сказала – и скатертью дорожка.
– Разумеется, – кивнул Салливан и добавил, обернувшись к Гарри: – Приглядывайте за ней. Она умеет притягивать неприятности.
Изобразив воинское приветствие, он открыл дверь вагона и вышел на платформу.
Поппи развернула бумажку, посмотрела на нее с явным удивлением и убрала в карман.
– И что там? – спросила Дейзи. – Номер его тюремной камеры?
Поппи отрицательно покачала головой.
– Это адрес его банка.
Салливан шел вдоль стены порта, рассматривая стоявшие у причалов корабли. Судя по всему, только один из них готовился к выходу в море. По словам Тиллета, нехватка угля поставила на прикол все роскошные лайнеры. Только один маленький и довольно потрепанный кораблик принимал на борт груз. Разумеется, если других вариантов не будет, можно будет переправиться во Францию и попытать счастья оттуда. Французов забастовка шахтеров не затронула. Салливан покачал головой. На это уйдет слишком много времени. Он уже и так сбился со следа, и нужно поспешить.
Он запомнил название парохода – «Филадельфия». Суденышко было невзрачным в сравнении с великолепием «Олимпика» или погибшего «Титаника», но, судя по всему, на борту хватало угля и оно готовилось к отправлению.
Он развернулся и направился к конторам, теснившимся на окрестных улочках, в надежде узнать расписание рейсов. Хотя в обычных обстоятельствах большинство пассажиров планировало путешествия заранее и покупало билеты в Лондоне, Салливан понимал, что сейчас порт погрузился в хаос. Забастовка шахтеров и мятеж экипажа «Олимпика» спутали все планы. Любому, кто захочет срочно попасть в Соединенные Штаты, придется соглашаться на любые условия. А он очень спешил.
Он представил себе, как его дед, теперь обреченный прозябать в кресле-каталке, сидит на широкой веранде старого дома и озирает выжженные солнцем земли овцеводческой фермы Гулагонг. Старик наверняка полагал, что долгожданная встреча уже произошла. Газеты редко доходили до Гулагонга, и даже если дед и узнал о катастрофе «Титаника», то он понятия не имел, что это событие как-то относится к его внуку. Он не мог знать, что Салливану пришлось гнаться за этой женщиной до самого Нью-Йорка и что он все еще не завершил поиски справедливости.
Ему было чуть больше восьми, и он оплакивал смерть отца, когда дед рассказал ему, что теперь семейная миссия ложится на его юные плечи.
Старик закатал рукава и продемонстрировал внуку запястья.
– Видишь, Эрни? Знаешь, что это такое? Смотри внимательно.
Эрни послушно принялся рассматривать глубокие шрамы, охватывавшие запястья деда.
– Знаешь, как появились эти шрамы? – спросил старик.
– Нет.
– Это следы от кандалов, которые я носил, пока меня везли на каторгу. Пять месяцев в море. Пятнадцать человек умерли в пути. Пятнадцать добрых людей, которые не сделали ничего дурного, а просто пытались прокормить свои семьи, умерли в море, и их тела сбросили за борт на корм акулам.
Эрни попытался отвернуться, но дед еще не закончил. Он принялся расстегивать рубашку.
– Могу показать тебе отметины от хлыста. Вот как поступают с нами. С каторжниками.
– Но я – не каторжник, – ответил Эрни.
По морщинистому лицу деда словно пробежала туча.
– Я – каторжник, а значит, и все вы – тоже, – сказал он и широким жестом обвел обширную территорию фермы: – Все, что ты здесь видишь, не имеет значения. Мы все равно каторжники. Как думаешь, почему мы никогда не ездим в город? Не знаю, смогу ли я даже отправить тебя в школу. Знаешь почему?
Эрни покачал головой. Он понятия не имел, что такое город, и не думал, что его могут отправить в какую-то школу.
– Не знаю.
– Потому что я – каторжник.
– А что ты сделал?
– Ничего! – яростно воскликнул дед. – Я ничего не сделал! Это было вранье! Даже судья знал, что это вранье. Он знал, что она все выдумала, чтобы спасти свою репутацию. Если бы он в самом деле ей поверил, меня ждала бы веревка, а не каторга. У ее семьи были деньги, чтобы купить обвинительный приговор, но их было недостаточно, чтобы меня повесили.
Салливан изучал объявления на стенах судоходных контор и понял, что все они говорят об одном и том же: об отменах и отсрочках. Забастовка шахтеров нарушила все трансатлантическое судоходство. В конце концов он нашел объявление о рейсе «Филадельфии» – парохода, который он видел под погрузкой. Это было судно «Американ лайн», которое должно было выйти в Нью-Йорк в полдень 1 мая.
До отплытия придется подождать три дня, но на то, чтобы добраться паромом до Франции и найти другое судно, тоже потребуется время. Здесь и сейчас единственным разумным решением было дождаться «Филадельфии».
Его радовало то, что дед никак не мог знать, что задание еще не выполнено. Иногда ему казалось, что дух Ричарда Салливана незримо присутствует рядом, наблюдая за ним выцветшими, воспаленными глазами и протягивая руки, чтобы показать шрамы от кандалов.
Он бросил взгляд на другую сторону бухты, увидел овец, пасшихся на зеленых холмах. Английские овцы были толстые и ленивые и совсем не походили на тех, что искали пропитание на сухих просторах Гулагонга. Салливану здесь все было незнакомо. Окружающие город холмы и отсутствие горизонта будто сдавливали его обручем. Он был здесь чужим. Все было не так. Он сам был слишком огромен для этой крошечной и пестрой страны. Ему очень хотелось домой, но пока это было невозможно.
«А почему бы и нет? Ты едва не погиб. Разве этого недостаточно? Когда он даст тебе свободу?»
Салливан задумался. Он услышал голос деда, еще сохранивший мягкий девонширский акцент его детства.
«Это никогда не закончится. Мы честно отбыли свой срок, и нам обещали свободу. Но свободы нам не дали. Мы навсегда останемся каторжниками. Ты можешь все исправить. Найди ту женщину и очисти мое имя. Очисти имя нашей семьи. Салливаны – не преступники. Заставь ее признаться во лжи. Я – не насильник, и не я был отцом ее ребенка».
– Собираешься наняться?
Салливан обернулся и увидел ссутуленного старика в грязном твидовом пальто, изучавшего его выцветшими глазами, глубоко сидевшими на его обветренном лице.
– Нет. Думаю, на этот раз я возьму билет.
– Тогда поспеши, – посоветовал старик. – Корабль примет пассажиров второго и третьего класса с «Олимпика», потому что тот в море не пойдет. Все билеты на «Филадельфию» улетят, как только «Уайт стар» вернет деньги, – он посмотрел на обожженные руки и плохо сидящую одежду Салливана. – Ты не похож на человека, который может себе позволить билет. Больше похож на матроса, – он оглядел лицо Салливана. – Этот шрам ты заработал не в кочегарке, но обгорелые руки – другое дело.
– На «Титанике», – сказал Салливан и с удивлением уловил в собственном голосе нотку гордости.
– Ах, черт! – фыркнул старик. – Чертов капитан Смит! Как он мог наткнуться на айсберг?! Я шестьдесят лет провел в море юнгой и матросом, под парусом и под паром, и никогда даже близко не оказывался к айсбергу.
– А у него получилось, – ответил Салливан и отвернулся в поисках конторы «Американ лайн».
Он вспомнил, как шел этой же дорогой 10 апреля, когда искал контору «Уайт стар», чтобы наняться на работу. Тогда он тоже спешил, не желая потерять след женщины, погубившей его семью. Она знала, что он гонится за ней, но она и не догадывалась, что он последовал за ней на «Титаник».
«Теперь знает», – подумал Салливан. Он вспомнил выражение лица женщины, когда сажал ее в шлюпку. Она будет надеяться, что он пошел ко дну вместе с кораблем. Она не подозревает, что жажды мести длиной в три поколения оказалось достаточно, чтобы сохранить Салливану жизнь в ледяной воде и дать ему сил вскарабкаться на обломки лестницы. Он настигнет ее. Это только вопрос времени.
От мыслей о дедовской мести его оторвали громкие голоса. Он повернул за угол и оказался посреди шумной скандирующей толпы. На мгновение ему показалось, что он оказался среди выживших членов команды «Титаника». Они получили жалованье, когда сошли с поезда, а теперь собрались протестовать против того, что с ними случилось?! Он сочувствовал им, как сочувствовал бы любому, кому пришлось пойти на сделку, поступиться принципами ради денег. Он был рад и даже немного горд, что не последовал общему примеру и не дал юристом показаний, которых те требовали. Ему не нужны были те деньги, с которыми была готова расстаться «Уайт стар». Он мог пойти в банк. Аккредитивы были при нем. Бумаги были всегда надежно спрятаны на его теле в водонепроницаемый пакет – чуть подпалившийся, но не так сильно, как его руки и волосы.
Когда он попытался развернуться и уйти, его схватили крепкие руки.
– Давай, приятель! Послушаем, что скажешь ты! Больше спасательных шлюпок! Никаких штрейкбрехеров! Ты ведь с нами, да?
«О да, я с вами. Но не сейчас».
Салливан попытался отступить, поняв, что оказался среди мятежного экипажа «Олимпика». В любой другой день он присоединился бы к их протесту. У них были все основания для забастовки. Никто не должен переживать то, что пришлось пережить ему. Никто не должен гибнуть, как погибли люди в котельных помещениях «Титаника».
Он пытался вырваться из толпы, морщась от боли в обожженных руках. Он ощутил какое-то движение. Толпа сменила направление. Что-то произошло. Он услышал хриплые негодующие крики и пронзительные полицейские свистки.
Нет, этого нельзя было допустить. Он не собирался оказываться за решеткой вместе с бунтующим экипажем «Олимпика». Ему нужно попасть на «Филадельфию».
Чья-то рука схватила его за запястье и потянула в сторону.
– Сюда! Скорее!
Салливан увидел щуплого человека, обладавшего стальной хваткой, разглядел его пышные каштановые усы, задумчивые карие глаза, заостренный нос и решительно выставленный вперед подбородок. Бен Тиллет.
– Оставь меня в покое.
– Я помогу тебе выбраться, – сказал Тиллет.
– Не беспокойся, приятель. Я могу выбраться и сам.
– На «Филадельфию» ты все равно не попадешь.
Салливан остановился, позволяя толпе обтекать его, словно скалу.
– Что тебе об этом известно?
– Я знаю, что за тобой следят.
– Кто?
– «Уайт стар».
Тиллет снова потянул его за руку, но Салливан не поддался.
– Отстань от меня. Я не из твоего профсоюза. Мне не нужна защита. Я отплываю в Америку с ближайшим судном.
– «Филадельфия» – единственное судно, идущее в Америку, и «Уайт стар» за ней наблюдает. Ты не попадешь на борт.
– Попаду, кончено. Я собираюсь купить билет первого класса.
Тиллет отпустил его.
– Ну, попробуй. Ступай в билетную кассу, и увидишь, что тебя там уже ждут.
Полицейские свистки звучали все ближе, и их пронзительные звуки заглушали воинственные кличи мятежников. Пытаясь выбраться из побоища, разыгравшегося в порту, Салливан к раздражению своему отметил, что Тиллет по-прежнему рядом. Вырвавшись, наконец, из толпы, он направился к конторе «Американ лайн». Тиллету пришлось бежать трусцой, чтобы не отстать от длинноногого австралийца, но он держался вровень и не останавливался до тех пор, пока они не вышли к конторе «Американ лайн» и Салливан не остановился как вкопанный.
– Я тебя предупреждал, – сказал Тиллет.
Салливан рассматривал двоих крупных мужчин, прислонившихся к стене у входа в контору. Он оценил ситуацию. Он мог бы ввязаться в драку с обоими и, даже с обожженными руками, побить их. Но что дальше? Едва ли кассир продаст билеты пассажиру, только что оставившему два бездыханных тела на ступеньках у входа. Поэтому Салливан решил отступить. Мужчины не успели его заметить, но без предупреждения Тиллета он выскочил бы прямо на них.
– Что им от меня нужно? – спросил он, обернувшись к Тиллету.
Тот пожал плечами.
– Одно из двух: или они хотят, чтобы ты заговорил, или они не хотят, чтобы ты говорил.
– А больше ничего не можешь сказать? – проворчал Салливан.
– Пока – да. Дай мне несколько часов, и, надеюсь, я смогу что-нибудь выяснить.
– У меня нет нескольких часов.
– Есть, – ответил Тиллет. – «Филадельфия» выйдет в море без тебя, и я знаю, что на этой неделе из Саутгемптона больше не выйдет ни одного судна. Ты должен пойти со мной.
– Почему?
Тиллет посмотрел на него, и в его глазах не было и следа былой задумчивости.
– Я тебе скажу почему, – произнес он. – Потому что самый новый и безопасный корабль «Уайт стар» утонул, и компании грозит банкротство. Потому что погибли очень богатые и влиятельные люди, и их смерть погрузила фондовые рынки в хаос. Потому что погибли полторы тысячи человек, и кто-то должен взять на себя вину за это.
Он замолчал, и Салливан ощутил всю силу его пронзительного взгляда и уверенных слов.
– И потому что они считают, будто ты знаешь, почему это произошло.
Вчера с дневным приливом «Лапландия» вошла в Саутгемптон, и Тоусон поспешил на берег, что снять номер в «Винограде» – старом пабе неподалеку от порта. В баре он заказал тарелку сэндвичей и, когда улыбчивая девушка за стойкой принесла их, приступил к расспросам. Девушка охотно поддержала беседу. Начала она с того, что сообщила, что сегодня ему не стоит даже приближаться к порту, потому что моряки устроили волнения. Говоря об этом, она одобрительно кивнула. Она явно поддерживала их.
– Пожалуй, нет ни одного дома, где не потеряли бы кого-нибудь – родного, друга или соседа – на «Титанике». Это чудовищное преступление! Вот что это такое!
Тоусон впился зубами в сэндвич с ветчиной.
– А вы не знаете, что случилось с выжившим экипажем «Титаника»?
Девушка знала, и по этому вопросу у нее было свое мнение.
– Их сняли с судна в Плимуте, словно преступников. Хотя виноваты не они, а компания «Уайт стар», отправившая этот корабль в рейс. Только никто об этом не станет говорить. Мы ведь прекрасно понимаем, благодаря кому имеем свой кусок хлеба, верно?
Тоусон благоразумно кивнул и решился на новый вопрос.
– А когда они вернутся в Саутгемптон?
– Не раньше завтрашнего дня, – фыркнула девушка. – Как можно их так долго мучить! А их семьи? Те всего лишь хотят получить последнюю весточку о родных. Они хотят знать, как погибли их мужчины. Разве это так много? Мертвых уже не вернуть, но семьям следует знать правду.
Еще несколько вопросов позволили Тоусону выяснить, что по расписанию поезд из Плимута должен прибыть на следующий день в половине четвертого.
– И будем надеяться, что казначей будет наготове. Этим семьям отчаянно нужны деньги.
Тоусон провел ночь в комнате над баром. Некоторое время он не мог уснуть, вслушиваясь в крики бастующих в порту. Он не мог не согласиться с девушкой из бара, что у моряков было более чем достаточно причин для забастовки, но его это не касалось. Его заботила только горничная, обокравшая его, и теперь она скоро окажется в его руках. С этой мыслью он уснул.
В предрассветном сумраке Тоусон проснулся в холодном поту – ему показалось, что в его номер вошли мужчины в темных пальто, но это оказался всего лишь сон. Тоусон растянулся в кровати. Скоро все страхи останутся в прошлом и его жизнь вернется в привычную колею.
Он проспал допоздна, плотно позавтракал и отправился пешком к железнодорожной станции, чтобы встретить поезд из Плимута в половине четвертого. Приближаясь к станции, он ощутил смутную тревогу. Он пришел за полчаса, но станция была безлюдна. Если экипаж «Титаника» должен вот-вот прибыть в Саутгемптон, то наверняка здесь уже должны ждать репортеры. Их не было. Тогда где они? Где родные? Где несчастные дети и рыдающие вдовы? Где эта кудрявая горничная с краденым сокровищем?
Поезд с шипением выпустил облако пара и остановился на путях, словно дракон, готовящийся ко сну. Кондуктор сложил флаги и, сунув их под мышку, прошел вдоль всего поезда, закрывая двери пустых вагонов.
– Эй! – окликнул его Тоусон. – Эй, вы!
– Да, сэр?
– Это поезд в три тридцать из Плимута?
– Да, сэр. Это он. Вы кого-то встречаете? – голос кондуктора лениво перекатывал слог за слогом с незнакомым Тоусону акцентом. – Другого до завтра не будет.
– А экипаж «Титаника»? – спросил Тоусон. – Мне сказали, что они прибудут из Плимута сегодня.
– Верно, сэр. Они и прибыли.
– Нет, не прибыли. Я видел всех, кто выходил, и среди них не было никого с «Титаника».
Мягкость в голосе кондуктора тут же улетучилась.
– А вы их, выходит, знаете, да?
– Конечно.
– Вы хотели с кем-то поговорить?
– Да, хотел.
– Вы ведь американец, верно?
– Да. Только это не твое собачье дело.
– Разумеется, сэр, – кивнул кондуктор. – Как вы и сказали, это не мое собачье дело. Вы репортер, да?
– Нет.
Кондуктор окинул его взглядом с ног до головы, еле заметно приподнял кустистые седые брови и пожал плечами.
– Поезд уже ушел.
– Ты хочешь сказать, что поезд с экипажем «Титаника» уже прибыл?
– Поезд уже ушел, – повторил кондуктор. – Экстренный поезд. Мы в Саутгемптоне решили уважить желание семей и укрыть их от любопытных взглядов.
– Я не ради любопытства, – проворчал Тоусон. – Я рассчитывал кое-кого встретить. Хотел поговорить с одной женщиной, горничной.
Кондуктор кивнул.
– Положили на нее глаз, верно?
– Не твое собачье дело.
– Да, сэр. Это не мое собачье дело. Почему бы вам не уйти? Здесь вам делать нечего.
– Я подам жалобу на твою наглость.
Кондуктор степенно кивнул.
– Что ж, сэр, на мой взгляд, если бы вы действительно были другом этой горничной, она бы сообщила вам, что «Уайт стар» организовала для них экстренный поезд сегодня утром. Здесь уже никого нет – все получили жалованье и разошлись по домам.
На мгновение Тоусон лишился способности мыслить. Не впервые ему пришло в голову, что этот все усиливавшийся туман в голове стал следствием ночи, проведенной на корпусе перевернутой шлюпки по колено в ледяной воде. Две недели прошло с тех пор, как его подняли на борт «Карпатии» с обмороженными пальцами на руках и ногах, согреваемого лишь злостью, и он все еще ощущал последствия.
Он посмотрел на кондуктора. Будет ли нелепо спросить его, не заметил ли он кудрявую горничную с голубыми глазами? Кондуктор был мужчиной и на такую женщину не мог не обратить внимания. Но кондуктор выглядел злым и суровым. Возможно, это и не относилось к Тоусону. Возможно, его просто расстроил вид скорбящих вдов и осиротевших детей. На самого Тоусона это уже не действовало. На борту «Карпатии» и «Лапландии» у него было достаточно времени, чтобы поразмыслить о превратностях судьбы и о том, почему одни спаслись, а другие – нет.
Что ж, нужно поторопиться. Если девчонка добралась до Саутгемптона, то сейчас, наверное, ищет способы продать краденое подороже, и, несомненно, она слишком глупа, чтобы понимать, что попало к ней в руки. Ему нужно выяснить ее имя. Нужен список выживших из экипажа «Уайт стар». Нет смысла терять здесь время. Надо посетить контору «Уайт стар».
Если не считать трагедии «Титаника» и постоянной тревоги из-за забастовки шахтеров, начало мая в этом году выдалось в Лондоне отличным. Гарри открыл окно своей маленькой комнаты в Даличском клубе и вдохнул насыщенный ароматом цветов воздух. В годы сражений с бурами в сухом и пыльном Хайвельде[96] и обучения войск на опаленных солнцем равнинах Индии он скучал по такому утру. Его английская душа томилась по запаху моря и неизменной перспективе дождя – не буйного тропического ливня, а слабого дождика, осыпающего каплями розы и нарциссы и оставляющего за собой россыпи маргариток на зеленых лужайках.
Он отвернулся от окна. «Какая сентиментальная чушь!» Он расправил галстук, застегнул пиджак и спустился по лестнице в столовую клуба. Этим утром традиционную яичницу с беконом сменила тарелка кеджери[97]. Аромат рыбы и карри перенес его в офицерскую столовую в Лакхнау, сидя в которой он увидел идущую через плац молодую жену генерала. Он вспомнил, как белое муслиновое платье обтягивало все более заметный живот. «Теперь она беременна, и он оставит ее в покое. На какое-то время она в безопасности».
Гарри отвернулся от накрытого к завтраку стола. При виде кеджери у него пропал аппетит. Теперь ему хотелось только выпить чашку кофе, а потом… Чем он займется потом? Его первое расследование завершилось удачно. Он вернул обеих беглянок дяде и получил свой гонорар. Где найти нового заказчика? Пожалуй, стоит дать объявление в «Таймс».
Он сидел в глубокой задумчивости, мысленно составляя объявление, когда рядом возник пожилой официант. На вид он казался более усталым и неловким, чем обычно. Гарри подумал, что ему давно пора бы на пенсию.
– Капитан Хейзелтон, вы будете завтракать? Или кеджери пришелся вам не по вкусу?
Гарри обернулся, глянув на блюдо, вызвавшее у него столь сильное отвращение, и покачал головой.
Официант наклонился, чтобы налить кофе в чашку Гарри.
– Повар думал, что вам понравится индийское блюдо.
– Передайте ему мою благодарность за заботу, но я не голоден, – ответил Гарри.
– В таком случае должен сообщить, что в холле вас ожидает посетитель, – произнес официант. – Привести его сюда?
Гарри ощутил неожиданный прилив оптимизма. День грозил вот-вот превратиться в зияющую бездну скуки, но теперь представилась возможность все изменить. Гарри проспал допоздна, и в столовой, кроме него, никого не было. Официант не предложил бы привести посетителя сюда, если бы это явно не был джентльмен. Возможно, новый клиент снова идет к нему прямо в руки.
– Проводите его сюда, – сказал Гарри. – Спросите, не желает ли он кофе.
Спустя всего несколько мгновений Гарри встал, чтобы поприветствовать гостя. Он сразу понял, что человек, решительно вошедший в комнату, когда-то был военным. Не требовалось полкового галстука, чтобы понять, что его посетитель – бывший гвардейский гренадер. Выучка и статус были видны по широко расправленным плечам, прямой спине и надменному виду, когда он осматривал довольно потрепанную обстановку Даличского клуба.
Официант важно приосанился сильнее обычного и торжественно объявил вошедшего:
– Достопочтенный[98] капитан Клайв Бигем.
Завершив представление, официант поспешил принести кофейник с буфета.
Гарри рассматривал посетителя. Они были примерно одного роста, только Бигем отличался очень бледной кожей, в отличие от смугловатого Гарри. У гостя были коротко постриженные рыжеватые волосы и большие усы. Рукопожатие, которым они обменялись, показалось Гарри больше похожим на состязание. Своей хваткой Бигем едва не сломал ему пальцы. Решив, что он не позволит подавить себя никому, даже гвардейскому офицеру, Гарри изо всех сил постарался ответить ему.
Когда первая демонстрация силы завершилась, Гарри указал рукой на кресло.
– Чем могу быть вам полезен, капитан?
Бигем сел и вытянул ноги. С каждым жестом он, казалось, обретал все бо́льшую власть над окружавшим его пространством. Он излучал уверенность.
– Я слышал о вас хорошие отзывы, – произнес Бигем.
– Я стараюсь, – равнодушно ответил Гарри.
«Хорошие отзывы? Что за отзывы?»
Бигем дождался, пока официант нальет кофе, и только потом продолжил.
– Мы с вами занимались одним и тем же делом, – сказал он.
– И что это за дело?
Бигем оглядел комнату и жестом привлек внимание официанта, стоявшего у буфета.
– Будьте добры, оставьте нас наедине, – обратился к нему Бигем. – И позаботьтесь, чтобы нас не беспокоили.
Официант вопросительно посмотрел на Гарри. Несмотря на внушительный вид Бигема, официант не собирался исполнять распоряжения человека, бывшего посторонним в этом клубе. Гарри позволил себе легкую улыбку. Бигем, несомненно, учился в Итоне или Харроу и, вероятно, состоял в одном из престижных клубов, которые гордились бы членством офицера гвардейских гренадер. Но сейчас они были в Даличском клубе, и здесь распоряжался Гарри.
– Вы можете нас оставить, – подтвердил он. – Мы дадим знать, если нам что-то понадобится.
Когда официант скрылся за обитой зеленым сукном дверью, которая вела на кухню, Гарри откинулся на спинку кресла, повторяя позу Бигема, и вытянул свои не менее длинные ноги.
– О каком деле идет речь? – повторил он свой вопрос.
Бигем наклонился поближе.
– Нам обоим доводилось время от времени снимать форму, чтобы защищать интересы империи и его величества, – тихо сказал он. – Мои знакомые очень хорошо отзываются о вашей работе на северо-западной границе. Я больше работал по Персии, Балканам и Оттоманской империи. Я также слышал, что вы общались с некоторыми выжившими с «Титаника».
Гарри кивнул, но не произнес ни слова. Ему вовсе не хотелось подтверждать слова Бигема.
Бигем ненадолго умолк.
«Если он ждет ответа, то он его не получит».
– Мой отец, – произнес Бигем, – лорд Мерси, назначенный уполномоченным по кораблекрушениям, задался целью выяснить, что же произошло с «Титаником». Завтра мы в первый раз соберем комиссию в полном составе.
– Мы? – спросил Гарри.
– Да. Я имею честь быть секретарем комиссии и могу заверить, что мы сделаем все возможное, чтобы добиться истины.
Гарри не смог подобрать подходящего ответа на помпезное заявление Бигема. Насколько он мог судить по увиденному собственными глазами в Плимуте, никто, даже гвардейский офицер, не мог гарантировать, что выжившие с «Титаника» могут искренне рассказать о катастрофе и о том, как они пытались спастись. К тому же он уже начинал сомневаться, что кому-нибудь удастся разобраться в хаосе противоречивых воспоминаний очевидцев.
– Я бы хотел показать вам, что мы подготовили, – сказал Бигем. – И был бы… весьма признателен, если вы выскажете свое мнение.
Это предложение озадачило Гарри. Зачем Бигем пришел сюда и что с того, что у них было общее прошлое в сумеречном мире шпионов и осведомителей? Их пути никогда не пересекались. Бигем работал на окраинах Европы, вдали от тропического мира, где была вотчина Гарри. Теперь вдруг ни с того ни с сего Бигема заинтересовало мнение Гарри по предмету, совершенно не связанному с их работой.
Бигем вскочил на ноги. Каждое его движение было полно энергии и силы.
– Давайте пройдемся, – предложил он. – Вы не пожалеете о потраченном времени.
Гарри подумал о часах безделья, которые его ожидали. Ему и в самом деле некуда было идти, а предложение показалось любопытным. Подозрительным, но любопытным.
Бигем на секунду замер, ожидая ответа Гарри, потом хлопнул себя по бедру.
– Простите, старина. Совсем забыл. Я слышал о вашей стычке с вепрем. Полагаю, вы до сих пор не можете ходить с прежней скоростью. У меня тоже шрамов более чем достаточно. Но тут совсем недалеко.
Гарри подавил вспышку гнева и медленно встал. Он не собирался мериться ранами и принимать снисходительное сочувствие от тошнотворно молодцеватого капитана. Гарри был полон решимости, если понадобится, пройти пешком хоть через весь Лондон, даже если для такой прогулки не будет причин.
Прогулка вдоль Пэлл-Мэлл, как и обещал Бигем, оказалась короткой. Всего через несколько минут, задолго до того, как боль в ноге стала невыносимой, они с Гарри вошли в здание манежа Лондонского Шотландского полка на Бакингем-Гейт.
Манеж был огромен.
– Вот здесь и будут проходить слушания, – сказал Бигем. – В этом чертовом манеже можно устраивать парады под крышей, хотя я и не знаю, кому такое может понадобиться. Гренадеры никогда не ходят строем в помещении.
Бигем с гордостью окинул взглядом помещение и указал на длинные бордовые портьеры, покрывавшие кирпичные стены.
– Акустика здесь ужасная, но мне кажется, портьеры должны решить проблему.
Гарри взглянул на портьеры. Он не знал, способны ли они улучшить акустику, да его это и не интересовало. Он пока так и не понял, зачем Бигем привел его сюда.
– Я распорядился создать обстановку как в зале суда, но без париков и мантий, – сообщил Бигем. – Обойдемся без формальностей.
Гарри осмотрел помещение – от длинной судейской скамьи до рядов скамеек на сотни зрителей. Бигем мог сколько угодно утверждать, что не намерен запугивать свидетелей, но обстановка в помещении говорила об обратном.
Внимание Гарри привлекла огромная модель «Титаника», стоявшая на постаменте перед судьями. Она была двадцать футов в длину.
Бигем с гордостью подошел к ней.
– Масштабная модель, – сказал он. – Показан только правый борт, но это даст комиссии возможность понять, где что расположено, и, конечно же, у нас есть чертежи. Это вовсе не будет похоже на американское позорище, которое Смит устроил ради собственной политической выгоды. Никто не получит выгоды от этого процесса.
Гарри намеренно промолчал, чтобы посмотреть, не поправится ли Бигем.
– Ну, то есть… – наконец произнес Бигем. – Нет, мы не называем это процессом. Это расследование. Мы ограничились всего двадцатью шестью вопросами. Этого будет достаточно, чтобы мы разобрались в том, что произошло. Свидетелей будут опрашивать в равных условиях генеральный солиситор сэр Джон Саймон и генеральный прокурор сэр Руфус Айзекс от имени министерства торговли. «Уайт стар» тоже, разумеется, будет представлена, и мы допустим дополнительно некоторое, но небольшое количество других юридических представителей.
Гарри хорошо помнил решимость Бена Тиллета защищать членов своего профсоюза.
– А профсоюзы? – спросил он.
Бигем пренебрежительно отмахнулся.
– От их имени есть кому выступить, – сказал он. – Ирландец, Томас Скэнлан, член парламента от Северного Слайго. Не такой влиятельный, как остальные, но, говорят, довольно настойчивый.
Гарри оглядел обширное, гулкое помещение манежа и ряды пустых скамей. Завтра все эти скамьи, вне всяких сомнений, будут заполнены людьми. Если верить газетам, каждый житель Британии с нетерпением ждал официального начала этого расследования. По другую сторону Атлантики сенатор Смит по-прежнему терзал офицеров «Титаника» и задавал бесчисленные вопросы выжившим пассажирам первого класса, но в Лондоне собирались поступить иначе.
Он предположил, что никакого определенного решения не получится принять, пока Смит не отпустит офицеров, которых он держал под подпиской, но никто не знал, когда это произойдет. Тем не менее было очевидно, что министерству торговли не терпелось показать свою силу и взять расследование под контроль.
Гарри не мог не отметить, что атмосфера зала внушала почтение и страх, модель тоже производила впечатление, но вот что касается людей, реальных свидетелей…
– Кого вы будете допрашивать? – спросил он. – Бо́льшая часть офицеров погибла, остальные еще в Америке.
– Но у нас есть члены команды, – ответил Бигем.
– Смит задержал у себя всех, кому хоть что-то известно, – покачал головой Гарри. – У него рулевой и наблюдатель…
– Один из наблюдателей, – поправил его Бигем и хлопнул Гарри по плечу. – Поверьте мне, старина. Отец знает, что делает. Видите ли, я сам учился на адвоката, и батюшка научил меня самому важному: оказавшись в суде, никогда на задавай вопросов, на которые не знаешь ответа заранее. И вот тут в дело вступаете вы.
– Ну, наконец-то мы перешли к делу, – заметил Гарри.
– Всему свое время, – сказал Бигем. – Хоть наши солисты и по-прежнему в Вашингтоне, в нашем распоряжении остается хор.
Гарри покачал головой, не понимая логики Бигема.
– Команда судна, – уточнил Бигем. – Согласен, они не могут знать, шел ли «Титаник» слишком быстро для таких условий, или были ли вахтенные офицеры достаточно подготовлены, но они не были простыми зеваками. Каждый из выживших моряков занял место в спасательной шлюпке и получил место в первом ряду, чтобы наблюдать за всем, что происходило дальше, а некоторые также знают, что происходило до столкновения. Никто из механиков не спасся, но некоторые кочегары сумели выбраться. Они смогут рассказать нам, что происходило на нижних палубах.
– Некоторых я видел, – ответил Гарри. – Мне показалось, они до сих пор подавлены.
– Разумеется. Поэтому мы и постарались получить от них показания до того, как они опомнятся или решат поступить так, как им выгоднее. У нас все записано. Так будет лучше.
– Лучше для кого? – спросил Гарри. – Насколько я заметил, членов команды заставили дать показания, задержав оплату до тех пор, пока они не подчинятся.
Бигем отмахнулся.
– Мы не хотели потерять их. Одни из Ирландии, другие из Шотландии. Нам бы потом пришлось собирать их по всем Британским островам.
Бигем широко улыбнулся, еще раз оценивая результаты своих приготовлений.
– Вы – последний элемент в этой головоломке, – сказал он. – Когда я услышал о вашей связи с дочками графа Риддлсдауна…
– Никакой связи нет. Епископ Фординбриджский попросил меня, и…
Бигем поспешил перебить его.
– Для вас это было раз плюнуть, да? После работы, проделанной в Индии, поиски пропавших девчонок, наверное, показались слишком скучными.
Гарри пожал плечами.
– Все стало намного интереснее, когда я выяснил, что они оказались на «Титанике».
Бигем приобнял Гарри за плечи и повел его в дальний конец зала.
– Я слышал, что вы сделали в Лакхнау, – произнес он.
Гарри не ответил. Слишком много чего произошло с ним в индийском Лакхнау. Он понятия не имел, какие слухи могли дойти до гвардейского офицера.
– Жена генерала, – сказал Бигем. – С вашей стороны было чертовски дерзко взять ситуацию в свои руки. Жаль, что все так плохо закончилось. Генерал совершил непростительную ошибку, взяв с собой мемсахиб[99]. Бедняжка была обречена, хотя, должен согласиться, идея найти индийскую повитуху была куда более удачной, чем оставить ее в руках полкового хирурга. Армейские костоправы совершенно бесполезны, когда речь идет о женских делах. Я слышал, генерал отправил ребенка с кем-то в Англию.
Гарри на мгновение был ошеломлен. Больше года он пытался все это забыть, но теперь картина снова стояла у него перед глазами.
Индианки уже смыли кровь и запеленали младенца. Жена генерала лежала неподвижно на кровати, осунувшаяся, мертвенно бледная, со сложенными на груди руками.
– Кто скажет сахибу? – спросила повитуха на хинди.
– Думаю, я, – ответил Гарри. – Он вернется на следующей неделе.
– Это мальчик. Маленький, но сильный.
«И это будет единственное, что генерал захочет знать», – подумал Гарри.
– Я найду ему кормилицу, – сказала повитуха, прижимая младенца к груди.
Гарри не знал, как генерал отнесется к тому, что кормилицей его сына станет индианка. Но не успел он об этом подумать, как прибежал Кардью Уортингтон и сообщил о готовящейся охоте на кабана, и Гарри принял роковое решение ехать с ним.
Бигем, не подозревая, какие мысли терзали Гарри, отвел его в кабинет в дальней части здания и указал на гору бумаг на столе.
– Показания, полученные в Плимуте, – сказал он.
– И чего вы от меня хотите? – спросил Гарри.
Ему не терпелось уйти и остаться наедине с воспоминаниями.
– Я хочу, чтобы вы вернулись на службу правительства его величества, – ответил Бигем. – Именно вы нам и нужны.
Гарри молчал. Мыслями он все еще был в Индии.
– Что-то не так, старина? – нахмурился Бигем.
Вины Бигема тут не было. Никто не знал об отношениях Гарри с женой генерала. «Нет, это не были отношения. Ей было одиноко. Мы просто беседовали о книгах». Гарри тряхнул головой.
– Нет-нет, просто… Нет, все в порядке. Просто не люблю, когда мне напоминают об Индии.
– К этому привыкаешь, верно? – произнес Бигем. – Я тоже это чувствую. Скучаю по старым играм плаща и кинжала. Но, думаю, здесь вы найдете им достойную замену. В этих бумагах зарыта всевозможная информация, и некоторая ее часть опасна. Экипаж сам не знает, что он знает. Вы понимаете, о чем я. Прочитайте то, что они сказали, и разберитесь во всем. Ищите любыми способами, какие пожелаете, и посмотрим, сможете ли вы найти ответы.
– То есть вы хотите, чтобы я нашел ответы на вопросы, в необходимости задавать которые вы не уверены? – с раздражением спросил Гарри.
– Нет, не совсем.
Бигем указал на стул, и Гарри сел, радуясь возможности снять нагрузку с ноги.
Бигем порылся в груде бумаг.
– Я их бегло просмотрел и получил представление о том, что нам нужно, – сказал он, посмотрев на Гарри, как на старого товарища. – Вы ведь понимаете, верно? Сами знаете, как бывает. Иногда это факты, иногда – отсутствие фактов, а иногда – избыток фактов.
Гарри кивнул. Ситуация его заинтриговала. Немногие поняли бы, о чем говорил Бигем, но Гарри прекрасно его понимал. «Шестое чувство». Бигем что-то нашел и теперь хотел знать, получится ли и у Гарри это найти.
– Наше расследование будет довольно прямолинейным, – сказал Бигем. – Уверен, газетчики будут искать скандальные подробности, но наша цель состоит не в этом. Мы уже знаем, что трагедия пробудила в одних людях лучшие качества, а в других – худшие. С этим мы ничего поделать не можем. Сенатор Смит в Америке одержим выяснением скорости судна. Поскольку капитан более не с нами, ему хочется повесить вину за это на Брюса Исмея, президента судоходной компании. Пока он не нашел доказательств того, что Исмей требовал от капитана увеличить скорость выше критической. Однако он уже уничтожил человеку репутацию просто потому, что тот занял место в спасательной шлюпке. Прав был Исмей или нет, но для общества он станет отверженным. К какому бы выводу ни пришли американцы, ущерб уже нанесен.
Гарри попытался себе представить, каково придется Брюсу Исмею после возвращения в Англию. На данный момент он застрял в Соединенных Штатах и был отдан на милость американских газетчиков. Благодаря им он навсегда останется в памяти как тот, кто спас собственную жизнь, когда полторы тысячи человек утонули и замерзли. Возможно, он уже начинал жалеть о том моменте, когда сел в шлюпку. Возможно, ему было бы лучше погибнуть.
Гарри поднял голову.
– Агенты министерства торговли обследовали судно перед выходом в море, – продолжал Бигем. – Оно получило сертификат после испытаний в заливе Белфаст, а потом еще раз – в Саутгемптоне. – Бигем поднял руку, предваряя ответ Гарри. – Я знаю, что вы собираетесь сказать.
– В самом деле?
– Вы собираетесь сказать, что кто-нибудь должен был упомянуть о нехватке шлюпок. Ответ заключается в том, что на «Титанике» были шлюпки в количестве, предписанном законом. Разумеется, их было недостаточно, но это было законно. Шлюпки отношения к делу не имеют.
Гарри покачал головой. Он еще не понимал, нравится ли ему Бигем и можно ли ему доверять, но впервые после Лакхнау его мозг работал в полную силу. Он вспомнил сплетничавших репортеров, беседу которых подслушал в Плимуте. Он понимал, что если заговорит, то обратного пути не будет.
– Я не уверен, что даже айсберг имеет отношение к делу.
– Молодец, – тихо ответил Бигем.
Гарри понадобилось мгновение, чтобы собраться с мыслями. Если Бигем искал ответы, начинать нужно было с самого начала, а для «Титаника» рейс начался с агентов, которые признали его годным к выходу в море.
– Вы говорите, что судно было сертифицировано дважды: сначала – в Белфасте, а потом – в Саутгемптоне. У вас есть основания подозревать, что оно не было готово к выходу в море? Вы предполагаете, что при осмотре что-то было скрыто или упущено?
Бигем разочарованно покачал головой.
– Не думаю, что начинать нужно с этого.
– Почему же? – нетерпеливо спросил Гарри. – Это кажется вполне логичной отправной точкой.
– Потому что у нас нет времени на обстоятельства, не имеющие значения, – ответил Бигем.
– Едва ли можно утверждать, что это не имеет значения, – возразил Гарри.
Бигем понизил тон, словно секретничая с Гарри.
– Мы ведем игру с очень большими ставками, и я не знаю, сколько у нас времени. Вам следует начать с показаний экипажа. Там могут попасться слова, которые не следовало произносить вслух.
Гарри ощутил странный зуд. Он больше не был уверен в том, что от него требуется. У него возникло чувство, будто Бигем ждет от его изысканий конкретного результата, и необязательно правды.
Он вышел в зал и принялся рассматривать макет «Титаника». Корабль был гордостью верфей Белфаста.
– «Уайт стар» никогда не утверждала, что он непотопляем, – заметил Бигем. – Судно было построено с учетом последних достижений в сфере безопасности, но ни один корабль нельзя назвать абсолютно непотопляемым. Этот миф раздули газеты. Когда четыре водонепроницаемых отсека затоплены, остается только одна дорога – на дно.
Гарри провел пальцем вдоль корпуса, ощущая рельеф имитации заклепок.
– Трудно себе представить, чтобы простой скользящий удар айсберга пробил в борту дыру, способную затопить сразу четыре отсека, – задумчиво произнес он. – Вы уверены, что нам не следует начинать с того, было ли судно осмотрено как следует?
– Ставить под сомнение сертификаты – все равно что ставить под сомнение деятельность самой «Уайт стар лайн» и предполагать ее причастность.
– Это не исключено, – ответил Гарри.
Бигем снова приобнял Гарри за плечи. Жест предполагал старое товарищество. Говорил Бигем по-прежнему тихо и доверительно.
– Если все так, как вы говорите, то пассажиры потребуют от «Уайт стар лайн» компенсации.
Гарри безмолвствовал, и это побудило Бигема пояснить свои слова. Со вздохом он убрал руку с плеч Гарри и вытянулся в полный рост.
– Это вопрос безопасности государства, – сказал он.
– Не вижу связи.
– Выплата компенсаций обанкротит не только «Уайт стар лайн», но и Международную торговую морскую компанию. Британия не может себе позволить упустить контроль над трансатлантической торговлей. Мы не можем уступить первенство Германии. Король и государство прежде всего, старина. Боюсь, на горизонте маячит война. Нужно ли еще что-то говорить?
Гарри позволил молчанию продлиться, пока сам пытался разобраться в собственных мыслях. Он начал с простой задачи: отыскать племянниц епископа Фординбриджского. Каким образом это задание могло превратиться в дело международной важности? Почему Бигем решил вдруг сыграть на патриотизме Гарри?
– Мы оба приняли королевский шиллинг, – сказал Бигем.
Гарри понял, что он имеет в виду. Они с Бигемом были солдатами. Они присягали на верность короне, и ранение, поставившее крест на военной карьере, не освобождало его от этой клятвы.
– И в какой же части горизонта маячит война? – спросил Гарри.
– В данный момент – на Балканах, – мрачно ответил Бигем. – Но грядущая война не будет локальной. Заморские владения каждой вовлеченной в нее страны, без сомнения, отойдут победителям, а коли уж дело касается Британии, Германии и Франции, то речь идет о немалой части земного шара. Это будет такая война, каких мы прежде не видели. Война за окончание всех войн.
– И мой вклад в военные усилия будет состоять в чтении показаний экипажа «Титаника»?
– Это может казаться пустячным делом, но, уверяю, это очень важно.
– Что мне искать?
– Не знаю, но уверен, что вы сразу узнаете важную информацию, когда найдете ее.
– А если я что-то найду?
– Остальное предоставьте мне.
Гарри вспомнил усталые лица мужчин и женщин, которые увидел в Плимуте. Он не собирался оставлять их на милость Бигема. Он сделает то, о чем просит Бигем, и прочтет показания, но что с этим делать дальше, будет решать уже сам.
Он улыбнулся Бигему.
– Когда мне приступать?
Бигем пододвинул кипу бумаг на столе к нему.
– Сейчас самое время.
Викарий проводил Поппи в кабинет епископа. Дядюшка Хью сидел за массивным дубовым столом. Он был одет в официальную пурпурную сутану, а за спиной стоял прислоненный к стене епископский посох. Он жестом предложил Поппи сесть.
– Давай сразу перейдем к делу, – сказал он. – Как бы мне ни хотелось, но я не могу себе позволить оставить вас в своем доме. Вы с Дейзи получили пару дней отдыха, и, полагаю, пришло время вам вернуться в Риддлсдаун и поговорить с отцом.
– Он просил нас приехать?
– Нет.
– Он знает, что мы сделали?
– Я сообщил ему по телефону.
– И что он сказал?
– Он сказал, что отправил вас в Лондон купить одежду для его будущего сына. Он даже представить себе не может, каким образом вы оказались на «Титанике». Считает, что с вашей стороны это было очень беспечно.
Поппи не удержалась от внезапного приступа истерического хохота.
– Беспечно! Он думает, мы случайно оказались на «Титанике»?
Епископ пожал плечами и улыбнулся.
– Да. Судя по всему, именно так он и думает. Он не допускает и мысли, что вы с сестрой сбежали, потому что не хотели оставаться дома.
– Дядюшка, – сказала Поппи. – Вы понятия не имеете…
Дядя наклонился вперед и посмотрел ей в глаза.
– Ты ошибаешься. Я знаю, на что похожа твоя жизнь и что он думает о тебе, но не забывай, что ты – его наследница. Если твоя мачеха не родит сына…
Поппи жестом остановила его.
– Если и на этот раз родится девочка, то отец будет пытаться снова. А если его жена умрет, то он возьмет новую. Отец никогда не смирится с тем, что я могу стать его наследницей, – она почувствовала, как к глазам подступают слезы. – Он вообще меня не замечает!
Она достала платок из кармана платья, промокнула глаза и приказала себе успокоиться. «Больше полутора тысяч человек погибли. Ты видела и слышала, как это происходило, пока сама сидела в безопасной спасательной шлюпке. Ты не имеешь права плакать».
– Поппи! Поппи!
Девушка убрала платок, услышав за дверью голос Дейзи.
– Гляди, что у меня есть!
Епископ махнул рукой.
– Лучше пойди и посмотри, что она задумала. Ты же ее знаешь.
Говоря о Дейзи, он тепло улыбнулся. Поппи понимала, что он, как и большинство мужчин, замечал только очарование и сообразительность Дейзи. Но, как и все они, понятия не имел, какие коварные мысли на самом деле скрывали эти блестящие глаза и детская улыбка.
Дейзи стояла в прихожей в окружении магазинных сумок и шляпных коробок.
– Помоги мне отнести это наверх, – попросила она.
– Где ты все это добыла? – удивленно спросила Поппи.
– Я встала ни свет ни заря и поехала в Винчестер. Там очень хорошие магазины, хоть и не такие хорошие, как в Лондоне, и, конечно, ничего не подгоняли по размеру, потому что на это не было времени. Но я знаю, что все, что я выбрала для себя, мне впору. Конечно, я постаралась подобрать что-нибудь и тебе. Но это было непросто. Ты ведь такая каланча, Поппи!
– Ты ездила в Винчестер? – с тревогой спросила Поппи.
– Да. Это же совсем рядом. Я попросила одного из дядюшкиных служек, послушников или как там их называют, чтобы он вызвал мне такси. Ты еще спала.
– Но как ты за все это расплатилась?
– А ты как думаешь? – Дейзи встала руки в боки.
– Ты потратила те деньги?
– Немного. Но не все. Я не могла рассчитаться долларами, а пойти к ювелиру и попробовать продать часы и кольца мне не хватило смелости. Остальные деньги были в основном французские. И тут у меня возникла идея. А что, если…
– Это краденые деньги, Дейзи. Они не наши, – несмотря на злость, Поппи сумела не сорваться на крик.
– Они ничьи. Их бывшие владельцы все мертвы. Эти люди ничего не сделали, чтобы спастись, кроме одного человека, который погнался за мной. Но и он, скорее всего, тоже мертв. Если бы он спасся, он был бы на «Карпатии», а я его там не видела.
– Ты не видела никого, потому что пряталась от мисс Бонелли.
Дейзи взяла часть сумок и стала подниматься по лестнице.
– Когда я разберу всю эту одежду, мисс Бонелли меня даже не узнает, да и тот ужасный человек тоже, если он вдруг выжил. В любом случае он не станет искать меня здесь. Он подумает, что я сошла на берег в Нью-Йорке.
– Он знает, что ты была горничной?
– Возможно, – пожала плечами Дейзи. – В любом случае это неважно.
Поппи подняла оставшиеся сумки и последовала за Дейзи вверх по лестнице. Она поставила покупки на кровать в гостевой комнате и смотрела, как Дейзи достает один наряд за другим. Вскоре на кровати громоздилась целая гора сборчатых блузок, узорчатых муслиновых платьев, шляпок с перьями и атласных туфель.
– Это – для меня, – заявила Дейзи и открыла очередную сумку. – А это – для тебя.
Поппи невольно залюбовалась фиолетово-голубой блузкой и длинной темно-синей юбкой, нарядным платьем цвета слоновой кости и василькового цвета шерстяным пальто.
– Какая красота! – тихо выдохнула она.
Дейзи протянула ей синюю шляпку с широкими полями, увенчанную перьями марабу.
– Я купила тебе помаду для волос, чтобы хоть как-то их пригладить. Ты у меня станешь настоящей красоткой!
Поппи покачала головой и отложила одежду в сторону.
– Это краденые деньги, Дейзи.
– Мы их не крали. Это вор украл.
– Из двух дурных поступков не может получиться хороший.
Дейзи взяла в руки шляпку.
– Просто примерь ее. Пожалуйста!
Поппи и сама не поняла, как это случилось, но шляпка оказалась у нее на голове, а ноги сами повернулись к зеркалу на туалетном столике. Дейзи порхала вокруг, аккуратно убирая волосы Поппи под шляпку. На этот раз Поппи была не в силах возразить. Она была поражена тем, что увидела в зеркале. Непослушные пряди теперь были скрыты головным убором, а синева шляпки подчеркивала голубой цвет глаз. Она увидела в отражении девушку, которой никогда прежде не видела. «Не красавица, но довольно интересная». Поппи внимательно изучала женщину в зеркале и увидела тень пережитой трагедии в усталых глазах. Ей никогда не блистать, как Дейзи, но и она вовсе не уродина или простушка. Дейзи была миловидной и умела радовать глаз, но Поппи наконец осознала, что и сама чего-то стоит. Она не была пустышкой. В ней была глубина, способная привлекать.
Поппи продолжала смотреться в зеркало, не желая снимать шляпку. В отражении она увидела, как губы шевелятся, произнося слова.
– Дейзи, мы должны вернуться домой.
– Нет, не должны.
– Дядюшка Хью настаивает.
– Он может настоять, чтобы мы уехали отсюда, но не может заставить нас вернуться домой! – заявила Дейзи. – У нас есть деньги, Поппи. Мы можем отправиться куда угодно.
– Это не наши деньги. К тому же у нас нет документов. Мы не можем выехать из страны.
Дейзи лукаво улыбнулась.
– Вот тут ты ошибаешься. Я осторожно навела справки и нашла человека, который сможет дать нам письмо от епископа Фординбриджского, в котором будет сказано, что мы – его племянницы.
– Что ты имеешь в виду? Хочешь сказать, кто-то подделает для нас письмо дядюшки Хью?
– Ты же не думаешь, что он сам его для нас напишет?
Поппи вспомнила выражение лица дяди и печаль, с которой он просил Поппи вернуться домой, и покачала головой.
– Нет, он этого не сделает. И ты тоже этого делать не будешь.
Дейзи бросилась на кровать, безжалостно сминая аккуратно разложенные наряды.
– Ты не понимаешь! – процедила она сквозь зубы. – Это очень-очень срочно. Мы должны немедленно отправиться в Америку!
– Почему?
– Из-за Дороти Гибсон.
Поппи посмотрела на красную от злости Дейзи.
– Кто такая Дороти Гибсон?
– Кто такая?! – Дейзи снова вскочила и принялась расхаживать по комнате. – Дороти Гибсон – голливудская кинозвезда, и она была на «Титанике». И выжила, к большому сожалению.
– Дейзи!
– Ой, да ладно тебе! Но ты только послушай, что она сделала! Она снялась в фильме! Сыграла главную роль в истории про саму себя. И даже одежда была на ней та же, что и в ночь, когда ее спасли! Ты знаешь, что кинокомпания даже прислала съемочную группу, чтобы встретить «Карпатию» и снять ее прибытие в Нью-Йорк?! – Гнев Дейзи сменился жалобным хныканьем. – А я в это время торчала на нижней палубе и не видела даже статую Свободы, не то что киношников! Дороти Гибсон кривляется, изображая какую-то выдуманную историю, а у меня есть сюжет поинтереснее! Можешь представить себе сцену, как я бреду по пояс в воде, чтобы спасти старухины бриллианты?
– Но ты их не спасла.
– Почти спасла. А потом за мной гнался спятивший карточный шулер. А потом мне пришлось пробиваться через заслон моряков, которые из последних сил держались, чтобы допустить в последнюю спасательную шлюпку только женщин, а казначей даже стрелял из пистолета! И я попала в шлюпку только потому, что одна дама из первого класса испугалась в нее залезать, а я нет.
– Я так и знала, что твой рассказ – вранье, – уставилась на сестру Поппи.
– Какой рассказ?
– Про мальчика с собакой и про открытие окон на прогулочной палубе.
– Отчасти это правда, – пожала плечами Дейзи. – Я это видела, но потом за мной погнался тот человек. Я ведь не могла рассказать об этом юристам, верно? Они бы захотели узнать, почему он за мной гнался.
– Так в какой шлюпке ты была?
– В одной из складных. Корабль уже почти ушел под воду, все вокруг были в панике, но в эту лодку еще брали пассажиров. Она была намного меньше остальных, с брезентовыми бортами, и казалась не слишком надежной. Некоторые женщины отказывались садиться, – Дейзи беспомощно пожала плечами. – Разве я виновата, что они – слабовольные дуры? – она наигранно вздрогнула. – Когда мы отходили от судна, вода перехлестывала через борта. Мы были совсем не в таких условиях, как Дороти Гибсон. Нам грозила настоящая опасность. Моя история куда более захватывающая, чем ее. Она отплыла с первой спасательной шлюпкой. Даже ног не замочила. К тому же я намного красивее нее.
Она подмигнула Поппи. Та схватила сестру за плечи.
– Дейзи! Ты дала показания под присягой и ни словом не обмолвилась, что была в складной шлюпке!
– Это не имеет значения.
– Конечно же имеет! А вдруг нас вызовут давать показания лорду Мерси в Лондоне? Все узнают, что ты солгала!
– Как?
– Потому что люди из четвертой шлюпки скажут, что тебя среди них не было.
– Ну, так тем более нам надо решить эту проблему! – с улыбкой ответила Дейзи. – Чтоб не давать показания, мы должны сделать так, чтобы нас не смогли отыскать. Нужно просто еще раз убежать. На этот раз мы поедем первым классом. Я попробую снова увидеться с тем человеком и попросить его выправить для нас документы на другие имена.
Попытка Поппи выразить свое негодование была прервана стуком в дверь. Она была благодарна за эту помеху, давшую ей возможность собраться с мыслями после вихря безумных идей Дейзи.
Дверь открылась, и в комнату вошел епископ.
– О, Поппи, дорогая моя! – с удивлением произнес он. – Как же очаровательно ты выглядишь! Я и не думал…
Поппи была ошеломлена. Она и забыла, что на ней все еще та синяя шляпка. Судя по всему, отражение в зеркале ее не обмануло. Она и в самом деле выглядела весьма привлекательно в новом наряде, или, во всяком случае, лучше, чем когда-либо прежде.
Дядюшка Хью обратил внимание на Дейзи, сидевшую посреди груды новой одежды и шляпных коробок.
– Вижу, вы решили потратить свои заработки, – заметил он.
Поппи поджала губы. Дядюшка Хью понятия не имел, как мало им на самом деле заплатили. «Уайт стар лайн» пошла на уступки и выплатила полный заработок с небольшой премией, но получившейся в итоге суммы не хватило бы, чтобы оплатить любую из покупок, лежавших на кровати.
– Я не смогла устоять, – весело отозвалась Дейзи. – Надеюсь, вы не возражаете, дядюшка? Я попросила одного из ваших служек…
– Домовых священников.
– Я попросила одного из ваших домовых священников вызвать мне такси. У нас ведь не осталось ничего, кроме той одежды, что нам дали в Нью-Йорке, и нужно было что-то с этим делать.
– Полностью тебя понимаю, – кивнул епископ. – Но, боюсь, я вспомнил об одной проблеме, которая задержит ваше возвращение домой.
– О, мы вовсе не спешим, – заявила Дейзи. – Нам здесь нравится.
Епископ с наигранной серьезностью нахмурил брови.
– Будь серьезней, Дейзи. Ты же знаешь, что должна вернуться домой, но…
– На самом деле, нет, дядюшка.
– Я серьезно, Дейзи. Вам придется вернуться домой, но вы не можете вернуться с пустыми руками. Отец дал вам денег на детскую одежду, и, несмотря на то что вы обе едва не утонули, он будет очень недоволен, если вы вернетесь без покупок.
У Поппи замерло сердце. Дядя прав. Мозг графа Риддлсдауна напоминал поезд, несущийся по рельсам только в одном направлении. Он не мог думать ни о чем, кроме ожидаемого рождения сына и наследника. Тот факт, что две его старшие дочери оказались брошенными на волю стихии в Северной Атлантике, ничуть не умерит его раздражения, когда он узнает, что они вернулись ни с чем.
Разумеется, у Дейзи было достаточно денег, чтобы решить эту проблему, но Поппи была невыносима мысль о том, что придется расплачиваться крадеными деньгами. Возможно, что придется потратить заработок, полученный от «Уайт стар лайн».
– Вы должны были поехать в «Хэрродс», – продолжал дядюшка Хью. – Вот и хорошо. Туда мы и отправимся.
– Я не понимаю, дядюшка… – протянула Поппи.
– Я сопровожу вас, милые барышни, в Лондон, – улыбнулся епископ. – Мы купим в «Хэрродсе» детскую одежду, а потом заглянем на чай в мой клуб.
– А мы не можем попить чаю в «Савое»? – спросила Дейзи. – Не хочу идти в твой скучный клуб для стариков.
– Для дам у нас есть гостиная, – рассмеялся епископ. – И мне не терпится привести вас туда и со всеми познакомить.
– Выпускники Даличского колледжа, – вполголоса произнесла Дейзи.
– Да, это не Итон, – заметил дядюшка Хью, обладавший на удивление хорошим слухом для человека его возраста. – Но среди завсегдатаев нашего клуба есть весьма достойные молодые люди. Например, сэр Эрнест Шеклтон, полярный исследователь. Он тоже заканчивал Далич.
– Мы бы с удовольствием заглянули в ваш клуб, – сказала Поппи. – Но вы же должны понимать, что мы потратили деньги, выданные отцом на детскую одежду, чтобы…
– Я знаю, что у вас нет денег, – ответил епископ. – И вижу, что вы весьма расточительны. Я и не думал, что «Уайт стар» так хорошо платит. Наверное, они дали вам премию, потому что вы чуть не утонули.
– Да, они так и сделали, – подтвердила Дейзи.
– Не беспокойтесь, – улыбнулся епископ. – О детской одежде я позабочусь, а завтра вы отправитесь домой со всем необходимым, – он выудил откуда-то из складок одеяния карманные часы. – Уже довольно поздно, так что собирайтесь, надевайте новые наряды, и поспешим на поезд.
Никакими словами невозможно выразить то сочувствие, которое каждый из нас должен испытывать к тем, кто пострадал в этой ужасной трагедии. Есть лишь одно слабое утешение… в том, что эта катастрофа дала возможность многим проявить героизм, достойный лучших традиций моряков Королевского флота.
Хоть Гарри и занимал место в первом ряду, он с большим трудом мог расслышать то, что происходило на заседании. А уж репортеры и представители общественности, сидевшие в конце огромного гулкого зала, едва ли могли разобрать больше, чем одно слово из десяти. Портьеры, на которые так надеялся Бигем, вовсе не скрадывали гулкое эхо, отражавшееся от каменных стен. Гарри был уверен, что в Лондоне нашлись бы помещения с куда лучшей акустикой. Хотя и подозревал, что лорда Мерси, отца Клайва Бигема, вполне устроит, если большая часть показаний окажется неразборчива для публики.
Гарри было не особо интересно слушать свидетелей. Их письменные показания хранились в кабинете в отдельной комнате, и он последние два дня как раз занимался изучением этих материалов. Сейчас он лишь сопоставлял. Ведь судить только по записям недостаточно – лицо говорящего может сказать о многом.
Официально расследованием руководил лорд Мерси от имени министерства торговли Великобритании. Он был без обычного парика и мантии и имел невзрачный вид, а его тихий тонкий голос был едва слышен даже свидетелям. Только когда за опрос принимался сэр Джон Саймон, генеральный солиситор, можно было четко разобрать вопросы.
Наблюдатель Арчи Джуэл, неловко ерзал на стуле, словно преступник. «Подсудимый» – Гарри понимал, что о бедном молодом человеке не стоило думать подобным образом, но старания Бигема безусловно превратили помещение в подобие зала суда.
Несмотря на то что Джуэл не был тем, кто заметил или, вернее, не заметил айсберг, его лицо выражало озабоченность, и он изо всех сил старался никак не оговорить себя, давая ответы на шквал, по сути, бессмысленных вопросов.
Поскольку Гарри присутствовал при сходе экипажа с «Лапландии» и видел тень страха в их глазах, он искренне сочувствовал этому человеку. Ему пришлось напомнить себе, что Джуэл был не моложе тех, кем он командовал в Южной Африке, и он хотя бы еще жив. Слишком многих из тех, кто находился под началом Гарри, в живых уже не было.
– Мистер Джуэл, вы были одним из наблюдателей на «Титанике»?
– Да, верно.
– Все ли матросы первого класса на «Титанике» по очереди выполняли функции наблюдателей, или у вас была отдельная группа наблюдателей?
– У нас было всего шестеро наблюдателей.
– А вечером в воскресенье, четырнадцатого апреля, когда была ваша вахта?
– С восьми до десяти, сэр.
– И где вы находились? Вы были в «вороньем гнезде», на полубаке или где-то еще?
– В «вороньем гнезде».
– Кто был с вами?
– Саймонс. Он сейчас в Нью-Йорке.
– Он тоже спасся, верно?
– Да.
Гарри наклонился вперед. Ему показалось, что сэр Джон Саймон не слушает ответы на собственные вопросы. Джуэл только что сказал, что его товарищ по вахте находился в Нью-Йорке. Это было бы невозможно, окажись Саймонс на дне Атлантики.
– Значит, в «вороньем гнезде» вы находились вдвоем. Погода была ясная?
– Да.
– Была ли луна?
– Нет.
– Звезды были?
– Да.
Гарри очень хотелось закатить глаза. Этот медленный, методичный допрос займет целую вечность. Все эти вопросы уже были заданы в Нью-Йорке, и на них уже были даны ответы. Во всех газетах говорилось о ясной звездной ночи и таком спокойном море, что в воде можно было увидеть отражения звезд.
Генеральный солиситор глубокомысленно кивнул.
– Приходили ли во время вашей вахты, с восьми до десяти, какие-либо сообщения о ледовой обстановке?
– Да. Около девяти тридцати. На «воронье гнездо» сообщили по телефону, что мы должны внимательно наблюдать за любыми льдинами, большими и маленькими.
– До получения этого сообщения вы видели лед?
– Нет.
– А когда вы сменились в десять часов, вы передали это сообщение следующей вахте?
– Да.
– Кто из наблюдателей сменил вас в десять часов?
– Флит и Ли.
– Они спаслись?
– Все наблюдатели спаслись. Кажется, Флит давал показания в Нью-Йорке.
Гарри неловко заерзал на месте. Лондонские газеты опубликовали репортажи о показаниях Флита, из которых было очевидно, что Флит вел себя довольно уклончиво. А еще он допустил одну оговорку, за которую тут же ухватилась пресса. Он сообщил, что в «вороньем гнезде» не было бинокля. Его следующий ответ разлетелся по всем газетам. Когда его спросили, насколько быстрее он заметил бы айсберг, если бы у него был бинокль, он просто ответил:
– Достаточно быстро, чтобы убраться в сторону.
Гарри нетерпеливо встал. Какой смысл допрашивать человека, который не видел ни айсберга, ни вообще хоть какую-то опасность?
Эхо разносило звук его неровных шагов, отражавшиеся от пыльных балок, пока он шел к двери за судейской скамьей. Когда Гарри вышел из зала, к нему подступил полицейский.
– Сэр!
– Да? В чем дело? Предъявить документы?
– Разумеется, нет, сэр, – покачал головой констебль. – Мы все вас знаем. Я хотел бы узнать ваше мнение.
– По какому вопросу?
– Один мужчина приходит сюда ежедневно и садится в дальнем конце зала. Каждый день он спрашивает, когда будут давать показания горничные. Вам это не кажется несколько странным?
Гарри сразу же подумал о Поппи и Дейзи Мелвилл, единственных горничных, которых он знал и за которых чувствовал какую-то ответственность.
– Горничные тоже будут давать показания? – спросил констебль.
– Не знаю, – ответил Гарри. – Но я хотел бы взглянуть на этого человека.
Констебль приоткрыл дверь. Лорд Мерси обращался к свидетелю своим обычным блеющим голосом, и бордовые портьеры, как всегда безуспешно, пытались помешать эху отражать его слова от стен, так что те искажались до неузнаваемости.
– В последнем ряду, – произнес констебль. – Вон тот, краснолицый.
Гарри вгляделся в человека, отметив его узкие плечи, румяные щеки, бледные глаза навыкате и редеющие седые волосы.
– Выглядит не слишком грозно, – заметил он. – Что вам о нем известно?
– Представился Ротерхайтом, – ответил констебль. – Американец.
– И он хочет увидеть горничных?
– Он спрашивал, когда они будут давать показания.
– Кажется, он довольно безобиден, и у нас нет оснований удалять его из зала, если только он не станет мешать, – произнес Гарри. – Предлагаю сказать ему, что горничных едва ли станут вызывать. Скорее всего, это его отвадит.
– В нашей работе мы видим всякое, – заметил констебль. – Прошу прощения, что упоминаю об этом, но у некоторых мужчин возникают очень странные… желания.
Гарри снова подумал о Дейзи и Поппи. Он решил, что они уже укрылись в Риддлсдауне, и надеялся, что Бигем не станет их вызывать. С другой стороны, если их не вызовут, у него не будет повода снова увидеть их… увидеть Поппи.
Он похлопал констебля по плечу.
– Присматривайте за ним и сообщите мне, если он будет вести себя как-то необычно.
Констебль козырнул и отошел в сторону, позволив Гарри продолжить путь в кабинет.
Войдя в выделенное ему небольшое помещение, он обнаружил Клайва Бигема, устроившегося в кресле, дымящего сигарой и перелистывающего пухлую стопку показаний.
Бигем оторвался от бумаг и сочувственно кивнул.
– Утомительно, не находите?
– Я не понимаю смысла того, что происходит, – ответил Гарри. – Я знаю, конечно, что ваш отец – выдающийся…
– О, забудьте о моем отце. Такие вещи просто доставляют ему удовольствие. Он – словно торговка рыбой, вскрывающая морскую раковину. Он будет вскрывать их по одной, и каждый опрошенный им свидетель даст пищу для газетчиков, чтобы увести их от следа.
– Какого следа?
Бигем откинулся на спинку кресла и, наслаждаясь сигарой, выпустил облако ароматного дыма, наполнившее кабинет.
– Следа, на который, надеюсь, вы напали.
Гарри нахмурился и ничего не ответил. Последние несколько дней он листал показания экипажа в поисках чего-то неуловимого, но совсем близкого. Хоть он и не мог объяснить причину, но был уверен, что показания, надиктованные членами экипажа, должны слиться в какую-то неожиданную картину. Часы чтения вызвали у него головную боль и желание оказаться на свежем воздухе подальше от дымного Лондона.
– Все как я и боялся, – сказал Бигем. – Американцы надеются доказать, что корабль шел слишком быстро, не обращая внимания на предупреждение об айсбергах. Они хотят, чтобы мы поверили, что на самом деле всем руководил Брюс Исмей, а не капитан. Они также хотят доказать, что экипаж был плохо обучен, что приказа покинуть судно не было, что «Калифорниан», другой британский корабль, не пришел на помощь и что сэр Космо Дафф-Гордон повел себя как последняя скотина.
– А это все возможно? – осведомился Гарри.
Бигем на мгновение увлекся изучением пепла своей сигары, потом вздохнул.
– Весь Лондон знает, что Дафф-Гордон поступил бесчестно и покинул «Титаник», имея в своей шлюпке всего двенадцать человек. Ему теперь с этим жить до конца своих дней. Что же до остального – да, это все возможно, и оно выставляет руководителей британского морского ведомства в очень неприглядном свете. Если мы не проявим осторожность, гибель «Титаника» войдет в историю как пример полной бездарности, лишь слегка смягченной отдельными проявлениями героизма. Тысячи жизней погублены в результате чистейшего легкомыслия, а джентльмены, которые должны были понимать, что к чему, позволили себе утонуть, вместо того чтобы сесть в полупустые шлюпки, когда женщин и детей рядом не оставалось. Если так произойдет, то это станет черным днем для британского судоходства, и мы потеряем контроль над трансатлантическими рейсами. А ведь если дело дойдет до войны, эти суда понадобятся нам для переброски войск.
Он нетерпеливо посмотрел на Гарри.
– Как продвигается чтение показаний экипажа? Есть ли среди них кто-нибудь, кому не помешал бы визит?
– Какого рода визит?
Бигем ничего не ответил. Ему не было нужды говорить это вслух.
Гарри снова вспомнил пару репортеров из «Дюк оф Корнуолл».
Почему? Зачем кому-то печатать статью, которая кажется столь неправдоподобной? Кто мог выиграть от преднамеренного убийства такого множества людей? На борту был специальный представитель президента Тафта, а с ним – некоторые из богатейших людей мира. Гибель столь многих банкиров, финансистов и железнодорожных магнатов отправила фондовый рынок во внезапное пике.
У Гарри перехватило дыхание. Возможно ли, что таинственный Интеррогантум ищет не просто дикие слухи? Возможно, он ищет истину, незамеченную и затерянную среди прочих слухов.
– Ну? – Бигем наклонился вперед, не вставая с кресла.
– Это мог быть и не несчастный случай, – сказал Гарри. – А…
Бигем пристально уставился на него.
– Это могла быть диверсия, – продолжил Гарри.
– Хм… – задумался Бигем. – Да, полагаю, это возможно. Диверсия со стороны агентов иностранной державы. Что у вас есть?
– Капитан «Калифорниана» твердо отрицает, что видел «Титаник», – ответил Гарри. – Однако люди в шлюпках видели огни проходящего судна.
– Они так утверждают, – кивнул Бигем.
Мысли метались в голове Гарри. Когда «Титаник» утонул, на горизонте находилось другое судно, даже не попытавшееся прийти на помощь – просто ждавшее и наблюдавшее. Он попытался сложить части головоломки воедино. Погиб посланник президента. Вахтенных офицеров заменили в последний момент. Командование кораблем поручили неумелому капитану. В «вороньем гнезде» не было биноклей. Джей Пи Морган отменил поездку в последний момент.
Если бы все пошло по плану и «Титаник» утонул, не оставив свидетелей, все можно было бы свалить на бездарность Смита…
А значит, и на «Уайт стар лайн». Крупной международной морской компании пришел бы конец. Кроме того, погибли некоторые видные американские дельцы, и фондовый рынок залихорадило. Устойчивость Соединенных Штатов пошатнулась, британский контроль над трансатлантической торговлей ослаб, а расследование сенатора Смита привело к затяжному дипломатическому кризису.
Как можно было осуществить такой грандиозный заговор и кто мог это сделать? Возможно ли, что в конструкции «Титаника» были слабые места, которыми мог кто-то воспользоваться? Корабль перед выходом получил свидетельство о годности к плаванию. Неужели что-то было намеренно упущено?
Гарри посмотрел на стопку показаний. Салливан, австралиец, отказался получать плату и не дал показаний. Ответ был не только в этих бумагах, но и в словах Салливана, оставшихся у Гарри в памяти.
Когда Гарри резко встал и направился к двери, Бигем последовал за ним.
– Вы куда? – спросил он.
– Где держат членов экипажа, которые ждут своей очереди дать показания? – спросил Гарри, силясь стряхнуть головную боль.
– Вон там, – указал Бигем.
В комнатушке у входа в манеж они наши одинокого сидящего свидетеля. Это был невысокий мужчина – Гарри показалось, что большинство членов экипажа «Титаника» были невысокого роста. Он предположил, что причиной тому была задержка роста из-за голодного детства. Нищета толкала людей зарабатывать трудом в открытом море, и это стало традицией, переходившей от отца к сыну. Семьи нуждались в том, чтобы мужчины уходили в море на несколько месяцев кряду и возвращались домой с деньгами, которых еле хватало до следующего плавания.
– Матрос первого класса Джозеф Скаррот, – представил его Бигем.
Когда Гарри пожал моряку руку, он ощутил силу в его тонких пальцах. Скаррот был невысок, но далеко не слаб. Но он очень нервничал.
– Вы из нашего профсоюза? – спросил он.
– Нет. Боюсь, что нет, – покачал головой Гарри.
– Я хотел поговорить с представителем нашего профсоюза. Я не знаю, что говорить, когда окажусь там.
– Ну, там не будет судей в париках или чего-нибудь в этом роде, – сказал Бигем. – Вам просто зададут несколько вопросов. Расскажите правду, и не будет никаких проблем.
Лицо Скаррота исказилось от боли.
– У меня было дурное предчувствие, когда я нанимался, – сказал он. – Я не хотел идти на «Титаник», а собирался пойти квартирмейстером на лайнер «Юнион касл». Не знаю, зачем я передумал. Но все рассчитывали на быстрый и простой рейс.
– Быстрый? – спросил Гарри.
– Из Саутгемптона в Нью-Йорк, там разгрузиться и обратно за шестнадцать дней. – Скаррот криво усмехнулся. – Вы ведь военный, верно? – он посмотрел на Бигема. – Вы оба – военные. Вы – не моряки.
– Да, – ответил Гарри. – Мы – не моряки. Но вы – моряк, и у нас есть несколько вопросов.
– Мистер Лоу поступил правильно, – сказал Скаррот.
Гарри и Бигем переглянулись и молча решили, что будет лучше позволить Скарроту говорить все, что тот захочет.
– Я его видел, – рассеянно произнес Скаррот. – Айсберг. Я видел его. Здоровенный, как Гибралтарская скала, и такой же формы. Я понял, что быть беде, и не удивился, когда нам сказали идти к шлюпкам. Я был в четырнадцатой.
Гарри не мог не подумать о Поппи Мелвилл, леди Пенелопе. Она тоже была в шлюпке номер четырнадцать.
– Я оказался там единственным матросом, – торопливо продолжал Скаррот. – Несколько мужчин попытались прорваться в шлюпку. Они были иностранцы и ничего не поняли, когда я приказал им отойти. Пришлось вразумлять их запасным румпелем. Один из них дважды пытался запрыгнуть, и я в конце концов просто выкинул его из шлюпки. А потом подошли пассажиры и три или четыре стюарда. Я очень обрадовался, когда подошел офицер Лоу и сказал, что он будет с нами. У нас было пятьдесят четыре женщины и четверо детей, один из них – совсем младенец. А еще с нами была горничная, милая юная девушка, она нам очень помогла.
– Я ее знаю, – улыбнулся Гарри.
– Немного высокомерная, но очень милая, да? – улыбнулся в ответ Скаррот.
– Да, очень милая.
– Не знаю, спросят ли меня, но если спросят, то я скажу, что был очень рад, что у мистера Лоу был револьвер, – продолжал Скаррот. – Я рассказал ему о проблемах с иностранцами, и он вынул револьвер и трижды выстрелил. Не в них, просто в воздух. Это заставило их отступить, а потом шлюпку спустили в воду, – он встревоженно посмотрел на слушателей. – Ничего, если я все это расскажу?
– Конечно, ведь все это правда, – ответил Бигем.
– И о мистере Лоу?
– Офицер Лоу еще в Нью-Йорке, но, уверен, он и сам расскажет, что вы неплохо поработали, убеждая иностранцев румпелем, – сказал Бигем.
Скаррот рассмеялся.
– Я всякого повидал в жизни. Знаю, как за себя постоять. Скоро меня вызовут? Я уже давно тут сижу. Там ведь сейчас с Арчи Джуэлом разговаривают, верно?
– Да, – подтвердил Гарри.
– Он ничего не знает. Даже не видел. Его не было на вахте, когда мы столкнулись. Не знаю, зачем с ним вообще разговаривать. Мы все это уже рассказывали юристам в Плимуте. Они все записали. Зачем мы им снова понадобились?
– Ну, как вы разумно заметили, мы – военные, а не юристы и, к сожалению, не моряки. И поэтому у нас есть к вам еще один вопрос, – сказал Гарри.
– Валяйте.
– Что такое «черная команда»?
– Ох… – Скаррот прикусил ус. – «Черная команда»… – повторил он.
– Да. Что это такое?
– Это такая работа, которую я и злейшему врагу бы не пожелал. Их называют «черной командой» из-за того, что уголь черный, а они покрыты угольной пылью с головы до ног. Это люди… наверное, можно назвать их кочегарами, хотя большинство кочегаров с этим не согласится. В общем, эта команда поднимается на борт, чтобы тушить пожары в угольных бункерах.
– Такое часто бывает?
– Довольно часто, – кивнул Скаррот. – Сами знаете, что такое уголь. Как начнет тлеть, его непросто потушить, и иногда в бункере начинается пожар. Если судно спешит выйти в море, на борт берут «черную команду», чтобы кидать лопатами уголь.
– Кидать куда? За борт?
– Боже упаси, нет! Разве это возможно? Нет, кидать его лопатами в топки.
– На «Титанике» была такая команда? – спросил Гарри.
– Не знаю, – пожал плечами Скаррот. – Я ведь палубный матрос. Не знаю, брали ли кого-нибудь на «Титаник» в последний момент, но, если брали, это могло значить, что в бункере пожар.
– И, предположительно, именно такая пожарная команда должна была погасить огонь, если он возник, – произнес Бигем.
Скаррот посмотрел на него неожиданно печально.
– Теперь-то он точно погас, – сказал он.
Поход за покупками в «Хэрродс» стал для Поппи настоящим испытанием. Пока они с дядюшкой Хью сосредоточенно подбирали одежду для долгожданного мальчика, Дейзи с восторженными вскриками металась от прилавка к прилавку. Внимание Поппи разрывалось между решением, подойдут ли малышу крошечные матросские костюмы и вязаные кофточки, и заботой о том, чтобы Дейзи больше не тратила краденые деньги.
Поппи понятия не имела, что делать с добычей сестры. Она знала только, что будет неправильно, если Дейзи продолжит тратить ее на свои покупки. А самой Поппи стоит ли продолжать носить красивую шляпку и пальто, которые купила ей сестра? Ей приходилось вступать в схватку с совестью всякий раз, когда она краем глаза видела собственное отражение в магазинном зеркале. Она и не думала, что может выглядеть так элегантно. Не предполагала, что другие женщины могут смотреть на нее с завистью, а мужчины – оборачиваться ей вслед. Но куда бы она ни шла, ее преследовало чувство вины.
Наконец дядюшка Хью выписал чек на покупку, и Поппи смогла увести Дейзи из магазина.
– До моего клуба идти совсем недалеко, – сказал дядюшка Хью. – У нас будет достаточно времени почаевничать, а потом посадим вас на поезд домой.
– А мы не можем пойти в «Савой»? – спросила Дейзи.
– Мы идем в мой клуб, – покачал головой дядюшка Хью.
Внешнему миру Даличский клуб демонстрировал невзрачный каменный фасад, потемневший за годы борьбы со знаменитыми лондонскими туманами. Зато его вестибюль был украшен панелями красного дерева с головами охотничьих трофеев – от антилоп до ягуаров.
Гостей встретили несколько престарелых слуг, выразивших подобострастную радость при виде епископа и почти безграничное потрясение при виде Дейзи и Поппи в новых модных нарядах. Поппи краем глаза заметила, как за столиками в погруженных в полумрак нишах в их сторону поворачиваются головы, пока епископ с гордым видом ведет их в дамскую гостиную.
– Не все члены клуба поддержали идею обустроить такую гостиную, – произнес дядюшка Хью, пока они шли за ним по полутемному коридору. – Но времена меняются, и мы должны иногда меняться вместе с ними, а дамы временами любят бывать в Лондоне.
Поппи подумала: наступит ли тот день, когда женщины или девушки смогут учиться в Даличском колледже, и как к этому отнесутся члены клуба?
Дамская гостиная, устроенная как можно дальше от бара для членов клуба, располагалась в живописной оранжерее. Лучи солнца, заливавшие просторное помещение через высокий сводчатый потолок, отражались в позолоте тонких стульев. Пол был выложен черно-белой плиткой. Вдоль стен стояли кадки с папоротниками, а подвешенный на стенах хлорофитум протянул зеленые плети по всему помещению. Они застали в гостиной поваренка, застилавшего накрахмаленной льняной скатертью круглый центральный стол. Он встревоженно оглянулся и поспешил прочь, чтобы вернуться спустя несколько мгновений с вазой розовых роз.
– Как мило! – воскликнула Поппи.
Даже Дейзи с ней согласилась.
– Я такого не ожидала.
Дядюшка Хью просто сиял от гордости.
– В комитете разгорелось настоящее сражение, – сказал он. – Но результат – перед вами. Присаживайтесь. Мы закажем чай, но спешить некуда. Подозреваю, шеф-повар пошлет кого-нибудь в «Фортнам и Мейсон» за птифурами и глазированными пирожными.
Пока Поппи и Дейзи усаживались, епископ подозвал официанта, заказал чай и спросил, не в клубе ли сейчас капитан Хейзелтон.
Сама не зная почему, Поппи вдруг ощутила, что ее щеки заливаются румянцем. Она была рада, что широкополая шляпа позволяет ей это скрыть. Услышав, что капитан Хейзелтон в баре, она снова покраснела.
В том, что шляпка не давала достаточной защиты, она убедилась, когда Дейзи тихонько ткнула ее ногой под столом. Сестры переглянулись. Дейзи вскинула брови, а Поппи в ответ яростно замотала головой.
Капитан Хейзелтон пришел задолго до того, как с кухни принесли чай или другие напитки, и он был не один. Поппи обратила внимание, как Дейзи осторожно поправила экстравагантную розовую шляпку, и поклялась, что ни за что не будет повторять ее жест. Ей не было нужды производить впечатление на капитана Хейзелтона. Если уж на то пошло, он видел ее в гораздо худшем виде, когда они прибыли в Плимут. Дейзи рассматривала вошедших. Один из них был высоким блондином, в отличие от темноволосого Хейзелтона. Он шел вальяжной походкой и самоуверенно поглядывал на окружающих. Третий мужчина не обладал военной выправкой. Он был среднего роста, широкоплечий и темноволосый. Его можно было бы счесть обыкновенным, если бы не энергия, которую он, казалось, излучал.
– Позвольте мне представить своих товарищей, – сказал Хейзелтон. – Это достопочтенный капитан Клайв Бигем, а этот джентльмен – сэр Эрнест Шеклтон.
Дейзи не сводила глаз с капитана Бигема, который, казалось, был только рад ответить на ее смелый взгляд. Поппи смотрела только на Шеклтона. Она прочитала все газетные статьи, посвященные его экспедициям, и теперь с трудом могла поверить, что встретилась с ним лично. Его внешность не разочаровала. Он не был ни статным и симпатичным брюнетом, как капитан Хейзелтон, ни статным и симпатичным блондином, как капитан Бигем, но это не имело значения. Он притягивал к себе внимание. Она знала только одного человека, излучавшего такую же уверенность. Эрни Салливана, кочегара с «Титаника».
Она снова покраснела. «Хватит, Поппи! Это нелепо!»
Хейзелтон представил их как леди Пенелопу и леди Маргариту. Дейзи заявила, что не хотела бы, чтобы ее называли Маргаритой, а потом добавила, что и Пенелопа предпочла бы имя Поппи.
Джентльмены уселись за стол, и дядюшка Хью беззаботно заметил, что члены клуба редко имеют возможность побывать в дамской гостиной, так что они весьма ценят эти моменты.
Капитан Бигем попытался откинуться на спинку, но его нарочитая небрежность продержалась всего пару секунд, до первого протестующего скрипа маленького позолоченного стула. Он восстановил равновесие и наклонился чуть вперед, глядя на Дейзи.
«Конечно же, Дейзи. Зачем ему еще на кого-то глядеть?»
– Гарри Хейзелтон сообщил мне, что вы обе были на «Титанике», – сказал он.
– Да, были, – ответила Дейзи, захлопав ресницами.
– И что вы служили горничными. Должно быть, неплохая получилась шутка.
Поппи не удержалась от ответа.
– Нет, это была не шутка, капитан Бигем. Даже если я доживу до ста, никогда не забуду ту ночь и тех, кто погиб. Полагаю, солдаты вроде вас с капитаном Хейзелтоном привычны к смерти, но я – нет.
Бигем вскинул руки в знак капитуляции.
– Прошу прощения. Сказал, не подумав. Но я удивился, что вы решили отработать проезд. Ваш отец ведь – граф Риддлсдаун, не так ли?
Поппи отвернулась. Она не обязана ничего объяснять этому человеку. За чайным столом повисло неловкое молчание, и Поппи понимала, что причиной тому стала она сама, встряв не к месту. Разумеется, Бигему стало любопытно. Почему бы и нет? Наверняка всему высшему обществу было бы интересно узнать, почему дочери графа решили поработать прислугой на «Титанике».
Хейзелтон откашлялся.
– Я должен пояснить, что капитан Бигем – секретарь слушаний, которые ведет уполномоченный по кораблекрушениям, – сказал он. – Он отвечает за все организационные вопросы и вызов свидетелей. Он имеет профессиональный интерес к тому, что произошло с вами на «Титанике».
– Понимаю, – кивнула Поппи.
Это было самое близкое к извинению, что она смогла из себя выдавить. Она устала от интереса, который вызвала трагедия. Несмотря на атмосферу национальной скорби, газеты были переполнены ненасытной жаждой сенсаций.
– Если позволите задать вам пару вопросов… – произнес Бигем.
– Разумеется, капитан, – захлопала ресницами Дейзи. – Пожалуйста, задавайте любые вопросы. Мы очень заинтересованы в справедливости ради всех выживших. Верно, Поппи?
Поппи глубоко вдохнула, пытаясь избавиться от отвращения. Бигем высказался неосмотрительно, но, судя по всему, он имел право задавать вопросы.
– Что вы хотите знать? – спросила она.
– Мне кажется, сейчас не время, – вмешался вдруг Хейзелтон. – Слишком рано просить этих юных дам заново пережить произошедшее.
Поппи ответила ему благодарной улыбкой. «А он очень внимателен и довольно мил».
Дейзи затрясла головой и, наклонившись вперед, посмотрела на Бигема широко распахнутыми голубыми глазами.
– А вот я буду рада ответить на ваши вопросы. Это ведь ваш долг, верно?
Бигем примирительно развел руками.
– Я не намерен возвращаться к тем ужасным испытаниям, которые постигли вас в спасательных шлюпках. Я бы хотел вернуться на несколько часов до этого. Когда вы исполняли свои… э… обязанности, никто не упоминал о полученном предупреждении о ледовой опасности?
Дейзи ответила без малейших раздумий.
– Да. Я слышала, как некоторые говорили о холоде и о том, что это может означать близость льда и, возможно, айсбергов.
– Вы говорите о членах экипажа?
– Нет, о пассажирах. Они жаловались на холод. Похолодало довольно неожиданно, – пожала плечами Дейзи. – То есть, когда мы отошли от Ирландии, погода тоже была вовсе не тропическая, но было еще терпимо, и дамы, которых я обслуживала, с удовольствием гуляли по палубе, а в воскресенье вдруг – бац! – и ударил мороз.
Впервые заговорил сэр Эрнест Шеклтон, и Поппи отметила его ирландский акцент.
– Это случилось потому, что вы вышли из Гольфстрима, относительно теплого в любое время года, в Лабрадорское течение, которое несет очень холодную воду. Капитан Смит должен был хорошо знать об изменении температуры воды и что это значит.
Бигем заинтересовался.
– Вы включены в мой список свидетелей.
– Да, я знаю.
– Вы можете поделиться сейчас своим мнением?
Прежде чем Шеклтон успел ответить, Дейзи вставила еще одно наблюдение.
– В Плимуте я давала показания, но не понимала, что от меня хотят услышать, поэтому сказала очень мало.
Бигем виновато улыбнулся Шеклтону и снова повернулся к Дейзи. Поппи терялась в догадках, что собиралась рассказать ее сестра. Она не могла признаться в том, почему опоздала к своей спасательной шлюпке, а упоминать украшения мисс Бонелли было бы очень неосмотрительно.
– Вы знаете миссис Райерсон? – спросила Дейзи.
– Я знаю о ней, разумеется, но никогда с ней не встречался, – покачал головой Бигем.
– Это так печально, – произнесла Дейзи, и ее глаза, казалось, наполнились сочувствием. – Райерсоны возвращались в Нью-Йорк, потому что их сын погиб в аварии, поэтому они почти не выходили из каюты, в отличие от других пассажиров. При ней была служанка, молодая француженка по имени Викторина. Я часто разговаривала с ней, потому что хорошо владею французским и стараюсь практиковаться.
Поппи обратила внимание, что на Бигема не произвело никакого впечатления известие, что Дейзи говорит по-французски, но он явно не мог оторваться от этих голубых глаз и продолжить разговор с Шеклтоном.
– А Викторина говорила что-нибудь о льдах? – уточнил Бигем.
– Да, – ответила Дейзи. – Утром того дня, когда мы столкнулись с айсбергом. Это было в воскресенье, кажется? Впрочем, это неважно.
– Да, было воскресенье, – подтвердил Бигем.
– Так вот, утром в воскресенье Викторина убедила миссис Райерсон выйти на палубу подышать воздухом. Они очень удивились похолоданию и как раз жаловались на это миссис Тэйер, когда мимо проходил мистер Исмей. Поскольку он был практически хозяином судна, они спросили у него, не тревожит ли его возможность встречи с айсбергом. Он сказал, что получил предупреждение и они запускают дополнительные котлы. Викторине показалось, что он имеет в виду, что они собираются увеличить скорость, чтобы поскорее выйти из опасной зоны.
Ее прервал уверенный голос Шеклтона.
– Это было бы безумием. Если рядом айсберги, скорость, наоборот, сбрасывают, чтобы не налететь на них на полном ходу. Думаю, или Викторина что-то не поняла, или Исмей нес чушь.
Поппи взглянула на ирландца и увидела, что он по-настоящему разозлился.
– Так сказала Викторина, – настаивала Дейзи. – Миссис Райерсон ответила ей, что они прибудут в Нью-Йорк вечером во вторник или утром в среду, что намного раньше, чем они ожидали. Более того, миссис Райерсон была встревожена, потому что их должны были встретить и она собиралась послать радиограмму, чтобы поменять время.
Бигем покачал головой и вопросительно посмотрел на Хейзелтона.
– Кто-нибудь еще из экипажа упоминал об этом в своих показаниях? – спросил он.
– Я посмотрю еще раз, – ответил Хейзелтон. – Но я ничего подобного не видел.
И вопрос, и ответ озадачили Поппи. Как Гарри Хейзелтон связан со всем этим? Почему он изучает показания экипажа?
Выражение лица Бигема изменилось, когда он снова посмотрел на Дейзи, и Поппи показалось, что она уловила легкую суровость в его лице и голосе.
– Вы говорили об этом с кем-то еще?
– Нет, не думаю, – пожала плечами Дейзи.
– Вы уверены? – спросил Бигем.
Дейзи, не заметив, что Бигем перестал флиртовать и больше не выказывает сочувствия, приложила палец к щеке и задумчиво поджала губки.
– Вы говорили об этом кому-то еще? – строгим голосом повторил вопрос Бигем.
На этот раз Дейзи, похоже, поняла, что симпатичный офицер больше не заигрывает с ней.
– Да, уверена, – сказала она. – Я сама только что об этом вспомнила.
– А та служанка миссис Райерсон, Викторина, где она? – спросил Бигем.
– Она в Америке, – ответила Дейзи.
Бигем кивнул.
– Будет лучше, если вы больше не станете упоминать об этом, – сказал он.
Дейзи, казалось, хотела возразить, но ее прервало появление троицы пожилых официантов. Один из них нес поднос с серебряным чайником и чашками из тонкого фарфора, у другого в руках была подставка для пирожных, а третий толкал перед собой тележку с прочими чайными принадлежностями. Все разговоры прекратились, пока официанты расставляли посуду, блюдо с чайными сэндвичами, раскладывали салфетки, птифуры и глазированные пирожные.
Епископ благословил собравшихся и направил беседу в русло обыденной и пустяковой светской болтовни. Разве не поразительно, что Гарриет Куимби[100] на своем самолете пересекла Ла-Манш? Куда она отправится дальше? Видели ли они прекрасную новую статую Питера Пена в Кенсингтонских садах? Что они думают о королевском визите в Индию? Может быть, капитан Хейзелтон сможет поделиться мнением сведущего человека?
Чаепитие стало казаться вполне обычным. Дейзи хлопала ресницами, а в улыбке Бигема не осталось и следа прежней угрозы. Поппи даже решила, что ошиблась. Никто, кроме нее, похоже, не заметил внезапного изменения в настроении Бигема, а теперь он снова беспрерывно улыбался. Поппи заставила себя расслабиться и присоединиться к беседе. Капитан Хейзелтон рассказал несколько занимательных историй про свои приключения в Индии, а Шеклтон поведал о своих полярных путешествиях. Поппи ловила каждое слово, понимая теперь, как была оторвана от мира в Риддлсдауне. Как ей не хотелось возвращаться в отчий дом! Если бы она разрешила Дейзи воспользоваться украденными деньгами, они могли бы… Она подавила в себе эту мысль и решила просто наслаждаться моментом.
Когда дядюшка Хью объявил, что пора идти, Поппи неохотно начала собирать сумки и коробки. За это время их жизнь стала почти обычной, и воспоминания об огромном корабле, скрывающемся под водой, немного отступили. Конечно, они останутся теперь навсегда, затаившись где-то на краю сознания. Поппи не знала, как окончательно избавиться от этого ужаса.
Бигем и Хейзелтон проводили их до вестибюля. На какое-то мгновение они оказались замкнуты в иллюзорном социальном пузыре. В этом пузыре капитан Бигем и капитан Хейзелтон были всего лишь игрушечными солдатиками, отважными джентльменами в яркой форме и с безупречными манерами. Когда они достигли вестибюля, пузырь лопнул. Бигем и Хейзелтон переговаривались полушепотом, и их взглядах сквозила суровость людей, которые привыкли иметь дело со смертью. И эти взгляды были направлены на Дейзи, которая безмятежно улыбалась, пока они прощались.
Поппи увидела, как обоих военных, стоило им выйти на улицу, тут же окружили репортеры и фотографы.
– Только погляди! – прошептала Дейзи, вцепившись в руку Поппи. – Погляди на все эти камеры!
– Это все из-за «Титаника», – снисходительно поглядел на Дейзи епископ. – Публика жаждет любых деталей. Полагаю, они считают, что капитан Бигем скажет им что-то новое.
– А капитан Хейзелтон? – спросила Поппи, покраснев и возблагодарив широкие поля своей шляпки. – Что может рассказать он?
– Ничего, – ответила Дейзи. – Его не было на «Титанике». Их обоих там не было. Они должны говорить с нами, Поппи. Они должны фотографировать нас.
– Ты же слышала, что сказал капитан Бигем, – покачала головой Поппи.
– Фу! Я не обязана поступать так, как он хочет.
– Он говорил серьезно, – предупредила Поппи. – Пожалуйста, Дейзи, не делай глупостей.
– Я желаю сама поговорить с репортерами, – сказала Дейзи и отчаянно замахала рукой через стеклянную дверь. – Ой! Гляди! Они уходят! Скорее, пока они все не разошлись. Они не знают, что мы здесь и что нам есть что рассказать.
В отчаянии Поппи протянула руки. Остановить Дейзи теперь могла только физическая сила.
Дейзи увернулась от Поппи.
– Я буду на первых полосах! «Дочь графа спаслась с “Титаника”! Читайте ее рассказ!»
– Отец узнает, что мы натворили, – запротестовала Поппи.
– Ему все равно, что мы натворили, – Дейзи ослепительно улыбнулась. – Это даже лучше, чем уехать в Америку. Я могу прославиться здесь, а кинопродюсер увидит мою фотографию. У меня все получится! – торжествующе воскликнула она.
Епископ ошарашенно посмотрел на Дейзи.
– Ты же не собираешься выставить себя напоказ, словно уличная…
Дейзи перебила дядю, прежде чем он произнес слова, неподобающие для духовного лица.
– Не беспокойтесь за меня, дядюшка! Я знаю, что делаю!
Она поправила шляпку и распахнула стеклянную дверь на улицу. Поппи видела, что там оставались только один репортер и один фотограф, и на секунду подумала, что они не обратят внимания на новое лицо. Разумеется, она ошиблась. Дейзи выпорхнула на тротуар, и фотограф, видимо, уставший снимать юристов и влиятельных мужчин, поднял камеру. Репортер обернулся. Сверкнула вспышка фотоаппарата.
Дейзи вновь взяла судьбу в свои руки, и Поппи оставалось лишь следовать за ней и разбираться с последствиями.
Женщина снова запела. Салливан сидел в малой столовой и хмуро смотрел на закрытую дверь гостиной модного лондонского дома, которая была не в состоянии заглушить оперное сопрано Евы Ньютон, потрясавшее публику по всей ее родной Австралии. Он уже выучил распорядок ее утра. Сначала она разогревала голосовые связки чередой тревожных и несозвучных восклицаний. Затем переходила к гаммам, а далее – к ариям. Тот факт, что мисс Ньютон была родом из Австралии, нисколько его не подкупал. Европейская опера могла нравиться сливкам сиднейского общества, стремящимся копировать все европейское, но жители Гулагонга предпочитали гармонику или скрипку и что-нибудь более оживленное.
Первое потрясение от того, что Бен Тиллет поручил его заботам своей любовницы – оперной дивы, которая жила в прекрасном доме и была матерью четырех детей Тиллета, ни один из которых не носил его фамилии, уже прошло.
– Жена не знает, – сказал ему Тиллет. – На самом деле, очень немногие знают о Еве. Здесь тебя никто искать не будет.
Салливан не удержался от вопроса.
– Как ты можешь себе все это позволить?
– Никак, – беззаботно ответил Тиллет. – Мы с женой живем в очень скромном доме в Путни. – Он обвел рукой просторную прихожую, в которой хлопотала служанка в белом фартуке: – Это все оплачивает семья Евы. Удивительно, что ты, будучи австралийцем, никогда не слышал о ней.
– У нас большая страна, – ответил Салливан и удивился, ощутив вдруг приступ тоски по дому, по голубому небу и бескрайним просторам.
Он решил не спрашивать у Тиллета, как и уж тем более зачем он обзавелся богатой любовницей. Рабочим Тиллет представлялся «самородком» из народа, выпускником суровой школы жизни. Салливан даже представить себе не мог, как члены профсоюза восприняли бы этот шикарный дом и супружескую неверность Тиллета.
Ева пропела последние пронзительные ноты арии. Салливан решил, что посвященные, наверное, восхитились бы ее способностью достигать тона, близкого к звучанию собачьего свистка, но он сам испытывал облегчение оттого, что эта тишина означала окончание ее разминки. Салливан вернулся к чтению «Дейли инкуайрер», где были напечатаны измышления репортера, известного лишь под псевдонимом Интеррогантум. Редакция газеты, прекрасно понимая, что не многие из ее читателей знают латынь, прилежно дала перевод псевдонима – «Вопрошающий».
Этот репортер, судя по всему, признанный недостойным штатной должности или права подписываться собственным именем, тщательно формулировал самые возмутительные предположения, облекая их в форму вопросов. Но эти вопросы указывали на факты и подробности, часть из которых была на удивление близка к собственным воспоминаниям Салливана. Интеррогантум задавался вопросом о причинах хаоса, который сопровождал спуск спасательных шлюпок. Правдивы ли слухи о стрельбе, о пассажирах третьего класса, запертых на нижних палубах, или о мужчине, а может быть, и о нескольких мужчинах в женской одежде? Верно ли, что младенца сбросили с палубы в шлюпку с большой высоты? Правда ли, что оркестр играл до последней минуты, и мог ли кто-нибудь расслышать музыку в общем шуме? Действительно ли капитан Смит управлял «Титаником» по своему усмотрению, или за его спиной стоял Брюс Исмей, требовавший увеличить скорость?
Продолжая чтение, Салливан все сильнее хмурился. Он сам задавал себе те же вопросы, что и Интеррогантум.
Салливана охватила ярость. Репортер никого не обвинял. Он просто задавал вопрос. Но что это был за вопрос! Салливан сам не видел огней, но слышал, что их видели не только члены экипажа, но и пассажиры, у которых не было причин лгать. Если судно капитана Лорда было рядом, почему он не подошел? Салливан был в воде, когда боровшийся за жизнь «Титаник» наконец сдался и скрылся под волнами, но корабль тонул при полном освещении, а экипаж пускал сигнальные ракеты. Как мог капитан лейландовского лайнера утверждать, что не видел его?
Салливан не мог не восхититься анонимным газетчиком. Он не обвинял – только спрашивал. Но сами вопросы содержали в себе обвинения. Это была работа настоящего мастера.
Он уже собирался продолжить чтение, когда его внимание привлекло какое-то движение. Дети – двое мальчиков и две девочки, которые были ему официально представлены, радостными голосами приветствовали появление своего отца. На мгновение Салливан пожалел, что лишен счастья семейной жизни. Тиллет, конечно, не был мужем Евы, но он был отцом этих детей. Увы, Салливан даже в юном возрасте знал, что у него есть цель в жизни, которая не давала возможности отвлечься на брак. Он не мог даже думать о женитьбе, пока не выполнит задание деда. Он прогнал из головы воспоминание о двух сестрах с «Титаника»: Поппи с ее серьезной задумчивостью и Дейзи, полную огня и стремящуюся взять от жизни все. Любая из этих женщин могла бы изменить его жизнь.
Тиллет вошел в столовую и закрыл за собой дверь.
– Твою одежду доставили из «Хэрродса», – сказал он. – Я распорядился отнести свертки в твою комнату. А пока прочти вот это, – он бросил на колени Салливану газету и отошел к буфету, чтобы налить себе кофе.
– Свежий номер, – бросил он через плечо. – Новые размышления Интеррогантума и фотография кое-кого знакомого. Определенно, теперь тайна выплыла наружу.
Салливан взял в руки газету. На первой полосе красовалась фотография огромного лайнера «Уайт стар». На секунду Салливану показалось, что это была очередная фотография «Титаника» из тех, что постоянно печатались в газетах, не имевших нового материала. Традиционные последние фотографии «Титаника», сделанные, когда он выходил из Куинстауна и направился через Атлантику в свой первый и последний рейс. Эти изображения почти каждый день размещала то одна газета, то другая.
– Ничего не понимаю, – пожал плечами Салливан, поглядев на Тиллета.
– Поймешь, – ответил Тиллет. – Это не «Титаник». Это фотография лайнера «Адриатик» той же «Уайт стар». На нем возвращаются Исмей и выжившие офицеры. Обрати внимание на заголовок: «Офицеры “Уайт стар” бегут от повесток».
– Новые повестки? – спросил Салливан.
– Это было неизбежно, – заметил Тиллет. – Частные лица в США планируют подать гражданские иски против «Уайт стар лайн». Теперь Исмей, Лайтоллер и другие офицеры спасают свои шкуры.
– В буквальном смысле? – уточнил Салливан.
– Нет, не в буквальном, – ответил Тиллет. – Я имею в виду, что, каким бы ни был вердикт сенатских слушаний, будут еще гражданские иски, и выживших офицеров вызовут в качестве свидетелей. Их жизни ничто не угрожает, но репутация пострадает.
Салливан вспомнил события той страшной ночи – решимость Лоу выгрузить пассажиров и вернуться на поиски живых среди плавающих обломков; тумаки, которые раздавал Лайтоллер, чтобы отогнать мужчин, которые бросились к шлюпкам и могли погубить всех; судовых механиков, которые даже не пытались покинуть нижние палубы и продолжали работу, поддерживая освещение.
– Они все заслуживают наград и медалей, – произнес он.
Тиллет покачал головой.
– Только они их не получат. Вот капитана Рострона ждут всякие почести за то, что он провел «Карпатию» через лед и подобрал выживших, но экипажу «Титаника» медалей никто не даст, – он вздохнул. – Им достанутся только обвинения.
– Ты это хотел мне показать? – спросил Салливан, постучав пальцем по газете.
– Нет, – отозвался Тиллет. – Переверни страницу.
Салливан перевернул страницу и увидел фотографию женщины, которую сразу узнал.
– Дейзи! – воскликнул он.
– Нет, не Дейзи, – покачал головой Тиллет. – Леди Маргарита Мелвилл, дочь графа Риддлсдауна.
– Но это же…
– Одно и то же лицо, – продолжил Тиллет. – Тебе не показалось странным, что бравый капитан Хейзелтон приехал в Плимут, чтобы забрать двух девушек?
Салливан нахмурился. Дейзи была графской дочерью и, конечно же, не испытывала недостатка в деньгах. Тогда почему она оказалась горничной на «Титанике»?
Салливан стоял в дверях курительного салона первого класса. «Вот, значит, как выглядит знаменитая английская выдержка», – подумал он, рассматривая бледного молодого мужчину, вцепившегося в каминную полку. Он снял спасательный жилет и стоял неподвижно, рассматривая картину, изображавшую океанский лайнер, входивший в бухту. Салливан знал этого человека. Это был Томас Эндрюс, главный проектировщик «Титаника», всегда сопровождавший капитана на ежедневных обходах и даже спускавшийся в бункер, где Салливан кидал лопатой горящий уголь. Что бы ни случилось с «Титаником», какой бы изъян теперь ни открылся, это бремя лежало на плечах Эндрюса, и он молча готовился заплатить наивысшую цену за то, что его корабль никогда не придет в порт.
Курительный салон был полон людей. Некоторые все еще были в спасательных жилетах, кто-то в вечерних костюмах, другие буквально в пижамах. Салливан увидел, что здесь собрались представители финансовой элиты мира – мужчины, посадившие женщин и детей в шлюпки и теперь ожидавшие своей участи. Одни проводили свои последние минуты за выпивкой, другие, собравшись в кружок, склонили головы в молитве, третьи стояли в одиночестве, глядя в пустоту. Четверо по-прежнему играли в карты.
Салливан застыл в нерешительности. Он искал выход на верхнюю палубу и понимал, что цель близка. Возможно, дверь в другом конце помещения выведет его наружу, но если нет, то придется возвращаться назад, а времени оставалось все меньше. Он чувствовал, как палуба под ногами ходит ходуном. В любую минуту «Титаник» мог начать свой последний спуск, и Салливан предпочел бы в этот момент оказаться на палубе и уцепиться за что-нибудь плавучее.
Он поднял руку, чтобы опереться о дверной косяк, когда сзади его кто-то толкнул. Кудрявая девушка в униформе горничной. Почему она еще здесь? Всех горничных уже отправили в шлюпки. Он глядел, как она решительно двинулась через салон. Она – член экипажа и должна знать, как выйти на верхнюю палубу. Он решил следовать за ней.
Девушка задержалась возле стола, за которым четверка картежников вдруг вскочила на ноги и устроила пьяную драку. На секунду ему показалось, что девушка каким-то образом оказалась втянута в потасовку, но потом он увидел, как горничная метнулась вперед и схватила что-то со стола. Он не удержался от внезапного приступа смеха. Она стащила выигрыш и теперь побежала к двери на другом конце курительного салона.
Один из игроков, явно не такой пьяный, как его партнеры, пустился в погоню. Салливан отпустил дверной косяк и заскользил по наклонившейся палубе. Корабль застонал. Оставшиеся картежники пытались встать на ноги, но тут мебель начала срываться со своих мест. Игроки повалились в кучу. Салливан неловкой походкой двинулся вперед, расталкивая богачей, хватавшихся за поручни в попытках удержать равновесие. Он распахнул дверь и наконец оказался на палубе.
Салливан уставился на фотографию в газете, стараясь прогнать воспоминания о том, что произошло дальше. Нужно было сосредоточиться на одном. Он знал, кто такая Дейзи, или, во всяком случае, думал, что знал, и ему было известно, что она сделала. Он даже пытался защитить ее от последствий. Теперь оказалось, что она была графской дочерью. Зачем аристократке работать горничной на «Титанике»? Зачем ей красть деньги? Он вспомнил ту ночь, когда она разыскала его на «Лапландии» и предложила… Ну, на самом деле, он не был уверен в том, что она предлагала, только в том, что он отказался.
В голове роились противоречивые мысли. Если Дейзи – дочь графа, то, значит, и ее сестра тоже. Как он мог не обратить внимания на то, как Поппи презрительно отчитала мисс Стап, старшую горничную? «Моей сестре нездоровится, и она не будет отвечать ни на какие вопросы».
В последующие дни, пока «Лапландия» медленно разрезала волны Атлантики, он почувствовал расположение к высокой девушке и даже начал сочувствовать ей. А она наверняка презирала его, как потомка каторжников, и даже исподтишка смеялась над ним. Несмотря на разочарование, он не смог заставить себя пожалеть о том, что помог ей, когда они прибыли в Плимут. Он знал, что сделала Дейзи, а Поппи – нет. Аристократка или нет, она не заслуживала того, чтобы быть замешанной в преступлении, которого не совершала.
– Я немного знаю об этом семействе, – сказал Тиллет. – Дейзи – второй ребенок, а Поппи, леди Пенелопа Мелвилл, вероятная наследница. Если у графа не родится мальчик, леди Пенелопа унаследует титул и груду тюдоровских кирпичей в гемпширской глуши.
– И все же она была на «Титанике», работала горничной, – заметил Салливан.
– Может быть, она разделяет устремления своей сестры, – предположил Тиллет. – Они отрабатывали проезд на «Титанике» как первый этап путешествия в Калифорнию. Леди Дейзи хочет стать кинозвездой, новой Мэри Пикфорд.
– Я знаю, чего она хочет, – кивнул Салливан, вовремя удержавшись, чтобы не добавить: «И знаю, какую цену она готова заплатить». – Она милашка, но бешеная, как вомбат.
– Никогда не встречал вомбата, поэтому не могу судить, насколько они бешеные, – улыбнулся Тиллет.
Салливан задумался.
– Возможно, «бешеная» – не то слово. Она хитроумна и готова на что угодно, лишь бы добиться своего.
– А ее сестра?
– Дейзи вечно водит ее за нос, – пожал плечами Салливан и отложил газету. – Послушай, я ценю то, что ты меня укрыл, но, думаю, ты делаешь из мухи слона. Возможно, агенты «Уайт стар» и искали меня, когда мы только высадились на берег. Но сейчас слушания уже идут. Все уже сказано, и мне нечего добавить.
– Я думаю, ты что-то видел, – покачал головой Тиллет.
– Я видел то же, что и другие.
– Но ты выжил и можешь рассказать.
– Рассказать о чем?! – огорченно воскликнул Салливан.
– Должно быть, это как-то связано с произошедшим в машинном отделении, – сказал Тиллет. – Сотни людей выжили и могут рассказать, что происходило на палубе. А из тех, кто находился в машинном отделении, выжили единицы.
Салливан закрыл глаза, вновь переживая тот ужас: ледяная вода, врывающаяся в бункер, обжигающий пар, трель аварийного звонка, когда начали опускаться водонепроницаемые двери. Хескет погиб. Шепард тоже.
– Выжил не только я, – сказал он. – Офицеры погибли, но Диллон и Баррет спаслись.
– Можно предположить, что их заставили молчать или говорить то, что от них требуется, – произнес Тиллет. – А ты – проблема. Кто-то не хочет, чтобы ты покинул страну или мог свободно говорить.
– Я найду способ уехать, – дерзко ответил Салливан. – Я уеду в Америку.
– Зачем?
Вопрос был простой, но Салливан не мог на него ответить. Если он расскажет, Тиллет не поймет. Только другой австралиец мог его понять.
Сейчас он был нужен Тиллету.
– Что за такое важное дело, что ты не можешь остаться здесь и рассказать правду? Память погибших заслуживает того, чтобы ее чтили. Почему ты не можешь этого сделать?
Салливан попытался выкинуть слова Тиллета из головы, но было слишком поздно. «Память погибших заслуживает того, чтобы ее чтили». Образ деда, чья обида заставила его проделать дальний путь из Австралии, начал меркнуть. На смену ему приходили мысли об аде, который творился в машинном отделении, где храбрецы страдали и умирали, чтобы выиграть время для пассажиров. Он снова видел их. Инженер-механик Хескет, оглушенный потоком ледяной воды, сбившим его с ног. Инженер-механик Шепард, беспомощно лежащий на палубе. Инженер-механик Харви, с перекошенным лицом наблюдающий за работающими из последних сил помпами. Салливан глубоко вдохнул. Что-то настойчиво крутилось в его памяти, но он не мог четко осознать, что именно.
– А как насчет Хейзелтона? – спросил Тиллет.
Салливан бросил на него злобный взгляд: он вот-вот был готов вспомнить что-то очень важное.
– А что с ним не так? – проворчал он.
– Он не тот, кем кажется, – сказал Тиллет.
Салливан попытался вернуться мыслью к тому, что происходило в машинном отделении, но момент уже был упущен. Теперь оставался только Тиллет, по-прежнему говоривший о капитане Хейзелтоне.
– Не знаю, как он связан с графскими дочками, – продолжал Тиллет, – но до меня дошли слухи, что, будучи в Индии, он нередко бывал на службе без мундира.
– Что ты имеешь в виду?
– Вел нелегальную работу. Проще говоря, был шпионом.
– Какое отношение это имеет ко мне? – спросил Салливан. – За мной ему шпионить незачем.
– Я бы не был так уверен, – ответил Тиллет. – Хейзелтон сейчас сотрудничает с Клайвом Бигемом, о котором известно, что он тоже состоял на секретной службе.
– Ну, значит, они оба шпионы, – начал терять терпение Салливан. – И что мне с того?
– Отец Клайва Бигема – лорд Мерси, который ведет слушания по делу «Титаника». Его сын – секретарь комиссии, и он привлек капитана Хейзелтона к совместной работе. Два шпиона. Я нахожу это интересным.
Салливан раздраженно хмыкнул. Его не интересовали игры, которые вело британское правительство. С чего бы человек, шпионивший в Индии, мог иметь отношение к катастрофе «Титаника»? С другой стороны, почему этот же человек взял на себя труд встретить «Лапландию» и увезти дочерей графа Риддлсдауна? Все это, может, и любопытно, но для Салливана не имело значения.
– Не понимаю, как это касается меня, – сказал он. – Это не объясняет, почему мне следует здесь скрываться.
Тиллет потер руки.
– Думаю, эта катастрофа – не просто несчастный случай.
– Вот теперь ты говоришь так же, как тот дурак из газеты со своими безумными обвинениями.
– Ну, я не дурак и никого не обвиняю, – холодно возразил Тиллет. – Я пытаюсь тебе помочь.
– Но…
Тиллет остановил его, подняв палец вверх.
– Я в хороших отношениях с капитаном Хейзелтоном и могу поговорить с ним. Думаю, нам следует спросить, знает ли он, что от тебя нужно комиссии. Полагаю, он будет со мной откровенен. Если хочешь, я побеседую с ним сегодня же.
Салливан задумался. Разговор с Хейзелтоном означал очередную задержку. Ему придется отложить попытку сесть на поезд до Дувра, чтобы попасть на паром во Францию.
Ему вдруг показалось, что он слышит хриплый голос деда, рассказывающего о темном пятне, брошенном на его семью. Он слышал собственный голос – поначалу детский, обещавший восстановить справедливость. Исполнение обещания задержалось. Можно ли отложить его еще раз?
Решение пришло легко. С его дедом поступили несправедливо, но то же произошло и с моряками из машинного отделения. Старик был жив, а они – нет. Он сдержит обещание, данное деду, но голоса, взывавшие к нему из обжигающего ада котельной, требовали, чтобы их услышали немедленно.
Он посмотрел на Тиллета.
– Не знаю, чего они от меня хотят, но я с ними поговорю. Расскажу все, что мне известно.
Тоусон пересчитывал вчерашний выигрыш, досадуя, что ему так и не удалось найти партнеров, готовых делать высокие ставки. Пока вновь не станет безопасно пользоваться собственным именем, ему придется довольствоваться игрой на шиллинги и полукроны в захудалых лондонских пабах.
Он не находил слов, чтобы выразить свое недовольство. Ведь цель была так близка! Если бы ему позволили сойти на берег в Плимуте, он бы отыскал эту проклятую горничную! Мелкий выигрыш девчонка могла бы оставить себе. Деньги и золотые часы ничего не значили, но, вернув «Матрешку», он смог бы перестать прятаться и вернуться в круг профессиональных шулеров.
Теперь он понимал, что не стоило прекращать заниматься своим обычным ремеслом на лайнерах. Если бы он не решил попытать счастья на суше, ничего этого не произошло бы. В жизни на борту судна есть нечто такое, что делает наивного человека безрассудным, а значит – легкой добычей. Может быть, дело было в скуке долгого морского путешествия, а может быть – в чувстве, что деньги, проигранные в один день, можно отыграть на следующий, ведь никто никуда не денется, и люди были готовы рисковать.
Тоусон решил расстаться с океаном и снял комнаты в Биаррице осенью 1911 года, движимый лишь усталостью от жизни. Кто-то упомянул о том, как легко разбогатеть за игорными столами во Франции, и он решил обосноваться там на зиму. Говорили, что игроки на модном французском курорте проявляли необычайное безрассудство, которое подхлестывали слухи о близкой войне, сообщения о волнениях в Мексике и новости американской президентской гонки.
Поначалу все шло хорошо, но к марту 1912 года Тоусон понял, что основательно увяз. Карта не шла, и ни один прием из его обширного арсенала не мог переломить игру в его пользу. Он начал швыряться деньгами, словно жалкий дилетант, постоянно рассчитывая, что следующая сдача карт или бросок костей принесет ему удачу, и не успел оглянуться, как оказался по уши в долгах, словно зеленый мальчишка. Вот тогда ему и начали поступать угрозы. Сначала ему просто шепнули, потом – прислали записку, а в конце концов к нему в номер явились люди в темных пальто. Тоусон знал, что его кредит, а значит, и жизнь находятся в руках человека, который никогда не прощает долгов. Уйти от него можно только вперед ногами, и его посланцы с удовольствием устроили бы это в назидание остальным. Тоусону нужно было много денег, и немедленно.
Отчаяние толкнуло его на встречу, состоявшуюся на холодном, продуваемом ветрами пляже, где лишь редкие чайки могли подслушать тихий голос информатора. Там Тоусон впервые услышал о сказочной сибирской «Матрешке».
– Где сейчас этот камень?
– У курьера, который везет его в Америку, чтобы продать коллекционеру, готовому заплатить не за размер, а за уникальность. Это единственный подобный экземпляр в мире.
– Чем это может быть мне интересно?
– Курьер – сильный человек, месье, но у него есть две слабости: водка и карты, а вы – профессиональный игрок…
– Люди играют импульсивно, – покачал головой Тоусон. – Если камень у него, он отдаст «Матрешку» в сейф казначея. Он не поставит его на кон.
– Нет, камень не будет храниться в сейфе. Курьеру дано указание все время держать его при себе. Если он сядет за карточный стол, камень будет у него в кармане. Это искушение, а если добавить немного водки… то…
– И он плывет на «Титанике»?
– Да, месье.
– И вы уверены, что этот камень имеет большую ценность?
– Нет, месье. Его ценность нельзя назвать большой. Ведь он в мире такой всего один. Поэтому он бесценен.
В целом, думал Тоусон, одеваясь, гибель «Титаника» оказалась не столь уж большой бедой для него лично. Конечно, погибли люди, но он сам остался в живых, а в последние минуты, когда смерть уже смотрела ему в лицо, курьер сунул руку в жилетный карман и достал «Матрешку».
Тоусон аккуратно завязал галстук. Сегодня он снова придет на слушания и должен выглядеть респектабельно, но при этом не привлекать внимания. Возможно, он допустил ошибку, постоянно спрашивая у констебля о горничных. Больше он этого делать не будет.
Тоусон сомневался, что кто-нибудь сможет отыскать его в этом медвежьем углу Лондона, но такая жизнь ему уже опротивела. Он не мог выживать на играх с грошовыми ставками в мелких лондонских пабах. Ничего, вскоре все изменится. Его единственным утешением было то, что невежественная горничная наверняка не знает истинную цену украденного ею камня. Понадобится специалист, чтобы понять, что скрывает его изъян. Горничная, возможно, попытается продать украденное, и Тоусону нужно найти ее до того, как камень попадет в руки какого-нибудь мелкого ювелира, который отправит его на резку и огранку.
В дверь постучала домохозяйка. Ее лондонский акцент резал американцу ухо.
– Ваш завтрак, мистер Ротерхайт. И вы просили принести газету.
Тоусон открыл дверь и наклонился, чтобы подобрать газету. Он прочитал заголовок об офицерах «Уайт стар», удирающих от судебных повесток. Мимоходом вспомнил офицера, который, несомненно, спас жизнь ему и всем остальным, кто провел ту ночь на днище перевернутой складной шлюпки. В сердце Тоусона было мало места для благодарности, но он считал, что Лайтоллер не заслуживал позора. Это был человек другой породы, который заставил Тоусона на какой-то миг устыдиться собственного поведения.
Он пробежал глазами ежедневную галиматью от Интеррогантума. Почему он не подписывается собственным именем? Наверное, ему стыдно писать такую чушь. Тоусон даже подумал отправить редактору анонимное письмо, предполагающее, что Интеррогантум – всего лишь дурак, лезущий не в свое дело. Каждый день этот тип плодил такое неимоверное количество слухов, что скоро станет невозможно найти среди них даже крупицу истины. Тоусон на минуту задумался. Возможно, в этом и заключалась его цель. Он пожал плечами. Ему было нечего сказать, и он не имел ни малейшего желания выступать на слушаниях.
Тоусон перевернул страницу и едва не выронил газету от удивления. Он вернулся в спальню и захлопнул за собой дверь. Как такое возможно? Он подошел с газетой к окну, чтобы рассмотреть ее в свете утреннего солнца.
Тоусон швырнул газету на кровать и повернулся к окну. Сердце бешено стучало; казалось, что все тело пылает. Ему всегда везло, но никогда не везло так сильно. Он поднял оконную раму и вдохнул прохладный утренний воздух. Теперь он знает ее имя!
Он отошел от окна. Воровка оказалась вовсе не неотесанной девчонкой из саутгемптонских трущоб, неспособной отличить бриллиант от стекляшки, а настоящей аристократкой. Насколько хорошо она разбирается в драгоценностях? Наверняка достаточно хорошо, чтобы распознать в «Матрешке» бриллиант, но не выкинет ли она его из-за изъяна? А вдруг она уже продала его за бесценок? Нужно срочно ее найти.
Хотя Шеклтон и был другом Гарри и его появление на слушаниях по делу «Титаника» вызвало бурю интереса, Гарри уже начал терять терпение. Юристы задавали вопросы и выслушивали ответы, не выказывая ни малейших эмоций. Даже Шеклтон был не в силах пробудить в них праведный гнев.
Репортажи об американском расследовании описывали американских сенаторов, выражавших сомнение в услышанном. Пусть они и не имели опыта в морских делах, но знали достаточно, чтобы чувствовать неладное. Увы, юристы, заправлявшие в манеже, подобного негодования не проявляли. Они вызывали свидетелей по очереди и задавали один и тот же вопрос десятком разных способов, а потом нередко спорили друг с другом о толковании ответа, после чего один из них просто задавал вопрос снова. Эта процедура повторялась без конца, и каждый из юристов старался добиться преимущества для той стороны, которую представлял.
Шеклтон нервно ерзал на месте, в очередной раз услышав вопрос о том, считает ли он разумным снижение скорости лайнера при опасности обнаружения айсбергов.
– Я бы предпринял меры предосторожности и сбавил ход независимо от того, рассчитано ли судно на плавание во льдах. Следует держать самую малую скорость, которая только позволяет управлять судном с учетом его размеров.
– Вы бы сбавили ход?
– Да, я бы сбавил ход.
– А если бы вы шли со скоростью в двадцать один – двадцать два узла, полагаю, это было бы дополнительной причиной ее снизить?
Голос Шеклтона дрогнул.
– Вблизи льдов вообще нельзя идти на такой скорости!
Лорд Мерси посмотрел на него со своего места на возвышении.
– И вы полагаете, что все лайнеры совершают ошибку, сохраняя такую скорость в районах, где были замечены льды?
– Думаю, высокая скорость судна может в значительной степени увеличить вероятность столкновения.
Гул голосов в зале заглушил следующие вопросы, задаваемые юристами, которые пытались разобрать ответ Шеклтона и применить его каждый в своих интересах. Расследования по обе стороны Атлантики были направлены на выяснение скорости «Титаника» в ночь столкновения с айсбергом, причин, по которым корабль шел с такой скоростью, и попытку понять, кто же приказал идти таким ходом. Шеклтон снова высказал мнение, что всем судам в подобных обстоятельствах не следует разгоняться. Он и раньше говорил, что вблизи льдов его судно шло бы со скоростью не больше четырех узлов. Безусловно, он дал им пищу для размышлений. Некоторые уже жалели, что попросили его выступить. Мнение Шеклтона обладало определенным весом, но никакая судоходная компания не смогла бы получать прибыль, если бы ее суда робко крались через Атлантику на четырех узлах.
Гарри уже встал, когда заметил, что не только он собирается выйти. Со скамьи в переднем ряду встал человек и направился в дальнюю часть зала. Гарри тут же узнал в нем одного из репортеров, которых видел в Плимуте. Он вспомнил подслушанный за завтраком разговор. Чарли – так звали толстого репортера, который еще сохранял достаточно совести, чтобы не печатать откровенную ложь, а человек, выходивший сейчас из зала, был Дэн, собеседник Чарли.
Он предположил, что Дэн пошел, чтобы сообщить свои последние измышления Интеррогантуму, и подумал, какие выводы этот распространитель слухов мог бы сделать из показаний Шеклтона.
«Все трансатлантические суда должны ограничить скорость до четырех узлов?»
«Будет ли это концом британского трансатлантического судоходства?»
«Проигнорировал ли капитан “Титаника” совет героя-полярника?»
Гарри вышел, закрыл за собой дверь и удалился в свой кабинет. Со вздохом он посмотрел на стопку показаний экипажа. Он уже прочел все эти документы не по одному разу. Он читал их так часто, что, наверное, мог по памяти воспроизвести некоторые показания, но все же до сих пор не понимал, что ищет. Усиливало неразбериху и то, что некоторые члены экипажа, которых задержали в Соединенных Штатах, теперь вернулись в Англию и дополняли данные под присягой показания собственными воспоминаниями. Трагедия все еще продолжала давать новую пищу газетчикам. Минул почти месяц, но каждый новый свидетель, представавший перед уполномоченным по кораблекрушениям, лишь усиливал неразбериху.
Факты, казавшиеся бесспорными, теперь ставились под сомнение – по мере того, как воспоминания стирались из памяти. Показания изменялись в угоду пожеланиям заинтересованных лиц. Сомнения возникали даже относительно команд, отданных в момент столкновения. Действительно ли приказ Мердока «право на борт» был неправильно понят Хиченсом, стоявшим у штурвала? А может быть, приказ и вовсе был ошибочным?
Время шло, и выжившие члены экипажа становились все более раздражительными и все менее охотно шли на сотрудничество, не в силах отвечать на бесконечные вопросы о том, что они делали или чего не делали в момент, когда их жизнь висела на волоске. Нет, они не знали, кто из офицеров отдал тот или иной приказ. Они не могли сказать, сколько женщин отказалось садиться в шлюпки. Они не могли ответить, что делал капитан, потому что не видели его.
Лорд Мерси, величественно сидевший на возвышении, казалось, не замечал, что предстающие перед ним свидетели испытывают моральные и физические мучения. Гарри видел такое поведение у своих солдат после боя. Разум способен выдержать лишь определенное количество ужаса, после чего начинает возводить защитные стены вокруг самых страшных воспоминаний. Через год после произошедшего Гарри понимал, что уже не все помнит о той охоте, что стоила ему военной карьеры. Что же до воспоминаний о рождении генеральского сына, то тут стена становилась выше и толще с каждым днем. Он больше не мог представить себе Элоизу, какой впервые увидел ее, – английской розой под индийским солнцем. В памяти осталась лишь выцветающая акварель с изображением женщины, чьи глаза закрылись навеки.
Гарри взял в руки утреннюю газету, чтобы посмотреть, какие вопросы уже задает Интеррогантум. Бигем читал «Дейли мейл», лорд Мерси – «Таймс». Гарри же предпочитал «Дейли инкуайрер» из-за Интеррогантума. Он уже знал, что один из двоих репортеров, которых он подслушал в Плимуте, передавал информацию анонимному журналисту, и не раз задавался вопросом, сколько еще начинающих репортеров питают фабрику слухов Интеррогантума.
Он увидел заголовок: «Офицеры “Уайт стар” спасаются бегством от повестки». Он испытал сочувствие к людям, которым уже прошлось пройти через американское расследование. Он понимал всю тяжесть командования. Гарри стал изучать новые вопросы Интеррогантума. Сегодня в центре внимания был капитан Лорд с лайнера «Калифорниан» компании «Лейланд». Американцы уже собрали достаточно доказательств, чтобы утверждать, что «Калифорниан» был ближе всех к «Титанику». Он был так близко, что его огни были видны с палубы тонущего корабля, и было доподлинно известно, что экипаж «Калифорниана» видел огни «Титаника» и докладывал о них капитану Лорду. Капитан, очевидно, в ответ ушел спать и благополучно проспал всю ночь. Теперь Интеррогантум спрашивал, не было ли капитану Лорду приказано держаться в стороне. Не были ли ему даны указания сделать все, чтобы после гибели «Титаника» не осталось выживших?
Гарри улыбнулся. Это был один из тех вопросов, которые Дэн задавал за завтраком в «Дюк оф Корнуолл».
–
–
–
Интеррогантум идеально выбрал время. Завтра капитан Стэнли Лорд предстанет перед лордом Мерси, чтобы объяснить, почему «Калифорниан» не пришел на помощь «Титанику». Американские газеты его уже уничтожили, а теперь и британские газеты дождались своей очереди, и «Дейли инкуайрер» положил этому начало.
Гарри оторвался от чтения, когда открылась дверь и в кабинет вошел Клайв Бигем.
– Доброе утро, Хейзелтон. Что Интеррогантум предлагает нам сегодня?
– Я думал, ты читаешь только «Дейли мейл».
– Покупаю только «Дейли мейл». Я не хочу, чтобы меня застали за покупкой «Инкуайрера», но не пренебрегаю его чтением.
– Ничего нового, – ответил Гарри. – Слухи о капитане Лорде с «Калифорниана».
– Этот человек – паршивый трус, который боится плавать во льдах, – фыркнул Бигем. – Но я не затем пришел. К тебе посетитель – мужчина с дуэльным шрамом на лице. Говорит, его зовут Салливан.
– Салливан? – уточнил Гарри. – Австралиец?
– Да.
– Он был кочегаром на «Титанике», – сказал Гарри.
– Да, я знаю. Более того, я его искал. Он не давал показания в Плимуте и не явился за жалованьем. Мы потеряли его след в Саутгемптоне и…
– Хочешь сказать, вы выслеживали его?
– Да.
– Зачем?
– Он был в котельной рядом с местом, куда пришелся удар. Мы хотели бы выяснить, что он видел.
– А он не захотел вам рассказывать? – спросил Гарри.
– Нет, не захотел, но он, возможно, рассказал кому-то еще, – ответил Бигем. – А сейчас он где-то нашел деньги и выглядит как джентльмен.
Гарри вспомнил момент в поезде, когда Салливан дал Поппи свой адрес.
«Это адрес его банка».
– Не думаю, что он нуждается в чьих-то деньгах, – отметил Гарри.
– Ну, это мы скоро выясним, – произнес Бигем. – Он ждет в вестибюле, – с этими словами Бигем повернулся к двери, застыл на месте и со смехом добавил: – Точнее, похоже, не ждет. Он уже здесь.
В дверях показался Эрни Салливан. Его ладони больше не были забинтованы. Одет он был в темный костюм, рубашку с высоким накрахмаленным воротничком и узорчатый жилет. Аккуратно подстриженные борода и усы почти не скрывали его самую заметную примету – шрам. Теперь, когда об этом упомянул Бигем, Гарри был уверен, что эту отметину австралиец мог получить на дуэли или от сабельного удара, а не в пьяной драке. Действительно, Салливан теперь походил на джентльмена, но все равно выглядел зловеще.
Гарри встал и уже собирался протянуть австралийцу руку, когда тот положил на стол экземпляр «Дейли инкуайрера».
– Вы это видели?
Гарри кивнул.
– Я читаю ее каждый день и кое-что знаю о том, где он добывает информацию.
– Кто?
– Интеррогантум.
Салливан нетерпеливо схватил газету.
– Я не об этом склочном болване, – он перевернул страницу и ткнул пальцем в фотографию. – Я о ней!
Гарри уставился на фотографию Дейзи Мелвилл, позировавшей возле Даличского клуба.
Салливан посмотрел на Гарри, потом на Бигема, потом снова на фотографию.
– Эта барышня попала в куда большие неприятности, чем думает. Я знаю, что вам от меня что-то нужно, а я хочу кое-что от вас. Я хочу гарантий, что Дейзи возьмут под защиту, а взамен дам показания.
– Это так не работает, – покачал головой Бигем. – Сначала вы расскажете нам, что знаете. Потом скажете, почему ей нужна защита, а потом я скажу вам, будут ли ее защищать.
Салливан нахмурился.
– Отзовите своих псов, и я буду защищать ее сам.
Гарри внимательно изучал обоих мужчин, скалившихся друг на друга, словно две бойцовые собаки. Он шагнул вперед и протянул Салливану руку.
– Моего слова будет достаточно?
Когда Салливан начал свой рассказ, выражение его лица стало отстраненным, а глаза словно подернулись дымкой. Гарри даже представить себе не мог, какие ужасные воспоминания всплывают с каждым новым словом, произнесенным австралийцем.
И рассказ этот оказался совсем не таким, как ожидал Гарри. Глядя на раскрытую газету с фотографией Дейзи Мелвилл, Гарри начал понимать, почему девушке действительно нужна защита.
Салливан описал увиденное в курительном салоне первого класса: кто-то пил, кто-то молился, а четверо устроили пьяную драку за карточным столом. Гарри было бы трудно поверить этому рассказу, если бы он собственными глазами не видел импульсивность Дейзи. «Нет, не просто импульсивность. Безрассудство и жадность». Он сам видел ветшающее великолепие Риддлсдаун-Корта и был свидетелем графского пренебрежения благополучием дочерей, поэтому, наверное, не стоило удивляться, что Дейзи была готова ухватиться за любую возможность, которая поможет ей сбежать из дома.
Нужно было обладать хладнокровием и решительностью, чтобы обокрасть пьяных и злых мужчин, зашедших в своем азарте так далеко, что им было плевать даже на то, что их корабль тонет.
– Она схватила выигрыш и бросилась наутек, – сказал Салливан. – Человек с пистолетом – это был маузер – побежал за ней. Остальные были пьяны, а он, кажется, нет. Он был достаточно трезв, чтобы понимать, что она делает.
– Вот же смелая бестия! – воскликнул Бигем, сверкнув улыбкой. – Так и думал, что она любит искать приключения!
Салливан бросил в его сторону недобрый взгляд и продолжил:
– Я потерял Дейзи и картежника из виду, как только оказался на шлюпочной палубе. Я решил, что Дейзи побежала искать шлюпку, но не знаю, что случилось с мужчиной, который ее преследовал.
Гарри покосился на стопку показаний.
– Что ж, это кое-что объясняет, – сказал он. – Очевидно, что Дейзи в своих показаниях говорила неправду. Теперь я знаю почему.
– Ты знал, что она воровка? – спросил Бигем.
– Нет, конечно, – покачал головой Гарри. – Для меня новость все то, что поведал нам мистер Салливан, но всегда чувствовал, что Дейзи постоянно лжет в своих показаниях. Она утверждает, что была в четвертой шлюпке с миссис Астор, но там ее никто не помнит. Разумеется, было темно, светили только звезды…
– Знаю, – буркнул Салливан. – Можете мне не напоминать. Я там был.
– И вы не видели, как она садилась в шлюпку? – спросил Бигем.
– Я уже говорил – не знаю, куда она направилась. Когда стало ясно, что шлюпок на всех не хватит, начался хаос. Капитан приказал: «Спасайся кто может!», и каждый был сам за себя.
– А что сделали вы? – спросил Бигем.
– Я спасся без помощи шлюпки, – мрачно ответил Салливан, – используя обломки, державшиеся на воде. Кажется, остатки лестницы. Ухватиться было не за что, а руки у меня были обожжены. Я уже распрощался с жизнью, когда Лоу подобрал меня. После этого все в тумане. Я только смутно помню, как Лоу собирал шлюпки вместе и пересаживал людей. Я знаю, что Дейзи была в одной из шлюпок, потому что Поппи ее отыскала. Поппи была… добра… и…
Салливан умолк, словно запутавшись в мыслях.
Молчание нарушил Бигем.
– Мы договаривались, – сказал он. – Вы говорите все, что знаете, а мы…
– Я говорю, что знаю, – перебил его Салливан. – Лоу пересаживал людей в другие шлюпки. Я сидел рядом с Поппи. Впрочем, думаю, это не ее настоящее имя… В общем, я был рядом с ней и слышал, как она звала сестру. Не понимаю, какое это имеет значение. Очевидно, Дейзи так или иначе попала в шлюпку, но что произошло с тем человеком, который гнался за ней? Если он жив…
– Он жив, – с неожиданной уверенностью ответил Гарри. – И он ее разыскивает.
– Откуда ты знаешь? – спросил Бигем, нахмурившись.
– Вчера мне сообщили о мужчине, который околачивался вокруг манежа и спрашивал, когда будут давать показания горничные. – Он посмотрел на Салливана. – Констебль показал мне его. Красное лицо, глаза навыкате, лысоватый. Это он?
– Не знаю. Думаете, у меня было время его разглядывать?
Он не просто встревожен, подумал Гарри. Он в ярости и с трудом себя сдерживает.
Когда он познакомился с Салливаном в поезде по пути в Саутгемптон, тот не произвел на него впечатления человека, быстро закипающего от гнева. Тогда он выглядел веселым и бесшабашным, подмигивал Дейзи, потом заявил, что не желает получать жалованье, и дал Поппи адрес своего банка. Теперь все было иначе. Что-то его раздосадовало, и дело явно не в том, что девушки, с которыми он флиртовал, оказались дочками аристократа.
– Эта фотография Дейзи все меняет, – указал Гарри на газету.
– Это я и пытаюсь вам сказать, – прошипел Салливан. – Ему больше не нужно торчать в Лондоне и ждать, пока вызовут горничных. Он может поехать прямиком в замок ее отца.
– Это не замок, – сказал Гарри. – Но вы правы. Ее будет нетрудно найти.
Бигем откинулся на спинку кресла.
– Прямо роковая красотка, да? Как думаете, что она украла?
– Какое это имеет значение? – спросил Салливан.
– Должно быть, что-то более ценное, чем деньги или пара золотых часов, – не обращая внимания на вопрос произнес Бигем. – Трансатлантические линии привлекают шулеров. Все судоходные компании всегда предупреждают пассажиров не играть в азартные игры, но без толку. Профессионалы знают, что на борту их ждет легкая добыча, поэтому покупают билеты в первый класс и начинают втираться в доверие. – Он покачал головой. – Обычный игрок был бы рад уйти с «Титаника» живым, списал бы все в убыток и дождался бы, пока стихнет шум. Он не поплыл бы следующим кораблем в Англию, чтобы вернуть свой выигрыш. За этим явно что-то кроется. У леди Дейзи есть нечто очень важное для него.
– Я не смотрел, что находится в узелке, – оскалился Салливан. – Просто вернул ей. Так вы собираетесь что-нибудь делать с этим игроком или нет?
Гарри показалось, что Салливан вот-вот начнет размахивать кулаками. Вне всяких сомнений, вдвоем с Бигемом они бы его удержали, но ему хотелось знать, что кроется за озлобленным нетерпением Салливана.
Бигем то ли не замечал, то ли не хотел замечать, что ходит по острию ножа.
– Вернули ей? – спросил он. – В каком смысле?
Салливан отвел взгляд, поняв, что он только что сказал. Он посмотрел на Гарри.
– Плимут, – пояснил австралиец. – Полиция хотела обыскать сумку Дейзи, и я помог ей выкрутиться. Мне не хотелось, чтобы ее обвинили в краже. Я вообще не хочу видеть, чтобы кого-нибудь обвинили в краже. Английские понятия о правосудии мне известны.
Гарри показалось, что он уловил глубокий подтекст в словах Салливана, но сейчас было не время углубляться в эту тему.
– То есть выигрыш был у вас в руках? – спросил Бигем.
– Я его вернул.
– И вы понятия не имеете, что это было.
Салливан отрицательно покачал головой.
– Все было завязано в носовой платок. На ощупь мне показалось, что там были бумажные деньги и, может быть, пара часов.
– То есть ничего по-настоящему ценного? – спросил Бигем.
Салливан, не обращая на него внимания, обернулся к Гарри.
– Вы будете что-нибудь с этим делать? Вы предупредите их или мне придется делать это самому?
Гарри подумал об обитателях Риддлсдаун-Корта: пара маленьких девочек, беременная женщина, престарелая нянюшка Кэтчпоул и сам граф, не интересующийся ничем, кроме собственного желания иметь сына. Может быть, в имении есть один-два работника – большой дом сам себя содержать в порядке не может. До деревни было не меньше мили, и, скорее всего, там не было никого серьезнее страдающего плоскостопием сельского полицейского да парочки браконьеров. Салливан был прав. Их нужно как-то предупредить. Более того, всю семью следует вывезти в безопасное место.
– Мы позвоним им, как только вы расскажете нам все, что вам известно, – великодушно сообщил Бигем.
Салливан не сводил гневного взгляда с Гарри.
– Вы дали мне слово!
– И я его сдержу, – ответил Гарри. – Давайте действовать практично. В первую очередь нужно их предупредить.
– Воспользуйся телефоном, – предложил Бигем.
– Не уверен, что это получится, – возразил Гарри.
Он принялся рыться в памяти. Видел ли он в Риддлсдаун-Корте телефон? Нянюшка Кэтчпоул звонила епископу Фординбриджскому, значит, где-то поблизости телефон есть. Он вспомнил встречу с беременной супругой графа. Гостиная была в таком же небрежении, как и весь Риддлсдаун-Корт, и он был уверен, что немногочисленные светильники в ней были газовыми, а не современными, электрическими. Может ли быть телефон в доме, где нет электричества? Возможно, граф, который, судя по всему, был таким же эгоцентристом, как и его дочь Дейзи, провел электрическое освещение к себе в кабинет или спальню, или, может быть, нянюшка Кэтчпоул сходила на почту в деревню, чтобы позвонить епископу.
Бигем откинулся на спинку кресла, разглядывая Салливана из-под полуопущенных век.
– Есть такая вещь, как телефонный справочник, – произнес он, даже не глядя на Гарри.
Гарри знал, что мешкать нельзя, но болезненно ощущал, что не понимает, как действовать. Он слишком долго не был в Европе и в Лондоне. Дела, которые он вел от имени Британской империи, заводили его в такие укромные уголки базаров и таверн, где сообщения передавали шифрованными письмами или шепотом на ухо, а не орали по телефону. Он знал, что в штабе гарнизона в Лакхнау были телефоны, но офицер, собиравшийся совершить звонок, просто говорил об этом дежурному, и тот уже делал все необходимое.
Гарри предположил, что в Лондоне сейчас сотни, а может быть, и тысячи телефонов. Разумеется, должен быть справочник. С другой стороны, Риддлсдаун-Корт был не в Лондоне.
Его ответ был продиктован исключительно уязвленной гордостью.
– Риддлсдаун-Корт находится в Гемпшире. Едва ли он есть в лондонском справочнике.
– Возможно, – пожал плечами Бигем. – Можешь попробовать послать телеграмму.
– Полагаю, телеграмму вручат графу, – настороженно произнес Гарри. – А я сомневаюсь, что он что-нибудь предпримет.
Он представил себе, как граф рвет телеграмму в клочья и, надрав мальчишке-посыльному уши, отправляет того восвояси. Граф вообще помнит о том, что его дочери находились на «Титанике»?
В кабинете повисло неловкое молчание, и Гарри понял, что теряет инициативу. Он дал Салливану слово, но дело было не только в этом. Гарри понимал, что никогда не простит себе, если что-то случится с семейством в Риддлсдаун-Корте только из-за того, что он не знает, как позвонить по телефону без помощи дежурного.
– Можешь позвонить в свой клуб, – предложил Бигем. – Уверен, у них есть список членов и…
– Конечно! – перебил его Гарри, чувствуя, как колесики в мозгу снова начинают вращаться. – Они могут дать мне номер их дяди, епископа Фординбриджского. Он знает, как с ними связаться.
– Чертовы островитяне! – вспылил Салливан. – Давайте! Сидите на своих задницах дальше! Я сам обо всем позабочусь!
Бигем выпрямился, утратив скучающий и безразличный вид.
– Поосторожнее, мистер Салливан. Мы, чертовы островитяне, не слишком жалуем оскорбления. Капитан Хейзелтон позаботится обо всем. О юных дамах можете больше не тревожиться.
Гарри про себя проклинал кабана, искалечившего ему ногу и зашвырнувшего его в штатский мир, в котором он ничего не понимает. Как просто было бы сейчас застегнуть мундир, потребовать коня и взвод солдат! А что делать теперь? Поспешить на вокзал, чтобы успеть на ближайший поезд до Винчестера, или рыться в телефонных справочниках? Он солдат, черт возьми, а не телефонист!
– Мы заключили сделку, – продолжал Бигем. – Хейзелтон займется проблемами ваших дам, а вы расскажете мне, что знаете.
– Я вам уже все рассказал.
– Вы рассказали мне о Дейзи. Но вы ничего не рассказали о себе. Вы не рассказали, что делали вы.
Салливан опустил ладони на подлокотники кресла Бигема, нависая над гвардейцем.
– Что делал я? – переспросил он. – Я чуть не утонул к чертям собачьим! Вот что я делал.
Бигем не шелохнулся, даже глазом не моргнул. Гарри ждал неизбежного взрыва, не зная, кто из них нанесет первый удар. Но у него не было времени за этим наблюдать. В его голове крутились мысли, как выйти из этого тупика. И вдруг его осенило.
– Салливан…
– Что? – спросил австралиец, не сводя глаз с Бигема.
– Вас ведь наняли в «черную команду».
– И что?
– Кидать лопатой горящий уголь, – продолжил Гарри. – Так вы и обожгли руки.
Салливан отступил, но по-прежнему не отрываясь смотрел на Бигема.
Гарри шагнул вперед. Он понял! Наконец-то после нескольких дней чтения показаний он нашел ответ. Почему он сразу не понял, о чем говорил Артур Скаррот?
Гарри посмотрел на Бигема, и тот неохотно повернулся к нему, а Салливан отступил назад.
– Ты был со мной, – сказал Гарри. – Мы говорили с моряком и спрашивали его о «черной команде». Помнишь?
– Помню, – холодно ответил Бигем.
– То есть по словам мистера Салливана выходит, что в одном из угольных бункеров «Титаника» перед выходом из Саутгемптона возник пожар, и «Уайт стар» в последний момент набрала команду, чтобы его потушить.
Бигем пожал плечами.
– Не вижу…
– Горящий уголь невозможно выкинуть за борт, поэтому его приходится кидать лопатами в топку, – продолжал Гарри. – Вы ведь этим занимались, мистер Салливан?
Салливан кивнул.
– И вы продолжали это делать, когда «Титаник» вошел в Лабрадорское течение?
– Да, так и было.
– Итак, – не унимался Гарри. – Согласно показаниям Шеклтона, когда они вышли из Гольфстрима и оказались в Лабрадорском течении, любой опытный капитан должен был предвидеть возможность встречи с айсбергом. Но что ему делать с горящим бункером? Если «черная команда» перестанет подавать его в топки, огонь может распространиться и пожар выйдет из-под контроля. Единственная возможность для «Титаника» – сохранять скорость и продолжать подкидывать уголь. Ты хотел знать, почему они шли в ледовом поле со скоростью двадцать два узла? Вот тебе и ответ.
– Это правда? – Бигем посмотрел на Салливана.
– Правда – то, что я орудовал лопатой, – ответил Салливан. – Мы еле сдерживали пожар в шестом бункере.
– И вы утверждаете, что поднялись на борт в Саутгемптоне? – уточнил Бигем.
Салливан кивнул.
– И уголь уже горел?
– Да.
Гарри посмотрел на Бигема.
– Какого черта «Уайт стар» получила свидетельство о годности к плаванию, если в бункере был пожар?
– Не тратьте время, спрашивая у него, – сказал Салливан. – Мы уже знаем ответ, – его злость явно стихала, уступая место пониманию. – Вот почему они меня искали. Кое-кто пытается заставить меня молчать.
– Кто именно? – спросил Гарри.
– Это не ко мне вопрос. – Салливан пожал плечами и указал на Бигема. – У него спрашивайте.
Бигем презрительно скривил губы.
– Вы не дали показания и не забрали заработок. Это был вопрос отчетности, только и всего. Мы понятия не имели, что…
– Что «что»? – спросил Салливан. – Что корабль горел?
Бигем не ответил.
Шрам словно потянул уголок губ Салливана, когда тот с презрением посмотрел на Бигема.
– Ваше расследование – балаган, и я не хочу в нем участвовать. Возможно, американцы докопаются до истины, а вы – нет, потому что вы этого не хотите. У вас есть мои показания. Делайте с ними что хотите. Можете отозвать своих псов. Я свое слово сказал.
Бигем безмолвствовал, и Салливан обернулся к Гарри.
– Полагаю, теперь я свободен, поэтому поеду с вами. Вам не помешает любая помощь.
Поппи последовала за Дейзи вверх по тюдоровской лестнице из резного дуба в их общую спальню. Из столовой до нее доносились голоса младших сестер. Ни нянюшки Кэтчпоул, ни Агнес за завтраком не было, и девочки, предоставленные самим себе, громко смеялись.
Дейзи остановилась и прислушалась.
– А где наша дорогая мачеха?
– Может быть, еще в постели.
– Наверно, живот не дает ей встать, – сказала Дейзи.
По словам нянюшки Кэтчпоул, дитя могло появиться на свет со дня на день, и Агнес нездоровилось.
– Недолго осталось, – сказала старушка, отведя Поппи в сторону. – Ты огорчишься, если это будет мальчик, который отберет твое наследство?
Поппи мотнула головой.
– Если родится мальчик, я пущусь в пляс от радости.
– Ты в самом деле не хочешь быть графиней?
– Нет, не хочу, – Поппи обняла свою старую няню. – Я устала видеть разочарование на лице отца всякий раз, когда он видит меня.
Нянюшка Кэтчпоул обняла Поппи в ответ.
– Господи благослови тебя, крошка! Мне больно видеть, как он с тобой обращается.
Поппи посмотрела в глаза старушке и увидела в них отражение собственной грусти.
– Когда я была на «Титанике»…
– Пожалуйста, не говори об этом, – взмолилась няня. – Даже подумать страшно!
– По пути в Нью-Йорк, до того, как корабль утонул, – настойчиво продолжала Поппи, – я поняла, что счастлива. Мы собирались уехать в Калифорнию и никогда не возвращаться. Дейзи мечтала стать кинозвездой, я же понимала, что это не для меня, но все равно чувствовала себя легко и свободно, – она взмахнула лентой, обводя запыленные просторы тюдоровского особняка. – Мне никогда не стать тем человеком, которого хочет видеть отец. Так зачем оставаться здесь?
Нянюшка Кэтчпоул отступила на шаг назад и внимательно посмотрела на Поппи.
– Ты ведь не убежишь снова? Не уйдешь, не попрощавшись?
– Если Дейзи…
– Нет, не говори так. Ты не можешь помешать леди Дейзи поступать так, как ей вздумается, но ты не обязана ей подыгрывать.
– Если меня не будет рядом, она непременно угодит в беду.
– Даже если ты будешь рядом, это ничего не изменит, – сказала старая няня. – Эта девочка рождена для того, чтобы попадать в беду.
Поппи в задумчивости поднималась по лестнице следом за сестрой. Впервые она облекла свои мысли в слова. Если бы она точно знала, что унаследует поместье, то, возможно, смогла бы найти удовольствие в планировании будущего. У нее было множество идей, как возродить земельные угодья и привлечь арендаторов, но даже высказывать их было сущей тратой времени. Отец никогда ее не слушал, и мысль о том, что она станет его наследницей, была для графа невыносима.
На верхней ступеньке Дейзи обернулась. Ее губы были обиженно поджаты.
– Я попросила кофе, а его в доме оказалось.
– У нас и раньше никогда не было кофе.
– Я об этом и говорю, – промолвила Дейзи. – Мы изменились. Мы повидали мир.
– Мы видели Атлантический океан, а больше почти ничего, – возразила Поппи.
– Нам должны были принести кофе, – настаивала Дейзи. – Мы же не дети! И что с того, что отец его терпеть не может? Это же не значит, что мы все должны под него подстраиваться!
Дейзи вошла в спальню и стряхнула пыль с побитого молью полога над кроватью.
– Я не собираюсь так жить. Даже служить горничной на «Титанике» было лучше, чем умирать от скуки в этих заплесневелых развалинах. – В ее взгляде появилась мечтательность. – Там было чисто и все новое, – она плюхнулась на кровать, подняв небольшое облачко пыли, и взмахнула руками. – Я больше ни минуты не могу здесь провести.
Поппи открыла окна, чтобы впустить в комнату прохладный воздух майского утра.
– Мы пока не можем уехать. Нужно подождать, пока родится ребенок и мы убедимся, что это мальчик.
– Да какая разница! – буркнула Дейзи. – Если родится девочка, отцу придется попробовать еще раз, – она с отвращением посмотрела на Поппи. – Можешь себе представить? Отец и Агнес делают детей… Даже думать противно.
– Так и не думай, – сказала Поппи.
– Я уже подумала и не могу выкинуть эту картину из головы, – затрепетала Дейзи. – Отвратительно!
– Тебе не следует обсуждать такие вещи, – нравоучительно произнесла Поппи. – Что происходит между отцом и Агнес – это их личная жизнь.
Дейзи рассмеялась.
– Пусть так, но мы же знаем, чем они занимаются по ночам. Нянюшка нам обеим рассказывала, откуда берутся дети. С тех пор я не могу смотреть на Агнес как прежде. Фу, какая мерзость!
– Если бы мы все так думали, то детей вообще бы не было, – сказала Поппи.
Дейзи отмахнулась.
– Я не говорю, что сам процесс омерзителен. Я имела в виду только отца и Агнес. Они такие старые и страшные. Уверена, все совсем иначе с мужчиной, ну… ты понимаешь, – она лукаво взглянула на Поппи. – С кем-нибудь вроде капитана Хейзелтона.
Поппи почувствовала, как ее щеки заливаются румянцем.
– Или Салливана, – продолжала Дейзи. – Этот шрам на его лице такой таинственный. Ты не находишь?
– Нет.
– А как насчет капитана Бигема? Он был очень смел.
– Тебе не следует так думать о мужчинах.
– Почему? – рассмеялась Дейзи. – Ты разве сама никогда не задумывалась, как это будет?
Поппи отрицательно качнула головой, и Дейзи вновь рассмеялась.
– А вот и неправда! Я же видела, как ты себя вела в Даличском клубе. У тебя лицо начинало пылать всякий раз, когда капитан Хейзелтон или капитан Бигем смотрели на тебя. Так кто из них тебе больше нравится?
– Никто, – ответила Поппи. – Я не думаю о замужестве.
– Да ладно! – хихикнула Дейзи. – Кто сказал, что для этого обязательно нужно быть замужем?
– Дейзи!
– Когда я стану кинозвездой, я не буду краснеть и смущаться, – мечтательно произнесла Дейзи.
Поппи укоризненно посмотрела на сестру, а та ответила ей хитрой улыбкой.
– Вот Салливан понимает, что я имею в виду.
– Салливан?! Ты же не… Ты не…
– Нет-нет, ничего не случилось. Похоже, он оказался слишком благовоспитанным. А я думала, он не упустит такой возможности… Я хотела, чтобы он помог мне сесть на следующий корабль в Америку, и предложила… ну, в общем, я предложила, а он отказался. Может быть, на тебя глаз положил.
У Поппи екнуло сердце и где-то в глубине шевельнулось какое-то чувство, совершенно не подобающее дочери графа. Мысль о том, что Дейзи сама подошла к мужчине и предложила… Поппи не могла решиться выразить словами то, что именно предложила Дейзи, но сама эта мысль ее не оставляла. Она никогда не могла бы поступить как Дейзи и сама предложить себя, но что, если первый шаг сделает мужчина? Что, если капитан Хейзелтон… Поппи покачала головой. Она чувствовала, что капитана что-то гнетет, но не могла понять, что скрывается за его внешней холодностью. Что же до Салливана, то он, как и большинство мужчин, по большей части заглядывался на Дейзи. Однако были моменты, когда она ловила на себе взгляд его серых глаз, и тогда ей очень хотелось знать, о чем он думает. Шрам, доходивший до губ, мешал понять выражение его лица, но ей хотелось верить, что это загадочное выражение означало симпатию.
– Тебе повезло, что мистер Салливан отказался, – сказала она, прогнав неподобающие мысли и обозлившись на сестру. – Нельзя так себя вести, Дейзи! А если бы ты забеременела?
– Уверена, есть способы этого избежать, – ответила Дейзи.
– Ты их знаешь?
– Нет, но придется узнать, потому что я собираюсь стать скандально известной при первой же возможности. Я не собираюсь хоронить себя в этой деревенской глуши, пока Агнес рожает одного ребенка за другим. Я не откажусь от своей цели! Я стану звездой! Если ты не поедешь со мной в Калифорнию, то я отправлюсь туда одна.
– Где ты возьмешь деньги?
– Сама знаешь.
Поппи отчаянно попыталась еще раз убедить Дейзи расстаться с краденым.
– Это воровство, Дейзи.
– Как я могла украсть то, что и так было украдено? Тот человек жульничал. Они сами так сказали.
– Но это не значит, что деньги принадлежат тебе.
Дейзи села на кровати, обхватила руками колени и посмотрела на Поппи внезапно остекленевшим взглядом.
– Они мои, потому что я так решила, – твердо произнесла она. – И возвращать мне их некому. Как ты не понимаешь? Их владельцы мертвы, Поппи. Эти деньги принадлежат мне точно так же, как могли бы принадлежать кому угодно.
– Ты могла бы отдать их на благотворительность, – предложила Поппи. – Есть фонд для вдов и сирот экипажа «Титаника». Они нуждаются больше, чем мы.
– Ну уж нет! Нам деньги нужны не меньше. Отец держит нас в черном теле, а мы не сможем уехать, если не купим билеты. Работать горничной я больше не стану. Деньги мои, Поппи, потому что я рисковала жизнью, чтобы их заполучить. Я оставлю их себе, и перестань говорить мне, что я должна их кому-то отдать!
– Но Дейзи…
– «Но Дейзи!» – передразнила ее сестра. – Перестань, Поппи. Тебе ведь нравится одежда, которую я купила, не так ли?
Поппи все еще стыдилась того удовольствия, которое ей доставляли новая синяя шляпка и пальто. Она попыталась подавить воспоминания о том, какой элегантной казалась себе, делая покупки в «Хэрродс», и как радовалась, видя собственное отражение в зеркалах. Ее охватило чувство вины за то, что новая одежда все еще висела в шкафу. Нужно кому-нибудь ее отдать. Может, кто-нибудь в деревне возьмет? Нет, это глупо. Такие наряды молодых селянок лишь напугают.
Дейзи вскочила с кровати и открыла верхний ящик комода. Она положила на кровать завязанный в узелок носовой платок.
– Я очень не хочу уезжать одна, – сказала она. – Поэтому вот что я предлагаю. Я оставлю себе деньги, потому что никто не может точно сказать, кому они принадлежат, а тебе отдам это уродское ожерелье. Должно же оно хоть чего-то стоить? А всякую мелочевку можно и пожертвовать благотворителям.
– О каком еще уродском ожерелье ты говоришь? – переспросила Поппи.
Дейзи вцепилась в платок.
– Сначала пообещай, что перестанешь нудить о том, что я неправа, потому что иначе я заберу все и уйду в ночь. И, если так, вдовы и сироты останутся вообще без гроша.
– Престань, пожалуйста, – взмолилась Поппи.
– Или так, или никак, – ухмыльнулась Дейзи.
– Дай взглянуть на ожерелье.
Дейзи развязала платок, открыла бархатный мешочек и достала цепочку с подвеской.
– Камень большой, но с ним что-то не так, – сказала она. – Поднеси его к окну и посмотри. Он не сверкает. Возможно, это вообще не алмаз.
Поппи подошла с ожерельем к окну. Камень был квадратной формы и огранен лишь очень грубо. Хотя Поппи и не разбиралась в бриллиантах, она пару раз видела Агнес в семейных украшениях Риддлсдаунов. Небольшая коллекция ожерелий и браслетов мало интересовала Поппи, и она никогда их не надевала. Украшения должны будут перейти к жене ее брата, если у нее когда-нибудь родится брат, а пока их носила Агнес в тех редких случаях, когда они с графом посещали официальные мероприятия.
Бриллиант в ее руке был крупнее любого из камней в коллекции Риддлсдаунов, но ему не хватало блеска. Свет играл на гранях, придававших камню квадратную форму, но середина была мутная. Оправа была простая и ничуть его не украшала.
Поппи смотрела в мутную сердцевину камня. В этот момент солнце пробилось сквозь облака, и его луч упал прямо на ее ладонь. Поппи прищурилась, вглядываясь в изъян камня. Внутри него что-то было. Она осторожно встряхнула подвеску, и ей показалось, что она заметила движение.
Она обернулась к Дейзи.
– Там что-то есть.
– Что ты имеешь в виду?
– Я и сама не понимаю. Просто подойди и взгляни.
Дейзи вскочила с кровати и подошла к ней.
– Прислушайся, – сказала Поппи. – Если я его встряхиваю, внутри что-то стучит.
– Я ничего не слышу, – покачала головой Дейзи.
– Если посмотреть его на просвет, то внутри что-то виднеется.
– Это изъян, – сказала Дейзи. – Поэтому я и не думаю, что он чего-то стоит.
– И поэтому ты сказала, что отдаешь его мне? – спросила Поппи.
– Отнеси его к ювелиру. Может быть, там его распилят на камни поменьше, – пожала плечами Дейзи. – А можешь оставить его себе, дело твое. Ну как, договорились?
Прежде чем Поппи успела ответить, дверь спальни с грохотом распахнулась и в комнату с перекошенным лицом ворвалась Диана, их сводная сестра.
– Он вот-вот появится! – крикнула она.
– Кто появится? – спросила Поппи.
Диана, позабыв о поручении, рассеянно уставилась на руку Поппи.
– Что это?
Поппи зажала камень в кулак. Диана перевела взгляд на Дейзи.
– А почему у тебя деньги по кровати разбросаны? Это то, что вы заработали, когда убежали?
– Не твое дело, – фыркнула Дейзи. – Чего тебе надо? Ты же знаешь, что тебе сюда нельзя.
– Он вот-вот появится, – повторила Диана.
– Кто?
– Ребенок. Наш брат. Агнес подняла такой крик, словно помирает, а няня послала меня сказать вам, чтобы вы сходили за доктором.
– Мы тут не на побегушках, – отрезала Дейзи. – Пусть садовник сходит.
– Его сегодня нет. Няня говорит, что сходить должны вы.
Поппи сунула подвеску с алмазом в карман и вгляделась в лицо Дианы.
– Ты не врешь?
Вместо ответа до них донесся отдаленный женский крик, а за ним – громогласный рев графа:
– Кто-нибудь приведет наконец этого чертова доктора?!
– Он очень злится, – прошептала Диана.
Поппи посочувствовала девочке. В доме царило напряженное ожидание, и Поппи по собственному неоднократному опыту знала, что рождение очередной дочери может вызвать ужасный гнев.
– Он не на тебя злится, – сказала Поппи.
– Знаю, – язвительно произнесла Диана. – Он злится, что ты родилась девочкой, потому что, если бы ты была мальчиком, ничего этого бы не было и мы все жили бы счастливо. Я сама слышала.
Поппи уставилась на сводную сестру, не в силах вымолвить ни слова.
Диана дерзко вскинула голову.
– Что ты там убрала в карман?
Тут Дейзи подскочила к Диане, схватила ее за волосы и повернула спиной к Поппи.
– Занимайся своими делами! С любопытными маленькими девочками случаются неприятности.
– Я няне расскажу!
– Няня слишком занята, чтобы тебя слушать.
– Я расскажу папе!
– Ну, попробуй, – произнесла Дейзи и, схватив Диану за плечи, толкнула ее в сторону двери. – Отцу все равно, что мы делаем. Теперь уходи. Давай, убирайся! И скажи няне, что мы сходим за доктором.
Поппи дождалась, пока за их сестрой закроется дверь.
– Зачем ты это сказала? Сама же не хотела быть на побегушках. На тебя это не похоже. А вообще, нужно бы провести в дом телефон.
– Уверена, телефон у нас появится. Даже позолоченный, – сказала Дейзи. – Как только отец получит наследника, которого так ждет. Если родится мальчик, все изменится.
Поппи поняла, что у нее дрожат руки. «А если нет?»
Дейзи потянула за руку.
– Быстрее. Срежем через лес и мигом будем на месте.
Поппи решила высказать свои сомнения вслух.
– А если опять родится девочка?
– Вот поэтому нам и надо сматывать удочки! – воскликнула Дейзи. – Позовем доктора, но не будем возвращаться, пока все не закончится, – она сгребла деньги в кучу и подмигнула Поппи. – А может, и вовсе не вернемся.
Дверь открылась снова, и в комнату, осторожно косясь на Дейзи, вошла Диана.
– Поппи, няня зовет тебя. Что-то пошло не так и нужна твоя помощь.
– Скажи, пусть не беспокоится, – ответила Поппи. – Мы с Дейзи приведем доктора.
– Она просит прийти сейчас же.
– Я же ничего не понимаю в младенцах, – возразила Поппи. – И…
Ее прервало внезапное появление на пороге графа собственной персоной. Он стоял в дверях, извергая громы и молнии.
– Где этот чертов доктор?!
Поппи потрясенно уставилась на отца. Он редко разговаривал с ней и уж точно никогда не появлялся в ее спальне. Хоть граф сейчас выглядел разъяренным, Поппи с удивлением почувствовала, что совсем не боится его. После гибели «Титаника» и всех последующих событий она, возможно, никогда больше не будет его бояться. Она справилась с ледяной Атлантикой, а значит, и с отцом тоже сможет справиться.
– Мы сейчас за ним сходим, – ответила она.
– Не ты, – замотал головой граф. – Она пойдет.
Он указал на Дейзи.
– У меня имя есть, – фыркнула Дейзи.
Поппи поняла, что ее сестра тоже ничуть не боится. Покинув Риддлсдаун и сев на «Титаник», они оставили позади свою прежнюю жизнь и теперь, вернувшись домой, стали другими.
– Мне плевать, как тебя зовут, – прорычал граф. – Бегом за доктором!
– Что случилось? – спросила Поппи.
В голосе отца к злости примешивалась нотка паники.
– Не знаю. Эта Кэтчпоул захлопнула дверь прямо передо мной. Сказала, что мне туда нельзя. Сказала привести доктора, – он провел ладонью по редким рыжим волосам и злобно поглядел на Поппи. – И сказала привести тебя.
– Но я ничего не знаю о детях, – возразила Поппи.
– А я – не мальчик на побегушках, – ответил граф и обернулся к Дейзи. – Поэтому ты делай что велено и приведи врача.
– Мы пойдем вместе, – сказала Дейзи, бросив умоляющий взгляд на Поппи и убрав связанный в узелок платок в сумочку. – Ты идешь, Поппи?
Поппи посмотрела Дейзи в глаза и поняла, что наступил решающий момент. Глядя на нее сейчас, она поняла, что совершенно не знает сестру. Поппи не была уверена, что Дейзи доставит сообщение, но понимала, что та не собирается возвращаться.
– Ты идешь? – снова спросила Дейзи.
Поппи не знала, что ответить.
Молчание нарушил граф.
– Она остается, – фыркнул он. – Ты пойдешь одна.
Дейзи встала на цыпочки перед отцом.
– Сам иди! – крикнула она. – Иди и приведи доктора! Это твой ребенок, черт побери!
Граф вскинул руку, чтобы отвесить Дейзи оплеуху, но та легко увернулась. Он остался ошарашенно стоять, а Дейзи выскользнула мимо него за дверь.
Поппи резко опустилась на кровать. Она почувствовала себя марионеткой, которой вдруг перерезали веревочки. Всю свою жизнь она плясала под дудочку Дейзи, а теперь сестра ушла.
Граф еще больше разбушевался.
– Беги за доктором! – заорал он на Диану.
– Я не знаю, где его искать, – испуганно расплакалась та.
Поппи встала с кровати и подошла к отцу. Она посмотрела ему в лицо, увидев в его глазах отражение собственных и цвет своих волос в его жиденькой бороденке. Она была одного с ним роста и могла смотреть ему в глаза, не задирая голову. Поппи понимала, что должна сделать. Роды очередного ребенка графа оказались очень трудными, и она не была уверена, что на пути к свободе Дейзи задержится, чтобы доставить сообщение доктору.
Преисполненная ярости, Поппи ткнула отца пальцем в грудь.
– Диана не пойдет. Иди сам, – повторила она слова Дейзи. – Это твой ребенок, черт побери!
Салливан наслаждался мощностью «Воксхолла» Бена Тиллета. Мимо проносились окутанные дымкой сельские пейзажи, зеленые живые изгороди и редкие пешеходы. Гарри Хейзелтон сидел на пассажирском месте и, сверяясь с дорожной картой, время от времени выкрикивал указания.
Салливан не позволил Хейзелтону сесть за руль. Он был бы готов дать возможность армейскому офицеру продемонстрировать свои навыки и ловкость верхом в седле, но сомневался, что тот знает, как управлять автомобилем. «Наверняка для этого вызывал водителя щелчком пальцев». Человек, не умеющий обращаться с телефоном, явно не смог бы управиться с машиной. Но зато Хейзелтон превосходно читал карту. Его указания были четкими и точными. Они выехали из Лондона по Батской дороге, и трехлитровый двигатель «Воксхолла» с довольным урчанием пожирал милю за милей. Теперь шоссе осталось позади, и Салливану пришлось сбросить скорость и понизить передачу, пробираясь по грязным проселкам, редко видывавшим автомобили.
– Здесь! – крикнул Хейзелтон. – Поворачивай возле указателя.
– Я смотрю на дорогу, а не на указатели, – буркнул Салливан.
– Просто поверни, – сказал Хейзелтон.
Прошло уже несколько часов после того, как они покинули кабинет Хейзелтона. Звонок в Фординбридж не принес результатов. Епископ был в отъезде, а его слуга не знал, есть ли телефон в Риддлсдаун-Корте. Железнодорожное расписание сообщало, что они уже опоздали на все поезда, которые могли доставить их до места назначения. У Салливана оставался только один вариант – обратиться к Бену Тиллету.
Тиллет был в бешенстве, узнав, что Салливан привел Хейзелтона в его тайное любовное гнездышко, но Ева Ньютон встала на сторону соотечественника-австралийца. В конце концов Тиллета убедили расстаться с «Воксхоллом» при условии, что Салливан будет осторожен и вернет машину без единой царапины.
Салливан понял, что едва ли получится сдержать это обещание, юзом входя в крутой правый поворот, за которым начиналась узкая, засыпанная щебенкой дорога.
– Ты уверен? – спросил Салливан.
– Мы почти выехали за границы карты, – пожал плечами Хейзелтон. – Но я знаю, что между Лоу-Нортоном и Риддлсдаун-Холт есть железная дорога, потому что сам в прошлый раз приезжал сюда поездом. Поедем вдоль нее.
– На этом? – усмехнулся Салливан.
«Воксхолл» Бена Тиллета не был приспособлен для поездок по бездорожью.
– Значит, пойдем пешком, если придется, – сказал Хейзелтон. – Но, возможно, там имеется проезд. Эта карта – самая новая из тех, что я смог достать, но новые дороги появляются чуть ли не каждый день. Если бы удалось поговорить с епископом…
– Не понимаю, зачем вдруг епископу понадобилось ехать в Германию?
Хейзелтон сложил карту и бросил ее на заднее сиденье.
– Может быть, и не вдруг. Это могло быть спланировано заранее.
Салливан не ответил, сосредоточившись на вождении, стараясь вписаться в очередной резкий поворот.
– Едва ли он поехал отдыхать, – продолжал Гарри, вцепившись в дверную ручку. – Ведь епископ может, не вызывая кривотолков, побывать в таких местах, куда трудно попасть политику или военному. Его решение встретиться с англиканской паствой в Берлине, несомненно, шаг скорее политический, нежели пасторский.
Салливан оторвал взгляд от дороги и рискнул покоситься на Гарри.
– До меня дошли слухи, что вы с Бигемом оба занимались какой-то тайной работой.
– А до тебя не доходили слухи, что я вышел в отставку?
– И все же ты помогаешь Бигему в деле «Титаника».
– Поездка епископа в Берлин не имеет отношения к следствию по «Титанику», – заявил Гарри.
Салливан решил промолчать и снова перевел взгляд на дорогу.
– Но, возможно, я ошибаюсь, – внезапно продолжил Гарри. – Ведь вместе с кораблем погиб посланник президента Тафта, который возвращался с тайных переговоров. Кто-то говорит, что от папы римского, кто-то – что из Германии.
– Но утопить корабль, чтобы убить одного человека… – возразил Салливан.
– Не одного человека, – ответил ему Гарри. – На «Титанике» погибло несколько богатейших людей мира, и корпорации, которые они возглавляли, стало лихорадить. Американская биржа обрушилась, а британской судоходной отрасли грозит банкротство.
– Ты говоришь, как тот дурак-репортер из «Дейли инкуайрер», – заметил Салливан.
– Тот репортер – вовсе не дурак, – возразил Гарри. – Его нельзя привлечь за клевету, потому что он не бросается прямыми обвинениями, а как бы просто задает вопросы.
Салливан проехал еще один поворот, огорчаясь тому, что для этого пришлось сбросить скорость почти до черепашьей.
– Австралия готова сражаться? – вдруг спросил Гарри.
– Сражаться? В каком смысле?
– Если начнется война, будет ли Австралия сражаться?
– А что, будет война?
– Думаю, мировая война неизбежна.
Салливан снова покосился на спутника. Тот говорил не как человек, оставивший армейскую карьеру и открывший частное детективное агентство. Он говорил, как человек, допущенный к государственной тайне.
«Будет ли Австралия сражаться? Разумеется, будет. Вся империя будет сражаться, если повелит король. Но как может случиться мировая война? А как же американцы?»
От мыслей его оторвал крик Гарри:
– Стоп!
«На чьей стороне в мировой войне выступит Америка?»
– Стоп! – проревел Гарри.
Салливан надавил на тормоз, увидев перед собой внезапно возникшие ворота фермы. С той стороны забора на них уставилось стадо тучных английских овец, а дальше расстилалось обширное зеленое пастбище.
Салливан огляделся по сторонам. Дорога тут заканчивалась. Вот и все. Дальше «Воксхоллу» не проехать. Они где-то пропустили поворот и заехали в тупик. Выругавшись про себя, Салливан выключил зажигание. Мощный двигатель пару раз чихнул и громко выстрелил. Овцы разбежались с ошеломленным блеянием. Шум потревоженных овец напомнил ему о доме. Он на секунду закрыл глаза и оказался в Гулагонге во время сбора стада. Снова в его воспоминания ворвался дед.
– Погляди на мои шрамы!
– У меня теперь есть и свои. У меня есть своя жизнь.
– Очисти мое имя!
– Твое имя давно забыто.
Гарри вышел из машины.
– Дальше пойдем пешком, – сказал он.
Салливан с сомнением посмотрел на своего напарника. Возможно, тот и владел какими-то военными секретами. Наверняка метко стрелял из пистолета и отлично орудовал шпагой. Но сейчас он хромал и ходил с тростью.
Гарри наклонился к заднему сиденью и достал отделанную серебром ротанговую трость.
– Пойдем пешком, – повторил он.
– Куда пойдем? – спросил Салливан.
Гарри ткнул тростью куда-то вперед. Салливан различил тропинку, петляющую через поле и ведущую к небольшому домику. Он глянул налево и увидел облачка дыма, поднимающиеся к ясному голубому небу.
– Это станция, – прокомментировал Гарри. – Поезд уже на подходе. Нам лучше пошевеливаться. Ты взял с собой какое-нибудь оружие?
– Я того парня видел, – ответил Салливан, припомнив далеко не внушительные размеры человека, погнавшегося за Дейзи. – Оружие нам не понадобится.
– На всякий случай, – Гарри кивнул и похлопал по трости.
– Будешь бить его палкой?
– Нет, – покачал головой Гарри. – Проткну его своей шпагой. У меня это неплохо получается.
Салливан последовал за Гарри к воротам под тоскливыми взглядами овец, наблюдавших за пришельцами с почтительного расстояния. Облачка дыма превратились в сплошную струйку. Поезд был уже близко. Если игрок взялся разыскать Дейзи, то он наверняка находится в этом поезде. К собственному удивлению, Салливан почувствовал радость оттого, что Гарри поехал вместе с ним.
Поезд остановился. Тоусон спрыгнул с подножки вагона на платформу. Его на мгновение ослепило облако пара, вырвавшееся из-под брюха локомотива, что готовился продолжить свой путь дальше по сельской Англии. Тоусон почувствовал, как его кто-то оттолкнул. Он пихнул незнакомца в ответ.
Из облака до него донесся грозный окрик.
– Эй! Это что еще такое?!
Пар начал рассеиваться, и Тоусон увидел перед собой невысокого мужчину в форме с латунными пуговицами. Мужчина, очевидно станционный служащий, резко дунул в свисток и взмахнул зеленым флажком. Поезд тронулся и, пыхтя, пополз дальше, оставив Тоусона на платформе наедине с железнодорожником.
– Нападение на служащего железной дороги при исполнении обязанностей карается штрафом или заключением, либо и тем и другим, – произнес тот.
– Я на тебя не нападал. Ты стоял у меня на пути.
Железнодорожник был невысок, но, судя по всему, считал, что латунные пуговицы компенсируют нехватку роста.
– Нет, сэр. Это вы стояли у меня на пути. Вы не закрыли за собой двери вагона, и я обязан был сделать это за вас.
– Это же твоя работа, разве не так? – холодно поинтересовался Тоусон.
Он знал, что не стоит привлекать внимание, ввязываясь в споры, но его терпение лопнуло еще несколько часов назад. Безмозглый кассир на вокзале Виктория в Лондоне продал ему билет до Риддлсдаун-Холт, ближайшей станции к дому графа Риддлсдауна. Кассир не предупредил, что ехать придется с тремя пересадками, ожидая на все более безлюдных станциях прибытия все более неудобных поездов.
Тоусон устал, был голоден и зол, нетерпеливо то сжимал, то разжимал кулаки. «Не здесь. Не сейчас. Побереги силы для девчонки. Преподай ей урок, который она не скоро забудет». В Лондоне ему удалось раздобыть револьвер «Энфилд», и теперь вес оружия оттягивал карман, напоминая, что ему не будет нужды пользоваться кулаками. Он скучал по старому маузеру, который было так удобно прятать во внутреннем кармане или в рукаве. Оружие он потерял тоже из-за девчонки. И из-за нее же ему приходится скрываться здесь под чужим именем.
Гибель судна пережили четыре профессиональных шулера, и теперь, оказавшись на борту «Карпатии», они образовали своего рода союз. А ведь они едва замечали присутствие друг друга, когда «Титаник» вышел из Саутгемптона. Рейс обещал богатую добычу, которой хватило бы на всех, и в конкуренции не было смысла. «Карпатия» – совсем другое дело, и здесь требовалось обсудить обычно неписаные и невысказываемые правила.
Они собрались в укромном уголке прогулочной палубы, дававшем укрытие от ветра. «Карпатия» вышла из ледового поля, но на пути к Нью-Йорку ее не раз обволакивали холод и туман. Прогноз погоды предупреждал, что впереди собираются грозовые облака. Казалось, выжившим с «Титаника», изнывавшим от ран и скорби, не будет покоя.
На верхней палубе все, кто мог ходить, безразлично смотрели на море, завернувшись в одеяла. Тоусон мог только представить себе, какие картины проплывают перед их глазами, но ему не хотелось заново переживать прошлое. Он ничуть не продвинулся в попытках найти девушку, укравшую его выигрыш. Горничные оставались вне досягаемости, ухаживая за пострадавшими пассажирами первого класса. Их не позволяли беспокоить.
У Тоусона, дрожавшего от нетерпения, не было времени на любезности. Он держал руки в карманах, защищая те немногие ценности, что у него оставались.
Чарльз Ромейн, крепкий блондин с перевязанной головой, недоуменно посмотрел на Тоусона.
– Говорят, ты играл до последней минуты? – растягивая слова, спросил он. – До самой последней минуты?
Малыш Хоумер, чьи мальчишечьи черты и дали ему его прозвище, склонил голову набок, глядя на Тоусона.
– Похоже, ты был в отчаянии, – он цыкнул зубом. – Говорят, ты не особо жаждешь прибыть в Нью-Йорк без приличной суммы в кармане, но я не видел, чтобы ты сорвал большой куш.
– Что я сделал или не сделал, тебя не касается, – огрызнулся Тоусон.
Юнга Бриртон, еще один игрок с невинным детским лицом, начал было говорить, но зашелся во внезапном приступе кашля. Постучав себя по груди, он тихо выругался.
– Врач говорит, пневмония.
Если он надеялся на сочувствие, то явно ошибся компанией. В центре внимания все равно оставался Тоусон. Он понимал, что они чувствуют его уязвимость и получают удовольствие, измываясь над человеком, переживающим не лучшие времена.
– Кажется, ты собирался разделать того здоровенного русского, – поинтересовался Хоумер.
Тоусон мысленно обругал себя. Он-то думал, что действует тонко. Неужели его интерес был настолько очевиден? Облапошить русского оказалось непросто – он оказался спокойным и осторожным игроком, на чье здравомыслие, казалось, не повлияли даже обильные возлияния. Если бы Тоусон не нуждался так отчаянно в крупном выигрыше, он бы оставил парня в покое и поискал денег в другом месте. Если бы не айсберг, возможно, ему так и не удалось бы добиться своего.
– Как собираешься разруливать дела в Нью-Йорке? – спросил Бриртон. – Говорят, ты влип по уши.
– Не лезь не в свое дело, – фыркнул Тоусон.
Ему не нужно было напоминать, что ждет его в Нью-Йорке.
Ромейн поднял руку, призывая к молчанию.
– Я хочу кое-что сказать. Не хочу, чтобы вы сочли, будто я совсем размяк, но, в общем, на этом корабле есть люди, которым сейчас очень тяжело, кто потерял все. Думаю, нам следует оставить их в покое. Понимаете, держаться в стороне.
– Держаться в стороне… – повторил Хоумер. – С каких это пор ты стал таким высокоморальным?
– Не знаю, – пожал плечами Ромейн. – Просто мне кажется, что этим людям и так досталось.
Юнга Бриртон покачал головой.
– У некоторых еще есть деньги. Я тут кое-кого присмотрел.
– Кого же?
– Выживший из первого класса. Любитель скачек и крупных покерных ставок.
– Можешь потянуть с ним до Нью-Йорка? – спросил Ромейн.
– Думаю, да.
– А ты? – обратился Ромейн к Тоусону.
– Да, конечно. Как скажешь, – кивнул Тоусон.
Мысленно он был совсем в другом месте. Хоть туман и поднявшиеся волны и сулили шторм, «Карпатия» придет в порт со дня на день. Ему нужно найти горничную, укравшую его выигрыш, или хотя бы выяснить ее имя, но пока он не узнал ничего. А все остальное не имело значения.
– Ваш билет, – протянул руку железнодорожник.
Сунув руку в карман, Тоусон коснулся «Энфилда». Легонько погладив револьвер, он достал билет.
– Вот.
Железнодорожник изучил клочок бумаги.
– Он в один конец.
– И что?
– Как вы собираетесь возвращаться?
– Я не собираюсь возвращаться, – буркнул Тоусон.
– Касса закрывается в шесть.
Тоусон пропустил его слова мимо ушей. Ему не было никакого дела до часов работы крошечной кассы. Для него не существовало ничего, кроме ближайших нескольких часов, а то и минут, когда он разыщет леди Маргариту Мелвилл и вернет себе «Матрешку».
Пыхтение паровоза затихло вдали, и железнодорожник, сунув флажок под мышку, ушел прочь. Тоусон огляделся. Он предполагал, что, купив билет до Риддлсдауна, легко найдет дом графа, который, несомненно, живет в замке, возвышающемся над окрестностями. Он никак не ожидал, что поезд высадит его на окраине деревни, где самыми заметными элементами ландшафта являлись лишь пыльная улица с крытыми соломой домиками, каменная церковь да паб.
– Эй! – окликнул Тоусон уходящего железнодорожника.
Тот обернулся.
– Замок Риддлсдаун. Где это?
– Тут нет никакого замка.
– Я ищу графа.
– В самом деле? – железнодорожник скривился в циничной усмешке.
– Да. Где мне его найти?
– Через деревню и вверх по холму.
– Как далеко?
– Миля или около того. Может, больше.
Утренние облака рассеялись, и солнце поднималось все выше. Каких-то несколько недель назад, сражаясь за место у киля перевернутой шлюпки, Тоусон думал, что никогда больше не согреется. Теперь же, чувствуя, как пот стекает по воротничку, даже не мог вспомнить того ощущения ледяной воды. Он мог думать только об одном – о «Матрешке».
В Риддлсдаун-Корте не было недостатка в спальнях. Когда-то дом принадлежал одному из королевских фаворитов тюдоровской эпохи и был построен так, чтобы в нем во время летних странствий по своим владениям мог останавливаться сам Генрих VIII. В былые времена, когда в лесу, угодливо названном в честь короля Генриха, водились олени для охоты, увеселительные сады были обнесены высокими стенами, а в отапливаемой оранжерее росли экзотические фрукты, Риддлсдаун-Корт был великолепен.
От былой роскоши теперь осталось только множество спален и постелей с балдахинами. В одной из них сейчас лежала графиня Риддлсдаун. Поппи скользнула в комнату и закрыла за собой дверь. Она увидела, что полог над кроватью раздвинут, а парчовые покрывала свалены в кучу на полу рядом с грудой окровавленных простыней. Агнес лежала на середине кровати, укрытая до подбородка белой простыней. Лицо ее было бледно, сливаясь цветом с укрывавшей ее материей, глаза закрыты.
– Кто-нибудь пошел за доктором? – шепотом спросила нянюшка Кэтчпоул.
– Не знаю, – рассеянно ответила Поппи. – Не уверена, что Дейзи или… Что тут происходит, нянюшка? Я думала, она рожает.
– Больше нет.
Няня приподняла уголок простыни, и Поппи увидела маленький сверток, лежащий рядом с Агнес.
– Он…
– Нет, она живая, – старушка посмотрела на Поппи с отчаянным видом. – Снова девочка. Я не могу сказать это твоему отцу.
Поппи с трудом сдержала стон. Ей не удалось освободиться и никогда не удастся!
– Мы должны ему сказать, нянюшка. Я сама это сделаю, если хочешь.
«Я его уже обругала. Терять мне нечего, и я все равно остаюсь его наследницей, нравится ему это или нет».
Нянюшка Кэтчпоул покачала головой.
– Если скажешь ему, что это девочка, он не пустит в дом доктора, – она посмотрела на бледную женщину, лежавшую на кровати. – Леди Риддлсдаун нужен врач, но графу-то выгоднее, чтобы она умерла. А потом найдет себе другую жену, помоложе, чтобы та родила ему сына.
Поппи молча признала правоту старушки.
– Ты думаешь, она действительно умрет? Ты ничего не можешь сделать?
– Не могу, – разозлилась няня. – Если бы знала, то делала бы, а не стояла здесь, глядя, как бедняжка истекает кровью. Где доктор? Вот что я хотела бы знать.
Поппи подавила в себе приступ паники, сделала глубокий вдох и поняла, что сама ничего не понимает. Она не знала, зайдет ли Дейзи к врачу и передаст ли ему, что он нужен в Риддлсдаун-Корте, но почему-то была уверена, что они с сестрой распрощались навсегда и Дейзи больше не вернется. Ничто не мешало Дейзи заглянуть в дом врача, но ничто не мешало ей и пуститься прямиком навстречу новой жизни, к которой она так отчаянно стремилась.
Если Поппи и сомневалась в младшей сестре, то в отношении отца – ничуть. Она решила, что он, скорее всего, заперся в своем кабинете, чтобы поразмыслить над тем, что его старшее дитя, его самое большое разочарование, только что ткнуло его пальцем в грудь и обругало.
– Я пойду, – сказала Поппи. – От меня здесь толку нет.
Няня схватила Поппи за руку.
– Нет, не бросай меня. Что я скажу твоему отцу, если он ворвется сюда силой? А он может. Он очень нетерпелив.
– Он этого не сделает, – ответила Поппи. – Он не захочет это видеть.
Она приподняла простыню и увидела, что кровь пропитала матрас и начала впитываться в одеяло, в которое был завернут младенец. Она обернулась к старушке-няне.
– Почему ты так оставила ребенка? Я знаю, что она нежеланная, но нельзя же просто ее бросить.
Гнев нянюшки Кэтчпоул был под стать разочарованию Поппи.
– Я ее не бросала. Это ты бросила всех нас и сбежала потехи ради!
У Поппи перехватило дыхание. Старая няня никогда прежде так не говорила. Да, иногда бранила, но никогда не выражала такой глубокой обиды.
– Я тебя не бросала. Я пыталась помочь Дейзи.
– Она – не единственная твоя сестра. А что с остальными двумя? Как думаешь, что было бы с ними?
– Я не думала…
– Да, это уж точно, – тяжело вздохнула нянюшка Кэтчпоул. – Леди Дейзи из тебя веревки вьет, а ты только о ней и думаешь.
Поппи понурилась, сгорая от стыда. Няня была права. Она ни на секунду не задумалась о Диане и малышке Оливии, последовав за Дейзи на «Титаник».
– А малышку я не бросила, – обиженно сказала нянюшка Кэтчпоул. – Я положила ее рядом с матерью, потому что подумала, что леди Риддлсдаун придет в себя, почувствовав, как движется младенец, – она покачала головой. – Не помогло. Наверное, бедняжка потеряла слишком много крови. Она даже глаза не открыла. Кто-то должен сходить за доктором.
– Дейзи сказала…
Няня все еще злилась.
– Неважно, что сказала леди Дейзи. Я не верю, что она сделает хоть что-то не ради собственного удовольствия.
Поппи мысленно содрогнулась, осознав, что обвинения нянюшки Кэтчпоул полностью справедливы. Дейзи всегда думала только о себе, и сейчас, когда Поппи не стала следовать ее планам, она бросила сестру. Поппи всю жизнь потакала Дейзи – и вот благодарность. Зайти к доктору было проще простого, много времени бы не заняло, но Поппи сомневалась, что сестра это сделает. Агнес и младенец, будущее поместья, благополучие младших сестер и даже самой Поппи для Дейзи не имели значения. Для Дейзи имела значение только сама Дейзи.
Поппи почувствовала, как на глазах выступают слезы, и утерла их ладонью. Приоткрыв дверь, она выскользнула наружу.
Отец стоял, скрестив руки на груди.
– Ну?
– Тебе придется сходить за доктором.
– Что с моим сыном?
– Ребенок еще не родился, – солгала Поппи. – Роды сложные, и ей нужен врач, поэтому тебе придется его привести.
– Хочешь, чтобы я пошел в деревню?
– Да, хочу, – твердо ответила Поппи. – Если хочешь увидеть сына живым, придется сходить за доктором. Я нужна здесь, чтобы помогать нянюшке Кэтчпоул.
Граф нетерпеливо фыркнул и стиснул зубы, словно сдерживая бранные слова. Он никогда мне этого простит, подумала Поппи. Ну и ладно.
– Полагаешь, я пойду пешком?
«Любой нормальный мужчина побежал бы бегом».
– В теплице стоит велосипед садовника.
– Я ни за что не сяду на эту чертову штуковину!
Поппи поразилась тому, как глубокое возмущение лишило ее обычной сдержанности.
– Тогда можешь и пешком пойти. Только иди быстрее, пока твоя жена не умерла.
Граф презрительно скривил губы.
– После поговорим.
Поппи отвернулась от него и проскользнула обратно в спальню, плотно закрыв за собой дверь.
– Он пойдет за доктором.
– Ты сказала ему, что это девочка?
– Нет, еще не сказала.
Нянюшка Кэтчпоул подняла простыню, взяла на руки замотанного в одеяло младенца и передала Поппи. Девушка смотрела на розово-белое лицо младенца, вспоминая, как держала на руках каждую из своих новорожденных сестер. Нянюшка Кэтчпоул пеленала каждую малышку опытными руками и затем показывала негодующему графу, который просто отмахивался от очередной дочки.
Нянюшка отвернулась и склонилась над Агнес, вглядываясь в ее бледное лицо.
– Столько крови, – произнесла она, покачав головой. – Что же нам делать?
Дейзи срезала путь через лес и появилась из-за деревьев как раз в тот момент, когда дневной поезд отошел от станции. Она расстроилась, но не утратила присутствия духа. Поезд был самым простым способом покинуть Риддлсдаун-Корт, но не единственным. Дейзи не успела собрать чемодан и злилась из-за того, что пришлось бросить всю новую одежду. Но у нее оставались деньги, отобранные у картежника на «Титанике». Не было при себе только ожерелья, но она не считала его по-настоящему ценным. Денег в сумочке должно хватить на покупку всего необходимого. Оставалось только найти способ выбраться из деревни.
Она оглядела пустынную деревенскую улицу и заметила на ней нечто новое: возле конюшни появилась бензоколонка. Фрэнк Мередит с сыном расширили предприятие и теперь занимались ремонтом мотоциклов и автомобилей. Двери сарая были распахнуты, и внутри виднелись очертания нескольких машин. Отлично, это даже лучше, чем поезд! Фрэнк Мередит, конечно же, не откажется отвезти ее к дядюшке Хью в Фординбридж. Она сможет вернуться в тот славный магазинчик в Винчестере и пополнить свой гардероб, а потом уехать в Лондон или прямо в Саутгемптон и отправиться… на самом деле, куда угодно.
Она уже повернула к конюшне и внезапно замерла. «Доктор!» Всех, похоже, очень беспокоило состояние Агнес и младенца. Она никогда не видела, чтобы отец так злился из-за происходящего. Похоже, при родах возникли большие проблемы. Она свернула к солидному дому деревенского доктора, стоявшему прямо перед церковью в центре деревни. Она ничего не должна была ни отцу, ни мачехе, но была обязана Поппи и нянюшке Кэтчпоул. Уж передать сообщение она могла.
При виде весенних цветов в садике перед докторским домом она ощутила необъяснимую радость. Она и не думала, что нуждается в ободрении, но, наверное, ей и в самом деле было немного грустно. Эта деревня всегда была ее домом, но больше она сюда не вернется никогда, или, во всяком случае, пока не умрет отец и Поппи не станет графиней, а этого может и не случиться, потому что всегда может родиться мальчик. Она понятия не имела, как Поппи могла так тихо и спокойно наблюдать, как граф обзаводится одним ребенком за другим, если любой из них мог отобрать у Поппи наследство.
«А если что-то случится с Поппи, это будет мое наследство, и это будет уже совсем другая история».
Колокольчик на двери приемной звякнул, и Дейзи вошла в скудно обставленное помещение. Откуда-то из дальней части дома вышла жена доктора и удивленно поприветствовала Дейзи книксеном.
– Доктор нужен в поместье, – коротко сказала Дейзи. – Роды начались.
– Увы, мужа нет дома, – ответила жена доктора. – Он уехал на ферму. Один из работников получил травму во время пахоты. Нужно наложить швы.
– Понятно. А когда он вернется?
– Трудно сказать.
– Что ж, я передала сообщение, – сказала Дейзи. – Уверена, особой спешки нет. Мои мачехи регулярно рожают детей, и нянюшка Кэтчпоул со всем справляется.
– Да, у нее хорошо получается, – согласилась жена доктора.
– Значит, все в порядке? – уточнила Дейзи.
– Да, конечно, – кивнула жена доктора.
Дейзи вышла на улицу и задержалась на мгновение среди тюльпанов и ранних роз. Наверное, стоило проявить больше настойчивости и потребовать, чтобы кто-нибудь передал доктору, что дела на ферме могут подождать, потому что он нужен в Риддлсдаун-Корте. Она могла послать какого-нибудь мальчишку, но на улице, как назло, не было ни одного. Обычно на скамейке возле паба сидели трое или четверо недоумков, глазевших на нее, но сегодня там было пусто.
Она оглянулась в сторону станции. Там стоял какой-то мужчина и осматривался. К нему подошел начальник станции и указал рукой в сторону дороги, которая вела в Риддлсдаун-Корт. Дейзи прищурилась, чтобы разглядеть их получше. Начальника станции она узнала по латунным пуговицам, горевшим в лучах весеннего солнца, но второй мужчина был ей не знаком. Выше ростом начальника станции, но не такой высокий, как капитан Хейзелтон или капитан Бигем, и уж точно не походил осанкой на военного. Он стоял, словно человек, приготовившийся к драке, чуть ссутулив плечи и выставив вперед подбородок. Судя по темному костюму и шляпе, он не ожидал, что весенний день окажется таким теплым. Возможно, он приехал издалека и вышел из дома до того, как небо прояснилось и пригрело солнце.
Начальник станции снова взмахнул рукой, незнакомец отвернулся от него и направился по дороге в сторону Риддлсдаун-Корта. Пройдя несколько шагов, он снял темную шляпу и вытер ладонью лоб. Дейзи вздрогнула и непроизвольно укрылась за усыпанным яркими цветами кустом азалии. Без шляпы, скрадывавшей очертания головы, она сразу же узнала этого человека. Это был шулер с «Титаника». Дейзи прищурилась снова. Что он здесь делает? Это какое-то странное стечение обстоятельств или он ее выследил? Она украла у него большую сумму денег, но наверняка были и более удобные способы возместить их, чем гоняться за ней по всей Англии. Как он вообще ее нашел?
Она осторожно выглянула из-за куста. Совпадение было бы слишком невероятным. Единственный повод приехать в Риддлсдаун – это заглянуть в Риддлсдаун-Корт. Она ощутила первый прилив радостного возбуждения. Жизнь после возвращения в Англию была невыносимо скучна. Единственное разнообразие привнес визит в Даличский клуб и встреча с капитаном Бигемом и капитаном Хейзелтоном. Ну и, разумеется, возможность попозировать перед газетным фотографом. Вот это было здорово! Ее фотография появилась в газете!
Ее сердце начало бешено стучать. Это напоминало сюжет кинофильма, в котором злодей рыскает по улице, пока невинная героиня дрожит, прячась от него в кустах. Ну, на самом деле она не дрожала и была не совсем невинна, но все равно ощущала себя героиней фильма. Эта история получше, чем могла бы придумать эта пустышка Дороти Гибсон. Теперь требовалось эффектное спасение.
Шулер прошел мимо, обмахиваясь шляпой. Когда он скрылся из виду, Дейзи выбралась из-за куста и бросилась к конюшне. Оказавшись внутри, она различила силуэт Джекки, сына Фрэнка Мередита, склонившегося над капотом одной из машин. Она распустила пару локонов из прически и подошла к нему с наигранным волнением.
– О, Джекки, мне очень нужна твоя помощь…
Он совсем немного поднялся по склону холма, но уже вспотел и запыхался. А был ли тот железнодорожник честен, показывая направление? Мог и обмануть, судя по тому презрению, которое было написано у него на лице. Сейчас, наверное, прохлаждается в своем жалком кабинетишке и злорадствует, как ловко провел иностранца. Но ведь Тоусон вовсе не собирался оскорблять этого напыщенного коротышку. Откуда ему знать, что пассажиры должны сами закрывать за собой двери?
Тоусон оглянулся в сторону деревни. Он хорошо умел распознавать малейшие признаки обмана, и тот человек в форме с латунными пуговицами при разговоре слишком часто моргал и отводил взгляд в сторону. За карточным столом эти мелочи сдали бы его с потрохами. Тоусон поверить не мог, что позволил себе настолько отвлечься и не обратить на это внимания.
Он оглядел деревню. Она выглядела словно картинка с коробки конфет – крытые соломой домики, церковь с каменной колокольней. Только бензоколонка возле конюшни давала понять, что он не перенесся в семнадцатый век.
Тоусон еще раздумывал, не стоит ли вернуться, как из-за дубовой рощицы показался человек и, еле передвигая ноги, двинулся по дороге в сторону деревни.
Мужчина был высокий и худой, на почти лысой голове торчали во все стороны редкие пряди рыжих волос. Лицо его было потное и красное. Его бесцветные глаза взволнованно уставились на Тоусона.
– Кто вы такой? – требовательным тоном спросил он. – Я вас не знаю.
– Я ищу Риддлсдаун-Корт.
– Риддлсдаун-Корт… Да… э… да…
Элвин Тоусон слышал, что в Англии полно эксцентричных людей, и решил, что встретил кого-то из этой породы. Человек определенно был на грани потери рассудка. Однако больше дорогу спросить было не у кого, и Тоусон продолжал смотреть в лицо незнакомцу, пока тот не сумел сосредоточить взгляд.
– Риддлсдаун-Корт, – повторил Тоусон. – Дом графа Риддлсдауна.
– Я знаю, чей это дом, черт побери! Это мой дом. Я и есть граф, и меня нет дома, так что проваливайте. Мне нужен врач.
Да уж, люди в белых халатах тебе не помешают, подумал Элвин.
– Врач, – повторил граф. – Нужно найти проклятого доктора. Прочь с дороги!
– Если бы вы только подсказали мне, как добраться до Риддлсдаун-Корта…
– Вам там нечего делать. Там одни только верещащие бабы.
– Ваши дочери?
– Да, мои дочери. Они все там.
– Леди Маргарита? – спросил Элвин.
Граф от ярости выпучил глаза.
– Она посмела бранить меня! Собственная дочь! Если хочешь, можешь забирать ее ко всем чертям! Мне она не нужна. Прочь с дороги! Мне нужно найти врача!
Элвин непоколебимо стоял на пути у графа, не собираясь двигаться с места, пока не получит нужную информацию.
– Не могли бы вы подсказать мне, в какую сторону идти? – повторил он.
– Туда, откуда я пришел, – раздраженно бросил граф. – Через лес. Иди по тропинке через лес. А теперь дай мне пройти!
Элвин поклонился и с облегчением отошел в сторону. Сам того не желая, спятивший граф его обнадежил. Элвин представлял себе резиденцию графа в виде крепости, полной слуг, но, похоже, там не было никого, кроме «верещащих женщин». Главной опасностью мог бы стать сам граф, но похожий на пугало человек, бежавший в этот момент прочь от него, едва ли был способен послужить препятствием. Элвин собирался войти в дом и покинуть его до возвращения графа с доктором. Он похлопал себя по карману и ощутил утешительную тяжесть «Энфилда».
Он уже собирался войти в лес, когда услышал рев двигателя. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как два человека на мотоцикле вылетели из конюшни. Граф, рассеянно бежавший прямо посередине дороги, успел в последний момент отскочить в сторону и свалился в пыль. Мотоцикл пролетел совсем рядом и унесся вдаль. Элвин успел заметить развевающуюся женскую юбку, прежде чем мотоцикл скрылся за поворотом.
По всей улице начали распахиваться двери домов, и женщины в фартуках бросились к графу, пытавшемуся встать. Крики женщин и громоподобные проклятья графа долетали до него и после того, как он вошел в тенистую дубраву.
Овцы остались позади, и Гарри с Салливаном шли по пастбищу к зданию станции. Поле было исчерчено старыми плужными бороздами и коварными канавами. Салливан, шедший впереди, спотыкался и чертыхался, а раненая нога Гарри горела от боли, грозившей одержать над ним верх.
Однажды ночью в госпитале в Лакхнау его терзала боль в ноге и тяжесть в сердце, и он выругался вслух в темноту. К счастью, ординарец его не услышал. Тот бы явился сюда с лампой в руках, стал бы успокаивать. Для Гарри это стало бы позором, ударом по его гордости. Палата оставалась в полутьме, освещаемая лишь скудным лунным светом, пробивавшимся сквозь узорчатые ставни. Он стиснул зубы и решил молча терпеть до утра. На следующий день он собирался попросить Кардью Уортингтона принести бутылку скотча.
Услышав шорох за дверью, Гарри сел в постели. Вскоре до него донеслось шлепанье босых ног. Кто-то хочет войти в палату, а он совершенно беспомощен.
– Кто там?
Лунный свет выхватил в темноте дверного проема фигуру невысокого смуглого человека в небрежно замотанном тюрбане.
– Это я, сахиб. Уборщик.
– Что тебе нужно?
– Хочу помочь вам избавиться от боли.
Гарри почувствовал себя униженным и разозлился.
– Уходи. Убирайся!
– Я могу помочь.
Гарри знал, что будет дальше. Парень предложит ему запретный опиум. Он почти желал принять это предложение и позволить боли и скорби раствориться в облаках ароматного дыма. Нет. Он еще не настолько низко пал в своих мучениях. У него еще оставалась гордость.
– Уходи. Мне не нужна твоя помощь.
– Это просто слова, сахиб. Всего лишь слова. Я научу вас словам.
– Не понимаю.
– Мантра, изгоняющая боль.
– Ты не сможешь изгнать мою боль словами.
– Вы сможете сами изгнать свою боль, сахиб. Повторяйте эти слова много-много раз, и потом наступит утро, а утром все становится лучше.
Гарри никогда не спрашивал значения слов, которые он повторял раз за разом всю ту долгую ночь. Он даже не был уверен, что произносил их правильно или даже правильно запомнил, но точно знал, что, сосредоточившись на повторении мантры, сумел обуздать боль. Теперь, следуя за спотыкающимся Салливаном через овечье пастбище, он позволил словам заполнить его мысли. Повторение освободило его разум от тела, дав возможность вытеснить боль из своего сознания.
«Ом шрим хрим клим айм индракшьяй намах. Ом шрим хрим клим айм индракшьяй намах».
Салливан на секунду остановился и обернулся к нему.
– Что ты сказал?
Гарри понял, что говорит вслух.
– Ничего. Просто пою про себя.
– Чертовы островитяне, – покачал головой Салливан.
Наконец они достигли изгороди из колючей проволоки, отделявшей пастбище от железнодорожных путей. Гарри осмотрелся в поисках калитки, но ничего не увидел – только проволоку и клочья шерсти на ней там, где овцы паслись у самого забора.
Салливан бросился на землю и проскользнул под изгородью. Гарри последовал его примеру. Мантра больше не помогала. Оставалось только стиснуть зубы и терпеть.
Они выбрались на узкую мощеную дорогу. На станции было пусто, но в нескольких сотнях метров на дороге собралась кучка женщин, которые помогали мужчине подняться на ноги.
Гарри тут же его узнал. Он схватил Салливана за руку.
– Это граф. Что-то случилось.
– Где его дом?
Гарри указал на дорогу, шедшую от деревенской церкви к вершине холма.
– Там. Я уже как-то шел по ней с поезда.
Граф теперь стоял, отряхивая пыль с одежды. В родном Риддлсдаун-Корте он казался властным человеком, излучавшим презрение к простым людям и отвращение к жене и дочерям. Стоя же посреди деревенской улицы, он выглядел просто жалко.
Его голос доносился сквозь женский галдеж.
– Доктор! Нужен доктор!
Одна из женщин, державшая графа за руку и помогавшая ему держать равновесие, покачала головой.
– Доктор не нужен, ваша светлость. Зайдите в дом и присядьте, и с вами все будет в порядке. Доктор уехал на ферму.
Граф высвободил руку.
– Да не мне, глупая женщина! Леди Риддлсдаун! Леди Риддлсдаун нужен врач!
– Похоже, в доме действительно что-то происходит, – сказал Салливан. – Нужно идти.
Гарри кивнул и покрепче вцепился в трость. От нее не было толку по пути через пастбище, и она ничуть не облегчила бы боль при подъеме на холм. Но трость была не важна – важен был скрытый внутри нее острый клинок из толедской стали.
– Можно мне его подержать?
Поппи обернулась и увидела Диану, вошедшую в спальню, где, по-прежнему укрытая окровавленной простыней, лежала Агнес.
– Тебе сюда нельзя, – сказала Поппи.
– Я хочу подержать ребенка. Это мальчик?
Поппи не знала, можно ли доверить Диане эту тайну. Пока граф верит, что Агнес еще рожает, он будет из кожи вон лезть, чтобы привести доктора. С другой стороны, если он узнает, что ребенок уже появился на свет и на самом деле это очередная девочка…
Дейзи была права. Если Агнес может рожать только девочек, граф захочет жениться снова. Спустя почти четыре столетия дух Генриха VIII снова начал витать над старым тюдоровским особняком. Неважно, что дочь короля Генриха стала королевой Елизаветой, величайшей из английских королев. Граф был словно реинкарнацией Генриха и требовал лишь сына. Разумеется, во власти короля Генриха было лишать головы жен, разочаровывавших его. Хорас Мелвилл такой властью не обладал, но он бы нашел способ избавиться от Агнес хотя бы путем бездействия. Если врач не появится, Агнес неминуемо истечет кровью.
Поппи посмотрела на Диану и поняла, что это дитя, не старше двенадцати лет, сейчас самый взрослый человек в доме, кроме нее. Дейзи сбежала, а граф ушел, подгоняемый бранью Поппи. Оставалась только нянюшка Кэтчпоул, но она была целиком поглощена попытками влить в бледные губы Агнес хоть несколько капель говяжьего бульона. Бульон стекал по подбородку Агнес на белую простыню. Младенец на руках Поппи повернулся лицом к девушке и начал вслепую искать грудь.
– Диана, где твоя сестра? – спросила Поппи. – Где Оливия?
– Не знаю, – пожала плечами девочка.
Поппи наклонилась к Диане. В доме уже давно было подозрительно тихо.
– Она на улице?
– Не знаю.
– Пойди, найди ее. Кроме тебя некому.
– Как это некому? А где Дейзи?
– Она ушла и больше не вернется.
Диана открыла рот от удивления.
– Она снова убежала? И ты тоже убежишь с ней?
– Нет, я так не сделаю.
Диана состроила обиженную мину.
– Она даже не попрощалась.
– Знаю, и мне очень жаль. Пожалуйста, Диана, найди Оливию. Она слишком маленькая, чтобы оставаться без присмотра.
– Я хочу подержать младенца, – замотала головой Диана.
Поппи вгляделась в лицо сестры, и в изгибе ее губ и движении головы заметила то, чего не хотела видеть. Диана была вылитой Дейзи и не собиралась двигаться с места, пока не получит желаемого.
– Можешь подержать младенца совсем чуть-чуть, а потом ты должна найти Оливию.
– Хорошо, – задумчиво поджала губы Диана.
Поппи бережно положила извивающийся сверток в руки младшей сестры. Ребенок издал тонкий жалобный крик и потянулся к едва заметной груди Дианы.
– Что он делает?
– Ищет молоко, – ответила Поппи.
– Фу! – скривила губы Диана.
– Это естественно. Она хочет есть.
– Это девочка? – спросила Диана, широко распахнув глаза.
– Да, – кивнула Поппи. – У тебя еще одна сестра.
Диана сунула ребенка обратно Поппи.
– Нам не нужна еще одна девчонка!
Поппи была вне себя от гнева, прижав малышку покрепче к себе.
– Нет ничего плохого в том, чтобы быть девочкой. Ты сама – девочка.
– Папе нужен мальчик. Он будет очень злиться на Агнес, потому что Агнес рожает только девочек.
Со стороны кровати донесся голос нянюшки Кэтчпоул.
– Может быть, виноват сам граф! Возможно, это от него могут рождаться только девочки.
– Что ты сказала? – уставилась Поппи на старую няню.
– Ты меня слышала.
– Разве такое возможно?
Нянюшка поставила чашку с бульоном и погладила Агнес по голове.
– Возможно. Она – уже третья его жена, и ни одна из них не родила мальчика. Поэтому дело может быть в нем, а не в них.
Поппи вдруг очень обрадовалась, что обругала отца. Более того, после его возвращения она могла бы это и повторить. Всю свою жизнь она прожила под его гневными взорами. Весь дом раз за разом с замиранием сердца ждал рождения сына, и все это время Поппи ни разу не пришло в голову, что с точки зрения биологии ответственность за пол ребенка может лежать и на отце. Она посмотрела на неподвижную фигуру третьей жены графа и ощутила волну сочувствия, которое было адресовано не только ей, но и ее собственной матери и всем ее сестрам.
– Кто-то идет, – сказала Диана, подойдя к окну.
– Это доктор? – позабыв злость, спросила Поппи.
– Я не знаю, как он выглядит, – пожала плечами Диана.
Поппи смотрела на мужчину в темном костюме, который решительной походкой шел по дороге. Было похоже, что он вспотел и запыхался, словно очень спешил.
– Это не наш старый доктор, – сказала Поппи. – Может быть, новый или его помощник. Сходи вниз и впусти его. Проводи сюда, наверх, а потом найди сестру.
Диана убежала, и Поппи обернулась к нянюшке Кэтчпоул.
– У нас появился новый доктор?
– Кажется, нет.
Поппи вернулась к окну, чтобы рассмотреть приближающегося человека. Что-то было в нем не так. Поппи пыталась поймать ускользающую мысль. Что же именно? Саквояж! Врачи всегда носят при себе саквояж. А этот мужчина шел с пустыми руками. Поппи попробовала успокоить себя. Что с того, что это не доктор? Это же не значит, что он – опасный преступник. Может, коммивояжер? Нет, у коммивояжера тоже должен быть саквояж с образцами. Он был не из деревни, судя по темному костюму. Да и деревенский житель не стал бы идти к главному входу. Он бы обошел дом и зашел через кухню. Она сцепила пальцы, чтобы успокоиться. Намерения гостя были неизвестны, но это не означало, что намерения – дурные.
Поппи вышла на лестницу с ребенком на руках, Стоя наверху, она видела холл и Диану, спешившую по черно-белым плиткам к входным дверям. Откуда-то со стороны кухни донеслось детское хихиканье. Оливия была слишком мала, чтобы оставлять ее без присмотра, и она явно затевала какую-то шалость.
Диана открыла входную дверь, и на плиточный пол хлынул солнечный свет.
– Здравствуйте!
– Привет! – человек тяжело дышал и говорил неестественно радушным тоном. – Я пришел повидать твою сестру.
– У меня много сестер, – сообщила ему Диана.
– Твою сестру, леди Маргариту.
– Вы имеете в виду Дейзи?
– Наверное. Твоя сестра Дейзи была на «Титанике»?
Поппи вздрогнула. Кто этот человек? Что ему нужно? Судя по акценту, он американец. Поппи крепко прижала к груди ребенка, не зная, вернуть его нянюшке Кэтчпоул или спуститься с ним на руках вниз, чтобы встретить незнакомца.
– У твоей сестры есть кое-что, принадлежащее мне, – произнес незнакомец.
Поппи похолодела, поняв, что сказал этот человек. Теперь она знала, кто он и чего он хочет.
– Дейзи нет дома, – беспечно выпалила Диана. – Она убежала.
Незнакомец шагнул в холл.
– Убежала, говоришь? Это очень… неприятно. Возможно, мне стоит зайти и оглядеться. На всякий случай. Другие взрослые дома есть?
– Разумеется, есть, – твердо произнесла Поппи, отвлекая внимание незнакомца от Дианы и заставляя его посмотреть на лестницу.
Хотя она была одета в поношенное утреннее платье и прижимала к груди новорожденного младенца, но держала себя с достоинством. Поппи спускалась по лестнице, словно королева Елизавета. Да, она женщина, но вовсе не слабая. И никогда больше слабой не будет.
– Что вам нужно от моей сестры? – спросила Поппи.
Мужчина оттолкнул Диану и двинулся ей навстречу.
– Мне нужно то, что она украла.
Поппи спустилась еще на ступеньку и остановилась, глядя сверху вниз на запыхавшегося и злого американца.
– Я не понимаю, о чем вы.
– Ваша сестра кое-что у меня украла и сбежала в шлюпке.
– Полагаю, вы ошибаетесь, – вскинула брови Поппи.
– Нет, не ошибаюсь, – повысил голос американец. – Я знаю, что она сделала, и разыскиваю ее с тех пор, как она сошла на берег в Плимуте.
Слова сорвались с губ Поппи прежде, чем она успела сдержаться.
– Как вы могли оказаться в Плимуте, если плыли на «Титанике»? Почему вы не остались в Нью-Йорке?
– Потому что я сел на «Лапландию», следуя за вашей сестрой.
– Из-за каких-то краденых денег? – удивилась Поппи.
– Нет, не из-за денег.
Незнакомец сунул руку в карман, и Поппи вдруг поняла, что на нее направлен ствол пистолета. Она замерла, не решаясь посмотреть на Диану, стоявшую позади угрожавшего ей мужчины. Как бы не привлечь к девочке его внимания? Поппи смело взглянула в глаза вооруженному американцу.
– Кто вы такой?
– Элвин Тоусон. А вы кто такая?
– Я – леди Пенелопа Мелвилл, и вы вторглись в мой дом.
– Отдайте то, что мне принадлежит, и я уйду.
– У меня нет денег.
– Это я уж заметил, – сказал Тоусон. – Ваш дом – просто старая развалина.
– Да, – согласилась Поппи. – Значит, вы верите, что у нас нет денег?
– И слуг я тоже не вижу, – добавил американец.
Поппи промолчала. Разумеется, слуг у них не было. Граф не считал, что они необходимы при полном доме женщин. Она уловила движение за спиной игрока. Диана исчезла, но куда? Поппи не смела отвести взгляд от лица Тоусона, но прислушалась к тому, что происходит на кухне. Хихиканья Оливии больше не было слышно. Хорошо, если Диана догадалась увести ее из дома.
Элвин начал подниматься по лестнице.
– Это ваш ребенок?
– Нет.
– Отдайте его мне.
– Не отдам.
– Если мне придется вас пристрелить, вы его уроните. Лучше отдайте его мне. Не хочу, чтобы ребенок пострадал.
– Если вы меня застрелите, это вам ничем не поможет. Ваших денег у меня нет. Если бы были, я бы отдала их вам. Пожалуйста, просто уходите. Моей сестры здесь тоже нет. Она сбежала и больше не собирается возвращаться.
– Она забрала ее с собой?
– Кого «ее»? – спросила Поппи.
– «Матрешку».
– Я не понимаю, о чем вы говорите, – ответила Поппи.
Тоусон поднялся еще на ступеньку и покачал головой с насмешливым сочувствием.
– Я увидел ваш дом и теперь понимаю. Вам нужны деньги, как и всем нам, и вы все это спланировали. Ваша сестра с самого начала все знала, да? Она знала, что курьер плывет на «Титанике», поэтому устроилась работать горничной, чтобы иметь ключи от всех кают и в какой-то момент просто войти и забрать ее. Не сработало, верно? Он всегда держал ее при себе.
– Вы говорите ерунду, – ответила Поппи, отступая вверх по лестнице. – Уходите.
В коридоре наверху хлопнула дверь и под чьими-то ногами заскрипели половицы. Это могла быть только нянюшка Кэтчпоул.
– Леди Поппи, это доктор пришел?
– Нет, это не доктор. Возвращайся в комнату, нянюшка.
Нянюшка Кэтчпоул подошла ближе.
– Кто-то должен за ним сходить.
– Мой отец пошел, – ответила Поппи. – Вернись в комнату, нянюшка.
– Хватит болтать, – процедил Тоусон. – Нам надо решить проблему до того, как сюда явится доктор. Мне не хотелось бы и его прикончить.
– Как мы можем ее решить? У меня нет ваших денег.
Тоусон шагнул на следующую ступеньку.
– Мне не нужны деньги. Мне нужно то, что украла ваша сестра.
Поппи услышала неожиданный вздох нянюшки Кэтчпоул и шелест ее фартука прямо за спиной.
– Он вооружен!
– Знаю.
– Что ему нужно?
– Ему нужна Дейзи.
Нянюшка обошла Поппи и гневно посмотрела на Тоусона.
– Убери эту штуку. Леди Дейзи здесь нет, и ты ее не вернешь, размахивая оружием.
Тоусон поднялся еще на ступеньку. Поппи видела, как капельки пота катятся по его лбу, но рука по-прежнему твердо держала оружие, направленное на младенца.
– Куда она отправилась?
– Откуда мне знать? – спросила нянюшка Кэтчпоул. – Она поступает как ей взбредет в голову.
– Нет смысла ее искать, – добавила Поппи. – Она уже наверняка потратила все ваши деньги.
– Я пришел не за деньгами. Я пришел за алмазом.
«Алмаз! Алмаз же у меня!»
Поппи сунула руку в карман и ощутила вес золотой цепочки, которая была тяжелее самого камня. Она вытащила ее и подняла в вытянутой руке.
– Вы ищете это?
Глаза Тоусона вспыхнули. Револьвер дрогнул в руке. Поппи швырнула ожерелье над его головой в холл. Тоусон развернулся и бросился вниз по лестнице. Поппи сунула младенца в руки оторопевшей нянюшки Кэтчпоул и затолкала старушку обратно в спальню.
– Запри дверь и не выходи.
Поппи поспешила обратно, но не успела достигнуть лестницы, как услышала выстрел.
Салливан перешел на бег. Хейзелтон спешил изо всех сил, но все равно отставал, а Салливан не мог ждать. Если англичанин сочтет себя оскорбленным, так тому и быть. Может быть, для островитян подобные глупости и имеют значение, но шулер не станет играть по правилам, поэтому и Салливан не собирался.
Вдруг он заметил в сотне ярдов перед собой какое-то движение среди деревьев, и из зарослей вывалился человек в твидовом костюме. Он что-то нечленораздельно крикнул, потом со всех ног бросился от него по извилистой, заросшей сорняками дорожке и скрылся за поворотом. Через минуту где-то впереди грохнул выстрел, а вскоре еще один. Кто это стреляет?
Салливан выскочил за поворот и увидел старинный кирпичный особняк. Входная дверь была открыта, и на ступеньках стоял незнакомец. Неподалеку лежал тот самый мужчина в твидовом костюме. Салливан различил в руке незнакомца оружие – тот целился в упавшего. «Какого черта?!» Он припустил еще быстрее. Лежащий человек оказался старым графом. Судя по всему, он знал короткую дорогу из деревни и опередил их. Значит, на ступеньках наверняка стоит тот самый шулер. Выстрелит ли он еще раз? Граф уже не представлял для него угрозы. По опыту Салливана, беспорядочная пальба выдавала в нападавшем любителя, впустую тратившего патроны. Хотя если он не убил графа первыми двумя выстрелами, то в конце концов может добиться результата.
Шулер еще не заметил Салливана, но, как только это произойдет, точно выстрелит. И, уже освоившись с оружием, может и не промахнуться. Что же делать? У Хейзелтона есть с собой шпага, но он отстал на добрую сотню ярдов.
Салливан не мог поверить в происходящее. Он, внук Ричарда Салливана, собирался совершить благородный поступок и рискнуть жизнью ради аристократа. Если он доживет до того, чтобы рассказать об этом, дед его не простит.
Салливан с душераздирающим криком бросился вперед. Американец повернулся к нему, и тут произошло нечто неожиданное. Из-за угла дома вышли две девочки в цветастых платьях. Та из девочек, что постарше, сердито кричала, а младшая плакала. Шулер отвлекся на них, и тут Салливан заметил движение за его спиной. Внезапно американца кто-то сильно толкнул, и тот, не удержавшись ногах, скатился по ступенькам.
Салливан остановился, тяжело дыша, и тут его нагнал прихрамывающий Хейзелтон. Из тени холла на крыльцо вышла Поппи Мелвилл и начала осторожно приближаться к мужчине, лежавшему на ступеньках.
– Не подходите к нему! Он вооружен! – раздался крик Хейзелтона.
Салливан закатил глаза к небу. «Как будто это и без того непонятно!» Но тут он заметил, что рука картежника, все еще сжимавшая пистолет, медленно поднимается. Хейзелтон проскочил мимо Салливана, на ходу отбрасывая в сторону чехол с трости. В солнечном свете блеснула сталь, и клинок оказался у горла игрока.
«Да уж… И кто тут после этого герой?» – подумал Салливан, переводя дух.
Даже не взглянув в сторону отца, Поппи пробежала мимо Хейзелтона и упала на колени, обняв младших девочек.
Салливан обернулся на цокот копыт и увидел пони, запряженного в тележку, со стуком катившуюся по дорожке. Он глядел то на мужчину, растянувшегося на ступеньках, то на графа, лежавшего на спине в траве, то на старушку, которая вышла из дома с младенцем на руках, и раздумывал, с кого же из них начнет доктор.
Солнце садилось за дубами, окрашивая небо розовыми и пурпурными лентами. Ласточка пронеслась почти над самой головой, а пара горлиц на голубятне меланхолично обменивалась пожеланиями доброй ночи. В голове Гарри на короткий миг всплыли воспоминания о благоухающих жасмином садах Индии, но это сравнение больше не имело значения. Целый год он блуждал в плену боли и воспоминаний, но события этого дня окончательно разогнали призраков прошлого.
Салливан подошел и встал рядом.
– А я-то думал, куда ты запропастился.
– Там настоящий бедлам, – ответил Гарри. – И не мне говорить им, что делать.
Салливан протянул ему стакан.
– У старого графа в кладовой нашелся приличный скотч. Ему выпивка некоторое время не понадобится, поэтому я решил себе не отказывать.
Гарри позволил алкоголю чуть задержаться на языке и лишь потом проглотил.
– Все уехали?
– Не все, – ответил Салливан. – Остались две младшие сестренки, старая няня и, конечно, Поппи. Мать с младенцем отвезли в больницу, а доктор останется с графом, пока не приедет скорая, чтобы увезти его в больницу в Винчестер.
– А что со стрелком?
Салливан сделал основательный глоток графского скотча, прежде чем ответить.
– Парня зовут Элвин Тоусон, профессиональный игрок. Дейзи стащила кое-что нужное ему, – он рассмеялся. – Я видел, как она это сделала. Просто схватила со стола и бросилась к шлюпкам.
– Где сейчас леди Дейзи?
– Сбежала, – ответил Салливан. – Поппи говорит, она не вернется.
Гарри, к собственному удивлению, поправил Салливана.
– Она не Поппи, – сказал он. – Она – леди Пенелопа.
Внезапный приступ ревности сделал его голос напряженным и холодным.
Салливан громко рассмеялся.
– Беда с вами, островитянами! Хорошо. Леди Пенелопа говорит, что ее сестра смотала удочки, забрав все деньги, но настоящее сокровище оставила дома. Тоусона не заботили деньги – он искал очень редкий алмаз, который вез курьер из России. Дейзи не знала его ценности. Поппи – леди Пенелопа – показала мне этот камень. На вид он невзрачный, но Тоусон говорит, что он – единственный в своем роде. Это алмаз, заключенный внутри другого алмаза. В жизни не видел ничего более необычного. Если его потрясти, он стучит. Похоже, ему нет цены.
– Что с этим алмазом будет дальше?
– Полагаю, его сначала вернут тем людям в России, что нашли его. Если бы леди Дейзи знала его настоящую ценность, то наверняка забрала бы с собой.
Салливан подошел к невысокой кирпичной ограде, окружавшей террасу, и постоял с минуту, глядя на обширные лужайки и озеро за ними.
– Вот, значит, зачем все это, – произнес он.
– Что ты имеешь в виду?
Шрам Салливана не позволял распознать выражение его лица, но в словах, произнесенных с обычным небрежным австралийским акцентом, не было злости.
– Все, что вы, островитяне, делаете, вся эта чертова империя – только ради того, чтобы сохранить вот это.
– Пожалуй, да, – в конце концов ответил Гарри и обернулся к старому дому, окидывая взглядом осыпающиеся дымовые трубы и пустые глазницы чердачных окон, лишенных стекол. – Не думаю, что нам и дальше удастся это сохранять.
– Думаешь, Поппи попробует? – спросил Салливан.
Гарри на мгновение прикрыл глаза. Какой смысл в том, чтобы отчитывать Салливана за то, что он снова назвал ее Поппи? Очевидно, его отношения с этой девушкой дошли до той стадии, когда титулы теряют значение.
– Она ведь теперь наследница, разве нет? – сказал Салливан. – Я перекинулся парой слов с доктором, и…
Гарри не хотелось этого слышать. Пока он был на террасе, восхищаясь лесами, лужайками и многовековой историей тюдоровского особняка, Салливан был с Поппи, несомненно держал ее за руку, пока доктор объяснял… А что он объяснял?
– Старику больше детей не видать, – сказал Салливан. – Неизвестно, куда целился Тоусон, зато точно известно, куда он попал, – Салливан расплылся в такой широкой улыбке, что даже шрам не мог ее сдержать. – Врагу такого не пожелаешь.
– Значит, сына и наследника не будет, – произнес Гарри.
Он попытался представить себе, что это будет означать для Поппи. Она всю свою жизнь прожила в тени так и не рожденного брата, а теперь эта тень исчезла. Теперь Поппи точно знала свое будущее. Она станет графиней Риддлсдаун.
– Как она приняла новость? – спросил Гарри.
Ему не нравилось полагаться на информацию от Салливана, но другого выхода у него не было. Он не мог вломиться в дом и расспросить Поппи о ее чувствах. Очевидно, она предпочла делиться ими с Салливаном.
– Сложно сказать, – ответил Салливан. – Поначалу она не могла понять, что имеет в виду доктор. Старикан ходил вокруг да около. Мне пришлось сказать ей об этом самому. Нет смысла церемониться. В этом доме родилось достаточно детей – она наверняка знает, откуда они берутся.
– Что она ответила?
– Поблагодарила за информацию и сообщила, что пошлет кого-нибудь пригнать машину Тиллета, – ответил Салливан. – А пока мы приглашены переночевать в доме.
Гарри окинул взглядом темнеющие окрестности. В дубраве ухала сова, над голубятней темным облаком взмыла в небо стайка летучих мышей. Вдали слышался долгий и одинокий брачный зов лисицы. Каждый дюйм в этих местах дышал историей: друиды, римляне, завоеватели-норманны и король, убивавший своих жен, и все это достанется теперь Поппи.
Резкая вспышка света вернула его к реальности. Кто-то зажег газовые светильники в столовой. Пора было идти в дом.
Дейзи вслушивалась в гул голосов пассажиров, садившихся в поезд. В нем различалась и французская речь. Неудивительно – ведь здесь много людей, направляющихся в Париж. Но французский ее не впечатлял. Он был слишком обыденным. Ей хотелось услышать другие, более экзотические языки. Поезд, отправление которого было рассчитано так, чтобы доставить пассажиров в Дувр к ночному парому, был всего лишь первым этапом долгого путешествия, которое могло привести ее… Она и сама не знала куда. Путешествие могло завершиться там, где она сама захочет. Ее ожидала Европа, а если и Европа наскучит, можно сесть в «Восточный экспресс» и отправиться в Стамбул и дальше в Азию.
Она показала билет кондуктору, который с подозрением взглянул на нее, указывая на вагон первого класса. Она понимала, что выглядит неряшливо, да и то, что при ней не было багажа, лишь усиливало подозрения, но решить эти вопросы она не успела. Джекки привез ее на вокзал в Винчестере к самому лондонскому поезду, а в Лондоне у нее не было времени ходить по магазинам. Она еще недостаточно далеко уехала от Поппи, епископа, отца и прочих людей, которые пытались обуздать ее нрав все эти годы. Чтобы освободиться от них, ей нужно было покинуть Англию немедленно не только потому, что при ней были краденые деньги, но и потому, что она могла дать слабину и передумать.
Она убеждала себя, что не будет скучать по Поппи с ее вечными указаниями быть осторожной и вести себя как подобает леди. Наверняка они еще увидятся. Дейзи всегда будет знать, где искать сестру. Скорее всего, теперь, когда ее некому подгонять, она и носа не высунет из Риддлсдауна. Будет цепляться за старый дом и ждать, пока умрет граф. Их отец, вероятно, выдаст ее замуж за какого-нибудь скучного местного землевладельца, чьи неловкие усилия в спальне несомненно произведут на свет кучу детей. Хотя Поппи наверняка станет хорошей матерью. Другой мамы Дейзи в своей жизни не знала. Она с удивлением ощутила, как по щеке катится слеза, и раздраженно утерла ее. Это было неподходящее время с теплом вспоминать кого-то из оставшихся в Риддлсдауне. Нужно убедить себя, что она избавилась от них навсегда.
Дейзи заняла свое место и стала наблюдать за людьми на платформе, опасаясь, что в последний момент кто-нибудь появится и вытащит ее из поезда. Она ведь воровка. Тот факт, что она обокрала мертвецов, для полиции не будет иметь значения. Она не удивилась бы, если бы на нее донесла Поппи или, например, капитан Хейзелтон. Он вообще очень строгий и чопорный и наверняка не одобрит ограбление людей, которые обречены на смерть. Салливан был единственным, кто понял бы, что она сделала и почему.
Она обиженно поджала губы. Жаль, что Салливан отказал ей. Возможно ли, что на самом деле ему больше понравилась Поппи? Для нее эта мысль оказалась новой и неприятной, и на мгновение она утратила уверенность в себе. Ей по-прежнему было трудно принять, что какой-нибудь мужчина может найти спокойный самоконтроль Поппи более привлекательным, чем огонь и страсть Дейзи, но в этот момент дверь открылась, и в купе вошел мужчина. Когда он сел напротив, Дейзи отметила, что он довольно привлекателен, а взгляд его темных глаз завораживает. Он окинул девушку оценивающим взглядом, а потом развернул французскую газету и притворился, что читает.
Газета оставалась открытой до тех пор, пока поезд не отошел от станции. Больше никто не вошел в купе.
Он сложил газету.
– Мадам, – поприветствовал он ее.
– Месье.
– Почему вы не в дамском вагоне?
– Месье, – захлопала ресницами Дейзи. – Вы хотите сказать, что мне небезопасно ехать… с вами?
Поппи проснулась и оделась еще до того, как рассветный птичий хор возвестил о наступлении нового дня. Она заглянула на кухню, чтобы увидеть, как две женщины из деревни готовят завтрак для гостей. Ужин накануне получился совсем никудышный – времени приготовить его не было, а в кладовой почти не оказалось продуктов. Утром все должно было получиться иначе. Женщины принесли с собой новые припасы: хлеб из деревенской пекарни, бекон от деревенского мясника и кофе, который дала жена доктора.
Сын садовника сидел на ступеньках заднего крыльца, его пальцы позеленели от полирующего состава, которым он начищал давно не бывший в употреблении кофейный сервиз. Нянюшка Кэтчпоул сосредоточенно грела утюг на кухонной плите и энергично гладила скатерть и льняные салфетки. Она подняла голову и посмотрела на Поппи.
– Твое первое утро как хозяйки Риддлсдауна, – произнесла она.
– Хозяйка Риддлсдауна – леди Риддлсдаун, – покачала головой Поппи.
– Но леди Риддлсдаун здесь нет, и твоего отца тоже, – ответила старушка. – Поэтому все в твоих руках, малышка.
– На самом деле – в твоих, – поправила ее Поппи.
– Не уверена, что ты помнишь, как все было в прежние времена, – ответила няня и плюнула на утюг, чтобы проверить его температуру. – Во времена твоей мамы все было совсем иначе, – она продолжила гладить. – В те дни, когда твой отец еще не стал… в общем, неважно, кем он стал. В те дни у нас бывали гости к завтраку, к обеду и к ужину, и, конечно же, у твоего отца был камердинер.
Поппи, к собственному удивлению, смутно припомнила прямого как палка мрачноватого человека, служившего у ее отца камердинером. Его уволили вскоре после рождения Дейзи. С тех пор граф одевался сам, чем и объяснялся его неряшливый вид.
Она не знала, как бы он отнесся к суете на кухне или к трате семейных денег на наем деревенских женщин и обильный завтрак. Что ж, на сей раз его мнение ничего не значило. Его не было дома. Скорая увезла его, одурманенного морфином, еще в середине ночи.
Поппи все еще не могла свыкнуться с известием о состоянии отца. Доктор сказал ей, что ранение серьезное и что… в общем… больше детей в их семье не будет.
– Это из-за состояния леди Риддлсдаун?
– Нет-нет, – покачал головой доктор. – Из-за вашего отца.
– Вы хотите сказать, что он не желает снова подвергать леди Риддлсдаун такому испытанию.
– Нет. Ранение вашего отца… э… деликатное… и…
Салливан выбрал этот момент, чтобы отодвинуть доктора в сторону и сказать Поппи правду. Детей больше не будет, потому что пуля попала ее отцу в «корешок».
– Корешок? Что такое корешок?
Она все еще не могла поверить, что Салливан счел уместным так подробно рассказать ей о ранении отца и о том, как это повлияет на возможности рождения новых детей. Он совершенно спокойно произносил слова, которые она прежде могла слышать только тайком в разговорах фермеров о животных. Тем не менее, когда он закончил и она наконец поняла, почему у ее отца больше не будет других наследников, она почувствовала невероятное облегчение. Наконец-то все закончилось.
«Все эти годы он говорил мне, что Риддлсдаун никогда мне не достанется, а теперь он больше ничего не может с этим поделать. Он мой. Риддлсдаун мой».
– Если хочешь помочь, – сказала няня, – можешь сходить на птичник и посмотреть, не снесли ли нам курочки сегодня чего-нибудь.
Радуясь тому, что ей дали задание, Поппи взяла ивовую корзину для яиц и отправилась через огород к курятнику. Повсюду вокруг просыпалась жизнь. Задрав голову, пел дрозд, другой пролетел над головой с червячком в клюве, вдали блеяли овцы, а вдоль забора первоцветы раскрывали бутоны, подставляя лепестки солнечному свету.
Она уже почти подошла к дверям курятника, когда заметила, что один из ее гостей уже проснулся и вышел на улицу. Гарри Хейзелтон стоял, опираясь на ограду конюшенного загона, и гладил морду пегого коня по имени Добби. Ей стало интересно, о чем они разговаривают, потому что было очевидно, что они говорят что-то друг другу, пусть и без слов.
Добби тихонько заржал, вытянул шею и положил голову на плечо капитану, и Поппи осознала, что наблюдает момент полнейшего умиротворения – момент, который ей вдруг выпало разделить. Последние несколько недель ей казалось, что ледяной холод Атлантики останется с ней навсегда и она больше никогда не согреется, никогда не почувствует себя по-настоящему в безопасности. Теперь, видя, как утренний свет медленно прокрадывается в загон, заливая золотистым сиянием человека и коня, она наконец смогла ощутить тепло и покой.
Она уронила корзинку и отошла от дверей курятника. Хотя она шла медленно, словно во сне, те двое услышали ее. Добби поднял голову с плеча человека, а Гарри обернулся к ней. Этим утром капитан выглядел иначе. Он не побрился, и на его подбородке и щеках лежала темная тень. Его волосы с первыми седыми прядями были не расчесаны, и на лоб падали мятежные кудри. Его карие глаза были широко открыты и лишены обычной настороженности.
Поппи заглянула в глубину своего сердца и не нашла в нем ни малейшего сомнения, ни даже слабого проблеска неопределенности. «Я хочу этого. Я хочу быть с ним».
Когда капитан заговорил, ей показалось, что она все еще спит. Наверняка он не стал бы так говорить с ней в реальном мире. Он запустил пальцы в гриву Добби, словно набираясь сил, и заговорил хриплым голосом.
– Когда-то я знал одну женщину, – начал он.
Поппи ждала. Ей казалось, что в этом сне наяву Хейзелтон прочитал ее мысли.
Гарри выпустил гриву Добби и положил ладонь на ограду.
– Генерал привез в Индию свою жену. Она была очень молода, а он – нет, – он на мгновение поднял глаза к небу, словно в поисках иного мира. – Индия – плохое место для английской леди, к тому же у жены генерала не может быть подруг. Это было жестоко, но генерал хотел ребенка.
Сына, подумала Поппи. Генерал хотел сына.
Взгляд Гарри все еще был устремлен в тот иной мир, который Поппи не могла себе представить. Жара? Пыль? Опасность?
– Ее звали Элоиза, и для меня она была сама Англия, – продолжал Гарри.
– И вы?..
– Нет!
– Простите. Я не…
– Ребенок родился раньше срока, – рассказывал Гарри. – Генерала не было в расположении. Полковой врач пришел ко мне и спросил, что делать. Я сказал ему привести индийскую повитуху, – Гарри по-прежнему не смотрел на нее, все еще погруженный в воспоминания. – Повитуха спасла младенца. Но не смогла спасти Элоизу. Эта утрата преследовала меня.
Взгляд Гарри снова обрел ясность. Он посмотрел на свою ногу и хлопнул по ней.
– А потом случилось вот это.
– Пуля? – спросила Поппи.
– Кабан, – покачал головой Гарри. – Я сам виноват. Был невнимателен, – он снова поднял руку и вцепился в гриву Добби. – Меня преследовали воспоминания о женщине, которую я едва знал, – он пристально посмотрел на Поппи. – Вы прогнали эти воспоминания.
Поппи вдруг ощутила прилив собственных нежелательных воспоминаний: мужчины и женщины на «Титанике», уходящем под воду. Они ничем не заслужили такую судьбу, но такова жизнь. Она может оборваться в любой момент. Поппи ощутила всю важность того, что происходит прямо сейчас. Если Хейзелтон не подойдет к ней, ей придется шагнуть к нему самой.
И она сделала этот шаг.
Хейзелтон отпустил гриву Добби. На мгновение она поняла, какое будущее ее ждет, и тут мужской голос разбил в дребезги молчание, напряженное, словно пружина часов.
Она обернулась и увидела Салливана, размашистым шагом шедшего к конюшне и размахивавшего газетой.
– Вы это видели? – крикнул он.
Поппи отвернулась от Гарри и больше не оборачивалась к нему, пока Салливан шел к ним. Она понимала, что едва не произошло только что, и от одной этой мысли залилась румянцем. Она отошла в сторону и наклонилась, чтобы поднять с земли корзинку.
– А до завтрака это подождать не могло? – раздраженно спросил Гарри.
– Нет, не могло.
Опершись о нагретый солнцем столбик ограды, Гарри изучал газету. Конь заглядывал ему через плечо. Гарри чуть повернул газету, чтобы дыхание коня не трепало страницы.
– Колонка Интеррогантума, – раздраженно бросил Салливан. – Прочитай.
Гарри снова поднял голову и увидел Поппи, шедшую через огород. Она удалялась от него и от того, что едва не случилось.
Салливан вырвал газету из его рук и начал читать вслух.
– Был ли на «Титанике» пожар перед его гибелью? Была ли нанята специальная команда, чтобы потушить пожар в угольном бункере? Где они теперь? Неужели их тайна погибла вместе с ними?
Гарри взял у него газету и перечитал.
– Не понимаю. Вчера утром ты говорил об этом Клайву Бигему без посторонних. Откуда Интеррогантум мог узнать о твоих словах?
– Понятия не имею, – ответил Салливан. – Но как-то получил.
Гарри снова поднял голову и краем глаза заметил, как Поппи открыла кухонную дверь и вошла в дом.
– Какой во всем этом смысл? – спросил Салливан. – Этот парень задает вопросы, на которые не может быть ответа, и будоражит всех. Теперь репортеры начнут рыскать в поисках «черной команды», но меня они не найдут. С меня хватит.
Гарри прогнал мысли о Поппи и сосредоточился на проблеме. Решение было столь же невероятным, сколь и очевидным.
– Вчера мы разговаривали с Бигемом и более ни с кем. А сегодня эти вопросы напечатаны в утренней газете. О чем это тебе говорит?
Салливан уставился на него.
– Ни черта себе! Ты хочешь сказать, что Бигем…
Гарри ощутил холодную ярость. Бигем ему нравился. Они оба были офицерами, и все же было очевидно, что тот держал его за дурака.
– Да, – произнес Гарри. – Именно это я и говорю. Клайв Бигем передает информацию Интеррогантуму. Возможно, он сам и есть Интеррогантум. Вчера утром я видел одного репортера с очень живым воображением, входившего в его кабинет. Нужно было сообразить, что к чему.
– Не вижу смысла, – покачал головой Салливан. – Ты предполагаешь, что ему не нужна правда?
– Правда не нужна никому.
– Почему ты так думаешь?
Гарри ткнул пальцем в газету.
– Это можно было сразу понять. Слушания тянутся день за днем, юристы все время прощупывают друг друга, и день за днем этот проклятущий Интеррогантум сыплет вопросами, ставящими под сомнение каждое произнесенное слово. На эти вопросы никогда не будет ответа. Они начнут жить собственной жизнью на веки вечные, и люди будут верить слухам и фальшивкам.
– Но зачем?
Гарри знал ответ, хотя и пришел к нему с неохотой, как и к осознанию, что его использовали, как патриотичного болвана. Бигем поставил ему задачу, и он, как дисциплинированный солдат, делал то, что приказано.
Теперь ему было ясно все – от манежа, где слова свидетелей невозможно было четко расслышать дальше первого ряда, до допуска бесчисленных юристов, действовавших от имени профсоюзов, пассажиров и судоходных компаний и задававших друг другу не меньше вопросов, чем свидетелям.
Бигем даже сказал ему, что стоит на кону.
Он посмотрел на Салливана.
– Бигем считает, что действует в интересах империи.
Серые глаза Салливана пристально посмотрели на Гарри.
– А это действительно так?
– Не знаю, – покачал головой Гарри. – Это ты мне скажи. Австралия – часть империи. Что вам нужно от нас?
Голос Салливана прозвучал резко и с такой злостью, что рабочий конь рысью отбежал на другой конец загона.
– Моя семья уже получила от родной страны более чем достаточно, – сказал Салливан. – Мы австралийцы, потому что моего деда увезли туда в цепях за преступление, которого он не совершал. Дочка мелкого местного сквайра обвинила его в том, что он был отцом ее ребенка. Полагаю, ей было безопаснее обвинить деда и назвать это изнасилованием, чем признаться, что она переусердствовала с кем-то из своего круга. Старик теперь один из богатейших людей в Австралии, но ему так и не дают покоя шрамы от кандалов. Меня растили, чтобы отомстить за него, поэтому не спрашивай, что я думаю об империи. Я был послан сюда, в самое сердце этой чертовой державы, чтобы найти людей, которые поступили с ним несправедливо.
– Ты нашел их? – спросил Гарри.
– Судья уже давно умер, а девушка, которая обвинила деда, уже старуха. Я последовал за ней на «Титанике».
– Она погибла?
– Нет. Я посадил ее в шлюпку, – ответил Салливан.
– Зачем?
Салливан пожал плечами.
– Я вовсе не хотел, чтобы она погибла. Я хотел, чтобы она жила с сознанием того, что я все еще ищу ее.
– А ты ее ищешь?
Салливан задумался и ответил не сразу.
– Что бы ни произошло, прав он или нет, но старик прожил в Австралии хорошую жизнь. Быть может, на первых порах было тяжело, но в конце концов эта жизнь лучше той, которую он прожил бы здесь. Я не могу изменить прошлое, – он покачал головой. – Теперь я увидел Англию и понимаю, что мой дед был не более важен, чем тот мальчишка, что принес мне эту газету. Если бы он остался здесь, то был бы никем. И я был бы никем. Нет, я не собираюсь ее искать. Я собираюсь жить собственной жизнью.
Прежде чем Гарри успел ответить, в огород прибежал сын садовника.
– Завтрак готов! И «Воксхолл» приехавши, сэр! Красивая машина, а?
– Да, красивая, – согласился Гарри.
Мальчишка убежал обратно. Гарри дождался, пока заговорит Салливан.
– В Лондон? – спросил Салливан.
– Боюсь, да, – кивнул Гарри. – Чем скорее, тем лучше. Ему это не должно сойти с рук.
– Жаль, без завтрака, – буркнул Салливан.
Гарри оглянулся и увидел Поппи, стоящую в дверях кухни. Ему ничего не хотелось так сильно, как остаться здесь. Что-то редкое и бесценное проскочило между ними. Они – две израненные души, обладавшие силой исцелить друг друга. Но с исцелением придется подождать.
Салливан пошел вперед и что-то сказал Поппи, проходя мимо нее. Она повернулась к Гарри и дождалась, когда он войдет в дом.
– Мистер Салливан говорит, что вы возвращаетесь в Лондон, – сказала она.
Он не нашел иного ответа, кроме слов, прозвучавших сухо, обыденно и формально.
– Мне очень жаль. Я бы очень хотел остаться на завтрак.
«Я очень хотел бы остаться навсегда».
Она вышла вместе с ним в выложенный плиткой холл. Он попытался объяснить, как мог:
– Это все из-за слушаний по «Титанику». Кое-что выяснилось.
«Я люблю вас, Поппи Мелвилл. Вы прогнали моих призраков».
Она шагнула в сторону, выпуская его через парадную дверь. Салливан уже сидел за рулем «Воксхолла». Гарри взял девушку за руку.
– Я обязательно вернусь.
Они уже подъезжали к Лондону. Близость большого города уже ощущалось по серой завесе угольного дыма в ярком полуденном небе. Гарри отложил в сторону карту. Она не понадобится, чтобы показать Салливану дорогу к манежу.
У него до сих пор не было плана, как использовать открытие, что именно Бигем стоит за фабрикой слухов Интеррогантума. После первой вспышки гнева он приложил все силы, чтобы посмотреть на действия своего работодателя в наилучшем свете. Действительно ли Бигем был готов злоупотребить доверием, существовавшим между офицерами на королевской службе, и использовать Гарри для распространения лжи? Ему хотелось быть лучшего мнения о товарище по оружию. Должна была существовать причина, по которой Бигем попросил его изучить показания экипажа. Произошло ли это потому, что он знал, что Гарри не так легко провести?
Размышления о Бигеме позволяли ему не думать о Поппи. Больше всего на свете Гарри хотелось бы развернуть «Воксхолл», чтобы Салливан отвез его обратно в Риддлсдаун. Ему так много хотелось рассказать женщине, которая избавила его от меланхолии.
Из мира грез его вырвал громоподобный удар. Он не сразу осознал, что не находится под обстрелом. Из глушителя проезжавшего мимо грузовика раздался громкий, похожий на выстрел звук, отчего в небо взметнулись перепуганные голуби. Салливан мгновенно вдавил педаль тормоза в пол. «Воксхолл» вылетел с дороги и уткнулся капотом в живую изгородь. Первая мысль Гарри была о том, что теперь Салливану придется заплатить круглую сумму за ремонт повреждений сверкающей машины Бена Тиллета. Эта мысль тут же ушла, стоило ему увидеть бледное лицо ошеломленного Салливана.
– Тысяча чертей… – тихо выдохнул австралиец. – Как же я мог забыть?
Гарри ждал. Салливан, прежде почти не показывавший эмоций, теперь был полностью во власти воспоминания.
– Черт… – пробормотал он.
– Что?
Салливан махнул рукой в сторону уезжающего грузовика.
– Почему именно сейчас? – спросил он. – Почему именно теперь я это вспомнил? Почему не раньше?
– Потрясение творит странные вещи с памятью, а потом что-то напоминает, и все возвращается.
– Полагаю, у тебя есть в этом некоторый опыт, – сказал Салливан.
Гарри удержался от искушения поделиться хотя бы одним из воспоминаний, которые он держал на замке. Он повидал на своем веку достаточно смертей и жестокости, но сейчас было не время. Значение имело только внезапное воспоминание Салливана.
– Этот звук, похожий выстрел, – сказал Салливан. – Не совсем такой же, но он мне напомнил…
Гарри ждал, пока Салливан с трудом облекал воспоминания в слова.
– Еще до всего, – наконец произнес Салливан. – До сигналов тревоги, до закрытия водонепроницаемых переборок, до того, как вода стала заливать нас, раздался резкий треск, – он задумался. – Не протяжный скрип, а щелчок, словно винтовочный выстрел, и тогда хлынула вода, – он с надеждой посмотрел на Гарри. – Ты понимаешь?
– Нет, не понимаю, – покачал головой Гарри. – Для тебя это явно что-то значит, но я не понимаю значения этого звука.
– Мы кидали лопатами горящий уголь несколько дней, – сказал Салливан. – Не нужно было команды офицера, чтобы мы старались изо всех сил. Мы все понимали, что стоит на кону. Я узнал об этом от парня по фамилии Дилли, когда поднялся на борт. Он был на «Титанике», когда корабль выходил из Белфаста, и сказал, что пожар начался еще до выхода. Они выгребли один из бункеров по пути и покрыли смазочным мазутом то место, где переборка прогнулась. Он так и сказал – чтобы при осмотре не заметили. Но они не погасили пожар. Он перекинулся в пятый бункер, и уголь тлел по-прежнему.
Гарри с трудом верил своим ушам.
– Ты хочешь сказать, что кто-то приказал скрыть следы пожара, чтобы проверяющие не заметили нанесенные им повреждения?
– Так сказал Дилли.
– И, полагаю, Дилли не просили дать показания, – раздраженно буркнул Гарри.
– Он вернулся с нами на «Лапландии», – сказал Салливан. – Не знаю, что с ним было потом.
Гарри вспомнил кипу бумаги на своем столе в манеже. Там не было показаний человека по фамилии Дилли. Он мысленно поправил себя. Возможно, Дилли давал показания, и, возможно, он что-то упомянул о повреждениях от пожара. Гарри мог только с уверенностью сказать, что на его столе показаний Дилли не было.
Салливан расстроенно хлопнул ладонью по рулю.
– Я должен был что-нибудь сказать в Плимуте, – проворчал он. – Просто не подумал, что это будет иметь значение, и хотел побыстрее выбраться оттуда и вернуться в Нью-Йорк. Я не знал, что расследование окажется таким…
– Каким? – спросил Гарри.
– Таким заковыристым, – ответил Салливан. – Я не думал, что вся эта чертовщина превратится в фарс. Там, в машинном отделении, погибли хорошие ребята, – он откинулся на спинку сиденья и уставился вверх, словно желая, чтобы его услышали на небесах. – Я быстро понял, что у нас в этой гонке есть только три варианта. Если мы не будем кидать горящий уголь в котлы достаточно быстро, пожар расползется и «Титаник» сгорит по ватерлинию до того, как мы придем в Нью-Йорк. Но если мы будем кидать уголь слишком быстро, он у нас закончится и мы не сможем поддерживать пар в котлах. Ну и третий вариант был немногим лучше.
– Слишком большая скорость во льдах и риск столкновения, – произнес Гарри.
– Верно. Мы слышали, что единственный способ погасить пожар – дождаться Нью-Йорка и использовать портовые пожарные суда, – Салливан цинично усмехнулся. – В итоге обошлись без них.
– А что насчет винтовочного выстрела? – спросил Гарри.
– Это был не выстрел, – ответил Салливан. – Просто прозвучало похоже на выстрел, а потом последовал треск. Пятый бункер был уже пуст, и огонь перекинулся в шестой. Когда мы опустошали пятый бункер, переборки были раскалены докрасна. Металл покоробило. Никто из нас ничего не сказал. Какой смысл? Мы были в аду и прекрасно это понимали. Если бы мы не сделали свою работу, раскалился бы весь корабль. Поэтому мы продолжали кидать уголь и помалкивали, – он саркастически усмехнулся. – И с тех пор «Уайт стар» делает все, чтобы мы молчали и дальше.
– Да, знаю, – кивнул Гарри. – Если они не смогут заставить вас замолчать, то постараются дискредитировать. Очевидно, что работа Интеррогантума состоит в том, чтобы публиковать все что угодно, лишь бы отвлечь внимание. Так что за звук ты слышал?
– Думаю, это переборка судна треснула, словно яичная скорлупа, – сказал Салливан. – Айсберг не просто царапнул вдоль борта. Он ударил в то место, где металл до этого был раскален. Поэтому все и произошло так быстро. У нас не было ни малейшего шанса.
Салливан положил ладони на руль и вывел машину обратно на дорогу.
– Я поеду повидаться с Бигемом, – сказал он.
– И что ты сделаешь?
– Расскажу ему, что мне известно.
– А что потом? – спросил Гарри.
– Дам показания.
– Он никогда тебе этого не позволит, – покачал головой Гарри. – Уполномоченный по кораблекрушениям, который, конечно же, совершенно случайно приходится Бигему отцом, составил список свидетелей на основе показаний, полученных в Плимуте. Тебя нет в списке.
– А что насчет Фреда Баррета? – спросил Салливан. – Он знает, что произошло. И он – старший кочегар. Его вызывали давать показания в Штатах.
– И что он сказал? – спросил Гарри. – Он говорил о раскаленных переборках и о том, что «Титаник» спешил изо всех сил, чтобы не сгореть по ватерлинию?
Костяшки пальцев Салливана на руле побелели.
– Не знаю, – ответил он. – В газетах этого не было.
– Если бы газетчики в Штатах пронюхали об этом, мы бы уже знали, – сказал Гарри. – Баррет ничего не выдал. Говоришь, он – старший кочегар?
– Да.
– Человек с большим опытом работы в «Уайт стар», – предположил Гарри. – Он наверняка знает, кто оплачивает его счета.
– Тогда что нам делать? – спросил Салливан.
– Ты должен будешь рассказать то, что знаешь.
– Но ты только что сказал, что Бигем…
– Не Бигему, – перебил его Гарри. – Бигему я не доверяю.
С замиранием сердца он понял, что план начинает созревать. Ему придется довериться тем, кого он подслушал в Плимуте.
– Флит-стрит.
Салливан озадаченно нахмурился.
– А что находится на Флит-стрит?
– Конторы всех лондонских газет.
– Хочешь, чтобы я рассказал все газетчикам? – покосился на него Салливан.
– Нет, – покачал головой Гарри. – Я не знаю, скольким из них платит «Уайт стар лайн». Я даже не знаю, хочет ли Бигем, чтобы я выяснил правду или чтобы я ее никогда не выяснил. Это сложная игра, Салливан, и у тебя на руках один из очень немногих козырей. Я не знаю, что будет с тобой, если ты заговоришь, но надеюсь, что ты согласишься рискнуть.
– И что я должен буду сделать?
– Рассказать все репортеру, которому можно доверять.
– И кто это?
Гарри на секунду задумался. Все, что у него было, это обрывки подслушанного разговора и его собственное чутье, отточенное на королевской службе.
– Есть один репортер по имени Чарли.
– В какой газете он работает?
– Не знаю. Я даже фамилии его не знаю, но, кажется, знаю, где его искать.
Гарри указал пальцем на видневшийся вдалеке купол собора Святого Павла.
– Едем в ту сторону.
По мере приближения к городу движение становилось все плотнее, и Гарри сосредоточился на том, чтобы указывать дорогу Салливану. «Воксхолл» вскоре влился в городской поток автомобилей, грузовиков, конных повозок и грохочущих омнибусов, набитых людьми. Не спуская глаз с купола собора, Гарри сумел показать Салливану путь по Стрэнду до Флит-стрит.
– Мы на месте? – спросил Салливан, въезжая на «Воксхолле» на узкую улицу.
Вокруг возвышались конторские здания, тянувшиеся к небу, а молодые люди с измазанными в чернилах пальцами и озабоченными лицами сновали с одной стороны улицы на другую. Даже воздух здесь, казалось, гудел от суматохи и напряжения. Оглядевшись, Гарри увидел на четырех- и пятиэтажных зданиях названия всех крупнейших газет мира. Между домами теснились пабы и кофейни более скромных размеров и куда более почтенного возраста, которые издавна служили местом встреч для пишущей братии Лондона.
Салливан надавил на клаксон «Воксхолла», когда мальчишка неосмотрительно выскочил на дорогу. Лицо австралийца побледнело от напряжения. Гарри предположил, что человек, который провел детство на ферме в Австралии, никогда не видел ничего похожего на задыхающиеся от автомобилей улицы Лондона.
– Я оставлю эту чертову железяку и пойду пешком, – заявил Салливан. – Где это место?
Сквозь разрыв в потоке пешеходов Гарри разглядел то, что искал.
– Останови вон там, – сказал он. – Я его вижу.
«Чеширский сыр» был зажат между торговыми зданиями, и его присутствие выдавали лишь вывеска и несколько окон с решетчатым переплетом. Они вошли в людный, скудно освещенный бар.
– Ну и где он? – рявкнул Салливан, проталкиваясь следом за Гарри.
Гарри вгляделся в завесу табачного дыма и обнаружил человека, которого в последний раз видел в гостинице «Дюк оф Корнуолл».
При их приближении Чарли поднял голову.
– Видел вас в Плимуте, – сказал он и рассмеялся, увидев удивление на лице Гарри. – Мне платят за наблюдательность, – добавил он.
– Мне тоже, – заметил Гарри. – У нас с другом есть для вас история.
Чарли воспользовался своим основательным животом, чтобы расчистить путь через толпу в уединенный уголок.
– Я слышал вашу беседу за завтраком в Плимуте, – сказал Гарри. – И помню, как вы заявили, что будете сообщать только правду. Кажется, ваш компаньон придерживался иного мнения. Полагаю, он поддерживает фабрику слухов Интеррогантума.
– Один из многих, – ответил Гарри.
– Но вы в этом не участвуете?
Чарли отрицательно покачал головой.
– Нет, не участвую. И, должен признать, плачу за свои принципы немалую цену, – он указал на свою пустую кружку. – Пиво нынче дорогое…
Гарри понял намек и взял кружку.
– Я схожу, – сказал он. – А пока мистер Салливан расскажет вам свою историю.
К тому времени, когда Гарри пробился к бару и вернулся с тремя наполненными кружками, Салливан уже закончил рассказ, а Чарли сидел, печально понурив голову.
– Он этого не сделает, – покачал головой Салливан.
Гарри разочарованно поставил пиво на стол. Чарли посмотрел на кружку печальным взглядом спаниеля.
– Никто этого не напечатает. Это всего лишь очередной слух, а Интеррогантум уже и так забил весь рынок своими слухами. Надеяться, что в вашу историю поверят, можно только в том случае, если ее опубликует «Таймс».
– Так отнесите ее в «Таймс», – нетерпеливо предложил Гарри.
– Я не обладаю достаточной репутацией, – развел руками Чарли. – Поглядите на меня. Я – всего лишь наемный писака-неудачник. Единственное выдающееся, что я сделал в этой жизни, это отказал Интеррогантуму и не стал публиковать безответственную ложь, – он посмотрел на Салливана. – Как бы то ни было, мистер Салливан, я вам верю, но единственный способ опубликовать ваш рассказ в настоящей газете – это рассказать обо всем на слушаниях уполномоченного по кораблекрушениям, чтобы это вошло в официальный протокол. Полагаю, вас в свидетели не вызывали.
Салливан помотал головой.
– «Уайт стар» постарается, чтобы меня не вызвали. Более того, компания вздохнет с облегчением, если я замолчу навсегда.
– Вы преувеличиваете, – сказал Чарли.
– Нет, не преувеличиваю, – резко ответил Салливан.
Чарли посмотрел на Гарри и вскинул брови, словно ожидая подтверждения.
– Мистеру Салливану повезло, что он до сих пор жив, – мрачно заметил Гарри.
– Расскажите об этом Интеррогантуму, – предложил Чарли. – Он это напечатает, – он поднял руку, словно показывая заголовок в дыму. – «Получают ли члены экипажа “Титаника” угрозы?»
– Хотите знать, кто такой Интеррогантум? – спросил Гарри.
Чарли встал и взял со стола свою кружку.
– Нет, не хочу. Жизнь у меня, конечно, так себе, но я не спешу с ней расстаться, – он виновато улыбнулся. – Я бы хотел вам помочь, но не могу, – он посмотрел на Салливана. – Вам было бы лучше покинуть страну, – он мельком глянул на Гарри. – Но найдите способ рассказать это всему миру. Мертвые заслуживают правды.
Салливан был рад тому, что еще может пользоваться дедовскими аккредитивами. Когда старик узнает, что Салливан позволил добыче ускользнуть, он наверняка пожалеет о своей щедрости, но пока Салливану понадобятся фунты, шиллинги и пенсы, чтобы позаботиться о «Воксхолле» Бена Тиллета.
Тиллет хмуро оглядывал повреждения, причиненные Салливаном сверкающей краске автомобиля.
– Какого черта вы ее так отделали? – требовательно спросил он.
Четверо детей Евы Ньютон, выстроившиеся на пороге ее модного лондонского дома, дружно вздрогнули. Судя по всему, они не привыкли слышать подобное от своего отца.
– Ступайте в дом, – прогнал их Тиллет.
Дети поспешили последовать его распоряжению, и Тиллет двинулся следом за ними.
– Лучше пройти в мой кабинет, – сказал он и гневно взглянул на Салливана. – Я пришлю вам счет за ремонт.
– Там всего несколько царапин, – ответил Салливан.
– Это было необходимо, – мрачно промолвил Хейзелтон. – На кону стояли человеческие жизни.
– Да, я слышал, – кивнул Тиллет. – Дочь графа оказалась воровкой алмазов.
Салливан не устоял и вступился за Дейзи.
– Она воспользовалась возможностью, а не украла. Вор сидит за решеткой.
– А где сама девушка? – спросил Тиллет.
– Это теперь неважно, – ответил Хейзелтон.
Салливан проследовал за ними в кабинет Тиллета и тихо сидел, пока Хейзелтон рассказывал профсоюзному вожаку, что они выяснили о пожаре в угольных бункерах. Он позволил себе мысленно вернуться к тому, что Хейзелтон сказал о Дейзи. «Это теперь неважно». Он ошибался. Дейзи Мелвилл нельзя было так легко сбросить со счетов. Когда следствие закончится, когда история о пожаре будет внесена в протокол, он…
– Салливан!
Он поднял голову и увидел, что Хейзелтон нетерпеливо пожирает его взглядом.
– Что?
– Ты его знаешь?
– Кого?
– Человека, о котором говорит мистер Тиллет.
Салливан подавил воспоминания о голубых глазах Дейзи и покачал головой, глядя на Хейзелтона.
– Еще раз, как его зовут?
– Хендриксон. Чарльз Хендриксон.
– Кочегар, – кивнул Салливан. – Угрюмый здоровяк. Он ходил за лампами, чтобы механики могли разглядеть показания приборов. Оставил их и смотался. Говорят, выскочил к шлюпкам одним из первых.
Австралиец подавил в себе внезапную вспышку гнева. Что сделано, то сделано. Да, Хендриксон был среди первых крыс, сбежавших с тонущего корабля, но он был не единственной крысой. Репортажи о следствии в Соединенных Штатах дали понять, что правило «сначала женщины и дети» работало только для пассажиров первого и, возможно, второго классов, а вот пассажирам третьего класса приходилось драться, чтобы спасти себе жизнь. Если он позволит себе злиться на Хендриксона, то скоро будет зол на весь мир.
Тиллет сложил пальцы домиком, рассматривая бумаги, разбросанные на столе. Некоторые были отпечатаны на машинке, но большинство было написано от руки.
– То есть Хендриксон должен был знать о пожаре? – спросил Тиллет.
– Он орудовал лопатой рядом со мной, – сказал Салливан, вспоминая духоту и ужас горящего бункера. – Но он ничего не скажет. Он – человек «Уайт стар». Они заплатят ему за молчание.
– Уверен, так и есть, – мрачно произнес Тиллет. – Но они не знают, что у нас есть козырь в рукаве, – он улыбнулся, и его белые зубы блеснули под роскошными усами. – У нас есть вы, мистер Салливан.
– Меня они не вызовут, – нетерпеливо ответил Салливан и посмотрел на Хейзелтона. – Разве ты не объяснил? Меня нет в списке свидетелей.
– Но в нем есть Хендриксон, – ответил Тиллет и ткнул пальцем в список имен. – Он должен выступать завтра. «Уайт стар» использует его показания о том, что происходило в шлюпке, чтобы отвлечь внимание общественности. Все будут искать виноватого. Американцы сосредоточились на Брюсе Исмее, президенте судоходной компании, который имел исключительную наглость спасти собственную жизнь, а не утонуть вместе с судном. Они никогда и ничего не докажут, но его репутация будет разрушена.
Тиллет пригладил усы, словно опереточный злодей.
– Британцы же выбрали для отвлечения общественности другую жертву. Вместо Брюса Исмея они намерены уничтожить сэра Космо Дафф-Гордона, и для этого они используют Хендриксона.
– А что натворил Дафф-Гордон? – спросил Салливан.
Тиллет пожал плечами.
– Он занял вместе с женой и несколькими другими пассажирами первого класса, в основном мужчинами, одну из шлюпок, прихватил с собой пятерых членов экипажа и отошел от судна, имея двенадцать человек в шлюпке, рассчитанной на сорок. Такое поведение не пристало джентльмену, и британская общественность никогда его не простит. По счастью, Чарльз Хендриксон оказался одним из тех, кого он подкупил.
– Подкупил? – переспросил Салливан. – Хочешь сказать, он подкупил их, чтобы сесть в шлюпку и чтобы они гребли?
– Нет. Он подкупил их, чтобы они не возвращались и не подбирали людей, ждавших на палубе. Было достаточно времени, чтобы спасти их, но Дафф-Гордон этого делать не захотел.
Салливан вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Уполномоченный по кораблекрушениям вел сложную игру. Это была битва национальной гордости и корпоративной жадности, в которой члены команды «Титаника» были невольными пешками.
Он посмотрел на Хейзелтона и увидел, что глаза офицера заблестели. Для Хейзелтона это была родная стихия – возвращение в призрачный мир полуправды и слухов, в котором он провел столько времени, действуя от имени империи. Хейзелтон понимал малейшие тонкости плана, который готовил Тиллет, и хотел увидеть, как эта игра будет доведена до конца. Хейзелтон вызывал у Салливана симпатию, даже восхищение, но восхищаться игрой он не мог. Он вдруг заскучал по Гулагонгу и незамысловатому ритму жизни на ферме.
– Хендриксона вызовут и попросят изобличить Дафф-Гордона в том, что он ушел от «Титаника» на пустой шлюпке, – сказал Тиллет.
– У них есть его показания, – согласился Хейзелтон. – Они не ожидают сюрпризов.
– Британскому профсоюзу моряков было позволено выставить одного юриста, – с ухмылкой произнес Тиллет. – Пришла пора ему отрабатывать гонорар.
Телеграммы пришли в полдень, когда Поппи сидела в отцовском кабинете, изучая бухгалтерские книги поместья. Она решила не звать управляющего – пока не время. Джек Ренфрю знал ее с детских лет и называл мисс Поппи, словно она все еще бегала в короткой детской юбочке. Ее отец, разумеется, не предпринял ничего, чтобы внушить Ренфрю уважение к ней. Граф считал, что его дочь тут никто, и поощрял то же отношение и в своем управляющем. Поппи понимала, что, когда придет ее время вступить в наследство, ей предстоит нелегкая битва характеров. Теперь, просмотрев бухгалтерию, она была к этому готова.
Выглянув в окно, она заметила посыльного с почты, едущего по дорожке на красном велосипеде. Не было никаких сомнений в том, зачем он направляется к дверям. Привез телеграмму, а телеграмма никогда не предвещает ничего хорошего.
Дейзи! Кто же еще? Она постаралась сохранить спокойствие. Может быть, это телеграмма от епископа. Ей отчаянно хотелось поговорить с дядей – маяком разума в море хаоса. Он еще не вернулся из Берлина, но, быть может, решил сообщить о своем предстоящем приезде.
Поппи сама открыла дверь и окликнула посыльного, когда он собрался обогнуть дом.
– Неси сюда. Нет нужды ехать к кухне.
Паренек приуныл. Он явно хотел наведаться на кухню. Поппи приняла у него не один, а сразу два конверта и направила его в дальнюю часть дома.
– Налей себе чаю и возьми пирог, а я пока прочитаю телеграммы. Вдруг мне понадобится на них ответить?
Посыльный козырнул и исчез. Поппи вернулась в кабинет и взяла в руки отцовский канцелярский нож. Она колебалась всего мгновение. Ожидание не сделает дурные новости лучше. Какие бы вести ни несли эти послания, они не изменятся волшебным образом, если она будет мешкать. С другой стороны, две телеграммы давали шанс, что хотя бы одна из них прислана дядей, а это уже приятная весть.
Поппи положила конверты на стол. Они были абсолютно одинаковые. Ни единого намека на отправителя. «Просто возьми первую телеграмму и прочитай». Ее рука на секунду замерла в нерешительности, а потом подтянула один из конвертов. Поппи вскрыла его, и на стол выпал желтый бланк телеграммы с наклеенным текстом на белой ленте.
ЗАВТРА ВАЖНЫЙ ДЕНЬ НА СЛУШАНИЯХ ПО ТИТАНИКУ ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ЗПТ ПРИЕЗЖАЙТЕ ТЧК ОТВЕТ АДРЕСУЙТЕ В ДАЛИЧСКИЙ КЛУБ ТЧК ВСТРЕЧУ С ПОЕЗДА ТЧК С УВАЖЕНИЕМ КАПИТАН ХЕЙЗЕЛТОН ТЧК
Поппи снова перечитала текст. В таком лаконичном сообщении невозможно заметить никаких эмоций. Ее взгляд задержался на словах «с уважением». Они могли что-то значить, а могли и не значить ничего. Отправитель даже не подписался именем, только фамилией и званием. Конечно, он написал «пожалуйста», и это было хорошо, но что он имел в виду, говоря о «важном дне» на слушаниях по «Титанику»? Появились новые доказательства? Они с Салливаном явно уезжали в спешке. Возможно, поэтому он и пренебрег ее роскошным завтраком и уехал, даже не вспомнив о том, что произошло между ними у конюшни. Она должна ехать. Нужно будет взять немного денег из отложенных Агнес на хозяйство, и купить билет на поезд. Он встретит ее на вокзале и… Ее сердце дрогнуло. Она боялась даже подумать о том, что будет после встречи на вокзале.
Она посмотрела на другой конверт. Вдруг это от дядюшки Хью? Возможно, но маловероятно. «Ох, Дейзи, только постарайся ничего не испортить. Позволь мне быть счастливой».
ПРИЕЗЖАЙ НЕМЕДЛЕННО ПРИВЕЗИ ДЕНЬГИ ОДЕЖДУ ПРИВОКЗАЛЬНАЯ ГОСТИНИЦА ДУВР
Отсутствие в телеграмме подписи и лишних слов подсказало Поппи, что послание пришло от Дейзи и у нее совсем закончились деньги. Должно быть, она потратила на этот крик о помощи последние пенни.
Отложив бухгалтерские книги, Поппи заполнила два бланка ответа – один для Гарри, другой для Дейзи – и вышла на кухню, где передала их посыльному.
Сэр Эрнест Шеклтон присоединился к Гарри и Салливану, когда они отправились из Даличского клуба в манеж, где сразу после обеденного перерыва должен был давать показания Чарльз Хендриксон. Когда они вышли на Пэлл-Мэлл и впереди показался Букингемский дворец, Салливан остановился. Он посмотрел на королевский штандарт, развевавшийся над портиком.
– Это означает, что король сейчас в резиденции, – сообщил Шеклтон.
– И чем он занимается целый день? – спросил Салливан.
– Не знаю, – ответил Шеклтон. – Империя большая, почти половина мира. Уверен, ему есть чем заняться. Он ведь и в Австралии побывал.
Губы Салливана изогнулись, но шрам мешал понять, была ли это улыбка или всего лишь саркастическая усмешка.
– Братец старого короля как-то приехал в Австралию с имперским визитом, и один из наших парней выстрелил в него. Не убил, но хоть постарался. Некоторые из нас понимают, почему он это сделал.
Гарри посмотрел на льва, леопардов и арфу на цветастом флаге[101] и подумал о том, как часто он рисковал жизнью ради этого флага. Недовольство в словах Эрни Салливана оказалось желанным отвлекающим фактором. Размышления о судьбе широко раскинувшейся империи позволяли отвлечься от смятого клочка бумаги, лежавшего в кармане. Телеграмма была короткая. Она не приедет; она нужна Дейзи. «Она всегда будет нужна Дейзи».
Шеклтон похлопал его по плечу.
– Идем, Хейзелтон. Нельзя стоять тут и целый день пялиться.
Подойдя к манежу Лондонского Шотландского полка, они увидели обычную толпу репортеров и фотографов, слонявшихся у входа. Репортеры вечно высматривали богатых и знаменитых персон или кого-нибудь из выживших свидетелей. Шеклтон, естественно, привлек их интерес, но репортеры, столпившиеся вокруг него, даже не глянули в сторону его спутников. Гарри они совсем не знали. Он всегда оставался на периферии расследования, входя и выходя через боковую дверь, и редко посещал зал, где давались показания. Эрни Салливана они тоже не знали. В добротном костюме, с аккуратно подстриженной бородой и в шляпе, отбрасывавшей легкую тень на лицо, он совершенно не походил на человека, орудовавшего лопатой и обливавшегося потом возле котлов «Титаника».
Шеклтон отмахнулся от репортеров. Он не мог сказать ничего нового. Он по-прежнему считал, что четыре узла – самая безопасная скорость во льдах и идти быстрее значит напрашиваться на неприятности.
Бен Тиллет ждал их в здании манежа, где уже начались слушания. Портьеры Клайва Бигема все так же поглощали звук, и Гарри ощутил облегчение, когда Тиллет сказал, что занял для них места в первом ряду.
Прежде чем сесть, Гарри отвел Тиллета в сторону.
– Юрист знает, какие вопросы задавать?
– Знает.
– Он это сделает?
– Говорит, что постарается. Вклиниться между юристами «Уайт стар» очень непросто.
По пути к своему месту Гарри остановился и оглядел участников этой игры с высокими для «Уайт стар» ставками. Лорд Мерси сидел на самом высоком помосте и казался беспристрастным, но скучающим. Единственной уступкой с его стороны в пользу того, что это не настоящий суд, было отсутствие парика и мантии. Окружавшие его юристы на помостах пониже также имели неофициальный вид в одежде, но не в поведении. Клайв Бигем настаивал, что это не суд, но ничто было не в силах развеять ощущение, что человек, стоящий сбоку на месте, обнесенном поручнями, на самом деле находится на скамье подсудимых.
Чарльз Оскер Хендриксон, человек, подкупленный, чтобы отойти от судна в почти пустой шлюпке, был светловолос и краснолиц под стать своему шведскому имени. Салливан, тоже пробиравшийся вдоль переднего ряда к своему месту, резко остановился и уставился на него. Хендриксон посмотрел на него в ответ достаточно долго, и было ясно, что он узнал человека, с кем когда-то выходил в море.
Гарри дернул Салливана за руку.
– Сядь. Ты привлекаешь внимание.
Салливан сел, удовлетворившись лишь сердитыми взглядами, которые время от времени бросал на свидетеля. Все внимание Хендриксона снова было поглощено группой юристов, забрасывавших его вопросами.
В дверях за помостом краем глаза Гарри заметил Клайва Бигема. «Почему он здесь? Подозревает, что мы готовы положить конец его игре? Попробует остановить нас, или то, что мы делаем, на самом деле ему на руку?» Бигем был военным и подчинялся приказам, но приказы не обязательно могли ему нравиться.
Гарри пожалел, что Поппи не было рядом в момент его триумфа. Он был отставным офицером без состояния и без особых перспектив, но решился выступить против самых могущественных людей в британской торговле и стоял на пороге победы. По крайней мере один свидетель скажет правду. Он надеялся, что не ошибся в том, почему Бигем поручил ему это задание, потому что знал, что они обладают схожими навыками. Они оба преуспели в искусстве намеков и чтения между строк.
Он огляделся и заметил огромную фигуру Чарли, занимавшую сразу два стула возле стены рядом с моделью «Титаника». Репортер был наготове. Если юрист Тиллета сумеет задать нужные вопросы, Чарли будет знать, что делать с ответами. Это был важный день для репортера. Сегодня он может получить возможность постучать в двери «Таймс».
Гарри обратил внимание на юриста, допрашивавшего Хендриксона. Это был невысокий человек с немытой головой и в плохо сидящем костюме. Он нервно расхаживал из стороны в сторону и бомбардировал Хендриксона вопросами.
Гарри обернулся к Тиллету.
– Это наш человек?
– Нет. Это Харбинсон. Он представляет интересы пассажиров третьего класса. Отлично справляется с очернением имени Дафф-Гордона. Нам это не поможет, но все равно приятно посмотреть.
Харбинсон подошел поближе к свидетелю.
– Значит, вы утверждаете, что шлюпка номер один была спущена на воду с семью гребцами и всего пятью пассажирами?
– Да, сэр, с пятью пассажирами, – кивнул Хендриксон.
– Разве экипаж не обязан приложить все усилия для спасения пассажиров? – удивленно поднял брови Харбинсон.
– Именно так, сэр.
– Я не вполне понимаю, почему вы, семеро членов экипажа, несмотря на протесты этих пассажиров первого класса, не вернулись за погибавшими?
Хендриксон пробормотал ответ так тихо и неразборчиво, что его не расслышали даже в первом ряду.
Лорд Мерси наклонился со своего высокого кресла.
– Говорите громче, чтобы я слышал!
Гарри напомнил себе, что именно поэтому и посещал слушания с такой неохотой. Акустика в зале была отвратительная.
Хендриксон повторил свой ответ громче.
– В шлюпке был старший. Его дело решать, как поступить. Рулевой принимает командование, и все ему подчиняются.
Лорд Мерси кивнул.
– И вы утверждаете, что рулевой вашей шлюпки не изъявил намерения вернуться.
– Нет, сэр, ни малейшего.
Харбинсон снова взял опрос свидетеля в свои руки. Его вопрос прозвучал, словно булавочный укол.
– И такое его поведение было вызвано возражениями четы Дафф-Гордонов?
– Да, сэр.
– И вы слышали крики?
– Да, сэр, ужасные крики.
– На каком расстоянии?
– Примерно в двух сотнях ярдов.
Гарри увидел, как напряглись плечи Салливана. Тот как будто снова слышал эти душераздирающие крики.
Наконец, Харбинсон задал вопрос, к которому подводил.
– И все же, несмотря на это, не было приложено никаких усилий, чтобы двигаться в направлении этих криков?
– Нет, сэр.
Лорд Мерси снова наклонился вперед. Несмотря на то что ему день за днем приходилось выслушивать показания о той ночи, когда погиб корабль, он, похоже, еще был способен испытывать неподдельное потрясение.
– Я не понимаю, – громко произнес он. – Неужели в шлюпке не было разговоров о том, чтобы вернуться за погибающими?
– Только когда я предложил вернуться, – покачал головой Хендриксон.
Лорд Мерси нахмурился.
– Вы хотите сказать, что были единственным, кто это предлагал?
– Других я не слышал, – уклончиво ответил Хендриксон. – Я говорил громко, все слышали. Но мне ответили, что возвращаться слишком опасно. Нас могли перевернуть.
– И кто это сказал?
– Сэр Космо Дафф-Гордон.
– Кто-нибудь еще что-нибудь сказал?
– Его жена, сэр. Она согласилась с ним.
– Должен ли я понимать, что из-за двоих пассажиров, заявивших об опасности возвращения, вы все решили держать язык за зубами и не попытались никого спасти?
– Да, сэр.
Гарри почувствовал вокруг какое-то движение. Журналисты царапали ручками бумагу. Сэр Космо Дафф-Гордон был на грани полного исключения из общественной жизни.
Другой юрист воспользовался моментом затишья и выступил вперед. Гарри наклонился к Тиллету.
– Это наш?
Тиллет отрицательно покачал головой.
– Это Эдвардс. Профсоюз докеров, речников и разнорабочих. Он будет просто привлекать к себе внимание. Хочет увидеть свое имя в газетах.
Эдвардс был намного крупнее предыдущего юриста, его волосы были зачесаны назад, а темные глаза глядели задумчиво.
– Мистер Хендриксон, были ли вам уплачены деньги кем-либо из пассажиров, когда вы оказались на «Карпатии»?
Хендриксон кивнул.
– И что вы получили?
– Чек на пять фунтов.
– И от кого вы его получили?
– От сэра Космо Дафф-Гордона.
– А что получили другие члены экипажа?
– То же самое.
Гарри, к собственному отчаянию, увидел, что юристы выстраиваются в очередь, чтобы расспросить Хендриксона во всех подробностях о подарке сэра Космо Дафф-Гордона. Была ли это взятка? Была ли это плата за невозвращение к терпящему бедствие судну? Был ли это жест благодарности? Юристы мешали друг другу и уполномоченному по кораблекрушениям, задавая по-разному одни и те же вопросы. Гарри теперь как никогда был уверен, что расследование не даст никаких результатов.
Гарри посмотрел на часы. Лорд Мерси всегда строго соблюдал регламент. Слушания каждый день заканчивались ровно в половине пятого, а на часах было уже четыре часа двадцать пять минут. Если профсоюзный юрист не вступит в дело прямо сейчас, придется ждать следующего дня, а Гарри не был уверен, что на следующий день Хендриксона вызовут снова. Моряк уже и так превзошел все ожидания и измазал имя сэра Космо Дафф-Гордона в грязи на несколько поколений вперед.
Тайные фигуры, управлявшие ходом слушаний, были бы очень довольны поведением Хендриксона до этого момента. Они не стали бы рисковать, что он скажет что-нибудь неожиданное. Клайв Бигем сам говорил: «В суде никогда на задавай вопросов, на которые не знаешь ответа заранее».
Лорд Мерси начал собирать бумаги на своем столе. У Гарри екнуло сердце. Салливан наклонился к Тиллету.
– Слишком поздно, черт побери, – прошипел он.
– Нет, самое время, – возразил Тиллет. – Вот и он.
Человек, проталкивавшийся сквозь толпу юристов, сложением напоминал пень большого дерева, имел широкие плечи и крепкую грудь. Его веснушчатое лицо могло бы принадлежать ирландскому лепрекону, но в его раскатистом голосе не было и нотки озорства.
– Томас Скэнлан, член парламента от Северного Слайго, представляю профсоюз матросов и кочегаров, – объявил он.
Лорд Мерси раздраженно дернул головой и посмотрел на него.
– Не сейчас. Зададите свои вопросы завтра.
– Мы все прекрасно знаем, что завтра этого человека здесь не будет, не так ли? – укоризненно спросил Скэнлан с ирландским акцентом. – Я задам свои вопросы сейчас.
– Ну, тогда поторопитесь, – фыркнул лорд Мерси. – Я уже достаточно услышал за сегодняшний день.
Скэнлан поклонился и обернулся к Хендриксону.
– Мистер Хендриксон, вы помните пожар в угольном бункере на борту судна?
Остальные юристы начали громко протестовать. Этот вопрос отклонялся от той линии, которую вели они. Скэнлан должен был дождаться своей очереди. Какое отношение это имеет к вопросу о сэре Космо Дафф-Гордоне?
– Мистер Хендриксон, я повторяю вопрос. Вы помните пожар в угольном бункере на борту судна? – настаивал Скэнлан.
Смену темы Хендриксон, похоже, принял с облегчением. Очерняя Дафф-Гордона, он ничего не сделал для самого себя.
– Да, помню, – кивнул он.
– И вы помогали освобождать бункер от угля?
– Да, помогал.
– Вам известно, когда начался пожар?
Взгляд Хендриксона блуждал по залу.
«Он ищет кого-нибудь, кто подсказал бы, что говорить, – подумал Гарри. – Он получал сигналы от кого-то в зале, а теперь сигналов больше нет».
Наконец взгляд Хендриксона остановился на Салливане. На его лице появилась печальная усмешка.
– Говорят, он начался еще в Белфасте, – ответил Хендриксон.
Скэнлан кивнул.
– А когда вы начали выгружать уголь?
Хендриксон посмотрел на Салливана, снова на Скэнлана, потом на уполномоченного по кораблекрушениям. Готового сценария у него больше не было. Он был предоставлен самому себе.
– Когда вы начали выгружать уголь?
– В первую вахту после Саутгемптона.
Уполномоченный по кораблекрушениям заинтересованно наклонился вперед, и Гарри понял, что отец Клайва Бигема вовсе не дурак. Это был невысокий человек с тонким голосом, и без мантии он выглядел не слишком внушительно. Однако с ним нельзя было не считаться. Похоже, его больше не интересовало, что заседание может окончиться не вовремя.
– Сколько дней это продолжалось после того, как вы вышли из Белфаста? – спросил он.
– Я не знаю, когда судно вышло из Белфаста, не знаю точный день, – промямлил Хендриксон.
– Полагаю, это продолжалось два или три дня, – предположил Скэнлан.
– Да, думаю, так и было, – кивнул Хендриксон.
– И через сколько времени пожар прекратился?
Хендриксон пожал плечами, безуспешно пытаясь изобразить невозмутимость.
– Пожар не прекращался, пока не закончился уголь. Я заканчивал работу сам с тремя или четырьмя кочегарами. Мы перекидали весь уголь.
Скэнлан поднял палец вверх, чтобы заставить умолкнуть остальных юристов, которым теперь не терпелось присоединиться к новой линии допроса.
– Переборка составляет часть бункера, верно? – спросил он.
– Да, часть стены, – Хендриксон на секунду уставился в сводчатый потолок.
Гарри покачал головой. Хендриксону некуда было деваться. Благодаря Салливану Скэнлан действовал не вслепую. Как и любой хороший юрист, он заранее знал ответы на свои вопросы.
– Вы осматривали стенку бункера после того, как он был освобожден от угля? – спросил Скэнлан.
Хендриксон кивнул.
– И в каком состоянии она была?
– Было видно, где она раскалялась во время пожара – вся краска сошла, – Хендриксон переступил с ноги на ногу. – Она немного прогнулась.
– Она была повреждена?
– Да, ее перекосило.
– И насколько большое внимание этому уделили? – спросил Скэнлан. – Было ли что-нибудь сделано с поврежденной переборкой? Хоть что-то?
Хендриксон посмотрел на своего мучителя, потом перевел взгляд на Салливана. Тронутые шрамом губы Салливана изогнулись в улыбке, и Гарри с удивлением увидел на лице Хендриксона выражение облегчения. Тайное вот-вот должно было стать явным, и Хендриксон ничего не мог с этим поделать. А может быть, он с самого начала хотел рассказать правду.
Хендриксон покачал головой.
– Ну, мы… Я все зачистил, принес смазочный мазут и замазал сверху.
– Чтобы все выглядело как обычно?
– Да.
– И замаскировать повреждения?
Хендриксон ничего не ответил. В этом не было нужды.
Гарри посмотрел в другой конец зала и увидел, что Чарли встает. Для человека его размеров он двигался очень быстро. Репортаж для «Таймс» уже был написан. Пока остальные репортеры еще пытались разобраться в том, что они только что услышали, Чарли уже шел прямиком на Флит-стрит.
Поездка Поппи в Дувр выдалась долгой и утомительной, чему поспособствовало расписание поездов, сокращенное из-за забастовки угольщиков. Начальник станции в Риддлсдауне даже не хотел продавать ей билет.
– Я ничего не могу гарантировать, ваша светлость. Поезд на Винчестер если вообще придет, то должен быть уже скоро, но из Винчестера вам нужно будет ехать в Лондон и пересесть с Большой Западной дороги на Юго-Восточную, – он озадаченно покачал головой. – С этой линией нет никаких гарантий. Возможно, до Дувра вам придется ждать на Виктории поезда, который стыкуется с паромом, потому что другие поезда не ходят, а я слышал, что там не хватает вагонов первого класса. Вы уверены, что хотите поехать, ваша светлость?
«Уж точно не хочу, но должна. Еще раз, Дейзи. Это твой последний шанс».
Поппи поблагодарила начальника станции за совет и передала ему деньги на билет третьего класса.
– Третий класс, ваша светлость?
– Вы же сами сказали, что первого класса может не быть.
«Я использую деньги, отложенные на хозяйство, и не могу себе позволить сорить ими».
Когда дуврский поезд с опозданием на два часа наконец отправился с вокзала Виктория, небо начали заволакивать темные тучи. К тому времени, когда поезд стал петлять меж продуваемых ветрами известковых холмов, разыгралась настоящая буря, и дождь хлестал в окна вагона третьего класса, находя любую щелочку в потрепанных деревянных рамах. По пути через Кент подсаживались другие пассажиры, так что вскоре Поппи оказалась зажатой в самом углу и была вынуждена опираться на протекающее окно.
Она неловко ерзала, чувствуя, как вода капает ей на плечо и шею. Когда крупный мужчина, занимавший изрядную часть скамьи, извинился перед ней, она искренне улыбнулась ему. Он не мог знать, что Поппи выжила на «Титанике». Несколько капель холодной воды – это пустяк, сущий пустяк.
Когда поезд наконец подъехал к станции Дувр Прайори, конечному пункту железнодорожной линии, Поппи без помощи носильщика сняла чемодан с багажной полки и вышла на перрон. Соленый ветер, обжигающе холодный, трепал ее шляпку и юбку, но Поппи сама удивилась той простоте, с какой она прогнала мысли о неудобстве. Она изменилась. Она все еще оставалась леди Пенелопой Мелвилл из Риддлсдаун-Корта, но у нее уже был опыт Поппи, горничной первого класса, пережившей катастрофу «Титаника». Теперь она могла все что угодно. Не могла лишь отказать просьбам Дейзи.
Чемодан был нетяжелый. Она везла сменную одежду для Дейзи, но не упаковала ни одной из легкомысленных дорогих вещей, купленных Дейзи на краденые деньги. Того, что она привезла, хватит на одну ночь, а завтра они обе вернутся в Риддлсдаун. Поппи терялась в догадках, что же случилось с той огромной суммой, которую Дейзи взяла с собой, но, судя по всему, она ее потратила или где-то потеряла, и теперь этих денег нет. Дейзи придется научиться тому, что каждый поступок имеет последствия.
Поппи отдала билет контролеру и вышла в вестибюль вокзала, где смогла укрыться от дождя, но не от ветра. Дорога заняла намного больше времени, чем ожидала Поппи, но, вероятно, Дейзи все еще ждала сестру в привокзальной гостинице. «Если только она не нашла кого-нибудь, кто снабдил ее деньгами, и тогда я проделала весь этот путь напрасно».
Когда она направилась к выходу, то заметила в стороне какое-то движение. Женщина вскочила со скамейки и бросилась ей навстречу. Поппи невольно отшатнулась, а Дейзи бросилась к ней в объятия, уткнулась носом в шею и заплакала.
– Поппи… О, Поппи, где ты была? Почему так долго? Я ждала.
Поппи обняла сестру, но не смогла сдержать раздражения в голосе.
– Ты должна была ждать в гостинице. Я говорила тебе в телеграмме.
Дейзи топнула ножкой, и Поппи почувствовала укол злости. «Опять она за свое!»
– Эти мерзавцы не дали мне подождать, – рыдала Дейзи. – Я говорила им, что ты скоро приедешь, но у меня не было денег оплатить номер, поэтому служители гостиницы меня просто выгнали. Я целый день жду тебя здесь. Решила, что ты передумала.
Поппи поборола раздражение и снова обняла сестру за плечи. Она догадывалась, что провести день в покрытом угольной сажей вокзале показалось Дейзи не слишком приятным.
– У тебя совсем не осталось денег? – спросила она.
– Ни монетки. Я так проголодалась…
– Что произошло?
– Сейчас расскажу. Послушай, там есть кафе. Мы можем поесть?
Привокзальное кафе было почти безлюдно. Дейзи уселась на стул и с мольбой посмотрела на Поппи.
– Чай. Хочу чашку чая, а потом… – она посмотрела на меню, написанное мелом на дальней стене. – Яичницу с беконом и тост. Это у меня будет что-то вроде завтрака, потому что я не завтракала. Почему ты так долго?
– Тебе повезло, что я вообще приехала, – ответила Поппи. – Как ты могла вот так нас бросить?
Дейзи, не обращая внимания на ее вопрос, откинулась на спинку стула и жестом подозвала официантку.
– Дейзи! – окрикнула ее Поппи. – Я с тобой разговариваю!
Дейзи сделала заказ, добавив чашку чая для Поппи.
– Что случилось? – снова спросила Поппи.
– В поезде я познакомилась с мужчиной.
– Дейзи!
– Не смотри на меня так. Я ведь не виновата, что мужчины обращают на меня внимание! Ничего не могу с этим поделать.
– Ты не обязана это поощрять.
Дейзи раздраженно закатила глаза.
– Не все же такие, как ты, Поппи! Я вижу, как ты сохнешь по капитану Хейзелтону, но ты сделала хоть что-нибудь, чтобы он узнал о твоем интересе к нему?
Поппи уставилась на исцарапанный деревянный стол, пытаясь скрыть, как вдруг потеплели ее щеки. По меркам Дейзи она не сделала ничего, чтобы поощрить капитана, но по ее собственному мнению она очень даже активно принимала его знаки внимания, хоть и не была уверена, что это и в самом деле были именно они.
– Мы сейчас говорим не обо мне, – твердо произнесла Поппи. – А о тебе, Дейзи. У тебя была куча денег, а теперь они вдруг улетучились. Потрудись объяснить.
– Вчера вечером я собиралась сесть на паром, – сказала Дейзи. – Но поезд пришел в Дувр, а нам сказали, что паром в море не выйдет, потому что нет угля. Я не знала, что делать, но этот добрый джентльмен проводил меня до привокзальной гостиницы, и я сняла комнату, – она посмотрела на Поппи и поспешила добавить: – Для себя. Только для себя.
– Я и не предполагала…
– Нет-нет, предполагала! Ты явно подумала, что я остановилась в одной комнате с новым другом, и ошиблась. Я так не поступила. – Она взглянула на официантку, которая принесла чайник и две чашки. – Тот джентльмен пригласил меня поужинать с ним, и я согласилась, а потом он сказал, что знает, где мы можем немного развлечься.
– И что это было за развлечение?
– Обычные карты. Джентльмены играли в карты. Они все собирались плыть на пароме. Они играли в «двадцать одно». Это на самом деле очень простая игра, в ней все зависит от удачи. Они предложили играть на деньги, чтобы было интереснее, и поначалу мне везло.
– А потом? – спросила Поппи.
– Потом начала проигрывать, но все говорили, что удача в конце концов вернется. Мы играли несколько часов.
– И ты проиграла все деньги? – спросила Поппи.
Дейзи налила чаю в свою чашку и огорченно посмотрела на Поппи.
– Ты так говоришь, как будто я в этом виновата. Но ведь это вопрос удачи. Все вокруг говорили, что просто поверить не могут в такую полосу невезения, как у меня.
Поппи взяла чайник из рук Дейзи и поставила его на стол.
– Дейзи, посмотри на меня.
– Смотрю, – ответила Дейзи. – Ты неважно выглядишь. Нужно причесаться.
– Не увиливай, – остановила ее Поппи. – Ты можешь считать меня наивной, не умеющей привлекать внимание мужчин и не имеющей честолюбия, чтобы повидать мир и прославиться, но я понимаю, что тебя провели…
– Нет, – прошипела Дейзи. – Дело просто в невезении, и я не хочу об этом говорить. – Она обернулась и посмотрела на дверь, которая вела на кухню. – Где моя еда? Я голодна. Так голодна, что съела бы целую лошадь!
Лошадь – пегий рабочий конь из конюшни. Память Поппи зажила собственной жизнью, покинув захудалое кафе и своевольную девчонку и вернувшись в то раннее утро в Риддлсдауне. Она увидела пальцы Гарри в гриве Добби и услышала его тихий голос.
Ее мысли снова прервала Поппи.
– Я уже расплатилась за номер, поэтому мне позволили переночевать, но денег хватило только на то, чтобы отправить телеграмму. Если бы ты не приехала, не знаю, что бы я делала.
– А что же твой новый друг? – спросила Поппи, даже не пытаясь скрыть ледяную злость в голосе.
Дейзи понурила голову.
– Не знаю, что с ним случилось. Думала, он поможет мне, но не смогла его отыскать. – Она радостно посмотрела на официантку, которая принесла яичницу с беконом. – Я знала, что могу положиться на тебя, Поппи. Сколько денег ты привезла?
– В самый раз, – ответила Поппи.
– В самый раз для чего?
– Для того, чтобы доехать до дома. У меня достаточно денег, чтобы сегодня переночевать в гостинице, и я привезла тебе немного одежды.
– И это все? Ничего на непредвиденный случай?
– Да, конечно, у меня есть деньги на непредвиденный случай, – сказала Поппи. – В отличие от тебя, Дейзи, я всегда планирую заранее. Я не убегаю в надежде, что мне кто-нибудь поможет. Мне пришлось взять часть денег, отложенных на хозяйство, и мне нужно будет их вернуть, когда приедем домой. Теперь ужинай, завтракай, или что там у тебя получается, и идем в гостиницу. Завтра мы едем домой. Ты меня поняла?
Дейзи послушно кивнула и намазала масло на тост.
Салливан окинул взглядом потрепанную обстановку Даличского клуба и удивленно покачал головой. На сегодня слушания по делу «Титаника» закончились, и Гарри с Шеклтоном пригласили Салливана поужинать с ними в клубе и пообещали устроить комнату для ночлега. От такого предложения он едва ли мог отказаться.
Планов на вечер у него не было. Да и вообще никаких планов. Впервые в жизни он был совершенно свободен. Теперь, когда он решил не идти путем, предначертанным его дедом, он не знал, какую дорогу выбрать. В глубине души он тосковал по просторам Гулагонга, но понимал, что, вернувшись, больше никогда их не покинет. Сейчас он был здесь, на другом конце света, и наверняка могли найтись идеи получше, чем просто вернуться домой и встретиться с разгневанным дедом.
«А может быть, он уже и умер». Эта мысль не впервые приходила ему в голову. Ричард Салливан был стар, а вести из Австралии приходили редко. Даже если бы кто-нибудь в Гулагонге и захотел отправить ему послание, то не знал бы, куда его адресовать. Сейчас же, пока Салливан не решит завести почтовый адрес до востребования, он будет оставаться в полном неведении о происходящем на ферме.
Гарри стоял к нему спиной, договариваясь, чтобы гостю позволили переночевать в клубе, поэтому Салливан обратился с вопросом к Шеклтону.
– Значит, это и есть один из знаменитых лондонских мужских клубов?
Шеклтон ухмыльнулся.
– Конечно, старина, это не «Уайтс» или «Будлс», но это тоже клуб. Не думаю, что в более респектабельных заведениях нас пустили бы дальше порога.
– Ну, тебя бы они точно впустили, – сказал через плечо Гарри. – Всемирно известный полярный исследователь и рыцарь-командор Королевского Викторианского ордена.
– При первых же звуках моего ирландского акцента меня вышвырнули бы обратно, – добродушно отозвался Шеклтон и снова обернулся к Салливану. – Это школьный клуб. Мы все учились в Даличском колледже.
– Одна из ваших знаменитых школ-интернатов? – спросил Салливан.
Он почувствовал, как правая ладонь непроизвольно потянулась к лицу, чтобы коснуться шрама, обезобразившего его давным-давно.
Шеклтон покачал головой.
– Старая, но не знаменитая, – ответил он. – Хотя среди ее выпускников немало прекрасных джентльменов, – он обратил внимание на руку Салливана, касавшуюся шрама: – Это сделал кто-то в школе?
На мгновение Салливан онемел от нахлынувших воспоминаний и смог только кивнуть, не отрывая пальца от длинного шрама.
– В Даличе этого бы не случилось, – сказал Шеклтон.
Салливан снова обрел дар речи.
– Я получил его в лучшей школе Австралии. Мой дед думал, что там из меня сделают джентльмена, но они видели во мне лишь внука каторжника. С тех пор я научился лучше владеть клинком. Дерусь не слишком эффектно, но могу постоять за себя.
Гарри отошел от стойки.
– Я нашел для тебя комнату, – сказал он. – Сейчас кого-нибудь пошлют к Еве Ньютон за твоими вещами. Боюсь, мистер Тиллет, человек из народа, не сможет присоединиться к нашему празднику. Он не рискнет быть увиденным в месте, предназначенном для узкого круга.
– Просто удивительно, как он умудряется делать так, чтобы его оперная дива и вторая семья не попали на страницы газет, – произнес Салливан.
– Даже если газетчики что-то и напечатают, им не поверят, – ответил Гарри. – Он популярен среди рабочих, а они не позволят валять в грязи его имя.
– В отличие от сэра Космо Дафф-Гордона, – заметил Шеклтон.
– И поделом ему, – сказал Салливан. – У него в шлюпке было место на сорок человек. Этим сорока не пришлось бы прыгать в воду.
– Я удивлен, что в воде вообще кто-то выжил, – произнес Шеклтон. – Я видел, как человек погиб меньше чем за минуту.
– Это была медленная смерть, – ответил Салливан.
Когда он прыгнул в воду, ледяной холод пронзил его, словно тысяча ножей, и на мгновение парализовал легкие. Нужно было найти что-нибудь, чтобы удержаться на поверхности. Потребовались все остатки сил, чтобы подтянуться и залезть на плавающие обломки лестницы.
Дрожа всем телом, Салливан цеплялся за свой ненадежный насест. Лестница дрейфовала по течению, унося его от предсмертных судорог огромного корабля. «Титаник» медленно погружался в море, но огни еще горели. Кто-то по-прежнему оставался внизу. Какие-то храбрецы все еще поддерживали пар и вырабатывали электричество для ламп и радиостанции, отправлявшей в эфир зов о помощи.
Новая волна захлестнула носовую часть палубы, огни мигнули и погасли, словно опустив занавес, чтобы скрыть последнюю кошмарную сцену. Теперь Салливан был слеп, но не глух. Ночь была наполнена криками и стенаниями, а лестница опасно покачивалась, сталкиваясь с невидимыми в темноте обломками. Глаза постепенно привыкали к темноте. В холодном свете звезд Салливан видел, что он дрейфует среди мертвых тел, а вдали угадывались гигантские темные очертания «Титаника» с погрузившимся в воду носом и медленно задирающейся кормой.
Салливан попытался сосредоточиться на моменте, которым сейчас наслаждался. Он был в тепле и сухости и допущен в мужской клуб – самую священную из британских крепостей. Ему следовало бы чувствовать удовлетворение, но он никак не мог выкинуть из головы мысли о сэре Космо Дафф-Гордоне, сидящем в шлюпке, где было всего двенадцать человек, и подкупающем моряков, чтобы держаться подальше от протянутых рук и криков о помощи. Он понимал, что и сам был на волосок от гибели. Если бы офицер Лоу и Поппи Мелвилл из четырнадцатой шлюпки не подобрали его, он бы тоже погиб.
– Что с ним теперь сделают? – спросил Салливан.
– Увы, действия Дафф-Гордона не являются преступлением, – ответил Шеклтон. – Я провел в море почти всю свою взрослую жизнь и могу сказать, что некоторые из правил, на которые мы полагаемся, остаются неписаными. Это вопрос совести. «Сначала женщины и дети» и «капитан идет ко дну вместе с кораблем» – это не юридические понятия. Сэр Космо Дафф-Гордон уплыл на полупустой шлюпке, а Брюс Исмей, председатель «Уайт стар лайн», сбежал одним из первых. Они оба выжили и не попадут в тюрьму, но для общества они мертвы. Капитан Смит же, напротив, погиб вместе с судном, и кто-нибудь наверняка поставит ему памятник.
Салливан последовал за Гарри и Шеклтоном в клубный бар, где они уселись в потертые кресла перед пылающим камином. Весенняя погода сменилась резким северным ветром и проливным дождем. Он посмотрел на Шеклтона, протянувшего руки к огню, чтобы согреться.
– Не думал, что вы чувствуете холод.
– О, я его прекрасно чувствую, – рассмеялся Шеклтон. – У меня даже пальцы слегка обморожены. Холод меня на самом деле не беспокоит. Вот дождь – другое дело. В Антарктиде дождей не бывает. Там снег либо идет, либо не идет, но хотя бы тебе за шиворот не льется холодная вода.
Салливан принял стаканчик бренди у пожилого официанта и поднял его, чествуя Гарри.
– Отличная работа, приятель. Мы добились того, что хотели.
Гарри поднял свой стакан в ответ, но его лицо осталось серьезным.
– Все будет занесено в протокол, – сказал он. – И я хотел именно этого. Если это напечатают в «Таймс», может, кто-нибудь и обратит внимание.
– Боюсь, это совершенно невозможно, – раздался вдруг резкий мужской голос.
Салливан поднял голову и увидел Клайва Бигема, стоявшего в дверях рядом. Двое официантов в растерянности смотрели на него.
Гарри махнул рукой.
– Впустите его. Я знаю, что он – не член клуба, но пусть проходит.
– Мне жаль, старина, – сказал Бигем, входя в бар.
Гарри поднялся с места.
– Чего именно тебе жаль? – процедил он сквозь стиснутые зубы.
– Жаль, что «Таймс» не напечатает статью, которую пишет твой приятель-журналист. Ты чертовски славно потрудился, найдя уязвимое место в броне «Уайт стар», но я не могу позволить тебе рассказать об этом миру.
Салливан изучал обоих мужчин – одинакового роста, с одинаковой военной выправкой, карие глаза Гарри буравили спокойный серые глаза Бигема.
– Что за чертовщина тут происходит? – обернулся австралиец к Шеклтону.
– Будь я проклят, если хоть что-то понимаю, – тихо ответил Шеклтон. – Но, думаю, нам лучше в это не лезть.
– Это почему же, черт возьми? – спросил Салливан.
– Потому что это не наш бой.
– Я сам кидал уголь, – сказал Салливан. – Не говорите мне, что пожара не было.
Бигем оторвал взгляд от Гарри и обернулся к Салливану.
– Я верю вам, мистер Салливан, – сказал он. – Я верю, что в бункерах был пожар, и я верю, что «Уайт стар» не должна была получить в Саутгемптоне свидетельство о годности к плаванию. Но в газетах ничего не будет. – Он задумался, а потом пренебрежительно улыбнулся. – Вернее, не так. Пожар станет предметом безответственных измышлений Интеррогантума, направленных на то, чтобы втянуть читателя в сеть заговоров и догадок, где правду легко будет обесценить.
Салливан не решился встать. Он понимал: если окажется на расстоянии вытянутой руки от Бигема, то не сможет удержаться от того, чтобы превратить офицера в отбивную. Как тот смеет препятствовать распространению правды?
Салливан отставил стакан в сторону, и на него снова нахлынула волна воспоминаний.
По мере того как нос «Титаника» погружался в воду, корма задиралась все выше и выше, пока не поднялась вертикально, демонстрируя массивный руль и винты. Отчаявшиеся пассажиры из последних сил карабкались по круто наклонившейся палубе, пока не облепили кормовой поручень, как рой пчел ветку дерева. Но, в отличие от пчел, у этих людей не было крыльев, поэтому они то по одному, то группами срывались вниз и, словно гнилые плоды, падали в воду. Падая, они кричали, пока жгучий холод Атлантики не сковывал их легкие и они не замолкали навсегда.
Салливан медленно встал, понимая, что нужно обуздать свою ярость. Он был единственным выжившим на «Титанике» в этой комнате. Шеклтон знал, что такое холод, но только Салливан знал, что такое ужас. Только Салливан мог говорить от имени мертвых. Но что он мог сказать? Кого винить?
Бигем наблюдал за ним. Его лицо оставалось бесстрастным, но поза показывала, что Бигем готов к драке.
– Кто-то в Белфасте подписал свидетельство о годности к плаванию, – произнес Салливан.
Бигем кивнул.
– И все же уголь в бункерах уже горел.
– Вероятно.
– И кто-то в Саутгемптоне осматривал судно еще раз и подписал свидетельство.
– Да.
– И они не обратили внимания, что бункеры еще горят?
– Видимо, да.
– И не заметили попытки Хендриксона скрыть повреждение в том месте, где переборка раскалилась?
– В это трудно поверить, – ответил Бигем. – Но нам придется постараться.
– Почему?
– Ради блага империи, – произнес Бигем. – Предоставим американцам роль обвиняющего перста. Мои агенты в Вашингтоне говорят, что они, скорее всего, свалят все на капитана Смита. Потому что он мертв и не может защищаться. А все остальные отделаются легким испугом.
– Погибли полторы тысячи человек, – прошипел Салливан. – Они не отделались легким испугом.
Бигем согласился с ним очередным кивком.
– Не отделались. Увы, грядут куда худшие события, и нам нужно быть к ним готовыми. Капитан Смит примет на себя вину по итогам американского разбирательства, а мы, британцы, возложим ее на Бога.
– На Бога?
– Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах, видят дела Господа и чудеса Его в пучине.
Салливан попытался его перебить, но Бигем просто покачал головой.
– Это сто седьмой псалом[102], старина. Айсберг создал Бог.
– Я иду спать.
– Еще рано, – Дейзи посмотрела на сестру. – Подожди. Нам нужно поговорить.
– Нет, не нужно, – ответила Поппи укладываясь на одну из узких кроватей в маленькой грязной комнате. – У меня был очень долгий день, и я хочу спать. У нас будет время поговорить завтра по пути домой.
– А отец дома?
– Не знаю. Рана серьезная, и, думаю, ему какое-то время понадобится больничный уход.
– Расскажи еще раз, куда его ранило, – попросила Дейзи, с улыбкой наблюдая, как румянец растекается по щекам Поппи. – Давай, ты сможешь это произнести.
– Мистер Салливан назвал это «корешком». Если нам придется об этом разговаривать, то так мы и будем называть это место, но я не вижу причин это постоянно обсуждать.
– Но отцовский «корешок» все меняет, – заявила Дейзи. – Ты унаследуешь Риддлсдаун. Никакого больше ожидания, никаких младенцев. Все достанется тебе.
– Да, но это еще не скоро, – ответила Поппи. – Отец ведь не умрет от раны в… от своей раны.
Дейзи открыла чемодан Поппи и осмотрела его содержимое.
– Поверить не могу: неужели то страшное ожерелье стоило целое состояние? – промолвила она, разглядывая одежду, которую привезла для нее Поппи.
– Оно – единственное подобное в мире. Нас из-за него чуть не убили.
– Меня тоже, – ответила Дейзи.
– Ты его украла, – раздраженно бросила Поппи. – А мы были совершенно не виноваты. А если бы из-за того, что ты обокрала Элвина Тоусона, погиб ребенок, или Диана, или нянюшка Кэтчпоул? Что бы ты тогда делала?
Дейзи попыталась представить себе сцену, как ее описывала Поппи: отец выбегает из леса и получает пулю в «корешок», пока Поппи пытается спасти младенца, а их мачеха истекает кровью. Самым волнующим моментом, судя по тому, как Дейзи затаила дыхание, слушая об этом, и сестра была с ней согласна, оказалось появление откуда ни возьмись капитана Хейзелтона и Эрни Салливана, которые всех спасли.
Дейзи взглянула на Поппи, когда та описывала Гарри Хейзелтона, вооруженного шпагой, и выражение лица старшей сестры сказало Дейзи все, что ей было нужно, о чувствах Поппи к отважному капитану. «Но ведь эта глупая гусыня ни слова ему не скажет. Просто молча похоронит себя в деревне, а этот капитан, как настоящий джентльмен, тоже промолчит. И в результате оба будут несчастны».
Дейзи добралась до самого дна чемодана и обнаружила, что Поппи не взяла для нее ночную рубашку. Она собиралась пожаловаться, но, подняв голову, увидела, что Поппи уже спит. Похоже, путешествие на поезде из Риддлсдауна в Дувр утомило ее. Поппи всегда была такой. Она принимала жизнь слишком серьезно и изматывала себя тревогами.
Дейзи сняла одежду, которую носила уже три дня, и переоделась в нижнее белье, которое привезла Поппи: чистое, удобное, но совершенно лишенное лент и кружев. Как же это было похоже на Поппи! Иногда Дейзи диву давалась, что у них была общая мать. Конечно, она совсем не помнила маму, но считала, что пошла в нее, потому что была совершенно не похожа на отца. С другой стороны, возможно, Поппи была немного схожа с отцом. В ней не было его злобы, но она тоже предпочитала предсказуемость.
Дейзи села на другую кровать и посмотрела на спящую сестру. Она понимала, что ей следует извиниться. Не только за кражу камня, повлекшую столько бед, но и почти за все, что она натворила за свою жизнь. Дейзи столько раз попадала в переделки, была близка к катастрофе, но Поппи всегда оказывалась рядом, чтобы выручить. Дейзи знала, что Поппи не хотела ехать в Америку, но не могла отпустить сестру туда одну. Зато, если бы не катастрофа «Титаника», Поппи никогда не встретила бы капитана Хейзелтона, а Дейзи не познакомилась бы с Эрни Салливаном. Она встряхнула головой. С чего это ей в голову вдруг пришел этот изувеченный австралийский остолоп?
Она посмотрела на ожидавшую ее узкую кровать. Спать ей не хотелось. Лечь сейчас значило бы признать поражение. Если сегодня она мирно уснет, то завтра ее ожидает унылый завтрак в гостинице, а потом она должна будет поехать с Поппи домой, словно послушная девочка.
А что потом? Ей была невыносима мысль о возвращении в Риддлсдаун. Сколько она себя помнила, поместье напоминало ей тюрьму. Дело было не только в постоянном присутствии тирана-отца или скучной жизни в крошечной деревне, где не происходит ничего интересного. Проблема была в деревьях! Да, вот в чем дело. Риддлсдаун стоял в окружении древних дубов, совершенно закрывавших горизонт. Даже не думая, что делает, Дейзи начала надевать одежду, которую привезла для нее Поппи. Почему ей раньше не приходило это в голову? Конечно же – ей просто хотелось видеть горизонт. Точнее, хотелось заглянуть за него и увидеть, что скрывается за следующим горизонтом.
Она ощутила странный и неприятный жар и скованность. Ее было тесно. Не в одежде, которую привезла Поппи, и не в стенах номера, а в той жизни, которая ее ожидала. Поппи заворочалась во сне и высунула руку из-под одеяла. Дейзи подумала, что как раз Поппи, наверное, именно это и нужно. Сестре достаточно было лишь немного свободы и пространства, но Дейзи нуждалась в просторе, в неизведанных путях, ведущих к приключениям.
Приняв решение, Дейзи закончила одеваться. Она сложила оставленную одежду в чемодан и, не обращая внимания на укоры совести, открыла сумочку Поппи. Сестра что-то упоминала о деньгах, взятых «на всякий случай».
Поппи снова пошевелилась и в полусне прикрыла глаза.
– Погаси свет.
Дейзи убавила огонь в газовой лампе и подождала, пока Поппи снова не уснет. Когда сестра тихонько засопела, Дейзи решила, что пора действовать. Она подхватила чемодан и сумочку Поппи и выскользнула за дверь. Она тихо дошла до конца коридора и зашла в женский туалет, где на полке горела маленькая свечка. Присев, она принялась рыться в сумочке, пока не обнаружила две пятифунтовые купюры под подкладкой. Хватит ли десяти фунтов? Она знала, что некоторым приходится трудиться целый год, чтобы скопить такую сумму, но хватит ли этих денег ей? Могут ли десять фунтов унести ее за горизонт?
– Можно на пару слов наедине, старина? – тихо спросил Бигем.
– Я не думаю…
– А я думаю, – перебил его Бигем. – Мы можем найти тихое местечко?
Гарри неохотно допил бренди.
– Идем.
Бигем проследовал за ним через бар в небольшую комнату, обшитую дубовыми панелями, которая долгие годы служила членам клуба местом, где они обменивались секретами, заключали сделки, выплачивали долги, а изредка и меняли судьбы целых стран. Тон Бигема давал Гарри основания подозревать, что им предстоит нечто последнего рода. Бигем хотел сказать что-то такое, чего не мог сказать при открыто враждебном Салливане или Шеклтоне, которого интересовала только Антарктика.
Пока они шли к комнате, один из официантов, удивительно подвижный для своего возраста, бросился вперед, открыл дверь и зажег газовую лампу.
– Принести что-нибудь из напитков, капитан Хейзелтон?
– Нет, думаю, не надо, – ответил Гарри.
– Оставьте нас одних, – распорядился Бигем.
Когда официант даже не шелохнулся, Гарри повторил распоряжение, и официант вышел, закрыв за собой дверь.
Хотя в комнате были стол и несколько стульев, Гарри подавил искушение сесть и снять вес с больной ноги.
– Прошу прощения за обман, – сказал Бигем.
– Передо мной можете не извиняться. Извиняйтесь перед семьями погибших. В чем дело, Бигем? Зачем вы наняли меня, если не хотели, чтобы я что-то выяснил? Из благотворительности? Решили, что мне нужна работа?
Выражение лица Бигема было трудно разобрать, и Гарри напомнил себе, что Бигем поднаторел в искусстве обмана. Он тоже был разведчиком.
– Я действительно решил, что вам не помешают деньги, – произнес Бигем. – Но дело не только в этом. Я обратился к вам, потому что знал: если там есть какой-то секрет, то вы его найдете.
– Тогда почему не воспользоваться найденным? – спросил Гарри.
– Помните, что я сказал вам в самом начале? – ответил Бигем. – О принципе моего отца?
– В суде никогда не задавай вопросов, на которые заранее не знаешь ответа, – вспомнил Гарри.
– Вот именно. И поэтому мне были нужны вы. У меня были вопросы, но не было ответов. Значит, я не мог их задать. Вы сумели застать нас врасплох, когда убедили Скэнлана спросить Хендриксона о пожаре. Мы не были готовы к такому откровению, но, думаю, мне удалось ограничить ущерб.
– Вы знали, что корабль горел, – сказал Гарри.
– Я знал о пожаре, но не знал о повреждении переборки, – вздохнул Бигем и резко опустился на стул. – Не стойте там как деревянный солдатик, Хейзелтон. Ради бога, сядьте. Я вам не враг и вас не обманывал. Можете мне не верить, но вы все время были на шаг впереди меня, особенно сегодня.
Гарри остался стоять.
– Вы сделали из меня дурака.
– Вы не дурак, – сказал Бигем. – Мне нужна была ваша помощь, Хейзелтон, но я не мог попросить вас прямо. Мне нужно было вас проверить. Юристы «Уайт стар» опередили меня в Плимуте. Я знал, что они скрывают улики и фальсифицируют показания. Тогда я сказал правду: мне нужно было, чтобы вы нашли то, о чем все умалчивают, и вы это сделали. И благодаря этому мне удалось предотвратить львиную долю ущерба. Теперь пришло время поговорить о кое-чем другом. Пока бульварная пресса и Интеррогантум развлекают публику…
– Развлекают?! – перебил его Гарри. – Не нахожу ничего развлекательного в этой трагедии!
– Вы правы, – согласился Бигем. – Это трагедия, и мне не следует называть ее развлечением. Позвольте назвать это отвлечением. Широкая общественность отвлечена историями, всплывающими в ходе расследований по обе стороны Атлантики. Но Земля не перестала вращаться, и наше ремесло не перестало пользоваться спросом.
– Наше ремесло?
– Шепотки в темных закоулках, подслушанные разговоры, клочок бумаги, найденный в кармане, прогулка по парку, чтобы как бы невзначай повидать старого знакомого. Вы прекрасно понимаете, о чем я толкую.
Выражение лица Бигема стало примирительным. Он вытянул ногу, подцепил ею стул и пододвинул его к Гарри.
– Сядьте, Гарри, прошу вас.
Гарри сел, сдержав облегченный вздох, когда нога перестала испытывать нагрузку. Бигем явно хотел продолжить разговор, и Гарри не было никакого смысла терзать себя, стоя с видом оскорбленного достоинства.
– Уверен, до вас доходили слухи, – сказал Бигем. – Война в Европе неизбежна.
– Неизбежна? – спросил Гарри. – Почему вы так уверены?
– Я уже говорил вам, – ответил Бигем. – Шепотки в темных закоулках. На «Титанике» был специальный посланник Тафта, американского президента. Мы полагаем, что он возвращался из Европы с личным посланием германского кайзера к американцам. Мы никогда не узнаем, что это было за послание, но присутствие майора Батта предполагает, что в предстоящей войне примет участие и Америка.
– На чьей стороне? – спросил Гарри.
– В этом-то и вопрос, верно? – протянул Бигем. – Возможно, нам также следует спросить, на чьей стороне выступит Британия. Кайзер и наш король – кузены. Более того, половина коронованных особ в Европе – внуки королевы Виктории. Это будет семейная склока за прекращение всех семейных склок, в которой погибнут тысячи людей. Уверяю вас, что катастрофа «Титаника» забудется на фоне предстоящего кровопролития.
– Можно ли его избежать?
– Выяснить ответ на этот вопрос – дело людей вроде нас, – ответил Бигем.
– Людей вроде нас?
– Агентов империи.
– Шпионов.
– Да, шпионов, – кивнул Бигем. – Я хочу попросить вас вернуться к работе.
– Меня списали по инвалидности, – ответил Гарри. – Я не годен к службе и не могу вернуться в полк.
– Вы не можете вернуться в Индию, – согласился Бигем. – И вы не можете быть военным. Но вы еще можете послужить стране.
Гарри почувствовал, как мурашки побежали по коже, когда он осознал всю важность слов Бигема. Он уже почти смирился с жалкой участью раненого отставника, пытающего свести концы с концами работой частного сыщика. Представлял себе, какими мелкими и скучными делами ему придется заниматься – вроде слежки за неверными мужьями или вороватыми приказчиками. Он даже думал о том, может ли в такой его жизни найтись место для леди Пенелопы Мелвилл. Разумеется, нет. Она была для него недосягаема.
Бигем тем временем продолжал.
– Сначала вас ждет Берлин. Должность в посольстве – военный атташе или что-нибудь в этом роде. Когда вы сможете выехать? Сколько времени понадобится, чтобы привести в порядок дела?
– Вы уже так уверены, что я соглашусь…
– А вы не согласитесь?
Гарри не дал ответить стук в дверь и хриплый старческий голос:
– Капитан Хейзелтон, вам срочный телефонный звонок.
– Скажите ему, что это может подождать, – нахмурился Бигем.
Гарри встал и направился к двери.
– Мне нужен ваш ответ, – настаивал Бигем.
– Я отвечу, когда буду готов, – ответил Гарри и вышел.
Поппи открыла глаза. Номер был залит тусклым утренним светом. Стук дождя в окно напомнил ей, что вчерашняя буря еще не улеглась, их путь домой будет тяжелым и долгим. Дейзи ненавидела дождь. Даже маленькой она отказывалась выходить на прогулку, если не светило солнце. Несомненно, жалобы начнутся еще прямо с порога и будут продолжаться до самого Риддлсдауна.
Поппи решила потратить часть денег на непредвиденные расходы и купить зонт. Покупать сразу два, конечно же, расточительно, но один зонт можно оправдать тем, что Дейзи «особенная» и не должна промокнуть. Несколько шиллингов, потраченных на хорошее настроение Дейзи, стали бы хорошим вложением средств.
Она повернулась на бок и посмотрела на кровать Дейзи. Утреннее приветствие застряло в горле. Кровать сестры оказалась пуста. Было заметно, что Дейзи даже не ложилась.
Окинув взглядом комнату, Поппи поняла, что Дейзи забрала чемодан, оставив Поппи лишь немного одежды. Сердце Поппи вдруг тревожно забилось. Она выскочила из постели и схватила сумочку, лежавшую на туалетном столике. Дрожащими пальцами девушка открыла ее и высыпала содержимое. Она не был склонна к самолюбованию, поэтому личных вещей там почти не было: гребень, два носовых платка – один для использования, другой на всякий случай, небольшое зеркальце, записная книжка с карандашом, перчатки и кошелек. Поппи взяла кошелек, чтобы прикинуть его вес, и сразу же почувствовала, что тот пуст. Дейзи забрала все монеты.
С ужасом Поппи сунула руку в глубину сумочки, и ее пальцы нащупали место, где в шве была скрыта прорезь в подкладке. Она отчаянно пыталась нащупать хрустящую бумагу двух пятифунтовых банкнот. Их не было! Дейзи забрала всё. Как она могла так поступить? Это какая-то ошибка! Не могла же сестра намеренно оставить Поппи в чужом городе без денег. Даже Дейзи не могла быть настолько эгоистичной.
Поппи снова ощупала дно сумки. Она надеялась найти хоть пару монет, выпавших из кошелька. Такое запросто могло случиться, а за несколько монет можно было отправить телеграмму.
Ничего! Сумочка была пуста. Поппи обернулась к окну. Ветер стих, но дождь лил по-прежнему, поливая пешеходов на улицах. Из окна открывался вид на море, свинцово-серое с мелкими мрачными волнами. Она увидела вдалеке паром, что уверенно двигался мимо Дуврского замка, выходя в пролив. Поппи отошла от окна. У нее не было ни тени сомнения, что Дейзи с украденными деньгами и без крупицы совести плывет сейчас на этом пароме, направляясь во Францию и далее, куда ей только взбредет в голову.
Поппи вернулась к туалетному столику, взяв гребень, изучила свое отражение в мутном зеркале. Ее волосы выбились из заплетенной на ночь косы и падали всклокоченными локонами на плечи. Лицо еще было сонное, но глаза блестели на удивление ярко, а сердце теперь билось в устойчивом, невозмутимом ритме.
Она продолжала смотреть в зеркало. Девушка в отражении смотрела на нее спокойным, безмятежным взглядом. Возможно ли, что она испытывала облегчение? Радовалась ли она втайне, что Дейзи скрылась за горизонтом? Забрав у Поппи деньги и бросив ее в Дувре, Дейзи наконец добилась той свободы, которую искала, – свободы от удушающей любви Поппи и чувства вины.
Поппи продолжала смотреть на женщину в зеркале, поражаясь внезапному осознанию, что и она тоже стала свободной. Всю свою жизнь она провела в тени последних слов матери: «Приглядывай за сестрой». Умирающая женщина не знала, что произвела на свет сумасшедшее дитя, не поддающееся укрощению, и что Поппи будет вынуждена жертвовать собой, чтобы исполнить эту неисполнимую последнюю просьбу.
– Мне очень нужен план, – вслух произнесла Поппи, вставая из-за туалетного столика и собирая одежду. Она попыталась собрать разбежавшиеся мысли. «По одному пункту за раз». Сначала нужно одеться. В ночной рубашке много не сделаешь. Когда она взяла в руки свою одежду, выложенную сестрой из чемодана, на пол с шелестом упал листок бумаги. Она узнала страничку из собственной записной книжки, исписанную знакомыми каракулями Дейзи.
Одевайся, причешись и перестань думать, что я тебя бросила. Я забрала деньги, чтобы ты не убежала (да и вообще, мне они нужнее, чем тебе). По крайней мере, теперь ты никуда не денешься, пока он не придет. Я ему позвонила. И сказала быть здесь в восемь утра. Люблю тебя. Будь счастлива. Дейзи.
Поппи уставилась на записку. Что все это значило? Кто должен прийти? Кому было сказано быть здесь в восемь? Пока она натягивала юбку через голову и неловко застегивала блузку, ей казалось, что Дейзи сидит в комнате на кровати и посмеивается над ней. В голове вдруг всплыли слова Дейзи.
Поппи замерла, не успев застегнуть блузку.
Поппи застегнула блузку и подбежала к окну. Она подняла вверх раму и посмотрела на пешеходов, спешивших куда-то сквозь дождь, скрывая лица под зонтами. Издалека послышался бой часов. Она стояла, оцепенев от страха и томления, и считала удары.
Мимо пронеслась машина, пассажиров которой было не разглядеть за запотевшими стеклами.
Шестой удар.
Мужчина и женщина шли рука об руку, укрываясь зонтом.
Седьмой удар.
Женщина в плаще тянула на поводке упирающуюся собаку.
Восьмой удар.
Кто-то постучал в дверь номера. Поппи отвернулась от окна, поправила прическу и открыла дверь.
Волосы и пальто Гарри были мокрые, а лицо выражало тревогу.
– Леди Дейзи сказала…
Она подошла к нему вплотную.
– Что сказала Дейзи?
– Она сказала, что вы…
Она перебила его. Их губы оказались в считаных дюймах друг от друга.
– Она сказала, что я… что?
– Что вы ждете меня.
– Я жду, – ответила она.
Холодные струйки воды с его волос стекали по ее щекам, а он так ее и не поцеловал. Она обвила его шею руками и притянула к себе.
Она ощутила тепло его дыхания, а он все пытался говорить.
– Леди Дейзи сказала…
Поппи поцелуем предотвратила любые упоминания о сестре. «Спасибо, Дейзи. Теперь я знаю, что делать».
Она высвободилась из его мокрых объятий и увлекла за собой в теплый сухой номер. Теперь они оба были мокрые. Поппи почти слышала укоризненный голос нянюшки Кэтчпоул: «Разденься, а то простудишься и умрешь». Нянюшка всегда давала хорошие советы.
Нью-Йорк: «Океаник», лайнер компании «Уайт стар», сегодня прибыл из Саутгемптона прежним маршрутом, который не использовался судами «Уайт стар» после столкновения «Титаника» с айсбергом. По пути, утром 15 июля, были замечены два небольших айсберга. Капитан утверждает, что любой из них мог причинить значительный ущерб судну в случае столкновения.
Дейзи смотрела на карты, которые веером держала в руках, и пыталась унять дурные предчувствия. Это было не волшебное и непобедимое «двадцать одно», но все же надежда еще оставалась. Дейзи взглянула на небольшую кучку фишек, лежавшую перед ней на зеленом сукне стола. Как и каждый день, все обычно начиналось неплохо, а под вечер денег часто едва хватало на гостиничный номер и ставку в завтрашней игре.
В Дувре, где она впервые познакомилась с игрой в «двадцать одно», она поверила, что выигрыш – всего лишь вопрос удачи. Возможно, удача действительно играла роль, но Дейзи больше не верила, что та ее стороне.
Она оглядела великолепную обстановку казино: мрамор, позолота, мягкие ковры, мужчины и женщины, одетые по последней моде. Она слышала тихие разговоры на множестве языков, мягкие щелчки вращающейся рулетки и игру струнного квартета.
Наверное, музыка и навеяла эту внезапную утрату уверенности. Оркестр на «Титанике» играл даже тогда, когда корабль тонул. Дейзи не верилось, что мелодии скрипок предвещали что-то хорошее.
В глазах помутилось, выступили слезы. Она встряхнула головой. С чего бы ей плакать? У нее валет и десятка – хорошая комбинация, почти непобедимая. Вот только у крупье был открыт туз. Она еще могла проиграть. Внутренний голос, очень похожий на голос Поппи, советовал уходить. Даже не уходить – бежать! Она отодвинула стул, собрала оставшиеся фишки и поспешила встать из-за стола.
Оказавшись на улице, она облокотилась на теплые камни живописной террасы и стала наблюдать за игрой солнечных лучей на голубых волнах Средиземного моря далеко внизу. Яхты с белоснежными парусами приплясывали на пологих волнах, уносясь туда, где небо встречалось с морем, к манящему горизонту. Как же она могла забыть? Она пустилась в путешествие, чтобы найти земли, лежащие далеко за горизонтом, а вместо этого застряла здесь в плену иллюзии, что ей нужно только немного везения.
Она прикрыла глаза, чувствуя, как подступают слезы. Это все из-за той газеты! Если бы она не увидела объявление о свадьбе сестры, то, возможно, поставила бы на кон последние фишки и сорвала бы большой куш. Или хотя бы обеспечила себя на несколько дней. Она все еще не могла понять, почему газета валялась у дверей ее номера в скромном пансионе, а объявление о свадьбе было обведено синими чернилами. Видимо, кто-то знал, кто она такая, и подумал, что она захочет узнать об этом событии.
Слеза покатилась по щеке, и Дейзи смахнула ее ладонью. Нужно бы радоваться – радоваться, что Поппи выйдет замуж, потому что она, Дейзи, постаралась, чтобы этот брак состоялся. Украв у Поппи деньги и сбежав, она гарантировала, что Гарри прибудет на помощь, словно рыцарь в сияющих доспехах. Она надеялась, что Поппи поймет: ее мотивы были полны альтруизма.
И вот теперь Поппи вышла замуж. Скромную церемонию провел в Фординбриджском соборе дядюшка Хью. В заметке говорилось, что подружкой невесты была ее сестра Диана, а шафером капитана Хейзелтона стал сэр Эрнест Шеклтон. После медового месяца в Европе молодожены должны были поселиться в посольском квартале Берлина, куда капитан Хейзелтон был назначен военным атташе.
Дейзи вдруг поняла, что совсем рядом, слишком близко к ней, стоит мужчина. Вздрогнув, она отшатнулась. Да, она пала, но еще не настолько низко. Она знала, что бывает с женщинами, выбирающими этот путь.
– Ну что, поедешь со мной? – спросил мужчина.
Дейзи приосанилась. Как он мог позволить себе такую наглость? Если она выставила себя на посмешище, выбежав из казино, это еще не значило, что она отчаялась. Она определенно не отчаялась. Пока.
Она постаралась придать своему лицу грозное и надменное выражение и повернулась к наглецу, который посмел обратиться с непристойным предложением к ней – к леди Маргарите Мелвилл. Испепеляющий взгляд мгновенно улетучился. Шрам, белый рубец через всю щеку, по-прежнему не позволял разобрать выражение лица мужчины, но его глаза искрились весельем.
– Ты? – удивилась она.
– Ты ведь ждала меня, верно?
– Нет, с чего бы…
– Это я подкинул тебе газету.
– Как ты меня нашел?
– Было непросто, но я – человек упорный.
– Тебя Поппи послала?
Его лицо расплылось в такой широкой улыбке, что даже шрам оказался бессилен ее скрыть.
– Никто меня не посылал. Я сам захотел встретиться. Вот, возвращаюсь домой, и решил, что ты могла бы поехать со мной.
– Почему это я должна ехать с тобой?
– Потому что ты не можешь оставаться здесь и не можешь снова вернуться домой.
На мгновение Дейзи снова оказалась на палубе «Лапландии», где услышала самый обидный отказ в своей жизни. Она предложила себя этому болвану, а тот отказал ей, а теперь решил передумать. Захотел воспользоваться временной полосой ее невезения, чтобы убедить ее поехать с ним к черту на кулички. Она не нуждается в его помощи. В любой день карта может лечь в ее пользу. С другой стороны, даже целая серия выигрышей не заставляла ее сердце биться так, как оно билось сейчас.
– Мы можем выбрать путь подлиннее, – продолжал Салливан. – Сесть на корабль до Кейптауна, оттуда – в Индию.
Она посмотрела мимо него и уловила момент, когда белые паруса яхты скрылись из вида за горизонтом.
– Фиджи, Таити, Самоа, – его голос произносил эти слова с такой нежностью, что Дейзи, глядя туда, где только что исчезла яхта, задумалась о далеких островах.
– А ты будешь торчать в машинном отделении? – спросила она.
Ей показалось, что он усмехнулся, хоть она и не могла понять почему.
– Я мог бы работать стюардом, – ответил Салливан. – Но, боюсь, могу не понравиться пассажирам. Говорят, шрам придает мне вид опасного человека.
Дейзи отвернулась от моря и посмотрела ему в лицо. Подняв руку, она коснулась шрама.
– А мне он нравится.
Он кивнул.
– Полагаю, я мог бы работать в третьем классе, – сказал он. – А ты?
«А что я? Смогла бы я снова на это пойти?»
– Я бы предпочла работать в первом классе.
Он снова рассмеялся. Что в этом смешного?
– Возможно, ты предпочла бы быть пассажиром.
Она топнула ногой.
– Конечно! Но это невозможно, поэтому придется выкручиваться.
– Почему ты считаешь, что это невозможно?
– Потому что у нас нет денег.
Его лицо вдруг стало серьезным.
– Ты в самом деле поехала бы со мной, даже если бы у меня не было денег?
Какой же он дурень! Разве он не понял?
– Конечно, поехала бы.
Он притянул ее к себе, и она не сопротивлялась. С чего бы? Она только этого и хотела с того самого дня, как он вытащил ее из воды в гавани Нью-Йорка.
С БЛАГОДАРНОСТЬЮ
МОЕЙ ЖЕНЕ БАРБАРЕ, ЭРРОЛ БОШАМ,
ДЖЕНЕТ И РЭНДИ РИХТЕР И ДИКУ КЛАРКУ
Когда Дирк Питт спас «Титаник», — а произошло это на страницах машинописной рукописи, в сыром углу недостроенного подвала, — легендарный океанский лайнер отделяло еще десять лет от того времени, когда он был обнаружен в действительности. Это был 1975 год и «Поднятие „Титаника“» стало четвертой книгой о подводных приключениях Питта. В то время никого не вдохновляла идея организации поисковых работ, требующих огромных усилий, затрат времени и денежных средств. Но после публикации романа и выхода снятого по нему фильма новая волна интереса к проекту поднятия «Титаника» прокатилась по Америке и Европе. В итоге пять экспедиций приступили к поискам затонувшего судна.
Мой изначальный энтузиазм основывался на фантазии и на желании увидеть, как самый известный в мире корабль будет поднят со дна океана и отбуксирован в гавань Нью-Йорка, завершив свой первый рейс, начавшийся три четверти века назад. К счастью, эту фантазию разделяли миллионы энтузиастов.
Теперь, спустя семьдесят три года с тех пор, как лайнер был поглощен безмолвной черной пучиной, телекамеры сумели наконец заглянуть в бездну.
Вымысел стал реальностью.
Описание затонувшего судна в книге Питта во многом соответствовало картине, запечатленной телекамерами, после того, как «Титаник» был обнаружен при помощи сканирующих сонаров.
Помимо отдельных механических повреждений, полученных судном за время нахождения на глубине тринадцать тысяч футов, лайнер почти не пострадал от морских водорослей и коррозии. Даже бутылки вина и серебряные приборы, рассыпанные вокруг корпуса, прекрасно сохранились.
Будет ли когда-нибудь «Титаник» поднят со дна?
Едва ли. Все предприятие по спасению судна потребовало бы почти таких же затрат, как осуществление проекта пилотируемого полета «Аполло» на Луну. Однако уже в скором времени пространство вокруг «Титаника» начнут осваивать управляемые субмарины, специальные команды которых будут разыскивать сокровища, до сих пор находящиеся на борту лайнера, в то время как американским и английским адвокатам, засучив рукава, предстоит выяснять действительных владельцев!
Питт всегда смотрел в будущее, считая, что оно полно увлекательных приключений. В семидесятые годы он был человеком восьмидесятых. А сейчас он человек девяностых. По своей скаутской привычке Питт заглядывает за горизонт и говорит нам, что там. Он видит то, что бы нам всем хотелось увидеть в своем воображении.
Поэтому никто не мог бы быть в большем восторге, чем я, когда было объявлено, что «Титаник» обнаружен.
Я знал, что Питт увидел его первым.
На палубе "А", в каюте № 33, на узкой койке метался мужчина с потным лицом. Его мучил кошмар.
Мужчина был невысокого роста, от силы пять футов и два дюйма, его светлые негустые волосы спадали на безвольное лицо с темными кустистыми бровями. Руки его были переплетены на груди, пальцы нервно подергивались. Мужчина выглядел на все пятьдесят. Пористая кожа оттенка асфальта, глубокие морщины под глазами. И тем не менее всего десять дней назад ему исполнилось тридцать четыре.
Физические перегрузки и нервное напряжение последних пяти месяцев превратили его в полубезумного старика. В недолгие периоды бодрствования мысли его блуждали по запутанным коридорам прошлого, и мужчина терял представление о времени и реальности. Он вынужден был постоянно напоминать себе, где он и какой был день. И все же медленно и неотвратимо мужчина скатывался в безумие, и самое худшее в этом ужасе заключалось в том, что он знал, что сходит с ума.
Дрогнули веки, мужчина открыл глаза и уставился на бездействующий вентилятор, прикрепленный к потолку каюты. Проведя ладонями по лицу, он почувствовал двухнедельную щетину. На себя ему смотреть было незачем: одежда, он и так знал, была мятой, жеваной и отвратительно пахла кислым потом. По прибытии на корабль ему следовало бы вымыться, переменить белье, — но вместо этого он завалился на койку и забылся липким кошмарным сном, который с небольшими перерывами растянулся на трое суток.
Было воскресенье, поздний вечер. В Нью-Йорк корабль прибывал рано утром в среду, следовательно, оставалось еще более пятидесяти часов.
Мужчина попытался уверить себя, что теперь он в безопасности, но мозг отказывался верить этому, несмотря на то, что поистине бесценный, стоивший жизни столь многим людям груз теперь находился в надежном месте. В сотый раз мужчина нащупал через ткань содержимое нагрудного кармана. Убедившись, что ключи на месте, он вытер ладонью потный лоб и снова прикрыл глаза.
Он не представлял себе, сколько времени пролежал в полусне. Что-то его разбудило. Не грохот, не встряска — какое-то мелкое подрагивание койки, сопровождаемое странным скрежетом, доносившимся из нижних отсеков. Он рывком уселся на койке, опустив ноги на пол. Прошло несколько мгновений, прежде чем он осознал непривычное отсутствие вибрации. До его затуманенного сознания дошло: двигатели встали! Он сидел, прислушиваясь, но различал только веселые голоса обслуги, доносившиеся из коридора, да невнятный разговор в соседней каюте.
Ледяной ужас сковал его. Кто-нибудь другой на его месте повернулся бы на другой бок и уснул; он же осознал опасность только потому, что, как у всякого, кто медленно и неотвратимо сходит с ума, у него были предельно обострены все пять чувств, включая чувство опасности. Проведя три дня взаперти в собственной каюте, без пищи и воды, пытаясь освободиться от ужаса последних пяти месяцев, он лишь усугубил прогрессирующее безумие.
Он открыл дверь каюты и на слабых ногах двинулся в сторону большого трапа. Пассажиры, направлявшиеся из холла по своим каютам, весело болтали. Он взглянул на красивые бронзовые часы в переходе: на поддерживаемом двумя бронзовыми фигурами циферблате стрелки показывали 11:51.
Возле трапа, рядом с шикарным светильником, застыл стюард. Он презрительно посмотрел на мужчину, изобразив легкое неудовольствие самим фактом, что потрепанного вида пассажир топчет восточные ковры отделения первого класса.
— Двигатели… Они встали, — с трудом ворочая языком, проговорил мужчина.
— Вероятно, для небольшого ремонта, сэр, — ответил стюард. — Все-таки первый рейс. Сейчас идет окончательная доводка всех механизмов. Смею вас уверить, беспокоиться не о чем. Вы же знаете, лайнеры такого класса не тонут.
— Все, что сделано из железа, способно потонуть, — пассажир потер покрасневшие глаза. — Пойду прогуляюсь.
Стюард покачал головой, не решаясь впрямую отговаривать:
— Не советовал бы, сэр. Там ужасно холодно.
Пассажир в мятом костюме пожал плечами. Он был привычен к низким температурам. Повернувшись, он одолел ступени трапа и через дверь вышел на открытую палубу. Дыхание перехватило, словно в легкие вонзились тысячи игл. После затхлой атмосферы теплой каюты тридцать один градус мороза буквально сковал его. В воздухе не чувствовалось даже малейшего ветра: один только безмолвный неподвижный холод, сплошной пеленой висевший в безоблачном небе.
Мужчина поднял воротник и подошел к борту. Перегнувшись, он увидел только темную воду, неподвижную, как в пруду в саду. Затем он окинул взглядом лайнер от носа до кормы. Палуба, от курительной комнаты салона первого класса и до рулевой кабины, примыкавшей к офицерским каютам, была безлюдна. Лишь по дыму, медленно поднимавшемуся над тремя из четырех громадных черно-желтых труб, да по освещенным иллюминаторам комнаты отдыха и читальни можно было догадаться, что корабль обитаем.
Белая пена за кормой растворялась и исчезала в воде по мере того, как потерявшее курс судно медленно дрейфовало под бескрайним звездным покрывалом. Корабельный казначей, отужинавший за офицерским столом, вышел на палубу и посмотрел на воду за кормой.
— Почему стоим?
— Корабль наткнулся на что-то, — ответил казначей, не оборачиваясь.
— Насколько это серьезно?
— Не беспокойтесь, сэр. Даже если возникнет течь, насосы откачают воду.
Внезапно раздался оглушительный грохот, словно одновременно сотня паровозов «Денвер» мчались через туннель, — при этом все восемь выхлопных труб едва не лопнули от звука. Даже заткнув уши, пассажир понял причину. Его технических знаний оказалось достаточно, чтобы сообразить: это избыточный пар поршневой машины выстреливался через запасные клапаны. Чудовищный рев заставил пассажира воздержаться от дальнейшего разговора. Он обернулся и увидел, как несколько членов команды появились на палубе. Спазмом свело желудок, когда он увидел, как моряки принялись поспешно расчехлять шлюпки, готовить шлюпбалки.
Он стоял не меньше часа, пока гул выхлопных труб постепенно замирал в ночи. Судорожно сжав руками поручень, не чувствуя холода, он едва ли обращал внимание на группки пассажиров, которые расхаживали туда-сюда вдоль палубы, исполненные какой-то тихой робости.
Мимо пассажира прошел один из младших судовых офицеров, совсем еще молодой, чуть старше двадцати, с типично британским бледным лицом, на котором застыло типично британское выражение легкой брезгливости. Он подошел к мужчине и похлопал его по плечу.
— Прошу прощения, сэр. Но вы должны надеть спасательный жилет.
Мужчина медленно обернулся.
— А ведь мы тонем, не так ли? — спросил он сдавленным голосом.
Офицер чуть поколебался, затем энергично и согласно кивнул.
— Вода прибывает скорее, чем насосы успевают откачивать ее.
— И сколько нам осталось?
— Трудно сказать. Может, час или около того, если, конечно, прежде вода не зальет котлы.
— Случилось-то что?! Ведь ни единого корабля не было поблизости! На что мы наткнулись?
— Айсберг. Пробил нам корпус. Чертовски не повезло.
Мужчина с такой силой схватил офицера за руку, что тот от неожиданности вздрогнул.
— Я должен пройти в багажный отсек, понимаете?!
— Ничем не смогу помочь, сэр. Вода заливает помещения на шестой палубе, там уже вовсю багаж плавает.
— Слушай, ты! Проводи меня туда!
Офицер пытался высвободить руку, которую пассажир сжимал как клещами.
— Поймите, это невозможно. Мне приказано оставаться на палубе и проследить, чтобы все надели спасательные жилеты.
— Есть другие офицеры, — безэмоционально возразил пассажир. — А ты проведешь меня в багажный отсек.
Лишь тогда офицер обратил внимание на две вещи. Первая — сумасшедшее выражение глаз пассажира; вторая — дуло револьвера, упиравшееся в пах молодого человека.
— Делай, как говорю, — рявкнул мужчина, — если жизнь дорога!
Офицер тупо уставился на револьвер, затем поднял глаза. Внутри у молодого человека что-то екнуло. Он даже не попытался спорить, а тем более оказать сопротивление. Было такое чувство, что этими покрасневшими глазами на него уставилось само безумие.
— Я могу только попробовать.
— Вот и прекрасно, — ответил пассажир. — И без глупостей. Помни, я все время рядом. Чуть что, уложу на месте.
Осторожно засунув револьвер в карман пальто, он через ткань дулом толкнул офицера в спину. Не привлекая к себе внимания, они прошли меж собравшимися на палубе людьми. Корабль совершенно преобразился за последний час. Ни смеха, ни разговоров пассажиров, — уже было не разобрать, кто каким классом плыл. Бедных и богатых, всех уравнял общий ужас. Только стюарды позволяли себе улыбаться и переговариваться, раздавая пассажирам жилеты.
Выпускаемые в небо сигнальные ракеты выглядели жалко на фоне темноты, их мерцающий свет видели одни только моряки да пассажиры «Титаника». Он освещал людей, суетливо прощающихся друг с другом, неестественное выражение надежды в глазах мужчин, усаживающих женщин и детей в спасательные шлюпки. Впечатление нереальности происходящего стало еще сильнее, когда на палубе в белоснежных спасательных жилетах с инструментами в руках появились восемь музыкантов корабельного оркестра. Они начали играть «Александер Регтайм Бэнд» Ирвинга Берлина.
Под дулом револьвера молодой офицер спускался по главной лестнице, протискиваясь между пассажирами, которые спешили к шлюпкам. Крен судна становился все более ощутимым, и потому спускаться по ступеням оказалось не так просто. На второй палубе они зашли в элеватор и нажали кнопку четвертой палубы.
Молодой человек наконец обернулся и внимательно посмотрел в лицо пассажира, чье безумие делало смерть еще более близкой и ощутимой. Губы плотно прижаты к зубам, остекленевшие глаза, отсутствующий взгляд. Пассажир поднял голову и встретился взглядом с офицером. После долгой паузы он сказал:
— Не бойся…
— Меня зовут Бигалоу, сэр.
— Вот и не бойся, Бигалоу. Ты умрешь прежде, чем утонешь.
— Какая вам нужна секция?
— Трюм носовой части, седьмая палуба.
— Но седьмая наверняка уже под водой.
— Проберемся, тогда и узнаем. Не так ли?
Двери элеватора открылись, и пассажир движением револьвера приказал идти дальше. Вновь пришлось пробираться против людского потока.
Бигалоу сорвал с себя спасательный жилет, швырнул его на пол, двинулся по трапу, ведущему на пятую палубу. Он застыл на месте, глядя вниз: поднимаясь к ступенькам, вода прибывала. В небе еще разрывались сигнальные ракеты, отражаясь в холодной зеленой воде навязчивыми отблесками света.
— Без толку. Сами взгляните.
— Есть другой ход?
— После аварии все двери и ходы в переборках задраены. Мы можем попробовать по пожарной лестнице.
— Тогда пошевеливайся.
Окольный путь пролегал через бесконечный стальной лабиринт переходов и трапов. Бигалоу остановился, приподнял тяжелый круглый люк и заглянул в образовавшийся просвет. Как это ни парадоксально, однако в обнаруженном грузовом отсеке воды было фута два, не больше…
— Безнадежно, — солгал офицер. — И тут затоплено.
Мужчина грубо оттолкнул его и посмотрел сам.
— Для меня достаточно сухо, — проговорил он медленно. Помахал револьвером. — Спускайся.
Электрическая лампочка над головами еще горела, освещая путь в грузовой отсек. Тусклые лучи отбрасывали неустойчивые блики на бронзовых полированных частях огромного «рено», обнаруженного под люком.
Они оба несколько раз поскальзывались и падали в ледяную воду. Оба окоченели. Словно пьяные, с трудом сохраняя равновесие, они наконец добрались до нужного отсека. Это был большой куб, помещавшийся посередине грузовой палубы, восемь футов на восемь, со стенками из двенадцатидюймовой белфастской стали.
Пассажир извлек из кармана ключ и вставил его в замочную скважину. Замок был новым и тугим, но в конце концов раздался гулкий щелчок. Мужчина толкнул массивную дверь и шагнул в отсек. Затем он обернулся в сторону офицера и впервые за все это время улыбнулся.
— Спасибо за помощь, Бигалоу. Выбирайся на верхние палубы. Ты еще успеешь.
— Вы остаетесь? — Бигалоу был в недоумении.
— Да, остаюсь. Я убил восьмерых хороших честных людей. Жить с этим я не могу. — Голос его звучал твердо. — С этим покончено. Все.
Бигалоу хотел было возразить, но не находил слов. Пассажир понимающе кивнул и начал закрывать за собой металлическую дверь.
— Благодарение Господу за Соутби, — произнес он.
И затем исчез, поглощенный черной глубиной камеры.
Бигалоу остался в живых.
Он опередил прибывающую воду, успел добраться до палубы и выпрыгнуть за борт за считанные секунды до того, как океанская пучина поглотила «Титаник».
Когда основная часть огромного лайнера исчезла под водой, поникшее полотнище красного с большой белой звездой корабельного флага, который все это время безвольно свисал с флагштока, расправилось, словно лайнер отдавал прощальный салют полутора тысячам женщин, мужчин, детей, которым предстояла невероятная борьба за жизнь, голод, холод, а зачастую — и смерть в пучине.
Повинуясь исключительно инстинкту, Бигалоу ухватил рукой дрейфующий корабельный флаг. Прежде чем офицер осознал всю опасность своего необдуманного поступка, он уже барахтался в волнах. И все же он отчаянно тянул ткань на себя, не желая расставаться с добычей. Он погрузился вслед за «Титаником» футов на Двадцать под воду, прежде чем сумел оторвать полотнище. И только потом Бигалоу всплыл на поверхность, вдохнул ночной холодный воздух. Он благодарил Бога за то, что погружавшийся лайнер не затянул его.
Ледяная вода под тридцать градусов почти убила его. Пробудь он в воде еще десять минут, статистика смертей этой ужасной трагедии была бы еще на одну единицу больше.
Его спасла веревка. Рука задела и тут же крепко схватила конец какой-то веревки, прикрепленной к плавающей вверх дном шлюпке. Из последних сил он подтянул свое почти закоченевшее тело и вскарабкался на шлюпку, разделив с другими тридцатью людьми борьбу с убийственным холодом, пока четыре часа спустя они не были спасены подоспевшим кораблем.
В памяти выживших навсегда останутся предсмертные вопли и причитания сотен несчастных, кому суждено было погибнуть. Но странное дело: не успел Бигалоу ухватиться пальцами за выступ перевернутой и наполовину потопленной шлюпки, как мысли о смерти оказались вытеснены воспоминаниями другого рода. Он вспомнил странного мужчину, навсегда исчезнувшего в трюме «Титаника».
Кто он?
Кто были те восемь человек, которых, по его утверждению, он убил? Какой секрет таился в камере?
Эти вопросы не давали Бигалоу покоя следующие семьдесят шесть лет, вплоть до последних нескольких часов его жизни.
Президент повернулся на вращающемся кресле, сцепил руки за головой и невидящим взором уставился в окно Овального кабинета. Президент сетовал на судьбу. Он до такой степени ненавидел свою службу, что даже сам удивлялся силе собственной ненависти. Он мог с точностью определить, в какой именно момент президентство сделалось вдруг постылым. Произошло это в то утро, когда он с трудом заставил себя подняться с постели. Это был первый сигнал. Чувство ужаса от одной только мысли, что начинается новый день.
В тысячный раз он задавал себе один и тот же вопрос, что побудило его так отчаянно и так настойчиво бороться за этот чудовищный, этот неблагодарный пост. Слишком велика оказалась цена президентства. Его политический след устлан костями бывших друзей и обломками семейного очага. Не успел он принести присягу на верность народу Америки, как его только что сформированную администрацию потрясли скандал в Казначействе, война на южноамериканском континенте, общенациональная забастовка служащих авиалиний. Подлил масла в огонь и оппозиционный к нему Конгресс, который вообще не доверял в последнее время ни одному президенту. В бессловесной череде проклятий, адресованных жизни вообще. Президент нашел несколько слов специально для Конгресса, члены которого второй раз кряду сумели обойти его персональное президентское «вето».
Слава Богу, ему не угрожает третья предвыборная кампания. Одному Господу известно, каким образом ему удалось дважды победить на выборах. Он умудрялся нарушать практически все табу, с которыми обязан считаться всякий кандидат в президенты. Мало того, что он развелся с женой и нечасто заглядывал в церковь, так он еще вдобавок публично курил сигары и носил роскошные усы. Во время президентских кампаний он открыто игнорировал своих соперников, а с избирателями разговаривал таким языком, что те лишь поеживались. Но им это нравилось. Как бы там ни было, он появился как раз в тот момент, когда публика оказалась перекормленной причесанными вежливыми политиками, которые только и делали, что улыбались и клялись в любви всем и каждому перед телевизионными камерами и произносили банальные речи штампованным языком, что между соседними штампами невозможно было уловить даже плохонькой мысли.
Еще полтора года, и президентству конец. Только эта мысль сейчас и доставляла ему удовольствие. Его предшественник по Белому дому принял назначение председателем совета директоров Калифорнийского университета. Эйзенхауэр, тот вообще по завершении срока перебрался к себе на ферму в Геттисберг, и Джонсон отправился из Белого дома на свое ранчо в Техасе. Президент усмехнулся. Никакую фирму, никого не будет он поддерживать, выйдя в отставку. В его планы входило «самоизгнание» на сорокафутовой яхте в южные моря Тихого океана. Ни мировых кризисов, ни экономических проблем: он будет потягивать из горлышка ром и глазеть на пышногрудых туземок с приплюснутыми носами, требующихся для завершенности картины. Он прикрыл веки и почти представил это зрелище, когда его личный помощник бесшумно распахнул дверь и тактично прокашлялся, обозначая свое присутствие.
— Извините, господин Президент, но господин Сигрем и господин Доннер уже в приемной.
Президент вместе с креслом повернулся в сторону своего письменного стола, пригладил ладонью густые с проседью волосы.
— О’кей. Пригласи их.
Он заметно преобразился. Джен Сигрем и Мел Доннер имели свободный доступ к Президенту в любое время суток. Они были главными аналитиками Мета Секшн, группы исследователей, которая работала в обстановке строжайшей секретности над проектами будущего, проблемами, которым названия пока не было.
Президент считался крестным отцом Мета Секшн. Он основал ее в первый год своего президентства и щедро финансировал ученых, используя безграничные возможности секретного финансирования. В итоге он сумел набрать небольшую группу первоклассных ученых. Это детище не переставало служить источником его тихой гордости. Даже в ЦРУ и Агентстве национальной безопасности ничего не знали о Мета Секшн. Он мечтал создать команду ученых, способных посвятить свои силы и талант немыслимым разработкам таких проектов, шансы на воплощение которых составляли один на миллион. И его решительно не беспокоил тот факт, что за пять лет результат работы Мета Секшн был нулевым.
Сдержанные приветствия с обеих сторон, никаких рукопожатий. Затем Сигрем раскрыл замки кожаного кейса и вытащил фолдер, набитый сделанными с воздуха фотографиями. Он положил снимки на рабочий стол Президента и указал на несколько отмеченных участков.
— Тут заснят горный район северной части острова Новая Земля, это к северу от России. Спутниковые сенсоры указывают этот район как наиболее вероятный.
— Черт! — Президент мягко произнес, как выдохнул, это слово. — Каждый раз, когда мы что-нибудь находим, это всегда расположено или у русских, или еще в каком-нибудь месте, куда и носа не покажешь. — Он внимательно изучил разложенные перед ним снимки, затем поднял глаза на Доннера: — На земле места много. Безусловно, должны же быть другие перспективные районы?! Или нет?
Доннер с видимым сожалением покачал головой.
— Я сожалею, господин Президент, но дело в том, что геологи ищут бизаний с тех самых пор, как Александр Бисли доказал в 1902 году существование этого элемента. Насколько я знаю, ни одного месторождения бизания пока не обнаружено.
— Элемент настолько радиоактивен, — вставил Сигрем, — что давно уже исчез сам по себе. Если где и остались, то ничтожные количества. Мы кое-что сумели получить искусственным путем, но все это такие крохи.
— А разве нельзя наладить широкое производство? — поинтересовался Президент.
— Нет, сэр, — сказал Сигрем, — мы получили бизаний с помощью ускорителя высоких энергий, но тот просуществовал менее двух минут — и затем исчез естественным образом.
Президент откинулся на спинку кресла.
— А сколько нужно, чтобы завершить программу? Сигрем бросил взгляд на Доннера, затем обратил лицо к Президенту.
— Я полагаю, господин Президент, вы понимаете, что наши исследования находятся в такой стадии…
— Сколько вам нужно? — повторил вопрос Президент.
— Я бы полагал целесообразным вести речь о восьми унциях.
— Вы бы полагали, так?
— Если вести речь о комплексной проверке всей системы, то нужно именно столько. — Доннер для большей убедительности кивнул. — А для того, чтобы установить пункты вдоль всей границы, не пропуская ни одного стратегически важного района, потребуется еще двести унций бизания.
Президент подвинулся на самый край кресла.
— Тогда лучше забыть о проекте и сразу переключиться на что-нибудь более реальное.
Сигрем был высоким худощавым мужчиной с тихим голосом и хорошими манерами. Если бы не большой приплюснутый нос, он казался бы вылитым Эйбом Линкольном.
Доннер являл собой полную противоположность коллеги. Он был коротышкой, и казался таким же толстым, как Сигрем высоким. У него были светлые, пшеничного оттенка волосы, грустные глаза и вечно потное лицо. Он затараторил, как пулемет:
— «Сицилианский проект» слишком близок к завершению, чтобы его похоронить и предать забвению. Я бы настоятельно советовал вам продолжать работу. Возможно, окажется, что у нас попросту не хватает духу, но, господин Президент, если все-таки этого самого духу достанет… Бог ты мой, сэр, последствия окажутся невероятными!
— Я готов рассмотреть варианты, — мягко сказал Президент.
Сигрем набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и заговорил:
— Прежде всего, мы бы хотели получить ваше разрешение на установку оборудования. Второе — нужны деньги. И третье — нам потребуется содействие Национального агентства надводных и подводных коммуникаций, проще НУМА.
Президент вопросительно посмотрел на Сигрема.
— Я еще могу понять две первые просьбы, но совершенно не понимаю, при чем тут НУМА?
— Нам предстоит направить опытных минералогов на Новую Землю. А поскольку там вокруг одна вода, то океанографическая экспедиция НУМА замечательно нас прикроет.
— Сколько времени уйдет на то, чтобы создать, проверить и установить всю вашу систему?
Доннер как будто ожидал такого вопроса:
— Шестнадцать месяцев — как раз.
— До каких пор можно продолжать работу, не имея бизания?
— До воплощения проекта.
Президент откинулся на спинку и уставился на циферблат корабельных часов, которые стояли на его огромном рабочем столе. Почти минуту, если не больше, Президент раздумывал, наконец сказал:
— Насколько я вас понял, уважаемые господа, вы оба хотите подбить меня на то, чтобы я, Президент страны, дал добро на сооружение непроверенной, во многих отношениях проблематичной комплексной системы стоимостью в миллионы и миллионы долларов, так? И кроме того, вся эта дорогостоящая система не будет функционировать до тех самых пор, пока мы не заполучим у враждебной нам державы принципиально важный элемент. Так или нет?
Сигрем суетливо поигрывал замком своего кейса, тогда как Доннер простым кивком головы удостоверил правильность президентской тирады.
— А теперь я вас спрашиваю, — продолжал Президент, — как я смогу объяснить тем чистоплюям в Конгрессе, кто захочет получить объяснения по этому проекту, почему именно оказалось необходимым создать подобную систему вдоль всей государственной границы?
— Так в этом же и вся прелесть, — ответил Сигрем. — Система-то наша — компактная! Если рядом с небольшой электростанцией вдруг начнут возводить маленькое такое сооружение, то ни спутники русских, ни даже рядом живущий фермер ничего не смогут заподозрить.
Президент поскреб подбородок.
— А почему вы хотите начать осуществление «Сицилианского проекта» раньше, чем у вас появится стопроцентная уверенность в успехе?
— Это игра, сэр, — просто ответил Доннер. — И мы ставим на то, что либо в ближайшие шестнадцать месяцев сумеем получить бизаний лабораторным путем, либо через те же шестнадцать месяцев нам придется искать залежи бизания, одно из двух.
— Даже если потребуется десять лет, — вставил реплику Сигрем, — то все равно система будет уже установлена на границах. В этом случае время — единственная потеря.
Президент поднялся из-за стола.
— Господа, я поддерживаю ваши планы, чтобы не сказать фантазии. Но только при одном условии. В вашем распоряжении восемнадцать месяцев и десять дней. Ровно столько мне еще оставаться на своем посту. Я не знаю, кто придет сюда за мною вслед. А посему в наших общих интересах сделать так, чтобы за указанный срок были получены какие-то практические результаты.
Оба исследователя по другую сторону стола заметно сникли.
Наконец Сигрем нашелся:
— Благодарю вас, господин Президент. Мы все, вся наша группа, приложим максимум усилий. Все, что сможем. Прошу верить.
— Хорошо. А теперь прошу меня извинить. Мне надо в Роуз Гарден позировать с группой жирных старых Дочерей Американской революции. — Он протянул обоим руку. — Удачи. И постарайтесь не подставить меня с этим вашим планом. У Эйзенхауэра была история с У-2, самолетом-разведчиком, если помните. Так вот мне подобного удовольствия не нужно. Поняли?
И прежде чем Сигрем или Доннер нашлись, что ответить, Президент вышел через боковую дверь.
«Шевроле» Доннера миновал ворота; из тишайшего заповедника резиденции машина сразу нырнула в густой автомобильный поток, который понес ее через Потомак в направлении Вирджинии. Доннер боялся заглянуть в зеркало заднего вида, словно Президент мог передумать и послать вдогонку человека с новым приказом. Опустив свое стекло, он глубоко вдохнул влажный летний воздух.
— Удачно съездили, — сказал Сигрем. — Кажется, и до тебя это дошло, нет?
— Он еще будет мне говорить… Если бы Президент узнал, что мы заслали нашего парня к русским две недели назад, его бы удар хватил.
— Все может быть, — вполголоса пробурчал Сигрем. — Все может быть, если НУМА не сможет вызволить нашего парня.
Сид Коплин был уверен, что умирает.
Глаза его были прикрыты, кровь медленно стекала в снег. Когда сознание начало понемногу возвращаться к нему, перед глазами запрыгали огни. По телу прошла сильная судорога, задела желудок, и Коплина вырвало. В него попали один или два раза? Он не был уверен.
Он открыл глаза, перевернулся на живот и осторожно встал на четвереньки. Голова гудела, как колокол. Он потрогал рукой холодную, с запекшейся вокруг кровью, рану над левым виском. Самым неприятным ощущением в данную минуту была чудовищная головная боль. Мороз действовал как анестезия. Перестало жечь в левом боку, под ребрами, куда попала вторая пуля, пальцами он чувствовал мерзкую липкость сочившейся крови. Кровь пропитала одежду, стекала по телу и дальше — по ноге.
Автоматная очередь эхом отдалась в горах. Коплин огляделся, насколько это оказалось возможным, однако со всех сторон видел только снег, снег и снег, задуваемый норовистым арктическим ветром. Еще один выстрел сотряс ледяной воздух. Коплин подумал, что стреляют где-то неподалеку, ярдов за сто, не больше. Должно быть, русские пограничники палят наугад.
Всякая мысль о том, чтобы выбраться отсюда живым, казалась праздной. Все было кончено. Ни за что не добраться ему до бухты, куда причалило его лодку. Да и не смог бы он в таком состоянии на лодке двадцати восьми футов в длину проплыть пятьдесят миль по морю до американского океанографического судна.
Он повалился в снег. Потеря крови лишила его сил. Русские едва ли найдут его. Если найдут, то мертвым. Это было непременное условие сделки с Мета Секшн. Если придется умирать, следует сделать так, чтобы тела его не нашли.
Превозмогая боль, Коплин принялся рыть снег около себя. Скоро от него останется лишь маленький холмик. Придется умереть тут, на склоне горы Бедная, под снегом.
На секунду он остановился и прислушался. Слышны были только завывания ветра да собственное его хриплое дыхание. Он приложил ладонь к уху и вслушался внимательнее: еле слышно лаяла собака. Почти совсем не слышно.
«Бож-же мой!» — подумал он. До тех пор, покуда тело не остынет окончательно, от него будет исходить запах. У собак чуткий нюх, они найдут его. Коплин повалился на спину. Только и остается лежать и тихо подыхать.
Но внутри продолжала теплиться безумная надежда. На что именно? Он и сам не знал. Мозг отказывался мириться с неизбежной смертью. И Коплин понял вдруг, что не сможет вот так лежать и дожидаться, когда его обнаружат русские. Он ведь не какой-нибудь супермен-агент-разведчик, он же самый обыкновенный профессор минералогии. Его сорокалетнее тело, и главное — его сознание не подготовлено к пыткам, он не выдержит! Тем более, если за него возьмутся как следует. Если прежде он не умрет, то захваченный в плен, очень скоро вынужден будет рассказать все, что знает. Боль поражения вдруг оказалась даже сильнее физической боли. Он крепко зажмурился.
Когда он открыл глаза, прямо перед ним была морда огромной собаки. Коплин решил, что это комондор, мощное животное с белой, под стать снегу шерстью. Псина зарычала, и наверное, перегрызла бы ему глотку, если бы собаку вовремя не осадила рука солдата в толстой варежке. У советского пограничника был какой-то равнодушный, меланхоличный взгляд. Он стоял и безучастно смотрел на Коплина: в левой руке поводок, правая на автомате. Солдат в своем длинном, до пят, тулупе казался чудовищем. Вид кровоточащей раны в боку Коплина решительно не вызывал у пограничника никакого сочувствия. Солдат забросил свой автомат на плечо, рывком поставил Коплина на ноги. Затем, не говоря ни слова, потащил раненого американца к своим для выяснения обстоятельств.
От боли Коплин чуть не потерял сознание. Он прошел каких-нибудь полсотни ярдов, хотя ему показалось — многие мили. Тут из снега и мороза вдруг соткался некий силуэт, некая фигура. Краем угасающего сознания Коплин отметил, что при виде этой фигуры солдат весь напрягся.
Раздался мягкий звук — «плоп», — и огромнейший комондор вдруг без единого звука завалился в снег. Солдат отпустил Коплина и схватился за автомат, но таинственный звук «плоп» повторился, и пограничник с небольшим красным пятном на лбу вдруг замешкался, глаза его подернулись поволокой, и он грохнулся возле своего пса.
Мозг Коплина, перегруженный впечатлениями последних минут, лишь отметил, что вокруг происходит некая чертовщина. Он опустился на снег и бессмысленно наблюдал за тем, как из снежной мглы материализуется высокий мужчина в серой парке. Нагнувшись над псом, мужчина покачал головой:
— М-да, — сказал он лаконично.
Мужчина выглядел весьма внушительно. Лицо его было цвета мореного дуба, черты лица суровые. Но Коплин обратил внимание на глаза: он прежде никогда не видел таких зеленых проницательных, излучающих тепло глаз, столь явно контрастирующих с выражением лица мужчины.
Мужчина улыбнулся Коплину и вдруг произнес:
— Если не ошибаюсь, вы доктор Коплин? — сказано все это было мягко, даже деликатно.
Незнакомец запихнул свой пистолет с глушителем в карман, нагнулся и внимательно изучил следы крови на парке Коплина.
— Я лучше отведу вас в одно место, тут неподалеку. Там и займемся лечением.
Он легко взял американца на руки и пошел вниз по склону, в сторону побережья.
— Кто вы? — сумел выдавить из себя Коплин.
— Питт. Дирк Питт.
— Не понимаю… Откуда вы тут взялись?
Коплин так и не услышал ответа на свой вопрос. Накатила сплошная черная волна, и он потерял сознание.
Сигрем выкурил сигарету, пока ожидал за столиком открытого всем ветрам ресторана на Кэпитол-стрит свою жену. Она опаздывала. За восемь лет, что они были женаты, он не мог припомнить даже одного-единственного случая, чтобы жена пришла вовремя. Он жестом подозвал официанта и заказал спиртного.
Наконец появилась Дана. Она застыла у входа, высматривая мужа, наконец увидела его и начала пробираться между столиками. На ней были оранжевый свитер и коричневая твидовая юбка: в таком наряде она выглядела прямо-таки девочкой выпускного класса. Светлые волосы Дана повязала платком. Ее кофейного цвета глаза глядели живо, радостно, даже несколько насмешливо.
— Давно ждешь? — с улыбкой спросила она.
— Чтобы не соврать, восемнадцать минут. Иначе говоря, ты опоздала против обыкновения на две минуты десять секунд.
— Извини. Адмирал Сэндекер созвал совещание — только что закончили.
— И какие же именно светлые идеи?
— Ну, например насчет морского музея. Раздобыли деньги, теперь нужно раздобывать экспонаты.
— Экспонаты? — уточнил Сигрем.
— Ну да, всякое старье, останки знаменитых кораблей, в таком духе.
Официант поставил перед Сигремом заказ. Наведенная на мысль видом бокала. Дана попросила себе дайкири.
— Осталось всего так мало, — продолжила она свою мысль. — На удивление мало. Канат с «Луизианы», вентилятор с «Мейна», якорь от «Баунти». И ведь все это раскидано по разным углам…
— По-моему, есть куда лучшие способы транжирить государственные субсидии. Ее лицо исказилось:
— Чем ты недоволен?
— Все это глупости. Собирать гнилые обломки неизвестно чего, укладывать их под стекло и ахать по этому поводу. Верь на слово, чушь это.
Слова его были поняты как вызов.
— Сохраняя останки кораблей, мы способствуем установлению элементарных связей между человеком и его историческим прошлым, — глаза Даны гневно заблестели. — Все это называется приумножением культурного богатства нации, понял? Это мудакам вроде тебя на все плевать.
— Заметь, ты уже пользуешься морской лексикой.
Она виновато улыбнулась, почувствовав себя сконфуженной от его вовремя произнесенного замечания.
— Скажи лучше, тебя заедает, когда жене удается сделать хоть что-то без твоей подсказки. Разве не так?
— Ладно, ладно… Единственное, если хочешь знать, что меня заедает, так это твоя новая манера разговаривать. Почему-то все симпатичные феминисточки полагают, что им чертовски идет лексика портовых шлюх.
— Уж кто бы говорил! Пять лет он живет в столице, а посмотреть на тебя — мужик мужиком, даже одеваться не научился. Посмотрись в зеркало, прежде чем делать замечания другим! Тоже мне… Почему ты не можешь, например, подстричься, как это делают другие мужчины? То, что у тебя на голове, уже сто лет не в моде. Когда нас видят с тобой вместе, мне всегда стыдно, что у меня такой муж.
— Видишь ли, я достиг, будем откровенны, таких степеней, такого положения в научном мире, что могу ходить вовсе нестриженным и голым.
— Вот только, пожалуйста, вот только ради Бога… Надо было выйти замуж за нормального сантехника или садовника — на худой конец… Надо же было на физика нарваться!
— Приятно слышать, что хоть когда-то меня любили.
— И до сих пор любят, если на то пошло. — Глаза ее сделались мягче при этих словах. — Это последние два года все идет, черт знает как. Даже вот в ресторан пришли, и то не можем отдохнуть, обязательно ругаемся. Пойдем-ка, снимем номер в мотеле, займемся, чем положено заниматься супругам в часы досуга. Почти в рифму получилось. Как ты смотришь?
— Это что-нибудь изменит?
— Это будет хорошим началом. А все с чего-то нужно начинать.
— Увы, не могу.
— Опять твоя идиотская работа?! Неужели ты не понимаешь, что твоя работа, моя работа — они разводят нас. Мы делаемся чужими. Подумай, Джен. Мы ведь можем все бросить и снова работать обыкновенными учителями. Ты доктор физики, у меня докторская степень по археологии, нас с радостью примет любой университет! Помнишь студенческую пору. Вот уж когда я была действительно счастлива.
— Не нужно на эту тему, Дана. Я не могу бросить свою нынешнюю работу.
— Но почему?
— У меня интересный проект.
— Последние пять лет у тебя что ни проект — все интересный. Джен, подумай о нас с тобой. Сделай первый шаг. Если примешь решение уехать отсюда, я пойду за тобой, куда хочешь. Этот город разрушает нашу любовь, разве ты не видишь?
— Ну пойми, мне нужен еще хотя бы год.
— Имей в виду, каждый день может многое решить. Как бы потом не пришлось жалеть.
— В том деле, которое сейчас у меня, не может быть обратного хода. Надо все довести до конца.
— И когда только перестанут финансировать эти ваши чертовы секретные проекты? Это все потому, что в Белом доме собрались такие, как ты…
— Слушай, я умоляю.
— Джен, бросай все к дьяволу!
— Дьяволу это не нужно, а нужно моей стране. Жаль, что ты не можешь понять столь простых истин.
— Бросай, пожалуйста, Джен, — в ее глазах стояли слезы. — Незаменимых людей нет. Мел Доннер превосходно заменит тебя.
Он покачал головой:
— Увы. Этот проект придумал я, придумал своей башкой и должен увидеть его воплощение.
Подошедший официант поинтересовался, будут ли они заказывать.
— Я абсолютно не голодна, — заявила Дана, поднялась из-за стола и сухо поинтересовалась: — тебя ожидать к ужину?
— Сегодня мне придется задержаться. Теперь она уже и не пыталась скрыть слезы.
— Что бы ты там ни изобретал, я надеюсь, это очень понадобится Америке. Потому что тебе это будет стоить очень и очень дорого, постарайся понять.
Не оглядываясь, Дана пошла к выходу.
В отличие от стереотипа русского начальника разведки из американских фильмов, у капитана Андрея Превлова не было ни широченного размаха плеч, ни лысого черепа, ничего устрашающего. Это был обыкновенный приятной наружности мужчина, аккуратно подстриженный, с ровным пробором на боку, с тонкими щегольскими усиками. Он копировал прическу и манеры у героев западных фильмов, что не могло нравиться начальству из Отдела внешней морской разведки. Но несмотря на то, что вкусы Превлова многим были не по нраву, он занимал в отделе важный пост и чувствовал себя на этом посту уверенно. Он слыл одним из самых талантливых и эрудированных служащих морской разведки. А кроме того, его отец входил в десятку партийной элиты. То и другое делало его положение весьма устойчивым.
Уверенным движением он зажег свой «уинстон», выпустил дым, налил себе джина «Бомбей», причем налил не по-русски, до краев, а как это было принято на Западе — порцию. Он откинулся в кресле и принялся изучать материалы, которые принес ему лейтенант Павел Марганин, его помощник.
— Не понимаю, — тактично вставил Марганин, — как вы пьете это западное… спиртное, в общем. Что в нем хорошего.
Превлов оторвался от бумаг и внимательно, изучающе посмотрел на Марганина.
— Ты слишком дремучий человек, и в этом смысле типичный. Я же мыслю, как американец; пью, как англичанин; машиной управляю, как итальянец; занимаюсь любовью, скажем мягко, как настоящий француз. И знаешь, почему, лейтенант?
— Нет.
— А потому, что я должен знать своего врага изнутри, знать его на уровне привычек. В этом весь фокус, чтобы знать врага лучше, чем ты знаешь самого себя. Тогда враг тебя никогда не одолеет, тогда ты будешь всегда сильнее.
— Это что, цитата из Чецкого?
Превлов отмахнулся, изобразив на лице брезгливую гримасу.
— Нет, дурак ты. Это еще в Библии сказано. — Он глубоко затянулся, пустил дым через нос и глотнул джина. — Приобщайся к западной культуре, мой друг, потому как, если мы не будем учиться у буржуев, нам всем крышка. Ладно, скажи лучше, почему эти материалы направили именно к нам в отдел?
— Потому что происшествие имело место возле берега.
— Каковы исходные?
— Почти ничего не известно. Пропал солдат из наряда, пограничник с Новой Земли. И собака пропала.
— Не вижу повода для того, чтобы обращаться во внешнюю морскую разведку. Новая Земля — пустынный снежный остров. Там всего-то устаревшая ракетная станция, казарма да несколько рыбацких хижин. На сотни миль в округе — ни одного важного объекта. Непонятно вообще, что там делают пограничники.
— И я думаю, что никто не пошлет туда шпиона.
— Шпиона? — Превлов побарабанил пальцами по столешнице, зачем-то взглянул на потолок. — Шпиона, говоришь? Понимаешь ли, вроде ничего там для шпиона интересного нет… Вроде. Но есть одно «но»… — Он резко придвинулся к столу, надавил кнопку селектора: — Принесите сведения за последние два дня обо всех перемещениях надводных и подводных судов.
Марганин вопросительно приподнял брови.
— Никто не осмелится посылать океанографическую экспедицию в район Новой Земли. Это же наши территориальные воды.
— Баренцево море не вполне наше, — сдерживаясь, пояснил Превлов. — Это международные воды, если уж быть точным.
Симпатичная секретарша-блондинка, которым идут короткие узкие юбки, принесла сводку, положила ее на стол перед Превловым и молча удалилась.
Превлов принялся листать и наконец нашел нужное.
— Ну вот, что и требовалось… «Фёрст Аттемпт», судно, принадлежащее НУМА, было замечено нашей службой на расстоянии 325 морских миль к Юго-Западу от Земли Франца-Иосифа.
— Очень странно, — заметил Марганин, — это же рядом с Новой Землей.
— О чем и речь. Если верить расписанию американских океанографических работ, «Фёрст Аттемпт» в настоящее время должен находиться у побережья Северной Каролины, изучать поведение планктона в том районе.
Весьма любопытно… — он допил джин, затянулся и энергично затушил окурок в пепельнице.
— Что из этого следует? — поинтересовался Марганин.
— Ничего, ровным счетом. Однако мысли кое-какие возникают. Например о том, что солдата убил агент, который с Новой Земли перебрался на «Фёрст Аттемпт». Если уже принадлежащий НУМА корабль находится за сотни миль от места, где он должен быть, значит, американцы что-то задумали, будь уверен.
— А что им здесь нужно, как думаете?
— А вот — думаю. Распорядись, чтобы сделанные со спутника фотографии этого района были увеличены.
Был уже вечер, и свет фонарей дополнил деревья контрастными тенями, когда Марганин принес и положил перед Превловым снимки и большое увеличительное стекло.
— А вы оказались правы. Тут кое-что любопытное. Превлов внимательно изучил фотоснимки.
— Обычный корабль, обычное оборудование, никакой дополнительной электроники…
Марганин тактично пододвинул своему шефу снимок, сделанный широкоугольным объективом.
— Взгляните, вот сам «Фёрст Аттемпт», а вот в правом верхнем углу, или за две тысячи метров по нашим замерам — темная точка…
Превлов на целую минуту застыл над увеличительным стеклом, наконец выдохнул:
— Вертолет.
— Именно. Почему я так и задержался. Я даже отнес снимки и проконсультировался в Отделе "Р".
— Наш пограничный вертолет, я полагаю?
— Ничего подобного.
Превлов изобразил некоторый интерес.
— Ты думаешь, что вертолет поднялся с американского судна?
— Можно лишь гадать. — Марганин положил перед Превловым еще два снимка… — Специалисты изучили еще снимки, сделанные другим спутником. Вот на этом хорошо видно, что вертолет направляется от Новой Земли в сторону судна. Высота полета небольшая, скорость пятнадцать узлов.
— Чтобы не попасть на наши радары, — сказал Превлов.
— Подключать наших агентов в Америке? — спросил Марганин.
— Погоди. Нужно сначала убедиться, американцы ли это гадят. — Он собрал все фотоснимки, сложил их в папку, посмотрел на свои ручные часы. — Успею перекусить, прежде чем пойду в театр. Что-нибудь еще есть у тебя, лейтенант?
— Только информация об экспедиции по изучению морских течений «Лорелей». Американская глубоководная субмарина на глубине пятнадцать тысяч футов, неподалеку от Дакара.
Превлов поднялся, взял папку под мышку.
— Будет время, непременно изучу. Может, ничего и нет интересного. Но все равно почитаем. Эти американцы каких только проектов не напридумывают…
— Будь же все проклято, — прошептала Дана. — Под глазами уже вон сколько морщин! Не зря говорят, что старость, — это разновидность лепры…
Она сидела перед зеркалом и внимательно рассматривала свое отражение.
Сигрем подошел сзади, приподнял с затылка жены волосы и поцеловал в теплую шею.
— Девушке тридцать один год, а она уже рассуждает, как пенсионерка.
Дана изучающе, не поворачиваясь, смотрела на отражение мужа в, зеркале.
— Ты счастливый. У мужиков нет подобных проблем.
— Это все женщины придумали, у нас тоже немало возрастных изменений, болячек, и мы тоже не приходим в восторг, видя лицо в морщинах.
— Да, но вам плевать.
— Принимаем как неизбежность, — сказал он, улыбнувшись. — Кстати, о неизбежности. Когда у нас будет ребенок?
— Скотина ты. Никак не успокоишься. — Она в раздражении швырнула на столик перед зеркалом щетку. Щетка завалила несколько флаконов из ее косметического арсенала. — Я тебе сто раз уже говорила, что не желаю ходить с пузом и стирать пеленки или как их там… Пускай человечество размножается за счет других идиоток! Мы же, в конце концов, цивилизованные люди.
— Глупости. И ты сама понимаешь, что все это глупости.
Она снова уставилась на свое отражение.
— Дана, ребенок спасет нашу любовь, — мягко продолжил он.
Она уткнулась в ладони.
— Я ценю карьеру и свою работу не меньше твоего. Он погладил ее светлые волосы и посмотрел на нее в зеркало.
— Твой отец был алкоголиком и оставил семью, когда тебе было десять лет. Твоя мать всю жизнь простояла за стойкой бара, она приводила каждый вечер домой мужчин, чтобы подработать. Ты и твой брат жили, как животные, до тех пор, пока вы не убежали с той помойки, которую вы называли своим домом. Твой брат прибился к тем, кто содержал магазины спиртных напитков и бензозаправки. В итоге его обвинили в убийстве, и теперь он отбывает пожизненное заключение в Сан-Квентине. Видит Бог, я уважаю тебя уже за то, что ты сумела окончить школу и колледж, что ты работала по восемнадцать часов в сутки. Да, у тебя было чудовищное детство, не спорю, и ты боишься забеременеть, я понимаю. Дана. Но и ты должна понять, что это не повод для того, чтобы лишать жизни потенциального ребенка.
Она сбросила его руку, давая понять, что разговор на эту тему закончен. Джен более не существовал для нее.
Когда Сигрем вышел из ванной. Дана стояла перед зеркалом, изучая себя столь же придирчиво, словно была дизайнером, который впервые рассматривает создание рук своих. На ней было простое светлое платье, которое облегало торс и свободно спадало бесформенной массой, скрывая ноги. Глубокое декольте давало возможность ознакомиться с ее бюстом.
— Ты уж поторопись, — сказала она таким голосом, словно между ними не произошло и малейшей размолвки. — Не заставляй Президента ждать.
— Там будет человек двести. И никакого учета посещаемости, как ты понимаешь.
— И тем не менее. Мы же не получаем приглашения в Белый дом каждую неделю. Как минимум, мы должны приехать вовремя.
Сигрем вздохнул и стал одеваться. Сначала — рубашка, потом галстук, затем — запонки, с которыми приходилось справляться одной рукой. Ох, как же он ненавидел одеваться для того, чтобы идти на прием. Если для Даны это было развлечением, для него неприятной необходимостью, и только. Наконец он завязал шнурки на ботинках, причесался и вошел в гостиную. Дана сидела на пуфе, просматривая какие-то бумаги. Перед ней на столике лежал распахнутый кейс. Она так зачиталась, что не заметила, как он вошел.
— Я готов.
— Иду, иду. Будь так добр, принеси мое боа.
— На дворе лето, зачем тебе боа?
Она опустила очки на кончик носа, посмотрела на мужа и сказала:
— Пусть хоть один из нас выглядит по-человечески.
Он вышел в холл, снял трубку и набрал номер. Не успел прозвучать в трубке первый сигнал, как Мел Доннер ответил:
— Доннер слушает.
— Какие-нибудь новости? — спросил Сигрем.
— Сообщили, что «Фёрст Аттемпт»…
— Это судно, которое должно было взять Коплина?
— Именно. Судно видели пять дней назад недалеко от Осло.
— Господи! Почему? Коплин же должен был сойти с судна и вернуться авиарейсом.
— Подробностей я не знаю. Согласно твоим инструкциям, судно на связь не выходит.
— Странно.
— Во всяком случае, мы о подобном не договаривались.
— Я приглашен сегодня на прием в Белый дом. Будут новости, непременно сообщи.
— Непременно. Хорошего тебе вечера, — Сигрем хотел уже положить трубку, как вдруг Дана появилась на пороге.
— Какие-то неприятности?
— Как будто пока нет.
Она поцеловала его.
— Одна из особенностей: мы даже не можем, как обычные люди, обсуждать твои проблемы.
— Я прошу тебя, — он погладил ее руку. — Ну конечно, я понимаю. Как-никак, государственный секрет. Ну?
— Что «ну»?
— А то, мужчина ты или уже нет?
— Прости, я забыл. — Он взялся за дверцу, открыл шкаф, выудил оттуда боа и набросил жене на плечи. — Всякий раз забываю о тебе, что ты будешь делать…
Она горько усмехнулась.
— Именно за это ты и будешь наказан.
Господи, думал он с ужасом, неужели Коплин не сумел выбраться с Новой Земли?
Чета Сигрем вместе с небольшой толпой приглашенных ожидали у Восточного зала. Хоть Дана ранее и бывала в Белом доме, она явно была потрясена.
Президент выглядел безукоризненно. Ему было немногим за пятьдесят: красивый, импозантный мужчина, интересующийся женщинами. Последнее подтверждалось тем, что возле Президента, исполняя роль хозяйки, находилась Эшли Флеминг, одна из наиболее привлекательных столичных девушек.
— О, черт, — воскликнула Дана.
— Что на этот раз? — сдерживая раздражение, уточнил Сигрем.
— Что еще за мразь рядом с Президентом?
— С твоего разрешения, это Эшли Флеминг.
— Это понятно. Ты на платье ее посмотри. Поначалу Сигрем ничего не заметил, и лишь какое-то время спустя до него дошло, что Дана и Эшли Флеминг в совершенно одинаковых платьях. Он попытался сдержать улыбку.
— Ровным счетом ничего смешного, — сказала она.
— Ты где покупала свое?
— Напрокат взяла у Аннет Джонс.
— У этой шлюхи, что живет напротив?!
— Ей подарил это платье Клод Д’Орсини, модельер.
— Вот видишь, это лишнее доказательство твоего великолепного вкуса.
Она не успела ответить, потому что в этот момент очередь подвинулась и они оказались точно напротив Президента.
— Рад вас видеть, Джен, — Президент мягко улыбнулся.
— Спасибо за приглашение, господин Президент. Это моя жена Дана.
Президент изучающе посмотрел на нее.
— Вы просто великолепны, — сказал он и, приблизившись, негромко добавил что-то ей на ухо. Дана вспыхнула, как маков цвет. Президент отчетливо добавил: — Позвольте мне представить вам мою очаровательную хозяйку госпожу Эшли Флеминг. Эшли, это — господин и госпожа Джен Сигрем.
— Очень рад познакомиться, госпожа Эшли, — сказал Сигрем.
Слова его не были услышаны. Госпожа Эшли уставилась на платье Даны.
— Одна из нас, госпожа Сигрем, завтра с утра будет вынуждена искать себе нового модельера.
— Только не я, верьте слову, — сказала Дана. — Я с юношеских лет заказываю у Жака Пиннэ.
Эшли Флеминг вопросительно подняла бровь.
— Жак Пиннэ? Даже не слышала о таком.
— Он известен как Ж. К. Пенни. — Дана мягко улыбнулась. — У него в следующем месяце распродажа. Если мы пойдем туда вместе, то уж наверняка не будем выглядеть двойняшками.
При этих словах Эшли Флеминг изобразила на лице презрительную гримасу. Президент тактично прокашлялся. Сигрем поспешил взять жену под руку и отвести ее подальше.
— Очень было нужно? — спросил он.
— Не могла перебороть себя, извини. Ненавижу подобного рода женщин. — Она сощурилась и негромко сказала: — Ты знаешь, что сказал мне Президент? Не поверишь! Он назначил мне свидание. Президент Соединенных Штатов Америки назначил мне свидание.
— Что ж… Уоррен Хардинг и Джон Кеннеди тоже были по этой части. По-человечески понять можно…
— Президент — развратник… Ужас.
— Пусть так, пусть ужас. Но как насчет свидания? Пойдешь?
— Перестань, ради Бога.
— У вас настоящее сражение, — раздалось рядом с ними.
Слова принадлежали невысокому рыжеволосому человеку в голубом блейзере. Голос показался Сигрему знакомым, однако бородатое лицо ничего не говорило — памятью на лица Сигрем не отличался.
— Могу я узнать, кому из нас вы сочувствуете? — поинтересовался Сигрем.
— Несколько зная феминистские взгляды вашей жены, я почту за честь объединиться с вами, сэр.
— Вы знакомы с Даной?
— Некоторым образом. Я ее босс.
Сигрем удивленно посмотрел на собеседника.
— Стало быть, вы…
— Адмирал Джеймс Сэндекер, — пришла на помощь Дана. — Директор Национального агентства надводных и подводных коммуникаций. Адмирал, а это мой благоверный, Джен.
— Рад познакомиться, адмирал. — Сигрем протянул ему руку. — Я давно хотел поблагодарить вас за ту маленькую услугу, если помните…
Дана удивленно посмотрела на мужа.
— Вы уже знакомы?
Сэндекер утвердительно кивнул.
— Разговаривали с вашим мужем по телефону. Хотя прежде не встречались.
— Надо же! Успели сговориться за моей спиной. С чего бы это вдруг?
Сигрем перехватил взгляд Сэндекера и сказал:
— Мне однажды понадобилась некоторая информация и пришлось потревожить адмирала. Всего-навсего… Сэндекер похлопал Дану по руке и сказал:
— Почему бы вам не сделать приятное старику, Дана? Принесите нам по стаканчику скотча, если вас не затруднит. С водой, разумеется.
Она секунду поколебалась, затем поцеловала Сэндекера в щеку и решительно направилась через толпу к стойке бара.
Сигрем лишь головой покачал от изумления.
— Вы умеете обращаться с женщинами. Подход знаете… Вот если бы я попросил ее о стаканчике виски, она бы мне прилюдно в лицо плюнула, будьте уверены.
— Я ей плачу жалование, — просто ответил Сэндекер. — Вы ей не платите.
Они прошли на балкон. Сигрем закурил сигарету в то время, как Сэндекер забавно раскуривал свою сигару сорта «Черчилль». Они молча продвинулись в безлюдный угол огромного балкона.
— Какие-нибудь известия от «Фёрст Аттемпт»? — спросил Сигрем.
— В тринадцать ноль-ноль по вашингтонскому времени судно прибыло на нашу военно-морскую базу в Клайде в Шотландии.
— Восемь часов тому назад. Почему я не информирован?
— Вы сами распорядились, — мягко парировал Сэндекер, — чтобы никакой информации до тех пор, пока ваш агент не возвратится на родную землю.
— Ну, и?
— Мне позвонил один из старых друзей. Буквально полчаса назад. Требовал объяснений, почему капитан судна действовал самовольно, без согласования с береговой службой.
— Значит, что-то произошло, — высказал предположение Сигрем. — Ваше судно должно было высадить моего агента в Осло. Не понимаю, зачем корабль потащился в Шотландию…
Сэндекер в упор посмотрел на Сигрема.
— Давайте договоримся, господин Сигрем. НУМА — это вам не подразделение ЦРУ или ФБР и не какая-нибудь шпионская контора, и я не намерен рисковать жизнью своих людей, чтобы кто-то мог с нашей помощью шпионить за русскими, это понятно? Мы занимаемся океанографическими исследованиями, постарайтесь, пожалуйста, запомнить. В следующий раз, когда захотите пошпионить за русскими, будьте любезны обращаться с предложением к военным морякам или к береговой охране. И не вынуждайте более Президента использовать мои корабли. Искренне хочу, чтобы вы зарубили это себе на носу, господин Сигрем.
— Искренне прошу меня простить, если доставил вам какие-нибудь неприятности, адмирал. Если что было не так, примите мои самые искренние извинения. Не имел в виду ничего дурного.
— Хотелось бы верить…
Произнеся эти слова, адмирал несколько сбавил тон.
— Но верьте на слово, — продолжил адмирал, — было бы куда лучше, если бы вы соблаговолили посвятить меня в ваши планы.
— Вы должны понять, — ответил Сигрем.
— Что ж…
— А что вы думаете относительно того, почему «Фёрст Аттемпт» не пришвартовался в Осло? — спросил Сигрем.
— Думаю, ваш агент по каким-то своим соображениям не захотел лететь из Осло самолетом гражданской авиалинии и предпочел воспользоваться военно-транспортным самолетом. А так как база атомных подлодок в Клайде — ближайшая, где есть аэродром, он и приказал капитану судна плыть в Шотландию вместо Норвегии.
— Дай-то Бог, чтобы вы оказались правы. Только там, где происходят отклонения от намеченного плана, появляются проблемы.
Сэндекер заметил остановившуюся около балконной двери Дану с порцией выпивки. Она глазами разыскивала их. Он помахал ей рукой, и она направилась к ним.
— Счастливый ты человек, Сигрем. У тебя понятливая жена, и красивая вдобавок.
Вдруг на пороге появился Мел Доннер. Он бесцеремонно промчался мимо Даны, подбежал к ним и заговорил:
— Двадцать минут назад причалило судно с Сидом Коплином на борту. Его тотчас же отправили в госпиталь Уолтер Рид.
— Почему в госпиталь?
— Он ранен, и ранен достаточно серьезно.
— Господи, — выдохнул Сигрем.
— Я на машине. Мы будем там минут через пятнадцать.
— Хорошо. Секунду обожди.
Сигрем попросил Сэндекера извиниться за него перед Президентом и проводить свою жену до дому. И Сигрем поспешил за Доннером к машине.
— Прошу прощения, но ему ввели снотворное, так что ни о каких посещениях пока и речи не может быть, — голос звучал вежливо, мягко, но за всем этим отчетливо слышалось сдержанное раздражение профессионального медика.
— Говорить он в состоянии или нет? — осведомился Доннер.
— Если иметь в виду, что он совсем недавно еще был без сознания, то следует признать, что его состояние в данную минуту более или менее удовлетворительное. Но постарайтесь понять правильно. Он все же очень и очень плох.
— Насколько именно? — спросил Сигрем.
— Что — «насколько»? Если я говорю «плох», значит плох. И это все, что вас должно интересовать. Врач на борту «Фёрст Аттемпт» сделал, что смог. Рана в левом боку скоро заживет. Но вторая пуля угодила ему в голову. Какое-то время у вашего господина Коплина могут быть головные боли.
— Мы должны переговорить с ним немедленно, — повторил Сигрем.
— Я же сказал, никаких посещений. Сигрем сделал шаг вперед и приблизил лицо вплотную к доктору.
— Постарайтесь и вы понять, доктор, что сейчас я и мой коллега пойдем в палату к Коплину независимо от того, разрешаете вы или не разрешаете. Если вы попытаетесь помешать нам, станете пациентом собственной клиники. Если же вы позовете на помощь, я буду стрелять. Если позвоните в полицию, у нас для полиции есть бумаги, позволяющие нам поступать так, как мы поступать и собираемся. — Сигрем выдержал паузу и усмехнулся в лицо доктору. — Так что решайте, доктор.
Коплин лежал на спине, лицо его было цвета постельного белья, но глаза лихорадочно блестели.
— Лучше не спрашивайте, — сказал он. — Чувствую себя чудовищно. И не говорите, что я хорошо выгляжу. Ненавижу подобного рода ложь.
Сигрем пододвинул к кровати стул, уселся и улыбнулся Коплину.
— У нас мало времени, Сид, поэтому, если ты в состоянии, давай сразу перейдем к делу.
Коплин показал глазами на трубки, подсоединенные к нему.
— Меня пичкают какой-то гадостью, все время хочется спать. Пока не отключусь, готов отвечать на ваши вопросы.
Доннер одобрительно кивнул.
— Мы хотели бы услышать ответ на вопрос, цена которому — миллиарды долларов.
— Следы бизания я нашел. Если вам именно это нужно знать.
— В самом деле? Тут не может быть ошибки?!
— Как вы понимаете, у меня под боком лаборатории не было, но после сделанных замеров я уверен на девяносто девять процентов, что это бизаний.
— Слава Богу… А какие-нибудь приблизительные цифры? Сколько там? Сколько мы сможем добыть на горе Бедная?
— Если очень повезет, несколько граммов. Столовая ложка наберется.
Поначалу Сигрем даже не понял смысла произнесенных Коплином слов. Доннер оказался сметливее: он застыл, лишь сильнее сжав подлокотники больничного кресла.
— Всего лишь ложка? — спросил наконец Сигрем. — Всего-навсего?!
— Вы уже спрашивали меня, — лицо Коплина порозовело. — Если не верите мне, пошлите туда кого-нибудь еще.
— Подождите, подождите, — Доннер подскочил к больному и взял его за плечо. — Вы-то сами хоть понимаете, что Новая Земля была по существу нашей единственной надеждой? Вы только поймите правильно, вы так измучились, мы вам очень благодарны…
— Еще есть надежда, — сказал Коплин. — Надежда есть. Бизаний действительно там был.
— Что значит был? — повысил голос Доннер.
— Был… выработан…
— Не улавливаю смысла.
— На склоне горы я обнаружил остатки… — Коплин несколько поколебался, прежде чем продолжить. — Покопался там немного…
— Ты хочешь сказать, что кто-то разработал все залежи бизания на Бедной? — напрямик спросил Сигрем.
— Да.
— Господи! — простонал Доннер. — Русские додумались до того же.
— Нет… нет, — прошептал Коплин.
Сигрем приблизил ухо к губам Коплина.
— Не русские…
Сигрем и Доннер переглянулись.
Коплин взял за руку Сигрема.
— Это колорады…
Его глаза закрылись, и Коплин потерял сознание. Когда Сигрем и Доннер пришли на стоянку, вдалеке завыла сирена.
— Как ты думаешь, что он имел в виду? — спросил Доннер.
— Понятия не имею, — ответил Сигрем. — То есть решительно не имею ни малейшего понятия, что он имел в виду.
— Что случилось? — проворчал Превлов.
Не дожидаясь ответа, он распахнул перед Марганиным дверь и кивком пригласил его войти. Превлов был одет по-домашнему, в шелковом халате производства Японии. Лицо его в этот утренний час выглядело чрезмерно усталым.
Следуя за хозяином квартиры через гостиную на кухню, Марганин профессионально, краем глаза, фиксировал предметы и их расположение. Человеку, вынужденному ютиться в общежитии в комнате шесть на восемь, квартира Превлова должна была казаться прямо-таки императорским дворцом. У Превлова в квартире чего только не было.
Красивые хрустальные люстры, картины, гобелены, и добротная французская мебель. Марганин заметил две невымытые рюмки и недопитую бутылку шартреза на полочке электрического камина. На ковре заметил он также женские туфли, дорогие, модные туфли на каблуках. Дверь в спальню была плотно закрыта. Впрочем, не закрытая дверь, но уже само наличие у Превлова спальни поразило Марганина.
Превлов нырнул в холодильник, вытащил оттуда кувшин томатного сока.
— Будешь?
Марганин тактично отказался.
— Американский рецепт. Если знать, как и с чем смешивать томатный сок, великолепно с похмелья. — Превлов налил, глотнул и с видимым облегчением выдохнул. — Ну, давай, что там у тебя?
— Вчера поздно вечером один из агентов разведки КГБ прислал из Вашингтона шифровку. Они там расшифровали, но не поняли, просят нашей консультации. — Лицо Марганина при этих словах порозовело: он вдруг заметил, как распахнулся халат Превлова, под которым оказалось голое тело.
— Дальше.
— В шифровке речь идет о том, что американцы вдруг, ни с того, ни с сего, принялись коллекционировать образцы пород грунта. Сверхсекретная операция под кодовым названием «Сицилианский проект».
Еще хлебнув «кровавой Мэри», Превлов уставился на Марганина.
— Мудятина какая-то. — Он прикончил бокал залпом. — Что, КГБ больше заняться нечем? — Этот риторический вопрос он задал уже своим обычным официальным тоном. — Лейтенант, зачем ты беспокоишь меня в выходной день, да еще так рано? Это что, не могло подождать до завтрашнего утра?
— Я… Я подумал, что это очень важно… может быть, важно… — промямлил Марганин.
— Ну разумеется, — Превлов холодно улыбнулся. — Всякий раз, стоит КГБ свистнуть, и все прыгают! Но это все беллетристика, меня же интересуют факты и только факты. Сам ты как думаешь, что столь важного может быть в «Сицилианском проекте»?
— Не исключено, что тут имеется некоторая связь с событиями на Новой Земле. Превлов наморщил лоб.
— Да? Не знаю, не знаю… Связь-то может и быть, разумеется…
— Я… Я вот тут подумал…
— Слушай, лейтенант, давай раз навсегда с тобой договоримся, что из нас двоих думать, равно как и принимать решения, буду один я, ладно? — заметив некоторый беспорядок в одежде, Превлов плотнее запахнул халат и потуже затянул кушак. — А теперь, если у тебя все, я хотел бы пойти и, с твоего разрешения, немного поспать. Если, конечно, ты позволишь.
— Да, но раз американцы что-то выискивают…
— Но мы-то с тобой не знаем, что именно! Какой такой минерал вдруг понадобился американцам, что они залезли на территорию чужой страны! Так? Марганин пожал плечами.
— Вот именно так и ответь. И вот что, — Превлов сощурился, — раз и навсегда запомни: один дурак может задать такой вопрос, на который и сотня профессоров не сумеет ответить.
Марганин вновь пошел красными пятнами.
— И потом, у американцев кодовые названия их операций часто имеют некоторый прикладной смысл.
— И тебе, конечно, он известен?
— Видите ли… Я тут просмотрел словарь американских идиом, так вот там почти каждое упоминание о Сицилии обычно связано с клановостью, братством, грабежами — в таком духе.
— Если бы ты прилежно учился, — Превлов широко зевнул, обдав лейтенанта тяжелым дыханием, — ты бы знал, слово есть такое — мафия.
— И еще такой музыкальный ансамбль есть «Сицилианский стилет».
Превлов презрительно взглянул на него.
— Да, и еще в американском штате Висконсин производят такое масло для заправки салатов, оно так и называется — сицилианское.
— Ну хватит! — Превлов жестом регулировщика остановил лейтенанта. — О масле для салата поговорим чуть позднее. Я не поднимаюсь из-за таких глупостей по утрам так рано. И раз уж ты настроен с утра пораньше поработать, иди на службу и займись каким-нибудь полезным делом.
Выпроваживая лейтенанта и проходя через гостиную, Превлов задержался возле журнального столика, на котором была шахматная доска, взял в руку шахматную фигурку.
— Ты в шахматы играешь, лейтенант?
— Давно не играл, — покачал головой Марганин. — Так, по-любительски, когда в Военно-морской академии учился.
— А имя Исаака Болеславского тебе что-нибудь говорит?
— Нет.
— Он был одним из величайших шахматных гениев, — тон у Превлова был такой, как будто читал лекцию школьнику. — Он разработал множество партий и комбинаций. Так вот, его авторству принадлежит так называемая «сицилианская защита». — Он неожиданно бросил шахматную фигурку в лейтенанта, который машинально поймал ее. — Хорошая игра — шахматы. Тебе нужно иногда играть в нее.
Превлов подошел к двери в спальню и приоткрыл ее. Потом передумал и безразлично улыбнулся Марганину.
— Надеюсь, ты извинишь меня… Выйдешь сам. Добрый день, лейтенант.
Выйдя на воздух, Марганин обошел дом, в котором жил Превлов. Дверь в гараж была закрыта. Через небольшое оконце рядом с дверью он попытался заглянуть внутрь. Осмотревшись по сторонам, Марганин резким ударом кулака вышиб крошечное стекло, засунул руку и дотянулся до внутренней задвижки. Еще раз осмотревшись по сторонам, он ловко нырнул в гараж.
Рядом с рыжей «лансией» Превлова стоял черный «форд-седан». Лейтенант наскоро обшарил оба автомобиля, запомнил номерной знак черного «форда». Чтобы все было похоже на тривиальный взлом, он снял щетки с лобового стекла «форда» и быстро покинул гараж, прикрыв за собой дверь.
Буквально через считанные минуты Марганин уже сидел в троллейбусе. Прокомпостировав билет, он сел на свободное место и уставился в окно. Потом он начал улыбаться. Утро было многообещающим.
О «Сицилианском проекте» он и думать позабыл.
Мел Доннер по привычке осмотрел комнату, чтобы выяснить, нет ли подслушивающих «жучков», включил магнитофон.
— Один, два, три, — ровным голосом произнес он в микрофон. — Один, два… Проверка.
Он подрегулировал уровень громкости, тембр, затем кивнул Сигрему.
— Сид, ты меня слышишь? У нас все готово, — мягко сказал Сигрем. — Как только почувствуешь усталость, скажи. Я сразу выключу, ладно?
Больничная кровать была установлена таким образом, что Коплин сидел прямо. С первой их встречи профессор выглядел значительно лучше. Появился легкий румянец на лице, исчез прежний лихорадочный блеск в глазах. Осталась только плотная повязка на голове.
— Готов говорить хоть всю ночь. Тут такая скукотища. Как же я ненавижу больницу! — с чувством сказал Коплин. — У всех медсестер руки, как у покойников. Телевизор включишь, сплошная рябь.
Сигрем понимающе улыбнулся и дал Коплину в руку микрофон.
— Начните с того момента, как вы отплыли из Норвегии.
— Там ничего особенного, — сказал Коплин. — Рыболовный норвежский траулер «Годхон» взял мой шлюп на буксир миль за двести от Новой Земли. В точности по плану. Капитан угостил меня зажаренной олениной, козьим сыром, дал с собой полтора галлона питьевой воды — и привет. Ваш покорный слуга пустился вплавь по Баренцеву морю.
— С погодой как?
— Чудесная погода, как ваши синоптики и обещали. Холодина фантастическая, но для плавания под парусом — самое оно. — Коплин почесал нос. — Шлюп уж больно хорош был. Лодку хоть удалось спасти?
— Она уничтожена, — ответил Сигрем. — Не уверен, но думаю, что уничтожена. Исследовательское судно НУМА все равно не приспособлено возить такие лодки. И русским ее оставить тоже было нельзя, ты же понимаешь.
— Жаль. Она мне так понравилась, — Коплин пощелкал языком.
— Дальше, пожалуйста, — попросил Сигрем.
— До северной части Новой Земли я добрался на второй день около полудня. На воде я провел более сорока часов. Все время ужасно хотелось спать. Только и держался благодаря «аквавиту». Глотнешь — и уже получше себя чувствуешь.
— Других лодок не заметил? Может, на горизонте?
— Нет. Весь берег — одни сплошные скалы, все в расщелинах. Пристать к берегу мне не удавалось. А когда стало темнеть, я повернул в море, пару часов поспал. Рано утром опять продолжил поиски, нашел небольшую бухточку в скалах, подрулил на движке. Там у меня был такой, знаете, дизельный, очень удобно.
— Лодку использовал как свой лагерь?
— Все двенадцать дней, пока был на острове. Каждый день я раза по два, по три отправлялся на лыжах за пробами. Только и радости, что вернуться к лодке, поесть горячего, вздремнуть.
— И ни души не встретил?
— Я держался как можно дальше и от ракетной станции, и от казармы. До самого последнего дня — никаких следов русских.
— А как тебя обнаружили?
— Да какой-то русский пограничник. Его собака, очевидно, прошла по моему следу, запах учуяла. Ничего Удивительного. Я три недели душ не принимал…
Сигрем сочувственно улыбнулся. Доннер сказал:
— Давайте все же ближе к делу. Расскажите о ваших экспедициях. Что именно вы там обнаружили?
— Как вы понимаете, на лыжах исходить весь остров я был физически не в состоянии, а потому сосредоточил внимание на тех районах острова, которые спутниковый томограф выделил на пленке. — Задумавшись, он уставился в потолок. — Там было несколько небольших равнин, плато, горы. Все это под снегом. А ветрище там какой, если бы вы знали! Главным для меня было не замерзнуть. Кроме лишайников, другой растительности я не обнаружил. Если даже там и водятся какие-нибудь животные, по крайней мере, они не разгуливают по острову.
— Чуть ближе к делу, — напомнил Доннер. — Путевые заметки оставим до следующего раза.
— Мне бы очень хотелось, чтобы вы меня не прерывали. И не поучали, если можно, — обратился Коплин к Доннеру.
— Разумеется, — вмешался Сигрем и предусмотрительно поставил свой стул между кроватью и Доннером. — Это твое право, Сид. Говори, как считаешь нужным.
— Спасибо, — Коплин приподнялся. — География острова чрезвычайно интересна. Если составить подробное описание горных пород Новой Земли, — тем более, что там полно останков древней морской фауны и флоры, ведь нынешние скалы были дном древнего моря, — материала набралось бы на несколько монографий. Ну, а с точки зрения минералога, там и речи быть не может о каком-либо магматическом парагенезисе.
— Не могли бы вы более популярно?
Коплин улыбнулся.
— Парагенезис — это совместное, и при этом закономерное, нахождение в горных породах минералов, которые связаны общностью условий образования. Это с одной стороны. А магма — это источник вообще всего. Магма — это как бы раскаленная земля, доведенная температурой и огромным давлением до жидкого состояния. Ну как жидкий металл. Магма вырывается на поверхность земли, застывает — и получается базальт, скажем, или гранит.
— Потрясающе, — сухо прокомментировал последние слова профессора Доннер. — Значит, вы хотите сказать, что на Новой Земле нет никаких минералов?
— Вы очень торопитесь, мистер Доннер, — заметил Коплин.
— Как же тебе удалось обнаружить следы бизания? — попросил Сигрем.
— На тринадцатый день я исследовал северный склон горы Бедная и набрел на свалку.
— Свалку?!
— Свалку пород. Где-то копали грунт, а туда свозили и сбрасывали. Там и глыбы, и камни — полно всего. И вот там я обнаружил следы — чего бы вы думали? — бизаниевой руды!
Оба его собеседника при этих словах невольно подались вперед.
— Потом я обнаружил и шахту, откуда выбирали породу. Полдня потратил, но нашел. Вход в шахту был замаскирован.
— Минуточку, Сид, — Сигрем коснулся плеча Коплина. — Ты хочешь сказать, что вход в шахту был специально замаскирован?
— Старый испанский метод. Горловину шахты засыпают грунтом, сравнивая с землей.
— А разве отвальную породу не сбрасывали прямо возле шахты?
— Как правило, именно так всегда и поступают. Но почему-то в этом конкретном случае породу, извлеченную из шахты, отвозили ярдов за сто и сбрасывали по другую сторону — там есть такая естественная арка.
— Но вы сумели обнаружить вход в шахту? — уточнил Доннер.
— Хотя там и рельсы убраны, и следы колес заровнены, я залез на холм и принялся изучать окрестности в бинокль. С расстояния оказалось хорошо различимо то, чего я не смог увидеть, когда был возле самой шахты.
— Странно то, что в невероятной глуши, на крошечном острове в Арктике кто-то приказал уничтожить все следы извлечения грунта из какой-то шахты. — Сигрем произнес тираду как риторическую, не обращаясь к кому-нибудь конкретно. — Не вижу тут особой логики.
— Ты прав, Джен, но лишь наполовину, — заметил Коплин. — Да, логика подобных действий непонятна. Но все выполнено весьма профессионально, и выполнено колорадами. — Слово это Коплин произнес прямо-таки благоговейно. — Колорады — это те самые люди, которые копали шахту на горе Бедная. Бурильщики, взрывники, откатчики, сортировщики породы могли быть ирландцами, немцами, шведами — кем угодно, только не русскими. Эти люди впоследствии эмигрировали в Соединенные Штаты и дали начало легендарным шахтерам Колорадо Рокиз. Остается только гадать, какая нелегкая привела их на гору Бедная, вообще на Новую Землю. Но именно колорады выгребли весь бизаний и затем исчезли в неизвестном направлении.
На лице Сигрема было написано, что он ничего не понимает. Он повернулся к Доннеру, однако на лице коллеги увидел такое же выражение.
— Звучит все это более чем странно.
— Странно? — подхватил Коплин. — Да, странно, но так все и было.
— Вы так в этом уверены, — позволил себе сказать Доннер.
— Абсолютно. У меня даже было вещественное доказательство, только вот я потерял его, когда нарвался на пограничника. Так что вы можете верить лишь на слово. Но сомнений быть не может. Я все-таки исследователь, я придерживаюсь одних только фактов, а сочинять мне не пристало. Так что на вашем месте, господа, я бы, безусловно, принял к сведению все только что услышанное.
— Мы тебя внимательно слушаем, — подтвердил Сигрем.
— Да, вы упомянули о вещественном доказательстве? — напомнил Доннер.
— Там один валун еле держался, я свалил его, разгреб немного у входа — и проник в шахту. Чуть продвинулся, и в темноте ударился головой о кварцевую колонну. Зажигаю спичку, смотрю — пара старинных керосиновых светильников. Но удивительно то, что в обеих лампах оставался керосин. С третьей попытки я зажег фитиль… — В голубых глазах Коплина появилось такое выражение, словно он простирал взгляд за тысячи миль, к самой Новой Земле. — Осветил шахту — и увидел заступы, лопаты — все аккуратно сложено в углу, тележки для руды, обломки ржавых двутавровых рельсов, кое-какое бурильное оборудование. Такое было чувство, что сейчас вернутся шахтеры и примутся вновь за работу.
— То есть было непохоже, что шахту покинули в спешке?
— Решительно. Все было на своих местах. Там было что-то вроде комнаты, в ней я обнаружил застланную постель. Койки. В кухне посуда в шкафчике. Вы не поверите, я там обнаружил даже скелеты мулов, которые таскали вагонетки с грунтом. Животных заперли, каждому из мулов по разу выстрелили в лоб, и только после этого завалили вход в шахту. Так что ни о какой спешке и речи быть не могло.
— Вы еще собирались, кажется, подробнее рассказать об этих колорадах? — сказал Доннер.
— Я к этому как раз подхожу. — Коплин подложил подушку поудобнее. — По оборудованию можно было кое-что определить, тем более, что всюду были фирменные знаки изготовителей. Например, тележки для руды были изготовлены на заводе «Гатри энд Санз фаундри» в Пуэбло, Колорадо. Все бурильное оборудование было произведено в Денвере, «Тор Фордж энд Айронуоркс». Все мелочи также маркированы — там имена кузнецов и столяров. Большинство — из Сентрал-Сити и Айдахо Спрингз, шахтерских городков в Колорадо.
Сигрем откинулся на спинку больничного стула.
— Но русские вполне могли приобрести оборудование в Колорадо и переправить его на Новую Землю.
— Очень может быть, — согласился Коплин. — Однако там были и другие вещи, сделанные в Колорадо.
— Например?
— Труп мужчины на одной из коек.
— Труп?! — Сигрем прищурился.
— Рыжие волосы, рыжая борода, — невозмутимо сказал Коплин. — Сохранился превосходно благодаря постоянной низкой температуре. А меня весьма заинтриговала надпись на деревянной дощечке, прикрепленной к койке. Надпись сделана по-английски. «Здесь покоится вечным сном Джейк Хобарт. Родился в 1874 году. Замечательнейший из парней, кому выпал жребий замерзнуть в снежную бурю. Февраль, 10.1912».
Сигрем вскочил со стула и принялся ходить взад-вперед по палате.
— Хоть имя есть, это уже кое-что… С чего начать… — Он резко остановился и спросил у Коплина: — А какие-нибудь личные вещи рядом с телом были?
— Даже одежды на нем не осталось. Странно также и то, что на всех консервах этикетки — французские. Полсотни оберток жевательного табака «Майл Хай». А еще одним доказательством того, что там были колорады, оказался пожелтевший и выгоревший номер «Роки Маунтин Ньюз» от 17 ноября 1911 года. Именно газету я и потерял.
Сигрем нервно вытащил пачку сигарет, выбил одну. Доннер поспешно предложил ему зажигалку, на что Сигрем, затягиваясь, ответил благодарным кивком.
— То есть речь идет о том, что бизаний может быть совсем и не у русских, так? — раздумчиво произнес Сигрем.
— Да, и вот еще что, — спокойно продолжил Коплин. — На третьей полосе газеты был аккуратно вырезан правый верхний угол. Может быть, это и не поможет, однако порыться в подшивках вам не помешает, я думаю.
— Очень может быть, — глядя мимо Коплина, сказал Сигрем. — Большое тебе спасибо, теперь наш черед действовать.
Доннер кивнул.
— Я закажу авиабилет на Денвер. Если повезет, найду там что-нибудь для нас полезное.
— Сначала насчет газеты, потом попытайся разузнать, что можешь, про Джейка. Я же со своей стороны посмотрю, нет ли чего в военных архивах. Также я свяжусь со специалистом по истории горнодобывающей индустрии и просмотрю фамилии производителей, чьи изделия Сид нашел в шахте. Хотя едва ли мы тут что сумеем разыскать.
Сигрем поднялся и посмотрел на Коплина:
— Мы тебе необыкновенно признательны, ты нам очень помог, — тихо сказал он.
— Думаю, тем шахтерам удалось получить минимум полтонны первоклассного бизания, — сказал, потирая щетинистый подбородок, Коплин. — И ведь вся вывезенная оттуда руда где-нибудь спрятана и лежит себе, дожидается хозяина. Может быть, она и утеряна, столько лет прошло. Но если вы найдете бизаний или, лучше сказать, когда вы найдете его, вы можете отблагодарить меня, прислав маленький образец для моей коллекции.
— Заметано.
— Да, и пока вы не ушли, еще к вам одна просьба, найдите мне адрес человека, который спас мне жизнь, чтобы я мог послать ему хорошего вина. Его имя Дирк Питт.
— Ты, должно быть, имеешь в виду врача на судне, который тебя прооперировал?
— Я имею в виду того мужчину, который застрелил русского пограничника и его собаку и вынес меня с острова.
Сигрем и Доннер ошеломленно посмотрели друг на друга.
Первым пришел в себя Доннер.
— Убил русского пограничника?! — В этом восклицании скорее была констатация, чем вопрос. — Мой Бог, ну и дела!
— Но это невозможно! — наконец прохрипел Сигрем. — Когда тебя подобрало судно НУМА, ты был один в лодке?
— Кто это вам сказал?
— Ну… никто. Мы были уверены…
— Я же не супермен, — сказал Коплин саркастически. — Пограничник напал на мой след, преследовал меня, дважды ранил. Неужели вы думаете, что в таком состоянии я смог бы убежать от собаки, сесть в лодку и проплыть полсотни миль по открытому морю?
— А откуда взялся этот Дирк Питт?
— Понятия не имею. Пограничник вел меня буквально под дулом, когда из пурги вдруг появился Питт. Соткался из ниоткуда, как некий Полярный Бог. И спокойно, как будто делал это каждый день перед завтраком, застрелил сначала собаку, а потом пограничника. И ни слова при этом не произнес.
— Ну вот, русские теперь будут трепать в газетах, что это дело рук Америки.
— Не думаю, — сказал Коплин. — Свидетелей не было. Солдат и его собака уже занесены снегом, их могут никогда не найти. А если даже и найдут, то что? Кто может что-нибудь доказать? Вы оба раздуваете панику из ничего.
— Для того парня это был рискованный поступок, — вынужден был признать Сигрем.
— И слава Богу, что он пошел на это, — сказал Коплин. — Иначе бы я лежал не здесь, в стерильной больничной постели, а в стерильной русской тюрьме, выбалтывая секретные сведения о Мета Секшн и бизаний.
— В этом смысле вы правы, — согласился Доннер.
— Опиши его, — попросил Сигрем. — Лицо, сложение, одежда… Словом, все, что можешь припомнить.
Коплин подчинился. В некоторых отношениях описание получилось чрезмерно расплывчатым, но другие подробности Коплин вспомнил без труда.
— Вы разговаривали с ним о чем-нибудь, покуда плыли к ожидавшему кораблю?
— Нет. Я потерял сознание, как только он втащил меня в шлюп. А пришел я в себя уже здесь, в Вашингтонском госпитале.
— Мы выясним, что удастся, про этого парня, — обратился Доннер к Сигрему. — И сделаем это незамедлительно.
Сигрем согласно кивнул.
— Я сразу же обращусь к адмиралу Сэндекеру. Поскольку этот Питт может иметь отношение к ведомству адмирала. Может быть, его знает кто-нибудь из сотрудников НУМА.
— Даже представить себе не могу, как много он знает, — признался Доннер, глядя себе под ноги.
Сигрем не ответил. Его мысли блуждали вокруг призрачной фигуры на заснеженном острове в Арктике. Дирк Питт. Он повторил имя про себя. Так или иначе оно показалось удивительно знакомым.
Телефон зазвонил в 12.10 ночи. Сэндекер открыл один глаз и посмотрел на аппарат так, словно хотел испепелить его взглядом. На восьмой звонок адмирал поднял трубку.
— Я слушаю! — рявкнул он.
— Адмирал, это Джен Сигрем. Я поднял вас с постели?
— Не беспокойтесь, — адмирал отчаянно зевнул. — Я никогда не ложусь спать, покуда не напишу пять глав автобиографии, не обворую минимум пару винных магазинов и не похищу жену какого-нибудь министра. Что у вас, Сигрем?
— Кое-что обнаружилось.
— Забудьте об этом. Больше никогда ни один из подведомственных мне кораблей и моих людей не будет, выручать ваших агентов на вражеской территории. — Он употребил слово «вражеский», как будто страна была в состоянии войны.
— Я совсем по другому поводу.
— А именно?
— Я хотел, чтобы вы меня вывели на нужного мне человека.
— И ради этого вы звоните среди ночи?!
— Я думаю, вы можете знать его.
— Его имя.
— Питт. Дирк Питт. П-И-Т-Т.
— А что, собственно, дает вам основание полагать, будто я знаю этого человека?
— У меня нет никаких оснований, но я уверен, что он связан с НУМА.
— У меня служат более двух тысяч человек, я не помню всех по именам.
— А проверить вы могли бы? У меня такое чувство, что я с ним разговаривал.
— Знаете, Сигрем, — Сэндекер сдержанно зарычал. — У вас что, шило в заднице. Вам не пришло в голову позвонить моему заму по кадрам в обычное рабочее время?
— Прошу простить, — сказал Сигрем. — Пришлось допоздна работать и…
— Ладно. Если разузнаю что-нибудь про твоего парня, свяжу его с тобой.
— Буду очень признателен, — все таким же ровным голосом сказал Сигрем. — Между прочим, тот человек, которого подобрал ваш «Фёрст Аттемпт» в Баренцевом море, быстро поправляется. Помните, у него еще были два огнестрельных ранения?
— Коплин, кажется?
— Да. Его скоро уже выпишут домой.
— Опасная была игра. Ведь случись что, русские сейчас бы на всех перекрестках нас бы обкладывали.
— Кто ж спорит? — беспомощно отозвался Сигрем.
— Вы можете пожелать мне спокойной ночи и позволить снова лечь спать, — проворчал Сэндекер. — Но сначала скажите, как этот Питт причастен к вашей всей затее?
— Русские пограничники чуть было не захватили Коплина, а тут появился этот парень, застрелил пограничника, помог Коплину в шторм добраться до вашего судна — а это пятьдесят миль. А в промежутках он еще Коплину и раны обработал, и каким-то непонятным образом сгрузил его, без сознания пребывавшего, на борт корабля…
— Что вы намерены делать, когда найдете его?
— Извините, но у нас с Питтом личные проблемы.
— Понятно, — сказал Сэндекер. — В таком случае, спокойной ночи, господин Сигрем.
— Спасибо вам, адмирал. Спокойной ночи.
Сэндекер повесил трубку и еще несколько мгновений сидел с недоуменным выражением на лице. Убит русский пограничник, спасен американский шпион. Дирк Питт… ты, ловкий сукин сын.
В восемь утра по местному времени самолет авиакомпании «Юнайтед» совершил посадку в аэропорту Степлтон, в Денвере. Мел Доннер быстро прошел через контроль и уселся в арендованный у «Эвиса» «плимут». Ему надлежало ехать по Уэст-Колфакс-авеню минут пятнадцать. Как только машина влилась в поток, направляющийся на Запад, Доннер начал сверяться с разложенной на соседнем сиденье картой.
Прежде он никогда не бывал в Денвере, и его удивил тот факт, что даже над этим городом висел смог. Ладно, если бы он прикатил в Нью-Йорк, Лос-Анджелес или еще какой-нибудь крупный город, но Денвер! Этот городок представлялся ему тихим, маленьким, рекламно-чистым, спрятанным за грядой невысоких, но все-таки гор с таким поэтическим названием — Пурпуровые Исполины. Вдобавок, ко всем прочим разочарованиям, даже гор, даже этих Пурпуровых Исполинов, тут почему-то не оказалось. Денвер, как он выяснил, располагался на равнинном плато, а до ближайшей горы было миль двадцать пять, не меньше.
Он разыскал библиотеку, припарковал автомобиль. Девушка за библиотечным столом рассматривала Доннера через стекла каплеобразных очков и сдержанно улыбалась. Улыбка была приветливой, а вот зубы девушка демонстрировала кривые и плохо вычищенные.
— Чем могу помочь?
— Мне нужен номер вашей местной газеты за 17 ноября 1911 года.
— Девятьсот одиннадцатого?! — она выпятила нижнюю губу. — Могу вам предложить только фотокопию.
Оригиналы газет хранятся в Городском историческом обществе.
— Мне нужна даже не вся газета, а только третья полоса.
— Подождите. Мне понадобится минут пятнадцать. Я пойду и сделаю вам ксерокопию.
— Буду признателен. А нет ли у вас случайно бизнес-справочника по Колорадо?
— Есть, конечно. — Девушка привычным жестом запустила руку в стол и достала справочник.
Пока девушка отправилась выполнять заказ, он листал справочник. Там, впрочем, не оказалось никакого упоминания о «Гатри энд Санз Фаундри» из Пуэбло. Открыв раздел на букву "Т", Доннер не нашел ничего и «Тор Фордж энд Айронуоркс» из Денвера. Хотя, Доннер и не рассчитывал, что такие фирмы продержатся на плаву эти восемьдесят лет.
И пятнадцать минут прошли, и двадцать — девушка не возвращалась. Чтобы скоротать время, он листал справочник, и вдруг перед глазами промелькнуло что-то знакомое. Не считая «Кодака» и таких компаний, как «Мартин Мариетта» или «Гейтс Раббер», Доннер практически ни о каких других не слышал. И вот в разделе на букву "Д" он натолкнулся на строку: «Дженсен и Тор. Металлическое оборудование. Денвер». Он быстро вырвал страницу, а справочник возвратил на стол библиотекаря.
— Ну вот, сэр. Все готово. С вас пятнадцать центов, пожалуйста.
Доннер протянул деньги и сразу же принялся изучать верхний правый угол ксерокопированной полосы. Там помещалась заметка об аварии на шахте.
— Нашли что искали? — поинтересовалась девушка-библиотекарь.
— Да, кое-что… — ответил он и направился к выходу. «Металлическое оборудование. Дженсен и Тор». Фирма располагалась между Северным Берлингтонским депо и речкой Саут Платт, в огромном ангаре из гофрированного железа. Такой ангар обезобразил бы любой ландшафт, но только не тот, где находилось железнодорожное депо. Внутри ангара циклопические краны перегружали какие-то ржавые трубы из одной кучи в другую. Металлический пресс издавал такой грохот, что Доннер прикрыл уши, чтобы не лопнули барабанные перепонки.
За специальными звукоизоляционными щитами из железобетона помещался офис с широкими аркообразными окнами.
Привлекательная секретарша с мощным бюстом провела его через грязноватый, с вытоптанным ковром на полу холл в кабинет, отделанный деревом. Карл Дженсен-младший вышел из-за стола протянул Доннеру руку. Он был молод, лет двадцати восьми, не старше, волосы носил длинные. Тонкие усы сочетались с добротным костюмом. По внешнему виду — вылитый выпускник университета.
— Мистер Дженсен, спасибо, что нашли время встретиться со мной.
Дженсен покровительственно улыбнулся.
— Помилуйте, как же я мог отказать вам. Так солидно звучит: высокопоставленный чиновник из Вашингтона…
— По телефону я уже вам говорил, что меня интересуют некоторые старые материалы. Дженсен перестал улыбаться.
— Надеюсь, вы не из «Духовного обновления»?
— Никоим образом. Мой интерес к истории имеет прямое отношение к работе моей организации. Если не затруднит, я бы хотел просмотреть списки ваших сделок за период с июля по ноябрь 1911 года.
— Шутите? — спросил Дженсен.
— Уверяю, это нижайшая просьба.
— А вы уверены, что наша компания — именно та, что вас интересует?
— Абсолютно уверен, — категорично заметил Доннер. — Поскольку вы наследовали «Тор Фордж энд Айронуоркс».
— Да, так называлась фирма прадеда, — признал Дженсен. — В 1942 году отец скупил все акции и поменял название.
— А старые документы у вас сохранились? Дженсен пожал плечами.
— Самые старые мы выбросили несколько лет назад. Да и посудите сами, если бы мы хранили все бумаги с тех самых пор, как в 1897 году прадед основал фирму, нам бы потребовалось помещение размером со стадион «Бронко» под архив.
Доннер вытащил платок и вытер пот с лица. Плечи его опустились.
— Правда, у нас остались микрофильмы. Карл Дженсен-старший настоял, чтобы все бумаги были микрофильмированы.
— Микрофильмы?!
— Ну да. Так у нас заведено, раз в пять лет снимаем материалы на пленку. Мы идем в ногу с прогрессом. Доннер не мог поверить неожиданной удаче.
— Стало быть, вы покажете мне документы за второе полугодие 1911 года?
Вместо ответа Дженсен нажал клавишу селектора, негромко произнес несколько слов и откинулся на спинку кресла.
— Пока суть да дело, может, хотите кофе?
— Что-нибудь бы покрепче.
— Сразу видно, что вы из столицы. — Дженсен вышел из-за стола, подошел к зеркальному бару и взял бутылку «Чивас Ригал». — Как бы то ни было, но Денвер — это провинция. На тех, у кого в офисе бар, поглядывают с подозрением. Тут когда хотят отдохнуть и перекусить, берут кока-колу и заказывают обед в «Веннершницель». К счастью для моих гостей, я проходил практику на Мэдисон-авеню, а потому знаю, чем следует угощать.
Доннер взял протянутый бокал и выпил виски одним махом.
Дженсен с уважением посмотрел на него и налил по второй.
— Если не секрет, мистер Доннер, что именно вы ищете?
— Так, ничего особенного, — ответил Доннер.
— Ну конечно! Правительственный чиновник добирается сюда через всю страну, чтобы посмотреть семидесятилетней давности бумаги — и все это от нечего делать.
— Знаете, правительственный чиновник иногда бывает вынужден сохранять правительственные секреты.
— Секреты, касающиеся 1911 года? Маловероятно.
— Я так вам скажу. Правительство пытается разрешить загадку одного убийства. А совершил это убийство человек, некогда бывший клиентом вашего прадеда.
Дженсен не стал настаивать.
Темноволосая девушка в длинной юбке, туфлях на высоких каблуках, ковбойской рубахе влетела в кабинет, кокетливо улыбнулась Дженсену, положила перед ним ксерокопию и удалилась.
Дженсен взял документы, посмотрел их.
— С июня по ноябрь у предка не было дел. Почти ничего не продавал. Вас интересуют какие-то фамилии конкретно? Какие-то конкретные изделия? О чем идет речь?
— Меня интересует шахтерское оборудование.
— Тут отмечена продажа буровых агрегатов. Заказ получен 10 августа, исполнен 1 ноября. Тут, мне кажется, что-то не то, сэр. — Дженсен широко улыбнулся.
— Почему вы так считаете?
— В графе покупатель, а, по-вашему, покупателем был преступник, написано, — для пущего эффекта Дженсен выдержал короткую паузу, — Правительство Соединенных Штатов.
Главное управление Мета Секшн располагалось в безликом здании неподалеку от Вашингтонской верфи. Освещенная лучами солнца, огромная вывеска возвещала: «Смит Ван энд Сторидж К°».
Внешне это были самые обыкновенные доки, с обязательными ящиками, контейнерами вокруг. Грузовики, въехавшие во двор здания, окруженного пятнадцатифутовым забором, выглядели так же, как самые обыкновенные грузовики. Нужно было приглядеться, чтобы обратить внимание на отдельные странности двора, заставленного обыкновенными траками, однако почему-то у многих траков не было под капотом двигателей, да и в кабинах недоставало всего, что поддавалось отвинчиванию.
Ни один кинорежиссер не прошел бы спокойно мимо столь трогательных в своей безыскусности декораций.
Джен Сигрем просматривал список участков, приобретенных специально под «Сицилианский проект». Всего было приобретено сорок шесть участков, из которых наибольшее количество приходилось на районы американо-канадской границы. Немало участков было на Атлантическом побережье. На Тихоокеанском было приобретено восемь участков. А вот на границе с Мексикой почему-то всего лишь четыре, что казалось странным. Все покупки прошли незамеченными. Ни у кого не возникло подозрений. В каждом случае покупателем в документах был указан Департамент энергетических разработок. Не к чему придраться. К тому же все установки будут похожи на небольшие силовые станции, каких множество по всей стране. Даже если кто-то излишне любопытный и сунет туда нос, ничего подозрительного он не обнаружит.
Сигрем просматривал расходы на строительство, когда зазвонил его телефон.
— Сигрем слушает.
— Добрый день, господин Сигрем.
— С кем я разговариваю?
— Это майор Мак Патрик из Армейского архивного бюро. Вы просили позвонить, если я сумею что-нибудь узнать о шахтере по имени Джейк Хобарт.
— Да, я внимательно вас слушаю.
У этого майора был такой характерный тембр голоса, что Сигрем без труда представил: лет под тридцать, выпускник, скорее всего, Вест-Пойнта, годам к сорока пяти дослужится до генерала, если за время работы в Пентагоне обрастет нужными связями.
— Алло, так что там у вас, майор?
— Я нашел его. Полностью его имя Джесон Кливленд Хобарт, родился 23 января 1874 года в городе Винтон, штат Айова.
— Год именно тот, что нужно.
— И род занятий сходится. Тут у меня написано: шахтер.
— Что-нибудь еще?
— Он поступил на военную службу в мае 1898 года и служил в Первом Колорадском добровольческом полку на Филиппинских островах.
— Вы сказали Колорадский полк?
— Так точно, сэр. — Мак Патрик замолчал, и Сигрем через помехи слышал, как майор шуршит страницами. — У него хороший послужной список. Получил, вот тут сказано, звание сержанта. В бою с филиппинскими повстанцами был ранен, дважды награжден за отвагу в бою.
— Когда он вышел в запас?
— В те времена не говорили «в запас», сэр, — уточнил майор со знанием дела. — Службу завершил в октябре 1901 года.
— Это последняя запись в деле?
— Нет, тут еще сказано, что после его смерти вдове была начислена пенсия.
— Подождите, — прервал его Сигрем, — выходит, его вдова до сих пор жива?!
— И получает каждый месяц пятьдесят долларов сорок центов.
— Наверное, ей уже хорошо за девяносто. Даже странно, что где-то живет вдова ветерана испано-американской войны. Ведь большинство из того поколения уже давно в могилах.
— Как бы не так, сэр. До сих пор, хотите верьте, хотите нет, мы вынуждены платить пенсии без малого сотне вдов участников американской войны за независимость! Причем ни одна из этих вдовушек еще не родилась в год, когда Грант овладел Ричмондом! В те времена дряхлые старики из числа ветеранов Великой республиканской армии запросто брали в жены буквально девочек.
— Признаться, я думал, что вдове положена военная пенсия лишь в том случае, если ее муж был убит на войне.
— Если бы так! — с чувством сказал Мак Патрик. — Существуют две различные категории пенсий вдовам в нашем ведомстве. Одна, как вы и сказали, для вдов тех, кто погиб на войне. Сюда, конечно, относится не только смерть в бою, но и смерть от какого-нибудь заболевания — там на этот случай есть целый перечень. А существуют и другие пенсии. Возьмем, например, вас, сэр, в качестве примера. Вы находились в рядах американской армии, причем служили на флоте во время Вьетнамской войны, с такого-то срока по такой-то. Это дает право вашей жене, даже если в настоящее время у вас и нет жены, то есть, вашей будущей жене получать небольшую пенсию за вашу службу в армии.
— Слушайте, я непременно отмечу этот факт в будущем завещании.
Сигрем почувствовал определенную неловкость от того факта, что у этих архивариусов лежит его личное дело и всякая канцелярская крыса запросто может сунуть туда свой любопытный нос.
— Давайте все-таки вернемся к Хобарту, — попросил Сигрем.
— Да, так вот. Здесь у него забавная ошибка в послужном списке.
— Ошибка?
— Ну да. Не записали, что он снова был призван в армию. Хотя в последней графе сказано ясно: «Погиб при исполнении воинского долга». Ни места, где именно погиб, ни причины гибели не указали. И дата: «17 ноября 1911 года».
— Да, но у меня есть сведения, что Джейк Хобарт умер 10 февраля 1912 года — и умер отнюдь не при исполнении.
— Я уже сказал, о причинах смерти здесь ни слова. Но смею вас уверить, что Хобарт умер именно при исполнении воинского долга, причем именно 17 ноября. Тут в деле имеется письмо от 25 июля 1912 года за подписью Генри Л. Стимсона, который при Президенте Тафте был секретарем по военным вопросам. Так вот, Генри Л. Стимсон распорядился, чтобы вдова сержанта Джейсона Хобарта получала вдовью пенсию за мужа — причем получала ее пожизненно. Хотя лично я понятия не имею, каким образом секретарь по военным вопросам вообще узнал о существовании какого-то сержанта. Но это лишь подтверждает тот факт, что наш сержант был не совсем обычным. Во всяком случае, он наверняка не был обыкновенным шахтером.
— Так он и не был шахтером, — сказал Сигрем.
— Тем более.
— А нет ли в деле адреса миссис Хобарт?
— Секундочку, я где-то видел… А, вот: Миссис Аделайн Хобарт, 261-"Б", Колл Арагон, Лагуна Хиллз, штат Калифорния. Она там в доме престарелых, на побережье.
— Это уже конкретно, — сказал Сигрем. — Я очень вам признателен, майор.
— Сожалею, что вынужден вам это говорить, но у меня такое чувство, что в одно дело попали документы двух разных людей.
— Все может быть, — сказал Сигрем. — У меня тоже такое чувство, что я не совсем верно веду свое расследование.
— Если чем-нибудь смогу вам быть полезен, ради Бога, звоните без стеснения.
— Непременно, — подтвердил Сигрем. — Спасибо еще раз.
Повесив трубку, Сигрем уронил голову на руки. Так он просидел несколько минут, прежде чем поднял лицо. Счастливое лицо удачливого человека.
Вполне могло случиться, что в один и тот же день родились два полных тезки, которые впоследствии работали в одном и том же штате, причем имели одинаковые профессии. Тут ничего невозможного нет, случались совпадения и похлеще. Но была одна деталь, которая позволяла свести этих двоих к одному лицу. А именно, в деле Хобарта была указана та же дата смерти, что и в старой газете, которую Сид Коплин обнаружил в заброшенной шахте на острове Новая Земля: 17 ноября 1911 года.
Он надавил клавишу селектора, соединяясь с секретаршей:
— Барбара, соедините меня с Мелом Доннером, он сейчас в денверском «Браун Палас отеле».
— Если его нет на месте, что ему передать?
— Передайте, чтобы, как только вернется в отель, позвонил по моему личному…
— Непременно.
— Да, и вот еще. Закажите мне билет на завтрашнее утро в Лос-Анджелес, выберите из рейсов «Юнайтед», который летит пораньше.
— Да, сэр.
Он отключил связь и откинулся на стуле. Аделайн Хобарт… За девяносто лет… Дай-то Бог, чтобы она была в здравом уме.
Обыкновенно Доннер останавливался в отелях подальше от центра. Ему были больше по душе отели на окраинах, с парками и неспешной и чуть провинциальной обслугой.
Однако на сей раз Сигрем убедил его остановиться в самом старом и наиболее престижном из городских отелей, мотивируя это интересами дела. Сигрем сказал, что к следователю, который остановился в самом дорогом отеле, и отношение будет соответствующим. Следователь… Доннер ненавидел это слово. Если бы кто-нибудь из его коллег профессоров по Университету Южной Калифорнии еще пять лет назад сказал бы, что докторская степень в области физики заведет его в подобные сферы, он рассмеялся бы наглецу прямо в лицо. Сегодня желания смеяться по такому поводу у него уже не возникало. «Сицилианский проект» значил столь много для безопасности Соединенных Штатов, что привлекать помощников со стороны и тем самым рисковать возможностью утечки информации Доннер считал невозможным. Они с Сигремом вдвоем придумали весь проект, и между ними существовала договоренность относительно того, что, пока это будет технически и технологически выполнимо, они все будут делать сами, без посторонней помощи.
Он оставил арендованный «плимут» на платной стоянке и пересек площадь Тремонт, прошел через старые симпатичные ему вертящиеся двери отеля — в приятно, со вкусом обставленный холл, где молодой усатый помощник управляющего, даже не потрудившись изобразить вежливую улыбку, сунул ему записку. Доннер, в свою очередь, не потрудился поблагодарить молодого наглеца. На лифте он поднялся к себе в номер.
Заперев дверь, он швырнул ключи и послание Сигрема на стол и включил телевизор. У него был длинный и неприятный день, к тому же сказывалась разница между вашингтонским и местным временем. Он позвонил и заказал ужин в номер, скинул ботинки, ослабил узел галстука и плюхнулся на постель.
В который раз он размышлял о газетной заметке. Вообще эту страницу старинной газеты было любопытно посмотреть. Чего там только не было. Услуги настройщиков пианино, какие-то электрические пояса против грыжи, объявления о лечении неизвестных Доннеру болезней, а рядом — передовица о том, что Городской Совет Денвера не намерен более терпеть на таких-то и таких-то улицах появившиеся увеселительные заведения; там были трогательные в своей наивности заметки, рассчитанные на легковерных дам начала века — много всего…
СООБЩЕНИЕ СЛЕДОВАТЕЛЯ
На прошлой неделе завсегдатаи Парижского морга были весьма озадачены странной каучуковой ногой, которую выставили для опознания служащие морга в одном из залов. Как удалось выяснить, тело элегантно одетой женщины, предположительно 50 лет, личность которой пока не установлена, было выловлено в Сене. Труп разложился до такой степени, что его пришлось срочно похоронить. У женщины левая нога была ампутирована. На месте ноги находился искусно сделанный протез из каучука. Именно этот протез и был выставлен на публичное обозрение в надежде, что кто-нибудь из посетителей сумеет опознать искусственную ногу.
Доннер усмехнулся наивной фабуле описанного происшествия поднял глаза в правый верхний угол газетной страницы — который, по утверждению Коплина, был вырван из газеты, обнаруженной на Новой Земле.
ТРАГЕДИЯ В ШАХТЕ
Трагедия произошла утром, когда в результате динамитного взрыва обвалился вход в шахту и девять шахтеров Литтл Энджел Майн из утренней смены оказались погребены. Среди пострадавших был хорошо известный и уважаемый горный инженер Джошуа Хейз Брюстер.
Начаты спасательные работы, однако специалисты утверждают, что в настоящее время шансы на спасение шахтеров близки к нулю. Билл Магоуни, мистер Сэтен Майн, известный своей храбростью, предпринял поистине титанические усилия, чтобы вызволить своих коллег из каменного плена, но вынужден был ретироваться, когда его самого чуть не затопили подземные воды, прорвавшиеся в главную шахту.
«Не повезло мужикам, — сказал Магоуни подоспевшим корреспондентам газет. — Вода уже поднялась на два уровня, считая от того, где работали шахтеры. Думаю, они все захлебнулись прежде, чем сумели хоть что-нибудь сообразить».
Скорбная и мрачная атмосфера, подавленность собравшихся возле шахты родственников и коллег погибших объясняется кроме всего прочего невозможностью предать их тела кладбищенской земле.
Ходят слухи, что шахта «Литтл Энджел» после временного закрытия была вновь открыта по личному распоряжению мистера Брюстера. По техническим причинам работы здесь не велись с 1881 года. Коллеги покойного инженера вспоминают, что он нередко заводил речь о том, что в предыдущие годы «Литтл Энджел» использовали недостаточно и что шахта позволяет добыть еще немало руды, если к делу подойти осторожно. Ввиду сомнительности предприятия сам Брюстер вынужден был спуститься под землю вместе с бригадой шахтеров.
Мы обратились за разъяснениями к господину Эрнсту Блезеру, прежнему владельцу шахты «Литтл Энджел», и на пороге своего особняка в Гоулден он сказал корреспонденту: «Шахту преследовал злой рок с того самого момента, как я обнаружил там руду. Да и руда была в тех краях неважнецкая, большого дохода не приносила». Мистер Блезер далее сказал: «Я думаю, что Брюстер был в принципе не прав. Тем более, что, насколько я знаю, все разговоры о какой-то невероятной по объему рудоносной жиле были сущим вымыслом. Не представляю, как такой опытный человек мог верить слухам».
В Сентрал-Сити говорят, что, возможно, и после откачки воды тела погибших шахтеров не будут найдены, а значит, эти славные парни никогда не будут похоронены на кладбище, как положено Божьим чадам.
Приводим скорбный список пропавших шахтеров:
Джошуа Хейз Брюстер, Денвер
Олвин Коултер, Фэрплей
Томас Прайс, Лидвилл
Чарлз П. Уинди, Криппл Крик
Вернон С. Холл, Денвер
Джон Колдуэлл, Сентрал-Сити
Уолтер Шмидт, Аспен
Уорнер Е. О’Деминг, Денвер
Джесон К. Хобарт, Боулдер
Да хранит Господь покой этих славных парней.
Сколько раз ни перечитывал Доннер заметку, он вновь и вновь возвращался к последнему имени в скорбном перечне. Медленно, как сомнамбула, Доннер сложил ксерокопию, засунул ее в нагрудный карман пиджака и набрал межгород.
Гарри Янг воскликнул:
— «Монте-Кристо»!
— Выбор вполне одобряю. И рокфор тут великолепен, однако прежде мне бы хотелось сухого мартини.
— Сэндвич «Монте-Кристо», — повторяла, записывая заказ, официантка, — рокфор… Это все? — Для удобства она положила блокнот на середину стола и так улеглась на столешницу, что чуть задравшаяся короткая юбочка открыла значительную часть белых трусов. — А вы, сэр?
— Мне все то же самое, — сказал Доннер, — только я начну с коктейля «Манхеттен» со льдом.
Янг поверх очков проследил за удалявшейся хорошенькой официанткой.
— Эх, подарил бы мне кто такую куколку на Рождество… — мечтательно сказал он, когда официантка скрылась на кухне.
Янг был худощавым мужчиной маленького роста, из числа тех, в облике которых до глубокой старости сохраняется что-то мальчишеское. Еще несколько десятилетий тому назад его бы, пожалуй, назвали вырядившимся старым дураком. Теперь же, в свои 78 лет, он походил на респектабельного
— Господин Доннер, — с чувством произнес он, — мне поистине очень приятно, поскольку «Брокер» — мой любимый ресторан. — Он с удовольствием обвел взглядом деревянные панели на стенах, уютные низкие столики. — Мало кто знает, что тут некогда располагалось банковское хранилище, где они держали огромные сейфы…
— Я так и думал, когда, не мог открыть входную дверь. В ней, пожалуй, тонн пять, не меньше.
— Приходите сюда ужинать, не пожалеете. Они дают неимоверных размеров блюда с вкуснейшими креветками… — слово «креветки» он не проговорил, а почти пропел и почмокал губами.
— В следующий раз непременно.
— Да, сэр, так что у вас за дело?
— Пара вопросов, не более того.
Бровь Янга поднялась над верхней дужкой очков.
— О, вы уже меня заинтриговали. Вы, наверное, из ФБР? По телефону вы так обтекаемо сказали про федеральную службу…
— Нет, не из ФБР. И не из «Духовного обновления», о чем меня уже однажды спрашивали. Я по линии соцтраха. Моя обязанность — проверять законность получаемых пенсий.
— И чем, собственно, я могу вам…
— В настоящее время мне поручено восстановить события семидесятишестилетней давности. Тогда случилась авария на одной шахте, погибли девять человек. И вот недавно родственники одного из шахтеров обратились с просьбой о предоставлении им пенсии. Я должен выяснить, насколько подобная просьба обоснованна с точки зрения закона. Вас, господин Янг, мне порекомендовали в городском Историческом обществе как ходячую энциклопедию по истории горного дела.
— Ну, мне явно хотели польстить, — расцветя улыбкой, сказал Янг. — И я польщен, не скрою.
Официантка принесла спиртное, и некоторое время мужчины уделили бокалам. Доннер во время этой паузы разглядывал развешенные по стенам фотографии серебряных королей начала века. Все лица были одинаково лупоглазы, как будто каждый фотографируемый пытался загипнотизировать поставленную перед ним фотокамеру.
— Скажите, господин Доннер, а разве можно просить пенсию через семьдесят шесть лет после несчастного случая?
— Вдова полагает, что она не получила всего ей причитающегося. — Доннер, совершенно не знакомый с пенсионным обеспечением, старался выбирать слова максимально осторожно. — У этой вдовы финансовые трудности, в семье неладно, в таком примерно духе…
— Понимаю… — сказал Янг. Он через столик выжидательно уставился на Доннера, поигрывая чайной ложкой. — Ну так и кто же из погибших в аварии на «Литтл Энджел» вас интересует?
— Вас не проведешь, — сказал Доннер, разворачивая салфетку.
— Нетрудно догадаться. Семьдесят шесть лет тому назад только на «Литтл Энджел» погибли девять человек.
— Меня интересует некто Брюстер. Янг сощурился, побарабанил пальцами по столу, затем вдруг просиял:
— Джошуа Хейз Брюстер, точно. Отец его Уильям Бак Брюстер, матушка — Хетти Мастерз. Сам он родился 4 апреля… извините, 5 апреля 1878 года в Сиднее, штат Небраска.
Глаза Доннера широко открылись.
— Откуда вы все это знаете?
— Я много еще чего знаю, — улыбнулся Янг. — Видите ли, горные инженеры, или, как их называли в прошлые времена, Команда в ботиночках — это своего рода небольшой клан, где все друг друга знают. Горная инженерия — это одна из немногих профессий, которую, как правило, сыновья наследуют от своих отцов, а когда приходит время жениться, то женятся на сестрах или дочерях других горных инженеров.
— Не хотите ли вы сказать, что состоите в родственных отношениях с этим Джошуа Хейзом Брюстером?
— Это мой родной дядя, брат матери. Я бы угостил вас еще стаканчиком, если вы не против, господин Доннер.
Янг подозвал официантку, заказал спиртное, затем сказал:
— А никаких вдовушек, как вы изволили выразиться, которые бы просили себе пенсию, господин Доннер, тут у нас нет и быть не может.
— У лжи короткие ноги, — сказал Доннер с виноватой улыбкой. — Вы, пожалуйста, извините меня за весь этот вынужденный маскарад.
— Так в чем же ваша настоящая проблема?
— Я бы предпочел пока об этом не распространяться.
— Но вы действительно из
Доннер показал ему свое удостоверение.
— Но я могу хотя бы спросить, почему вы заинтересовались моим давно умершим дядей?
— Я бы предпочел не распространяться, — повторил Доннер. — Во всяком случае, не сейчас.
— А что именно вас интересует?
— Все, что вы можете рассказать о самом Джошуа Хейзе Брюстере и той давней аварии на «Литтл Энджел».
Официантка принесла спиртное и салаты. Доннер вынужден был признать, что в этом ресторане неплохо готовят. Они ели молча. Когда Янг очистил свою тарелку и вытер тонкие седые усы, он удовлетворенно вздохнул и откинулся на спинку дивана.
— Дядя был типичным горным инженером начала века. Европеец, из среднего класса, увлеченный своим делом. Такой же, как многие его коллеги. Он был типичным инженером, и если чем и отличался, так это своим маленьким ростом всего пять футов два дюйма. В начале века романист написал бы про него примерно так: это был хорошо образованный, хорошо сложенный редкостного бесстрашия джентльмен, в котором все, от идеально вычищенных ботинок до шляпы а-ля Медведь Смоки, выдавало идеального горного инженера.
— У вас он получается кем-то вроде персонажа мыльной оперы.
— С той только разницей, что мой дядя был не персонажем, но вполне живым человеком, так сказать, — уточнил Янг. — Это в наши дни автоматизировали всю отрасль, а когда работал дядя, горный инженер должен был быть тверд как скала, должен был знать в совершенстве профессии механика, электрика, инспектора, металлурга, геолога, юриста, должен был уметь находить компромисс между скаредными управляющими и тупыми работягами. Только такие широкопрофильные и смелые инженеры могли тогда работать на шахте. И как раз таковым был Джошуа Хейз Брюстер.
Доннер внимательно слушал, вертя в руках бокал с виски.
— После окончания школы в Мейне, — продолжал Янг, мой дядя работал на шахтах Канады, Австралии, России. В f908 году он возвратился в Рокиз и был назначен управляющим «Сор Рок» и «Буффало», это были две шахты в Лидвилле, они принадлежали группе французских банкиров, которые ни разу не побывали в Колорадо, а слали распоряжения сюда из своего Парижа.
— Французы владели шахтами на территории Соединенных Штатов?
— Именно так. Они наводнили капиталами весь западный мир, эти французы. Чем только они не занимались! Тут вам и добыча золота, и разведение скота, и торговля недвижимостью… Назовите любую отрасль промышленности — и можете быть уверены, что туда вложены французские капиталы.
— Как вы думаете, что заставило Брюстера после долгого перерыва открыть шахту «Литтл Энджел»?
— Это, скажу я вам, загадочная история. Шахта гроша ломаного не стоила. Например, неподалеку от «Литтл Энджел», за триста ярдов, находилась шахта «Алабама Барроу», которая приносила до двух миллионов чистого дохода, пока грунтовые воды ее не уничтожили. До двух миллионов, заметьте! «Литтл Энджел» не имела и приблизительно такой выработки. Она была вообще зрящным предприятием. — Янг отхлебнул из бокала и посмотрел на свою выпивку, как будто на ее поверхности разворачивались, как на экране, события тех далеких лет. — Когда мой дядя впервые заявил, что собирается открыть «Литтл Энджел», все, кто был в курсе, удивились не на шутку. Да, господин Доннер. Джошуа Хейз Брюстер слыл редкостным аккуратистом, уж если он что-то предпринимал, каждый его шаг был тщательно просчитан — до вероятной прибыли включительно. Он позволял себе играть с судьбой только в случае, когда у него на руках оказывались сплошь козыри. Для него было немыслимо публично обнародовать такой необдуманный проект. Все расценили это как поступок сумасшедшего.
— Может, ему было известно что-то такое, чего не знали другие?
Янг отрицательно покачал головой.
— Я сам был геологом, отработал более шестидесяти лет кряду, господин Доннер, и кое-чему научился. Много позже, когда появилась возможность, я спускался в «Литтл Энджел», доходил до уровня затопления. Я хорошо изучил и соседнюю шахту — «Алабама Барроу» и могу сказать с большой долей уверенности: ни теперь, ни тогда никакой серебряной жилы там не было.
Официантка поставила перед ними сэндвичи «Монте-Кристо», ловко убрала со стола грязные тарелки.
— Не хотите ли вы сказать, что ваш дядя и вправду сошел с ума?
— Подобное приходило мне в голову, не скрою. Тем более, что в те годы симптоматику психических заболеваний не умели идентифицировать.
— Это же можно сказать о диагностировании возможных нервных срывов.
Янг согласно кивнул, примерился и откусил огромный кусок сэндвича, запив его изрядным глотком мартини.
— Как вам «Монте-Кристо», господин Доннер?
— Спасибо, — Доннер прожевал, проглотил и повторил: — Все очень вкусно, благодарю.
— Мне тоже нравится. Хотите совет? Не старайтесь быть чрезмерно вежливым. У вас хорошая улыбка. Когда вы улыбаетесь, также хочется улыбаться, на вас глядя.
— Спасибо, — серьезно сказал Доннер.
— Чтобы сделать настоящий «Монте-Кристо», нужно добавить чуточку варенья. Тогда получается еще вкуснее, верьте на слово. Да, так вот, относительно моего дяди. Он был очень опытным и, я бы сказал, талантливым инженером, из тех, кто сто раз отмерит, прежде чем отрезать. У меня остались его дневники, записные книжки, книги с его пометками на полях. Там чего только нет. Скажем, его профессиональный анализ шахт «Сор Рок» и «Буффало» занимает, если не ошибаюсь, пятьсот двадцать семь страниц убористого текста, причем эта пространная записка снабжена чертежами, рисунками, диаграммами. Но вот на что я обратил внимание. Он ведь много лет проработал в этих краях, интересовался положением на большинстве шахт. В одном из дневников я даже нашел его рукой сделанный заголовок: «Литтл Энджел». То есть он собирался написать и об этой, сделавшейся для него роковой, шахте, но почему-то не написал ни слова. Так и осталось: заголовок — а дальше чистые листы.
— Может, в другом месте где-нибудь? В письмах, скажем?
Янг пожал плечами, задумался, затем отрицательно покачал головой.
— Я думаю, что на этой шахте не было ничего, что могло бы дядю заинтересовать. А может, и наоборот. Может, он повел своих восемь шахтеров, чтобы более не возвращаться на поверхность.
— То есть как это?
— Звучит странновато, согласен. Но мне иногда приходила в голову мысль, что все случившееся могло быть этаким, знаете, массовым самоубийством. По собственной инициативе наводя справки об аварии, я отметил одну закономерность. Все девять человек были холостяками или же вдовцами. Большинство из них были, как принято говорить, перекати поле. Всю жизнь — с места на место, с одной шахты — на другую. Надоест в одном месте, или с начальством конфликт выйдет, или еще что, они раз — и уходят. А когда такие люди становились слишком старыми, чтобы работать на шахте, у них не хватало денег на самую скромную жизнь.
— Но ведь у Джесона Хобарта была жена?
— Как? Простите, как вы сказали? — в глазах Янга было удивление. — Я не обнаружил никаких свидетельств, чтобы у кого-то из них была жена.
— Верьте мне на слово.
— Боже праведный! Если бы мой дядя знал это, он никогда бы не нанял Хобарта.
— Почему?
— Неужели вы не понимаете? Он брал только тех парней, о которых в случае исчезновения никто не будет выспрашивать.
— Не вполне разделяю ваш цинизм, господин Янг, — грубовато сказал Доннер.
— Видите ли, так называемое новое открытие работ на шахте «Литтл Энджел» было всего лишь декорацией, инсценировкой. Я более чем убежден, что дядя сошел с ума. Причем никто никогда не узнает, что послужило причиной. Незадолго до своей гибели он настолько изменился, словно в его тело поместили другую душу.
— Новая ипостась?
— Да, что-то вроде этого. Изменились его душевные качества, да все изменилось… Он друзей очень любил, был чутким, компанейским — и все, как корова языком… Когда я был моложе, я разговаривал с людьми, которые помнили его. Все они сходились на одном: Джошуа Хейз Брюстер, какого они все знали и любили, умер за много месяцев до аварии на «Литтл Энджел».
— А каким образом это связано с инсценировкой, как вы выразились?
— Сошел он с ума или не сошел, я не буду об этом. Но дядя оставался знающим, опытным инженером. И уж кто-кто, а он прекрасно знал, что в «Литтл Энджел» никаких миллионов он не получит. И я даже примерно не представляю, за каким чертом он полез туда. Одно вам скажу. Когда воду откачали, никаких костей, никаких останков не обнаружили.
— Вы хотите сказать, что те девять человек… —
Доннер посмотрел на бокал своего «Манхэттена», затем быстро перевел взгляд на собеседника, — исчезли?
— А никто, между прочим, не видел, как они
— Интересно получается…
— О, я еще не то знаю!
— Я весь внимание.
— Итак, первое. Я измерял нижний уровень той шахты. Он расположен значительно выше чем уровень затопившей шахту воды. Я все это выяснил потом. Кроме того, там были не подземные воды, а те, что просачивались с поверхности и собрались где-то выше горловины шахты. И какой бы там ни произошел взрыв динамита, шахтеров не должно было затопить, поскольку речь идет совсем о других водах, понимаете?
— Второе. После того, как воду откачали, в стволе шахты нашли инструменты. Якобы те, с которыми отправились в забой дядя и восемь других. Но почему-то никто не заметил, что все найденные инструменты — старые и негодные. А те люди, господин Доннер, были профессионалами, знали толк в инструментах и с подобным гнильем в шахты бы ни за что не отправились.
Третье. Хотя мой дядя всем в городе сказал, что реанимирует закрытую шахту, он почему-то не поставил в известность Эрнста Блезера, которому закрытая шахта принадлежала. Для такого деликатного человека, как мой дядя, залезть без разрешения владельца в «Литтл Энджел», равносильно тому, как мне, извините, залезть вам в карман.
Четвертое. Только на следующий после взрыва на шахте день некто Билл Магоуни, он в то время был мастером на шахтах, нашел у себя под дверью записку следующего содержания: «На помощь! Скорее. Шахта „Литтл Энджел“!» Вам не кажется, что в самом этом способе передачи информации об аварии есть что-то ненатуральное? Подсунуть, да еще под дверь… Записка, разумеется, без подписи.
Пятое. Шериф Сентрал-Сити, как выяснилось, получил от моего дяди список шахтеров, отправлявшихся реанимировать шахту. На тот случай, если произойдет что-то непредвиденное. Мягко сказать, со стороны дяди деликатная предосторожность. Такое чувство, что дядя Джошуа больше всего беспокоился, как бы после аварии не остались неопознанные тела.
Доннер отставил от себя тарелку и глотнул воды из стакана.
— То, что вы рассказываете, господин Янг, все это очень любопытно, только, уж извините, несколько бездоказательно.
— Может быть. А вот теперь — главное. Шестое. Через несколько месяцев после той трагедии мои родители поехали в Европу. И вот, прошу внимания, в Англии, точнее, в Саутгемптоне они вдруг увидели дядю Джошуа. Он стоял на пароме. Мать часто потом рассказывала, как она подошла к нему и говорит: «Джошуа, ты ли это?». Он бороду отпустил, глаза блестят, но узнать-то можно. Так вот, он при этих ее словах смертельно побледнел и говорит: «Забудь, пожалуйста, обо мне». Сказал, повернулся и убежал. Отец пытался догнать его, но там кругом было столько людей.
— Обознались, может?
— Чтобы сестра не узнала родного своего брата?! — Янг саркастически улыбнулся. — Перестаньте, господин Доннер. Вы, например, узнали бы своего родного брата в толпе?
— Не уверен. Я в семье был единственным ребенком. Чадо, так сказать.
— Жаль. Вы не знаете прелестей большой семьи.
— По крайней мере, мне в детстве не приходилось делить свои игрушки с кем бы то ни было.
Официантка принесла счет, и Доннер положил кредитную карточку на поднос.
— Значит, вы считаете, что трагедия на «Литтл Энджел» чистой воды инсценировка?
— Но это сугубо частное мнение, вы понимаете. — Янг тщательно вытер салфеткой губы. — Доказательств у меня, естественно, никаких, однако считал и продолжаю считать, что за всем этим стояло «Сосьете де Мин дё Лоррен».
— Это кто?
— Французский аналог германской компании Круп-па. То же, что «Митсубиси» для Японии, или «Анаконда» для Соединенных Штатов.
— А чем конкретно занимается это «Сосьете»?
— Финансирование. Они наняли Джошуа Хейза Брюстера управляющим на их собственных разработках. В то время лишь они могли уплатить девятерым специалистам за факт их исчезновения.
— Но зачем? Каковы мотивы?
Янг развел руками.
— Не знаю. — Он подался чуть вперед, глаза его заблестели. — Но могу вам одно сказать наверняка. Какую бы сумму они дяде ни предложили, каким бы образом они его ни уговорили, но дядя Джошуа покинул Америку.
— Покуда не отыщутся трупы, с вами не поспоришь.
— Вы тактичный молодой человек, если разобраться. Спасибо за угощение.
— Помилуйте, не за что. Счет оплатит мое ведомство.
— Спасибо, что не попытались высмеять старика, — мягко пояснил Янг.
Доннер молча кивнул. Хоть тонкий луч, но осветил-таки загадку горы Бедная. А смеяться Доннер и не собирался, да и не над чем тут было смеяться.
Сигрем напоследок улыбнулся симпатичной стюардессе компании «Юнайтед», вышел из самолета и приготовился пройти четверть мили, отделявшей самолет от выхода из Международного аэропорта Лос-Анджелеса. Однако в отличие от Доннера, который воспользовался выходом № 2, Сигрем предпочел выход №1. В офисе «Герца» он взял себе «линкольн», вырулил на бульвар Сенчури и вскоре уже катил по направлению к Сан-Диего, по широкой Сан-Диего-фриуэй. День выдался безоблачный, смог над городом был на удивление легким, как облако, так что можно было при желании даже рассмотреть очертания гор Сьерра-Мадре. Он неспешно держался в правом ряду, не насилуя двигатель и не выжимая более шестидесяти миль в час. Слева один за другим его обгоняли автомобили, водители которых предпочли более высокие скорости, несмотря на то, что разрешенная скорость в Лос-Анджелесе не должна превышать пятидесяти пяти миль. Оставив позади химические резервуары Торранса и нефтяные вышки Лонг-Бич, он въехал в бескрайнюю Апельсиновую Страну с бесконечным потоком туристических фургонов.
Немногим более часа понадобилось Сигрему для того, чтобы добраться до поворота на Лейжер-Уорлд. Тут была сказочная обстановка: сплошные поля для гольфа, бассейны, конюшни, ухоженные парки и газоны. Загорелые обитатели дома престарелых, как заправские спортсмены, гоняли на велосипедах.
Возле центральных ворот пожилой охранник проверил его документы и указал дорогу к 261-"Б", Кол Арагон. На поверку это оказался аккуратный домик с двумя подъездами, расположенный на пологом склоне, фасадом обращенный в сторону парка. Сигрем припарковал свой «линкольн» у обочины, прошел через компактный дворик-патио, где росло множество ярких роз, и позвонил в дверь. Едва ему открыли, как всяческие былые сомнения исчезли сами собой. Аделайн Хобарт была определенно не выжившей из ума старухой.
— Господин Сигрем? — голос ее был свежим и веселым.
— Насколько понимаю, вы миссис Хобарт?
— Прошу вас, проходите. — Сигрем собирался обозначить рукопожатие, но, к удивлению, почувствовал, что рука у миссис Хобарт сухая и сильная. — Семьдесят лет никто меня не называл «миссис Хобарт». Когда вы позвонили по междугородному и сказали, что интересуетесь судьбой Джейка, я, признаюсь, так разволновалась, что даже позабыла принять свой геритол.
Аделайн была дородная, но легкая в движениях. Ее взгляд оставался дружелюбным, а на лице играла неявная улыбка. Внешне она походила на всеми обожаемую бабушку из мыльной оперы.
— Вы так хорошо выглядите, — сказал он.
— Буду считать, что ваш комплимент удачен, — она покровительственно похлопала Сигрема по руке, затем указала на стул возле окна хорошо обставленной комнаты. — Проходите и садитесь. Вы останетесь на ленч, не правда ли?
— Почту за честь, если это вас не затруднит.
— Конечно, нет! Ничего нет затруднительного, тем более, что Берт играет в гольф, а я люблю компанию.
Сигрем встрепенулся.
— Берт, вы сказали?
— Мой муж, Берт.
— Да, но мне казалось…
— Что я вдова Джейка Хобарта? Так я вдова и есть. Хотя в действительности еще шестьдесят два года назад я стала миссис Бертрам Остин.
— А в военном ведомстве об этом знают?
— Разумеется. Но хотя я даже письмо послала в их управление, они в ответ прислали мне какую-то отписку и как ни в чем не бывало продолжают присылать пенсию.
— Даже после того, как вы повторно вышли замуж?
Аделайн пожала плечами.
— Я ведь живой человек, господин Сигрем. Да и зачем спорить с правительством? Хотят присылать деньги, пускай присылают, это их проблемы.
— Все же дополнительный доход, так? Она кивнула.
— И впредь не откажусь. К тому же за смерть Джейка мне перечислили десять тысяч долларов.
Сигрем подался к ней.
— Военное ведомство выплатило вам десять
— Вы и наполовину не удивлены так, как была поражена я. Да, вы правы, в те годы это было целым состоянием.
— А какое-нибудь объяснение?
— Никакого, — сказала она. — Я и теперь вижу тот чек, там было напечатано: «Вдовья выплата». Передали чек — и все.
— Погодите, погодите… Давайте лучше начнем все с самого начала.
— С момента, когда я встретила Джейка?
Сигрем кивнул.
Она прищурилась, обратив лицо в сторону окна, как будто припоминая какую-то особенную подробность, затем сказала:
— Зима в 1910 выдалась чудовищно суровой. Мне было шестнадцать лет, я жила в Лидвилле, Колорадо. Мой отец собирался проинспектировать там один шахтерский район, чтобы определить, в какие шахты имеет смысл вкладывать больше денег. А тут как раз Рождество, нас в школе распустили на каникулы, и отец взял меня и маму с собой. Едва мы сели в поезд, как налетела снежная буря. Это была, как оказалось, самая страшная буря за полвека. Буря бушевала целых две недели. То еще, знаете, удовольствие. Особенно если учесть, что Лидвилль расположен на высоте десять тысяч футов над морем.
— Для шестнадцатилетней девушки это было настоящее приключение.
— Да притом какое! Отец, помню, все прохаживался нервно по холлу отеля, как загнанный бык. Мама просто сидела и переживала, ну а мне это все так понравилось.
— А что касается Джейка?
— В один из дней мы с мамой идем по улице, направляемся в магазин. А когда мороз в двадцать градусов, да ветер миль под пятьдесят в час, идти в магазин одно сплошное удовольствие. И тут из пурги возникает некий великанище, одной рукой берет меня, другой маму, и ни слова не произнося, прямо-таки втаскивает в магазин. Как вам это нравится?!
— И это был Джейк?
— Точно! Именно Джейк.
— Как он выглядел?
— Такой, знаете, огромный, больше чем в шесть футов роста, грудь с турецкий барабан. Юношей он работал на шахтах в Уэльсе. Его можно было распознать за милю, такой был каланчой. У него были рыжие волосы, рыжая борода, к тому же он постоянно улыбался.
— Рыжие волосы и борода?!
— Да, и он очень гордился тем, что не похож на остальных мужчин.
— И вас он покорил своей улыбкой, разумеется?
— Это не была, признаюсь, любовь с первого взгляда, — она застенчиво улыбнулась. — Мне поначалу Джейк казался этаким медведем — В мое время девушкам нравились совсем другие парни.
— Но вы тем не менее вышли за него? Она согласно кивнула.
— Пока длилась пурга, все дни он ухаживал за мной. На четырнадцатый день буря утихла, просветлело, выглянуло солнце, и я согласилась быть его женой. Мать и отец поначалу были в ужасе, однако Джейк очаровал и родителей.
— Вы прожили недолго?
— Да. Последний раз, когда я видела его, это было через год после свадьбы.
— То есть, в день, когда он вместе с остальными восемью шахтерами погиб в «Литтл Энджел»? — не столько спросил, как именно заявил Сигрем.
— Да, — подтвердила она. — Ох, Бог мой, я же предложила вам позавтракать. Вы, наверное, голодны, мистер Сигрем?
Лицо Сигрема оживилось — ничего не осталось от сухого чиновничьего вида.
— Скажите, а не приходилось ли вам что-нибудь слышать про Джейка после того, как случилась эта авария на «Литтл Энджел»?
Лицо ее приобрело недоуменное выражение.
— Простите, я не вполне понимаю вас?
— А мне показалось…
— Ничего подобного!
— А почему вы так разволновались?
Ее руки заметно дрожали.
— Я рассказала вам все, что знаю.
— Ну что вы, миссис Остин, вы знаете больше, значительно больше, чем сейчас мне рассказали. — Он осторожно взял ее за руку. — Расскажите мне, чего вы так испугались? — повторил он.
— Я дала слово, — прошептала она.
— А именно?
— Ну вы же сами из правительства, господин Сигрем, и хорошо знаете, что такое разглашение секретов.
— Это Джейк обязал вас молчать?!
Она отрицательно покачала головой.
— Кто же в таком случае?
— Поймите, ради Бога, — взмолилась она, — я действительно не могу… ничего вам больше не могу сказать…
Сигрем поднялся со стула и посмотрел на нее. Казалось, за эти несколько минут она сделалась вдвое старше. На лице ее резко обозначились морщины. Требовалось придумать что-то, что бы могло заставить ее все рассказать.
— Я могу воспользоваться телефоном, миссис Остин?
— Да, разумеется. Удобнее вам пройти на кухню.
Семь полновесных минут прошли, прежде чем Сигрем услышал в трубке знакомый голос. Он торопливо объяснил ситуацию, затем вернулся назад в гостиную.
— Миссис Остин, вы не могли бы на одну минуту…
Она покорно подошла к нему. Он передал ей телефонную трубку.
— Алло. Аделайн Остин слушает.
В первую секунду ее лицо оставалось неуверенным, затем на нем появилось выражение сильнейшего изумления. Она, ни слова не произнося, молча кивала в такт словам невидимого собеседника. Единственное, что сумела она произнести:
— Да, сэр… Конечно. Всего доброго.
Она положила трубку и некоторое время оставалась стоять с застывшим выражением крайнего недоумения.
— Это… Это был в самом деле Президент Соединенных Штатов?
— Разумеется. Желаете получить подтверждение? Можем позвонить в Белый дом и уточнить. Я вам скажу номер, вы его наберете. Там снимет трубку Грегг Коллинз, он главный помощник Президента. Вы спросите у него.
— Невероятно, — произнесла она. — Сам Президент Соединенных Штатов просил меня помочь! Никак не могу поверить, что все это не сон…
— Не сон, можете мне поверить, миссис Остин. И постарайтесь понять, что всякая информация относительно вашего покойного мужа, которую вы сообщите мне, окажется исключительно важна для Америки. Я понимаю, это звучит несколько патетически, но…
— Разве кто может не прийти на помощь такому мужчине, как Президент! — она сказала эту фразу, и на лице ее вновь появилась приятная улыбка. Руки перестали дрожать. Внешне, казалось, она взяла себя в руки.
Сигрем тактично взял ее под руку и проводил на стул, где она сидела в продолжение их беседы.
— А теперь я попрошу вас рассказать мне о том, каковы были отношения вашего покойного мужа с Джошуа Хейзом Брюстером.
— Джейк был специалистом по взрывному делу. Взрывником. Причем одним из лучших. Он обращался с динамитом столь же ловко, как кузнец с металлом и молотом. А поскольку мистер Брюстер предпочитал иметь дело с самыми лучшими специалистами, то он, как правило, привлекал Джейка.
— А знал ли Брюстер, что Джейк женат?
— Странный вопрос. Мы жили в небольшом доме в Боулдере, это довольно далеко от шахт. Джейк не хотел, чтобы шахтеры знали о том, что он женат. Он мне говорил, что мастера неохотно нанимают женатых шахтеров, а тем более — подрывников.
— И значит, Брюстер ни о чем не знал.
— Я в курсе того, что печатали тогда газеты, мистер Сигрем. Только ни Джейк, ни остальные даже близко к шахте «Литтл Энджел» не подходили.
Сигрем пододвинул свой стул поближе и уселся таким образом, что касался коленями стула миссис Остин.
— Значит, вся трагедия была разыграна?
— Вы и об этом знаете? — промолвила она.
— Догадываемся, только у нас абсолютно нет доказательств.
— Если нужно, я могу предложить вам одно из доказательств.
Она поднялась, отклонила руку желавшего помочь Сигрема, вышла в соседнюю комнату, откуда возвратилась, держа в руках коробку из-под обуви.
— За день до того, как произошли события в «Литтл Энджел», Джейк и я поехали в Денвер, решили походить по магазинам. На него тогда что-то нашло. Он покупал маскарадные маски, драгоценности, повел меня в самый дорогой ресторан и заказал какого-то немыслимого шампанского. Потом мы сняли комнату в том же «Браун Палас-отеле», где провели нашу первую брачную ночь.
— У меня в том отеле друг остановился.
— А рано поутру Джейк сказал, что отправляется с неким заданием в Россию. Он просил, чтобы я делала вид, будто верю газетным сообщениям и вела бы себя соответственно. Обещал вернуться через несколько месяцев. Джейк сказал, что возвратится богатым, как Крез. А потом он еще сказал, только я не вполне поняла…
— Что именно?
— Сказал, что французы обо всем позаботятся и что скоро мы с ним будем жить в Париже. Представляете? — Ее лицо приобрело мечтательное выражение. — Утром он ушел. На подушке оставил записку: «Я тебя люблю». И еще конверт, в котором лежали пять тысяч долларов.
— А откуда у него были такие деньги?
— Представления не имею. В то время на счету в банке у нас лежали сотни три, не больше.
— И больше мужа вы не видели?
— Видела. — Она протянула Сигрему выцветшую открытку с видом Эйфелевой башни. — Месяц спустя я получила вот это.
«Дорогая моя, тут погода дрянь, сплошь дожди, да и пиво паршивое. Я и парни в порядке. Выше нос. Я совсем не погиб. Не подписываюсь, ибо ты знаешь — кто».
Судя по почерку, открытку надписал человек, не вполне друживший со школьными учителями. Печать удалось разобрать: «Париж, 1 декабря 1911 года».
— А еще через неделю я получила другую открытку, — сказала Аделайн и протянула Сигрему вторую — с изображением Сакре-Кёр, хотя штамп был почему-то Гаврский.
«Дорогая моя, мы отправляемся в Арктику. Это последняя весточка, которую могу тебе послать. Будь молодчиной. Французы оказались людьми слова. Хорошая кормежка, хорошее судно. Твой — ты знаешь — кто».
— Вы совершенно уверены, что это рука Джейка? — поинтересовался Сигрем.
— Абсолютно. У меня сохранились другие его письма. Если хотите, вы можете сличить.
— Нет, я так просто уточнил. А еще что-нибудь от Джейка было? Она кивнула.
— Третья и последняя, которую я получила. Наверное, Джейк накупил их в Париже. Эта — с видом Сен-Шапелль, хотя послана из Абердина, Шотландии. Дата 4 апреля 1912 года.
«Дорогая моя, это жуткое место, холод здесь собачий. Не знаю, выживем ли. Если открытка достигнет тебя, о тебе позаботятся. Храни тебя Господь. Джейк».
На той же открытке сбоку другим почерком было приписано:
«Уважаемая миссис Хобарт, мы потеряли Джейка. Это произошло в снежную бурю. Перед смертью над ним прочитали молитвы. Соболезнуем. В. X.»
Сигрем достал список команды, продиктованный Доннером по телефону.
— «В. X.» это, скорее всего. Вернон Холл, — сказал он, изучив фамилии.
— Да, возможно. Вернон и Джейк были очень дружны.
— А потом? Что случилось потом? Кто потребовал, чтобы вы никогда не рассказывали о том, что вам известно?
— Месяца два прошло, да, пожалуй, в июне некто, представившийся мне как полковник Патмен или, может, Патмор, сейчас мне уже не припомнить точно, пришел ко мне в Боулдер и потребовал, чтобы я никому и никогда не смела рассказывать о том, что происходило после аварии на шахте.
— А как он объяснил это свое требование? Она отрицательно покачала головой:
— Собственно, никак. Сказал, что в интересах правительства не разглашать этих сведений. После этого он протянул мне чек на десять тысяч долларов и ушел.
Сигрем, не поднимаясь со стула, потянулся всем телом, как будто с его плеч только что свалился тяжелый груз. Ему казалось невероятным, что эта вот девяностотрехлетняя старуха, сама того не подозревая, оказалась причастной к проекту стоимостью в миллиарды долларов. Причем, не просто оказалась причастной, но и располагала ключом к шкатулке с огромными ценностями.
Сигрем посмотрел ей в глаза и улыбнулся.
— Вот теперь обещанный вами ленч был бы в самый раз.
Она улыбнулась ему в ответ — понимающе и хитро так улыбнулась.
— В подобной ситуации Джейк Хобарт сказал бы: «Да ну его к черту, этот ленч, сейчас бы пивка холодненького!»
Пурпурные лучи заходящего солнца еще дрожали на горизонте, когда первые звуки далекого грома возвестили о приближавшемся ливне. Воздух был теплым, а мягкий океанский бриз приятно ласкал лицо Сигрема, сидевшего на террасе клуба «Бальбоа Бей» и потягивавшего свой послеобеденный коньяк.
Было восемь часов, то есть как раз то время, когда жители чистенького респектабельного Ньюпорт-Бич предпочитали общаться друг с другом. Сигрем поплавал в клубном бассейне и затем раньше обычного пообедал. Он сидел, отдыхая и вслушиваясь в мощное ворчание штормовой волны. Воздух был тяжелым, насыщенным электричеством. Ни ветра, ни ливня. В момент, когда с яркостью фотовспышки сверкнула молния, он разглядел множество лодок и прогулочных катеров в заливе. На кораблях уже зажгли красные и зеленые навигационные огни, а из-за белой краски сами корабли были похожи на этаких плавающих фантомов. Молния еще раз осветила ночное небо неверным пляшущим светом. Сигрем заметил, как огненная стрела ударила куда-то за крыши этого уютного курорта — и почти в тот же миг раздался оглушительный удар грома, словно выстрел из гигантской пушки. У Сигрема даже в ушах зазвенело.
Все, кто были на берегу, заспешили под крышу открытого ресторана, так что через считанные минуты Сигрем остался на веранде в гордом одиночестве. Он с удовольствием наблюдал за лихим разгулом матери-природы, ее чудовищными по яркости и звуку фейерверками. Он допил коньяк, откинулся в кресле, ожидая следующей вспышки молнии. Наконец молния полыхнула — и в ее свете Сигрем разглядел фигуру высокого темноволосого, с грубыми чертами лица мужчину, который спокойно, не мигая, уставился на него. Но наступила темнота, и незнакомец вновь слился с темнотой.
Едва отгрохотали и стихли вдали раскаты очередного удара грома, невыразительный голос произнес:
— Насколько я понимаю, вы Джен Сигрем?
Сигрем несколько поколебался с ответом, дожидаясь, когда минутное ослепление светом молнии пройдет, и наконец сказал:
— Именно.
— Судя по всему, именно я был вам нужен, да?
— Если бы я еще плюс ко всему имел удовольствие…
— А, прошу простить. Я Дирк Питт.
Небо вновь озарилось ярким светом молнии, и Сигрем, к явному своему облегчению, заметил, что стоявший перед ним человек широко улыбается.
— Я делаю заключение, что вы, господин Питт, любите эффектные появления. Не вы ли вообще устроили этот гром с молнией, признайтесь?
Питт в ответ на слова Сигрема звучно расхохотался, и последние раскаты его хохота плавно перешли в раскаты очередного удара грома.
— Нет, этой сферой я пока что не овладел, хотя преуспеваю в разделе Красного моря.
Сигрем показал на свободное кресло рядом с собой.
— Может, присядете?
— Благодарю вас.
— С удовольствием заказал бы вам чего-нибудь выпить, но, мне кажется, здешние официанты все как один боятся грозы.
— Она уже заканчивается, — посмотрев на небо, сказал Питт. — Скоро пройдет. — Голос его звучал спокойно и властно.
— Как вам удалось разыскать меня? — поинтересовался Сигрем.
— Постепенно, шаг за шагом, — ответил Питт. — Сначала позвонил вашей жене в Вашингтон. Она сказала, что вы в командировке в Лейжер-Уорлд. А поскольку это неподалеку, я поехал и поговорил с тамошней охраной. Один джентльмен, дежуривший на воротах, сказал мне, что некий Джен Сигрем действительно приезжал навестить миссис Бертрам Остин. С ней затем переговорил. Она, в частности, вспомнила, что порекомендовала вам клуб «Бальбоа Бей», когда услышала, что вы хотели еще немного задержаться в этих краях. А остальное дело техники.
— Вы так все хорошо разъяснили. Питт утвердительно кивнул.
— Как видите, все элементарно.
— Надо же такому было случиться, чтобы я и вы оказались вдруг в одной, образно говоря, упряжке, — сказал Сигрем.
— Я люблю в это время года оставить на несколько дней все дела и заняться серфингом. У моих родителей дом тут неподалеку, на другой стороне залива. Я мог бы разыскать вас и раньше, но адмирал Сэндекер сказал, что это не срочно.
— Так вы и адмирала знаете?
— Он мой шеф.
— Значит, вы из НУМА?
— Да, работаю директором агентства спецпроектов.
— То-то я подумал, что слышал уже ваше имя раньше. Значит, это моя жена упоминала вас.
— Дана?
— Да. Вы разве с ней работали?
— Было дело. Когда прошлым летом НУМА снарядила экспедицию за останками «Баунти», я доставлял вашей жене и ее археологам всякую всячину на остров Питкэрн.
Сигрем изучающе посмотрел на собеседника.
— Стало быть, адмирал Сэндекер сказал, что спешить некуда, если я вас правильно понял? Питт улыбнулся, поправил рукой волосы.
— Слышал, что вы подняли его с постели однажды среди ночи.
Темные тучи ушли на запад, и молния в очередной раз предпочла ударить куда-то за Каталину, расположенную на противоположной оконечности залива.
— Ну, а раз уж мы с вами встретились, чем могу быть вам полезен? — спросил Питт. — Может, нужна какая-то помощь?
— Да. Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о Новой Земле.
— Особенно и рассказывать-то нечего, — Питт пожал плечами. — Мне поручили возглавить экспедицию по вызволению вашего человека с русского острова. Было условлено время встречи. Он не пришел. Тогда я подождал еще немного, сел в вертолет и отправился на остров.
— Но вы же ужасно рисковали. Русские могли вас обнаружить своими радарами. У них вполне современные приборы.
— Да, такую возможность я не исключал, признаюсь. Я старался двигаться над самой водой, не выше десяти футов над поверхностью, на скорости не больше пятнадцати узлов. Даже если бы они поймали меня на экране радара, мой едва двигавшийся вертолет, скорее всего, был бы принят за рыбацкую шхуну.
— А что произошло, когда вы сели на острове?
— Я облетел береговую линию, заметил шлюп, на котором Коплин приплыл туда. Рядом со шлюпом я и посадил вертолет. Затем отправился на поиски Коплина. В тот момент я услышал автоматные очереди. Хорошо еще, что услышал: была пурга, ветрище завывал, как не знаю кто…
— Как вам удалось обнаружить Коплина? Ведь его в тот момент уже конвоировал русский пограничник. В пургу обнаружить на таком острове двух человек все равно, что иголку найти в стоге сена.
— Не скажите, не скажите… Если в стоге сена потерялась иголка, она лежит себе тихо. А у пограничника была собака, которая громко лаяла. Она служила мне своего рода радиомаяком. С помощью собаки я только и сумел обнаружить Коплина, И пограничника.
— Которого вы тут же и шлепнули, — пробубнил Сигрем.
— Ну, в некотором смысле — да, что-то в этом роде… — Питт сделал неопределенный жест рукой. — А что, позвольте вас спросить, мне еще оставалось делать?
— А что, если тот пограничник тоже был моим агентом? Вы об этом не подумали?
— Насколько мне известно, братья по оружию не ведут один другого под дулом автомата. Не принято, знаете… Тем более, что один из них истекает кровью.
— А собаку зачем убили?
— Сначала не хотел ее трогать, а потом подумал: что, если она приведет сюда других пограничников? К телу своего хозяина? А так неизвестно еще, найдут ли того парня вообще в обозримом будущем.
— Вы что же, всегда носите с собой пистолет с глушителем?
— Видите ли, адмирал Сэндекер уже несколько раз отправлял меня на задания, связанные, я бы сказал, с несколько проблематичными в отношении закона действиями. Не знаю, ответил ли я на ваш вопрос достаточно внятно.
— Так, а прежде, чем вы перевезли Коплина на корабль, вы, надеюсь, догадались уничтожить шлюп? — спросил Сигрем.
— И смею надеяться, что сделал это вполне профессионально, — ответил Питт. В его тоне Сигрем не почувствовал даже намека на возможную обиду. — В корпусе я проделал дыру, поднял парус и отправил шлюп, что называется, по морям, по волнам… Думаю, что мили за три-четыре от берега он благополучно затонул.
— Вы так уверены, — сказала в раздражении Сигрем. — При том, что позволили себе чрезвычайно расширительно истолковать задание, ради которого вас послали на Новую Землю. И потом, стоило ли так выставляться перед русскими и тем самым подвергать, будем откровенны, не только себя, но Коплина и всех нас опасности. А вы тут сидите и спокойно рассказываете о том, как шлепнули пограничника и его собаку впридачу… Извините меня, но если бы американцы были сплошь такими как вы, мистер Питт, мир не мог бы чувствовать себя спокойно.
Питт поднялся и, оперевшись руками о разделявший их столик, вплотную приблизил лицо к Сигрему.
— По-моему, вы несправедливы в данном случае, — произнес он раздельно, и при этом глаза его полыхнули неприятным холодным блеском. — Несправедливы уже потому, что избирательно вычленяете факты. Например, раз уж вы говорите про убийство, не худо было бы упомянуть, что, когда Коплину делали операцию и срочно понадобилась кровь, я отдал ему добрые две пинты своей. Кроме того, именно я сумел убедить капитана «Фёрст Аттемпт» не заходить в Осло, а вместо этого идти прямиком к ближайшей американской военной базе, имеющей свой аэродром. И ведь именно я упросил начальника этой базы, чтобы он предоставил свой транспортный самолет для переправки Коплина в Америку. Так что, извините меня великодушно, только и вам следует быть более объективным в отношении кровожадного и бессердечного Дирка Питта. Хотя я, разумеется, готов признать, что виновен… Во многом я виновен, причем не в последнюю очередь виновен в том, что вся ваша затея с Новой Землей окончилась благополучно. Во всяком случае, против того, чем она могла и должна была бы завершиться. Так что спасибо вам огромное. Я, конечно, не ожидал, что после всех затраченных усилий меня будут встречать как национального героя Соединенных Штатов, однако разговора, подобного нынешнему, я тоже не заслужил. Ведь за все это время я слова доброго от вас не услышал. Вас не хватило даже на элементарную благодарность. Я не знаю, Сигрем, кто вы, что вы и чем занимаетесь, но одно совершенно ясно. Вы дурак высшего разряда. И мягко выражаясь, катитесь вы к черту.
С этими словами Питт резко повернулся, ушел в тень и исчез.
Профессор Петр Баршов провел заскорузлой рукой по седеющим волосам и концом раскуренной трубки указал через стол — в сторону Превлова.
— Нет, нет, позвольте вас уверить, капитан, мой человек, посланный на Новую Землю, галлюцинациями никогда не страдал и не страдает.
— Да, но посудите сами, он говорит не больше, не меньше, как о шахтном стволе, — при этих словах Превлов издал неопределенный, должный означать крайнее возбуждение, горловой звук. — Подумайте, пожалуйста, сами: не известная никому, ни в каких документах не зафиксированная шахта на территории нашей страны?! Что касается меня, то подобное кажется мне маловероятным. Я говорю о самом факте.
— И тем не менее, это факт, — сказал Баршов. — Сначала мы обратили внимание на странные линии, обнаруженные нами на аэрофотоснимках этого района. Как сообщили геологи, побывавшие там, шахта, о которой идет речь, очень старая, ей может быть и семьдесят, и восемьдесят и больше лет.
— И откуда она могла появиться?
— Не совсем правильно формулируете, капитан. Проблема не в том, откуда, но в том, кто именно ее вырыл. Кто и для каких целей.
— Значит, вы говорите, что в Леонгородском институте геологии никаких сведений о ней нет, — уточнил Превлов.
Баршов покачал головой.
— Ни слова. Может, имело бы смысл просмотреть соответствующие документы за дореволюционный период. Царская охранка могла быть в курсе.
— Охранка? Это что, царская тайная полиция, так кажется? — Превлов выдержал паузу. — Нет, не думаю. В те годы царская полиция интересовалась исключительно революционерами и революционным движением в России. Что им было до какой-то Богом забытой шахты!
— Богом забытой, говорите? У меня, например, для подобных утверждений нет решительно никаких оснований.
Превлов отвернулся и уставился в окно.
— Вы меня извините, профессор, но моя работа научила меня отдавать безусловный приоритет фактам. Впрочем, так поступали и поступают все аналитики. Это единственный путь к истине, если вы намерены таковую установить.
Баршов вынул трубку изо рта, показав при этом крупные желтые зубы заядлого курильщика, и постучал трубкой по столешнице.
— Мне доводилось встречать в специальной литературе упоминание о так называемых шахтах-призраках в Западном полушарии. Там встречаются подобные феномены. Однако никогда мне не доводилось читать о подобного рода явлениях в России. У меня даже проскальзывала в прежние годы мысль о том, не присвоили ли себе американцы абсолютное право и на сей геологический феномен?
— Почему вы переводите разговор в такую плоскость? — спросил у него Превлов. — При чем тут американцы, когда речь идет о шахте на Новой Земле?
— Никогда, капитан, не знаешь заранее. Может, они и не имеют к этому никакого отношения, а может статься, имеют, причем самое что ни на есть непосредственное. Давайте не будем забывать тот факт, что найденное в шахте оборудование и инструменты изготовлены не где-нибудь, а в Соединенных Штатах.
— Не считаю ваш аргумент доказательным, — не скрывая скепсиса, вставил Превлов. — Изготовлено оборудование, действительно, в Америке, однако это еще не доказывает причастность американцев. Может быть, оно было приобретено в Америке, а использовал его кто-нибудь другой.
Баршов при этих словах собеседника широко улыбнулся.
— Что ж, не лишенное оснований предположение, капитан, я готов признать это. Но только вы забываете о трупе мужчины, найденном в этой шахте. У меня есть все основания доверять полученной информации, что эпитафия покойнику написана по-английски, причем не просто по-английски, но в сугубо американских традициях.
— Интересно, — протянул Превлов.
— Конечно, мне нужно извиниться перед вами за то, что не сообщил вам сразу некоторые подробности, касающиеся найденной шахты. — Вежливо признал Баршов. — Хотя, с другой стороны, сам я в той шахте не был, и, следовательно, вся моя информация доставлена моими сослуживцами. Но как бы там ни было, а завтра утром на вашем столе уже будет лежать подробный отчет, в котором подробнейшим образом будет перечислено все, что мои сотрудники обнаружили на Новой Земле. А кроме того, если вам потребуется, вы всегда сможете вызвать и детально расспросить моих коллег в случае, вдруг бедствию будут нужны дополнительные факты.
— От лица Военно-морского флота, который я имею честь тут представлять, я приношу вам искреннюю благодарность за вашу помощь, профессор.
Баршов поднялся из-за стола, прочистил горло и со старомодным поклоном в сторону собеседника сказал:
— Леонгородский институт во всех случаях готов оказывать вам содействие. Если у вас все, капитан, тогда позвольте откланяться, меня ждут дела.
— Да, только вот еще что, профессор…
— Слушаю вас.
— Вы не упомянули о находках ваших геологов, обнаружили они какие-нибудь месторождения на Новой Земле?
— Ничего стоящего, увы.
— Совсем ничего?
— Цинк, никель, но в очень незначительных количествах. Уран, торий, бизаний также в небольших количествах, как показали радиоактивные измерения…
— Торий и бизаний? Я не слышал о таких элементах.
— Торий используется сегодня для получения ядерного топлива, его атакуют нейтронами для этого, — объяснил Баршов. — Также торий широко используют при изготовлении различного рода магниевых сплавов — существуют специальные технологии.
— А бизаний?
— Это чрезвычайно редко встречающийся элемент и мало что известно о нем. Еще не удалось собрать такое количество бизания, чтобы провести полномасштабные исследования его свойств в лабораторных условиях. — Баршов ловко опрокинул выкуренную трубку в пепельницу, легкими постукиваниями удалил остаточный пепел. — За последние годы только французские исследователи проявили выраженный интерес к бизанию.
Превлов взглянул на собеседника.
— Французы, говорите?
— Да. Только за последние годы они потратили миллионы франков, снарядили несколько экспедиций за бизанием. По всему миру ищут. Насколько мне известно, пока так ничего и не нашли.
— Раз тратят такие суммы, значит, имеет смысл, нет? Не думаете ли вы, профессор, что французы могли узнать о свойствах бизания что-то такое, о чем наши ученые пока еще не догадываются?
Баршов пожал плечами.
— Видите ли, капитан, русские ученые далеко не во всех областях занимают лидирующие позиции. В противном случае, не американцы, а мы запускали бы один за другим спутники к Луне.
— Еще раз спасибо, профессор, за консультацию. И буду с нетерпением ожидать вашего отчета.
За четыре квартала от здания Морского управления лейтенант Павел Марганин сидел, развалившись на скамейке, на бульваре. В руках у него была раскрытая книга. Был полдень, вокруг на дорожке и травянистых лужайках прогуливались, стояли, сидели служащие. Некоторые предпочли укрыться от солнечных лучей в тени деревьев, где с видимым удовольствием поедали принесенные с собой бутерброды. Когда мимо скамейки, где сидел Марганин, проходила какая-нибудь хорошенькая женщина, он охотно поднимал глаза от книги и оценивающе изучал формы.
В половине первого на ту же скамейку уселся толстый, неопрятного вида мужчина в рабочей униформе, развернул жуткого вида бумагу, извлек бутерброд с черным хлебом. Тут он поднял глаза на Марганина, поймал брезгливый взгляд лейтенанта и широко улыбнулся.
— Компанию составить хочешь? А, моряк? — Незнакомец явно был настроен самым что ни на есть дружелюбным образом. Он похлопал рукой свой внятно обозначенный под одеждой живот. — У меня тут на двоих хватит. Это моя жена специально кормит меня как на убой, чтобы я всегда был в теле, чтобы девушки на меня не зарились.
Марганин отрицательно покачал головой и уткнулся в книгу.
Незнакомец пожал плечами и сделал вид, что откусил бутерброд. И начал изображать тщательное пережевывание с пустым ртом.
— Что у вас? — между жевательными движениями прошептал он.
Марганин продолжал читать, как ни в чем не бывало. Он лишь приподнял раскрытую книгу, прикрыв ею губы и, не поворачиваясь, сказал:
— У Превлова связь с женщиной. Пока не знаю, с кем именно. У нее темные, коротко подстриженные волосы, носит она туфли на невысоких каблуках. Туфли очень дорогие, тридцать седьмого размера. Пить предпочитает шартрез. Приезжает на автомобиле с номерным знаком посольства США, номер один-четыре-шесть.
— Насколько проверены ваши данные?
— Говорю лишь то, в чем абсолютно уверен, — сдержанно парировал Марганин и сердито перевернул страницу. — Думаю, вам надлежит срочно принять меры. Похоже, мы имеем дело с крупной игрой.
— Сегодня же мы установим личность этой брюнетки. — Работяга откусил большой и вполне всамделишный кусок бутерброда. — Что-нибудь кроме этого?
— Срочно требуется информация о начале «Сицилианского проекта».
— Даже не слышал о таком.
Марганин опустил книгу на колени, потер пальцами глаза и, загораживая губы рукой, сказал:
— Это оборонительный проект, имеющий какое-то отношение к Национальному агентству надводных и подводных коммуникаций.
— Если произойдет утечка информации о подобного рода проектах, они могут насторожиться.
— Скажите, что беспокоиться не о чем. Все то, что мне станет известно на сей счет, я буду использовать порционно, не все разом.
— Через шесть дней. Мужской туалет ресторана «Бородино». Вечер, шесть-сорок.
Марганин захлопнул книгу и потянулся. Незнакомец еще раз откусил от своего бутерброда и решительно не обратил внимания на то, что сосед по скамейке поднялся и направился в сторону здания морского управления.
Секретарь Президента приветственно улыбнулся и поднялся из-за стола. Он был высоким, стройным, молодым мужчиной с приятным интеллигентным лицом.
— Миссис Сигрем, пожалуйста, пройдите за мной.
Он проводил Дану к дверям одного из лифтов Белого дома, пропустил ее первой в кабину.
Дана старалась внешне сохранять спокойствие. Пока кабина поднималась, она предпочла избегать взгляда секретаря и смотрела прямо перед собой, в стенку. Если бы он был более прозорлив, то уже по одному этому чрезмерному желанию казаться спокойной мог бы угадать состояние Даны. Она бросила быстрый взгляд в сторону секретаря. Молодой человек следил за перемещением индикатора этажей на панели.
Наконец двери лифта распахнулись, и она последовала за секретарем в холл, откуда они попали в одну из спален третьего этажа.
— Обратите внимание на каминную полку, — сказал секретарь Президента. — Мы обнаружили его в одном из ящиков в подвальных помещениях. Изумительная работа. Президенту настолько понравился, что он распорядился поставить эту игрушку гак, чтобы всегда была на виду.
Прищурившись, Дана увидела над камином солидных размеров стеклянный футляр, внутри которого находился миниатюрный парусник, выполненный, очевидно, как точная копия какого-то старинного корабля.
— Президент выразил надежду, что вы как специалист, может, прольете свет. Сам Президент понятия не имеет, что это за корабль. Как видите, ни на корпусе, ни на футляре нет никакого указания на сей счет.
Она направилась к камину, чтобы получше разглядеть мастерски выполненную модель. Дана чувствовала явное замешательство, поскольку приехала в Белый дом совсем не за тем, чтобы устанавливать название старинных кораблей. Утром, по телефону секретарь Президента уточнил, будет ли ей удобно приехать в Белый дом около двух пополудни. У Даны возникло странное ощущение во всем теле. Она не была уверена, было ли это чувство разочарования или облегчения.
— По виду — это торговый корабль начала XVIII века, — ответила она после паузы. — Я бы могла зарисовать его, чтобы потом сравнить с чертежами в морском архиве.
— Адмирал Сэндекер сказал, что если кто и может идентифицировать модель, так только вы.
— Адмирал Сэндекер?
— Да. Именно по его рекомендации Президент решил обратиться к вам. — Секретарь двинулся в направлении двери. — Карандаш и бумага на ночном столике у кровати. Я же вынужден покинуть вас и вернуться на свое рабочее место. Пожалуйста, чувствуйте себя, как дома. Сколько времени вам понадобится, столько и занимайтесь.
— А разве Президент?..
— В это время он играет в гольф. Так что вас никто не побеспокоит. Когда все закончите, спуститесь на этом же самом лифте. — И прежде чем Дана успела что-либо еще спросить, секретарь Президента повернулся и вышел.
Дана уселась на постель и тяжело вздохнула. Она как дура после утреннего звонка начала суетиться, приняла ароматизированную ванну, на черное белье надела платье, выбрав белое, которое делало ее похожей одновременно и на девочку-старшеклассницу, и на невесту… И все коту под хвост! Президент, оказывается, не желал ее. Президент просто пожелал, чтобы она явилась в Белый дом, чтобы срисовать модель какого-то идиотского корабля.
Дана чувствовала себя подавленной и порядком униженной таким оборотом дела. Она прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Вернувшись, она увидела, что внешняя дверь спальни плотно закрыта, а возле камина стоит Президент. Он выглядел загорелым и моложавым в спортивной рубашке и слаксах.
Дана была чрезвычайно удивлена его появлением. В первые мгновения она не нашлась что сказать.
— А мне сказали, что вы в гольф играете, — глупо сказала она, чтобы как-то заполнить молчание.
— Именно так записано в моем журнале.
— Скажите, а вот эта модель корабля…
— А, это известный вирджинский бриг «Роаноук», — сказал Президент, кивнув в сторону модели. — Он был заложен в 1728 году и сошел со стапелей верфи в Нова Скотия в 1743 году. Мой отец сделал эту модель по рисунку около сорока лет назад.
— И значит, вы устроили весь этот спектакль только лишь ради того, чтобы пригласить меня сюда? — с некоторой неуверенностью в голосе уточнила Дана.
— На сей счет двух мнений и быть не может. Она уставилась на Президента. Он ответил ей спокойным взглядом уверенного в себе мужчины, так что Дана тотчас же покраснела.
— Видите ли, — сказал он, — мне хотелось немного побеседовать с вами в неофициальной обстановке. Так, чтобы только я и вы. Чтобы нас никто не прерывал, включая моих доверенных лиц и ближайших сотрудников.
Комната вдруг стронулась с места и поплыла у Даны перед глазами.
— Вы… вы хотите только поговорить со мной?
Президент изучающе посмотрел на нее и негромко прищелкнул языком.
— Вы мне льстите, миссис Сигрем. Соблазнять вас не входило в мои планы. Мне вообще кажется, что все расхожие сплетни о моих отношениях со слабым полом несколько преувеличивают мои действительные возможности.
— Да, но на приеме…
— Мне кажется, я понимаю… — Президент взял Дану за руку и усадил на стул. — Когда я шепнул вам, что хотел бы встретиться с вами наедине, вы восприняли это как предложение старого развратника. Простите меня, это не входило в мои намерения.
Дана вздохнула.
— Меня удивило, что мужчина, который одним мановением своего мизинца может уложить к себе в постель любую из миллионов женщин, вдруг ни с того, ни с сего позарился на морскую археологессу, к тому же разменявшую четвертый десяток лет, замужнюю и совсем не привлекательную.
— Вы к себе несправедливы, — возразил он, сделавшись вдруг серьезным. — Вы действительно очень симпатичная.
И вновь Дана почувствовала, как лицо ее вспыхнуло.
— Мужчины давно уже перестали интересоваться мною.
— А не думаете ли вы, что причина этого совсем не в вас. Вероятно, вас окружают интеллигентные и порядочные мужчины, которые не делают такого рода предложений замужним женщинам.
— Хотелось бы думать, что так.
Президент пододвинул свой стул и сел напротив Даны. Она чувствовала себя провинившейся школьницей, сидела выпрямившись, ноги вместе, руки на коленях. К разговору подобного рода она оказалась совершенно неподготовленной.
— Скажите мне, пожалуйста, миссис Сигрем, вы все не любите его?
Она уставилась на Президента недоуменным взглядом.
— Кого?
— Вашего мужа, конечно.
— Джена?
— Да, Джена, — с улыбкой подтвердил он. — Если у вас нет кого-нибудь еще.
— А, собственно, почему вас это интересует?
— Мне кажется, что Джен сейчас на грани срыва.
Дана удивленно посмотрела на Президента.
— Нет, бывает, разумеется, всякое, но я не думаю, что он на грани нервного срыва.
— Нет, вы не совсем правильно меня поняли, миссис Сигрем, — несколько сурово произнес Президент. — Я не имею в виду нервный срыв и вообще говорю не в категориях психиатрии. Дело в том, что, мне кажется, он сейчас испытывает огромное давление, связанное с той работой, которой в настоящее время занят. И если плюс ко всему у него будут еще и семейные неурядицы, тогда он действительно может не выдержать. А этого-то я и не могу допустить в настоящее время. Во всяком случае, я бы хотел предотвратить подобную возможность как минимум уже потому, что Джен занимается весьма серьезным проектом, который может существенно повлиять на безопасность Соединенных Штатов.
— Этот уж мне проект! Он стоит между нами
— Не только проект, миссис Сигрем, но также и некоторые более приватные проблемы. Скажем, тот факт, что вы не хотите иметь детей.
Она ошарашенно посмотрела на Президента.
— Но откуда вам это может быть известно?
— Оттуда, оттуда, миссис Сигрем. Это сейчас неважно, поэтому не будем отнимать у себя время. А лучше поговорим с вами о другом. Предстоящие шестнадцать месяцев окажутся очень трудными для Джена. Он будет выкладываться, пытаясь максимально быстро завершить проект. И мне бы хотелось, чтобы в это время вы проявили по отношению к нему предельную заботу, абсолютное внимание, на которые вы только способны.
Она нервно сжала и тут же расцепила руки.
— Это в самом деле настолько важно? — спросила она тихо.
— Это более чем важно, — ответил Президент. — Вы поможете мне?
Она молча кивнула.
— Хорошо, — он погладил ее по руке. — Между нами, может, нам удастся уберечь Джена от срыва.
— Я постараюсь, господин Президент. Раз это так важно, я постараюсь. Большего я вам обещать не могу.
— Я верю вам, миссис Сигрем.
— Только я не изменю своих взглядов относительно ребенка, поймите правильно.
Президент усмехнулся той самой своей знаменитой ухмылкой, которую так любили запечатлевать фотокорреспонденты всего мира.
— Если я сочту это необходимым, то могу начать войну, и по моему приказу сотни и тысячи мужчин пойдут в бой и умрут за интересы страны, однако всей моей власти недостаточно для того, чтобы вынудить одну-единственную женщину забеременеть от собственного мужа.
Она улыбнулась при этих словах — впервые за все время их разговора. Только сейчас она по-настоящему ощутила реальную власть Президента страны, и почувствовала даже некоторую робость от мысли, что запросто разговаривает с человеком, желаниям которого повинуется огромная и сложная государственная машина. Власть казалась ей обольстительной материей, и Дана почувствовала горечь разочарования от того, что не попала в постель этого человека.
Президент поднялся со стула и взял Дану за руку.
— Я должен идти, через несколько минут у меня назначена встреча с экономическим советником. — Он проводил ее до дверей, потом неожиданно взял обеими руками ее голову, притянул и поцеловал ее в губы. Затем он медленно оторвался от Даны, посмотрел ей в глаза и негромко сказал:
— Вы очень желанная для мужчины женщина, миссис Сигрем. Помните об этом.
С этими словами он повел ее к лифту.
Дана ожидала мужа в главном вестибюле аэровокзала, что само по себе было весьма необычным.
— Взбрело же тебе в голову, — Сигрем изучающе посмотрел на жену. — Даже не вспомню, когда в последний раз ты приезжала в аэропорт, чтобы меня встретить.
— Неконтролируемый любовный импульс, — сказала она, широко улыбнувшись Джену.
Он дождался своего багажа, после чего они прошли на автомобильную стоянку. Дана крепко сжимала его ладонь. Происшедшее в спальне Белого дома казалось ей далеким и не вполне достоверно запомнившимся сновидением, от которого в памяти остались разве только поцелуй в губы и слова о том, что она желанная для всякого мужчины женщина.
Дана села за руль и уверенно вырулила на дорогу, ведущую к автостраде. Час пик подходил к концу, чрезмерный поток, еще недавно заполнявший все полосы, заметно схлынул, и потому Дана с удовольствием ехала, наслаждаясь погодой и умиротворяющим видом сельской Вирджинии.
— Ты знаешь Дирка Питта? — прервав молчание, спросил ее Джен.
— Да, это директор спецпроектов у адмирала Сэндекера. А почему ты о нем спросил?
— Да вот хочу поставить наглеца на место, — ответил Сигрем.
Она изумленно посмотрела на мужа.
— Что может быть у тебя с ним общего?
— Обгадил мне важнейшую часть проекта.
Она крепче вцепилась в руль.
— Поставить его на место будет не так-то просто.
— Ты в этом уверена?
— Не то слово! Среди сотрудников НУМА о нем легенды ходят. С тех пор, как Дирк Питт начал работать на агентство, список его личных достижение уступает разве только списку его необыкновенных военных трофеев.
— И что дальше?
— А то, что, плюс ко всему, он любимчик адмирал Сэндекера.
— Ты забываешь, что мое влияние на Президент Соединенных Штатов несколько уравнивает меня с адмиралом, если уж на то пошло.
— Ты полагаешь, что благодаря доброму отношению к тебе со стороны Президента ты можешь считать себя более влиятельным, чем сенатор от штата Калифорнии Джордж Питт? — спросила его Дана.
— Они родственники? — Джен повернулся и внимательно посмотрел на жену.
— Отец и сын.
При этих словах Сигрем ссутулился и следующие несколько минут сидел, раздумывая.
Дана положила правую руку ему на колено. Когда красный светофор вынудил ее остановиться, она подалась вправо и поцеловала Джена.
— По случаю чего? — полюбопытствовал он.
— Считай это желанием подмазаться. Вроде взятки.
— Интересно, во что выльется мне эта сегодняшняя взятка? — добродушно проворчал он.
— Знаешь, в голову пришла одна неплохая мысль, — объявила ему Дана. — Почему бы нам с тобой не сходить в кино, а? Сейчас идет новый фильм с Марлоном Брандо… А после мы отправились бы в ресторан. В гостинице «Олд Потомак» замечательные омары. А после ресторана — домой и в постель, в постель, в постель…
— Подбрось меня на работу, будь добра, — мягко сказал Сигрем. — Если бы ты только представляла, сколько у меня дел…
— Ну, Джен, ты совсем себя не бережешь… — взмолилась Дана. — Завтра будет день, и ты сможешь пойти на свою работу.
— Смогу, ты права. Только мне нужно туда сегодня, сейчас.
В этот момент Дана окончательно убедилась, что стена меж ними — непробиваемая, и что с этого самого мгновения у них никогда больше не будет прежней легкости и прежних отношений.
Сигрем посмотрел на металлический атташе-кейс на рабочем столе. Потом перевел взгляд на стоявших по другую сторону стола военных, полковника и капитана.
— Тут не может быть никакой ошибки, как вы полагаете?
Полковник отрицательно покачал головой.
— Заверено ни больше, ни меньше, как самим Директором военного архива, сэр.
— Очень оперативно, благодарю вас. Полковник кивнул и остался стоять.
— Извините, но только я не могу вернуться в Министерство обороны без этой бумаги. Таков полученный мною приказ.
— Кто именно приказал вам?
— Секретарь, — коротко ответил полковник. — Согласно правилам, установленным для всех сотрудников Министерства обороны, все документы, на которых проставлен код «Секретно», должен постоянно находиться под контролем ответственных сотрудников министерства.
— Понимаю, — сказал Сигрем. — По крайней мере, позвольте мне изучить бумаги в одиночку, если это допустимо.
— Конечно, сэр. Мы с помощником, с вашего разрешения, обождем в соседнем кабинете, но я должен подчеркнуть, что, пока документы находятся в вашем распоряжении, никто не должен входить в кабинет или выходить.
Сигрем согласно кивнул.
— Хорошо. Располагайтесь удобно, джентльмены. Мой секретарь к вашим услугам, если вы захотите перекусить или выпить кофе.
— Вы очень любезны, господин Сигрем, спасибо.
— Да, и вот еще что, — сказал Сигрем и чуть улыбнулся. — У меня тут есть персональная ванная, так что на время я исчезаю.
После того, как дверь за обоими военными закрылась, Сигрем несколько секунд просидел не двигаясь. Перед ним на столе находилось главное оправдание той работы, которой Сигрем отдал пять лет жизни. Только вот — оправдание ли? Не получится ли так, что лежащие перед ним документы окажутся лишь очередной дверью, за которой поджидают новые загадки, если не новые проблемы и неприятности. А может — и тупик?! Он специальным ключом открыл замки кейса, откинул крышку. Внутри лежали четыре канцелярские папки и тетрадка. Надписи гласили:
СД5С
7665
1911
Отчет о научном и монетарном значении редкого химического элемента БИЗАНИЯ
СД5С
7687
1911
Переписка между Секретарем по военным вопросам и Джошуа Хейзом Брюстером о возможном накоплении бизания
СД5С
7720
1911
Меморандум Секретаря по военным вопросам Президенту о выделении денежных средств на секретное финансирование военного проекта 371-990-Р-85
СД5С
8039
1912
Отчет о проведении закрытого расследования обстоятельств исчезновения Джошуа Хейза Брюстера.
На тетрадке было просто написано: «ДНЕВНИК ДЖОШУА ХЕЙЗА БРЮСТЕРА».
По логике вещей, Сигрему нужно было бы начать с изучения содержимого папок, но логика уступила место любопытству, и он уселся поудобнее в кресле и раскрыл дневник.
Четыре часа спустя он положил тетрадь на папки и надавил клавишу селектора. Почти тотчас открылась незаметная постороннему взгляду дверь в нише кабинета, и оттуда вышел человек в белом халате, какие носит технический персонал.
— Сколько нужно времени для изготовления ксерокопий всех этих документов?
Человек в халате взял тетрадь, пропустил страницы через большой палец, заглянул в каждую из канцелярских папок.
— Мне понадобится минут сорок пять.
Сигрем согласно кивнул.
— Хорошо, сразу и займитесь. В приемной сейчас ждут двое военных, они должны будут увезти эти бумаги.
После того, как потайная дверца в торце ниши закрылась, Сигрем устало поднялся из кресла и на затекших ногах двинулся в ванную. Заперев за собой дверь, он привалился спиной к стене, его лицо в этот момент напоминало страдальческую маску.
— О, Боже, нет, — прошептал он, — это несправедливо, это несправедливо.
Он нагнулся над раковиной, и его вырвало.
Президент вышел к дверям своего рабочего кабинета Кемп-Девидской резиденции и обменялся рукопожатием — сначала с Сигремом, затем с Доннером.
— Прошу меня простить, что пригласил вас сюда, да еще в такую рань, но только в семь утра у меня и бывает свободная минутка.
— Нет проблем, господин Президент, — сказал Доннер. — Я, в любом случае, в это время совершаю пробежку.
Президент с некоторым удивлением оглядел более чем плотную фигуру Доннера.
— Как знать? Возможно, я спас вас от закупорки коронарных сосудов этим утром, а? — заметив обиженное выражение Доннера, Президент с удовольствием рассмеялся и жестом пригласил их в кабинет. — Проходите, прошу вас, усаживайтесь и вообще — чувствуйте себя как дома. Я заказал легкий завтрак.
Они втроем расселись на софе и стульях лицом к широкому окну, за которым открывался роскошный вид на Мэрилендские Холмы. Почти тотчас же принесли кофе со сладким печеньем; взяв поднос в руку. Президент жестом гостеприимного хозяина предложил каждому из гостей отведать сладостей.
— Ну, Джен, хоть сегодня-то, надеюсь, вы сможете сообщить мне что-нибудь вдохновляющее. В последнее время все надежды я связываю только с «Сицилианским проектом». Это единственный реальный способ прекратить тягаться с русскими и китайцами в наращивании вооружений. Получается какая-то сумасшедшая гонка! — Президент устало потер глаза. — Я вообще считаю, что с тех самых пор, как Господь сотворил человека, люди никогда не вели себя более глупо. На земном шаре уже скопилось столько вооружения, что его хватит, чтобы всю Землю взорвать пять раз кряду. Пять раз! А мы все продолжаем изобретать новые виды вооружения! — Он сделал отчаянный жест рукой. — Ладно, хватит с утра пораньше о плохом. Расскажите мне лучше что-нибудь хорошенькое. Как там наши с вами дела?
Сигрем тупо уставился на кофейный столик. Как бы очнувшись, он посмотрел на зажатую в руке папку с архивными документами из Министерства обороны, и наконец сказал:
— Я понимаю, господин Президент, что вас проинформировали о состоянии наших дел на сегодняшний день.
— Да, я читал рапорт о ходе ваших исследований.
Сигрем приподнялся и протянул Президенту ксерокопию дневника Джошуа Брюстера.
— Думаю, вы не без интереса ознакомитесь с этим захватывающим рассказом начала XX века. Чего тут только нет, господин Президент! И страдания, и интрига… Первая запись датирована 8 июля 1910 года. Начинается с того момента, как Джошуа Хейз Брюстер выехал с Таймыра, это в северной части Сибири. Он там пробыл девять месяцев, добывая свинец по контракту с «Сосьете де Мин дё Лоррен». Он добывал свинец для России. Затем он продолжает, как он плыл на маленьком пароходике в Архангельск, был туман, пароход сбился с курса и вынужден был пристать к северной оконечности острова Новая Земля. К счастью, корабль не разбился о скалы, и все пассажиры много недель томились в холодной жестянке, пока месяц спустя не были спасены русским военным фрегатом. В ожидании помощи Брюстер времени понапрасну не терял и исследовал Новую Землю. Он пишет, что приблизительно на восемнадцатый день с начала изысканий он наткнулся на обломок странной скалы на склоне горы Бедная. Он обратил внимание на необычный, ранее никогда не виданный состав породы. Он захватил с собой несколько сколков породы, привез их в Соединенные Штаты. Через шестьдесят два дня после того, как отплыл с Таймыра, Брюстер был уже в Нью-Йорке.
— Значит, именно таким образом бизаний оказался в Америке? — уточнил Президент, ни к кому конкретно не обращаясь.
Сигрем утвердительно кивнул и продолжил:
— Брюстер передал своим работодателям все сколы за исключением одного. Этот последний он оставил себе, просто как сувенир на память о Новой Земле. Проходит сколько-то месяцев, все тихо. Брюстер интересуется у директора американского филиала «Сосьете де Мин» о судьбе обнаруженных на Новой Земле сколов неизвестной горной породы. Брюстеру сказали тогда, что были проведены анализы, ничего интересного не обнаружилось, и доставленную с острова породу выбросили на помойку. Его такой ответ насторожил. Засомневавшись, он взял оставшийся скол, отвез его в Вашингтонское Бюро геологии — для исследования. Брюстер был потрясен, когда ему сказали, что найденный на острове скол — самый настоящий бизаний, то есть фактически неизвестный химический элемент, отдельные крупицы которого были видны лишь в некоторых породах — да и то при огромном увеличении, в самые мощные микроскопы.
— А сообщил ли после этого Брюстер в «Сосьете», где именно он добыл экземпляры породы? — спросил Президент.
— Нет. Он предпочел отделаться неопределенным ответом. Фактически он направил французов по ложному следу, сказав, что обнаружил сколы породы на юге острова Новой Земли.
— А к чему все эти ухищрения?
— Обычное дело среди геологов-разведчиков, — ответил Доннер. — Не раскрывая настоящего местоположения обнаруженных залежей, обнаруженного месторождения, жилы, наконец, геолог получает козырь в торговле с предпринимателем. Он таким образом может себе выторговать значительно больший процент будущих прибылей.
— Да, вы правы, — негромко прокомментировал Президент. — В том, что вы говорите, есть своя логика. В этой ситуации не совсем понятным для меня остается поведение французов. Чем именно могла быть обусловлена в 1910 году строгая секретность? Иначе говоря, что могли они узнать про бизаний такое, чего до сих пор, хотя прошло уже семь десятилетий, не знаем про этот химический элемент мы с вами? Вот чего я не понимаю.
— Ну, с одной стороны, сыграло свою роль сходство бизания с радием, — сказал, немного подумав, Сигрем. — «Сосьете де Мин» переправило найденные Брюстером образцы породы в парижский радиологический институт, и там специалисты установили, что в определенных количествах бизаний обладает всеми свойствами радия.
— А поскольку в те годы производство одного грамма радия обходилось минимум в пятьдесят тысяч долларов, — добавил со своей стороны Доннер, — то французское правительство неожиданно увидело в добыче бизания реальный шанс сделаться монопольными производителями бизания, этого фантастически дорогостоящего элемента. Если бы у французов было достаточно времени, они сумели бы добыть несколько фунтов первосортного бизания, продав который, они получили бы в качестве чистой прибыли несколько сот миллионов долларов!
Цифра настолько поразила Президента; что он даже головой покрутил.
— Боже мой, ну и цены! Если только я сейчас не ошибаюсь, в нашем распоряжении сегодня находится что-то около двадцати восьми граммов этого бизания. Или унция, что, впрочем, почти одно и то же.
— Совершенно верно, сэр. А в 1910 году одна унция бизания оценивалась в миллион четыреста тысяч долларов.
Президент медленно поднялся со своего места и уставился в окно.
— Ну, а что же потом сделал этот Брюстер?
— А потом он передал свою информацию Военному министерству Соединенных Штатов. — Сигрем взял папку с шифром 371-990-Р-85 и надписью: «Меморандум секретаря по военным вопросам Президенту о выделении денежных средств на секретное финансирование», распахнул ее. — Если бы только была известна вся предыстория этого вопроса, то нынешние сотрудники ЦРУ имели бы основания гордиться своими предшественниками на ниве разведки. Потому что в тот же момент, когда генералы из Армейского Бюро Разведки поняли, какую именно информацию сообщил им Брюстер, у них появился план о двойной игре. Причем, то был наиболее грандиозный план подобного рода. Они приказали Брюстеру проинформировать «Сосьете де Мин», что он провел свои собственные исследования найденной породы и теперь, установив, что к чему, намерен образовать добывающий синдикат и собственноручно заняться добычей бизания — на свои собственные средства. К тому времени французы уже поняли, что Брюстер направил их по ложному следу и что в южной части Новой Земли никакого бизания нет и быть не может. Для них ситуация сводилась к дилемме: не хотите иметь дело с Брюстером, не видать вам никакого бизания. Вот именно так. У них не осталось других вариантов, кроме как пойти на попятный и согласиться с назначением Брюстера главным инженером за очень хорошенькое вознаграждение его труда.
— Но почему же правительство Соединенных Штатов не захотело финансировать все эти предприятия, если Добыча сулила такие огромные прибыли? — поинтересовался Президент. — Зачем вообще было подпускать французов к кормушке?
— По двум причинам, как минимум, — ответил Сигрем. — Первая. Так как залежи бизания находились на территории иностранного государства, все работы по рытью шахты надлежало производить в строжайшем секрете. Если бы русские захватили работавших на Новой Земле шахтеров, то виновником нарушения закона была бы французская сторона, но никак не Америка. И вторая. В те дни Конгресс Соединенных Штатов держал военное ведомство на таком голодном пайке, какой сегодня и представить себе невозможно. У тогдашнего Военного ведомства просто-напросто не было денег для проведения шахтерских работ в Арктике, вне зависимости от того, какую прибыль сулили эти экскавации.
— Несчастные французы!
— Брюстер зато очень счастливый, можно подумать?! Помяните мое слово, господин Президент, Брюстеру даже в голову не приходила та тривиальнейшая мысль, что если бы он и вправду открыл свое дело на склоне горы Бедная, если бы начал добывать бизаний, то первая же партия бизаниевой руды для Брюстера и его людей оказалась бы и последней. «Сосьете де Мин дё Лоррен» сумела бы нанять головорезов, чтобы они стерли в порошок всех старателей. Это более чем очевидно. Свидетельством служит та плотная завеса секретности, которой французы окружили свое предприятие. Да, еще тут была одна прелюбопытная подробность. Не Брюстер, но один француз инсценировал трагедию на «Литтл Энджел».
— Во всяком случае, мы должны признать, что свою часть замысла французы выполнили весьма профессионально, — добавил Доннер. — Спектакль с аварией на «Литтл Энджел» не только был хорошо сыгран, но и мог бы послужить в дальнейшем падежным прикрытием для того, чтобы преспокойно разделаться с Брюстером и его коллегами-шахтерами. Причем, французы не рисковали ничем! Кто бы решился инкриминировать им убийство американских граждан в Арктике, если всем давно было известно, что эти конкретные девять человек погибли в результате затопления водой шахты «Литтл Энджел» за шесть месяцев до того?!
— Мы более чем уверены, — продолжил Сигрем, — что «Сосьете де Мин дё Лоррен» перевезло Брюстера и его людей в Нью-Йорк, использовав для этого частный вагон. А из Нью-Йорка они отправились, скорее всего, на французском корабле, и думаю, под вымышленными именами.
— Мне бы хотелось, чтобы вы внесли ясность еще в один вопрос, — прервал его Президент. — Изучая ваш доклад, я на это обратил внимание, к тому же в этой части мистер Доннер сейчас подтвердил информацию. Речь идет о том, что снаряжение экспедиции было американского производства. И более того, в докладе сказано, что заказ был оформлен по правительственным каналам, и таким образом, многие люди были в курсе, что оборудование и инструменты заказаны именно правительством Соединенных Штатов. Тут концы с концами не сходятся.
— Французские хитрости, — тотчас же откликнулся Сигрем. — Я изучил платежные документы компаний «Дженсен» и «Тор». В обоих случаях а графе «клиент» указано, что чек был послан из Вашингтона, ДК, хотя счет, с которого были переведены деньги, как я впоследствии выяснил, принадлежал тогдашнему послу Франции в Штатах. Иначе говоря, тут речь идет о дополнительной степени защиты с французской стороны.
— Не сочли излишним?
Сигрем согласно кивнул.
— Задумано неплохо, но беда в том, что французы до конца так и не раскусили американскую игру.
— Значит, если я правильно понял, эти девять парней направились в Париж, так сказано в докладе, а потом?
— Колорады провели две недели в Париже, в особняке, принадлежавшем «Сосьете де Мин». Шахтеры делали последние закупки оборудования, прочих необходимых вещей. Когда же, наконец все было подготовлено, они сели на французское судно в порту Гавра и поплыли через Ла-Манш. Кораблю потребовалось двенадцать дней, чтобы пройти в Баренцевом море через ледяные заторы. В конце концов судно бросило якорь у побережья Новой Земли. После того, как шахтеры вместе со своим оборудованием были переправлены на остров, Брюстер начал действовать в точном соответствии с планом, разработанным американскими разведслужбами. Брюстер потребовал, чтобы капитан судна, на котором предполагалось вывезти с Новой Земли первую партию бизаниевой руды, прибыл за грузом не ранее начала июня, иначе говоря, через семь месяцев.
— Поскольку, согласно американскому плану, через семь месяцев на острове уже не будет ни бизания, ни шахтеров. Таким образом, «Сосьете де Мин дё Лоррен» останется, фигурально выражаясь, с носом.
— Именно. Американские спецслужбы рассчитывали, что добыча бизания, погрузка руды и транспортировка шахтеров займет не более пяти месяцев. Парням, однако, пришлось работать все эти пять месяцев, как проклятым. Это была убийственная работа, если учитывать не только ее темпы, но и погодные условия. Шахтерам приходилось бурить, закладывать динамит, взрывать, выбирать наверх руду, складировать, снова бурить, снова взрывать — и так до бесконечности. Там ведь сплошной гранит, а это адова работа. При температуре пятьдесят градусов мороза. Хотя у парней был богатый опыт, однако ни одному из них не доводилось прежде работать в таком холоде, да еще вдобавок при постоянных полярных ветрах с моря, которые если и прекращались, то ненадолго, словно только для того, чтобы не весь снежный покров со склона горы Бедная был сдут на материк. Для тех ребят Новая Земля была настоящим испытанием на прочность. Джейк Хобарт, например, заблудился в снежную бурю, долго плутал по снегу — и умер от обморожения. Все парни страдали там от морозов, от чрезмерной усталости. В дневнике Брюстера есть такие слова: «Это настоящее ледяное чистилище, не достойное хорошего плевка!».
— Это чудо, что они все не погибли, — сказал Президент.
— Да, им крепко досталось, ничего не скажешь, — продолжил Сигрем. — Но все-таки они вышли победителями. Как бы ни тяжела была работа, но ребята Брюстера показали, на что они способны в случае необходимости. В невероятно тяжелых условиях они сумели найти бизаний, добыть его в необходимом количестве — и при всех тяготах никто из парней не решился на предательство или дезертирство. Что касается инженерных решений и воровского фарта, — то была идеально проведенная операция, классика своего рода.
— И, стало быть, они сумели покинуть Новую Землю вместе с бизаниевой рудой?!
— Да, господин Президент, именно так, — Сигрем утвердительно кивнул. — Брюстер вместе со всей оставшейся командой засыпали шахту, уничтожили, насколько это было возможно, все следы своих работ, перетащили собранный бизаний к берегу. Специальный пароход, снаряженный для этой цели военным департаментом, под видом научного судна, которое находилось в тех широтах для проведения сугубо научно-исследовательских экспериментов, принял груз на борт. Корабль находился под командой офицера военно-морских сил лейтенанта Пратта.
— Сколько бизаниевой руды было у них?
— Если верить подсчетам Сида Коплина, у них должно было оказаться около полутонны высококачественной бизаниевой руды.
— А в пересчете на чистое содержание бизания?
— Ну, если очень приблизительно, получим где-нибудь около пятисот унций чистого вещества.
— Этого с лихвой хватило бы на весь «Сицилианский проект», — заметил Президент, явно воодушевленный услышанными цифрами.
— И даже еще осталось бы на следующий проект, — безапелляционно сказал Сигрем.
— И что же, сумел тот корабль достигнуть американского берега?
— Увы, сэр. Каким-то непостижимым образом французы разгадали игру, поняли замысел американской разведки, спрятались и терпеливо дожидались часа, когда Брюстер и его парни сделают всю работу. В момент, когда руда была уже переправлена на берег, французы начали действовать. Когда корабль лейтенанта Пратта находился на расстоянии буквально нескольких миль от побережья Норвегии и уже собирался лечь на курс, чтобы двинуться дальше на восток, вдруг на него напал непонятный, без всяких опознавательных знаков и даже без флага катер с паровым движком.
— Ну, разумеется, неизвестна национальная принадлежность катера — и нет причин для конкретных обвинений! — с чувством сказал Президент. — Это так характерно для французов: ударить исподтишка.
Сигрем улыбнулся в ответ на эту эмоциональную филиппику.
— Только на этот раз они, смею вас уверить, очень здорово просчитались! Как многие европейцы, они считали американцев мужичьем и сущими дураками. А в военном ведомстве у нас сидели тогда отнюдь не самые глупые парни! И они знали, какие меры имеет смысл предпринять для того, чтобы обезопасить экспедицию от возможных неприятностей… И прежде, чем французский катер в третий раз выстрелил по кораблю лейтенанта
Пратта, американцы сбросили в воду камуфляжные бор та, и на месте безопасного тихохода вдруг оказался во оружейный военный корабль с пятидюймовыми орудиями на борту.
— Вот это я понимаю! — с жаром воскликнул Президент. — Как воскликнул бы в подобной ситуации Тедди Рузвельт: «Знай наших!»
— Завязалась настоящая битва, и длилась она до самой темноты, — продолжил Сигрем свой рассказ. — Капитан Пратт выстрелом пробил двигатель пиратского судна, и оно загорелось. Но и американскому корабли тоже крепко досталось: он получил серьезные пробоины в трюмы начала заливаться вода. У лейтенанта Пратта один из команды был убит и еще четверо серьезно ранены. Добравшись до места назначения, Пратт обсудил с Брюстером создавшееся положение. Было решено идти в ближайший порт дружественной страны, высадить раненых на берег, поставить корабль на ремонт, а уж оттуда пытаться другими путями переправить руду в Нью-Йорк. На следующее утро, когда рассвело, корабль уже подошел к Абердину.
— А почему было попросту не погрузить там весь груз на какой-нибудь американский военный корабль? Это ведь было бы куда надежней, чем собственноручно тащить груз, добираясь до Америки на пассажирское судне?
— Никогда в таких случаях нельзя быть совершение уверенным, — ответил на это Сигрем. — Брюстер, вне всякого сомнения, опасался, что французы, не сумев захватить руду силой, могут попытаться заполучить бизаний через дипломатические каналы. Для этого достаточно было бы доказать, что корабль под флагом Соединенных Штатов перевозит ворованный бизаний. А до тех пор, покуда руда находится лично у Брюстера, никто ни в чем не сумел бы упрекнуть американцев. А если бы даже и упрекнули, официальные лица заявили бы о полной своей непричастности.
— Да… — Президент восхищенно покрутил головой. — Этот Брюстер, каким вы его обрисовали, видимо был настоящим титаном.
— И при всем том, — сказал Доннер, — росту в нем было лишь пять футов два дюйма.
— И все-таки он был удивительным человеком! Посудите сами: пройти через такие испытания, не рассчитывая при этом на какую-нибудь личную выгоду, из одних лишь патриотических соображений! Очень бы мне хотелось, чтобы Брюстер добрался до дому живым и здоровым!
— Ему бы и самому хотелось, господин Президент, только ведь, как известно, человек предполагает… Свою одиссею ему не суждено было завершить на родине… Сигрем нервно потер руки. — Французское консульство в портовом городе спустило всех собак на Брюстера, равно как и на его колорадов. Однажды вечером, когда груз еще не был отправлен в багажное отделение, на Брюстера и его людей было совершено возле причала бандитское нападение. Это было делом рук французских агентов, без сомнения. Ни единого выстрела не прозвучало. Бандиты обошлись ножами и кулаками. И хотя шахтеры из нынче легендарных городов Криппл-Крик, Лидвилль, Фэрплей сами были крепкими парнями, любили подраться и умели при случае за себя постоять, им пришлось нелегко. Правда, наши парни отразили нападение и даже пять-шесть трупов сбросили в морские волны, прежде чем остальная часть подонков ретировалась. Но, к сожалению, игра пошла по-крупному. Практически на каждом перекрестке вдоль всего их пути, почти в каждой деревушке ребят Брюстера ожидал если не один сюрприз, так другой, не другой — так третий. Сколько им пришлось пережить! За каждый деревом мог подстерегать бандит… Покуда парни пробирались по Англии, нескольких из них ранили, нескольких убили. Там шла настоящая война за выживание. Ребятам из Колорадо противостояла огромная и хорошо слаженная организация: которая могла себе позволить потерять пятерых за каждых двоих из числа шахтеров Брюстера. Силы оказались неравными, тем более, если принять в расчет, что парни до того провели столько времени в изнурительной работе. Джон Колдуэлл, Олвин Коултер и Томас Прайс умерли неподалеку от Глазго. Чарлз Уидни нашел свое последнее прибежище в Ноюкастле. Уолтер Шмидт закончил жизнь недалеко от Стаффорда, а Уорнер О’Деминг погиб в Бирмингеме. Один за другим уходили из жизни сильные, крепкие ребята, их кровью оказалась обагрена земля вдали от родины. Только Вер-нон Холл и Джошуа Хейз Брюстер сумели добраться в Саутгемптон, где они погрузили бизаниевую руду на корабль.
— И после этого, — Президент сжал кулаки и нехорошо сощурился, — французы сумели-таки захватить груз?
— Нет, господин Президент. Французы так и не получили бизаний. — Сигрем взял дневник Брюстера, быстро перелистал пожелтевшие страницы. — С вашего разрешения, прочитаю только самую последнюю запись. Она датирована 10 апреля 1912 года. Послушайте:
Когда последняя строка была прочитана, в комнате установилась тяжелая тишина. Президент подошел к окну, некоторое время простоял бездвижно, затем возвратился и сел на свое место. Он собрался с мыслями и наконец задал мучивший его вопрос:
— Правильно ли я понял, что из вышеизложенного должно следовать, что бизаний в настоящее время находится на территории Соединенных Штатов? Неужели же Брюстеру все-таки удалось…
— К сожалению, нет, господин Президент, — вынужден был признать Сигрем, лицо которого побледнело, на лбу выступили капли пота.
— Объясните! — резко сказал Президент. Сигрем поглубже вдохнул.
— Видите ли, господин Президент, дело в том, что на линии «Белой звезды» единственным кораблем, который 10 апреля 1912 года вышел из Саутгемптона, был корабль Королевского флота под названием «Титаник».
— «Титаник»?! — Президент выдохнул это слово с таким выражением лица, как если бы его ранили в живот. Такого оборота он никак не мог предполагать. — Что ж, — после паузы, несколько придя в себя, заключил Президент, — все сходится. Теперь становится понятно, почему все эти годы никто не сумел обнаружить бизаний.
— Да, судьба сыграла с колорадами злую шутку, нечего сказать! — негромко прокомментировал Доннер. — Девять парней положили свои жизни лишь ради того, чтобы погрузить бизаниевую руду в трюм корабля, которому судьбой было уготовано в первом же рейсе затонуть.
Вновь в комнате повисла тишина. Никто из троих не решался нарушить молчание.
Президент сидел с усталым, прямо-таки изможденным выражением лица. Наконец он произнес:
— Ну так и каковы же будут ваши предложения, джентльмены?
Прошло секунд десять, прежде чем Сигрем поднялся из-за стола и сверху вниз в упор посмотрел на Президента. Напряжение последних дней, перемноженное на осознание своего поражения, явилось для Сигрема непомерным ударом. У него более не оставалось выбора. Он должен был идти теперь до самого конца.
Сигрем откашлялся.
— Следует поднять «Титаник», — сказал наконец он. Президент и Доннер вскинули головы.
— Повторю, — произнес Сигрем голосом, который вдруг приобрел твердость и командные нотки. — Мы должны поднять «Титаник»!
Немыслимая, запредельная красота абсолютной черноты предстала взгляду и заставила начисто позабыть о самом существовании земной тверди. Альбер Джиордино знал по опыту, что через несколько минут пребывания в абсолютной темноте человеческий мозг начинает работать в режиме легкого расстройства. У него возникло такое чувство, будто в безлунную ночь, крепко зажмурившись, он сиганул с огромной высоты в бездонную пропасть. При этом Джиордино не испытывал страха, тошноты, головокружения — он просто падал.
Пот градом катился по лицу и заливал глаза. Джиордино зажмурился, отчаянно замотал головой, вытер лицо манжетой и мягко положил руку на знакомый до мелочей, выученный в подробностях, нюансах и всех шероховатостях пульт управления. Пробежав пальцами по выступам, оконечностям тумблеров, он наконец обнаружил искомое и резко перевел выключатель в крайнее верхнее положение.
Прожекторы, с внешней стороны прикрепленные к корпусу глубоководной подлодки, вспыхнули и прочертили искрящиеся, как бриллиантовая пыль, две дорожки. Пучки яркого света окрасились в сине-голубой цвет. Встречавшиеся в толще воды крошечные организмы, попадая в свет прожекторов, напоминали лесных светляков, отдавая аккумулированный свет, и затем исчезали, пропадая в темноте. Отвернув лицо, чтобы не затуманилось толстое плексигласовое стекло, Джиордино выдохнул воздух и откинулся на мягкую спинку капитанского кресла. Прошла минута или даже больше, прежде чем Джиордино вновь склонился над панелью управления и принялся возвращать лодке временно утраченную способность двигаться. Изучив показания множества приборов на пульте, удостоверившись в нормальном положении стрелок на всех циферблатах, убедившись, что все цветные индикаторы светят зеленым, подтверждая полную работоспособность всех систем подлодки, он повторно включил систему электрического привода своей «Сапфо-1».
«Сапфо-1». Джиордино сел на край кресла и уставился за корму. С точки зрения специалистов из Национального агентства надводных и подводных коммуникаций, эта подлодка была самой большой и самой современной среди аналогичных субмарин такого класса. У Ала Джиордино на сей счет имелось свое мнение. Когда он увидел эту лодку, она показалась ему этакой разросшейся до чудовищных размеров гаванской сигарой, упавшей на лед.
Подлодка «Сапфо-1» по своему дизайну и техническим характеристикам не шла ни в какое сравнение с военными субмаринами. Она была сконструирована для исследований морского дна, только для этого и ни для чего иного, и поэтому каждый винтик был сделан так, чтобы команда из семи исследователей могла чувствовать себя максимально комфортно на борту, где помимо людей находилось две тонны океанографического оборудования, инструментов, прочего научного снаряжения. «Сапфо-1» в принципе не была рассчитана на то, чтобы из нее можно было выпустить торпеду или пройти в ней через весь океан, выжимая до семидесяти узлов в час. Хотя, с другой стороны, эта лодка могла работать в таких условиях, где не сможет никакая другая. «Сапфо-1» была рассчитана на погружение на глубину до двадцати четырех тысяч футов. Однако всякий раз, когда приходилось садиться за пульт управления, Джиордино испытывал некоторый плохо объяснимый дискомфорт. Он посмотрел на показания глубиномера: 12 500 футов. Давление воды увеличивается в пропорции — пятнадцать фунтов на квадратный дюйм при погружении на каждые следующие тридцать футов. Он сосредоточился, сосчитал в уме и ухмыльнулся, получив жуткий ответ: шесть тысяч двести фунтов на квадратный дюйм. Именно с такой чудовищной силой вода в данную минуту сжимала титановый корпус окрашенной в ярко-красный цвет подлодки «Сапфо-1».
— Как насчет того, чтобы взять новую пробу грунта? Джиордино поднял голову и посмотрел в вечно хмурое лицо Омара Вудсона, фотографа научной экспедиции. В руках у Вудсона дымилась чашка только что приготовленного ароматного кофе.
— Створчатый пушер-манипулятор взял бы пробу пять минут назад.
— А я без претензий к тебе. Какой-то идиот вырубил свет, — Вудсон протянул ему чашку кофе. — Ты проверил, сейчас все нормально?
— Абсолютно все, — ответил Джиордино. — Я дал возможность кормовой батарее немного отдохнуть. Следующие восемнадцать часов пусть поработают батареи центральной секции.
— Нам чертовски повезло, что в момент, когда свеч вырубился, мы не въехали в какую-нибудь скалу.
— Повезло — не то слово! — Джиордино поглубже уселся в кресло, потер уставшие глаза и широко зевнул. — В последние шесть часов сонар не выявил ничего более существенного, чем камень размером с бейсбольный мяч. Тут такое же плоское дно, как живот у моей подружки.
— Ты хотел сказать не живот, а грудь, — уточнил Вудсон. — Я видел ее фотографию, — Вудсон широко улыбнулся, что бывало чрезвычайно редко.
— У каждого свои недостатки, — согласился Джиордино. — Но если принять в расчет, что ее папаша крупный торговец спиртным, то на фоне его капиталов дочкина плоская грудь даже и незаметна, между нами говоря.
Он оборвал себя в тот самый момент, когда Руди Ганн, командир экспедиции, заглянул в отсек управления. Капитан был невысокого роста, жилистый. Увеличенные мощными линзами очков, его глаза смотрели внимательно, отчего казалось, что он видит всякого насквозь. Крупный римский нос придавал лицу несколько хулиганское выражение. Однако внешность была обманчива. Руди Ганн на самом деле был мягкий и покладистый человек и всякий, кому когда-нибудь доводилось работать под началом Руди Ганна, проникался к нему огромным уважением.
— Вы двое опять болтаете? — с мягкой улыбкой не то спросил, не то констатировал он.
— Старые раны болят, — серьезно сказал Вудсон. — Опять он завел про свою девушку.
— И это вполне понятно. Когда пятьдесят первый день длится плавание, тут хочешь не хочешь, заговоришь про женщин, — Ганн оперся о приборную доску и заглянул в пилотский окуляр. Первые несколько секунд он видел перед собой лишь голубоватый дым, затем постепенно разглядел и неяркое красное мерцание донных осадочных пород, оказавшихся в лучах прожекторов. На короткое время перед окуляром в пучке света оказалась креветка дюймовой длины: медленно, торжественно проплыла и исчезла во тьме.
— Даже обидно бывает порой, что нельзя вылезти и побродить по дну, — сказал Ганн, освобождая место. — Будь у нас такая возможность, чего только мы не сумели бы там обнаружить.
— А не больше, чем можно обнаружить в центре пустыни Мохав. — Джиордино подумал и добавил: — Одна помойка… — Он приподнялся из кресла и постучал ногтем по стеклу одного из приборов. — Холодает, однако же, еще недавно было тридцать четыре и восемь по Фаренгейту.
— Нет, кто бы что ни говорил, а однажды спуститься сюда — это класс! Хотя постоянно здесь торчать я бы ни в жизнь не согласился… — заметил Вудсон.
— Что-нибудь на сонаре? — спросил Ганн. Джиордино кивком показал на вмонтированный в середину панельной доски большой зеленоватый экран. Согласно показаниям, лодка сейчас двигалась над совершенно гладким участком дна.
— Прямо по курсу и по сторонам — решительно ничего. Несколько часов профиль не меняется.
Усталым жестом Ганн снял очки и помассировал веки.
— Ладно, джентльмены, будем считать нашу миссию близкой к своему логическому концу. Еще исследуем небольшой участок, и через десять часов я командую к всплытию, — инстинктивным движением он вскинул голову и посмотрел на панель приборов, расположенную под потолком — Мамочка с нами, нет?
— Как раз над нами, прямо над головой, — ответил Джиордино.
Ему достаточно было поднять глаза и увидеть мелко подрагивающую стрелку датчика, чтобы сказать наверняка, что их родная «мамочка», их катер сопровождения, находится рядом и постоянно сонирует все их перемещения.
— Свяжись с ними, — скомандовал Ганн, — и передай, что мы начинаем всплытие в девять ноль-ноль. У них будет достаточно времени взять нас на борт и принять «Сапфо-1» до захода солнца, чтобы они потом не жаловались на нехватку времени.
— Знаете, а ведь я практически уже позабыл, каков он, заход солнца, — признался Вудсон. — Чтобы прийти в себя, мне понадобится незамедлительно отправиться на пляж, всласть поглазеть на ягодички, буфера и прочие плохо закамуфлированные женские прелести, чтобы вновь ощутить себя прежним папой Вудсоном… С меня, честно говоря, уже хватит всех этих многодневных купаний.
— Слава Богу, что скоро все это кончится, — сказал Джиордино. — Проведи я под водой еще неделю, и точно съехала бы крыша.
Вудсон с любопытством посмотрел на коллегу.
— Крыша настолько дырявая, что не жалко, пускай съезжает.
Ганн широко улыбнулся, слушая болтовню подчиненных.
— Разумеется, все очень устали и заслуживают хорошего отдыха. Вы, парни, поработали на сей раз прекрасно. Теперь мы привезем столько всякой всячины, что всем нашим лабораториям на месяц работы хватит: пускай исследуют, что мы тут для них надыбали.
Джиордино посмотрел на Ганна долгим внимательным взглядом и раздельно произнес:
— Да, Руди, на этот раз нам выпала прямо-таки дьявольская по сложности экспедиция. Тут хочешь не хочешь, а запомнишь.
— Не совсем понимаю тебя, — сказал Ганн.
— Я про то, что у нас получилось что-то вроде спектакля, для которого не хватает актеров, или правильнее было бы сказать, где ролей больше, чем самих актеров. Вот именно это я и имел в виду. — Он указал рукой в сторону кормового отсека, где в эту самую минуту вовсю трудились четверо из команды подлодки: Бен Драммер, долговязый южанин с типично алабамской замедленной манерой произносить слова; Рик Спенсер, невысокий плотный блондин из Калифорнии, у которого была привычка постоянно насвистывать сквозь зубы; Сэм Меркер, космополит, чистюля, интеллигент, похожий на уоллстритовского брокера, а также Генри Манк, вялый интеллектуал, по лицу которого можно было безошибочно сказать, что сильнейшим его желанием было исчезнуть куда угодно, хоть к чертовой матери, с борта «Сапфо-1». — Посмотри на свою команду. Эти шуты на корме, ты, Вудсон да я — мы все тут сплошь инженеры, специалисты по гайкам и болтам, так сказать. В экипаже нет ни одного ученого, хоть самого завалящего, с какой-никакой научной степенью.
— Слушай, но ведь когда люди впервые прилетели на Луну, в космическом экипаже тоже не было ни одного интеллектуала, одни простые парни вроде нас, — заметил ему Ганн. — Я считаю, что именно инженеры и механики, специалисты по гайкам и болтам, как ты выразился, и должны налаживать такое сложное, как на «Сапфо-1», оборудование. Мы столько времени находились на борту этой лодки именно для того, чтобы отладить работу всех систем и на практике показать возможности судна. А вот после нас, во вторую очередь, сюда придут океанографы. Можешь мне поверить, что все наши имена после этой экспедиции окажутся занесенными в анналы. Наше плавание будет названо, увидишь, не иначе как выдающимся научным достижением.
— Скажешь тоже, — с важным видом сказал Джиордино, — какой я тебе герой…
— Старик, так ведь я не об этом, — сказал Вудсон. — Я себя тоже героем не считаю. Но признайся, что продажа страховки — это всегда геройская, хотя и адова работенка.
— Он пока еще этого не понимает, — сказал Ганн. — Подумай, дурная башка, о тех сногсшибательных историях, которые после этой вот экспедиции ты сможешь рассказывать своим девочкам! Только подумай, какие у них будут лица, когда ты скажешь, что пилотировал самую большую в мире исследовательскую глубоководную субмарину! И пилотировал-то мастерски!
— Мастерски, как же… — произнес Джиордино — Вы потом спросите у меня, что это, мол, я как пилот этой превосходной научной глубоководной субмарины решил вдруг отклониться на пятьсот миль от заданного курса.
Ганн повел плечом.
— Приказано было.
Джиордино с изумлением посмотрел на Ганна. — Насколько я понимаю, мы должны были плыть под Лабрадором, а вместо этого адмирал Сэндекер вдруг приказал изменить курс и утюжить эти бескрайние равнины возле берегов Ньюфаундленда. Я, признаться, не вижу в том большого смысла.
Ганн растянул губы в подобие сфинксовой улыбочки. Несколько секунд продолжалась эта пауза, причем Ганну не требовалось быть чрезмерно догадливым, чтобы сообразить, какая именно мысль мучила в этот момент его парней. А они, без сомнения, думали о том, что же в мыслях у капитана. И Ганн и его парни мысленно вернулись на три месяца и две тысячи миль назад, в офис Национального агентства надводных и подводных коммуникаций, в Вашингтоне, ДК. Именно там адмирал Сэндекер, Генеральный директор агентства, впервые огласил решение предпринять самый невероятный из всех когда-либо задуманных подводных проектов.
— Черт побери! — Голос адмирала Джеймса Сэндекера был подобен раскатам грома: — Верьте или нет, но я отдал бы свое годовое жалованье за право оказаться рядом с вашими людьми!
Джиордино еще тогда подумал, что со стороны адмирала это все чистейшей воды демагогия, красивые слова, не более. По сравнению с адмиралом Сэндекером диснеевский Дядюшка Скрудж был завзятым экономом. Джиордино поудобнее уселся в мягком кожаном кресле и повернулся, чтобы лучше видеть лицо вдохновленного собственным прекраснодушием адмирала. Джиордино с удовольствием попыхивал старой, которую потихоньку стащил из коробки, стоявшей на адмиральском столе в тот самый момент, когда адмирал Сэндекер, объяснявший свой проект, отвернулся к висевшей на стене огромной карте Атлантического океана.
— Вот именно тут он и находится, — при этих словах адмирал звучно хлопнул указкой по карте. — Тут проходит течение Лорелея, которое берет свое начало от западной африканской оконечности, далее следует к северной оконечности среднеатлантической гряды, после чего начинает петлять между Гренландией и Баффиновыми островами и в итоге завершает свой путь в Лабрадорском море.
Джиордино сказал в тот момент:
— Знаете, адмирал, я, конечно, не специализировался в океанографии, но после всего услышанного подумал, что ведь тогда течение Лорелея должно пересекаться с Гольфстримом?
— Нет, поскольку Гольфстрим относится к числу так называемых верхних течений, которые движутся в верхних водных слоях, тогда как Лорелея — самое холодное, самое мощное течение в мировом океане, — проходит на глубине около четырнадцати тысяч футов.
— Значит, Лорелея проходит под Гольфстримом, — мягко уточнил Спенсер, впервые за все время брифинга позволивший себе задать вопрос.
— Да, в этом есть доля истины, — Сэндекер замолчал, благожелательно улыбнулся и затем продолжал. — Если рассматривать глобально, то мировой океан состоит из двух слоев. Из поверхностного, или, как его иногда еще называют, верхнего слоя, который нагревается солнечными лучами, перемешивается ветром, и плотного, холодного слоя, состоящего из промежуточных и глубинных вод. Причем тот и другой слои никогда не конвертируют, не перемешиваются между собой.
— Звучит прямо как лекция, — без особого энтузиазма заявил Манк. — И потом это название из категории черного юмора, — назвать холодное течение по имени рейнской нимфы, которая была весьма охоча до развлечений и заманивала моряков. Если есть такое место, куда мне хотелось бы попасть, в последнюю очередь, так это Лорелея.
На лице адмирала появилась узкая улыбочка.
— К названию вы скоро привыкнете, джентльмены, тем более, что следующие пятьдесят дней вам предстоит провести именно там.
— И каков же характер работы? — вызывающе поинтересовался Вудсон.
— Я бы сказал, что «Подводная экспедиция по изучению Лорелеи» уже в самом своем названии содержит ответ на ваш вопрос. Вы спуститесь в глубоководной научно-исследовательской субмарине под воду, пройдете пятьсот миль на северо-запад от Дакара и начнете подводное плавание в течение Лорелея. Главная ваша задача будет заключаться в том, чтобы опробировать ходовые качества судна и функциональность всех исследовательских систем, расположенных на борту «Сапфо-1». Если окажется, что все системы судна работают нормально то есть, если не возникнет аварийной необходимости в срочном всплытии, вы завершите вашу экспедицию в середине сентября, достигнув к тому моменту середины Лабрадорского моря.
Меркер мягко откашлялся, прочищая горло.
— Насколько мне известно, ни одна подводная лодка прежде не оставалась столь продолжительное время на таких глубинах.
— Вы хотите воздержаться от экспедиции, Сэм? Я правильно вас понял?
— Собственно… Нет, я не воздерживаюсь, я только спросил.
— Джентльмены, я очень хочу быть правильно понятым. Предпринимаемая нами экспедиция сугубо добровольное дело, и никто не собирается силком вас запихивать в подлодку.
— А почему выбор пал именно на нас? — спросил Бен Драммер, поднимаясь с пола, где он удобно устроился. Со стороны казалось, что он осторожно раскручивает свое необыкновенно длинное тело. — Я, скажем, инженер по кораблям. Находящийся тут с нами Спенсер специалист по оборудованию. Меркер эксперт по исследовательским системам. Не вполне понимаю, каким именно методом вы руководствовались при отборе экипажа.
— Все вы профессионалы высокого класса. Вы не упомянули еще Вудсона, он превосходный фотограф и приглашен нами потому, что «Сапфо-1» имеет на борту массу специально сконструированных систем для ведения подводной фотосъемки. Присутствующего здесь Манка я считаю, и не без основания, лучшим специалистом по блокам во всем нашем Агентстве. Вы будете находиться под командованием Руди Ганна, который в разное время возглавлял практически все корабли, находящиеся в распоряжении НУМА.
— А что касается меня? — спросил Джиордино. Сэндекер изучающе посмотрел на окурок сигары, дымившейся во рту молодого человека, сразу же узнал сорт, понял происхождение сигары и нехорошо сощурился. Впрочем, Джиордино никак не отреагировал на прищур адмирала.
— Как помощник директора Агентства по проектам вы будете осуществлять общий контроль за выполнением задачи. Ну а кроме того, если вы возьмете на себя управление лодкой, это будет как нельзя более кстати.
Джиордино изобразил плутовскую улыбку и, уставившись на адмирала, сказал:
— Дело в том, что моя пилотская лицензия дает право пилотировать самолеты, включая наиболее современные, однако не дает мне решительно никаких прав в отношении подлодок.
По лицу адмирала пробежала легкая тень неудовольствия.
— Я думаю, вам не следует обсуждать произведенный мной выбор кандидатур. И если я говорю, что было бы очень кстати вам сесть за пульт управления, значит, действительно было бы весьма кстати, — голос Сэндекера звучал сухо и холодно. — Однако, если уж мы решили поговорить начистоту, я признаюсь, что в настоящий момент у меня попросту нет лучших кандидатур для запланированной экспедиции. Тем более, что все вы знаете друг друга по работе во время Босфорской морской экспедиции. У всех вас богатый опыт подводных работ и более чем достаточно умения и сообразительности. Вы умеете пользоваться всеми инструментами на борту, лодки, любым прибором из арсенала океанографической разведки, который до настоящего времени произведен. Кстати, все то, что вам удастся обнаружить во время экспедиции, будет самым тщательным образом исследовано в наших лабораториях. Но еще раз повторю, каждый из вас — каждый, джентльмены! — волен пойти в плавание только по желанию. Никаких принудительных мер быть не может.
— Ну разумеется… — как эхо откликнулся Джиордино с непроницаемым лицом.
Сэндекер подошел к своему месту и уселся за стол.
— Вы все соберетесь послезавтра, и тогда мы начнем программу подготовки. Подготовка будет проходить в одном из наших береговых центров, в Ки-Уэст. Авиакомпания «Пелхолм» уже провела большую серию тестов на нашей новой субмарине, так что вам предстоит лишь изучить конкретные приборы и привыкнуть к лодке. Кроме того, вы должны будете ознакомиться с программой запланированных на время экспедиции экспериментов.
Спенсер по своей привычке негромко присвистнул через зубы.
— Авиакомпания «Пелхолм»? Вот это я понимаю… Только скажите мне ради всего святого, что могут знать о дизайне и управлении глубоководной субмариной специалисты по самолетам?
— Да будет вам известно, — терпеливо начал разъяснять Сэндекер, — что уже добрый десяток лет «Пелхолм» успешно применяет свои наработки в области самолетостроения для конструирования кораблей. И за эти десять лет они уже сконструировали четыре многофункциональные подводные лаборатории и еще две подводные лодки по заказу военных моряков. Кстати, обе лодки зарекомендовали себя с самой лучшей стороны.
— Я чрезвычайно рад, хотя мне хотелось бы, чтобы и наша лодка оказалась не хуже, — заметил Меркер. — Видит Бот, меньше всего хочу обнаружить на глубине четырнадцати тысяч футов, что лодка протекает.
— Ты хочешь сказать, что поджилки дрожат, — пробормотал Джиордино.
Манк потер глаза и уставился под ноги с таким видом, как будто увидел дно моря. Когда он заговорил, слова его звучали чуть слышно:
— Скажите, адмирал, действительно ли вы считаете, что задуманная экспедиция так уж необходима?
Сэндекер, осознавая серьезность вопроса, со значением кивнул.
— Да, именно так я считаю. Океанографам чрезвычайно необходимо выяснить общую картину и структуру течения Лорелея с тем, чтобы они могли дальше разрабатывать проблемы глубоководной циркуляции в мировом океане. И, верьте на слово, экспедиция, которую вам надлежит совершить, будет значить не меньше, чем первый пилотируемый полет вокруг Земли. А, кроме того, когда вы будете испытывать самую совершенную на сегодняшний день подлодку, то сможете заглянуть в такие глубины и изучить такие явления, о которых сегодня никто еще и не догадывается. Так что не должно быть никаких сомнений на этот счет. Немаловажно для вас и то обстоятельство, что «Сапфо-1» имеет на борту все известные на сегодняшний день средства безопасности. И потому я даю вам слово, что ваша экспедиция будет не только совершенно безопасной, но также и максимально комфортной.
Легко ему говорить, думал Джиордино. Его-то там не будет.
Генри Манк переменил положение тела, поудобнее устроился на длинной виниловой подстилке, с трудом подавил зевок и вновь уставился в кормовой иллюминатор «Сапфо-1», за сверхпрочным стеклом которого простиралось безбрежное ровное дно, столь же неинтересное для исследователя, как для читателя книга с чистыми страницами. Однако, вопреки формальной логике, Манк изучал океанский ландшафт с огромным интересом. Наблюдая каждую ложбину, камень, каждого попавшегося на глаза глубоководного обитателя океана, он приходил в тихий экстаз от самого факта, что видит все это самым первым среди жителей планеты. Это была скромная, однако более чем достаточная награда за те бесконечные часы изнурительных поисков, проведенные Манком за сканнером и прочими приборами, вмонтированными в носовую часть подлодки.
Немалых усилий стоило заставить себя оторваться от плексигласового иллюминатора и сфокусировать внимание на приборах «С-Т-СВ-Д» — сенсор все эти дни не прекращал работу, ни на час: измерял соленость воды за бортом, температуру, скорость посылаемых звуковых сигналов, глубину и давление; все эти данные автоматически записывались на ленту. Глубоководный прибор для вычерчивания рельефа дна с помощью акустического устройства определял минимумы и максимумы поверхности океана, а также определял состав пород, находящихся под океанским дном. Гравиметр каждые четверть мили автоматически фиксировал показания. Сенсор для отслеживания подводных течений постоянно обращал свое недреманное око в направлении Лорелеи, фиксируя направление течения. Магнитометр измерял магнитный фон дна и фиксировал показания, включая аномальные, вызванные присутствием на дне металлических предметов.
Манк едва не проскочил по инерции. Амплитуда движения на магномегрической ленте была настолько мала, буквально в несколько миллиметров, что если бы в ту самую секунду Манк не перевел взгляд на ленту, выведении автоматом крошечный бугорок посреди длинной прямой линии мог бы остаться незамеченным. Стремительно прильнув к плексигласовому иллюминатору, Манк впился в донный рельеф, напряженно сощурившись, как будто бы такая мера могла улучшить видимость. Затем, обернувшись в сторону Джиордино, который в тот самый момент находился возле пульта управления лодкой, Манк закричал:
— Полный стоп!
Джиордино резко обернулся в сторону кормового иллюминатора, но из своего кресла пилота он мог видеть только ноги Манка, тогда как сам Манк был буквально погребен в штабелях различных приборов.
— Что там еще?!
— Только что мы проследовали над каким-то металлическим объектом. Дай задний ход, хочу посмотреть.
— Даю назад, — внятно, чтобы Манк на своем месте мог услышать, сказал Джиордино.
Два мотора, расположенные в центральной части корпуса лодки, были немедленно включены в реверсивном режиме с половинной нагрузкой. Еще несколько секунд «Сапфо-1» двигалась вперед, увлекаемая силой инерции и водами Лорелеи, затем замедлила свое поступательное движение, замерла и лишь после начала обратное движение, преодолевая мощное подводное течение. Ганн и остальные члены команды плотным кольцом обступили рабочее место Манка.
— Конкретнее не разобрал? — спросил Ганн.
— Пока нет, — ответил Манк. — Что-то торчит из дна позади нашей кормы, футов за двадцать. Я могу лишь разобрать неясные очертания, кормовые огни не дают достаточного освещения.
Все затаили дыхание.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Манк нарушил напряженную тишину:
— Ну вот, есть, кажется…
Ганн обернулся к Вудсону:
— Приготовить к работе две стереоскопические донные кинокамеры и захват. Как минимум, мы должны заснять на пленку.
Вудсон понимающе кивнул и рванулся к своему оборудованию.
— Внешний вид описать можешь? — спросил Спенсер.
— Похоже на корабельную дымовую трубу. Голос Манка прозвучал так, что очевидными для собравшихся стали его волнение и попытки выдать это волнение за сосредоточенно-деловой тон.
Ганн изобразил на лице скептическую гримасу:
— Труба?
Драммер от нетерпения и переполнявшего любопытства грубо облокотился на плечо Манка:
— Что еще за труба?
— Труба с отверстием конического сечения, похожая на раструб или воронку, — раздраженно откликнулся Манк. — Правый борт находится над объектом. Пусть Джиордино остановит лодку, как только предмет будет виден через иллюминатор.
Ганн подошел к Джиордино.
— Ты можешь сохранять статичную позицию?
— Попробую. Но только сразу предупреждаю, если течение начнет разворачивать лодку, я не смогу контролировать движение судна, и мы однозначно потеряем из вида предмет, что бы он собой ни представлял.
Ганн отступил, подался вперед, спружинил на руки и, улегшись, чуть оттер головой Меркера и Спенсера от донного иллюминатора. Почти в то же самое мгновение все трое увидели сам предмет. Он выглядел в точности так, как описал Манк: колоколообразная труба с коническим отверстием дюймов пяти в диаметре. Труба поднималась прямо из донного ила. Тусклая поверхность трубы была покрыта темными пятнами, его металл казался вполне крепким, без видимых разрушений и совсем без следов ржавчины.
— Пока застыли, — прокомментировал свои действия Джиордино. — Но я не могу гарантировать, что нас в ближайшие секунды не начнет сносить течением.
Не отрывая взгляда от иллюминатора, Ганн сделал знак Вудсону, который навис над окулярами обеих камер, снабженных мощным объективами.
— Ну же, омар!!!
— В фокусе… Снимаю.
Меркер обернулся и посмотрел в упор на командира:
— Давай рискнем, вдруг сумеем захватить ее? Ганн поначалу никак не отреагировал на предложение, даже не шевельнулся: он весь обратился в зрение, и создавалось впечатление, что командир боится оторвать взгляд от странного предмета.
Меркер подождал, затем сощурился и повторил обращение:
— Ты слышишь, Руди? Я говорю, давай щупальцем попробуем, вдруг повезет?!
Наконец смысл произнесенных слов дошел до капитана.
— Да, да, разумеется, — не поворачивая головы, как во сне ответил Ганн.
Меркер снял с креплений металлический ящик, который был прикреплен к передней переборке пятифутовым кабелем, и занял место возле центрального иллюминатора, через который обыкновенно обозревал пространство пилот подлодки. Открыв крышку ящика, Меркер оглядел несколько рядов кнопок и большой конический круг в центре. Так выглядел пульт металлического манипулятора, своеобразной четырехсотфутовой металлической клешни, которая была смонтирована под самым днищем «Сапфо-1».
Меркер нажал кнопку, приводящую в действие автоматическую клешню. Когда манипулятор выдвинулся на всю свою длину, Меркер положил руки на тумблеры управления, и семифутовая металлическая рука начала плавное движение в сторону обнаруженного предмета. В этом районе океана дно было покрыто толстым, дюймов в восемь, слоем ила.
— Мне нужен еще один фут, — сказал Меркер. — Чуть вперед.
— Слушаюсь, — ответил Джиордино. — Только имей в виду, любое продвижение может привести к тому, что лодку развернет.
Как во сне, когда предметы вдруг приобретают не свойственную им и нарочито медленную подвижность, труба с удручающей неспешностью проплыла под самой клешней из нержавеющей стали. Меркер привел в действие зажимы автоматической клешни: металлические пластины на конце манипулятора разошлись и тотчас сомкнулись, прихватив трубу за самый край. Нажатием очередной кнопки он зафиксировал захват. И хотя для всех этих действий потребовались мгновения, время было упущено. Подводную лодку начало разворачивать течением, и добыча выскользнула из нержавеющей клешни. Меркер спешно предпринял еще одну попытку захватить трубу, однако на сей раз клешня, выдвинутая на всю свою длину, прошла в каком-нибудь дюйме от находки.
— Разворачивает, — закричал Джиордино, — мне ее не удержать.
Пальцы Меркера забегали по кнопкам, клавишам и тумблерам дистанционного пульта: со стороны казалось, что он прикасается сразу ко всем рычагам управления. Меркер хотел попробовать еще раз. Если сорвется и на этот раз, им не удастся снова подогнать лодку именно в эту точку, тем более, что здесь была очень паршивая видимость. Руки Меркера сделались деревянными, на лбу выступили крупные капли пота.
Отогнав клешню в крайнее правое положение, Меркер чуть развернул саму захватывающую головку, градусов на шесть по ходу лодки, таким образом заранее пытаясь скомпенсировать неизбежное начало очередного поворота судна. Стремительным движением железная рука опустилась, Меркер раскрыл и тотчас же резко захлопнул захватывающий механизм, зафиксировав пойманный предмет. Самый край неизвестной трубы оказался хорошенько прихвачен.
Удалось!!!
Теперь, справляясь с естественной в таких случаях торопливостью, Меркер поднял клешню, осторожно дюйм за дюймом высвобождая трубу из многолетнего толстого ила. От напряжения пот прямо-таки лился со лба Меркера, мешая следить за движениями механизма. Тут нельзя было допустить даже малейшей неточности: одна ошибка, и выпавший предмет окажется вне пределов досягаемости — теперь уже навсегда. Наконец донная грязь выпустила из своих объятий трубу, которая была сразу поднята повыше над дном и подтянута к центральному иллюминатору.
— Боже мой… — прошептал Вудсон, — а ведь это совсем не труба.
— На рог похоже, — сказал Меркер.
— Нет, — Ганн авторитетно мотнул головой, — это корнет.
— Почему это ты так уверен? — Покинувший свое место возле пульта управления, Джиордино, положив подбородок на плечо Ганну, напряженно всматривался в мутную воду, пытаясь различить очертания пойманного клешней предмета.
— В школе, уже старшеклассником, я играл на таком в оркестре.
Теперь и все остальные различили предмет. Да, конечно, этот раструб, как у колокола, множество сложно переплетенных труб, кнопки для пальцев и, наконец, мундштук, в который дует трубач.
— Судя по виду, — заметил Меркер, — она из латуни или сплавов примерно такого же состава.
— Поэтому стрелка магнетометра почти и не отреагировала на нее, — сказал Джиордино. — Там только мундштук из железа да еще некоторые детали клапанного механизма.
— Вот бы узнать, сколько времени она тут пролежала? — Драммер ни к кому конкретно не обращал свой вопрос.
— Не знаю, не знаю, меня, например, больше интересует, как эта труба здесь оказалась, — Меркер продолжал внимательно изучать находку.
— Тут столько разных кораблей ходит, — как само собой разумеющееся сказал Джиордино. — Кто-нибудь уронил или, может, специально выбросил. Может, какой-нибудь пацан, которого замучили уроками музыки…
— А может и так быть, что владелец этого корнета лежит где-нибудь неподалеку, — произнес Меркер, не поднимая головы.
— Бр-р-р… — при этих словах Спенсера буквально передернуло. — Скажешь же такое!
Весь экипаж «Сапфо-1» погрузился в задумчивое молчание.
Старинный фордовский трехмоторный аэроплан, известный в истории авиации под именем «Тин Гуз», то есть «оловянная гусыня», выглядел настолько неуклюжим, что вид его не позволял даже подумать о том, что эта огромная конструкция вообще способна перемещаться по воздуху. И однако же аэроплан летел и даже, повинуясь воле пилота, заложил изящный крен, прежде чем выбрать курс, параллельный взлетно-посадочной полосе Вашингтонского национального аэропорта.
Питт закрыл все три двигательных дросселя, и неуклюжий аэроплан приземлился с такой же грацией, легкостью и изяществом, как легчайший осенний лист, спланировавший с ветки на траву. Он подрулил к одному из авиационных ангаров, принадлежавших НУМА, в северной части аэродрома. Ожидавшие самолет механики тотчас же закрепили специальными блокировочными колодками колеса «гусыни» и начерно, как это и принято, осмотрели все основные системы аэроплана. Вырубив зажигание, Питт следил за тем, как снижается скорость вращения лопастей пропеллеров. Вот наконец моторы замерли, их лопасти отражали солнечные блики. Только когда стих грохот, он снял с головы наушники, повесил их на штурвал, повернул фиксаторную защелку пилотского окна и открыл его, впустив в кабину струю тугого свежего воздуха.
На лбу Питта вдруг обозначилась глубокая морщина, свидетельствующая об удивлении. На асфальте, прямо под его кабиной, стоял и делал руками какие-то отчаянные знаки человек.
— Эй, — закричал Джен Сигрем, — вы позволите мне подняться к вам?
— Я сейчас сам спущусь, — крикнул в ответ Питт.
— Оставайтесь, пожалуйста, на месте.
Ничего не понимая, Питт пожал плечами и откинулся на спинку пилотского кресла. Сигрему понадобились буквально считанные секунды, чтобы вскарабкаться на борт оловянного трехмоторника и открыть дверь в пилотский отсек. Он был одет в модный светло-коричневый костюм с жилеткой в тон. Впечатление заметно портили многочисленные складки на брюках и пиджаке, которые явно свидетельствовали о том, что последние сутки выдались у Сигрема не самыми спокойными в жизни.
— Слушайте, где вам удалось раскопать такую превосходную машину? — спросил Сигрем.
— Я увидел этот аэроплан в местечке Кефлавик, в Исландии, — ответил Питт. — Сторговался, так что машина обошлась мне не особенно дорого. Правда, в Штаты ее пришлось везти по морю.
— Настоящий шедевр.
Питт знаком указал Сигрему на свободное место, предназначенное для второго пилота.
— Вы хотите о чем-то со мной переговорить именно в кабине, или все-таки выйдем на свежий воздух? Через несколько минут солнце все здесь нагреет, что будет жарко, как в инкубаторе.
— То, что я собираюсь вам сказать, не отнимет много времени, — Сигрем уселся в кресло и, собираясь с мысами, шумно выдохнул.
Питт изучающе наблюдал за ним. Сигрем походил сейчас на человека, которому волею обстоятельств приходилось поступать явно против желания. Даже, точнее, на гордеца, которому нужно было пойти на некоторый компромисс, небезусловный, как и все компромиссы.
Наконец Сигрем заговорил. При этом он предпочел смотреть прямо перед собой, в ветровое стекло, избегая взгляда собеседника.
— Я, конечно, понимаю, что вы сидите сейчас и пытаетесь понять, что это мне вдруг понадобилось от вас, так ведь?
— Ну что ж, я признаюсь, что подобная мысль у меня действительно появилась.
— Мне нужна ваша помощь.
Вот оно что! Никакого упоминания о недавнем хамстве. Никаких общих рассуждений, никаких подготовительных фраз. Только просьба — без обиняков.
Питт сощурился, как от яркого света.
— Не знаю почему, но только у меня такое чувство, что я вам нужен не больше, чем, скажем, порция сифилиса.
— У вас чувство… У меня чувство… Все это сейчас не суть важно, постарайтесь понять правильно. Что действительно важно, так это то, что правительство Соединенных Штатов нуждается в вас, ваших способностях, ваших талантах.
— В талантах? Правительство нуждается в моих талантах?! — Питт даже не попытался скрыть изумление. — Бросьте, Сигрем, вы не иначе, как разыгрываете меня.
— Верьте на слово. Я и сам не чужд розыгрышей, только нынешнее положение особенное. Не так давно я разговаривал с адмиралом Сэндекером, так вот он убедил меня в том, что единственный человек, который в состоянии помочь, кому по силам попытать счастья в одном очень, прямо скажем, непростом деле — это вы.
— Что это за дело?
— Поднятие «Титаника».
— Ну, разумеется! Когда жизнь делается удручающе монотонна, для того чтобы сделать ее хоть чуточку… — тут Питт оборвал себя на полуслове, словно запнулся, его зеленые глаза изобразили вдруг живейшее изумление, краска прилила к лицу. — Простите, как вы сказали?! — Его голос при этих словах сделался сдавленным и негромким.
Сигрем с удивлением посмотрел на своего собеседника.
— Поднятие «Титаника». Знаменитого океанского лайнера. Да вы ведь наверняка слышали о нем.
Несколько последующих секунд прошли в обоюдном молчании. Питт сидел в своем кресле, не двигаясь. Наконец он заговорил:
— Скажите, а сами-то вы понимаете, о чем идет речь?
— Можете быть абсолютно уверены.
— Спрашиваю потому, что задуманное предприятие в принципе невыполнимо. — Лицо Питта исказила напряженная судорога, его голос выдавал волнение. — Даже в том случае, если удастся разрешить все технические проблемы такой чудовищной сложности, а это никому не удастся, можете мне поверить, но я повторю, даже если удастся разрешить все технические проблемы, понадобится сумма в несколько сотен миллионов долларов на воплощение замысла. И все только лишь ради того, чтобы в ту минуту, когда лайнер ценой невероятных усилий будет-таки извлечен с океанского дна и доставлен в Америку, всех вас встретит огромная толпа адвокатов и бесчисленных наследников тех самых людей, которые потонули вместе с «Титаником». А еще ведь есть страховые компании… Ой, да вы и отдаленно даже не представляете всех неизбежных проблем!
— Теперь послушайте меня. В настоящее время, в эти самые минуты, более двухсот специально отобранных инженеров и ученых решают технические проблемы, — сказал Сигрем. — Все финансирование проекта осуществляется по линии секретных правительственных фондов. А что касается проблем с наследниками, страховыми компаниями, короче говоря, что касается всех юридических вопросов, пусть это вас не беспокоит. Согласно статьям международного права, если судно затонуло, и нет никакой возможности поднять его со дна, то всякий, кто согласится вложить деньги, время и силы в операцию по спасению судна, автоматически становится хозяином всего, что удастся поднять. — Сигрем замолчал и уставился в лобовое стекло. — Скажу вам еще вот что. Значимость всей этой операции для Соединенных Штатов измеряется не только затратами средств на подъем судна. Все это предприятие значит куда больше. «Титаник» значит для нас много больше, чем обычный реликт начала века, да и вообще историческая ценность судна не принимается в расчет. Дело в том, что в трюме «Титаника» находится груз, который сегодня имеет чрезвычайно важное значение в обеспечении безопасности страны и нации.
— Вы не обидитесь, если я скажу, что это чуть-чуть, самую малость, попахивает больным воображением.
— Возможно. Однако, как бы это ни попахивало, я пользуюсь вашими собственными словами, факт того, о чем я сказал, остается фактом. А ваше отношение к факту — это уж совершенно другое дело.
Питт недоумевающе покачал головой.
— Это все сплошная фантазия, честное слово. В том месте, где «Титаник» лег на грунт, глубина до двух с половиной миль. На подобных глубинах давление воды достигает нескольких тысяч фунтов на квадратный дюйм, мистер Сигрем. Я знаю, о чем говорю. Тысячи фунтов не на квадратный фут или квадратный ярд, а на квадратный дюйм. Уже одно только это неимоверно осложняет всю задачу. Давайте посмотрим правде в глаза. Уж, казалось бы, куда более простая задача по вызволению затонувшей «Андреа Дориа» или известной вам «Лузитании»: оба эти корабля находятся на глубине всего трехсот футов, но даже эти корабли никто не попытался всерьез поднять на поверхность. Что уж говорить о «Титанике»…
— Раз Америка сумела послать управляемый корабль на Луну, она уж как-нибудь сумеет поднять «Титаник», я полагаю, — мягко возразил собеседнику Сигрем.
— Но это некорректное сравнение. Чтобы четырехтонную капсулу забросить на Луну, Соединенным Штатам потребовалось десять лет интенсивных исследований и разработок. Поднятие с океанского дна сорока пяти тысяч тонн ржавого железа — это, согласитесь, несколько иная по масштабам задача. Ведь придется потратить месяцы и месяцы только для того, чтобы найти сам «Титаник».
— Мы уже начали эти поиски.
— Да, но я ничего пока не слышал…
— О наших условиях, вы хотите сказать? — закончил за оппонента Сигрем. — Вы и не могли услышать. До тех пор, пока службе безопасности удастся препятствовать распространению информации о наших работах, вся операция будет оставаться секретной. Даже ваш помощник директора по специальным проектам Альбер Джиордано…
— Джиордино…
— Да, Джиордино, благодарю вас. Так вот, несмотря на то, что в эту самую минуту он пилотирует научно-исследовательскую подводную лодку в Атлантике, то есть фактически уже ищет «Титаник», даже он не догадывается о настоящей цели своей подводной миссии.
— Но ведь подводная экспедиция по изучению течения Лорелея… Насколько я знаю, перед «Сапфо-1» была поставлена задача по отслеживанию глубоководных океанских течений в Атлантике.
— Своевременное совпадение, организованное нами, и не более того. Адмирал Сэндекер сумел переменить маршрут экспедиции и направил «Сапфо-1» в район предполагаемого залегания «Титаника» буквально за считанные часы до того, как субмарина, согласно первоначальному плану, должна была подняться на поверхность.
Питт повернул голову и уставился в направлении реактивного авиалайнера, который, разогнавшись, как раз в эту минуту пошел на взлет.
— Почему я? Чем я заслужил честь быть приглашенным для осуществления, пожалуй, наиболее масштабного проекта века.
— Но ведь вас приглашают не на правах гостя, мой дорогой Питт. Вам предлагают взять на себя общее руководство всей этой операцией.
Питт мрачно посмотрел на Сигрема.
— И все-таки я позволю себе повторить вопрос, тем более что вы не ответили. Почему именно я?
— Сразу хочу вам сказать, данный выбор принадлежит не мне, — сказал Сигрем. — Поскольку Национальное агентство надводных и подводных работ является единственным признанным в стране авторитетом в области океанографии и поскольку ведущие специалисты этой науки и эксперты по проведению подводных спасательных работ возглавляют Совет НУМА, а кроме того, поскольку вы являетесь Директором специальных проектов, выбор пал именно на вас.
— Ну вот, господин Сигрем, туман несколько рассеивается. Чтобы перевести ваши слова на доступный уровень, следовало бы сказать, что я оказался единственным из возможных кандидатов, кто не присутствовал на обсуждении вопроса. И потому не мог за себя постоять, так ведь?
— Вам оставляется право на абсолютно любую трактовку событий, однако факт есть факт: предложили именно вас, — устало сказал Сигрем. — Хотя вынужден признать, что после того, как я ознакомился с отчетами о проведенных вами спасательных операциях, ваши достижения и количество удачно проведенных операций меня очень впечатлили. — Он вытащил из кармана платок и промокнул влажный лоб. — А еще одним доводом в пользу вашей кандидатуры, если хотите знать, был тот факт, что вас считают кем-то вроде эксперта по «Титанику».
— Ну знаете, это у меня хобби такое: я собираю все материалы, так или иначе связанные с проблемой спасения лайнера. Только хобби, не более того. И подобный интерес еще не дает оснований, чтобы назначать меня главным спасателем «Титаника».
— И тем не менее, господин Питт, адмирал Сэндекер именно вас назвал, я воспользуюсь его словами, гением по управлению людьми и проведению координационных работ. Именно так он выразился. — Сигрем в упор посмотрел на Питта оценивающим взглядом. — Ну так… Вы принимаете назначение или отказываетесь?
— Но ведь вы совершенно не уверены в том, что я сумею справиться с такого рода заданием, ведь Правда? Ответьте, Сигрем.
— Откровенно говоря, да. Именно так я думаю. Но когда вот-вот готов сорваться с утеса, не приходится выбирать своего возможного спасателя.
Питт слабо улыбнулся при этих словах.
— Ваша откровенность растрогала меня до глубины души, господин Сигрем.
— Ну, и?
Несколько секунд Питт сидел не двигаясь. Затем он едва заметно, не поворачивая головы, кивнул и прямо взглянул в глаза собеседнику.
— Пусть так, друг мой. Я — твой. Только не нужно делать никаких скороспелых выводов до той минуты, пока «Титаник» не пришвартуется в Нью-Йоркском порту, договорились? Тем более, что такого рода затею не оставит без внимания ни один лас-вегасский букмекер, можете быть уверены. Когда мы найдем «Титаник», если, конечно, мы вообще сумеем ею найти, может оказаться, что корпус проржавел насквозь и поднятие судна окажется в принципе невыполнимой задачей. Хотя говорят, что Абсолютно невыполнимых задач не существует. И хотя я не могу перестать думать о том, что же там, на борту, может быть такого ценного для сегодняшней Америки, я сделаю все от меня зависящее. В этом вы можете быть уверены, Сигрем. Хотя я никому и ничего не могу обещать.
Питт широко улыбнулся и поднялся из-за штурвала. — Будем считать, что переговоры окончены. Теперь давайте-ка поскорее выбираться из этого раскаленного ящика, пока мы тут заживо не изжарились. Найдем где-нибудь прохладный бар с кондиционером, чтобы вы могли угостить меня. Это самый минимум из того, что вы можете сделать, взвалив на мои плечи чудовищную проблему.
Сигрем продолжал сидеть, чувствуя себя слишком усталым, его хватило только на то, чтобы беспомощно пожать плечами.
Сначала корнет был для Джона Вогеля просто еще одной реставрационной работой. Художественной ценности дизайн инструмента не представлял, да и его конструкция не заинтересовала бы ни одного коллекционера музыкальных инструментов. Когда корнет впервые оказался в руках у Вогеля, он вообще не вызвал у него интереса, клапаны коррозировали и вообще не двигались, латунь покрылась странным налетом, напоминающим плесень. Внутри воздухо-проводящих труб было полно какой-то, похожей на гниль, склизкой дряни со стойким рыбным запахом.
При первом взгляде на инструмент Вогель решил, что мастеру его квалификации негоже вычищать грязь из рядового корнета, и хотел передать его кому-нибудь из помощников. Сам Вогель предпочитал возвращать к жизни экзотические инструменты; именно это было его специальностью: китайские и римские трубы с непомерно вытянутыми телами и пронзительным звучанием, сплюснутые трубы, некогда принадлежавшие мэтрам американского джаза, инструменты, связанные с кем-нибудь из известных исторических личностей. Эти последние Вогель реставрировал с таким видом, будто имел дело не с металлом, а с хрупким тонким стеклом, и возвращал инструментам первозданный вид и звучание.
Вогель аккуратно завернул корнет в старую наволочку и положил в дальний угол мастерской, от глаз подальше.
Стоящий на рабочем столе экзекьютон издал мягкий сигнал.
— В чем дело, Мэри?
— К вам адмирал Джеймс Сэндекер из Национального агентства надводных и подводных работ, звонит из города. — Голос секретарши, пройдя через селекторную систему, делался скрипучим и неприятным, как будто на том конце кто-то царапал ногтем по линолеуму. — Он просит вам передать, что хотел бы переговорить по неотложному вопросу.
— Ладно, соедини меня. — Вогель поднял трубку: — Джон Вогель слушает.
— Господин Вогель, с вами говорит Джеймс Сэндекер.
Удивление вызвало то, что адмирал Сэндекер позвонил сам, не передоверив этого секретарше, а кроме того, Вогель был приятно удивлен тем, что собеседник не поспешил назвать свое, без сомнения, высокое звание.
— Слушаю вас, адмирал, чем обязан?
— Скажите, пожалуйста, вам эту штуку передали?
— Какую еще штуку?
— Ну, этот, как его, горн!
— А, вас, должно быть, интересует корнет? — догадался Вогель. — Да, я нашел корнет у себя на столб сегодня утром. Никакой записки, никаких объяснений Я решил, что кто-то готовит подарок музыкальному музею.
— Прошу меня извинить, господин Вогель, мне, разумеется, следовало бы прежде позвонить вам и объясниться, однако я был настолько занят, что вовремя не успел этого сделать.
Разговор начинался с извинений, стало быть…
— Чем могу быть полезен, адмирал?
— Я очень бы просил вас посмотреть эту штуку и рассказать мне все, что вы сможете рассказать о ней буквально каждую мелочь. Кто и когда производил такие корнеты, ну и так далее, поскольку меня интересует решительно все.
— Лестное предложение. А почему вы решили обратиться именно ко мне, если не секрет?
— Как же! Ваша кандидатура показалась мне и моим коллегам самой подходящей, поскольку вы главный консультант Музыкального музея. А кроме того, один наш общий знакомый, услышав во время обсуждения ваше имя, сказал, что в ту минуту, когда вы приняли решение избрать научную стезю, мир потерял нового Гарри Джеймса.
«Боже мой, — подумал Вогель, — это, должно быть, Президент. Да, этому Сэндекеру не так-то просто отказать, когда у него такие советчики и знакомые…»
— Ну, спасибо, конечно… А когда именно вам нужен мой отчет, назовем его так?
— Когда вам удобнее. Что же касается меня, то чем скорее я его получу, тем лучше.
Вогель беззвучно усмехнулся: тонкий намек на толстые обстоятельства, так это называется.
— Металл очень старый, придется долго отмачивать в растворителе, прежде чем сойдет вся грязь. Это длительный процесс, так что в случае, если все будет нормально, к завтрашнему утру я, возможно, что-нибудь и смогу вам сообщить.
— Спасибо, господин Вогель, — сказал Сэндекер. — Буду вам очень признателен.
— Будьте добры, а не располагаете ли вы какой-нибудь информацией о том, где, при каких обстоятельствах был найден этот корнет. Мне бы такого рода сведения очень помогли.
— Если позволите, я воздержусь от объяснений. Мне и моим коллегам очень важно получить сведения от человека, который абсолютно не связан с находкой этого корнета и даже не знает, где был обнаружен инструмент.
— Иными словами, вы хотите сравнить мою информацию с той, которой уже располагаете?
Голос Сэндекера, сохраняя вежливые ноты, сделался более категоричным:
— Мы хотим, господин Вогель, чтобы вы подтвердили наши надежды и наши догадки. К сожалению, больше вам ничего не могу сказать.
— Сделаю все, что сумею, адмирал. Всего доброго. До встречи.
— Успехов.
Несколько мгновений Вогель сидел, держа руку на телефоне и глядя на наволочку в углу мастерской. Затем он очнулся, нажал клавишу экзекьютона и отчетливо распорядился:
— Мэри, меня ни для кого нет. Никаких звонков. Пошлите за пиццей с канадским беконом. Да, и полгаллона бургундского.
— Вы опять собираетесь запереться в мастерской? — проскрипел ее голос по селекторной связи.
— Да, — признался он. — У меня очень много работы.
Начал Вогель с того, что сделал несколько фотографий корнета, всякий раз помещая объектив фотоаппарата под новым углом. Затем он составил словесное описание инструмента, отметив размеры, общее состояние видимых простым глазом частей, размеры коррозированных участков, характер внешнего загрязнения. Все эти и многие другие наблюдения он записал в особый гроссбух. Чем внимательнее приглядывался он к инструменту, тем более отчетливым становился его профессиональный интерес. Оказалось, что перед ним не просто рядовой инструмент, но корнет очень высокого класса. Латунь была весьма качественная, а по фактуре внутренней стороны канала и устройству клапанов он мог безошибочно сказать, что произведен этот корнет был до 1930 года. Также он понял, что части, показавшиеся сначала ржавыми, были просто-напросто покрыты слоем сухой грязи, которая легко счищалась обыкновенным резиновым мастихином.
Затем Вогель наполнил специальную ванночку разбавленным средством для смягчения воды — «калгоном», перемешал раствор, ненадолго погрузил в него корнет, а вытащив и обтерев, убрал отставшую грязь, после чего снова наполнил ванночку и повторил процедуру, а затем еще и еще раз.
К полуночи вся поверхность инструмента была уже совершенно очищена от грязи. После этого, взяв специальную щетку, Вогель принялся с помощью слабого раствора хромовой кислоты наводить блеск, добиваясь идеального состояния поверхности. И вот очень медленно, как из некоего сна, принялись выступать на поверхности инструмента тонкий рисунок и несколько сложно выписанных букв.
— Боже! — простонал в тиши мастерской Вогель. — Презентационная модель!
Он взял с полочки большое увеличительное стекло и внимательно исследовал надпись. Когда же он положил наконец увеличительное стекло и потянулся за телефонной трубкой, его руки дрожали.
Ровно в восемь ноль-ноль Джон Вогель был приглашен в кабинет адмирала Сэндекера, помещавшийся на одиннадцатом, самом верхнем, этаже современного здания из солнцезащитного стекла. Здание принадлежало НУМА. Глаза у мастера после бессонной ночи были красными, он боролся с зевотой и от прилагаемых усилий зевал еще мучительнее и чаще.
Сэндекер вышел к нему из-за стола и крепко пожал руку Вогеля. Коротышка адмирал вынужден был задрать голову, чтобы взглянуть на Вогеля, в котором было росту шесть футов пять дюймов. На голове Вогеля в совершеннейшем беспорядке торчали клочья коротко подстриженных седых волос, окаймлявших роскошную гладкую лысину. Обратив взгляд карих глаз Санта-Клауса на адмирала, мастер улыбнулся сдержанной улыбкой победителя. Хорошо вычищенное пальто Вогеля находилось в очевидном противоречии с мятыми и порядком забрызганными грязью брюками. От него пахло дешевым красным вином.
— Ну, — приветствовал его Сэндекер, — рад с вами познакомиться.
— Равно как и я с вами, адмирал, — сказал мастер, опуская на пол специальный футляр для трубы. — Прошу простить мой неряшливый вид.
— Как раз я хотел сказать, что одного взгляда на вас достаточно, чтобы понять, у вас была трудная ночь.
— Когда любишь свою работу, время и бытовые неудобства не играют большой роли.
— Совершенно с вами согласен. — Сэндекер повернулся в сторону человека, молча стоявшего у стола, внешне похожего на доброго гнома, произнес:
— Господин Вогель, позвольте вам представить, — капитан Руди Ганн.
— Очень приятно, капитан Ганн, — с вежливой улыбкой сказал Вогель. Я был одним из миллионов людей, которые каждый день по газетным сообщениям внимательнейшим образом следили за тем, как продвигается ваша экспедиция по изучению Лорелеи. Я в восхищении от того, что вы совершили, капитан. Это выдающееся научное достижение.
— Спасибо, — сказал Ганн.
Сэндекер жестом указал еще на одного человека, который также присутствовал в кабинете. Обернувшись в сторону дивана, Сэндекер произнес:
— А это директор спецпроектов нашего Агентства Дирк Питт.
Вогель чинно поклонился и с улыбкой произнес:
— Очень приятно…
Питт в свою очередь встал с дивана и вежливо поклонился.
Усевшись, Вогель вытащил из кармана старую, порядком поцарапанную трубку:
— Вы не будете против, если я закурю?
— Ради Бога, как вам удобнее, — сказал Сэндекер и вытащил из коробки одну из своих сигар сорта «Черчилль». — Составлю вам компанию.
Вогель раскурил свою допотопную трубку, откинулся в кресле и, пыхнув дымом в потолок, сказал:
— Ответьте, адмирал, не был ли этот корнет обнаружен на дне Атлантического океана? В северной части? Нет?
— Да, именно так. Мы обнаружили его южнее Ньюфаундленда, — сказал он и с восхищением посмотрел на Вогеля. — Скажите, а как вы узнали?
— Метод дедукции, все элементарно.
— И что же вы можете рассказать?
— Да уж могу кое-что поведать, не скрою. Ну, прежде всего скажу вам, что мы имеем дело с высокопрофессиональным инструментом, который был изготовлен специально для профессионального музыканта.
— Иначе говоря, вы не думаете, что корнетом владел какой-нибудь дилетант, я правильно вас понял? — спросил Ганн, припоминая слова, сказанные Джиордино на борту «Сапфо-1».
— Не думаю, — прямо ответил Вогель. — Такой инструмент у дилетанта — маловероятно.
— А удалось ли вам установить время и место, когда этот корнет был изготовлен? — спросил мастера Дирк Питт.
— Приблизительный месяц — октябрь или даже ноябрь. Год назову вам точно — 1911. А сделали его в одной британской очень уважаемой в музыкальных кругах фирме, которая называется «Бузи-Хокс».
На лице Сэндекера появилось выражение неподдельного уважения.
— Вы превосходно справились с нашим зданием, господин Вогель. Если уж совсем начистоту, мы очень сомневались, удастся ли когда-нибудь выяснить страну, где инструмент был изготовлен. Я уж не говорю о конкретном изготовителе, тут мы даже не чаяли…
— Ничего особенного я не сделал, смею вас уверить, — возразил Вогель. — Если уж быть совсем откровенным, моя работа значительно была облегчена, поскольку инструмент оказался презентационным экземпляром.
— Презентационным? Вот как?!
— Да, именно. Среди тех, кто производит высококлассные металлические инструменты принято ставить инициалы изготовителя или гравировать посвящение, увязывая тем самым свою работу с каким-нибудь крупным событием в мире музыки.
— Такая практика распространена и среди изготовителей огнестрельного оружия, — вставил Питт.
— И среди производителей музыкального оборудования, в равной степени. В нашем случае корнет был посвящен одному из служащих компании в знак уважения за его многолетнюю работу. Дата презентации, фирма-изготовитель, имя сотрудника и имя производителя — все эти сведения выгравированы великолепной вязью на инструменте.
— И вы можете нам сейчас сказать, кому именно принадлежал этот корнет? — спросил Ганн. — Можно прочитать посвящение?
— Господи, ну конечно, о чем речь… — Вогель нагнулся и раскрыл футляр. — Вот, сами можете прочитать.
Он положил корнет на стол Сэндекера. Собравшиеся в кабинете некоторое время молча пожирали глазами инструмент, не решаясь прикоснуться к нему. Инструмент мягко сверкал, отражая золотистой гладкой поверхностью падающие в комнату лучи утреннего солнечного света. Выглядел корнет как новенький, как будто его только что приобрели в магазине. На безукоризненно сияющей бронзе по внешней стороне раструба шла похожая на морские волны сложно переплетенная гравированная вязь, которая выглядела не хуже, чем в день инскрипции. Всякий желающий без труда мог прочитать. Сэндекер оторвался от инструмента и перевел взгляд на Вогеля, не зная, верить всему этому или не верить, иначе говоря, не вполне доверяя собственным глазам.
— Господин Вогель, извините меня, но мне кажется, что вы не вполне понимаете всю серьезность ситуации. Мне бы не хотелось, скажу вам прямо, чтобы все это оказалось в конечном итоге ловким розыгрышем.
— Да, вы правы, я не понимаю серьезности ситуации, — резко парировал Вогель. — Положение создалось, прямо скажу, не вполне ординарное, только поверьте, адмирал, с моей стороны тут нет никакой шутки. Я не любитель подобного рода розыгрышей. Последние сутки я только тем и занимался, что приводил в божеский вид вашу находку, — он выложил рядом с корнетом канцелярскую папку. — Вот здесь мой отчет. Там фотографии, внешнее описание инструмента, каким тот был до восстановления, и там же — подробнейшее изложение всех моих восстановительных работ. Все, что я делал, шаг за шагом. Кроме того, я приложил несколько конвертов. Там — пробы патины и той грязи, которую я извлек из корнета. Также в одном из конвертов — фурнитура, которую пришлось заменить. Как видите, ничего не упустил из виду.
— Прошу меня простить, — сказал Сэндекер. — Я не специалист в таких вопросах, как вы знаете, однако еще вчера эта самая груба была старой и грязной, тогда как сегодня… Не могу поверить, что это один и тот же инструмент. — Сэндекер сделал паузу, переглянулся с Питтом. — Видите ли, дело в том, что мы…
— …знаем, что корнет находился на океанском дне многие годы, если не десятилетия, — продолжил Вогель за своего собеседника. — Я очень хорошо понимаю, к чему вы клоните, адмирал. И мне, признаюсь, тоже не совсем понятно, как корнет мог сохраниться столь хорошо, пробыв долгое время в соленой воде. Ранее мне доводилось восстанавливать инструменты, которые пролежали в соленой воде три, четыре, пять лет, и они оказывались в значительно худшем состоянии, чем этот корнет. В значительно худшем, адмирал. Но поскольку я не океанограф, то и не стану ломать голову над этой загадкой. Пускай уж специалисты разбираются, что к чему. Но вы еще не услышали главного. Я могу с точностью до одного дня сказать вам, сколько именно времени инструмент пролежал в океане. И как он туда попал.
Вогель подошел к столу и взял инструмент в руки. Повернув корнет раструбом вверх, мастер надел очки и принялся вслух читать:
— "Этот инструмент подарен Грэхаму Фарли в знак признательности за его выдающееся выступление и развлечение наших пассажиров — от благодарного руководства маршрута «Уайт Стар». — Вогель снял очки и торжественно улыбнулся адмиралу Сэндекеру. — Как только я прочитал про маршрут «Уайт Стар», я с утра пораньше звякнул одному из друзей и попросил его уточнить некоторые детали в Морском архиве. За полчаса до того, как я собирался уже выехать на встречу с вами, он перезвонил мне и… — Вогель замолчал, вытащил из кармана носовой платок и несмотря на нетерпение собравшихся преспокойно высморкался, аккуратно сложил платок, вернул его на прежнее место и лишь после совершения всех этих действий продолжил: — Такое, знаете, впечатление, что этот Грэхам Фарли пользовался на линии «Уайт Стар» очень большой известностью. На одном из тамошних лайнеров он три года кряду выступал как солирующий кларнетист. Корабль, насколько я сейчас припоминаю, назывался «Океаник». И вот когда компания построила новый лайнер, когда этот лайнер был только-только спущен со стапеля и отправился в свой первый рейс, компания собрала на борту всех самых лучших музыкантов, которые работали на кораблях «Уайт Стар». Из собранных исполнителей получился великолепнейший оркестр, самый лучший, можно сказать, плавучий оркестр в мире. Одним из первых получил приглашение Грэхам, что было вполне очевидно… Да, джентльмены, долго же этот корнет находился в океане, ничего не скажешь… На этом самом инструменте Грэхам Фарли играл утром, 15 апреля 1912 года, то есть в тот самый день, когда, говоря высоким штилем, волны океана поглотили «Титаник».
Реакция на последние слова Вогеля была резкой. Лицо Сэндекера выразило напряжение и одновременно невысказанный вопрос. Лицо Ганна сделалось жестким. Дирк Питт посмотрел на Вогеля с живейшим интересом. Тишина, воцарившаяся в кабинете адмирала, казалась концентрированной. Вогель преспокойно снял очки и положил их в нагрудный карман.
— «Титаник», — негромко произнес Сэндекер, и было такое чувство, что сам он испугался вылетевшего слова. — «Титаник» — повторил он, на этот раз таким тоном, каким мужчина произносит имя любимой женщины. — Это невероятно, — сказал он и посмотрел на Вогеля.
В глазах адмирала Вогель еще явственно различал тень недоверия, которое, однако, уступало место восторгу.
— И тем не менее, это именно так, — сказал Вогель. — Насколько я понимаю, капитан Ганн, этот инструмент был найден вами во время экспедиции на «Сапфо-1», так или нет?
— Да, мы обнаружили инструмент в самом конце нашей экспедиции.
— Что ж, значит, вы оказались на редкость удачливыми, капитан, вытащили, что называется, счастливый билетик. Жаль, вы не обнаружили сам «Титаник».
— Жаль, вы правы, — признал Ганн, отводя взгляд.
— И все-таки меня продолжает мучить мысль о том, почему корнет так хорошо сохранился. Никак не могу взять в толк, — сказал Сэндекер. — Ведь, по сути, металлическая труба, пролежала в соленой воде ни много, ни мало — семьдесят пять лет, а выглядит такой новенькой, что страшно брать в руки.
— Да, вы совершенно правы, нужно разобраться, почему латунь за все эти годы практически не коррозировала, — согласился Вогель. — Ладно бы еще сохранились бронзовые части, все-таки бронза не так быстро ржавеет. Но я обратил внимание на то, что великолепно, с учетом времени и среды, сохранились даже те детали инструмента, в которых было много железа. Вы только взгляните на мундштук, он же совершенно новенький.
Ганн приблизил лицо и посмотрел на корнет с таким видом, как будто речь шла не о трубе, а о Святом Граале.
— А играть на ней можно?
— Ну разумеется, — сказал Вогель. — Я более чем уверен, что на корнете можно замечательно играть.
— Вы сами не пробовали?
— Нет… Я сам не пробовал. — Вогель взял инструмент и легко пробежал пальцами по кнопкам. — До сего дня я опробировал всякий инструмент, который кто-либо из моих помощников или сам я восстановили. Проверял на чистоту звучания, поскольку для музыкального инструмента это главное. А этот корнет я не опробовал. Не могу.
— Не вполне вас понимаю, — сказал адмирал Сэндекер.
— Видите ли, дело в том, что этот корнет — своего рода памятник не особенно значимого, но очень отважного поступка. Поступок этот был совершен в тот самый момент, когда на море разворачивалась самая ужасная трагедия нашего столетия, — сказал Вогель. — Не нужно обладать большим и богатым воображением, чтобы представить себе, как Грэхам Фарли вместе с другими музыкантами вместо того, чтобы попытаться спастись, своей музыкой пытались успокоить мятущихся пассажиров «Титаника». Они, эти музыканты, до самого конца не прекращали играть, так и утонули вместе с кораблем. Так что в последние минуты перед тем, как утонуть этот корнет касался губ очень отважного музыканта. И я подумал, что всякий, кто теперь попытается исполнять на инструменте мелодию, окажется кем-то вроде святотатца. Так мне кажется…
Сэндекер внимательно смотрел на Вогеля, разглядывая лицо мастера столь напряженно, как будто бы видел впервые.
— «Осень», — чуть слышно, как бы говоря сам с собой, произнес Вогель. — Старинная мелодия под названием «Осень»… Это была последняя мелодия, которую Грэхам Фарли исполнил в своей жизни.
— А я слышал, что последней мелодией была «Я приближаюсь к Господу…» — негромко сказал Ганн.
— Это уже придумали после, — уверенно возразил Питт. — Последней, мелодией, прозвучавшей с палубы «Титаника» перед тем, как корабль погрузился в океан, была именно «Осень».
— Вы так уверенно говорите, как будто расследовали обстоятельства гибели «Титаника», — полувопросительно сказал Вогель.
— Этот удивительный корабль и его трагическая судьба чем-то сродни инфекции, — сказал Питт. — Если вы однажды заинтересовались этим, интерес останется с вами на всю жизнь.
— Не знаю… Сам по себе «Титаник» для меня, например, особенного интереса не представляет, — Вогель осторожно взял корнет, положил его в футляр, защелкнул замки и передал инструмент адмиралу Сэндекеру. — Но поскольку я считаюсь историком музыки и поскольку я кое-что знаю о музыкальных инструментах, их подчас необыкновенных судьбах — да, признаюсь, что сага об оркестре «Титаника» не оставляла меня равнодушным… Если у вас больше нет вопросов ко мне, адмирал, я бы, с вашего разрешения, пошел перекусил да и в постель. У меня была очень трудная ночь, как вы понимаете.
Сэндекер поднялся из-за стола.
— Господин Вогель, вы нас необычайно выручили. Я ваш должник.
— Я был уверен, что вы скажете что-нибудь в этом роде, — глаза усталого Санта-Клауса несколько раз мигнули.
— Если хотите, могу вам подсказать, как именно вернуть долг. Если, разумеется, вы хотите?
— Слушаю вас.
— Передайте этот инструмент в Вашингтонский музыкальный музей. Он будет самым замечательным экспонатом в Зале Музыки.
— Могу обещать, что, как только наши специалисты проведут необходимые химические исследования, ознакомятся с вашим отчетом, этот корнет будет незамедлительно доставлен в вашу мастерскую.
— От имени директоров музея позвольте вас поблагодарить.
— Но это, разумеется, не будет обычным даром. Вогель вопросительно посмотрел на адмирала Сэндекера.
— Простите, я не совсем…
Сэндекер широко улыбнулся.
— Давайте будем считать это бессрочным хранением. Это избавит нас от юридических неприятностей, если когда-либо в будущем нам понадобится на некоторое время этот инструмент. Тогда мы попросим его у музея.
— Договорились.
— Да, и вот еще что, — сказал Сэндекер. — Об этой нашей находке мы никому пока ничего не рассказывали. Ни одна газета пока не знает. Так вот я был бы вам весьма признателен, господин Вогель, если бы пока вы также сохранили все, что узнали, в тайне.
— Разумеется, раз уж вы меня об этом просите, я буду молчать. Хотя и не совсем понимаю ваши мотивы… Вогель со всеми раскланялся и вышел из кабинета.
— Черт! — вырвалось у Ганна в ту самую секунду, когда дверь за мастером закрылась. — Только подумаю о том, что мы проследовали на «Сапфо-1» в каких-нибудь считанных метрах от корпуса «Титаника».
— Да уж, — согласился Питт. — Вы были где-то совсем рядом с ним. Сонары, установленные на «Сапфо-1»" прощупывают пространство радиусом в двести ярдов. Не исключаю, что был какой-нибудь момент, когда вашу лодку и «Титаник» разделял двести один ярд.
— Если бы только у нас было больше времени. Если бы нам прямо сказали, что именно нужно искать…
— Вы забываете, что главными задачами предпринятой экспедиции были тестирование «Сапфо-1» и слежение за течением Лорелея. Вы и ваши парни и без того оказались на высоте, поверьте мне. В ближайшие два-три года океанографы будут отмечать в календаре тот день, когда «Сапфо-1» вернулась из своего первого плавания. Единственное, о чем сожалею, так это о том, что обстоятельства не позволили нам поставить вас в известность о главной цели экспедиции. Но тут уж ничего не поделаешь. Обстоятельства подчас сильнее нас. Джен Сигрем и его коллеги настояли, чтобы мы держали в секрете всякую информацию, пусть даже только косвенно связанную с операцией по вызволению «Титаника». Мы и впредь будем сохранять в секрете все предпринимаемые шаги — до тех пор, пока будет такая возможность.
— Не уверен, что нам удастся долго сохранять такую информацию в тайне, — сказал Питт. — Все крупные газеты и агентства очень скоро все разнюхают. Тем более, что со времени обнаружения гробницы фараона Тутанхамона ничего столь значительного исследователи не предпринимали.
Сэндекер поднялся из-за рабочего стола и прошел к окну. Когда он наконец заговорил, голос его звучал мягко, отчего создавалось впечатление, что и его слова издалека приносит ветер.
— Стало быть, корнет Грэхама Фарли…
— Простите?..
— Корнет Грэхама Фарли, — так же негромко повторил Сэндекер. — Если только этот корнет можно считать вехой, отметившей положение «Титаника», то корабль находится в настоящей бездне. Более черной и более мрачной, чем та ночь, когда затонул «Титаник».
Случайному наблюдателю, оказавшемуся на берегу Реки Раппаханнок, равно как и всем, кто от избытка Семени, сил и праздности проплывал по этой небольшой реке, трое мужчин в надвинутых шляпах, сгрудившихся в ветхой лодке, показались бы самыми обыкновенными рыбаками, решившими провести уик-энд на воде. Все трое были одеты в линялые рубашки и грубые хлопчатобумажные брюки. Спортивные кепки с большими козырьками были украшены, по рыбацкой моде, крючками и наживкой, чтобы то и другое всегда находилось под рукой. Даже внимательный соглядатай не обнаружил бы ничего подозрительного. Под скамейкой упаковка баночного пива, возле лодки, в воде, рыболовная сеть…
Самый низкорослый из троих, рыжеволосый, с вытянутым лицом мужчина привалился на корме, и казалось, подремывал. Его руки едва удерживали удочку, лежавшую одним краем на кормовой банке. Красно-белый поплавок застыл на воде в каких-нибудь двух футах от борта. Второй мужчина ссутулился, отгородившись раскрытым журналом от всех и вся. Третий рыбак сидел так, словно кол проглотил, с напряженной спиной и неотрывно следил за своим поплавком. Этот последний был крупный мужчина с прилично выпирающим из-под одежды животом. Глубоко расстегнутая рубашка открывала клин полной волосатой плоти. На его круглом лице жуира и весельчака обращали на себя внимание нарочито сонные ярко-голубые глаза. Внешне он выглядел этаким собирательным образом любимого дедушки.
Адмирал Джозеф Кемпер мог себе позволить выглядеть всеми любимым дедушкой. Когда у человека оказывалась такая власть, как у адмирала Кемпера, ему совсем не нужно было сохранять отрешенно холодный тон в обращении с людьми, и тем более не нужно было каждым словом и каждым взглядом подчеркивать свое положение. Адмирал повернул голову и благожелательно, даже пожалуй, участливо посмотрел на дремлющего человека.
— Смотрю на вас, Джим, и ловлю себя на мысли, что вам не слишком-то нравится рыбная ловля.
— В некотором смысле. Вообще я считаю, что человечество придумало себе не много столь же никчемным занятий, как ловля рыбы удочкой, — ответил Сэндекер.
— А вы что думаете по этому поводу, господин Сигрем? С тех пор, как мы бросили якорь, вы, мне кажется, еще ни разу даже не забросили удочку?
Сигрем поверх журнальной страницы взглянул на Кемпера:
— Знаете, если бы в такой помойке, как эта Раппаханнок, могла жить рыба, то выглядела бы она примерно, как все эти мутанты из видеофильмов, а уж о вкусе такой рыбы я и говорить не берусь! Это что касается моего отношения, адмирал.
— Только одна деталь, джентльмены, — решил напомнить Кемпер. — Мне кажется, что не я вас, а вы меня притащили сюда. И посему у меня есть некоторые основания считать, что вы в сговоре.
Ни спорить, ни, тем более, переубеждать Сэндекер не решился.
— Самое лучшее, Джо, что в твоем положении можно сейчас придумать — это расслабиться и попытаться получить удовольствие. Расслабься и попробуй на время забыть, что ты начальник штаба флота Соединенных Штатов.
— Это совсем несложно, когда вы рядом. Тем более, адмирал, что вы один из немногих людей, кто умеет поставить меня на место.
— Знаешь, никому еще не удавалось, — с улыбкой сказал Сэндекер, — пройти по жизни, всем угождая и вызывая тотальной восторг. Кто-то должен и таким, как ты, устраивать отрезвляющий душ. В рамках приличия, разумеется. А ведь у тебя так сложилась жизнь, что, куда бы ты ни пришел, все норовят поцеловать твой зад. Так что рассматривай общение со мной как своего рода терапию.
Кемпер наигранно вздохнул.
— Знаете, когда я увольнял вас со службы, то был абсолютно уверен, что наши пути никогда и нигде не пересекутся. А вы, как оказалось, снова рядом и такой же, как прежде. То есть тактичный, мягкий, деликатный человек.
— Ну конечно! Я думаю, когда ты уволил меня, весь Пентагон ликовал.
— Я бы сказал то же самое чуть мягче. Когда вы ушли, не все сотрудники Пентагона рыдали по этому поводу. — Кемпер вытащил из воды крючок, осмотрел наживку и снова забросил удочку в пахучую воду реки Раппаханнок. — Ладно, ладно, Джим, я столько лет знаю нас, что, услышав приглашение, сразу понял: что-то у вас на уме. Скажете вы с господином Сигремом наконец или нет, что именно задумали. Ведь задумали же что-то, я по лицам вижу!
— Да, действительно. Мы хотим «Титаник» поднять, — как бы между прочим ровным голосом сказал Сэндекер.
Кемпер обернулся, в упор посмотрел на адмирала:
— Только-то и всего?!
— Только и всего.
— И чего это ради, могу я вас спросить? Поднять корабль, чтобы на его фоне сфотографироваться?
— Поднять, чтобы перегнать его в Нью-Йорк и взять кое-что из трюма.
Кемпер застыл на несколько секунд, в упор разглядывая Сэндекера.
— Вы, кажется, произнесли слово «Титаник», или я ослышался?
— Именно это слово.
— Джим, дорогой мой, это называется — мимо пристани. Если вы и вправду полагаете, что я поверю, будто вы…
— Какой смысл мне рассказывать байки, — вмешался Сигрем. — Эту нашу операцию курирует напрямую Белый дома.
Кемпер изучающе посмотрел на Сигрема.
— Иначе говоря, я должен сделать вывод, что вы здесь находитесь и ведете со мной переговоры, с ведома Президента, так, что ли?
— Да, сэр, именно так.
— Должен вам сказать, — продолжил Кемпер, — у вас весьма странная манера делать предложение, господин Сигрем. Если бы вы потрудились мне объяснить…
— Именно для того мы и приехали сюда, адмирал.
Кемпер обернулся вновь к Сэндекеру.
— И вы в этом замешаны, не так ли, Джим?
Сэндекер кивком признал правоту собеседника.
— И я тоже — вместе с господином Сигремом, который по врожденной деликатности мягко стелет…
— …да жестко спать, вы это хотели сказать? — уточнил Кемпер и, обернувшись к Сигрему, сказал:
— Вам слово. Я хотел бы услышать прямой, без всяких там оговорок, ответ на вопрос, зачем вам понадобилось поднимать со дна океана тысячи тонн ржавого металла?
— Позвольте начать с главного, адмирал. Прежде всего я хочу представиться, чтобы уж все встало на свои места. Я возглавляю сверхсекретный отдел, финансируемый по линии правительственных фондов. Отдел этот называется Мета Секшн.
— Впервые слышу, — признался Кемпер.
— не удивительно, нас нет ни в одном списке федеральных учреждений и организаций. Ни ЦРУ, ни ФБР или АНБ не имеют представления о характере наших исследований.
— Глухая контора, стало быть, и сплошь состоит из одних профессоров? — сказал со свойственной ему прямотой Сэндекер.
— Из профессоров — да, только не из пустых, как некоторые думают, фантазеров, — уточнил Сигрем. — Наши парни разрабатывают проекты, рассчитанные на технологии будущего, однако после разработки мы пытаемся уже сегодня, сейчас воплотить отдельные разработки в дееспособные функциональные системы.
— Ну и денежки же на вас идут, я думаю… — заметил Кемпер.
— Скромность не позволяет мне назвать точную цифру нашего бюджета, адмирал, но самолюбие вынуждает меня сказать, что мы имеем дело с десятизначными величинами.
— О, Господи! — воскликнул Кемпер, словно в его присутствии кто-то позволил себе очевидную бестактность. — То есть вам на игры дают миллиарды долларов, ни много, ни мало. И это для какой-то группы ученых, о которых и слыхом-то никто не слыхивал. Да, господин Сигрем, вынужден признаться, что вы меня удивили. Не знаю, хотели или нет, но удивили.
— Как, впрочем, и меня, — с нескрываемым ехидством в голосе отозвался Сэндекер.
— Все то время, что мне приходилось, как главе НУМА, иметь с вами дело, я знал вас, господин Сэндекер, как помощника Президента. К чему были эти уловки?
— Потому что Президент просил держать всю операцию в строжайшем секрете. Только поэтому, адмирал. Чтобы информация, не дай Бог, не просочилась на Капитолийский холм. Президент менее всего заинтересован в том, чтобы конгрессмены начали совать свои грязные носы в вопросы финансирования Мета Секшн.
Кемпер и Сэндекер переглянулись и, не говоря ни слова, понимающе кивнули друг другу. Затем они вновь уставились на Сигрема, ожидая, что еще интересного он им расскажет.
Мета Секшн разработала оборонительную систему под кодовым названием «Сицилианский проект».
— «Сицилианский проект»?
— Да, в шахматах есть такая сицилианская защита, вы наверняка знаете. Проект основан на разработанном задолго до нас принципе. Скажем, если мы посылаем звуковую волну определенной частоты через медиум или, иными словами, через промежуточную материю, в которой имеются возбужденные атомы, то мы резко увеличиваем мощность первоначальной звуковой волны.
— Что-то похожее на лазер?
— До некоторой степени — да. С той лишь оговоркой, что лазер испускает узкий луч высокоэнергетического света, в то время, как наш прибор испускает веерообразный пучок звуковых волн этаким раструбом.
— Которые приводят к тому, что лопаются барабанные перепонки, — поспешил вставить Сэндекер. — А каков смысл всего проекта?
— Если вы помните из школьной программы, звуковая волна распространяется концентрическим образом, как волны на воде от брошенного камня. Так вот, наш «Сицилианский проект» дает возможность при необходимости увеличивать мощность начальной звуковой волны в миллионы раз. И если мы образуем множественный импульс; посылая звуковые волны сразу из множества источников и усиливая мощность каждого сигнала в миллионы раз, то фронт звуковой волны приобретает столь огромную энергию, что оказывается способным толкать перед собой огромное количество молекул воздуха — так что мгновенно может быть образовано что-то вроде непроницаемого занавеса площадью в сотни квадратных миль, — Сигрем сделал паузу, чтобы почесать нос, после чего продолжил: — Я не стану утомлять вас формулами и техническими деталями нашего проекта и его отдельных тактических характеристик. Все это слишком сложно, но уже из сказанного вы можете представить проблему в целом. Всякая вражеская ракета, пущенная в сторону Соединенных Штатов, приходя в соприкосновение с невидимым защитным барьером, будет немедленно взрываться прямо в воздухе, за многие сотни миль до границы.
— Это… Это что же, у вас уже сконструирована подобная система? — спросил Кемпер с сомнением.
— Да, адмирал. И смею вас заверить, вся система более чем дееспособна. В настоящее время, то есть вот в эти самые минуты, пока мы разговариваем, по всей нашей границе строятся десятки образующих единую систему станций, чей совокупный импульс окажется способным остановить и предотвратить любую вражескую ракетную атаку.
— Боже праведный, — выдохнул Сэндекер. — Так это же альтернативное оружие!
— «Сицилианский проект» нельзя считать оружием в буквальном смысле этого слова. Это лишь научный метод защиты страны от любого внешнего нападения.
— Даже не верится… — признался Кемпер.
— А вы представьте, что речь идет о выхлопах, скажем, двигателя реактивного самолета. Но просто у нас имеется двигатель в сотни тысяч раз более мощный, чем те, которые вы видели на самолетах. Чтобы представить, нужна лишь некоторая фантазия.
Кемпер был подавлен и не скрывал этого.
— Но столь мощная звуковая волна… Она же способна уничтожить вообще все вокруг, не только в воздухе, но и на земле.
— Нет. Мы направляем источники звука в небо, а усиление звуковой волны происходит уже в воздухе, по мере ее распространения.
— А какое отношение все, рассказанное сейчас вами, имеет к проблеме поднятия «Титаника»?
— Дело в том, что элемент, необходимый для получения оптимального в каждом конкретном случае уровня звуковой волны, — это бизаний. А вот тут у нас большие проблемы. И проистекают они из того, что единственное месторождение бизания было разработано еще в самом начале века, а единственную в мире крупную порцию бизаниевой руды везли в Соединенные Штаты на «Титанике».
— Вот оно что… — Кемпер понимающе кивнул. — Значит, поднятие «Титаника» это для вас как бы заключительная стадия работы над вашим научным проектом, так получается?
— Только у бизания строение атома, которое нам нужно для «Сицилианского проекта». Мы заложили в компьютер основные характеристики бизания, и машина выдала ответ, что наши шансы на успех — тридцать тысяч к одному.
— А зачем поднимать весь корабль? — поинтересовался Кемпер. — Почему бы не сделать проем в корпусе и не проникнуть таким образом в багажное отделение и не вытащить ваш бизаний?
— Проблема лишь в том, что без взрывчатки при работах такой сложности не обойтись. А если будем взрывать, то существует серьезная опасность разрушения бизания — и тогда уже навсегда. Мы обсуждали вопрос с Президентом и пришли к общему выводу, что лучше затратить несколько больше средств на подъем «Титаника», чем рисковать потерей бизания.
Кемпер вытащил задуваемый в сторону лодки крючок и по новой закинул удочку.
— Да, Сигрем, должен признаться, что таких, как вы, фантазеров, с таким размахом я еще не встречал. Скажите, а почему вы так уверены, что состояние корпуса «Титаника» выдержит поднятие корабля на поверхность. После того, как он пролежал семьдесят пять лег в воде, металл вполне мог превратиться в груду ржавой трухи.
— У наших специалистов есть своя теория, — сказал Сэндекер. Он отложил опостылевшую удочку в сторону, вытащил и открыл коробку для снастей и вытащил конверт. — Посмотри, что тут, — с этими словами он протянул несколько фотографий размером с открытку.
— Выглядит как самый обыкновенный металлический лом под водой… — сказал Кемпер, посмотрев на первую фотографию.
— Так и есть, — откликнулся Сэндекер. — Камеры наших подлодок много раз фиксировали металлические фрагменты и целые механизмы, находящиеся под водой. Чего только не бывает! То с борта корабля что-нибудь уронят, то еще что случится… Вот, например… — Сэндекер указал на фотографию, которую в этот момент рассматривал Кемпер. — Это камбузная плита, ее обнаружили подводники в районе Бермудских островов… Вот это — блок автомобильного двигателя, сфотографированный на глубине шесть тысяч четыреста футов… Дальше всякий хлам, его не удалось датировать… А вот на этом снимке запечатлен самолет времен второй мировой войны «Грумман-Ф4Ф», его обнаружили неподалеку от побережья Исландии на глубине десять тысяч футов. Удалось выяснить, что некий лейтенант Штраусс 17 марта 1946 года покинул свой самолет, когда в баках кончилось горючее. Самолет совершенно целый, опустился на дно и лежит.
Кемпер отставил фотографию подальше, как это делают дальнозоркие люди, чтобы лучше видеть предмет:
— Боже ты мой, а это что еще такое?!
— Этот снимок был сделан подводной камерой во время экспедиции «Сапфо-1», когда проводилось изучение течения Лорелея. Внешне этот предмет напоминает самую обыкновенную кухонную трубу. На самом же деле это рожок, вроде музыкального горна.
Взяв у Кемпера фотографии, Сэндекер умело перетасовал их и вытащил из пачки нужную, протянул ее собеседнику.
— Тот же самый горн после восстановления, этим Вогель занимался…
— Это корнет, — поправил его Кемпер. — Так вы говорите, он был обнаружен «Сапфо-1»?
— Да, на глубине двенадцать тысяч футов. Он пролежал там с 1912 года.
Кемпер сдержанно приподнял бровь, выказывая удивление.
— И вы хотите сказать, что этот корнет с «Титаника»?
— Могу показать документальное тому подтверждение, если нужно.
Со вздохом Кемпер возвратил фотографию Сэндекеру. Вид у Кемпера был усталый; опущенные плечи и морщины на лице делали его похожим на человека, которому пришлось слишком долго нести тяжелый груз на своих плечах. Он выудил из-под скамейки упаковку пива, достал одну банку и открыл ее.
— И что все это должно означать в контексте нашего с вами разговора?
Сэндекер деланно улыбнулся.
— Вот, скажем, самолет на этом снимке. Мы обнаружили его еще два года назад, и не заметили некоторых особенностей. Конечно, время от времени заходила речь о том, что он находится в очень приличном состоянии, однако никто из моих океанографов не видел в подобных оценках смысла. И лишь только после того, как «Сапфо-1» поднял со дна корнет, и Вогель реставрировал инструмент, несформулированная ранее идея сделалась вдруг очевидной.
— Слушаю, слушаю вас, — бесстрастным тоном сказал Кемпер.
— Прежде всего, — продолжил Сэндекер, — около девяноста процентов всего самолета «Грумман» изготовлено из алюминия. А как всем известно, соленая вода точит алюминий очень сильно. И тем не менее даже сейчас, по прошествии более сорока лет, самолет, пролежавший так долго в соленой воде, выглядит вполне прилично, чтобы не сказать — как новенький. Так же в точности обстоит дело и с этим горном. Он пролежал восемьдесят лет под водой, а блестит, как детская задница.
— У вас имеются тому объяснения? — поинтересовался Кемпер.
— Два наших специалиста в настоящее время работают с компьютерами, загрузив в машины всю необходимую информацию. На сегодняшний день рабочая гипотеза такова, что сохранность металлов в воде — производная от целой совокупности условий. Чтобы металл долго сохранялся под водой, нужно, чтобы вокруг не было животных, рыб и растений, способных наносить ущерб металлу. Нужно, кроме того, чтобы соли в воде было не особенно много. Чтобы температура не поднималась выше определенного уровня. Да плюс ко всему, чтобы недоставало кислорода, поскольку он ускоряет реакцию окисления, или проще — ржавление. При наличии хотя бы одного из перечисленных факторов, — а на больших глубинах так и бывает, — реакция окисления замедляется. И если бы у нас была возможность взглянуть на «Титаник», то я мог бы сказать более конкретно, как обстоят дела с состоянием его обшивки и корпуса в целом.
Кемпер задумался на некоторое время, затем спросил напрямик:
— Ну а от меня вы чего добиваетесь?
— Покровительства, — ответил Сигрем, видимо, давно уже приготовивший это слово и лишь дожидавшийся подходящего вопроса. — Иначе, как только Советы пронюхают, что у нас на уме, они сделают все возможное, — я не исключаю, что они даже не остановятся перед развязыванием локальной войны, — и непременно постараются перебежать нам дорогу и захватить бизаний.
— Ну, если вас беспокоит только это, вы можете быть спокойны, — сказал Кемпер, в голосе которого послышались командные нотки. — Дело в том, что русские сто раз подумают, прежде чем один раз сунуться на нашу сторону Атлантики. Ваша операция по поднятию «Титаника», господин Сигрем, будет ограждена от возможного вторжения со стороны русских, или с какой-либо иной стороны. Если мое слово что-нибудь для вас значит, то я даю вам слово.
Сэндекер еле заметно усмехнулся.
— Раз уж ты в таком благодушном настроении, Джо, может, переговорим, не откладывая в долгий ящик, о возможности использования «Модока» при поднятии «Титаника»?
— «Модока», вы сказали? — переспросил Кемпер. — Но это самая современная лодка из всех, какие только есть на флоте.
— Мы бы нашли работенку и для экипажа «Модока», если уж на то пошло, — с невозмутимостью убежденного нахала добавил Сэндекер.
При этих словах Кемпер взглянул на адмирала, перевернул пивную банку и приложил прохладным донышком ко лбу.
— Хорошо, будет вам и «Модок» с командой вместе. Все берите, и людей сколько нужно — берите, и оборудование — тоже берите…
Сигрем облегченно вздохнул.
— Ну, спасибо тебе, старина, век не забуду.
— Вы такое тут придумали, такого нагородили… — Кемпер недоумевающе покрутил головой. — Одних только проблем вагон и маленькая тележка.
— Да, легко подобные проекты не даются, — подтвердил Сигрем. — Тут вы совершенно правы.
— И что же вы собираетесь предпринять в ближайшее время, если не секрет? Сэндекер ответил:
— Прежде всего, мы пошлем к «Титанику» несколько групп с видеоаппаратурой, чтобы они все засняли, разведали как следует. Состояние корпуса — вот что меня в первую очередь волнует. Корпус и механические повреждения.
— Одному Богу известно, что там такое, — сказал раздумчиво Кемпер, — и вдруг глаза его загорелись. Поплавок исчез под водой: — Эй, Джим, у вас клюет!
Сэндекер лениво повернул голову, улыбнулся:
— Ну! И никакого тебе труда. «Титаник» бы так поймать…
— Что ж, желание хорошее, только очень уж дорогостоящее, — философски заметил Кемпер, не сочтя возможным ответить коллеге даже легкой улыбкой.
Питт захлопнул дневник Джошуа Хейза Брюстера и посмотрел на Мела Доннера, сидевшего по другую сторону большого стола.
— Вот оно, стало быть, как…
— Тут как в хорошем суде, — заметил Доннер, — правда, одна только правда и ничего, кроме правды.
— А не может так получиться, что за столько лет пребывания в воде этот ваш бизаний, или как его там, потерял все первоначальные свойства?
Доннер решительно покачал головой, отрицая саму по себе мысль, а затем вдруг пожал плечами.
— Впрочем, кто его знает… Надеюсь, что не потерял. Хотя еще ни один человек не держал в руках большие количества бизания, чтобы сказать, как именно он ведет себя…
— Иначе говоря, будут грохнуты в этот проект жуткие суммы, а в итоге может оказаться, что все напрасно, все зря, так, что ли?!
— Если бизаний надежно спрятан и герметично закрыт, а я очень надеюсь, что закрыт, тогда не напрасно.
Питт откинулся на спинку кресла и уставился на обложку дневника Брюстера.
— Получается примерно как в рулетке.
— Что ж…
— Мне все это несколько напоминает игру. Мы с вами, например, собрали бы пацанов на берегу Эри, там, где танк «паттон» затонул, дали бы этим самым пацанам бельевую веревку и сказали: «Тащите танк!» Так вот примерно получается и у нас.
— Что ж… — с тем же выражением повторил Доннер, как бы давая понять собеседнику, что на все подобные вопросы будет только один ответ.
— Даже если оставить все прочие моменты в стороне и вести речь исключительно о цене проекта — цена-то чудовищная! — с некоторым даже возмущением сказал Питт.
— А конкретнее?
— В 1974 году подводники из ЦРУ обнаружили в океане русскую субмарину, развалившуюся при аварии на части. Цены в семьдесят четвертом, как вы понимаете, были несколько иными. Так вот, для того чтобы поднять на поверхность один только носовой отсек, пришлось затратить более трех миллионов. Я решительно не представляю, во сколько нам обойдется «Титаник», лежащий на глубине двенадцати тысяч футов, тем более что общий вес корабля больше сорока шести тонн.
— Ну хорошо, а могли бы вы назвать хотя бы примерную сумму во что обойдется вся операция?
— А расходы на кого повесят?
— На Мета Секшн. Она будет финансировать, — ответил Доннер. — Мне бы хотелось узнать ваше мнение. Давайте представим, что я ваш добрый друг банкир. А вам требуется провести операцию по вызволению «Титаника». Сколько денег нужно будет перевести из секретного фонда на счет НУМА, по вашему мнению?
— Для начала я бы попросил не меньше двухсот пятидесяти миллионов.
— Вот видите, — невозмутимо сказал Доннер. — Вы охали, вы так возмущались, а назвали весьма скромную сумму. Наши парни посчитали, так у них вышло много больше, это — если по секрету. Хорошо, а вот давайте представим, что у вас есть лишь одна возможность попросить денег. Чтобы потом локти не кусать, сколько бы вам потребовалось? Как насчет дополнительных пяти, а? Хватит?
— Пять миллионов?!
— Ну зачем же так… Пяти сотен миллионов. Это — плюс к названной вами сумме.
После того, как охранник по заведенному здесь обычаю проводил Питта до ворот, Питт вырулил, притормозил у столба и оттуда взглянул — теперь уже новыми базами — через забор на невыразительное здание «Смит Вэн энд Сторидж К°».
— Не укладывается в голове, — вслух произнес он — Просто-таки не укладывается в моей голове… Невероятно! — Словно избавляясь от наваждения, Питт потряс головой, врубил скорость и направился в город.
День выдался у Президента горячий. Одну за другой пришлось провести несколько встреч с конгрессменами от оппозиции: как ни старался Президент, как ни убеждал их поддержать новый законопроект по изменению налогообложения — все напрасно. Точнее, почти напрасно, что практически одно и то же. Потом пришлось еще выступать перед губернаторами штатов, что тоже было удовольствием ниже среднего. Во второй половине дня Президент разговаривал с госсекретарем: министр был напорист, чтобы не сказать — агрессивен.
На часах было чуть больше десяти. Президенту оставалось еще одно дело, столь же, впрочем, неприятное, как и большинство дел этого, слава Богу, завершающегося дня. Президент позволил себе небольшую паузу, уселся в мягкое кресло и неспешно потягивал из бокала; так он успокаивался, обретал душевное равновесие: бокал в правой руке, левая рука поглаживает, почесывает, теребит ухо любимой гончей.
На длинном диване перед Президентом восседали директор ЦРУ Уоррен Николсон и Маршалл Коллинз — главный советник Президента по делам России и стран Восточной Европы.
Президент сделал небольшой глоток и мрачно посмотрел на обоих мужчин.
— Скажите, а сами-то вы понимаете, о чем просите меня?
Коллинз нервно поежился под тяжелым взглядом.
— Если быть откровенным, то не совсем, сэр. Но мы сейчас ведем речь о беспрецедентном случае. В таких ситуациях говорят, что цель оправдывает средства. Я уверен, что у Николсона уже имеются кое-какие практические соображения на этот счет. И еще раз повторю, сэр, что в данном случае мы можем получить такую информацию, которая окупит любые затраты. Я сам не любитель этого слова, но мы сможем получить невероятную информацию.
— Да, но эта ваша информация обойдется нам в кругленькую сумму, — негромко, но жестко напомнил собеседнику Президент.
Николсон, возбужденный собственной тирадой, энергично подался в сторону собеседника:
— Поверьте, сэр, эти сведения стоят того!
— Вам легко говорить, — заметил на это Президент. — Хотя бы уже потому, что ни один из вас не имеет полного представления о «Сицилианском проекте».
Коллинз понимающе кивнул.
— Не спорю, господин Президент, все это действительно так. Тем более, что проект держат в строжайшем секрете… И тем более чудовищным кажется мне тот факт, что о самом существовании «Сицилианского проекта» мы узнали от агента КГБ, а не по каналам наших служб безопасности.
— Ладно, скажите мне лучше, что могли узнать русские?
— Об этом мы не беремся судить даже приблизительно, — сказал до этого молчавший Николсон. — По некоторым косвенным данным я мог бы заключить, что русским вообще ничего пока не известно, кроме самого названия проекта.
— Черт! — выругался Президент. — Ума не приложу, как они сумели пронюхать…
— Думаю, это была — есть такое понятие — спорадическая утечка информации, — сказал Коллинз. — Мои сотрудники в Москве обязательно сообщили бы, если бы КГБ сел на хвост в том, что касается этого сверхсекретного проекта. Они могут не знать подробностей, но сам факт, что КГБ разрабатывает что-то сверхважное, стал бы им известен, сэр. Тем более, раз речь идет о новейшем военном проекте.
Президент нехорошо взглянул на Коллинза.
— А почему, собственно, вы решили, что речь идет о новейшем, да еще военном проекте?! Вы-то откуда знаете?
— Что ж, я могу ответить. Раз мы имеем дело с проектом особой степени секретности, значит, речь идет о военном проекте. Это для меня более, чем очевидно. Тут особенно и гадать не приходится. И русские аналитики, можете не сомневаться, придут к тому же самому выводу. Раньше или позже, но придут.
— Я совершенно согласен с мнением Коллинза, — вставил Николсон.
— И кроме того, все случившееся нам на руку.
— То есть? — спросил Президент.
— Я предложил бы такой вариант. Мы принимаем решение и начинаем подбрасывать русской военно-морской разведке фрагментарную информацию. В каждом конкретном случае это должны быть очень небольшие объемы сведений, не дающие, разумеется, сколько-нибудь определенного представления о «Сицилианском проекте». Если русские заглатывают нашу приманку… Тогда мы буквально сможем завладеть их информационно-разведывательной службой.
Под монотонный звук мужских голосов гончая Президента, растянувшаяся на ковре возле ног хозяина, преспокойно уснула. Несколько секунд Президент смотрел на мирно дремлющее животное. Он так и этак прикидывал, просчитывая варианты. Очень непросто было сделать выбор в этом конкретном случае. У него было такое чувство, что друзья из Мета Секшн сочтут его тривиальным предателем общего дела.
— В общем, сделаем так, — сказал после раздумий Президент. — Я попрошу человека, возглавляющего проект, составить для начала отчет. Вы, Николсон, со своей стороны продумайте, как именно мы сможем навести русских на эту информацию, чтобы они, не дай Бог, чего не заподозрили, иначе все насмарку. И запомните, Николсон, со мной и только со мной оговаривать любую мельчайшую подробность, так или иначе связанную с игрой вокруг «Сицилианского проекта». Я понятно выражаюсь?
Николсон кивнул.
— Этим я займусь лично.
Президент ссутулился и опустил голову.
— Да и вот еще что, джентльмены, — сказал он. — Мне об этом неприятно говорить, однако я вынужден вам напомнить, что в случае, если наша с вами игра сделается достоянием гласности, с нами поступят так, как искони поступали с предателями. Так что, имейте, пожалуйста, это в виду.
Сэндекер склонился над огромной контурной картой донного рельефа северной части Атлантического океана. Он держал карандаш в руке с такой решительностью, словно намеревался острием проткнуть противника, окажись таковой на поверхности карты. Слева и справа выжидающе застыли Ганн и Питт. Оба изучали океанский ландшафт. Посмотрев на них, Сэндекер сказал:
— Как хотите, но я не понимаю! Если обнаруженный корнет указывает место, где затонул корабль, тогда придется признать, что «Титаник» находится совершенно не там, где он должен быть.
Ганн взял карандаш и поставил на карте птичку.
— Последнее установленное местоположение «Титаника» было вот здесь: 41°46С — 50° 143. Это известно наверняка.
— Именно тут вы нашли корнет?
Ганн сделал еще одну отметину.
— Вот здесь находилось наше судно обеспечения, когда «Сапфо-1» обнаружило корнет Фарли, шесть миль к юго-востоку.
— О чем и речь. Разница в шесть миль. Понятия не имею, чем это можно объяснить.
— Прежде всего, — сказал Питт, — место затопления «Титаника» установлено совсем не столь уж безусловно, это раз. Кроме того, шкипер одного из спасательных судов, «Маунт Темпл», называл район, значительно дальше к востоку. Причем он уверял, что установил точное местоположение по солнцу. А это, согласитесь, куда надежнее, чем расчеты четвертого помощника, к тому же определявшего координаты в нервной обстановке, когда корабль налетел на айсберг и начал тонуть. Когда люди тонут, им уж не до точности.
— Все это так. Но «Карпатия», судно, которое взяло на борт уцелевших пассажиров «Титаника», шло именно в район, указанный связистом тонущего судна, — сказал Сэндекер. — Причем, «Карпатия» целых четыре часа находилась на связи с «Титаником». Это, по-вашему, как можно объяснить?
— До сих пор не установлено, что «Карпатия» подобрала тонущих людей именно в районе, указанном капитаном «Карпатии», — заметил Питт. — И если моя догадка верна, то подлинное место спасательной операции должно находиться на юго-востоке от официально признанного места аварии.
Завладев карандашом, Сэндекер осторожно постучал грифелем по карте.
— Это называется, иди туда, не знаю куда, образно говоря. Вот и думайте, джентльмены, как тут поступить… Должны ли мы сосредоточить поиск в районе 41° 46 С — 50° 143? Или поставим денежки на то место, где был найден корнет Грэхама Фарли, иначе говоря, будем искать в шести милях к юго-востоку от якобы известного места нахождения? Если с самого начала выберем неверный район, одному Богу известно, сколько денег и, главное, сколько времени придется потерять впустую. Что думаете по этому поводу, Руди?
Ганн, казалось, ожидал именно этого вопроса.
— Мое мнение таково. Во время экспедиции на «Сапфо-1» мы несколько раз проходили над тем местом где формально должен был находиться затонувший «Титаник». Однако приборы ничего не показали. А наш сонар был отнюдь не так плох, как думают некоторые. И раз уж мы там ничего не обнаружили, я предлагаю искать корабль в районе, где был найден корнет. Так я думаю.
— Ну а ваше мнение, Дирк?
Несколько мгновений Питт сидел неподвижно, раздумывая. Затем сказал:
— Я предлагаю обсудить это через сорок восемь часов. Мне понадобятся два дня.
Сэндекер с явным интересом взглянул на него.
— У нас часа лишнего нет, поймите. А вы говорите про сорок восемь часов.
Питт твердо посмотрел на собеседника.
— Кроме того, я не считаю нужным опускать телевизионную камеру.
— Что же вы собираетесь предпринять?
— Сразу отправить на поиск подводную лодку.
Сэндекер отрицательно покачал головой.
— Не могу с вами согласиться. Прикрепленная к днищу корабля телекамера в единицу времени по сравнению с подлодкой может исследовать в пять раз большую площадь, если не в десять. Управляемые подлодки слишком уж медлительны.
— Но в наших Силах точно определить район поисков.
— Как прикажете вас понимать? — поинтересовался Сэндекер. — Если вам известен секрет, почему бы не поделиться с коллегами?
—
— Вы чрезмерно рациональны в вашем подходе к проблеме, — сказал Ганн.
— И вы предлагаете потратить на все это два дня? — спросил Сэндекер.
— Видите ли, сэр, если компьютер ничего конкретного не даст, мы едва ли что теряем, — сказал Питт. — Тем более, что адмирал Кемпер передал нам подлодку «Модок». Она сейчас в Норфолке, и ее можно послать на поиски хоть сейчас.
— Точно! — выпалил Ганн. — Лодку класса «Модок» под именем «Си-Слаг».
— Это самая современная подводная лодка, находящаяся на вооружении военно-морского флота, — сказал Питт. — Ее сконструировали специально для проведения спасательных работ на больших глубинах. Дня через два мы уже сможем запустить подлодку и корабль ее сопровождения в районе предполагаемого нахождения «Титаника».
Сэндекер почесал указательным пальцем подбородок.
— Ну а если компьютер все-таки сумеет нам помочь, я сразу же сообщу результат. По-моему, это не худший план.
— Разве что… — пожал плечами Ганн.
Сэндекер швырнул карандаш на карту, уселся в кресло, внимательно посмотрел на Ганна, затем на Питта, после чего объявил:
— Ну, джентльмены, думаю, что можно считать игру начатой.
Мел Доннер, нажимая на кнопку звонка у двери Сигрема, другой рукой прикрывал разведенный зевотной судорогой рот.
Сигрем открыл входную дверь и вышел на крыльцо. Они молча кивнули друг другу без обычного обмена любезностями и направились к тротуару, возле которого Доннер припарковал свой автомобиль.
Усевшись на переднее сиденье, Сигрем мрачно посмотрел через боковое стекло. Выглядел он усталым, под глазами обозначились контрастные тени. Доннер вставил ключ в зажигание, запустил двигатель и, обернувшись к коллеге, сказал:
— Ты сейчас похож на чудовище Франкенштейна до воскрешения. До которого часа ты работал прошлой ночью?
— Я домой вернулся совсем не поздно, — ответил Сигрем. — Досадный промах, лучше бы подольше поработал. Дела решил оставить, отдохнуть. Но вместо отдыха весь вечер ругался с Даной. Она вчера так меня достала, я на стенку готов был лезть! Я терпел, терпел, наконец, высказал ей все и заперся в кабинете. Уселся за стол, разложил бумаги и задремал. Сейчас все тело ноет. Чувствую в таких местах боль, где и болеть-то нечему. Черт знает что…
— Спасибо тебе, — с улыбкой сказал Доннер. Сигрем удивленно посмотрел на Доннера.
— За что именно?
— Этот разговор — лишний довод в пользу моего холостяцкого статуса. Не будь у нас с тобой подобных разговоров, я бы, чего доброго, мог и жениться.
Некоторое время, пока Доннер лавировал в час-пиковом потоке машин, оба они молчали.
— Джен, — сказал наконец Доннер, — я понимаю, конечно, что эта тема может показаться не вполне деликатной, и потому, если ты не захочешь, мы не будем ее обсуждать, но только у меня такое чувство, что ты превращаешься в этакого циника-мазохиста. Признайся-ка, а?
Сигрем никак не отреагировал, однако Доннер не успокоился:
— Почему бы тебе не взять недельку-другую и вместе с Даной не съездить куда-нибудь отдохнуть. Чтобы там были солнце, пляж, океан… Вырвись хоть ненадолго из этого вонючего Вашингтона. Строительство силовых станций на границах идет своим ходом, обнаружение бизания мы с тобой никак не можем ускорить. Сейчас наступило такое время, когда мы можем только просиживать в кабинетах штаны, моля Всевышнего, чтобы парни из НУМА вытащили «Титаник».
— Я здесь нужен больше, чем когда-либо прежде, — резко проговорил Сигрем.
— Это все ты сам себе придумал. Поверь, наступил такой этап, когда мы с тобой ни помочь, ни ускорить события не можем, — словно не расслышав собеседника, сказал Доннер.
Сигрем в ответ на слова коллеги усмехнулся.
— Боюсь, дружище, что ты прав. Настолько прав, что даже сам не понимаешь. Доннер приподнял бровь.
— Что ты имеешь в виду?
— Да то, что от нас с тобой сейчас ничего уже не зависит, — повторил Сигрем слова Доннера. — Президент распорядился, чтобы я подготовил информацию по проекту, которую будут дискретно передавать русским.
Доннер вильнул вправо, резко затормозил и круто повернулся к Сигрему.
— Но что случилось?!
— Уоррен Николсон, шеф ЦРУ, был у Президента и убедил его, что если мы будем понемногу давать информацию о «Сицилианском проекте», то таким образом наша разведка сумеет завербовать одного из высокопоставленных русских гэбэшников.
— Я в это не верю, — тотчас же отреагировал Доннер.
— К сожалению, твоя вера или, напротив, неверие никакой роли не играют, — ответил Сигрем.
— Ладно, пусть все будет, как ты сказал. Пусть. Но только я хотел бы знать, какой толк, если русские будут узнавать по крупицам о «Сицилианском проекте»? Крупицы — они крупицы и есть. Без цифр, без точных расчетов русским потребуется несколько лет, чтобы догадаться о полномасштабной картине нашего замысла. Но даже и тогда, если они захотят похитить наш проект, у них ни черта не получится, как ты понимаешь. Без необходимого количества бизания даже полная информация о «Сицилианском проекте» яйца выеденного не стоит, и ты сам это понимаешь.
— Все это так. Но если, а я говорю если, русские каким-нибудь образом сумеют первыми захватить бизаний, то при наличии общей концепции они запросто сумеют воплотить наш проект года за два, максимум — три.
— Это невозможно. Адмирал Кемпер никогда не позволит им захапать бизаний у него из-под носа. А если они все-таки попытаются завладеть «Титаником», он сумеет им показать, где раки зимуют! Кемпер свое дело знает! Его так просто не возьмешь…
— Кто может знать, как будут разворачиваться события… Ты не подумай чего, я просто философствую. Я подумал, а что, если в какой-то момент Кемпер получит приказ прекратить работы? Только представь себе на секунду. Получает Кемпер подобного рода приказ — и что тогда?
Поставив локти на руль, Доннер недоумевающе потер лицо.
— Погоди, ты что же, ты хочешь сказать, что Президент Соединенных Штатов работает на русских, так, что ли?!
Сигрем устало пожал плечами и сказал:
— Как я могу подобное говорить, с другой-то стороны, если я и сам окончательно во всем запутался? Настолько запутался, что уже и не пойму, чему можно верить, чему нет…
Павел Марганин, стройный и солидный в белом парадном кителе, вдохнул вечерний воздух, и направился ко входу иллюминированного ресторана «Бородино».
Назвав метрдотелю свою фамилию, Марганин был приглашен к столику, который обыкновенно резервировался для Превлова. Сидевший на своем «законном» месте, капитан читал газету. Когда приблизился Марганин, Превлов лишь на долю секунды поднял глаза и вновь обратился к недочитанной статье.
— Вы позволите мне рядом с вами?..
— Разумеется. Если ты будешь стоймя торчать возле меня, начну думать, что ты официант.
Марганин заказал себе водки и тактично замолчал, ожидая, когда заговорит старший по званию. Минуты через три, одолев наконец пространную статью в газете, капитан откинулся на стуле и закурил.
— Скажи, лейтенант, ты внимательно ознакомился с материалами подводной экспедиции по изучению Лорелеи?
— Нет, я лишь просмотрел по диагонали и сразу же передал все материалы вам.
— Вот и плохо, — надменно сказал капитан. — Ты вот представь. Современнейшая подводная лодка, снаряженная всевозможной электроникой по последнему слову техники, со скоростью пятнадцать узлов в час ползает по океанскому дну. И ползает не день, даже не недели, а почти два месяца, при этом ни разу не поднявшись на поверхность. Ты вникни, лейтенант! Если бы наши конструкторы создали лодку, пусть даже вдвое худшую, и то было бы хорошо.
— Знаете, я попытался прочитать отчет, но не сумел. Там жуткая скукотища…
— Еще бы, конечно, скукотища. Для тебя все одна сплошная скукотища. А вот если бы ты внимательно изучил все материалы на трезвую голову, то обратил бы внимание на резкое, внезапное и не вполне понятное изменение курса лодки в последние дни экспедиции.
— На это я как раз обратил внимание. Но тогда не видел, и теперь не вижу тут скрытого смысла. Захотели изменить курс — и запросто изменили. Что здесь необычного?
— Эх, Марганин, Марганин. Запомни, пожалуйста, что истинно интеллигентный человек склонен усматривать скрытый смысл решительно всюду. Подчас даже там, где и быть не может никакого скрытого смысла.
Поскучнев от полученного выговора, Марганин нервно взглянул на часы, затем перевел взгляд на дверь мужского туалета.
— Я более чем уверен, нам следует выяснить, что именно могло заинтересовать американскую подлодку у побережья Ньюфаундленда, — продолжил свою мысль Превлов. — После того странного случая на Новой Земле я намерен внимательно изучать и анализировать любую операцию, предпринимаемую по инициативе Национального агентства надводных и подводных коммуникаций. В равной мере это относится ко всему, чем это Агентство занималось в последнее время, скажем, за последние полгода. Я нюхом чую, что американцы готовят что-то, что доставит немалые хлопоты России-матушке. — Заметив проходившего между столиками официанта, Превлов сделал ему знак и показал на свой пустой бокал, после чего вздохнул и откинулся на спинку стула. — Никогда нельзя верить тому, что на поверхности. Это — сплошь и рядом. Суть одна, но выглядит так, что и не подумаешь… у нас такая работа, что всякая запятая, всякий обрывок с непонятными на первый взгляд каракулями могут заключать в себе секрет государственной важности. и зачастую получается так, что наиболее ценную информацию удается получить именно там, где не думал получить хоть что-нибудь. Пришел официант с коньяком для Превлова. Капитан взял рюмку, одним махом опрокинул себе в рот, но прежде, чем проглотить с видимым удовольствием побулькал коньяком во рту.
— Вы извините, я сейчас…
Превлов вопросительно взглянул на собеседника. Марганин кивнул в сторону туалета.
— Иди, кто держит.
Марганин вошел в туалет. Здесь были высокие потолки, а само помещение напоминало конфигурацией знак «тильду». Войдя в кабинку, он встал напротив унитаза. В эту минуту он был в туалете не один. Под боковым щитом Марганин мог видеть, что в соседней кабинке кто-то есть; ему был виден ботинок и край брючины. Марганин дождался, когда в соседней кабинке спустили воду. Тогда он подошел к умывальникам и принялся мыть руки. В зеркало ему было видно, как тот же мужчина, который недавно подсел на бульваре, толстый и круглолицый, вышел из кабинки, на ходу застегивая брюки. Мужчина приблизился вплотную.
— Извини, моряк, — добродушно пробасил толстяк. — Вот, у тебя вывалилось, — с этими словами он протянул небольшой конверт.
Марганин без раздумий взял у него конверт и положил в карман.
— Спасибо. Так ведь и потерял бы…
Когда Марганин потянулся к полотенцу, толстяк, занявший его место возле умывальника, игривым тоном сказал:
— Там такая информация… — он сделал акцент на слове «такая». — Поосмотрительнее с этим…
— Уж как-нибудь соображу…
На рабочем столе Сигрема лежало письмо. Включив настольную лампу, он передвинулся вместе со стулом, поудобнее облокотился и начал читать.
Вспоминаю сейчас нашу молодость, наши первые годы жизни. Тогда каждый из нас значил друг для друга куда больше, чем все профессиональные проблемы, вместе взятые. Нам было значительно проще и легче тогда друг с другом. Мы обучали студентов в университете, мы много смеялись, находя для этого поводы, а занимались любовью так, словно каждый раз мог оказаться последним. Я не исключаю, что в тот самый день, когда я впервые сказала тебе о своем нежелании иметь детей, между нами образовалась первая серьезная брешь. Возможно, если бы у нас был мальчик или девочка, сын или дочь, они сблизили бы нас больше. Может и так, хотя не стану сейчас уверять ни тебя, ни самое себя. Сейчас я хочу лишь сказать тебе, что мне жаль, как все в итоге вышло.
Дана".
Четыре раза кряду Сигрем перечитал письмо. Он не мог заставить себя оторваться от аккуратных, написанных знакомым почерком строк. Наконец он протянул руку, нажал на выключатель лампы и в наступившей темноте откинулся на спинку стула.
В тот момент, когда Дана стояла перед распахнутым гардеробом, мучительно решая проблему выбора одежды, в дверь спальни постучали.
— Дана, ты готова?
— Заходи, Мари.
Мари Шелдон открыла дверь и заглянула в комнату.
— Ну ты даешь. Я столько времени ее жду, а она еще голая тут разгуливает.
Голос Мари был грудным, низким, при том, что она была невысокого роста худенькой женщиной с живыми голубыми глазами и небольшим нахально вздернутым носом девочки-шалуньи. Шапка ее густых, искусственно высвеченных волос, не имела выраженного образа, представляя собой прическу «я у мамы дурочка». Если бы не тяжелый и, что называется, волевой, подбородок, Мари была бы весьма хорошенькой.
— Ох, не говори, — пожаловалась Дана, — я через это мучение пробираюсь каждое утро. Вот чего мне в самом деле недостает, так это элементарной организованности. Насколько проще была бы моя жизнь, если бы я складывала вещи на место, если бы вставала — с запасом, чтобы не устраивать каждое утро гонку. А я всегда лежу до самой последней минуты, а после ношусь, как угорелая. Мари встала рядом с подругой.
— Ну, а как, скажем, насчет вот этой голубой юбки? Дана ловко вытащила вешалку, приложила юбку, затем раздраженно швырнула ее на ковер:
— Черт, совсем позабыла! Блузку к этой юбке я ведь отдала в химчистку. Черт побери…
— Не ругайся, не ругайся! Когда я была маленькая, мне говорили, мол, будешь ругаться, плесень во рту вырастет.
— Как тут не ругаться, — сказала Дана, — в последнее время все идет черт знает как. Сущие, казалось бы, пустяки — так и те через жопу об колено, что называется.
— В последнее время, это с тех пор, как ты от мужа сбежала, так, что ли?
— Вот только, ради Бога, не нужно меня учить, ладно? Не выношу, когда меня учат жить…
— Не кипятись, моя дорогая. Если хочешь плюнуть в кого-нибудь, подойди к зеркалу.
Дана в этот момент походила на куклу с туго заведенной пружиной. Увидев, что еще чуть-чуть, и подруга разрыдается, Мари сбавила тон, сочтя более благоразумным отступить:
— Будь проще. Все, что ни наденешь, все хорошо. А я пойду мотор в машине разогрею. Оденешься и сразу спускайся.
Когда шаги Мари затихли. Дана прошла в ванную и приняла сразу две капсулы либриума. Как только транквилизатор начал действовать, она спокойно подошла к шкафу, выбрала бирюзовое льняное платье, оделась, расчесала волосы, обула туфли на высоком каблуке и отправилась по лестнице вниз.
Пока они ехали к зданию НУМА, Дана почти совершенно успокоилась и даже принялась отбивать туфлей такт звучавшей из радиоприемника музыки.
— Одну капсулу или две? — как бы между прочим осведомилась Мари.
— То есть?
— Я спрашиваю, приняла одну или две капсулы? Иначе я никак не могу объяснить моментальное превращение. Была дешевкой, истерику мне закатила, а теперь — сама Мисс Доброе Сердце. Такое может быть только от транквилизатора.
— Просто я терпеть не могу, когда меня начинают учить, пойми. Дело совсем не в том, дешевка или не дешевка, а в том, что есть определенные моменты, которые я не выношу.
— Допускаю, однако ставлю на вид. Если однажды темной ночкой ты вдруг загнешься от сверхдозы, я возле тебя суетиться не буду, даже не рассчитывай. Подыхаешь — и подыхай себе. Говорю тебе, чтобы ты после не обижалась на меня. Терпеть не могу, когда кто-то принародно подыхает. Такие сцены портят настроение.
— Скажешь тоже! Вечно все преувеличиваешь…
Мари вопросительно взглянула на Дану.
— Ой ли? Ты жрешь эту гадость, словно витамины, целыми пригоршнями.
— Не переживай, со мной все в порядке, — оправдывающимся тоном сказала Дана.
— Только вот этого не нужно, я вижу тебя насквозь. Сейчас ты представляешь собой классический образец выведенной из себя депрессивной бабы. Насколько я понимаю, это самый мерзкий вид, какой только баба может принять.
— Знаешь, для того чтобы зарубцевалась рана, требуется какое-то время.
— Ну ты даешь! Сначала нагадила, а теперь ждешь, когда пахнуть перестанет. Чтобы не было запаха, нужно убрать!
— Я и не уверяю, что поступила наилучшим образом, когда оставила Джена. Но в некотором смысле я поступила правильно.
— А тебе никогда не приходило в голову, что ты нужна ему?
— Мне это столько раз приходило в голову и прежде, но когда мы с ним оказывались вместе, то сразу же начинались ругань, выяснение отношений, дрязги… Он меня выдавил из своей жизни примерно так, как выдавливают пасту из тюбика. Известная история, старая, как мир. Когда такой человек, как Джен, делается рабом своей профессии, он начинает лбом прошибать стены. Одну прошибет, другую, третью, десятую — а потом нарвется на непробиваемую стенку. И — привет! И потом причина, эта чертовски дурацкая, как ему кажется, причина: если, мол, я с ним, то должна так же, как он, бросаться на стены. Мужчины знают такое слово: ответственность. А женщины такого слова не знают! И я такого слова не знаю! У меня масса чувств, самых разных. Но вот именно такого чувства — нет!!! Женщине свойственно воспринимать и принимать жизнь как игру с периодом в один день. Новый день — новые проблемы. Но просчитывать на будущее, планировать женщина не умеет ей этого просто не дано. А мужчины наоборот, они хотят все спланировать… — лицо ее сделалось грустным и усталым. — Я должна сидеть тут у тебя и ждать, когда Джен падет от раны в своей приватной битве. Дождусь, прилечу к нему — тогда у нас, может, что-нибудь и образуется. Какое-нибудь подобие прежней семьи.
— А не получится ли так, что когда все это произойдет, то будет слишком поздно? — спросила Мари. — Из того, что ты рассказывала мне о муже, я сделала вывод, что он кандидат или в психушку, или в отделение кардио-хирургии. Одно из двух. На твоем месте я вернулась бы к нему. И немедленно.
Дана отрицательно покачала головой.
— Даже подумать не могу об этом. Я вернусь не раньше, чем буду абсолютно уверена, что у нас с ним начнется новая жизнь. Никак не раньше.
— А как насчет других мужчин?
— Разве только платоническая любовь, — Дана принужденно улыбнулась. — Я решительно против того, чтобы строить из себя этакую свободную американскую женщину, этакую убежденную феминистку, которая только и думает, в чью бы это постель ей запрыгнуть.
Мари улыбнулась, хотя и не очень уж весело.
— Твои желания, детка, достойны уважения, но желания — это одно, а возможности — нечто совсем иное. Жизнь не всегда принимает в расчет наши желания. Ты забываешь, что здесь Вашингтон, город, в котором на одну бабу приходится восемь мужиков. Численный перевес огромен. Здешняя жизнь принимает во внимание желания мужчин куда охотнее, чем желания женщин.
— Я считаю так: чему быть, того не миновать. Если уж суждено повеситься, не бойся утонуть. Но сама я напрашиваться в чужую постель не намерена. А кроме всего прочего, я и вкус-то этого дела уж позабыла, да и форму подрастеряла. Скажи мне, что надо мужчину завлечь, я не вспомню, как это делается…
— Завлекать мужчину все равно что ездить на велосипеде, — засмеялась Мари, — если когда-то умела, уже не разучишься.
Мари умело вписалась в вираж около въезда на стоянку. Они оставили автомобиль в месте, зарезервированном для работников НУМА. Поднявшись по лестнице в фойе, женщины влились в неспешный водоворот, образуемый многочисленными сотрудниками Агентства.
— Ленч сегодня — вместе? — спросила Мари.
— Непременно.
— Если ты не против, я приведу с собой пару мужчин. Так, чтобы ты хоть немного смогла поупражняться, восстановить форму, иначе говоря.
И прежде чем Дана успела отказаться от подобной перспективы. Мари растворилась в мельтешащей толпе, На площадке, ожидая вместе с другими сотрудниками, когда придет лифт, Дана с некоторым, более похожим на удивление, удовольствием поймала себя на мысли, что слова подруги ее взволновали.
Сэндекер оставил автомобиль на стоянке, принадлежащей Океанографическому колледжу в Александрии. Выбравшись с водительского места, он сразу направился в сторону мужчины, который стоял около электрического карта, какие используют при игре в гольф.
— Вы адмирал Сэндекер?
— Да, это я.
— Очень приятно. Я Мюррей Силверстейн. — Невысокого роста, лысеющий полный мужчина протянул руку. — Очень рад, что вы приехали, адмирал. Думаю, мы сможем быть вам полезными.
Сэндекер уселся в карт.
— Будем благодарны за любую помощь, за любую информацию, которую вы сможете сообщить.
Силверстейн уселся за рычаги и направил карт вдоль асфальтированной аллеи.
— Со вчерашнего вечера мы предприняли целую серию проверочных подсчетов. Я не ручаюсь за математическую безукоризненность, имейте в виду, но результаты получились, мягко говоря, весьма интригующие.
— Были проблемы?
— Не без того. Хотели поначалу обработать ваши данные в режиме строгого анализа, но пришлось довольствоваться приблизительным режимом. И главная тому причина — дефицит точных сведений. Например, в какую именно сторону был сориентирован нос «Титаника», когда лайнер начал погружаться под воду? Неизвестно, потому что никто не зафиксировал, а позднее никто не попытался это установить опытным путем. Отсутствие одного только этого фактора может привести к расхождению в три-четыре мили. А это, в свою очередь, увеличивает район поисков на многие квадратные мили, как вы понимаете.
— Не вполне вас понимаю. Мне казалось, что сорокапятитонный корабль тонет по вертикальной линии. Разве нет?
— Совсем не обязательно. «Титаник» еще на поверхности, то есть оставаясь на плаву, сильно накренился и под воду вошел как своего рода штопор, образуя угол в семьдесят шесть градусов или около того. По мере погружения носовые отсеки заполнялись водой, которая значительно увеличивала общий вес судна, так что «Титаник» вполне мог идти ко дну со скоростью четырех и даже пяти узлов в час. Далее, необходимо учитывать тот факт, что у судна была огромная сила инерции, а кроме того, «Титанику» пришлось сделать две с половиной мили, прежде чем лайнер лег на дно… Так что, боюсь, место залегания будет значительно отстоять от той самой точки, в которой судно погрузилось под воду.
Сэндекер с легко читаемым на лице изумлением уставился на океанографа.
— А разве возможно узнать, под каким именно углом «Титаник» опустился под воду? Ведь тем сведениям, которые были впоследствии сообщены спасшимися пассажирами, грош цена, образно говоря. Люди были настолько перепуганы, что им казалось такое… Словом, на их показаниях основываться едва ли можно.
Силверстейн указал на огромную цементную башню, расположенную в стороне от дороги.
— Во-он там ответ на ваш вопрос, адмирал, — он притормозил карт перед входом в здание. — Пойдемте со мной, и я смогу на практике вам продемонстрировать, что именно имеется в виду.
Сэндекер последовал за ним через небольшой вестибюль в комнату с просторным окном в торце. Силверстейн жестом пригласил адмирала подойти поближе. По другую сторону окна вдруг показался аквалангист в полном глубоководном снаряжении.
Аквалангист приблизился и помахал рукой. Силверстейн помахал в ответ.
— Глубоководный резервуар, — деловым тоном пояснил Силверстейн. — Внутренние стены изготовлены из стали. Внутренний диаметр тридцать футов, высота двести. Особая камера, куда нагнетается давление, служит своего рода люком, для входа-выхода. По вертикали имеются пять модернизированных шлюзов, которые позволяют исследователям проводить наблюдения за процессами на разных глубинах.
— Вот как… — сказал Сэндекер, осмысливая услышанное. — Иначе говоря, вы тут попытались смоделировать, как именно выглядел процесс потопления «Титаника», так, что ли?
— Именно так. Позвольте, я вам продемонстрирую… — С этими словами Силверстейн поднял телефонную трубку аппарата, спрятанного в нише под смотровым окошком. — Оуэн, через полминуты можно начинать.
— Вы что же, сумели сделать модель «Титаника»?
— Ну как вам сказать… Да, это модель, хотя ее и не приняли бы в Морской музей, — сказал Силверстейн. — Другое дело, что мы прежде всего смоделировали, в определенном масштабе, разумеется, основную конструкцию судна, размещение различных нагрузочных элементов. В этом смысле мы изготовили очень корректную модель «Титаника». Наш гончар великолепно исполнил свою часть работы.
— То есть как гончар?
— Так, ведь модель изготовлена из керамики, — Силверстейн сделал неопределенный жест рукой, как будто хотел в воздухе набросать контуры изготовленной гончаром модели «Титаника». — Мы изготовили керамическую модель еще и потому, что на ее изготовление ушла в двадцать раз меньше времени, чем потребовалось бы на металлическую тех же технических характеристик. — Взяв Сэндекера повыше локтя, он пригласил адмирала вплотную приблизиться к окну. — Смотрите, тонет уже. Видите?
Сэндекер поднял голову и увидел продолговатый предмет футов четырех в длину, медленно оседающий в толще воды. Перед этим опускающимся предметом с той же скоростью двигалось нечто, внешне похожее на камни. Сэндекер сразу обратил внимание на то, что модель даже отдаленно не напоминала виденные им прежде модели кораблей: ни малейшего сходства с подлинным «Титаником». Предмет был похож на необработанный кусок самой обыкновенной глины: с одного конца — острый, с другого чуть закругленный. Над палубой, правда, находились три миниатюрные трубы, которыми, впрочем, и заканчивалось отдаленное сходство с оригиналом. Когда модель легла на дно, Сэндекер услышал сквозь толщу стекла негромкий отчетливый стук.
— Скажите, а не повлияет ли на ваши расчеты то, что модель совсем не напоминает «Титаник»? — спросил Сэндекер, постаравшись, чтобы вопрос не прозвучал обидно.
— В определенном смысле повлияет, — посмотрев на него, сказал Силверстейн. — Однако смею вас заверить, адмирал, что мы не упустили ни одной принципиальной подробности. Возможные погрешности моделирования, равно как и погрешности в расчетах, принципиальной ошибки не дадут.
Сэндекер показал в сторону модели.
— У настоящего «Титаника» было четыре трубы, а вы почему-то сделали только три.
— Перед тем, как полностью уйти под воду, — сказал Силверстейн, — корпус «Титаника» так перекосился, что корма оказалась перпендикулярна поверхности воды. Изменились механические нагрузки, и крепления первой трубы не выдержали и треснули, труба оказалась за бортом.
Сэндекер понимающе кивнул.
— Браво, доктор. Вот правду говорят, прежде чем вылезать с глупыми вопросами, выясни, с кем именно имеешь дело. Чувствую, что ваш эксперимент был подготовлен весьма тщательно. Еще раз — браво…
— Спасибо, адмирал. Не скрою, при постановке эксперимента я попытался использовать в значительной степени свой прежний опыт, это так. — Он повернулся к смотровому окну и поднял большой палец, выражая удовлетворение. Аквалангист кивнул в ответ и начал привязывать глиняную модель к фалу, спускавшемуся с верхнего порога бассейна. — Я еще разок проделаю эксперимент, а затем расскажу вам, каким именно образом мы получили наши результаты.
— Расскажите, а что такое опускалось перед моделью, на обвал похожее? Что это было?
— А, вот вы о чем… Это мы так имитировали паровые котлы.
— Паровые котлы?!
— Именно. Видите ли, в тот момент, когда корма «Титаника» резко поднялась над водой, то есть когда корма приняла вертикальное положение, не выдержали также и крепления паровых котлов. Котлы сорвались с мест, и, круша переборки, устремились по законам тяготения в носовую, разумеется, часть корпуса. На «Титанике» были установлены гигантские, тяжелейшие котлы, двадцать девять тонн весу в каждом. Снаряды — будь здоров. Диаметр самого большого котла был шестнадцать футов, длина двадцать футов, представляете?
— Да, но ведь у вас какая-то штука опускалась перед моделью.
— Все правильно. Мы сделали расчеты, и получилось, что как минимум девятнадцать котлов пробили своим весом все переборки, проделали огромную брешь в носу корабля и опускались именно перед самим «Титаником». Что, собственно говоря, мы и попытались сымитировать.
— Но ведь это все предположения, не так ли? Насколько они адекватны?
— Если бы котлы не пробили корпус и не вывалились бы наружу, они все оказались бы в носовой части корпуса. При этом распределение нагрузки было бы столь чудовищное, что все эти два десятка котлов потащили бы «Титаник» вниз под углом девяносто градусов, иначе говоря. Мы ознакомились с проведенным впоследствии опросом спасшихся пассажиров, так вот в большинстве своем они утверждали, что после того, как все котлы с чудовищным грохотом вывалились из корпуса корабля, корма чуть опустилась, и только потом «Титаник» скрылся под водой. Эту информацию я расценил как доказательство моей версии о том, что прежде, чем затонуть, корабль исторг из себя паровые котлы. Именно поэтому корма и опустилась. Причем не совсем опустилась, а именно немного, образуя с поверхностью океана угол в семьдесят восемь градусов. Этот наклон мы специально просчитывали, его же постарались сохранить в нашем эксперименте.
— И те камни, — или что там у вас, — которые падают перед моделью корабля, полностью имитируют падение котлов с настоящего «Титаника»?
— Да, получается в масштабе вполне корректная имитация. — Силверстейн поднял трубку телефона и произнес: — Не вижу вас, Оуэн. Вы готовы? — Положив трубку на рычаг, он объяснил Сэндекеру: — Оуэн Даган, мой ассистент. Он там наверху, наблюдает оттуда. Сейчас он снова опустит модель, причем опустит именно под углом семьдесят восемь градусов, о чем я и говорил. И по мере того, как вода начнет заполнять корпус модели, а мы специально там проделали соответствующие отверстия, чтобы все было, как в «Титанике» перед погружением, так вот, когда вода начнет заполнять корпус, модель будет тонуть носом вперед. В определенный момент положенные в корпус модели грузы скатятся в носовую часть, вывалятся наружу и будут опускаться перед судном. О чем я и говорил.
Как по команде грузы начали опускаться на дно резервуара, и вслед за ними, несколько отставая, опускалась и глиняная модель «Титаника». Наконец она опустилась на дно. Аквалангист подплыл и сделал на дне резервуара какую-то отметину, после чего обернулся в сторону Силверстейна и показал большой палец, а затем — указательный, что обозначало «один дюйм».
— Вот так вот, адмирал. Сто десять экспериментальных потоплении, ни много, ни мало. И не было ни одного случая, чтобы корабль уходил за пределы четырехдюймового радиуса.
Сэндекер еще раз заглянул в смотровое окно бассейна, затем обернулся к собеседнику:
— Так где же нам лучше искать?
— Еще какое-то время группа наших физиков будет занята расчетами и анализом собранных данных, — сказал Силверстейн, — хотя, по их предварительным расчетам, начать поиски следует в районе, расположенном на расстоянии тысячи трехсот ярдов к юго-востоку от того места, где «Сапфо-1» обнаружила корнет. Однако пока эти прогнозы весьма приблизительны. Скорее, это пока версия, и не более того.
— А почему вы не полагаете, что корнет тоже мог опускаться на дно по какой-то сложной траектории?
При этих словах на лице Силверстейна появилось обиженное выражение.
— Вы явно недооцениваете меня, адмирал. Если бы мы прежде не просчитали траекторию падения корнета от поверхности до момента касания дна, то всю нашу исследовательскую группу нужно было бы разогнать за некомпетентность. Непременно обратите внимание на то обстоятельство, что в итоговый счет включены два чека из магазина старых вещей. Это сотрудники по моей просьбе приобрели два подержанных корнета в магазине «Моуз».
Сначала мы неоднократно моделировали ситуацию в этом бассейне, а затем отвезли оба инструмента на двести миль от Кейп-Гаттерас и бросили корнеты в воду, там как раз глубина достигает двенадцати тысяч футов. Могу даже показать диаграммы, полученные после расшифровки данных сонара. Каждый из корнетов упал в радиусе не более пятидесяти ярдов от места вертикально спроецированного касания воды.
— Ради Бога, поверьте, я не хотел сказать ничего обидного, — мягко сказал Сэндекер. — Мне, право, неловко… Я сам, признаться, такую вот логическую некорректность ненавижу. — Он подошел к окошку и пристально посмотрел на керамическую модель «Титаника». Силверстейн оказался чуть поодаль, он сказал:
— Без сомнения, нам удалось сделать потрясающую модель. Уж сколько всякого, казалось бы, я сконструировал, а тут вот смотрю — и гордость переполняет.
— Странная все-таки штука, этот «Титаник», — проговорил Сэндекер с некоторой даже грустью в голосе. — Он обладает прямо-таки гипнотическим воздействием. Как только я узнал, что придется вытаскивать с океанского дна лайнер, ни о чем другом думать не могу. В мозгу одно — «Титаник», «Титаник», «Титаник»…
— А вы не задумывались, почему так? Я хочу сказать, что именно так сильно вас притягивает?
— Ну, как минимум, потому, что перед крушением «Титаника» все прочие морские катастрофы бледнеют и чахнут, — ответил Сэндекер. — Ведь на борту лайнера самый легендарный и в то же время самый недоступный клад. У меня повышается адреналин при одном только взгляде на еле различимую фотографию этого корабля. Как подумаю о подробностях трагедии, о тех людях. которые составили ту легендарную команду, о пассажирах, которые ходили по палубам лайнера в те немногие дни, которые, собственно, и составили историю корабля, — воображение разыгрывается настолько, что начинаю видеть отдельные эпизоды событий, как в кино. И вообще, Силверстейн, мне иногда приходит в голову, что «Титаник» — это своего рода затонувший архив эпохи которую никто из ныне живущих не видел и не увидит. Целый скол эпохи — под водой. Богу, разве что, известно, сумеем ли мы когда-нибудь вытащить лайнер на поверхность, или ему так и суждено лежать на дне. Но мы должны, мы просто обязаны попытаться вызволить «Титаник»!
Подводная лодка «Си-Слаг» имела простые, аэродинамически безупречные контуры. Смотреть на нее было одно удовольствие. Но стоило только Питту втиснуть свое мощное тело в пилотское кресло и оглядеться по сторонам, как интерьер лодки представился ему прямо-таки клаустрофобически-кошмарным: ни одного мало-мальски свободного места — одни только приборы, трубки гидравлических систем, электрические провода. Обтекаемой формы закругления на носу и корме придавали двадцатифутовой субмарине некоторое сходство с гигантским слизняком. Выкрашена лодка была в ядовито-желтый цвет. На носу были установлены четыре — по две с каждой стороны — телекамеры, над кабиной располагались два мощных прожектора, напоминающие радарные купола.
Внимательно посмотрев техническое описание, Питт обернулся к Джиордино, который сидел рядом, на месте второго пилота.
— Ну, как посмотришь, если я предложу нырнуть? Испробуем?
— Еще бы! — Джиордино сверкнул своей обложечно-журнальной улыбкой.
— А ты что скажешь, Руди?
Оторвавшись от разглядывания нижних иллюминаторов, Ганн выпрямился и с достоинством ответил:
— Если у вас все готово, я всегда поддержу, хоть сию минуту.
Включив все внешние камеры, Питт вооружился переговорным устройством и начал отдавать команды, следя за тем, как именно они исполняются. Корабль сопровождения «Модок» зацепил деррик-краном подлодку, приподнял ее над опорами, медленно вывел и затем бережно опустил на воду миниатюрную субмарину «Си-Слаг». Как только расторопный аквалангист отцепил подъемные тросы, Питт сверился с приборами и нажал кнопку загружения балласта. Субмарина начала послушно, медленно опускаться в воду.
— Включить контрольный таймер! — скомандовал Джиордино. — Час на спуск, десять часов на поиск, два часа на всплытие. В случае чего, еще пять часов останутся у нас в запасе.
— Не останутся, — сказал Питт. — Это время мы используем на поиск «Титаника», так будет лучше.
Джиордино представлял себе ситуацию более, чем хорошо. Если, не дай Бог, с лодкой что-нибудь случится на глубине двенадцати тысяч футов, а у них не останется резервного времени, то надежды на спасение не будет. Тогда нужно будет молить Господа уже не о чудесном спасении, но лишь о скорой смерти. Потому как скорая смерть — это ведь тоже своего рода благо, если сравнить, например, с пыткой медленного удушья. Джиордино вдруг поймал себя на мысли, что ему хотелось бы каким-нибудь образом оказаться вновь на ненавистной прежде «Сапфо-1», где все-таки он чувствовал себя увереннее и, если быть откровенным, спокойнее. Что ни говори, а когда в субмарине можно без риска набить шишку распрямиться, когда можно быть уверенным, что в случае чего тебя выручит восьминедельная система автономного обеспечения — как-то комфортнее себя чувствуешь. Сидя на своем месте, Джиордино наблюдал в иллюминатор, как вода за кормой делается все более темной, зловещей. Изредка поглядывая на Питта, Джиордино задавался вопросом, что за человек управляет их лодкой…
Джиордино вспомнил сейчас те замечательные денечки, когда был еще школьником, когда вместе с Питтом они гоняли на велосипедах по тихим улочкам Ньюпорт-Бич в Калифорнии. Никто не знал так хорошо Дирка Питта, как он, Джиордино, впрочем, никто и не мог так хорошо знать его, включая женщин, с которыми в разное время Питт оказывался близок. В некотором смысле можно было сказать, что у Питта под телесной оболочкой заключены две личины, две различные сущности, напрямую не связанные одна с другой. Один Дирк Питт был конгениальный, редко поступающийся здравым смыслом, веселый, бесхитростный парень, который был готов по первому зову прийти на помощь и одарить своей дружбой первого встречного. Но был и совершенно иной Дирк Питт — этакая расчетливая бездушная машина, которая практически никогда не допускала ошибок; этот другой Питт часто уходил в себя настолько, что все остальные вообще переставали для него что-нибудь значить. Если даже и существовала между двумя этими сущностями некая дверца, Джиордино не умел раскрыть ее.
Джиордино переключил свое внимание на показание глубиномера. Стрелка показывала тысячу двести футов.
Как только на циферблате стрелка перевалила за отметку две тысячи футов, последние проблески темной синевы исчезли, и теперь за иллюминаторами наступила плотная, неприступная, непроницаемая ночь. Заглядывая в нижний иллюминатор, Джиордино видел одну только черноту. Нажав кнопку включения прожекторов, он осветил ближайшую к дну лодки часть воды. Прожектора как бы образовывали в этом царстве темноты мутную светлую дорожку, спускаться вдоль которой было все-таки приятнее.
— Ты сам что думаешь, сумеем мы отыскать «Титаник» или нет? — спросил он.
— В том случае, если компьютер просчитал верно, «Титаник» лежит в радиусе нескольких миль от точки погружения. Сэндекер принес расчеты, из них следует, что если в точке затопления нарисовать вершину конуса, то угол в сто десять градусов и даст нам район исследования. А центр искомой окружности в тысяче трехстах ярдах на юго-восток от места, где был найден корнет.
— Лихо подсчитали, ничего не скажешь! — Джиордино покрутил головой. — Иначе говоря, если по шкале сложности на одном полюсе отметить поиски срезанного ногтя в песках Кони-Айленда, на другом — поиски яйца какого-нибудь, я не знаю, какого-нибудь долгоносика на хлопковом поле, то наша задача по той же шкале окажется примерно посредине, между тем и тем.
— Слушай, как же я терпеть не могу таких вот разговоров, — сказал Ганн. — Тебя послушаешь, потом весь День ходишь с паршивым настроением.
— Есть такой способ, — откликнулся со своего места Питт. — Если пришло паршивое настроение, не замечай. Вообще не обращай на него внимания, и настроение уйдет само, — довольный своей шуткой, Питт первым рассмеялся.
Джиордино, не желая прослыть занудой, тоже улыбнулся, но больше для того, чтобы поддержать компанию.
Вид по ту сторону иллюминатора не располагал к веселью.
— Меня на следующей остановке высади, ладно? — поддержал он шутливый тон.
— Сначала тебе найдем девочку, — с нарочитой серьезностью ответил Питт и показал рукой на светящееся табло часов. — Смотри, сейчас без двадцати минут семь. Если чуть поспешим, что в наших силах, будем на «Титанике» до двенадцати, иначе говоря, успеем на ленч.
— Имела место быть изысканная шутка, — прокомментировал вслух Джиордино.
— Шутка жить не помешает, — сказал Ганн. Закончив фиксацию одной из внешних камер, Ганн нажал на кнопку. В мгновение за стеклом иллюминатора блеснула ярчайшая вспышка, в свете которой, как на фотоснимке, вдруг обозначились мириады крупиц океанского планктона, висевшего на этой глубине как своего рода водная пыль.
Еще через сорок минут «Си-Слаг» опустилась на очередные десять тысяч футов. Питт связался с кораблем сопровождения «Модок» и сообщил давление и температуру воды за бортом. Температура составляла тридцать пять градусов.
На этих глубинах не слишком много встречалось живности, и потому подводники с таким интересом прилипли к иллюминатору, когда из толщи воды вдруг соткался и уставился на них снаружи маленький, неприятного вида, морской черт. Крошечный светлый шарик, росший из головы морского черта, светился, как одинокий маяк.
На глубине в двенадцать тысяч триста семьдесят пять футов наконец они смогли увидеть дно. Было такое странное чувство, словно субмарина в какой-то момент прекратила спуск и океанский ландшафт тогда двинулся ей навстречу.
Питт привел в действие тяговые двигатели и таким образом выровнял субмарину сообразно наклону дна. Остановив погружение, он двинул лодку вдоль поверхности, которая в этом районе была покрыта неяркой красноватого отлива глиной, похожей на выцветший ковер.
Океанскую неподвижную тишину наполнил звук работающих на «Си-Слаг» электромоторов. Сначала Питту было непросто адаптироваться к донному рельефу, где за подъемами следовали провалы, а весь ландшафт как бы копировал водную поверхность. Океанское дно напоминало двухмерную, плоскостную картину: ничто не указывало на наличие третьего измерения. Насколько хватало мощности прожекторов, тянулась одна только разноокрашенная плоскость.
Никакой жизни в иллюминатор нельзя было увидеть. Хотя внимательный наблюдатель без труда замечал ее признаки, указывающие, что и здесь есть жизнь. По всему обозримому участку дна зигзагами, каракулями и вообще черт знает как расходились следы, оставленные здешними обитателями. Могло показаться, что эти следы оставлены недавно, только что, однако в таких вопросах взгляду доверять было ни в коем случае нельзя. Море обманчиво, океан обманчив вдвойне. Тем более на таких глубинах. Следы, оставленные глубоководными морскими пауками, морскими огурцами и звездами в равной степени могли выглядеть свеженькими независимо от того, были ли оставлены только что или сотни лет тому назад. Специфика отложений на таких глубинах заключается в том, что при незначительности флоры и фауны за тысячу лет не всегда скапливается какой-нибудь сантиметр остаточного грунта, образуемый умершими организмами.
— Смотри, какая тут красавица! — сказал Джиордино, указывая пальцем.
Питт проследил за рукой коллеги и разглядел в толще воды некое странное черно-синее существо, этакий гибрид цветка и осьминога. У него были восемь своего рода щупальцев, напоминавших перепончатые лапы утки. Двумя огромными глазищами, которые составляли едва не треть всего тела, существо уставилось на «Си-Слаг» идиотическим тяжелым взглядом.
— Эта штуковина называется глубоководным вампиром, — голосом конферансье объявил Ганн.
— Спроси, она родом случайно не из Трансильвании, — Джиордино усмехнулся собственной, как ему представлялось, шутке.
— Честно говоря, — сказал ему Питт, — эта штука за стеклом очень напоминает твою подружку.
— Ту, которая плоская, как селедка, что ли? — уточнил Ганн.
— Ты ее тоже видел?
— Если уж завидно, так хоть не показывайте вида, — огрызнулся Джиордино. — Она от меня без ума, ее папаша торгует спиртным.
— Чем торгует-то?! — с явной издевкой сказал Питт. — «Олд Кресспул бурбон», джином «Аттила» водкой «Тихуана»… Кто-нибудь о таких сортах слышал?
К явной радости коллег Джиордино попытался оправ. дать своего потенциального родственника, что лишь привело к граду шуток, шуточек и потокам ерничанья. Подтрунивая над Джиордино, подводники не заметили как пролетел час, затем другой, третий… Не только и даже не столько причиной был насмешливый характер Ганна или Питта — сработали подсознательные механизмы, заставляющие людей использовать разговоры и шутки для того, чтобы справляться с чудовищной монотонностью работы на глубине. В отличие от того, что пишут в книжках про затонувшие корабли и искателей кладов, в отличие от того, что показывают в фильмах про подводные поисковые операции, работа, связанная с исследованием больших глубин, отличалась чертовской изнурительностью и была очень и очень монотонной. Добавьте к этому дискомфорт, возникающий от необходимости все время сидеть, согнувшись в три погибели, добавьте сюда же высокую влажность воздуха и более чем прохладную температуру на борту — и вы получите слагаемые не только возможных ошибок в работе подводников, но слагаемые просчетов, которые могут оказаться дорогостоящими и даже фатальными.
Питт не убирал рук с рычагов управления. Ему все время приходилось быть начеку, следить, чтобы лодка двигалась на высоте четырех футов над поверхностью дна. Внимание Джиордино было приковано к системам жизнеобеспечения. Ганн следил за показаниями магнитометра и вслушивался в сигналы сонара, прощупывавшего слепое пространство вокруг лодки.
Все прежние споры, предложения, проекты и гипотезы остались над водой. Теперь успех экспедиции целиком зависел от терпения подводников, их настойчивости, помноженных на врожденный оптимизм и любовь к неизвестному, которая во все времена двигала искателей сокровищ.
— Прямо по курсу что-то похожее на скалу, — объявил Питт.
Джиордино приблизил лицо к иллюминатору.
— Прямо из грязи скала вырастает. Я всегда хотел узнать, откуда на дне появляются скалы, вроде этой?
— Может, с какого-нибудь парусника в прошлые века балласт сбросили?
— Или с айсберга какого-нибудь камни насыпались… — раздумчиво сказал Ганн. — Мало кто знает, что почти все айсберги несут множество камней, осколков горных пород, а когда лед тает, все, условно говоря, содержимое вываливается в океан…
— Эй, вы… — прервал сам себя Ганн и даже рукой досадливо махнул, как будто не он сам, а кто-нибудь еще разговаривал в эту секунду. — Слышу отчетливый сигнал сонара… Вот, и на магнитомере стрелка поползла… Смотрите!!!
— Направление? — спросил Питт.
— Прямо по курсу, один-три-семь.
— Один-три-семь, принял, — четко отреагировал Питт. Он плавно пустил свою «Си-Слаг» в спокойно уводящий с курса вираж, словно то была не подводная лодка, а спортивный самолет. Субмарина легла на новую траекторию.
Джиордино изо всех сил тянул шею, пытаясь через плечо Питта заглянуть в круглый экран сонарскопа, на котором появлялись и гасли концентрические круги. Появлявшаяся и мягко пульсировавшая на экране яркая точка означала, что за пределами видимости, на расстоянии трехсот ярдов от лодки находится какой-то твердый объект.
— Только не радуйтесь раньше времени, — успокоил Ганн своих коллег. — Это может быть что угодно, только не «Титаник». Судя по импульсу, объект не очень велик.
— Как бы ты его сейчас оценил?
— Трудно сказать… Не больше двадцати — двадцати пяти футов длиной… Это может быть все что угодно, еще Раз говорю.
— Может, это один из паровых котлов «Титаника»? — встрял в разговор Питт. — Здесь этих котлов должно быть до чертиков…
— Умный како-ой… — протянул Ганн, хотя, судя по выражению лица, он подумал о том же самом. — Возьми с полки пирожок и садись на место. У меня еще одна аналогичная цель, направление по курсу один-один-пять… И еще один, направление один-шесть-ноль… По-следний в длину около семидесяти футов.
— Может, одна из дымовых труб «Титаника»? — подсказал Питт.
— Боже! — воскликнул Ганн, сделав такое движение словно собирался с головой забраться в сонарскоп. — Вы только поглядите, тут настоящая свалка металлолома!!!
Внезапно из мутной темноты по ту сторону иллюминатора проступили очертания круглого объекта, вокруг которого при направленном свете мощного прожектора появилось что-то наподобие венчика или ореола. Объект напоминал богатое, основательно сработанное надгробие. Вскоре три пары взволнованных глаз, прилипшие к стеклу иллюминатора, смогли различить решетку топки большого котла, множество рядов аккуратных заклепок вдоль металлических швов скрепления, острые большие заусенцы того, что в прошлом представляло собой систему отводных труб.
— Живи вы в то время, вот бы попыхтели, работая истопниками на таких вот котлах! — восхищенно прошептал Джиордино. — Это сколько же нужно было топлива, чтобы загрузить такую вот штуку?!
— На сонаре еще один котел, по курсу… Нет, погодите! Сигнал сильнее! Показания длины объекта: сто футов… двести футов… триста…
— Господи, сделай так, чтобы это оказался «Титаник», — подняв глаза к потолку, внятно сказал Питт.
— Пятьсот, — с округлившимися глазами произнес Ганн. — Семьсот… восемьсот футов. Мы нашли его! Мы нашли его!
— Курс? — скомандовал Питт и почувствовал, что во рту его сухо, как в печке.
— По ходу ноль-девять-семь, — ответил Ганн таким тихим шепотом, что Питт не столько услышал, как угадал по артикуляции названные координаты.
Следующие несколько минут, пока «Си-Слаг» двигалась к цели, подводники сохраняли гробовое молчание. Их лица были бледны и напряжены, в глазах явственно прочитывалось предвкушение победы.
У Питта до боли колотилось сердце, в желудке возникло ощущение, словно он проглотил утюг. Болели буквально все внутренности. Он поймал себя на мысли, что допустил слишком опасное приближение ко дну и что лодка может буквально процарапать корпусом песчаный подводный бархан. Едва различимым нажатием на рычаги он мягко приподнял субмарину и чуть подался корпусом вперед, чтобы лучше видеть происходящее за иллюминатором. Что же за столько времени сделалось с «Титаником»? Неужели корпус судна прогнил насквозь, и лайнер превратился в груду ржавого и неподъемного железа?! Внезапно глаза различили огромную тень, выступившую из океанской жуткой темноты.
— Боже Праведный, — с благоговением и ужасом в голосе произнес Джиордино, — это же… он…
Когда расстояние сократилось до пятидесяти футов, Питт резко убавил обороты двигателей и развернул субмарину таким образом, чтобы «Си-Слаг» двигалась курсом, Параллельным ватерлинии затонувшего гиганта. Уже сам по себе внешний вид корабля приводил в трепет подводников. Даже пролежав без малого восемьдесят лет на дне, затонувший лайнер выглядел на удивление неплохо. Ржавчина почти не источила корпус корабля. Золотая кайма, идущая вдоль всего корпуса, мягко сверкнула в сильных лучах прожектора. Питт чуть приподнял субмарину. Через иллюминатор был виден восьмитонный стационарный якорь. Подлодка прошла еще несколько футов, и все трое подводников увидели золотые буквы футов трех высотой, из которых складывалось гордое название «ТИТАНИК».
Питт чувствовал легкое головокружение. Он поднял трубку переговорного телефона и надавил на кнопку «связь».
— «Модок»… «Модок»… Говорит «Си-Слаг», как слышите?
Без промедления раздался голос оператора:
— «Си-Слаг», говорит «Модок», прием. Питт подрегулировал тумблер тона, чтобы несколько уменьшить фоновый треск.
— «Модок», передайте в Агентство, что нами обнаружен «Большой-Т». Повторяю, нами обнаружен «Большой-Т». Глубина двенадцать тысяч триста сорок футов. Время одиннадцать-сорок две. Как поняли?
— Одиннадцать-сорок две… — как эхо откликнулся Джиордино. — На две минуты ошибся…
«Титаник» лежал, погруженный в безмолвие черной глубины и торжественную спокойную скорбь. Повсюду на корпусе корабля были видны следы давней трагедии Рваная огромная рана от столкновения с айсбергом тянулась по правому борту до самой котельной № 5, почти триста футов. Загибающиеся наружу острые края в носовой части корпуса обозначали пробоины, полученные в момент, когда сорвавшиеся со своих мест паровые котлы разом устремились из чрева раненого судна, обгоняя друг друга и круша на своем пути оборудование людей, переборки и грузы.
«Титаник» лежал, тяжело навалившись на дно, немного накренившись на левый борт. Полубак судна был обращен на юг, словно лайнер еще не вполне смирился со своей участью и надеялся при благоприятном стечении обстоятельств выбраться на поверхность и доставить грузы, пассажиров и команду в тот самый порт, увидеть который «Титанику» так и не довелось. Лучи прожекторов «Си-Слаг» метались по надстройке лайнера, порождая стремительные контурные тени, которые казались суетливыми подводными привидениями. Бойницы корабельных иллюминаторов, частью разбитые или раскрытые, частью уцелевшие, ровными рядами шли вдоль корпуса гиганта. Теперь, после того, как третья дымовая труба черт знает куда подевалась, вторая труба оторвалась, когда лайнер опускался на дно, а труба № 4 лежала поперек палубы, внешний вид «Титаника» был вполне современным. Исключая вырванные с корнем металлические трубы коммуникаций, переплетенные, как змеиный клубок, на той самой палубе, где прежде были прикреплены спасательные шлюпки, лишь несколько килекторых вентиляторов застыли немыми стражами, охраняя безлюдные трапы, палубы и переходы.
В облике «Титаника» проглядывала чудовищная красота. Подводники, разглядывая корабль, мысленно представляли себе те дни, когда в обеденных залах и салонах пылал электрический свет, когда палубы и помещения «Титаника» наполняли сотни праздных, в легком опьянении, беззаботных пассажиров: они мысленным взором оглядывали полки корабельной библиотеки, где на стеллажах ровными рядами выстроились новенькие книги, проникали в роскошно декорированные курительные комнаты, где под потолком плавали клубы ароматного табачного дыма… Подводники как будто даже слышали, как в танцевальном салоне оркестр «Титаника» лихо наяривал мелодию популярного в начале века направления «рэгтайм»… Пассажиры некогда дефилировали по просторным палубам корабля; знаменитые, состоятельные мужчины в строгих вечерних костюмах, необыкновенной красоты женщины в легких цветных платьях до колена, по тогдашней моде; тут же гуляли и няньки со своими подопечными, и у каждого малыша — в руке любимая игрушка, без которой не обходилась никакая прогулка… В первом классе «Титаника» ехали Асторы, Гугенхеймы, Штраусы и другие представители столь же хорошо известных, богатейших, влиятельных семейств. Каюты второго класса занимали школьные учителя, священники, студенты, писатели, люди среднего достатка. Эмигранты, ирландские фермеры с семьями, плотники, булочники, портные, шахтеры из крошечных городов Швеции, России, Греции — кого только не было на судне, всякому находилось место. Одна только команда насчитывала девять тысяч человек — от старших офицеров до инженеров, уборщиков и мальчиков-лифтеров.
Невероятное богатство лежало сейчас на океанском дне, распиханное по каютам, трюмам и сейфам корабля. Интересно, что сделалось за столько лет с бассейнами, кортами для тенниса и сквэша, турецкими банями и всем прочим, некогда составлявшим гордость лайнера? Неужели же в гостиной еще свисают с кронштейнов остатки некогда сказочно красивых штор? А что случилось с бронзовыми, некогда стоявшими около центрального трапа огромными часами? А как-то сейчас выглядят элегантные хрустальные люстры «Кафе Паризьен»? Неужели еще осталось что-нибудь от изящных лепных потолков в столовой первого класса? И вообще, не прогуливается ли тень покойного Эдварда Дж. Смита, капитана «Титаника», меж тенями, которые в прожекторном ослеплении отбрасывали сейчас трапы, надстройки и мостки?! Интересно, какие тайны будут раскрыты, если когда-нибудь лайнер увидит свет Божий?
Установленные на видеокамерах яркие лампы подсветки беспрерывно горели, а курсирующая возле «Титаника» казавшаяся по сравнению с гигантом-лайнером маленькой и как будто игрушечной «Си-Слаг» все записывала и записывала на пленку никем прежде не виденное подводное чудо.
Над верхней палубой «Титаника» медленно проплыла большая, футов двух длиной, узкохвостая, с огромными глазами и тупой мощной головой рыбина. Ни свет субмарины, ни сама подлодка решительно не показались океанской обитательнице интересными.
Участникам поисковой экспедиции казалось, что с момента обнаружения «Титаника» прошли уже многие часы.
Вид за иллюминаторами был настолько фантастическим, что подводники все продолжали и продолжали кружить возле корабля, Бог знает в который раз выписывая эллиптическую траекторию вокруг судна. Наконец «Си-Слаг» поднялась над палубой первого класса, сбросила капсулу, в которой находился радиомаяк. Посылаемые прибором импульсы в диапазоне малых частот сделают элементарным поиски корабля для всякого, кто настроится на соответствующую волну.
Субмарина оторвалась наконец от «Титаника» и, сделав спиралеобразный разгон, плавно устремилась вверх. Прожекторы подлодки потухли, так что она слилась с темнотой бездвижного океана.
И вновь, как и все эти годы, «Титаник» остался один, если не считать нескольких мягко фосфоресцирующих существ, которые каким-то образом умудрялись существовать в холоде, темноте, при чудовищном давлении больших глубин. Скоро сюда придут другие подлодки, и «Титаник» почувствует, как множество людей начнут нарушать многолетний покой привыкшего к одиночеству судна. Это напомнит кораблю те дни, когда в доках фирмы «Харланд энд Волфф» около Белфаста множество людей трудились над медленно рождавшимся лайнером.
Может быть, о, вполне может быть, «Титанику» еще и будет суждено узнать радостное волнение первого захода в иностранный порт.
Спокойным заученным движением Генеральный Секретарь ЦК КПСС Георгий Антонов зажег трубку, несколько раз пыхнул табачным дымом, затем молча оглядел собравшихся за большим, красного дерева, столом заседаний.
По правую руку от Генерального сидел начальник советской военно-морской разведки адмирал Борис Слоюк, чуть поодаль — помощник Слоюка капитан Превлов.
Напротив них, по левую от Генерального Секретаря руку, восседали начальник секретного отдела КГБ по работе за пределами России Владимир Полевой и Василий Тилевич, начальник службы безопасности, маршал Советского тайного фронта.
Антонов без околичностей сказал:
— Судя по всему, американцы намерены поднять «Титаник» со дна океана. — Он перебрал разложенные на столе бумаги и через несколько секунд продолжил: — Они сконцентрировали такие силы, что это впечатляет. Два корабля сопровождения, три плавбазы, четыре глубоководных субмарины. — Антонов посмотрел на адмирала Слоюка и капитана Превлова. — В районе проведения работ у нас есть кто-нибудь?
Превлов внушительно кивнул.
— Там наше океанографическое научно-исследовательское судно «Михаил Курков» под командой капитана Ивана Пароткина.
— Знаю Пароткина, — сказал Слоюк. — Хороший моряк.
— Не перестаю задаваться вопросом, зачем именно американцам понадобилось тратить сотни миллионов долларов на поднятие ржавого корабля, который потонул семьдесят шесть лет назад. Спрашиваю себя и не моту ответить. Для столь дорогостоящей операции должны быть веские причины, — сказал Антонов.
— У них имеются более чем веские причины, — тотчас же вступил адмирал Слоюк. — И это такие причины, которые могут поставить под угрозу всю нашу систему безопасности. — Он кивнул Превлову, и капитан, ожидавший разрешения, передал несколько красных папок Антонову и всем собравшимся. На каждой папке было написано «Сицилианский проект». — Именно поэтому я предложил всем собраться и обсудить наши дальнейшие действия. Дело в том, что мои агенты сумели напасть на след новой секретной американской системы обеспечения безопасности воздушного пространства. Ознакомившись с нашими материалами, вы будете неприятно удивлены, а может, и потрясены.
Антонов, а за ним и все остальные раскрыли переданные им фолдеры и углубились в чтение. Минут пять-шесть Генеральный Секретарь внимательно читал материалы, изредка поднимая глаза в направлении Слоюка. На лице Антонова отображался самый широкий эмоциональный спектр, от удивления до возмущения и недоумения. Прочитав документы, Антонов поднял голову. Лицо его сделалось строгим, неподвижным.
— Немыслимо, адмирал. Просто-таки немыслимо, даже в голове не укладывается.
— А как по-вашему, — спросил адмирала маршал Тилевич, — насколько осуществима такого рода оборонительная система?
— С тем же самым вопросом я обращался к пяти наиболее компетентным специалистам, и все они подтвердили, что теоретически, в случае, если будет создан достаточно мощный блок питания, эта система может быть реализована.
— И на этом основании вы полагаете, что в трюмах «Титаника» как раз и находится некий материал для создания блока питания? Я правильно понимаю? — уточнил Тилевич.
— Не просто полагаем, мы абсолютно уверены в этом, товарищ маршал. Как отмечено в рапорте, который вы только что прочитали, для завершения «Сицилианского проекта», а именно — для создания сверхмощного блока питания, американцам требуется очень редко встречаемый на земле элемент — бизаний. Мы имеем подтверждение того факта, что единственное на планете месторождение бизания находилось в России. Семьдесят шесть лет назад американцы разработали это уникальное месторождение и всю собранную бизаниевую руду попросту похитили. Украли, проще говоря. У нас украли. Они погрузили добытое на корабль, но тут удача от них отвернулась, поскольку этим кораблем оказался «Титаник».
Антонов недоуменно покачал головой, подтверждая собственные слова о том, что такого рода истина не умещается в его сознании.
— Если все то, что изложено в вашем рапорте, адекватно действительной ситуации, то в самом скором времени американцы окажутся в состоянии завершить создание такой системы, которая сделает территорию Соединенных Штатов недосягаемой для наших межконтинентальных ракет. Наши ракеты, в случае конфликта, будут раздавлены так же легко, как мы давим комара.
Слоюк мрачным кивком головы подтвердил правоту только что прозвучавшего резюме.
— Боюсь, что все это вскоре может стать воплощенной реалией. Таковы перспективы.
Полевой подался в сторону собеседника, на лице начальника секретного отдела читался явный испуг.
— Насколько я понял, вы утверждаете в вашем рапорте, что все эти сведения добыты через высокопоставленного агента, который служит в министерстве обороны Соединенных Штатов.
— Совершенно верно, — с подобающим уважением к должности Полевого сказал Превлов. — Этот агент разуверился в американской так называемой демократии после того, как достоянием гласности сделалось Уотергейтское дело. Он стал сотрудничать с нашей службой и с тех самых пор снабжает меня всеми материалами, которые считает важными.
Антонов проницательно посмотрел на Превлова.
— Скажите, капитан, а сами вы — верите? Вы действительно, считаете, что проект подобного рода осуществим?
— Поднятие на поверхность лайнера?
— Именно, — Антонов кивнул. Превлов смело посмотрел в глаза Генерального Секретаря.
— Вы наверняка знаете о том, что в 1974 году Центральное разведывательное управление США сумело поднять с глубины семнадцать тысяч футов советскую ядерную подводную лодку, которая затонула неподалеку от Гавайских островов. Они, если не ошибаюсь, назвали тот свой проект «Дженнифер». Это, повторю, произошло в 1974 году. Это позволяет мне утверждать, что технически американцы в состоянии поднять затонувший «Титаник» и перетащить его в нью-йоркский порт. Так что, товарищ Генеральный Секретарь, что касается моего мнения, я уверен.
— Признаться, никак не могу разделить ваш проамериканский оптимизм, капитан, — сказал Полевой. — Субмарина это одно, а такое гигантское судно, как «Титаник» — это совсем другое, тут нельзя проводить параллели.
— Хочу сразу сказать, что в общих чертах я вполне согласен с капитаном Превловым, — решительным голосом сказал Слоюк. — У американцев есть противная особенность: если уж берутся за осуществление какого сложного проекта, то непременно доведут дело до конца.
— Допустим, а имеются ли какие-нибудь детали этого «Сицилианского проекта»? — спросил Полевой. — Поскольку нашему Комитету пока удалось лишь узнать о самом факте существования. Мы пока ничего, кроме названия, не можем сообщить о «Сицилианском проекте». Никаких цифр, никаких подробностей… Как мы можем быть уверены, что весь этот проект аутентичен? Вдруг все это — блеф, липа, которая американцам нужна как очередной козырь при обсуждении вопросов ограничения стратегических вооружений?! Тогда что?
Антонов уперся кулаками в стол.
— В данном случае американцы не блефуют. Об отношении американцев к политическому блефу мог бы рассказать покойный товарищ Хрущев, которому двадцать пять лет назад, во время так называемого Карибского кризиса был преподан один очень и очень хороший урок. И нам из этого урока надлежит сделать выводы. Мы никак не можем игнорировать возможность того, что, как только американцы извлекут бизаний из трюма затонувшего «Титаника», в распоряжении Соединенных Штатов окажется оборонительная система чудовищной потенции. — Он сделал паузу и несколько раз пыхнул трубкой. — Я предлагаю от разговоров о возможности и невозможности сразу перейти к вопросу: что в первую очередь нам предстоит сделать. Каковы должны быть первоочередные шаги?
— Нужно сделать все возможное для того, чтобы бизаний из трюма «Титаника» никоим образом не попал в руки американцев, — сказал маршал Тилевич.
Полевой побарабанил пальцами по папке с материалами «Сицилианского проекта».
— Саботировать, всеми возможными и невозможными способами нужно саботировать операцию по извлечению корабля. Другого пути я не вижу.
— Только все нужно будет сделать тихо, чтобы никакого, понимаешь, международного скандала. Уж что-что, попадать в дурацкое положение мы большие мастера, — решительно сказал Антонов. — Чтобы ни малейшего намека на военную акцию с нашей стороны. Я не хочу портить отношений с американцами только лишь потому, что их исследователи, их ученые и конструкторы оказались талантливее наших. Надеюсь, я внятно выразил свою мысль, товарищи.
— Но до тех пор, покуда мы не проникнем в район проведения спасательной операции, мы ничего не сумеем сделать, — продолжал гнуть в свою сторону Тилевич.
Полевой через стол посмотрел на сидевшего напротив него Слоюка.
— Вам что-нибудь известно о том, какие меры безопасности предприняли американцы? Они каким-нибудь образом пытаются закамуфлировать операцию или нет?
— Круглые сутки в том районе находится субмарина «Жюно». Это подлодка с ядерными ракетами, снабженная ядерным двигателем.
— Вы позволите высказать соображения? — с некоторыми даже унизительными, просительными нотками s голосе осведомился Превлов, и, не дожидаясь буквального разрешения, глядя на Генерального Секретаря, он сказал:
— Я должен довести до вашего сведения, что в некотором смысле нам уже удалось внедриться в район поисковых и спасательных работ.
— А поточнее? — попросил Антонов. — Не совсем вас понимаю…
Превлов бросил взгляд на адмирала: не захочет ли его шеф сам объяснить? Адмирал Слоюк едва заметным кивком дал понять капитану Превлову, что предпочтет выступить в роли слушателя.
— Дело в том, — начал Превлов, — что двое из числа подводников, занятых в проекте подъема «Титаника», это наши люди. Формально они причислены к НУМА, это американское Национальное агентство надводных и подводных коммуникаций. Оба наших агента — люди исключительного таланта. Вот уже два года, как они передают нам важнейшие сведения из числа тех, которые оказываются в распоряжении американских океанографов.
— Очень, просто очень хорошо! — сказал Антонов, хотя особенного удовлетворения в его голосе не чувствовалось. — Ваши люди умеют замечательно работать, адмирал. — Он перевел взгляд снова на капитана Превлова. — И насколько я вас понимаю, капитан, вы уже имеете некоторый план действий, не так ли?
— Да, товарищ Генеральный Секретарь.
Марганин ожидал своего шефа в служебном кабинете Превлова. Когда капитан возвратился, Марганин тотчас же отметил перемену. Впрочем, некоторая перемена бросилась также и в глаза Превлову: еще несколько часов назад он оставил у себя в кабинете совсем иного Марганина — простецки выглядевшего, недалекого холуя, каковых немало развелось в армии. Теперь же Превлов видел перед собой строгого, уверенного в себе, скорее даже самоуверенного лейтенанта, мало походившего ms прежнего Марганина. Перемена главным образом отразилась в выражении глаз. Теперь это были глаза человека, знающего в жизни, что почем.
— Как встреча? — спросил Марганин, даже не потрудившись при виде непосредственного начальника привстать.
— Я так тебе скажу. Надеюсь дожить до того дня, когда ты будешь обращаться ко мне словами «товарищ адмирал». После сегодняшней встречи для такой надежды появились дополнительные основания.
— Ваш интеллект дает все основания надеяться, равно как и ваши организаторские таланты, — холодно заметил Марганин.
Подобная манера разговаривать несколько сбила Превлова с толку. Лицо капитана побелело от гнева. Когда он заговорил, в голосе не было абсолютно никаких эмоций, как будто вместо него говорил автомат:
— Почему ты позволяешь себе так разговаривать, а?
— А почему бы мне не позволить себе так разговаривать? Ведь у Генерального вы наверняка сказали, что благодаря вашим каналам информации вам удалось раскусить суть «Сицилианского проекта», равно как и действительный смысл операции по поднятию «Титаника» на поверхность, так ведь? Можете не отвечать, я и сам знаю, что все происходило именно так. А ведь все это сделалось известным лишь благодаря мне. Я нисколько не сомневаюсь, что вы также выложили Генеральному Секретарю вашу замечательную идею, как именно вырвать бизаний у американцев. Не так, что ли? Опять же, украдено у меня. Иначе говоря, вы просто грязный вор, капитан!
— Довольно! — гаркнул Превлов. Внезапно он ощутил прилив сил, успокоился, взял полностью себя в руки, сделавшись тонким психологом и прежним профессионалом от разведки. — За вашу грубость, допущенную в отношении старшего по званию, вы будете наказаны, — проговорил он с видимым удовольствием. — Прежде, чем закончится месяц, я позабочусь, чтобы тебе было плохо, точнее говоря, чтобы тебе было чудовищно плохо. Это будет, поверь, хуже тысячи смертей. Такого ты
Марганин ничего не ответил. Он по-прежнему спокойно смотрел на капитана, и губы его сложились в тонкую нехорошую улыбочку…
От улыбочки веяло могильным холодом.
— Я думаю, что хватит с нас секретности, — сказал Сигрем, опустив газету на рабочий стол Сэндекера. — Это утренняя газета. Четверть часа тому назад я купил ее на углу.
Сэндекер развернул газету и прежде всего взглянул на Дату, затем пробежал глазами первую страницу. Более и искать не потребовалось — все было тут, на первой же полосе.
Он прочитал вслух:
— "НУМА поднимает «Титаник»… По крайней мере, можно приостановить, мягко говоря, весь наш спектакль. Мне ведь и самому чертовски надоело притворяться, что ж думаете?.. «Многомиллионный проект с целью вызволить с океанского дна недоброй памяти лайнер…» По меньшей мере, такие статьи хоть читать-то интересно. «Как стало известно из хорошо информированных источников, Национальное агентство надводных и подводных коммуникаций предпринимает операцию, цель которой — поднятие „Титаника“ на поверхность. „Титаник“ столкнулся с айсбергом в центре Атлантического океана 15 апреля 1912 года. В результате трагедии погибли и пропали без вести более полутора тысяч человек. Операция по поднятию лайнера оказалась возможной благодаря новой, более совершенной технике, которая поступила в распоряжение НУМА. За всю историю человечества еще никогда специалисты не отваживались предпринять столь дорогостоящую и, главное, столь технически сложную операцию. В случае удачи это будет самый ценный клад, когда-либо извлеченный учеными…»
— «Охота за сокровищами, которые оценивают в сотни миллионов долларов», — прочитал Сигрем название другой статьи и нехорошо усмехнулся. — Это название особенно должно понравиться Президенту.
— Смотрите-ка, — удивленно воскликнул Сэндекер, пролистнув несколько газетных полос, — даже мое фото напечатали! А снимок-то какой похабный… Наверняка этот снимок газетчики нашли у себя в архиве. Тут я на пять-шесть лет моложе, но снимок все равно паршивый.
— И надо же выбрать такое время! Хуже и не придумаешь, — сказал Сигрем. — Еще бы три недели, всего-навсего… Я разговаривал с Питтом, он сказал, что недели через три попытается поднять «Титаник».
— Ну, вы не очень-то раскатывайте губы, Сигрем. Питт сказал; Питт это еще не последняя инстанция. А кроме того, Питт со своими людьми работают возле «Титаника» уже добрых девять месяцев. Атлантика на них как будто и впрямь ополчилась. Девять месяцев непрестанной борьбы с океаном, девять месяцев противостояния зимним штормам, которые гробят оборудование, выводят из строя технику. Больше того, скажу вам, мне кажется просто чудом уже и то, что Питту и его людям удалось сделать за сравнительно короткое время. А сколько еще предстоит сделать… Там у них тысяча и одна неувязка, вы себе не представляете! Существует, скажем, опасность того, что при падении на океанское дно в корпусе появились принципиальные повреждения. Невооруженным глазом они не видны, а поднимут корабль на поверхность, тут-то он и треснет пополам… Или другой вариант: корпус настолько за эти годы врос в дно, что грунт не выпустит «Титаника». Тоже, если вдуматься, вариант… Так что, на вашем месте, Сигрем, я бы не раскатывал губы до тех самых пор, покуда корабль находится за пределами нью-йоркского порта. Как только «Титаник» поравняется со Статуей Свободы — тогда другое дело…
Сигрем выглядел обиженным. Адмирал, заметив выражение лица собеседника, ухмыльнулся и протянул Сигрему сигару, которая была, однако, отклонена.
— Хотя, с другой стороны, — более дружелюбным тоном сказал Сэндекер, — может всякое случиться. Не особенно удивлюсь, если нам удастся вытащить «Титаник» с первого же раза и при этом без всяких проблем. И такое иногда случается.
— Знаете, адмирал, что мне в вас нравится? Это ваш чудовищный оптимизм. Такое впечатление, что у вас имеется некий скрытый выключатель. Включили — вы оптимист, и вас очень приятно слушать, и оптимистические прогнозы у вас звучат аргументированно и в этом смысле — убедительно. Выключили — и вы тотчас же делаетесь пессимистом — и вас невыносимо слушать, а все пессимистические прогнозы оказываются не менее убедительными. Чертовщина какая-то…
— Видите ли, за свою жизнь я приучил себя всегда быть готовым к плохим известиям. Когда они приходят, не так больно…
Сигрем на это предпочел не отвечать. Некоторое время он молчал, наконец сказал:
— Мы с вами будем беспокоиться о конечном исходе, когда «Титаник» начнут поднимать на поверхность. Сейчас же, по-моему, следует побеспокоиться о том, как Дальше общаться с газетчиками. Что вы можете посоветовать?
— Все очень просто, — сказал Сэндекер, — мы поступим в точности так, как ведет себя прожженный политик, когда перед ним журналисты выкладывают материалы, разоблачающие истинное лицо этого самого политика.
— А именно? — поинтересовался Сигрем.
— Все предельно просто. Такой политик созывает пресс-конференцию.
— Вы полагаете…
— Я уверен, что нам следует поступить так же.
— Но это ведь самоубийство. Если только общественность, а главное — если Конгресс только узнает, что мы с вами потратили без малого три четверти миллиарда долларов на проект подъема «Титаника», они же нас сожрут с потрохами, Сэндекер. Вы подумали об этом?!
— Отчего же… И не только подумал, но пришел к выводу, что с журналистами следует играть примерно так же, как плут играет в покер. Для начала мы объявим, что сумма, израсходованная на проект, не семьсот пятьдесят миллионов, а вдвое меньше. Кто сможет проверить? В настоящее время никто не сможет добраться до подлинных цифр.
— Извините, только мне подобные игры не по душе, — признался Сигрем. — Когда заходит речь о том, чтобы как следует потрясти кого-нибудь на пресс-конференции, эти вашингтонские газетчики оказываются прямо-таки кудесниками. Им только дай волю… Они всех нас как индейку в День Благодарения: раз — и готово, извольте кушать!
— Говоря о пресс-конференции, я вовсе не хотел сказать, что согласен грудью встретить этих писак, — раздумчиво произнес Сэндекер.
— И я не согласен. Вообще меня в этом всем как бы и нет вовсе, надеюсь, вы не забыли, Сэндекер? Я тут как бы и вовсе не существую. А стало быть — кто тогда?
— Да есть тут у меня одна кандидатура… Человек, который знает о проекте много меньше нашего. Однако у него репутация большущего специалиста по затонувшим кораблям, и газетчики вынуждены будут относиться к нему крайне уважительно.
— И где это, интересно узнать, вы найдете такой образец добродетели?
— Мне чертовски приятно, что вы сейчас употребили именно это слово — «добродетель», — без улыбки сказал Сэндекер. — Дело в том, что, говоря о своем плане, я имел в виду вашу супругу.
Дана Сигрем выглядела очень уверенной. Стоя возле модернизированного аналоя, как это стало принято при организации пресс-конференций, она ловко парировала один за другим десятки разнообразнейших вопросов, которые, как из рога изобилия, сыпались от корреспондентов, пришедших в этот час в один из залов НУМА. Она беспрерывно улыбалась. Вид у нее был такой, словно она чувствовала себя на седьмом небе и рассчитывала там оставаться в ближайшем будущем. Дана была одета в терракотовую свободную юбку с бахромой и элегантный подчеркивающий грудь джемпер с глубоким коническим вырезом. Изящное ожерелье из красного дерева подчеркивало свежий цвет кожи. Дана была высокой, стройной, очень привлекательной, так что даже самые записные наглецы из числа журналистов вынуждены были соблюдать некоторое подобие приличия.
Крашеная блондинка в левой части зала поднялась со своего места и, взмахнув рукой, чтобы привлечь внимание Даны, осведомилась:
— Доктор Сигрем, если не ошибаюсь? Дана грациозно кивнула.
— Доктор Сигрем, читатели моей газеты, — а я представляю «Чикаго Дейли», — хотели бы знать, что именно движет правительством, которое согласилось потратить миллионы долларов только лишь для того, чтобы поднять из океана старый ржавый корабль. Почему бы эти самые деньги не направить в те области, где постоянно не хватает средств — на помощь безработным, или, допустим, на реконструкцию городского жилого фонда?
— Буду рада объяснить вашим уважаемым читателям положение дел, — сказала Дана. — Начну с того, что поднятие «Титаника» — это все что угодно, только не бессмысленная трата денег налогоплательщиков. Двести девяносто миллионов долларов, выделенные из бюджета, оказались для нас столь значительной суммой, а расходы сказались по ряду причин настолько небольшими, что мы, Бог даст, не используем всех этих денег. Кроме того, наши специалисты ведут работы со значительным опережением разработанного графика.
— Вы хотите сказать, что названная вами сумма невелика, так что ли?!
— Да, я хочу сказать и я говорю, что выделенная нам сумма сравнительно невелика, если вы примете в расчет будущую отдачу от этого проекта. Сейчас упускается из виду тот немаловажный факт, что «Титаник» — это истинный склад, доверху набитый драгоценностями. По предварительным подсчетам, одних только ювелирных изделий и ценных металлов там миллионов на триста, и это еще самые скромные цифры. О наиболее смелых прогнозах я пока умолчу. Поднимем корабль, подсчитаем — тогда и поговорим. Для примера скажу, что нашим специалистам известна, допустим, такая каюта, в которой драгоценностей минимум на четверть миллиона долларов. Но это, впрочем, так, к слову… Немалую ценность представляют корабельные фитинги, оборудование, равно как и могущие сохраниться элементы интерьера. Коллекционеры с радостью согласятся платить от полутысячи до тысячи долларов за каждую чашку или рюмку, поскольку речь идет о чашках и рюмках с «Титаника». Так что, уважаемые леди и джентльмены, в случае с поднятием «Титаника» мы имеем отнюдь не один из тех федеральных проектов, которые лишь пожирают, прошу прощения за некоторую резкость, деньги наших налогоплательщиков и ничего не дают взамен. После поднятия корабля на поверхность мы опубликуем цифры доходов и, кроме того, опубликуем перечень обнаруженных ценнейших предметов начала века. Я пока совсем не говорю о научном значении предпринятого эксперимента и о той информации, которую получат, исследуя лайнер, специалисты в области кораблестроения, морских технологий…
— Доктор Сигрем? — обратился к ней высокий журналист со следами оспы на лице; он поднялся из самого дальнего от Даны ряда. — К сожалению, не все, здесь присутствующие, смогли ознакомиться с розданным пресс-релизом. Я бы очень вас попросил в нескольких словах пояснить механику подъемных работ. Как именно будет поднят «Титаник»?
— Я рада, что вы задали этот вопрос, — Дана непринужденно улыбнулась. — Извините за банальность, но ваш вопрос, сэр, представляет удобный повод для демонстрации слайдов, которые помогут пояснить многие неясности, так или иначе связанные с осуществлением проекта. — Она на полшага отступила от микрофона и, обратившись за кулисы, попросила: — Пожалуйста, свет…
Освещение в зале было выключено, и на экран, занимающий значительную часть торцевой стены за спиной Даны, оказался спроецирован первый из серии заранее приготовленных слайдов.
— Для начала мне бы хотелось вам показать около восьмидесяти слайдов, на которых запечатлен «Титаник» в том виде, в каком он пребывает по сей момент. К счастью, корабль сел на дно в таком же самом положении, как и плавал, то есть, рубкой вверх. И не просто палубой вверх, а — что более важно — лайнер сел на грунт таким образом, что огромная пробоина, полученная в результате столкновения корабля с айсбергом, а также пробоины от падения сорвавшихся со своих мест паровых котлов могут быть заделаны без особенных усилий.
— Скажите, а как именно можно заделать столь большие пробоины, да еще под водой, да еще на столь большой глубине?
Негромко щелкнул аппарат, и вместо прежней на экране возникла новая картина: мужчина, в руках у которого находилась некая бесформенная масса, по виду напоминавшая мягкий пластик.
— Прежде чем ответить на последний из прозвучавших тут сейчас вопросов, я вам скажу, что на этом слайде вы видите доктора Амоса Стэнфорда, который демонстрирует изобретенное им вещество. Он назвал свое детище ветстил, мокрая сталь. Как и следует из содержащейся в названии подсказки, ветстил, который на воздухе может принимать любую форму и вообще легко деформируется, при погружении в воду буквально через полторы минуты затвердевает, приобретая характеристики хороших сортов стали. Это вещество может быть использовано для заделывания пробоин в металлических поверхностях, притом, что весьма важно, сам ветстил оказывается не менее прочен, чем сварной шов.
После этих слов Даны в полутьме зала из конца в конец пробежал удивленный шепоток журналистов.
— Алюминиевые цистерны с ветстилом, большие шары диаметром около десяти футов, сейчас опущены на дно, образуя как бы увеличенный абрис «Титаника», — продолжала Дана. — Сконструированы эти цистерны таким образом, что субмарина может через специальный соединительный узел состыковаться с емкостью. Это внешне похоже на стыковку космического корабля и орбитальной станции. В состыкованном состоянии подлодка, фактически несущая на себе цистерну с ветстилом, следует в район конкретных работ, где ветстил через определенную насадку, которая опять-таки несколько напоминает сопло, выстреливают в нужное место. И таким вот образом происходит заделывание той гигантской дыры, что пока еще зияет в корпусе «Титаника».
— А как именно выстреливается из емкости этот ваш ветстил?
— Вопрос понятен. Я вам проиллюстрирую на бытовом примере. Когда вы сдавливаете тюбик зубной пасты, содержимое выходит наружу, правильно? Практически то же самое происходит и в нашем случае. На больших глубинах, как вы знаете, огромное давление. Оно сплющивает алюминиевую цистерну, вынуждая ветстил устремляться к насадке. А там встроена специальная заслонка. Открываем эту заслонку — и ветстил вырывается наружу.
Дана сделала знак, и на экране возникло новое изображение.
— Сейчас вы видите небольшой фрагмент рисунка, на котором изображен район проведения работ. На поверхности — это плавбазы, где находится все необходимое. Ниже изображен лежащий на дне «Титаник». Вокруг него подлодки, ведущие подготовительные работы. В операцию по спасению лайнера вовлечены четыре управляемых субмарины. Одна из них «Сапфо-1», та самая лодка, которая, если вы помните, исследовала некоторое время назад Лорелею, наверняка известное вам глубоководное течение в Атлантике. «Сапфо-1» занята латанием дыр в корпусе корабля. Ей нужно заделать трещину в правом борту, полученную при столкновении лайнера с айсбергом, и повреждения в носовой части паровых котлов, которые, как вы знаете, вывалились при аварии из корпуса и тем самым еще более ухудшили ситуацию. Еще одна лодка того же класса — «Сапфо-II». На ней установлено более современное оборудование, ее технические характеристики более современны. Задача «Сапфо-II» заключается в том, чтобы заделать все мелкие отверстия, будь они искусственного или естественного характера, через которые вода может попадать внутрь корабля. Имеются тут в виду вентиляционные отверстия, люки и прочее. Кроме того, в спасательных работах принимает участие «Си-Слаг» — это подводная лодка, принадлежащая военно-морским силам. В задачу «Си-Слаг» входит удаление с корабля ненужного груза, вроде оснастки, кормовой трубы, мачт, той трубы, что была сорвана со своего места и теперь лежит поперек палубы. Есть там и еще одна лодка под названием «Дип Фантом». Эта последняя принадлежит «Юрениус Ойл Корпорейшн», одной из нефтяных компаний. «Дип Фантом» получила задачу установить систему клапанов для уменьшения давления в корпусе и надстройке «Титаника».
— А не могли бы вы объяснить смысл установки этих самых клапанов?
— Да, конечно, я поясню, — сказала Дана. — Как только начнется подъем судна со дна, внешнее давление с каждым метром будет уменьшаться, как вы понимаете. Тот воздух, который находится внутри корабля, а внутри «Титаника» сейчас полно воздуха, начнет сразу же расширяться, потому что уменьшится внешнее давление. Это понятно, надеюсь? Если это растущее внутреннее давление не снять, то корабль может разорвать изнутри, как своего рода глубоководная мина. И для того, чтобы этого не произошло, как раз и нужны системы клапанов.
— Скажите, насколько верны сообщения, просочившиеся в печать, о том, что Агентство намерено использовать сжатый воздух для поднятия «Титаника»?
— Если одним словом, то да. Одна из плавбаз, находящаяся в районе проведения работ, а именно, плавбаза «Каприкорн» имеет на борту две мощные компрессионные установки. С их помощью специалисты надеются выкачать из корпуса «Титаника» воду, закачав вместо нее воздух. Иначе корабль не поднять.
— Доктор Сигрем, — прозвучал еще один голос из толпы журналистов, — я представляю «Сайенс Тудей», и в силу некоторого знакомства с предметом нашего сегодняшнего разговора мне известно, что на той глубине, где сейчас находится лайнер, давление воды на поверхность составляет величину, равную шести тысячам фунтов на квадратный дюйм. Кроме того, я навел справки и выяснил, что самые современные воздушные компрессоры способны создавать давление в четыре тысячи фунтов на квадратный дюйм. Что вы собираетесь делать с получающейся разницей между желаемым и возможным?
— Главный насос, расположенный на борту «Капри-корна», берет воздух из так называемой окружающей среды. Этот воздух подается не в «Титаник», но по специальному трубопроводу во второй воздушный компрессор, который установлен на самом «Титанике». Внешне этот второй компрессор напоминает роторный двигатель, или, точнее, цилиндрический авиационный двигатель. Может, кто-нибудь помнит, на старых самолетах иногда устанавливали такие двигатели, круглые, как бочонок… Так вот, наш второй компрессор также имеет круглую форму, от ступицы по окружности размещаются клапана. Опять-таки, здесь мы используем огромное давление океана для того, чтобы активизировать работу насоса. К насосу подключен электродвигатель, также помогающий турбине вращаться с большей частотой. Мне очень жаль, что недостаточное знание технических подробностей не позволяет мне сейчас нарисовать схему компрессора. Дело в том, что я морской археолог, а не морской инженер и тем более не специалист по компрессорам. Если именно этот вопрос имеет столь принципиальное значение для уважаемого журналиста, он сможет переадресовать свой вопрос адмиралу Сэндекеру, который освободится чуть позже. Он как раз и сумеет дать более обстоятельный ответ с технической точки зрения.
— А что касается эффекта присоски? — не унимался тот же журналист из «Сайенс Тудей». — Ведь после стольких лет нахождения на дне «Титаник» должен был в буквальном смысле врасти в дно? Он сейчас приклеен так сильно, как не приклеили бы его и современным клеем, насколько я понимаю…
— Да, именно так и обстоит дело. Корабль врос в дно. — Дана подала знак, чтобы включили верхний свет. Когда лампы зажглись, она некоторое время постояла, привыкая к освещению. Когда глаза привыкли к свету, Дана смогла наконец разглядеть лицо своего оппонента. Им оказался мужчина средних лет с длинными каштановыми волосами, в очках в тонкой металлической оправе. — Как только будут проведены расчеты и специалисты установят, что в «Титаник» закачено достаточно воздуха, чтобы воздух мог вытолкнуть корабль на поверхность, соединительные воздушные трубы будут отсоединены от корпуса и по этим же самым трубам будут затем накачивать специальный химический электролит, изготовленный по нашему заказу фирмой «Мейерс-Ленц К?». Этот электролит будет направляться как раз между килем судна и донным илом, который выполняет роль клея. МЫ ожидаем, что при соприкосновении с электролитом молекулы ила начнут разлагаться, образуя слой воздушных пузырьков. Эти пузырьки должны резко уменьшить статическое трение, в результате чего корпус «Титаника» сможет освободиться из донного плена.
Еще один журналист поднял руку, привлекая к себе внимание Даны.
— Скажите, пожалуйста, в случае, если вся операция пройдет успешно, корабль оторвется от дна и начнет двигаться вверх, не думаете ли вы, что может возникнуть опасность, что «Титаник» перевернется? Ведь, сами посудите, до поверхности две с половиной мили, так ведь? А две с половиной мили — это большое расстояние, особенно для несбалансированной конструкции, каковой будет «Титаник» в момент всплытия. Да и вообще, сорокапятитонная железяка, всплывая на поверхность, сможет выкинуть любой фортель…
— В каком-то смысле вы правы. Особенно насчет перевертывания. Наши специалисты также опасаются, что наполненный воздухом корпус может оказаться легче верхней части корабля. Потому подводникам надлежит не выкачивать из корпуса всю воду, оставив там ровно столько, чтобы эта вода выполняла роль балласта. Это называется — одним выстрелом убить двух зайцев. И работы меньше, и балласт уже на месте. Таким образом мы и надеемся решить эту проблему. Хотя, повторяю, сама по себе опасность перевертывания судна вполне реальна.
Невысокая женщина, внешним видом и лицом напоминающая мальчика-подростка, поднялась со своего места и призывно взмахнула рукой с зажатой авторучкой.
— Пожалуйста, доктор Сигрем! Меня зовут Конни Санчес, я из женского журнала «Фемейл Еминенс Уикли». Моим читателям было бы очень интересно узнать, какие личностные качества помогли вам, миссис Сигрем, отвоевать для себя своего рода лагуну в научной области, где традиционно все места были заняты мужчинами, отличающимися, мягко скажем, весьма и весьма свинским отмщением к коллегам женщинам?
Собравшиеся в зале репортеры встретили вопрос дружным тяжелым молчанием. «Боже мой, — подумала Дана, — рано или поздно что-нибудь подобное и должно было произойти…» Она подошла к кафедре, оперлась на нее обоими локтями, и ее без того привлекательный вид сделался прямо-таки провоцирующим.
— Я вам отвечу, мисс Санчес, но это только не для записи и уж тем более не для ваших читателей.
— Боитесь сглазить, не так ли? — с покровительственной ухмылкой поинтересовалась корреспондентка. Дана предпочла не вступать в дискуссию.
— Прежде всего, я хочу признаться, что о буквальном завоевании речи не шло. Мои коллеги мужчины уважают меня и потому относятся как к равной. Это касается меня персонально и моих научных мнений. Мне не приходится стрелять глазами, вертеть задом или ходить без лифчика чтобы обратить на себя их внимание. Внимание привлекают результаты моей работы. Теперь — второе. Я предпочитаю всегда играть на своем поле, соревноваться с представителями моего пола. Это не такая уж легкая задача, скажу я вам, если вы примете во внимание тот факт, что из пятисот сорока сотрудников Национального агентства надводных и подводных коммуникаций сто четырнадцать — женщины. Да, и еще один момент, мисс Санчес. За свою жизнь я сталкивалась со множеством людей. Иногда испытывала разочарование. Иногда мне приходилось иметь дело со свинским, как вы изволили выразиться, отношением к себе. Но всегда, мисс Санчес, буквально всегда по-свински вели себя лишь женщины, и ни разу — мужчины. Я ответила на ваш вопрос?
На несколько секунд в зале зависла абсолютная тишина. Затем неожиданно, разрывая тишину, прозвучал громкий восхищенный возглас:
— Вот это я понимаю, — голос принадлежал невысокой крашеной блондинке из «Чикаго Дейли», — вот это называется — отбрила!
Тотчас же за этой репликой раздался гром аплодисментов, восторженных восклицаний, так что аудитория напоминала восхищенных спортивных болельщиков. Один за другим все до единого мужчины, представлявшие здесь армию закаленных в боях работников пера и диктофона, поднялись со своих мест и устроили Дане настоящую овацию.
Осталась сидеть одна только Конни Санчес. Она ненавидящими глазами смотрела перед собой, лицо ее покраснело от гнева. По движению губ корреспондентки Дана без особенного труда сумела угадать произнесенное шепотом слово «сука» и одарила ее самодовольной, ироничной улыбкой, на которую способны одни только женщины. Лесть, подумала Дана, как она сладка.
С раннего утра дул северо-восточный ветер, сильный и непрерывный. К полудню ветер превратился в штормовой, скорость его достигла тридцати пяти узлов. Океан разыгрался не на шутку. Волны швыряли корабли обеспечения и плавбазы с такой легкостью и настолько немилосердно, словно то были бумажные кораблики. Вдобавок ко всему резко понизилась температура воздуха, поскольку арктический холод, принесенный бурей, достигал района проведения работ. Моряки без необходимости старались не появляться на ледяной палубе, предпочитая оставаться в тепле жилых отсеков. Они были опытными людьми и прекрасно знали, что организм охлаждается от ветра с максимальной скоростью. При двадцати градусах выше нуля по Фаренгейту, если эта температура приправлена тридцатипятиузловым ветерком, впору помирать, тогда как безветренная погода при двадцати градусах
Джоэл Фаркар, метеоролог с «Каприкорна», прикомандированный сюда администрацией Федеральной метеорологической службы, был одним из тех, кого разыгравшаяся за иллюминатором стихия, казалось, решительно не беспокоила. Он внимательно изучал разложенные на столе четыре снимка. Все эти снимки были сделаны со спутника с периодом в двадцать четыре часа. Расположенное на борту «Каприкорна» оборудование автоматически принимало посылаемые с околоземной орбиты сигналы, воплощало сигналы в изображение и распечатывало его на стандартных листах.
— Ну? — поинтересовался у него Питт. — Что твой могучий прогностический интеллект подсказывает тебе? Какой прогноз у нас на ближайшее время?
Стоявшему возле стола Питту приходилось напрягаться, чтобы противодействовать сильной качке судна.
— Через час ветер должен стать тише, — ответил Фаркар. — А завтра к утру ветер ослабнет узлов до десяти или около того.
Фаркар говорил, не отрывая взгляда от фотоснимков. Это был старательный, розовощекий, небольшого роста мужчина, напрочь лишенный чувства юмора, без тени дружеской симпатии к кому бы то ни было. И при всем при том, Фаркар пользовался большим авторитетом среди всех участников спасательной экспедиции, главным образом потому, что в нем видели высокого профессионала, целиком отдающего себя работе. Прогнозы его бывали, как правило, очень корректными: если уж он что сказал — так и будет.
— Лишь на это я и надеюсь, — пробурчал Питт себе под нос. — А то у нас опять день потерян. И так уже за последнюю неделю четырежды приходилось вытаскивать воздухопровод…
— Только Господь может устроить шторм, — безразличным тоном прокомментировал Фаркар. Он кивнул в направлении двух сплошных рядов, образованных поставленными друг к другу мониторами. Телевизионные экраны отражали значительную часть водного пространства, каковое открывалось с носовой площадки «Каприкорна». — Хорошо еще, там нет этого жуткого ветра…
Питт посмотрел на тот экран, где был виден корпус затонувшего корабля и подводные лодки, которые работали на глубине в двенадцать тысяч футов как ни в чем не бывало. Вода на глубине была, как обычно, спокойная. Сравнительно успешное выполнение графика работ главным образом объяснялось независимостью подводников от погодных условий наверху. За исключением субмарины «Си-Слаг», которая могла находиться в воде не более восемнадцати часов кряду и которая сейчас была накрепко сцеплена с кораблем обеспечения «Модок», остальные три подлодки работали по пять дней без подъема наверх, а каждые пять дней на субмаринах менялись команды, после чего они снова погружались и возобновляли работу возле «Титаника». Питт повернулся к Альберу Джиордино, который стоял, низко склонившись над столом, где была разложена среднемасштабная карта района проведения работ.
— Как там с надводными судами? И что сейчас под водой?
Джиордино кивнул на карту, где для наглядности были расставлены небольшие двухдюймовые модели всех задействованных в операции судов.
— «Каприкорн» на своем рабочем месте, в центре. «Молок» ушел далеко вперед, а «Бомбергер» движется тем же, что и «Модок», курсом, правда, в трех милях позади.
Питт посмотрел на миниатюрный кораблик, который использовался для обозначения «Бомбергера».
«Бомбергер» был новым судном, сконструированным специально для проведения подводных спасательных и ремонтных работ.
— Скажи капитану сократить расстояние до одной мили.
Джиордино кивнул головой лысому радисту, который уютно расположился на своем рабочем месте, за наклонным пультом, сплошь состоящим из приборов, тумблеров, кнопок и циферблатов.
— Слышал, Керли? Передай «Бомбергеру», чтобы он сократил расстояние до мили.
— А как корабли обеспечения? — спросил Питт.
— Тут никаких проблем. Для таких десятитонников, как эти два, что в нашем распоряжении, такая погода не опасна. «Альгамбра» берет сейчас влево, а «Монтерей Парк» справа от нас, где, собственно, он и должен находиться.
Питт указал на небольшую модель красного цвета на карте.
— Насколько я понимаю, русские друзья все еще тут?
— Ты про «Михаила Куркова»? — уточнил Джиордино. — Да, этот все еще болтается здесь… — Он взял синий кораблик из коробки и аккуратно поставил его вплотную к красному. — Наш «Жюно», у которого есть управляемые ракеты, ни на шаг не отпускает русских от себя: куда они, туда и наш крейсер, как приклеенный.
— Что с радиобуем, который на «Титанике» установлен?
— Работает нормально, — ответил Джиордино. — Сигнал по курсу ноль-пять-девять к юго-западу, от нас до сигнальной вертикали тысяча двести ярдов, один в один…
— Хоть не отнесло нас, и на том спасибо, — со вздохом сказал Питт.
— Расслабься, что ты, в самом-то деле… — с улыбкой сказал ему Джиордино. — Как чуть ветерок подует, ты прямо-таки делаешься похож на мамашу, чья дочка на свидание пошла.
— В каком-то смысле — да. И чем ближе к цели, тем сильнее волнуюсь, — признался Питт. — Десять дней еще, старик. Если мы будем работать еще десять дней по плану, все будет готово, представляешь?
— Это пусть тебе наш метеоролог скажет, сможем мы десять дней отработать или не сможем. — Джиордино обернулся к Фаркару: — Что на это скажешь, о, великий метеорологический пророк и повелитель туч?
— Ты получаешь от меня лишь то, что получаешь — прогноз на ближайшие двенадцать часов, — невозмутимо сказал Фаркар, даже не потрудившись при этом взглянуть на собеседника. — Не забывай, тут тебе не что-нибудь, а Северная Атлантика. Самый непредсказуемый район в мире. День на день не приходится. Вот, если бы твой разлюбезный «Титаник» затонул, скажем, в Индийском океане, я бы тогда дал тебе десятидневный прогноз с коэффициентом метеовероятности процентов в восемьдесят пять или, как минимум, в восемьдесят.
— Только и слышу от тебя, что объяснения и проценты, проценты и объяснения… Мне кажется, ты и с бабами так же: пока занимаешься любовью, поясняешь, что процентов сорок за то, что им это понравится. Или нет?
— А что, сорокапроцентная вероятность лучше, чем ничего, — невозмутимо прокомментировал Фаркар.
Заметив острожный жест оператора на сонаре, Питт немедленно подошел к нему:
— Что там?
— Какой-то странный свистящий звук, — сказал акустик, мужчина с бледным лицом, пропорциями и внешним видом напоминавший взрослую гориллу. — Последние два месяца я ловлю этот сигнал. Как будто кто-то передает сообщение.
— Что-нибудь более определенное?
— Нет, сэр. Я тут как-то попросил Керли, чтобы он послушал, так радист сказал, что никакой это не сигнал, а так, ерунда…
— Если на палубе «Титаника» находится плохо закрепленный предмет, он вполне может восприниматься соне ром как нечто неразличимое.
— Может, предмет. А может, привидение, — понизив голос, высказал свою версию акустик.
— Ты, конечно, из тех, кто в привидения не верит, но этих привидений чертовски боится, так?
— Не забывайте, что «Титаник» утащил с собой на глубину тысячу пятьсот душ, — напомнил акустик. — Из полутора тысяч кто-нибудь один вполне может обратиться в привидение и караулить покои всех остальных. Духи, они, знаете…
— Духи, привидения, — оборвал акустика Джиордино, подняв голову и пристально посмотрев в сторону коллег. — Настоящие моряки если уж разговаривают, так о бабах, деньгах и выпивке. А тут только и слышишь: привидения, привидения…
Сидевший возле мониторного блока мужчина с копной волос песочного цвета доложил:
— Отключилась камера в кабине «Сапфо-II».
Подойдя к нему, Питт склонился над погасшим монитором.
— Проблемы с этой или с той стороны линии?
— С той, сэр. Тут у нас полный порядок. Что-то произошло с «Сапфо-II». Такое впечатление, словно кто-то взял и накрыл объектив телекамеры тряпкой. Проходимость сигнала нормальная.
Питт резко обернулся в сторону радиста:
— Керли, свяжись с бортом «Сапфо-II» и скажи, чтобы они проверили телекамеру в кабине.
Джиордино взял в руки график и сверился с сеткой работы.
— Сейчас на «Сапфо-II» командиром Омар Вудсон.
Керли нажал на клавишу передающего режима:
— "Сапфо-II, эй, вы, «Сапфо-II»… Пожалуйста, ответьте «Каприкорну», ответьте «Каприкорну». — Подавшись чуть вперед, Керли заученным движением прижал левый наушник плотнее к уху. — Сэр, почему-то контакт еле различим. Сигнал слабый… Сплошные помехи, слышу, что там говорят, но не пойму, что именно.
— Включи динамик, дай звук на выход, — приказал Питт.
После громкого щелчка помещение заполнилось приглушенным голосом, который произносил какие-то неразличимые слова, и грохотом электрических помех.
— Что-то или кто-то глушит сигнал, — пояснил Керли. — Если бы у нас имелась воздушная связь и блок переключения, звук оказался бы куда сильнее.
— Вруби звук на полную мощность. До отказа тумблер, по максимуму. Может, услышим, что там Вудсон говорит?
— «Сапфо-II»… «Сапфо-II», пожалуйста, повторите, плохо вас слышим, плохо вас слышим…
Едва только Керли включил динамик, у всех даже в ушах зазвенело от оглушительных, многократно усиленных разрядов статического электричества.
— … </emphasis
— тер.
Питт схватил микрофон, нажал кнопку передачи:
— Омар, это Питт. Ваша телекамера вышла из строя или что там, я не знаю… Вы сами сможете ее починить? Так и не услышали вашего ответа. Как поняли? Прием.
Все взгляды были устремлены на микрофон в руке Питта. Никто не нарушал напряженной тишины. Минут пять, если не больше, длилось нервное ожидание какого-нибудь ответа Вудсона. Связи с подлодкой не было. Затем из динамика донеслись обрывками речи Вудсона:
— Ген… Манк </emphasis
Джиордино был озадачен отрывочно приходящими на поверхность звуками, и это явно обозначилось на его лице.
— Кажется, он говорит что-то про Генри Манка. Я ничего разобрать не мог, но фамилию Манк слышал отчетливо. Треск жуткий…
— Смотрите, монитор заработал, починили, наверное. — Молодой человек, следивший за экранами, показал рукой. — Странно, такое впечатление, что кто-то там у них лежит на палубе. Все столпились вокруг него, одни спины и затылки.
Головы всех дружно повернулись в сторону экрана, в этом было что-то от зрительской реакции во время теннисного матча. Перед телекамерой туда-сюда расхаживали подводники. В углу экрана трое склонились над телом, которое в неестественной позе было простерто на свободном пятачке.
— Омар, что там у вас происходит? — схватив микрофон, взволнованно крикнул Питт. — Смотрю на экран и ни черта не могу понять. Монитор снова включился, слышишь? Повторяю, монитор работает, изображение хорошее. Не понимаю, что там у вас такое? Напиши, что ты пытался сказать, на листе бумаги и покажи нам. Подержи возле телекамеры. Конец связи.
На экране было видно, как один из троих людей, склонившихся над телом, распрямился, подошел к столу и стал писать на листе бумаги. Затем он почти вплотную поднес написанное послание к объективу.
«Генри Манк мертв. Просим разрешения на всплытие».
— Боже ты мой… — сдавленным голосом произнес Джиордино, на его лице было написано сильнейшее потрясение. — Ка… Как, то есть, мертв?! Генри Манк… Отчего мертв, кто-нибудь понял?! Может, розыгрыш?!!
— Омар Вудсон не из тех, кто может так шутить, — мрачно произнес Питт, нажал кнопку связи и раздельно произнес: — Не разрешаю. Омар, ты слышишь? Всплытие запрещаю, у нас тридцатипятиузловой ветер и шторм. У нас тут настоящее светопреставление. Повторяю, всплытие запрещаю. Как поняли? Прием.
На экране монитора Вудсон несколько раз отчетливо кивнул в знак того, что команду услышал и подчиняется. Затем он еще написал что-то на листе, явно торопясь и оглядываясь по сторонам, как будто чего-то боялся. Он распрямился и поднес бумагу к телекамере.
«Подозреваю, что Манк был убит».
Прочитав эти страшные слова, даже Фаркар, всегда сохранявший невозмутимый вид, вдруг побледнел и сжал губы.
— Надо им незамедлительно разрешить всплытие, — вполголоса произнес он.
— Будет так, как я сказал, — отрезал Питт. — Я должен постоянно помнить о том, что в подлодке сейчас находятся пятеро людей, жизни которых окажутся в опасности, как только лодка поднимется на поверхность. Я не имею права разрешать «Сапфо-Н» всплытие только для того, чтобы люди и лодка погибли в тридцатифутовых волнах. Потому дискуссию на сей счет полагаю беспредметной. Нам придется ждать до утра, джентльмены, только тогда мы, возможно, узнаем, что именно произошло на борту «Сапфо-II».
Когда ветер ослаб до двадцати узлов, у «Каприкорна» Появилась возможность продолжить работу. Питт распорядился снова подсоединить воздушный компрессор «Каприкорна» к воздухопроводу. Опять сжатый воздух под давлением пошел в чрево «Титаника». Все на «Каприкорне» тем временем ожидали всплытия «Сапфо-II», чтобы выяснить наконец, что там случилось.
Небо в восточной части горизонта уже начало розоветь, когда на корабле завершили все приготовительные мероприятия для того, чтобы «Сапфо-II» могла причалить. На палубе собрались водолазы в комбинезонах, готовые по первой команде спуститься к «Сапфо-II» и привязать всплывшую субмарину к специальным крепежным выступам, чтобы подлодку не разнесло в щепы о корпус собственного корабля обеспечения. Тросы повышенной прочности и лебедки были приведены в состояние готовности, чтобы максимально оперативно поднять «Сапфо-II» на специально оборудованную площадку в кормовой части палубы «Каприкорна».
В камбузе кок уже принялся готовить завтрак, чтобы как следует покормить членов экипажа подлодки, когда они поднимутся на корабль. Когда основные приготовления были завершены, все исследователи, равно как и большинство инженеров вышли на палубу. Ежась от утреннего холодка, они молча и внешне спокойно дожидались встречи, при этом каждый размышлял о возможной причине гибели Генри Манка.
Ровно в 6.10 над океанской зыбью, ярдах в ста от кормы «Каприкорна», показалась рубка подводной лодки. Через двадцать минут слаженной работы различных служб «Сапфо-II» была уже поднята и закреплена на своем месте. Как только зафиксировали последнее крепление и убедились, что подлодка надежно приторочена к судну сопровождения, тотчас же распахнулся люк, и наружу один за другим выбрались Вудсон и четыре члена его экипажа.
Вудсон сразу же направился на мостик, где его уже поджидал Питт. Красные от напряжения и бессонницы глаза подводника, его мятое, покрытое щетиной лицо отражали нервное состояние капитана «Сапфо-II», однако он нашел в себе силы улыбнуться, когда после рукопожатия Питт протянул ему чашку горячего кофе. Вудсон признался:
— Не могу даже сказать, чему я больше радуюсь, тому ли, что выбрался из глубины, тому ли, что тебя вновь вижу… или же вот этому кофе.
— В записке ты дал понять, что, возможно, имело место убийство, если я правильно понял, — сказал Питт, пренебрегая формальностями.
Вудсон с видимым удовольствием отхлебнул кофе, мечтательно зажмурился, сделал еще глоток и лишь после этого обратился в направлении членов своей команды, которые осторожно вытаскивали в этот момент через верхний люк субмарины тело Генри Манка.
— Здесь не самое лучшее место, — негромко сказал он.
Питт направился в жилой отсек судна. Как только дверь за ними закрылась, он выдохнул, как выстрелил, давно мучивший вопрос:
— Ну что, что там у тебя случилось? Вудсон спиной привалился к койке Питта и ладонями потер глаза.
— Даже и не знаю, что сказать. Мы тогда болтались на шестидесяти футах выше уровня дна, работы велись на третьей палубе «Титаника». Вдруг я слышу твое сообщение о телекамере, что, мол, не работает. Пошел на корму проверить, как да что. Гляжу, Манк лежит на полу. Присмотрелся: у него на левом виске рана, такая вмятина, как от удара.
— От чего?
— Ну, видишь ли, в определенном смысле все вроде бы ясно, как день, — сказал Вудсон. — На крышке, которая закрывает станину альтернатора, на самом ее углу — кровь, несколько прилипших волос. Так что по формальному признаку — никаких вопросов…
— Я плохо знаю оборудование у вас на «Сапфо-II». Как именно альтернатор укреплен?
— У правого борта, футов десять от самой кормы. Кожух приподнят футов на шесть от пола, чтобы можно было легко подобраться к альтернатору в случае необходимости.
— Может, просто несчастный случай? Манк мог поскользнуться и упасть, а в падении въехать виском в угол этой самой крышки альтернатора. Разве нет?
— Да мог-то он мог, спору нет. Вот только ноги у него были вытянуты совсем в другую сторону.
— При чем тут ноги?
— Манк лежал на полу таким образом, что ноги его были в сторону кормы…
— Ну и?..
— Не врубаешься? — Вудсон искоса посмотрел на собеседника. — Упасть именно так Манк мог лишь в случае, если шел прямиком на удар.
Понемногу общая картина начала проясняться для Питта. Он вдруг сообразил, что во всей этой истории имеется еще одна нестыковка.
— Слушай, ведь если альтернатор у вас на правой стороне, у правого, ты сам сказал, борта, тогда при обычном падении Манк должен был бы шарахнуться правым виском, но уж никак не левым, так ведь?
— О чем я и говорю.
— Ас телекамерой что там у вас приключилось?
— В том-то и вся штука, что ровным счетом ничего. Какая-то сука этак аккуратненько накрыла объектив камеры самым обыкновенным полотенцем.
— А команда? Ты можешь мне сказать, где в тот момент был каждый из членов команды?
— Я на носу был, Сэм Меркер был на пилотском месте, управлял лодкой. Манк от приборной панели направился в носовую часть, затем передумал и пошел на корму. Мы были из второй вахтенной смены. В первой у нас был Джек Донован…
— Такой блондин, сравнительно молодой, так? Инженер по строительству из Океанского Цеха?
— Ну! Он был, еще лейтенант Леон Лукас, техник спасательных работ, его к нам прикомандировали из ВМФ. Еще был Бен Драммер. Все трое спали после смены.
— Совсем не обязательно, что кто-то из этих троих и убил Манка, — сказал Питт. — Да и потом, на кой черт им было убивать?! Сам посуди, ты находишься на глубине в двенадцать тысяч футов, кругом океан, ситуация такая, что даже при желании никуда не убежать. Тут, знаешь, для того, чтобы убить, нужны какие-то очень уж веские основания, какой-нибудь совсем непробиваемый предлог. Согласен, нет?
Вудсон пожал плечами.
— Тебе проконсультироваться бы с Шерлоком Холмсом. Я просто рассказываю, что видел.
Питт продолжил рассуждения вслух:
— Слушай, а что, если Манк ударился все-таки сам, в падении налетел головой, но, пока оседал на пол, как-нибудь перевернулся ногами к корме, а?
— Не исключено. Но для того, чтобы обосновать эту версию, тебе как минимум придется доказать, что у Манка была резиновая шея, способная поворачиваться на сто восемьдесят градусов. Иначе никак не получается.
— Допустим. Давай тогда по-другому. Вот скажи мне, если ты задашься целью убить мужика весом в двести фунтов, причем так убить, чтобы он шарахнулся головой о металлический кожух, который расположен всего лишь в шести футах от пола… Каковы будут твои действия? Ты что, подкараулишь, ухватишь его за ноги и, как кувалдой, шарахнешь им по кожуху, так?
Вудсон развел руками.
— Ты к чему клонишь? Хочешь сказать, что я несколько сошел с резьбы и пытаюсь искать убийцу там, где такового нет и в помине? Знаешь, вообще-то все эти работы по вызволению «Титаника» действуют на нервы, что там ни говори… Тут явно есть некая чертовщина… Я никому не говорил, только тебе сейчас скажу. Понимаешь, было несколько случаев, когда я четко видел на палубе «Титаника» человеческие фигуры… Почти так же отчетливо, как вот сейчас тебя вижу… Мне даже казалось, что эти люди смотрят на меня, что выражения лиц у них осмысленные… Видел одного, он шел по палубе, подошел к борту и заглянул через поручни…
Вудсон широко зевнул, прикрыв рот ладонью, и в завершение зевка махнул рукой, давая понять, что, мол, чего только на глубине не привидится, казалось, что ему с трудом удается держать глаза открытыми. Направившись к двери, Питт на полпути обернулся и сказал:
— Пойди, выспись как следует. А что касается происшедшего, мы еще обсудим.
Вудсон не заставил себя упрашивать. Не успел Питт сделать и двух десятков шагов, как подводник уже лег я провалился в глубокий сон.
Доктор Корнелиус Бейли был из числа тех, про кого за глаза говорят «человек-гора», «туша», «слон»… У него было широкое лицо с мощным квадратным подбородком, невероятной ширины плечи. Мордоворот, он мордоворот и есть… Его светлые, песочного оттенка, волосы висели, почти до плеч, бородка формой напоминала ван-дейковскую — тот же элегантный конус. Доктор пользовался немалой популярностью среди подводников, причем популярность эта в значительной степени объяснялась умением доктора пить за пятерых, при этом не косея и не теряя самообладания. Доктор не злоупотреблял своим талантом, но уж если все-таки оказывался в настроении, то моряки специально приходили поглазеть на человека, способного влить в утробу фантастическое количество спиртного.
Руки доктора Бейли, цветом и формой напоминавшие два больших куска ветчины, с профессиональной ловкостью перевернули тело Генри Манка на анатомическом столе. Сделал это доктор с той восхитительной легкостью, словно бы имел дело с невесомой куклой или надувной игрушкой. Впрочем, принимая во внимание время, прошедшее после наступления смерти, тело Майка и вправду походило на надувную игрушку чудовищной раскраски.
— Бедняга, — сказал доктор. — Еще слава Богу, что у Генри не осталось семьи. Такой был крепкий, такой спортивный. Прямо-таки образец настоящего мужчины. Все, что я смог перед похоронами сделать, так это чуть почистить серу у него в ушах.
— Что можно сказать о возможной причине смерти? — спросил его Питт.
— Никакой загадки тут нет, — ответил Бейли. — Сначала он получил повреждение височной кости…
— Постой, постой, я что-то не пойму. То есть, как это «сначала»? Что ты хочешь сказать?
— То, что хочу, дорогой мой Питт, то и говорю. Как минимум его убили дважды, дважды нанесли такие ранения, каждое из которых смертельно. Вот, посмотри, — с силой потянув воротничок рубашки вниз, доктор обнажил шею и часть спины покойного. У основания черепа явственно были видны кровоподтеки темно-пурпурного цвета. — Спинной мозг поврежден как раз под medulla oblongata[103]. Сделано это каким-то тупым предметом. Более точно не берусь сказать.
— Стало быть, Вудсон был совершенно прав, утверждая, что Манка убили?!
— Разумеется убили, на сей счет двух мнений быть не может. Манка именно убили, — сказал Бейли таким обыденным голосом, как будто убийство среди подводников было вполне ординарным событием.
— Но тогда выходит, что убийца нанес удар сзади, и только потом ударил головой Манка о кожух альтернатора, чтобы придать убийству вид несчастного случая.
— Звучит вполне правдоподобно. Питт положил руку доктору на плечо.
— Док, я скажу откровенно. Мне бы хотелось, чтобы на ближайшее время наш разговор остался конфиденциальным.
— Клянусь мамочкой. Чок-чок, губы на крючок и все такое… Можешь не продолжать. Я все уже понял. Если понадобится отчет или мои показания, всегда можешь на меня рассчитывать.
Питт благодарно улыбнулся доктору и покинул мед-часть. Он направился на корму, где обсыхала, образуя на палубе лужи, «Сапфо-II». Ловко взобравшись по наружной лестнице, Питт нырнул в верхний люк и спрыгнул, оказавшись внутри субмарины. Техник по электронике возился над телекамерой, проверяя ее работоспособность.
— Что скажешь? — поинтересовался Питт.
— Тут полный порядок, — ответил техник. Как только инженеры проверят корпус, можно будет пускать подлодку вниз.
— Так и сделаем. И чем скорее, тем лучше. Ее место у «Титаника», — сказал Питт.
Осторожно огибая техника, Питт прошелся из конца в конец лодки. Все следы вчерашнего инцидента были уже замыты, так что кожух альтернатора и пол под ним были исключительно чистыми.
Питт стремительно соображал. У него было такое чувство, что само место совершения преступления каким-то образом выведет на убийцу Манка. Чтобы обследовать все уголки Питту понадобилось бы не меньше часа, однако тут ему улыбнулась удача. Минут через десять после начала поисков он обнаружил то, что и рассчитывал найти.
— Позвольте-ка, позвольте… — произнес Сэндекер, глядя на собеседника. — Если я вас правильно понял, вы хотите сказать, что один из команды, которая занимается спасательными работами, был хладнокровно убит? И после этого вы полагаете, что я буду сидеть сложа руки, а тем временем преступник будет оставаться на свободе?!
Уоррен Николсон поежился.
— Понимаю, — сказал он, — что вам может быть не просто согласиться с моим предложением…
— Мягко сказано, — с нервным смешком вставил Сэндекер. — А вот представьте себе на одну только минуту, что убийца через какое-то время сочтет целесообразным убить еще кого-нибудь…
— Да, мы учитываем и такую возможность.
— Учитываете? Да неужели?! Боже ты мой, какая предусмотрительность с вашей стороны! Скажите, пожалуйста… — Сэндекер помотал головой. — Сидя в кабинете в вашей штаб-квартире, нет ничего проще, как делать такого рода предложения. Вы ведь не окажетесь вынужденным спускаться на тысячу футов под воду вместе с потенциальным убийцей, как, Николсон? Так или не так? И вам не придется всякий раз, глядя на коллег по спасательной операции, думать: этот? Или этот? Или тот. может быть?..
— Что касается меня, то я более чем уверен, что подобного более не произойдет, — сказал Николсон без особенной, впрочем, уверенности в голосе.
— А могу я спросить, что вам дает основание для такого заявления?
— А то и дает, что русские агенты без надобности не убивают. Профессиональные русские шпионы убивают лишь в случаях крайней необходимости.
— Русские агенты?! — Сэндекер поперхнулся и с выражением полнейшего недоумения на лице уставился на Николсона. — Вы хоть сами-то понимаете, о чем говорите? Какие тут еще русские?!
— Самые что ни на есть обыкновенные. Агенты, вроде того, который работает на военно-морскую разведку русских. И который убил Генри Манка.
— Да, но почему вы столь уверены? У вас же, насколько я понимаю, нет решительно никаких оснований?
— В обиходном смысле вы правы. Стопроцентных доказательств у меня пока что нет, и потому я готов предположить, что Манка убил кто-то, с кем Генри разошелся, скажем мягко, во мнениях. Подобная версия также не исключена. Однако же есть все основания предполагать, что это дело рук агента, находящегося на содержании у русских.
— Но при чем тут Манк? — недоуменно спросил Сэндекер. — Он ведь всего-навсего был специалистом по оборудованию. Какую, интересно, угрозу специалист по оборудованию мог представлять для русского шпиона?
— Я полагаю, что объяснение лежит в иной плоскости. Скажем, Генри Манк, неожиданно оказался свидетелем чего-то такого, что видеть не должен был никто. И его просто-напросто убрали, как элементарного свидетеля. Только и всего, — спокойным тоном резюмировал Николсон. — Но и это ведь еще не все. Видите ли, имеются также основания предполагать, что среди тех, кто принимает участие в операции по спасению «Титаника», не один, а два русских агента.
— Ну, это уж — извините…
— Конечно, я понимаю вас, только прошу иметь в виду, что мы в своей области профессионалы, адмирал. У нас есть некоторый опыт в обнаружении агентов.
— И кто же эти двое, по-вашему? — грозно спросил Сэндекер.
Николсон беспомощно развел руками.
— Прошу меня простить, адмирал, но я вам рассказал все, что считал возможным рассказать. Могу лишь добавить, что, согласно агентурным сообщениям, эти двое агентов проходят под кодовыми именами «Серебряный» и «Золотой». Пока, однако же, их настоящие имена остаются для нас неизвестными.
Взгляд Сэндекера сделался жестким.
— А что, если мои люди обнаружат этих агентов?
— По крайней мере, я надеюсь хотя бы на некоторое с вашей стороны сотрудничество. Если ваши сотрудники обнаружат, вычислят, короче говоря, если они узнают русских агентов, мне бы очень хотелось, чтобы до поры до времени они держали язык за зубами.
— Но ведь может так случиться, что те двое застопорят всю операцию по спасению «Титаника»?
— Скажу лишь, что мы искренне надеемся на сравнительно мирные намерения русских. Иначе говоря, я не думаю, что в задачу агентов входит уничтожение как принципиальный элемент деятельности.
— Сумасшествие, прямо-таки чистейшей воды сумасшествие, вот что я скажу, — пробормотал Сэндекер. — Вы-то хоть понимаете, чего хотите от меня?
— Несколько месяцев назад Президент задал мне тот же самый вопрос. Я ответил ему, и могу в точности так же ответить вам. Нет, я не понимаю. Я в курсе того, что ваши усилия преследуют не только поднятие «Титаника» со дна океана, но и что-то еще, о чем, однако, Президент не посчитал возможным рассказать мне.
Сэндекер плотно сжал губы.
— Ну, ладно, а если я соглашусь на ваше предложение, что тогда? Что я получу от вас?
— Тогда я буду вам сообщать обо всех новостях касающихся этого дела. А как только наступит подходящая минута, я дам знак, и вы сможете препроводить обоих этих агентов в каталажку.
Некоторое время адмирал сидел молча, не двигаясь и даже не изменяя выражения лица. Когда же наконец он заговорил, Николсон обратил внимание на чрезвычайную суровость тона:
— О’кей, Николсон, будь по-вашему. Но сразу хочу вам сказать, молитесь изо всех сил, чтобы больше ничего не произошло с моими людьми. Не дай Бог, случится какая авария, или тем более — убьют еще кого-нибудь… Тогда последствия для вас окажутся чудовищными. Вы даже представить себе не можете, что тогда произойдет, Николсон, даже отдаленно представить…
Пиджак весьма существенно пострадал от весеннего дождя: ткань промокла, на брюках появились отвратительные пузыри. Словом, Мел Доннер переступил порог дома Мари Шелдон не в самом своем презентабельном виде.
— Ничего страшного, — сказал он. — Это будет уроком. А то все никак не могу привыкнуть класть в машину зонт. Вот и поплатился. Впредь наука… — Вытащив из кармана носовой платок, Доннер попытался стряхнуть с ткани крупные капли.
Мари закрыла входную дверь и с видимым любопытством посмотрела на него:
— Скажите, пожалуйста… Все флаги в гости, так это называется.
— Пардон?
— У вас вид, между нами говоря, еще тот! — голос при этом был у Мари кокетливый, а слова прозвучали, как некий сложный музыкальный проигрыш. — В такой одежде выходить на люди, ей-богу, не стоит. Вам нужно обсохнуть и привести себя в порядок. А имела я в виду лишь то, что само, кажется, небо привело вас в мой скромный дом. Доннер на мгновение сощурился — но, впрочем, это длилось буквально мгновение. Затем он открыто улыбнулся:
— Прошу прощения, меня зовут Мел Доннер, я старинный приятель вашей подруги Даны. Могу ли я видеть ее?
— Я так сразу и подумала, что если незнакомый мужчина стучится в дверь моего дома — то это уж наверняка не ко мне. — Она приятно улыбнулась. — Меня зовут Мари Шелдон. Пожалуйста, присаживайтесь, располагайтесь поудобнее, а я тем временем поставлю кофе и позову Дану.
— Спасибо. Кофе очень кстати.
Мари направилась на кухню. Доннер оценивающе посмотрел ей вслед. Ноги хозяйки были голые, тем и хороши, бедра под короткой, теннисного образца, белой юбкой завлекательно покачивались из стороны в сторону в такт шагам владелицы.
Вернулась Мари с чашкой кофе.
— Прошу вас… По выходным Дана делается неженкой и лентяйкой, знаете. Часов до десяти не поднимается с постели. Я схожу и потороплю, с вашего разрешения.
Чтобы чем-то себя занять, Доннер принялся изучать корешки книг на полке, которая помещалась возле камина. Он часто развлекался подобным образом: разглядывал книги, чтобы понять характер и наклонности владельца дома. Книжная полка может сказать про хозяина гораздо больше, чем принято думать.
На этой полке был представлен обычный женский набор: чуть-чуть поэзии, «Пророк», "Рецепты блюд специалистов «Нью-Йорк Тайме», немного готики, несколько бестселлеров. В данном случае Доннера больше интересовали не сами книги, но их расположение по различным полкам. Любопытным показалось ему также и то, что между «Физикой интерконтинентальных лавальных сдвигов» и «Геологией подводных каньонов» обнаружился толстенький том «Толкование женских сексуальных сновидений» и тоненькая обложка «Истории О». Только Доннер потянулся было к этой последней, как услышал шаги по лестнице. Он обернулся как раз в тот момент, когда Дана входила в комнату.
Приблизившись, она обняла его:
— Мел, я так рада видеть тебя, если бы ты знал…
— Выглядишь ты изумительно, — сказал он. — На удивление просто.
И он не лукавил. Прежнее напряжение оказалось начисто смытым с ее лица. Выглядела Дана более раскованной, улыбка у нее получалась естественной и приятной.
— Как поживает холостяк? — поинтересовалась она. — Как ты заманиваешь бедных, невинных девушек на этой неделе? Небось, представляешься нейрохирургом или астронавтом?
Доннер погладил себя по животу.
— Знаешь, я решил отложить историю про астронавта до тех пор, когда немного похудею. Я скажу по секрету, что, если бы я мог сказать, что занимаюсь подводными работами, это прозвучало бы ничуть не хуже. Нет такой девочки в вашингтонских барах, которая не соблазнилась бы специалистом подводником. Тем более, что вокруг поднятия «Титаника» сейчас такой шум подняли. Обязательно представлюсь подводником, причем в самое же ближайшее время.
— А почему бы не сказать этим девочкам правду? В конце концов, ты один из лучших физиков в Америке, чудак человек. Этим гордиться нужно.
— Гордиться-то нужно, ты права, но получается как-то так, что если говорить правду, никакого кайфа. И потом, женщине, как правило, бывает нужно, чтобы партнер оказался немножечко актером.
Она кивнула в сторону почти допитого кофе:
— Может, еще сварить?
— Нет, спасибо, — он вежливо улыбнулся, а когда улыбка растаяла, лицо Доннера превратилось в этакую официальную маску. — Ты догадываешься, почему я здесь?
— Догадываюсь.
— Меня очень беспокоит Джен.
— Равно как и меня.
— Ты могла бы вернуться…
Дана решительно посмотрела в глаза Мелу.
— Ты никак не хочешь понять — Ему без меня плохо, но как только мы окажемся опять вместе, ему будет еще хуже.
— Ты нужна ему.
Она протестующе замотала головой.
— У него есть любовница, и эту любовницу зовут Работа. Обо мне он вспоминал разве только в минуты фрустрации. Он расстроен — он вспоминает про меня, у него все идет нормально — он меня в упор не видит.
И мне, поверь, прямо-таки осточертело быть на положении громоотвода. Я превратилась в какой-то прибор для снятия его стрессов, которые он наживает на своей работе. Разве это не понятно, Мел? Я для того и удрала от Джена, чтобы он не доконал себя и меня в том числе. — Дана отвернулась, прижала ладони к лицу, а через несколько секунд повернулась к собеседнику, такая же спокойная и уравновешенная, как и прежде. — Для того чтобы наши отношения изменились, не мне нужно бежать к нему, а как раз ему необходимо бросить эту чертову работу, вернуться к преподавательской деятельности, то есть, к тому, что он умеет и что он любит делать. Только лишь тогда может что-то измениться между ним и мной.
— Мне, пожалуй, не следовало бы тебе этого говорить, — сказал Доннер, — но если ничего не произойдет сверхъестественного, что маловероятно, то мы закончим работу над нашим проектом совсем скоро, может быть, уже через месяц. Это, конечно, в случае, если все и дальше пойдет по плану. И тогда Джена уже ничего более не будет удерживать в Вашингтоне. Если захочет, он вполне сможет тогда вернуться к преподаванию.
— А как насчет ваших контактов с правительством?
— Финита. Никаких контактов. Мы с ним подписали контракт лишь на время проведения работ по проекту. Завершится работа, и мы свободны, как ветер. Откланяемся и — привет горячий! Нужно будет вновь возвращаться в университет, туда, откуда мы пришли.
— Но ведь еще неизвестно, захочет ли Джен видеть меня…
— Я его хорошо знаю, — сказал Доннер. — Он из тех, кого называют однолюбами. Он будет тебя ждать… Если, разумеется, у тебя за это время никого не появилось…
Она посмотрела на него с некоторым недоумением.
— А почему у меня должен был кто-то появиться?
— Видишь ли, я случайно оказался в прошлую среду в ресторане Уэбстра.
«Боже ты мой, — подумала Дана. — За все месяцы у меня свиданий было — по пальцам можно пересчитать. И вот — пожалуйста…»
А ведь там и не было ничего. Просто она и Мари, да еще двое парней из НУМА, из научной морской лаборатории, устроили себе небольшой дружеский ужин, было немного флирта и никакого секса.
Она поднялась и посмотрела на Доннера.
— Почему-то ты, равно как и Мари, равно и сам Президент — все вы ожидаете, когда это я образумлюсь и на карачках приползу к Джену. Вы все уверены, что я для него как старая тюремная койка, без которой наш гениальный физик уснуть не может. И ведь за все это время никому из вас даже в голову не пришлю поинтересоваться, как Я себя чувствую. Какие я испытываю чувства, и какие у
С этими словами Дана повернулась и выбежала из комнаты, оставив смущенного и сконфуженного Доннера в одиночестве.
Поднявшись к себе в спальню, Дана бросилась на постель лицом в подушку. Никогда, никогда больше не будет в ее жизни такого человека, как Джен Сигрем. И она обязательно вернется к нему, она не может не вернуться… Дана перестала плакать лишь тогда, когда выплакала все накопившиеся слезы.
Одна стена, сплошь из зеркального стекла, отражала диск-жокея и огромные четыре динамика, подкрепленные всякой иной аппаратурой. На площадке яблоку негде было упасть. На стенах и потолке дискотеки вспыхивали яркие лампы, в лучах которых поднимались густые волны сигаретного дыма. Доннер сидел за столиком в одиночестве, флегматично рассматривая энергичные вихляющиеся под темпераментную музыку пары.
Неожиданно к нему подошла маленькая изящная блондинка, остановилась и спросила:
— Господин из-под дождя, не так ли?
Доннер взглянул на нее, тотчас же вскочил и, одернув пиджак, уточнил:
— Мисс Шелдон, если не ошибаюсь?
— Если не затруднит, то — Мари, — сказала она своим приятным певучим голосом.
— Вы тут одна?
— Хуже. Я с женатыми друзьями. Третье ухо, пятое колесо… Так это называется.
Доннер проследил взглядом за ее неопределенным жестом, однако решительно не смог понять, кого же именно в густой толпе Мари имела в виду. Он отодвинул для нее стул.
— Считайте, что у вас теперь появился кавалер. На счастье в этот момент проходила возле столика официантка, и Мел Доннер сумел не только привлечь ее внимание, но даже смог проорать заказ — пару коктейлей. Повернувшись к своей даме, он увидел на ее лице приятную и явно одобрительную улыбку.
— Знаете, господин Доннер, для физика вы обладаете вполне мужскими ухватками. В вас даже есть что-то от профессионального хвата.
— Черт, а я-то собирался сегодня закосить под шпиона из ЦРУ…
Мари улыбнулась.
— Дана как-то рассказывала мне о ваших, скажем так, эскападах. Как вы пудрите мозги молоденьким вашингтонским девочкам. Впрочем, вам должно быть стыдно, не так ли?
— А вы меньше слушайте и еще меньше верьте тому, что слышите. Поскольку на самом-то деле я очень застенчивый человек, а когда дело доходит до женщин, так просто теряюсь. Кроме того, я интроверт, если это вам что-нибудь говорит…
— В самом деле?
— Честное благородное! — он вовремя успел поднести ей зажигалку. — А могу я узнать, что в этот вечер поделывает наша дорогая Дана?
— А вы непростой человек, господин Доннер! Так я вам все и рассказала…
— Нет, вы, наверное, не совсем поняли. Я просто…
— Вы просто забыли о том, что жизнь Даны вас решительно не должна касаться, вот что вы забыли, мой чудный мистер Доннер. И тем не менее, я вам скажу, что в это самое время наша Дана плывет себе в Северной Атлантике.
— Отдых ей не помешает.
— Вы хотели у меня выведать насчет Даны, вы своего добились. Теперь подумаем о маленьком вознаграждении. Что вы могли бы предложить вашей очаровательной незнакомке? — осведомилась Мари. — Да, вот еще что. Раз уж вы в осведомителях у Джена Сигрема, то когда будете передавать ему, не забудьте упомянуть, что Дана вовсе не отдыхает, а напротив — работает. Ее послали в Северную Атлантику с группой журналистов, которым не терпелось прибыть на то место, где производятся спасательные работы над «Титаником». Наша Дана сейчас исполняет роль кого-то такого, вроде крутого специалиста, помноженного на очаровательную мадам с примесью любимой мамочки… Всем рассказать, на всех угодить — в таком роде.
— Именно это я и хотел от вас узнать.
— Вам достало мужества признаться, и это делает вам честь, — она кокетливо повела глазами. — Ну а теперь, после того, как выполнены ваши шпионские обязанности, почему бы вам, господин Доннер, не заняться мной, а? Не дать мне понять, что хотели бы меня видеть в менее, скажем, шумной обстановке?
Доннер изобразил на лице некоторое удивление.
— Мне казалось, что дамочки вашего сорта всегда носят с собой приготовленную фразу: «Но ведь мы едва знакомы?!» Или я не совсем прав?
Она на секунду задумалась, пожала плечами, взяла Доннера за руку и поднялась из-за стола.
— Пойдем?
— Могу я узнать, куда именно?
— К тебе, — на манер озорной девочки произнесла Мари.
— Ко мне?! — переспросил Доннер, не привыкший к столь быстрому развитию событий.
— Конечно. Мы ведь будем заниматься любовью, разве не так? Потому как если двое взрослых людей серьезно подумывают о браке, каким еще образом они могут определить, что именно подойдет, а что нет? Другого способа не существует.
Питт поудобнее устроился в кресле и принялся рассматривать, как за окном его вагона тянулся скучный Девонский сельский пейзаж. По хайвею в направления Доулиша мчались тяжелые грузовики. Какое-то время ему были видны небольшие траулеры, направлявшиеся на свой ежедневный рыбный промысел. Затем оконное стекло оказалось подернуто влажной пеленой: это был не дождь, а водная пыль, залепившая вагонное стекло, смешав до неразличимости предметы и краски по ту сторону окна. Питт вновь обратился к раскрытому журналу, который лежал на коленях. Послюнявив указательный палец, Питт начал скучающе перелистывать глянцевые страницы, не понимая смысла попадавшихся заголовков.
Если бы еще каких-нибудь два дня тому назад ему сказали, что нужно будет уехать из района проведения спасательной операции, он бы не поверил своим ушам. А если бы ко всему прочему те же самые два дня назад нашелся человек, предложивший съездить в городок Тенемаут, Девоншир, с населением в двенадцать тысяч двести шестьдесят человек, в крошечный курортный живописный городок на юго-восточном побережье Англии, причем, съездить для того, чтобы переговорить с умирающим стариком, — Питт небезосновательно решил бы, что у такого человека явно не все дома. И вот однако ж…
Именно адмирала Джеймса Сэндекера должен был Питт благодарить за эту поездку, или «пилигримаж», как сказал сам Сэндекер, разговаривая с Питтом в вашингтонской штаб-квартире НУМА. Речь шла о том, чтобы съездить к самому последнему из оставшихся в живых члену команды «Титаника».
— Спорить на эту тему считаю бесполезным, — заявил с присущей ему категоричностью адмирал Сэндекер. — Ты едешь в Тенемаут, и на этом целесообразно поставить точку.
— Как-то все это плохо состыкуется, — сказал Питт, нервно дефилируя вдоль свободной диагонали кабинета и при этом чуть покачиваясь, как если бы ноги продолжали по привычке противодействовать качающейся палубе «Каприкорна». — В самый ответственный момент операции вы снимаете меня с корабля и приглашаете на берег, где я узнаю, что у меня, оказывается, на борту находятся два русских агента неустановленной наружности и что у этих агентов, по существу, имеется карт-бланш на убийство любого, кого им вздумается устранить. Тут же я узнаю, что эту карт-бланш практически выписало им ЦРУ. А в довершение я получаю приказ ехать в Англию, чтобы присутствовать при последнем издыхании какого-то моряка, которому сто лет в обед…
— Этот, как ты выразился, «какой-то моряк» — единственный член команды «Титаника», кто еще жив.
— Да, но ведь мы заняты операцией по спасению лайнера, — еще раз посчитал необходимым напомнить Питт. — Согласно данным наших компьютеров, в ближайшие трое суток «Титаник» может освободиться от грунта, понимаете? В любую минуту может начаться заключительный этап операции.
— Спокойнее, Дирк. Завтра утром ты уже будешь на палубе своего «Каприкорна». У тебя еще уйма времени, прежде чем «Титаник» пойдет на всплытие. А в твое отсутствие Руди Ганн сумеет позаботиться сумеют обо всем не хуже тебя самого.
— С вами, признаюсь, очень сложно разговаривать, — Питт развел руками, как бы признавая капитуляцию. — Что тут еще скажешь…
Сэндекер покровительственно улыбнулся.
— Знаю, о чем ты сейчас думаешь… Ты уверен, что лучше тебя со всем этим делом никто не сумеет справиться. Если хочешь, я могу тебе кое-что рассказать. Там, в Атлантике, находится самая квалифицированная, самая талантливая и хорошо оснащенная команда подводников, какую только знала современная история цивилизации. Ты вполне можешь положиться на меня, я знаю, о чем идет речь. Даже если «Титаник» и пойдет на поверхность, эти парни уж как-нибудь сумеют обо всем позаботиться. Во всяком случае, тридцать шесть часов без тебя они худо-бедно, но проживут.
Питт улыбнулся одними губами.
— Когда прикажете ехать?
В аэропорту Далласа, в одном из наших ангаров, тебя уже дожидается реактивный «Лир». Полетишь прямиком в Экстер, а уже оттуда на поезде доберешься да Тенемаута.
— Должен ли я по завершению поездки прибыть вновь в Вашингтон и доложить вам о результатах?
— Нет, зачем же. Из Англии ты прямиком отправишься на «Каприкорн», где встретишься со мной и расскажешь, как там и что.
Питт вопрошающе посмотрел на адмирала.
— На «Каприкорн»?
— Ну, разумеется. Ведь ты сам посуди, если тебе вздумалось в столь ответственный момент операции съездить отдохнуть в Англию, то для меня это еще совсем не повод пропускать момент всплытия «Титаника». Так ведь? В случае, если лайнер вдруг вздумает подняться раньше срока, а?
Сэндекер изобразил прямо-таки сатанинскую улыбочку. изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться при виде Питта, лицо которого выглядело одновременно обиженным и унылым.
На вокзале Питт взял такси и по узенькой улочке направился вдоль эстуария к небольшому коттеджу, фасадом обращенному в сторону моря. Заплатив таксисту, Питт открыл створку увитых декоративной лозой ворот и зашагал по дорожке, с обеих сторон обсаженной кустами роз. Он постучался в дом, и на его стук дверь отворила девушка с глазами такой васильковой глубины и с такими рыжими, аккуратно подстриженными волосами, что было на что засмотреться. У девушки, как только она заговорила, обнаружился забавный шотландский акцент.
— Доброе утро, сэр.
— Доброе, — сказал он и кивнул. — Меня зовут Дирк Питт, и мне хотелось бы…
— Ну разумеется, разумеется. Мы получили телеграмму адмирала Сэндекера и таким образом узнали, что вы скоро должны приехать. Входите, прошу вас, коммодор ждет вас.
Девушка была одета в чистенькую наглаженную белую блузку, заправленную в зеленую юбку. Поверх блузки был надет шерстяной свитер также зеленого цвета. Вслед за девушкой Питт прошел в гостиную коттеджа. Она имела уютный обжитой вид: в камине весело потрескивали дрова, освещая и согревая комнату. Если бы даже Питт не знал о том, что тут живет отставной коммодор, то по интерьеру комнаты мог бы легко об этом догадаться. На всех полках и полочках во множестве стояли разные модели кораблей, от крошечных до вполне солидных, по всем четырем стенкам висела уйма репродукций и фотографий знаменитых судов прошлой эпохи. Перед окном на специальной подставке был Укреплен телескоп, выполнявший тут, судя по всему, функцию подзорной трубы. Объектив был обращен в сторону моря. На одной из стен висело массивное рулевое колесо старинного корабля: деревянная хорошо отполированная руками и воском поверхность поблескивала в лучах отраженного света, как бы ожидая прикосновения сильной руки рулевого.
— У вас такой вид, словно вы плохо спали, — сказала девушка Питту. — Может быть, позавтракаете с дороги?
— Сообразно канонам элементарной вежливости мне бы следовало отказаться, однако мой желудок не может себе позволить такой вежливости. Так что, если вам не трудно…
— О, я знаю, что американцы очень любят поесть, так что, если бы вы и попытались изменить этот ваш национальный имидж, я бы лишь расстроилась и все.
— В таком случае, я приложу все силы к тому, чтобы максимально укрепить миф об обжорах янки, мисс…
— О, ради Бога, извините, я даже не представилась… Меня зовут Сандра Росс, я правнучка коммодора.
— Насколько я понимаю, вы ухаживаете за ним, не так ли?
— В некотором смысле. Я ведь работаю с «Бристол Эрлайнз», интендант полетов. Так что когда у меня полет, за ним присматривает одна из здешних местных женщин, — Сандра изящно взмахнула рукой в направлении, где, очевидно, жила эта неназванная женщина. — Пока я вам готовлю перекусить, вы вполне могли бы поговорить с дедом. Он очень стар, как вы понимаете, но безумно хочет, чтобы вы рассказали, как именно обстоит дело с извлечением «Титаника».
С этими словами Сандра подошла к одной из дверей, легко постучала и, не дожидаясь разрешения, приотворила дверь.
— Коммодор, тут приехал господин Питт, он хочет вас видеть.
— Проси его, — раздался старческий надтреснутый голос, — пока я не помер.
Девушка распахнула дверь и чуть посторонилась, пропуская Питта в спальню.
Коммодор сэр Джон Л. Бигалоу полулежал на койке, подложив под спину подушку. Он посмотрел своими темно-голубыми глазами на вошедшего Питта: в этом взгляде прочитывалась некоторая трогательная мечтательность ушедшего навсегда века. На голове у старика можно было различить несколько поседевших до снежной белизны волос. Столь же безукоризненно белым был и цвет его бороды. Лицо старца сохраняло красноватый оттенок, свойственный представителям сугубо мужских профессий, вроде профессиональных охотников или, скажем, тех же моряков, например. На старике был надет разорвавшийся свитер под самое горло, несколько напоминающий пижаму эпохи Чарльза Диккенса. Он протянул Питту сухую сморщенную руку, которая оказалась уверенной и на удивление крепкой.
Во время рукопожатия Питт внутренне поразился несоответствию между внешним видом руки и крепостью пожатия.
— Я необыкновенно рад встрече с вами, коммодор, тем более что много слышал и даже читал о том, как вам удалось спастись после крушения «Титаника».
— Если бы вы только знали, до чего мне все это осточертело, — ворчливо сказал он. — Ведь худо-бедно, я после того прошел через обе мировые войны, в мой корабль угодила торпеда, я спасся на одном из обломков судна — да и вообще, чего только в моей жизни не приключалось, однако стоит только мне встретиться с новым человеком, и меня почему-то начинают расспрашивать именно о «Титанике». — Он указал рукой на стул. — И ради Бога, не стойте столбом, как юнга в первом рейсе. Садитесь, прошу вас, садитесь.
Питт счел за благо последовать приглашению.
— И рассказывайте мне все, что вы знаете про «Титаник». Что с ним? Как он выглядит после стольких лет на дне? Ведь когда я был зачислен на «Титаник», я был совсем еще мальчишкой. Но тем не менее каждый винт на судне помню, каждый закоулочек, каждую палубу.
Сунув руку в карман плаща, Питт вытащил конверт с фотографиями.
— Вот тут, — сказал Питт, — несколько сделанных недавно снимков «Титаника». По ним вы сможете судить о том, как сейчас выглядит корабль. Снимки были сделаны буквально несколько недель назад с одной из наших подлодок.
Коммодор Бигалоу нацепил очки в старенькой оправе и принялся внимательно, с большим интересом, изучать фотографии. Массивные корабельные часы, укрепленные на стене как раз над койкой коммодора, отсчитывали минуту за минутой, покуда старый моряк, погруженный в воспоминания своей молодости, медленно перетасовывал снимки. Затем он как бы очнулся и задумчиво посмотрел на Питта.
— Да, скажу я вам, это был корабль что надо! Таких кораблей, как этот, немного. Всем кораблям корабль, вы уж поверьте мне, старику, на слово. Я ведь плавал на самых известных: на «Олимпике», на «Аквитании», на «Куин Мэри»… Они были все превосходно сделаны, спору нет, все были очень современными и маневренными для своего времени, однако же «Титаник» — это, скажу вам, совершенно особый случай. «Титаник» был так тщательно сделан, с таким вкусом, так роскошно… Одни гостиные чего стоили! А инкрустированные деревянные панели?.. Это был совсем, совсем особенный корабль, самый, пожалуй что, изысканный.
— За эти годы «Титаник» сделался еще более загадочным, — позволил себе ремарку Питт.
— Во-он там, поглядите, — Бигалоу показал на один из фотоснимков на стене спальни. — Как раз на крыше, на фоне вентилятора, рядом с офицерскими каютами. Именно на этом месте я и находился в тот момент, когда «Титаник» погрузился под воду. Опора ушла из-под ног, и я очутился в океане… — В эту секунду коммодор заметно помолодел, словно нахлынувшие воспоминания стерли морщины с лица. — А вода-то была в ту ночь, доложу вам, такая холодная! Градуса четыре ниже точки замерзания, вот какая была в тот день вода.
Старик принялся подробно рассказывать Питту о том, как плыл в ледяной воде, как по чистейшей случайности рукой нащупал плававшую веревку, другой конец которой оказался прикреплен к перевернутой вверх дном шлюпке… Вокруг была каша из человеческих тел, причем каждый изо всех сил пытался выжить, спастись, каждый кричал и отчаянно барахтался в волнах. Предсмертные хрипы, отчаянные стоны висели в воздухе и делались тише лишь по мере того, как один за другим выбившиеся из сил люди уходили под воду. Бигалоу пришлось провести несколько мучительно долгих часов в океане, удерживаясь с помощью шлюпки на плаву: рядом с ним, также держась за киль, находились еще несколько десятков человек… А какими восторженными криками был встречен корабль «Карпатия», пришедший на место трагедии, чтобы подобрать тонущих!
Бигалоу ностальгически вздохнул, снял очки и протер увлажнившиеся глаза.
— Должно быть, утомил вас своим рассказом, господин Питт?
— Ну что вы, ни в коем случае, — откликнулся Питт. — Вы так красочно описали происшествие, как будто я сам был там и видел трагедию своими собственными глазами.
— Ну, если так, тогда я вам расскажу еще один небольшой эпизод, — сказал Бигалоу. — Ни одной душе на свете я не рассказывало том, что происходило в последние минуты, прежде чем «Титаник» скрылся под водой. Так что вы, господин Питт, будете первым, кто узнает об этом. Даже когда проводилось расследование, и выяснялись мельчайшие подробности катастрофы, я ни слова не сказал о том, что расскажу сейчас. Об этом ничего не знают ни члены комиссии Сената Соединенных Штатов, ни тем более члены Британского суда, которые в то время проводили расследование. Уж не говорю, что писаки-журналисты не услышали от меня на этот счет ни звука, как ни крутились около, как ни попрошайничали. Так что, сэр, вы — первый и, думаю, последний, кто услышит этот рассказ из моих уст.
Через три часа Питт уже находился в вагоне поезда, который мчал в сторону Экстера. Не чувствовалось ни усталости, ни обыкновенной для всякого дальнего путешествия скуки. Если бы ему нужно было определить свое состояние, он бы, пожалуй, воспользовался словом «восторг». В эту самую минуту «Титаник», на седьмой палубе которого, в грузовом трюме №1 находилась фантастическая поклажа, — «Титаник» казался более, чем когда-либо прежде, желанным для Питта.
«Сотби… — мысленно раздумывал Питт. — Сотби-то какое имеет ко всему этому отношение?..»
В который уж раз он опустил глаза, посмотрел на пакет, переданный ему коммодором Бигалоу. Не осталось даже и тени сожаления из-за того, что пришлось проделать весь этот путь в Тенемаут.
У доктора Райана Прескотта, главы расположенного в городке Тампа, Флорида, Центра НУМА по изучению Ураганов, были все основания рассчитывать, что в этот день он сумеет вовремя уйти с работы, добраться без приключений домой, что у него будет возможность спокойно отдохнуть и поиграть с женой в крибедж. Однако часы показывали, что до полуночи оставались десять минут, а доктор Прескотт все еще сидел за своим рабочим столом, склонившись над снимками, сделанными высокочувствительной аппаратурой со спутника.
— И как только мы приходим к выводу, — ворчливо говорил он, — что знаем все, что имеет смысл знать о шторме, какая-нибудь мерзость вдруг портит нам всю картину, и все прежние наработки тотчас же летят к чертям.
— Ураган в середине мая… — его помощница, мучительно боровшаяся с зевотой, все же зевнула. — Извините… Ураган, хочу сказать, в мае — это как раз для книги рекордов.
— И решительно не могу понять, откуда он взялся… Обычно сезон ураганов длится с июля по сентябрь. И почему этот решил оформиться за два месяца до срока? Ума не приложу!
— Равно как и я, — ответила помощница. — Скажите, а как по-вашему, куда он направляется, этот наш торопыга?
— Пока еще рано что-либо на сей счет говорить, — сказал Прескотт. — Зародился он, как и всегда зарождаются ураганы: огромная область низкого давления, вдобавок сырой воздух, большая влажность, закрученность против часовой стрелки, под воздействием вращения Земли. Все, вроде бы, идет нормально, однако вот тут и начинаются сюрпризы. Обычно для того, чтобы как следует созреть, развиться, окрепнуть, воздушной волне в несколько сотен миль шириной требуется несколько недель, а то и несколько месяцев. А этот, как вы изволили заметить, торопыга управился в восемнадцать с небольшим часов.
Прескотт вздохнул, поднялся из-за стола и направился к стене, на которой висела огромная таблица. Заглянув предварительно в свои собственные записи, он отметил параметры: точка зарождения, условия атмосферы в том районе, скорость передвижения урагана. После этого Прескотт начал фантазировать на тему возможного направления движения, отмечая чуть различным карандашным пунктиром путь к Западу от точки, расположенной в ста пятидесяти милях на северо-восток от Бермудских островов. Линия все ближе подходила к обозначенным на карте контурам Ньюфаундленда.
— Если этот торопыга не позаботится о том, чтобы хоть как-то намекнуть, куда именно он держит путь, я могу лишь так вот предсказать его возможный маршрут, — доктор Прескотт сделал небольшую паузу, ожидая, что услышит от своей ассистентки подтверждение своей версии. Но не дождавшись, вынужден был спросить: — А ваше мнение на этот счет?
Не услышав ответа, он обернулся, чтобы еще раз, более внятно, повторить обращенный к помощнице вопрос — но так и не повторил. Женщина спала, положив голову на локоть. Мягко, как бы одновременно и желая и боясь разбудить, он потряс ее за плечо. Женщина открыла глаза.
— Сейчас мы уже ничего тут не сможем сделать, — вполголоса сказал он. — Давайте-ка отправимся по домам. Выспимся… — Он махнул рукой в сторону настенной карты. — При некотором везении, хотя шансы не больше, чем тысяча к одному, но все-таки при некотором везении вся эта штука может к утру сама рассосаться. Так что мы с вами придем на работу, а вместо нашего торопыги останется лишь локальный шторм.
Доктор изо всех сил старался говорить уверенно, однако против его желания неуверенность явно сквозила в голосе.
На что доктор не обратил внимания, так это на тот факт, что прочерченная им на карте линия предполагаемого движения урагана проходила как раз через район с координатами 41°46 северной долготы и 50°14 западной широты.
Капитан Руди Ганн стоял на капитанском мостике «Каприкорна» и внимательно смотрел на запад, где из великолепной, безупречной синевы неба соткалось едва различимое пятнышко. Какое-то время это пятно висело неподвижно, не изменяя своих контуров и не перемещаясь: просто темно-синее пятно, крошечная точка, поставленная некоей рукой над линией горизонта. Почти в одно мгновение точка превратилась в овал, овал приобрел Различимые контуры вертолета.
Вертолет быстро приблизился, завис над палубой и, мягко сел на вертолетную площадку в кормовой части судна, визг турбин стих. Подъемный винт по инерции еще вращался, однако было заметно, что и он выдыхается.
Ганн направился к вертолету в тот самый момент, когда правая бортовая дверца открылась, и вышел Питт.
— Удачно съездил? — поинтересовался Ганн.
— Есть кое-что, — неопределенно ответил Питт. Дирк Питт обратил внимание на странное выражение лица Ганна: морщины вокруг маленьких глаз моряка образовали сетку, взгляд был угрюмым.
— Ты сейчас похож на ребенка, у которого отобрали рождественский подарок, Руди. Какие проблемы?
— Подлодка «Дип Фантом», которая принадлежит «Ураниус Ойл», угодила в капкан.
Несколько секунд Питт молчал. Затем спросил:
— Что адмирал Сэндекер?
— Поставил всех на уши. Он считает, что, поскольку судном обеспечения у «Дип Фантом» был «Бомбергер», то именно с «Бомбергера» нужно проводить спасательную операцию, не дожидаясь твоего приезда.
— Ты сказал — «Бомбергер»
— Похоже, ничего хорошего. Пойдем наверх, я познакомлю тебя с деталями случившегося.
В командной рубке «Каприкорна» явственно чувствовалось напряжение и даже отчаяние. Обыкновенно очень общительный и чрезмерно шумный, Джиордино при появлении Питта лишь молча кивнул, обойдясь без формальностей. Войдя в рубку, Питт застал Бена Драммера за переговорами с застрявшей около «Титаника» субмариной: преувеличивая не испытываемый в действительности прилив оптимизма, Драммер как мог, пытался вселить чувство уверенности в подводников «Дип Фантом». Контраст между бодрым голосом Бена Драммера и глазами, полными отчаяния, поразил Питта. Рик Спенсер, инженер по оборудованию, отрешенно смотрел на мониторы. Остальные члены команды молча и сосредоточенно занимались своими делами.
Ганн незамедлительно принялся рассказывать о том, как же обстоят дела:
— Еще два часа тому назад подлодка должна была всплыть и переменить команду. Сейчас на ее борту находятся Джо Киль, Том Чавец, Сэм Меркер…
— Тот самый Меркер, который вместе с тобой исследовал Лорелею на «Сапфо-1»? — поинтересовался у него Питт.
— Равно как и Манк, — грустно подтвердил Ганн. — Вообще у меня такое, знаешь, чувство, что мы словно проклятый экипаж, навлекли небесный гнев, что-то в таком духе…
— Дальше.
— Они находились у правого борта «Титаника», рядом с полубаком, устанавливали там очередной клапан для снятия давления. Неожиданно подлодка зацепила кормой за грузовой кран «Титаника». Не зацепила, собственно, а так, чуть тиранулась. А там болты все насквозь прогнили и сорвались, и деррик-кран упал на них, на внешние баки «Дип Фантома», пробил металл. Через эту дыру в корпус лодки налилось тонны две воды, которая и прижала подлодку к палубе «Титаника».
— Когда это случилось? — спросил Питт.
— Три с половиной часа назад.
— Почему тогда у всех такое похоронное настроение? Посмотришь на твоих людей, так и впрямь пойдешь ко дну, даже и без пробитых баков. На «Дип Фантом» сжатого воздуха столько, что лодка может там лежать больше недели. За это время «Сапфо-1» и «Сапфо-II» сто раз успеют откачать из ее внешних баков воду; заделают дыру, и все будет в лучшем виде, капитан.
— Не все так просто, как ты думаешь, — сказал Ганн. — Если у нас и есть время, то не больше шести часов.
— Почему именно шесть?
— Я тебе главного еще не сказал, — Ганн сощурился, как от яркого света, и посмотрел в глаза Питту. — Понимаешь, когда деррик-кран упал на лодку, удар оказался настолько мощным, что один из сварных швов на корпусе разошелся. И под давлением вода просачивается уже прямо в кабину, причем собирается в минуту галлона по четыре. А чем больше просачивается воды, тем шире оказывается пробоина. А чем шире — тем больше собирается воды… Это еще чудо, что шов совсем не треснул, иначе бы весь корпус лодки оказался разорван, а из парней получилось бы желе, — он поднял голову и посмотрел на циферблат часов, укрепленных над компьютером. — В самом лучшем случае у них имеется часов шесть. Потом в кабине будет столько воды, что все утонут… И самое паршивое во всем этом как раз и заключается в том, что мы совершенно ничего не можем сделать, никак не можем помочь парням.
— А почему бы не залить трещину ветстилом?
— Легко сказать! Та часть корпуса, в которой образовалась пробоина, как раз и прижата к полубаку «Титаника». По распоряжению адмирала к месту проведения работ посланы три подлодки. Им дана команда хоть как-то попытаться раскачать «Дип Фантом», чтобы если не саму лодку высвободить, так хоть получить доступ к пробоине. Они пытались, и у них ни черта не вышло.
Питт опустился в кресло, взял карандаш и принялся делать в блокноте пометки.
— Вот что… На «Си-Слаг» имеется оборудование для резки металла. И вот если бы «Си-Слаг» сумела как-нибудь подобраться к этому деррик-крану…
— Увы… — Ганн в отчаянии помотал головой. — Когда нехорошо, так сразу все нехорошо. Покуда три лодки пытались раскачать «Дип Фантом», как-то так получилось, я не знаю, ну, в общем, у «Си-Слаг» оказался сломан манипулятор. Клешня, иначе говоря. Ее подняли на палубу «Модока», парни посмотрели, говорят: так быстро не починить. — Неожиданно Ганн с силой шарахнул кулаком по застеленному картой столу. — Последняя надежда была на лебедку «Бомбергера». Если бы только нам удалось привязать конец троса к деррик-крану, то лебедкой вполне можно было бы приподнять его и таким образом высвободить подлодку.
— Вот тебе и вызволили «Титаник»! — с выражением сказал Питт, и по его лицу было видно, что он пытается сдержать себя и не выругаться. — Получается, что теперь в нашем распоряжении осталась одна только «Си-Слаг», на которой имеется клешня для проведения работ. И вот эта самая клешня вышла из строя. А без нее мы никак не сможем прикрепить трос к деррик-крану!
Ганн потер уставшие глаза.
— Черт побери, что же это такое… Тысячи часов потрачены, чтобы спланировать, сконструировать и отладить всякую спасательную систему, чтобы просчитать действия экипажа на случай возникновения критической ситуации, и вот происходит вдруг какая-то нелепость, даже глупость — и каждый из нас получает удар ниже пояса. Ни один компьютер не в состоянии предусмотреть и просчитать ситуацию, которая имеет степень вероятности единица к миллиону… То, что произошло, это в буквальном смысле слова — немыслимо! Чтобы вот так глупо, ни с того, ни с сего…
— Да при чем тут компьютеры, о чем ты вообще говоришь?! Компьютеры не выдумывают данных, они лишь обрабатывают те данные, которые туда закладывают, — сказал Питт.
Он подошел к переговорному пульту, взял микрофон из рук Драммера.
— «Дип Фантом», это говорит Питт. Ответьте.
— Рад тебя слышать, — донесся через динамик спокойный голос Меркера, настолько спокойный, что непосвященные могли бы подумать, будто Меркер сейчас лежит на постели у себя дома и разговаривает с Питтом — Нас тут сейчас трое. Если спустишься, будет как раз четверо, и тогда мы сможем сыграть партию в бридж. Как смотришь на такое предложение?
— Я плохо играю в карты, тем более в бридж, — сказал Питт таким голосом, как будто его и в самом деле пригласили сыграть в карты. — Сколько, по-твоему, пройдет еще времени, прежде чем вода зальет аккумуляторные батареи?
— Учитывая ту скорость, с которой вода прибывает, осталось минут пятнадцать-двадцать.
Питт повернулся к Ганну и произнес то, что и без слов было давно уже всем понятно:
— Как только полетят батареи, с ними невозможно будет связаться по радио.
Ганн утвердительно кивнул:
— Там рядом находится «Сапфо-II», чтобы парни не теряли присутствия духа. В настоящее время я не придумаю, что еще мы могли бы для них сделать.
Питт снова нажал на кнопку связи.
— Меркер, как обстоит дело с системой жизнеобеспечения?
— Какая к черту система?! Она приказала долго жить полчаса тому назад. Так что дышим испорченным воздухом.
— Я сейчас вам переправлю «Серц».
— Да, и поскорее. У Чавеца такой запашок изо рта… — Меркер запнулся и уже изменившимся голосом сказал: — Слушай, как бы там все ни обернулось, если мы больше с вами не увидимся, ты имей, пожалуйста, в виду, что в такой дружеской компании нам было приятно подыхать. Тут ведь, кроме всего прочего, столько жмуриков! Ну, будет еще тремя больше…
Все, кто слышал последние слова Меркера о покойниках на «Титанике», чуть побледнели. Все, за исключением разве что Питта.
Нажав кнопку на микрофоне, Питт сказал:
— Мы вас скоро вызволим, и мне хотелось бы, чтобы ваша подлодка, после того, как вы будете спасены, оставалась чистой. Так, чтобы мы могли захотеть еще использовать ее, договорились? Конец связи.
Интересно было наблюдать за тем, как в рубке «Каприкорна» прореагировали на жлобский юморок Дирка Питта. Джиордино, Ганн, Спенсер и другие недоумевающе уставились на Питта. Только Драммер выказал явное раздражение.
Питт коснулся плеча Керли, радиста судна.
— Свяжись с адмиралом, он на «Бомбергере». Только используй, пожалуйста, запасную частоту. Керли поднял голову.
— Это для того, чтобы парни с «Дип Фантом» не подслушали?
— Меньше знаешь, крепче спишь. Есть некоторые вещи, лучше их не знать, — спокойным голосом объяснил Питт. — Соедини меня, да побыстрее, если можно.
— Через считанные секунды в динамике послышался легко узнаваемый голос адмирала Сэндекера:
— «Каприкорн», говорит адмирал Сэндекер, прием.
— Адмирал, добрый день, это Питт. Сэндекер не посчитал нужным тратить время на приветствия:
— Ты уже в курсе?
— Только что Ганн доложил мне, — ответил Питт.
— Стало быть, ты знаешь и про то, что мы сделали все от нас зависящее. Как ни крути, а времени у парней остается в обрез. Если бы у нас было хоть десять часов, мы бы наверняка их спасли.
— Да, но есть же еще вариант, — сказал Питт. — Хотя шансы на успех и не очень велики, тем не менее, сама по себе такая возможность есть.
— Может, поделишься соображениями? Питт несколько секунд поколебался.
— Прежде всего, нужно на минуту позабыть о «Дип Фантом» и сориентировать наши усилия в ином направлении.
Драммер подошел почти вплотную к Питту:
— Сам-то ты понимаешь, что говоришь? Как прикажешь тебя понимать, Питт? Как… Как это вообще можно —
Питт обезоруживающе улыбнулся своему коллеге.
— Нужно еще раз попытать счастья, но по-другому. Твои парни сделали все, что смогли, у них ни черта не вышло, так? Все, что вы смогли, вы сделали. Результат — ноль целых ноль десятых. Понимаешь, я лично тебя, как, впрочем, и всех твоих ребят очень уважаю, знаю, что вы отличные специалисты. Но дело в том, что вы — профессионалы по спасательным работам на воде, но, извини, ни хрена не смыслите в аварийных работах: тут вы дилетанты. Вы кое-что предприняли, причем предприняли не совсем то, что было нужно. Неудача лишь усугубила итоговый результат: Теперь вы сидите, поджав хвосты, и говорите мне, что все потеряно. А далеко еще не все потеряно, джентльмены. Мы попытаемся вытащить «Дип Фангом» до истечения шестичасового срока, отмеренного подлодке. Тем более, что пока мы тут с вами разговаривали, из шести часов, если мои часы точные, осталось пять часов сорок три минуты.
Джиордино с нескрываемой надеждой посмотрел на Питта.
— Думаешь, еще есть шанс?
— Уверен, что есть. И мы его используем.
Строительные инженеры и исследователи морских специальностей образовывали небольшие группы и, возбужденно переговариваясь, беспорядочно циркулировали от одной кучки собеседников к другой, задевая, а, случалось, и нечаянно толкая коллег. Время от времени кто-нибудь вдруг прерывал разговор, подходил к мониторам и принимался изучать компьютерные распечатки. За большим столом с вместительной чашкой кофе в руке сидел только что прибывший с «Бомбергера» адмирал Сэндекер. После того, что ему доложили, адмирал недоумевающе крутил головой, словно избавляясь от наваждения.
— Все это неслыханно, — сказал он вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Подложить взрывчатку под «Титаник» и рвануть, чтобы лайнер начал всплывать, и одновременно, чтобы «Дип Фантом» была освобождена от деррик-крана? Какой-то бред, но уж никак не план по спасению…
— Какие иные способы остаются в нашем распоряжении? — спросил Питт. — Я имею в виду реально осуществимые в остающиеся у нас сроки способы аварийного спасения? А так мы действуем наверняка. Даже если деррик-кран и не отцепится, то все равно «Титаник», поднимаясь на поверхность, увлечет за собой субмарину.
— При всем моем уважении к Питту, я вынужден признать, что этот план — сущее безумие, — сказал Ганн. — При взрыве сотрясение будет столь мощным, что уже имеющаяся в корпусе подлодки трещина тут же превратится в широченный пробой и подводники будут расплющены немедленно.
— Будут расплющены. Но это лишь предположение. Может, будут, а может, нет, — уточнил Питт. — Но даже в том случае для Меркера, Киля и Чавеца куда лучше мгновенная смерть, чем длительная агония, вызванная нехваткой кислорода. Из двух смертей наиболее быстрая всегда предпочтительнее.
— Но ты забываешь о «Титанике», — сказал Ганн. — Мы тогда рискуем взорвать все то, что сделали за эти три жутких месяца работы на глубине.
— Считай, что такова цена нашего спасательного проекта, — ответил ему Питт. — И потом, знаешь, что я тебе скажу? Корпус «Титаника» сконструирован таким образом, что его запас прочности даже превышает соответствующие показатели самых современных судов. Стрингера, балки, переборки и палубы «Титаника» сегодня не менее прочны, чем в день, когда лайнер сошел со стапелей. Корабль выдержит взрыв, а если потребуется, то выдержит и не один такой взрыв. На сей счет ты можешь быть уверен.
— Ты и вправду считаешь, что план сработает? — поинтересовался Сэндекер.
— Безусловно.
— Ты ведь знаешь, что я могу приказать, и ты не посмеешь осуществить задуманное…
— Это я имею в виду, — ответил Питт. — Но тем не менее надеюсь на ваш здравый смысл. Надеюсь, что до момента окончания работ вы будете прислушиваться к моим советам.
Сэндекер потер глаза, медленно потряс головой, как бы желая очнуться. Наконец он сказал:
— О’кей, Дирк. Ты меня убедил.
Питт корректно кивнул и принялся за дело.
Оставалось пять часов десять минут.
На глубине двух с половиной миль, под поверхностью океана, замерзшие, одинокие, притихшие, находились члены команды «Дип Фантом». С ужасом наблюдали они за тем, как дюйм за дюймом прибывала вода. Это походило на погребение заживо. Всякий новый дюйм — как очередной шаг в сторону смерти. Воды набралось столько, что центральная система оказалась уже вне досягаемости. Один за другим коротили и выходили из строя электроприборы. В кабине с каждой новой потухшей лампочкой делалось все более сумрачно, все более жутко. В какой-то момент все трое смогли почувствовать, как холодная, тридцати четырех градусов, вода образует нечто вроде весеннего ручейка под ногами. И все-таки слабый огонек надежды еще теплился в душах подводников.
— Как только выберемся отсюда, — сказал Киль, — я устрою себе настоящий выходной. Пальцем не пошевельну, буду целый день отдыхать и делать, что захочет моя левая нога.
— Опять завел пластинку, — сказал в темноте Чавец.
— Если хотят, пускай меня увольняют, но завтра я целый день буду спать.
Чавец в темноте нашел руку Киля, сжал ее повыше локтя.
— Что ты тут бубнишь?!
— Спокойно, не нужно так волноваться, — сказал Меркер. — Как только вышла из строя система жизнеобеспечения, у него в организме скапливается углекислота. Она может так воздействовать на психику. Я, признаться, и сам начинаю испытывать некие странные ощущения.
— Хоть бы воздух был нормальным, — посетовал Чавец. — Если мы не потонем, то нас расплющит, когда они рванут корпус, а если даже и не расплющит, мы непременно тут задохнемся от собственной углекислоты.
В любом случае виды на будущее у нас не очень-то радужные.
— Ты забыл, что при такой температуре мы просто-напросто можем замерзнуть до смерти. И тогда уж никак не можем воспользоваться предложенными тобою вариантами смерти.
Киль ничего не ответил. Он позволил Чавецу запихнуть себя на верхнюю полку спального отсека. Чавец и сам уселся на нижнюю койку, свесив ноги в сторону.
Преодолевая довольно-таки глубокую воду, Меркер пробрался к переднему иллюминатору и выглянул наружу. Там он смог увидеть лишь неясный силуэт «Сапфо-II» в свете ее же собственных прожекторов. Трагизм создавшейся ситуации заключался в том, что, хотя «Сапфо-II» подошла буквально на расстояние в несколько футов, она ничего не могла сделать, ничего предпринять, чтобы как-то помочь попавшим в капкан подводникам с «Дип Фантом». Обе лодки были окружены чудовищной толщей воды, холодной, черной, враждебной человеку, отважившемуся спуститься сюда. Глядя на «Сапфо-II», Меркер с некоторым удовольствием подумал, что, пока вторая лодка здесь, остается еще некоторая надежда на спасение. Сам же факт, что рядом находились и светили прожекторами коллеги, не оказывал успокаивающего действия на Меркера. Собственно, это не помощь, разве только обозначение участия. Впрочем, это лучше, чем ничего.
На корабле обеспечения «Альгамбра» находились съемочные группы трех крупнейших телевизионных компаний. Телевизионщики от нервного ожидания места себе не находили, слонялись по палубе, совершали массу мелких лишних движений, обменивались пустыми словами и более всего на свете хотели начать съемки. На правом борту плечо к плечу сгрудились корреспонденты множества телеграфных агентств, которые от вынужденного безделья томились не меньше телевизионщиков и в бинокли разглядывали находящийся от них в двух милях «Капри-корн». Фотокорреспонденты в который уж раз замеряли свет, поудобнее устанавливали штативы и целились через объективы на воду в пространство между «Альгамброй» и «Каприкорном», где, скорее всего, и должно произойти то самое чудо, ради которого все они и прибыли сюда.
Зажатая коллегами в углу этакого паллиативного пресс-центра, Дана Сигрем плотнее запахнула непромокаемую теплую куртку, после чего отважно поднялась навстречу десяткам журналистов, которые с профессиональной расторопностью тотчас же сунули ей в лицо свои диктофоны и микрофоны, словно бы то были сладости, которые Дане надлежало отведать.
— Скажите, миссис Сигрем, правда ли, что поднятие «Титаника» на три дня раньше запланированного срока на самом деле объясняется желанием ваших коллег спасти жизнь тем подводникам, которые сейчас оказались запертыми в «Дип Фантом»?
— Скажем так, изменение сроков поднятия «Титаника» объясняется также и этим, — признала она.
— Могу ли я в таком случае заключить, что все прежние попытки спасти подводников окончились полной неудачей?
— В предыдущих случаях возникали определенные сложности, — сказала Дана.
От нервного напряжения ладони Даны покрывались неприятной влагой, и чтобы ее промокнуть. Дана вынуждена была изредка опускать руки в карманы, где лежали платки. Многочисленные встречи с представителями прессы, через которые пришлось ей пройти, оказывали свое действие, и теперь Дана понемногу начинала испытывать недоброе чувство ко всей пишущей братии, профессионально-нахальной и профессионально-любопытствующей.
— Скажите, почему вы уверены, что команда «Дип Фантома» еще жива? Ведь у вас же нет с ними связи, так?
— Мы просчитали ситуацию на компьютере, и машина выдала сведения, согласно которым экипаж застрявшей на глубине подлодки может продержаться еще как минимум четыре часа и сорок минут, хотя положение их непростое.
— Скажите, пожалуйста, в том случае, если химический электролит не полностью растворил илистую породу вокруг «Титаника» и корабль, таким образом, не сможет вырваться из плена, каковы в этом случае будут действия вашего Агентства?
— К сожалению, я не могу вам ответить на этот вопрос, — сказала Дана. — Мы получили с «Каприкорна» последнее сообщение от господина Питта, и в этом сообщении лишь сказано, что аварийная команда намерена в ближайшие несколько часов предпринять попытку по вызволению «Титаника». О подробностях там не сказано ни слова, остается лишь догадываться.
— А что, если уже слишком поздно, и все трое. Киль Чавец и Меркер, погибли?
Лицо Даны сделалось суровым.
— Они живы, — сказала она, и глаза ее блеснули. — И я хочу вам откровенно сказать, господа. Тот из вас, кто первым, соблазнившись формальной эффектностью подобных слухов, передаст в свою газету или же свое телеграфное агентство о смерти подводников раньше чем сей факт будет документально и однозначно установлен, будет немедленно лишен аккредитации и выброшен к чертовой матери за борт этого гостеприимного корабля. Я хочу, чтобы мои слова оказались понятыми буквально.
Корреспонденты при этих словах несколько секунд пребывали в состоянии совершенного изумления. Неожиданный всплеск столь явной ненависти со стороны этой симпатичной женщины оказался до некоторой степени неожиданностью для большинства собравшихся тут. После небольшой паузы все они опустили микрофоны, убрали от лица Даны свои диктофоны и, по-прежнему не говоря ни слова, один за другим потянулись к выходу.
Рик Спенсер разложил большой лист бумаги, положил его на стол поверх лежавшей там карты и прижал по углам четырьмя полупустыми чашечками кофе. На листе был изображен «Титаник», лежащий на океанском дне. Художник тщательно изобразил многие детали корабля, тщательно скопировал рельеф дна, и сейчас Спенсер уверенно тыкал в рисунок острием авторучки в области, отмеченные крестиками.
— Вот таким именно образом выглядит сейчас «Титаник», — объяснил Спенсер собравшимся. — Согласно расчетам, сделанным на компьютере, мы должны положить восемьдесят зарядных устройств, по тридцать фунтов взрывчатки в каждом, в тех самых местах соединения корпуса и океанского ила, которые здесь у нас помечены крестиками. Восемьдесят мест по линии соединения с дном.
Сэндекер склонился над большим рисунком и внимательно изучил все помеченные места.
— Значит, вы решили закладывать в три ряда с каждой стороны?
— Совершенно верно, сэр, — ответил Спенсер. — Внешний ряд должен располагаться на расстоянии шестидесяти ярдов от корпуса «Титаника», средний — за сорок ярдов, и самый ближний — на расстоянии двадцати ярдов от обшивки судна. Сначала мы взрываем самый дальний ряд, через восемь секунд следует взрыв следующего, бывшего ранее средним. Потом — ближний.
— Это похоже на то, как раскачивают из стороны в сторону засевшую в грязь автомашину, — сказал Джиордино.
Спенсер утвердительно кивнул.
— Именно так, причем ваше сравнение кажется мне вполне корректным.
— Допустим, — сказал Джиордино, — а почему бы не сделать один мощный взрыв? Шарахнуть бы сразу все заряды, и порядок!
— Возможно, достанет и одного крупного взрыва. Однако после консультаций с океанологами и геологами мы пришли к выводу, что предпочтительнее все-таки было бы использовать несколько сильных взрывных волн разной направленности. Главное, на что мы делаем ставку, это — вибрация.
— Как обстоит дело со взрывчаткой? — спросил Питт.
— На борту «Бомбергера» находится почти целая тонна, взятая для проведения сейсмических исследований. Ею мы вполне сможем воспользоваться, — ответил Спенсер. — Только на «Модоке» четыреста фунтов, годных для использования под водой, а это — уже немало.
— Думаете, получится?
— С этим количеством может и не получиться, однако мы рассчитываем для большей уверенности получить и использовать еще триста фунтов, — сказал Спенсер.
— Мы могли бы на реактивном самолете доставить с континента взрывчатку и сбросить ее в воду, — предложил в свою очередь Сэндекер.
С видимым сожалением Питт покачал головой.
— Пока вы отдаете приказ, пока самолет летит со взрывчаткой — столько времени пройдет. А ведь нужно будет еще выловить ее из воды, загрузить в подлодку, спустить на дно, установить в определенным образом рассчитанных местах… Часа на два опоздаем, не меньше.
— Может, не будем тогда терять на разговоры время? — спросил Сэндекер. — Тем более, что времени, как ты правильно заметил, у нас в обрез. — Он повернулся к Ганну. — Сколько времени потребуется для закладки взрывчатого вещества?
— Часа четыре, — без малейшего колебания, как если бы давно уже сделал подсчеты, выпалил Ганн. Сэндекер прищурился.
— Не много, прямо вам скажу. На всякие промедления у нас остается четырнадцать минут.
— Мы должны успеть, — сказал Ганн. — Но только у меня есть одно пожелание, или, если хотите, условие.
— А именно? — нетерпеливо спросил Сэндекер.
— Должны быть задействованы все подлодки, которые у нас имеются.
— Ты хочешь, чтобы мы убрали «Сапфо-II» от «Дип Фантома» и задействовали также и ее? — уточнил Питт. — Но ведь наши парни в «Дип Фантом» могут подумать, что мы их бросаем на произвол судьбы…
— Другого выхода у нас нет, — с явным сожалением сказал Ганн. — Просто нет иного выхода, пойми.
Меркер давно уже потерял всякий счет времени. Он тупо смотрел сейчас на фосфоресцирующий циферблат своих часов, но глаза отказывались фокусироваться на мерцающих маленьких цифрах. Он даже приблизительно не смог бы ответить, сколько прошло времени с того мгновения, когда задетый краем лодки деррик-кран грохнулся и поймал их в ловушку. Пять часов назад? Или даже десять? Может, и десять. Меркер не смог бы даже ответить, произошло ли это несчастье сегодня или же еще вчера. Его мозг был затуманен и неповоротлив. Единственное, что Меркер мог, так это бездвижно сидеть в кресле, стараясь не напрягать ни один мускул, и осторожно медленно дышать. Казалось, на каждый вдох уходит все время, отпущенное на жизнь. Постепенно он начал осознавать некое стороннее движение. Протянув руку в темноту, он дотронулся до Киля и Чавеца, однако они не издали ни звука, никак не прореагировали на его жест. Они уже впали в состояние летаргического ступора.
Затем Меркер снова почувствовал движение. Что-то мгновенное, но вполне различимое, в неожиданном месте. Его сознание словно погрузилось в густой сахарный сироп, тормозивший всякую мысль. Наконец Меркер сосредоточился. Не считая постоянно прибывающей воды, внутри субмарины не было никакого физического перемещения. Оказалось, что движение происходит снаружи:
«Сапфо-Н», которая направляла один из своих прожекторов в сторону «Дип Фантом» внезапно дрогнула, отчего изменился угол луча прожектора. Выскочив из кресла и оказавшись в воде, почти как в кошмарном сне, он ринулся к рубке управления и приник к иллюминатору, пытаясь хоть что-нибудь различить.
Все его чувства были разбужены в один миг. Меркер вдруг испытал такой страх, какого не знал за всю свою прежнюю жизнь. Глаза его расширились от ужаса, пальцы намертво впились в пульт.
— Господи! — заорал он. — Они уходят. Они покидают всех нас!!!
Сэндекер нервно прохаживался по палубе, вертя в пальцах только что зажженную сигару. Радист поднял руку, привлекая к себе внимание адмирала, тот на пол-шаге запнулся и, резко повернувшись, подошел, встал у радиста за спиной.
— Сообщение с «Сапфо-1», сэр, — сказал ему Керли. — Они заканчивают устанавливать взрывчатку.
— Приказываю ей подниматься на поверхность с максимально допустимой скоростью. Как можно скорее. Чем выше лодка поднимется, тем меньше будет давление воды на корпус в момент взрыва. — Адмирал обернулся и посмотрел в упор на Питта, который неотрывно следил за ходом работ по четырем мониторам, камеры которых располагались на корпусе «Титаника» в наиболее важных местах: — Как там? Порядок?
— Да вроде бы, — ответил Питт. — Если швы ветстила окажутся достаточно прочными и выдержат ударную волну, то у нас есть неплохие шансы на успех.
Сэндекер посмотрел на один из мониторов, который давал в цвете подводный ландшафт. Было хорошо видно, как из корпуса «Титаника» вырвалась и устремилась вверх солидная цепочка воздушных пузырей.
— Много воздуха выходит, — заметил адмирал. — Черт побери.
— Избыточный воздух. Он выходит также через вмонтированные клапаны, — бесстрастным голосом сказал Питт. — Мы специально перешли с электроподкачки на обыкновенные компрессоры, чтобы закачать в верхние отсеки лайнера максимальное количество воздуха. — Он протянул к монитору руку, чуть коснулся регулятора надстройки и продолжил: — Компрессоры «Каприкорна» качают по десять тысяч кубических футов воздуха в час, так что скоро давление достигнет десяти фунтов на квадратный дюйм. Это максимум, на который рассчитаны отводные клапана.
Драммер легким шагом приблизился к мониторам, положил на стол несколько фрагментов компьютерной распечатки.
— Судя по этим данным, процентов девяносто замкнутых пространств «Титаника» освобождены от воды, — сказал он. — Главная, на мой взгляд, проблема сейчас заключается в том, что мы даем кораблю значительно большую подъемную силу, чем ему необходимо. Это по данным компьютера. И когда данное присасывание ослабнет, наш «Титаник» может взмыть как воздушный змей, не удержишь.
— «Си-Слаг» докладывает, они заложили всю имевшуюся у них взрывчатку, — сообщил Керли.
— Скажи, чтобы они прежде, чем подниматься па поверхность, сделали круг-другой возле «Дип Фантом», — сказал Питт. — Вдруг да смогут установить визуальный контакт с Меркером или с кем-нибудь из его команды.
— Одиннадцать минут остается, — объявил Джиордино.
— Черт побери, почему там заснула «Сапфо-II»?! — рявкнул Сэндекер, обращая свой вопрос ко всем сразу. Питт вопросительно взглянул на Спенсера.
— Можно взрывать?
Спенсер кивнул.
— У каждого ряда взрыватели настроены на свою определенную частоту. Осталось только послать команду, и вся взрывчатка рванет в точности, как мы запланировали.
— Как считаешь, с какой стороны лучше начать? С кормовой, или от носа?
— Тут и считать нечего. Нос корабля ушел в ил на целых двадцать футов глубже, чем руль. Я очень рассчитываю на то, что, как только высвободится корма, корпус приобретет иной наклон, и тогда сам собою освободится весь киль. Нужно бы сделать так, чтобы «Титаник» не просто освободился от донного притяжения, но освободился таким образом, чтобы всплытие началось в том же положении, в каком лайнер уходил на дно. Я, конечно же, имею в виду, что «Титаник» не заартачится и все-таки пойдет на всплытие.
— Загружен последний заряд, — отрапортовал Керли, — и теперь «Сапфо-II» уходит от места взрыва.
— Что-нибудь слышно с борта «Си-Слаг»?
— Да, они передают, что никакого визуального контакта с командой «Дип Фантом» установить не удается.
— Ладно. Скажи им, чтобы поднимались, — распорядился Питт. — Через девять минут с небольшим мы начнем взрывать.
— Они погибли! — внезапно заорал Драммер, перекрывая все остальные голоса и шум множества приборов. — Мы безнадежно опоздали, они погибли.
Питт сделал несколько шагов и взял Драммера за плечи.
— Прекратить истерику. Только вот заупокойной нам раньше времени и недоставало.
Плечи Драммера опустились, лицо его сделалось серым и измученным, словно бы в эти несколько часов он постарел на годы. Он издал горлом хриплый звук, согласно кивнул головой и неверным шагом отправился на свое место, к компьютерам.
Согласно нашим расчетам, вода в кабине «Дип Фангом» должна уже подняться настолько, что между поверхностью и потолком останется не более пары футов, — сказал Джиордино. — И это в самом лучшем случае. — От волнения голос его сделался на пол-октавы выше, чем обычно.
— Если бы пессимизм можно было продавать фунтами, все вы, парни, сделались бы миллионерами, — без улыбки сказал Питт.
Оператор на сонаре впервые нарушил молчание:
— «Сапфо-1» вышла из опасной зоны, расстояние между ней и «Титаником» составляет шесть тысяч футов.
— Еще две там… — вполголоса произнес Сэндекер. Теперь, когда все от них зависящее было сделано, оставалось лишь ждать, когда и остальные подлодки выйдут из опасной зоны, чтобы взрывная волна не смогла причинить им какие-либо повреждения. Прошли восемь минут, восемь бесконечно долгих минут, за которые у каждого на лбу выступили крупные капли пота.
— «Сапфо-II» и «Си-Слаг» приближаются к границе безопасной зоны.
— Как с метеопрогнозом? — потребовал Питт.
— Волнение четыре фута, небо ясное, ветер северо-восточный, пять узлов, — тотчас же откликнулся метеоролог Фаркар. — О лучшем и мечтать грешно.
Несколько секунд прошли в общем молчании. Наконец Питт распорядился:
— Ну что, джентльмены, я думаю — пора! — голос его звучал обыденно, в словах, как и в лице Питта, не чувствовалось напряжения. — Спенсер, начинай отсчет.
Уставившись на циферблат больших часов, следя за движением секундной стрелки, Спенсер принялся отсчитывать:
— Тридцать секунд… двадцать секунд… пятнадцать секунд… пять секунд… приготовиться сигнал… сигнал! — И тотчас же он начал давать финальный отсчет времени: — Восемь… шесть… четыре… Пошел!!!
Все сгрудились возле мониторов, так что единственным непосредственным контактом с дном остался сонар. После того, как произошел первый из серии взрывов, на поверхности океана практически ничего не произошло. По «Каприкорну» прошла лишь легкая дрожь, вызванная глубинной взрывной волной. Звук первого взрыва был скорее похож на далекий раскат грома. Все взгляды были прикованы к экранам мониторов. Напряженные, безмолвные, с застывшими лицами, мужчины пожирали глазами мутную картинку, при каждом новом взрыве делавшуюся все менее различимой; надеясь на лучшее, все опасались самого страшного.
Палуба «Каприкорна» стала вздрагивать — сначала мелкой дрожью, затем все более отчетливо, по мере того, как со дня океана одна за другой ударные волны достигали поверхности. Затем, как по команде, изображение на всех мониторах начало рябить, подрагивать — и наконец экраны погасли.
— Черт! — выдохнул Сэндекер. — Связь потеряна!!!
— Главный передатчик, должно быть, пострадал от взрывов, — сказал Ганн.
Все собравшиеся теперь обратили взгляды на оператора сонара. Кому-то удалось встать таким образом, чтобы заглядывать через плечо акустика на его зеленоватый экран. Однако таких счастливчиков было немного, да и они практически ничего не могли разглядеть, поскольку от напряжения и ответственности момента акустик прямо-таки носом прилип к стеклу своего экрана. Спенсер первым распрямился. Он громко вздохнул, вытащил из нагрудного кармана носовой платок и промокнул влажное лицо и шею.
— Вот так вот, — сдавленным голосом сказал он. — Все, что было — все взорвалось. Полный привет…
— Движения объекта не наблюдается, — сказал акустик. — Большой "Т" неподвижен.
— Ну же, крошка… — молитвенно сложив руки, попросил Джиордино. — Задницу свою приподними!
— Господи ты Боже… — пробубнил Драммер. — Донный ил все еще держит его!
— Давай же, черт тебя побери! — присоединился Сэндекер. Поднимайся… поднимайся.
Если бы мозг собравшихся на «Каприкорне» обладал достаточной телекинетической способностью, чтобы с глубины океана поднять сорок шесть тысяч триста двадцать восемь тонн металла, пролежавшего семьдесят шесть лет в неподвижности и крепко сросшегося с донным илом, к солнечному свету, — мужчины, сгрудившиеся возле акустика, пожалуй, сумели бы вызволить «Титаник» одним совокупным импульсом коллективного интеллекта. Однако в тот день телекинетические способности у всех отказали. «Титаник» упрямо сохранял свое положение, навалившись всем своим весом на дно.
— Чертовский прокол! — сказал Фаркар. Драммер закрыл лицо руками, резко отвернулся и пошел на свежий воздух.
— Вудсон с «Сапфо-II» просит разрешения приблизиться к «Титанику» для проведения обследования, — сообщил Керли.
Питт без всякого интереса пожал плечами.
— Скажи, что разрешение я даю.
Почувствовав всю скопившуюся за последние сутки усталость, адмирал Сэндекер медленно опустился s кресло.
— Не просто неудача, но немыслимо дорогая неудача, так придется признать, — сказал он.
Горечь беспомощности чувствовали собравшиеся в комнате, переживая случившееся как свое личное поражение.
— И что теперь? — произнес Джиордино, невидящим взглядом уставившись через стекло на палубу.
— Продолжаем операцию, что же еще, — отрезал Питт. — Мы здесь для того, чтобы поднять «Титаник». Вот мы и будем делать все возможное, чтобы его поднять. Завтра утром мы вновь займемся расчетами, чтобы определить…
— Стронулся!
Сразу ни до кого не дошло.
— Он стронулся с места! — повторил акустик, голос его дрожал.
— Уверен? — прошептал Сэндекер.
— Жизнью клянусь, он подвинулся!!!
Спенсер почувствовал, как спазм сдавил горло. Он смотрел на зеленоватый экран сонара с выражением полнейшего недоумения. Наконец, обретя способность говорить, он выдохнул:
— Резонансный эффект. Резонансный эффект привел к тому, что корабль не сразу очнулся…
— Идет ВВЕРХ! — в полную силу своих легких заорал акустик и от полноты чувств шарахнул кулаком по подлокотнику рабочего кресла. — Эта ржавая калоша освободилась. Поднимается…
Поначалу никто не отважился шевельнуться. Все как будто приросли к полу. То самое мгновение, о котором они молились, ради которого они не щадили себя целых восемь месяцев кряду, — момент наконец настал, и в первые моменты никто не смел поверить в реальность такого исхода дела. Затем до каждого начала доходить невероятность происходящего, и все мужчины в одно и то же время хором закричали, невольно пародируя известную сцену, когда первая американская ракета оторвалась от земли и все техники, конструкторы, инженеры начали сходить с ума от радости.
— Давай, крошка, давай! — с непосредственностью школьника орал Сэндекер.
— Двигайся, мамочка ты моя! — истошно вопил Джиордино. — Пошевеливайся!
— Всплывай, калоша ты ржавая, всплывай же, не раздумывай, — умолял Спенсер.
Неожиданно Питт в два прыжка очутился возле радиста, схватил его за плечо и приказал:
— Срочно. Передай Вудсону, что «Титаник» всплывает. Пусть они сматываются. Они могут столкнуться.
— Объект движется в сторону поверхности, — сообщил акустик… — Скорость несколько возрастает.
— Слава Богу, хоть не в шторм все произошло, — сказал Питт. — По все равно, пока еще преждевременно радоваться. Пока «Титаник» всплывет, еще тысяча и одна неожиданность может произойти. Если бы только…
— Точно, что я и говорил всегда, — перебил его Джиордино. — Нужно, чтобы достало прочности у швов из ветстила, и чтобы отводным клапанам удалось справиться с резким уменьшением давления воды, и чтобы корпус «Титаника» не соизволил в один прекрасный момент взять и треснуть по швам, на радость нам, на зло врагам… Столько всего нужно, о-ей… Если бы спросили сейчас, чего я хочу, я бы спросил в ответ, а чего, мол, я не хочу…
— Продолжается подъем, скорость быстро увеличивается, — провозгласил акустик, нависнув над своим экраном. — За последнюю минуту объект прошел шестьсот футов.
Питт резко обернулся в сторону Джиордино.
— Эл, будь другом, найди сейчас же дока Бейли и пилота вертолета. Поднимайтесь в воздух, и ждите, когда появится «Титаник». Как только он вынырнет, немедленно опускайтесь на его полубак. Мне плевать, как вы сумеете это сделать. Мне нужно, чтобы вы сразу же высадились с вертолета на «Титаник». Нужно воспользоваться веревочной лестницей — воспользуйтесь лестницей. Нужна лебедка — ваша проблема. Может, придется воспользоваться аварийно-спасательным креслом, может, и так. Если не будет иного выхода, я разрешаю сесть на палубу, пусть даже при этом сломается сам вертолет. Но как бы там ни было, вы и док должны с максимальным проворством оказаться на корабле, добраться до «Дип Фантом», открыть снаружи люк и спасти наших парней, понятно?!
— Сделаем в лучшем виде, не беспокойся, — сказал Джиордино и ладонью сделал успокоительный жест. И прежде, чем Питт успел отдать следующую команду Спенсеру, Джиордино был уже возле самой двери.
— Рик, как только всплывет «Титаник», ты срочно приводишь в полную готовность дизельные помпы. Чем раньше мы возьмемся за пробоины, тем легче будет справиться с водой.
— Автогены нам понадобятся, чтобы взрезать обшивку и проникнуть внутрь, — сказал Спенсер, глаза которого от волнения и возбуждения сверкали лихорадочным огнем.
— Значит, займись автогенами.
Питт повернулся к акустику.
— Скорость всплытия?
— Восемьсот пятьдесят футов в минуту, — тут же откликнулся акустик.
— Слишком уж он торопится, — сказал Питт.
— Именно этого я и опасался, — сказал Сэндекер, жуя конец своей сигары. — Внутри у «Титаника» накачано столько воздуха, что корабль устремился на поверхность, и ничто его не может теперь сдержать.
— И тут возникает еще одна проблема. Если вдруг, — Питт поднял палец, — я говорю, если вдруг мы ошиблись в наших расчетах, и оставили в трюме «Титаника» меньше балластной воды, чем нужно, то лайнер запросто может выскочить из воды, как торпеда. А если он появится на три четверти, тогда возникнет опасность опрокидывания.
Сэндекер хмуро взглянул на Питта.
— Если такое произойдет, это будет верной смертью для экипажа «Дип Фантом», — с этими словами адмирал повернулся и стремительными шагами направился из оперативной рубки на палубу. За ним, как живой шлейф, устремились все остальные. Выстроившись возле борта, начали отыскивать в волнах какое-либо особенное оживление.
Питт предпочел оставаться возле акустика.
— Какая глубина?
— Проходит отметку в восемь тысяч.
— Вудсон на связи, — откликнулся из своего угла Керли. — Он только что видел "Большое "Т"". Говорит, что пронесся мимо его подлодки, как ошпаренная свинья.
— Скажи, что мы поняли. И приказ мой передай: пускай поднимается на поверхность. Такое же приказание сообщи на «Сапфо-1» и «Си-Слаг», — поскольку более Питту нечем было себя занять в рубке, он вышел на воздух и присоединился к той группе, где находились Ганн и Сэндекер.
Ганн взял трубку местного телефона:
— Акустик, как слышно?
— Акустик слушает.
— Ты не мог бы сейчас приблизительно сказать мне, в каком именно месте можно ожидать всплытия?
— Ориентировочно в шестистах ярдах по левому борту.
— А время? Последовала некоторая пауза.
— Через сколько его можно ожидать? — повторил свой вопрос Ганн.
— Уже можно, командир.
В эту самую секунду снизу поднялась широкая полоса, сплошь сотканная из пузырьков воздуха, отчего показалось, будто бы вода вмиг закипела. И вдруг в лучах полуденного солнца показалась гигантская корма «Титаника», похожая на немыслимых размеров китовую спину. Была такая секунда, когда многим почудилось, что корабль и дальше будет продолжать свое мощное движение вверх, грозящее перейти в буквальный полет. Корма все более и более возносилась над водой, вот уже треть лайнера поднялась из океанских волн, обнажив то место, где некогда располагалась вторая труба. Вид «Титаника», в это мгновение был величественным. Накачанный внутрь корпуса воздух стремительно вырывался через клапана, производя оглушительную стрельбу и разбрасывая во все стороны фонтаны мельчайшей водной пыли, от чего немедленно зажглись в нескольких местах роскошные радуги. На несколько мгновений «Титаник» застыл, обращенный кормой к голубому небу, после чего киль лайнера начал медленно погружаться в океан. Осевший в воду корабль произвел волну футов десяти в высоту. Эта волна, раздвоившись, понеслась в направлении кораблей, присутствовавших в районе проведения операции. У всех людей при всплытии лайнера замерло сердце, когда вроде бы осевшее на корму и успокоившееся, судно принялось кренговать, заваливаясь на правый борт. Угол наклона стремительно изменялся: тридцать градусов, сорок, пятьдесят, шестьдесят градусов… В таком положении металлическая громада застыла, и несколько отчетливых мгновений опять-таки показались вечностью. Казалось, еще совсем чуть-чуть, и вся надстроечная часть окажется под водой. Медленно, словно во сне, «Титаник» начал бороться с креном, пытаясь выровняться. С невероятным усилием, как раненое животное, лайнер сумел-таки занять почти правильное положение.
Никто не мог и слова вымолвить.
Все люди, которые могли видеть сцену появления из бездны легендарного «Титаника», были прямо-таки загипнотизированы. Они лишь безмолвно глядели и не вполне верили своим же собственным глазам. В лучах яркого солнца особенно бросалась в глаза смертельная бледность адмирала Сэндекера.
Первым нашел в себе силы и заговорил Дирк Питт:
— Все-таки всплыл… — радостным шепотом произнес он.
— Поднялся… — таким же благоговейным шепотом сказал вслед за Питтом капитан Ганн.
Тишину нарушили начавшиеся вращаться лопасти подъемного винта вертолета. Геликоптер легко поднялся в воздух и без свойственной этим машинам медлительности, обратившись в сторону ветра, стремительно направился к «Титанику». Вертолет завис в считанных футах над палубой лайнера, и можно было видеть, как через распахнутый люк на корабль упали две черные точки.
Джиордино стремглав поднялся по наружному трапу, и вдруг перед ним оказалась крыша «Дип Фантома». Спасибо Всевышнему за такие вот маленькие чудеса: корпус подлодки выдержал все выпавшие нагрузки. Осторожно, сохраняя равновесие на покатой мокрой поверхности субмарины, он взобрался наверх и попытался вручную повернуть колесо, фиксирующее крышку люка. Крестовина была холодной, как лед. Джиордино набрал побольше воздуха, поднатужился и со всей силы надавил на колесо. Ни малейшего движения.
— Хватит копаться, открывай эту чертову штуковину, — крикнул у него за спиною доктор Бейли. — Тут счет на секунды, успеем или нет…
Джиордино быстро обтер ладони об себя, подул ни руки, вцепился в крестовину и так надавил, что на вмиг покрасневшем лице даже проступили белые пятна. Колесо чуть поддалось. Он выдохнул, вдохнул, затаил дыхание и сделал еще одну попытку: на сей раз фиксирующее колесо повернулось почти что на пол-оборота. Как только в образовавшуюся щель начал поступать воздух, колесо завертелось практически без усилий. Джиордино торопился, как мог. Вот наконец он сделал последний оборот колеса и резким движением откинул верхний люк подлодки. Согнувшись, просунул голову внутрь. Там было темно, воздух имел отчетливый запах мочи и какой-то тухлятины, так что у Джиордино в первое мгновение сперло дыхание. Когда глаза адаптировались в темноте, Джиордино с ужасом разглядел, что от крышки люка до поверхности набравшейся в подлодку воды расстояние было дюймов восемнадцать.
Доктор Бейли оттолкнул замешкавшегося Джиордино, и ловко впихнул свой массивный торс в отверстие люка, нащупал ногой ступеньку внутреннего трапа, начал спускаться внутрь. Ледяная вода тотчас обступила его. Он спускался, покуда хватало рук, и покуда можно было держаться за верхний край люка, затем отпустил руки, оттолкнулся от трапа и неуклюже поплыл в направлении кормового отсека субмарины. Руки его нащупали что-то мягкое. Наощупь он определил, что это — человеческая нога. Тут же док нащупал и голову.
Приблизив лицо к поверхности воды, Бейли почти вплотную уставился на обнаруженного человека, однако в темноте так и не сумел определить, кого же именно обнаружил. Доктор попытался определить пульс, однако его пальцы замерзли до такой степени, что не могли нащупать лимфатический узел. Неожиданно человек открыл глаза, пошевелил губами и суровым шепотом приказал доктору:
— Пшел вон… Сказал же тебе… Я сегодня не работаю.
— На мостике, слышите меня? — раздался голос Керли.
— Слышим тебя, — ответил Ганн.
— Сможете откорректировать курс вертолета?
— Давай.
После некоторой паузы до капитанского мостика донесся незнакомый голос:
— «Каприкорн», говорит лейтенант Стерджис.
— Это лейтенант Ганн. Говорите, лейтенант. Я слышу вас хорошо. Прием.
— Доктор Бейли только что был в кабине «Дип Фантом».
Небольшая пауза позволила внимательнее посмотреть в сторону «Титаника». Без своих труб, мостика, мачты лайнер выглядел беззащитным и каким-то обнаженным. Стальные борта оказались в ржавых пятнах, через которые то здесь, то там проглядывали неровные островки белой и черной краски. Создавалось такое впечатление, что этот некогда величественный лайнер имел определенное сходство со старой и давно вышедшей в тираж проституткой, которая — нечесаная и неумытая — проводит целые дни в постели, занимая себя грезами о былых деньках и былой красоте, нынче безвозвратно утраченной… Все иллюминаторы, люки и дверцы были заделаны грязно-серым ветстилом. Некогда безупречно надраенные палубы покрылись коростой океанских отложений и обрывками ржавых труб. Некогда великолепно отлаженные шлюп-балки походили на протянутые руки нищих, умоляющих возвратить давно исчезнувшие шлюпки.
Общий же вид лайнера напоминал сюрреалистическую картину. Но при всех этих разрушениях в облике «Титаника» проглядывали некие ясные, благородные, незамутненные прошедшими десятилетиями черты.
— «Каприкорн», это опять Стерджис. Как слышите?
— Ганн говорит. Что там?
— Буквально только что господин Джиордино показал три пальца и победно взмахнул рукой. Думаю, что все трое с «Дип Фантом» живы.
Вслед за этим последовала странная тишина. Питт направился к приборной доске и надавил кнопку аварийной сирены. Над водой раздался глубокий оглушительный рев.
С «Модока» ответили сигналом. При этих звуках Питт вдруг увидел, как Сэндекер сорвал с себя фуражку и по-детски, восторженно швырнул ее в небо. Раздался гудок «Монтерей Парк», к которому почти сразу присоединились «Альгамбра» и «Бомбергер». В считанные секунды воздух вокруг «Титаника» наполнился оглушительной какофонией сирен, сигналов и свиста. От избытка чувств на «Жюно» шарахнули в воздух из восьмидюймовой пушки.
Это был поистине незабываемый момент. Никто из присутствующих не испытывал прежде столь сильных эмоций, как в этот самый миг.
Питт впервые в жизни вдруг ощутил странное пощипывание в носу и непонятное помутнение в глазах, которое вдруг разрешилось двумя крупными каплями, неизвестно откуда капнувшими на щеки.
Опускавшееся солнце освещало верхушки деревьев.
На одной из скамеек в восточной части Потомак-парка сидел, удобно привалившись спиной, Джен Сигрем, на коленях которого лежал кольт. Разглядывая револьвер, имевший серийный номер 204783, Джен думал о том, что вот наконец и настало время поработать этому кольту, показать, на что именно он годен в работе. С нескрываемой любовью Сигрем провел пальцами по барабану, дулу, изящно выполненной рукоятке.
Самоубийство… Из всех вариантов, могущих как-то разрешить его сползание в область черной депрессии, этот казался Сигрему наилучшим. Сейчас он никак не мог ответить на вопрос, почему столь тривиальная мысль не пришла ему раньше. Так просто и так хорошо! И не придется просыпаться в слезах среди ночи, думая о том, что вся прежняя жизнь, по существу, была сплошным постыдным притворством, тем более унизительным, что многие годы напролет он упорно гнал от себя даже саму подобную мысль.
События последних нескольких месяцев, проходя перед мысленным взором, представлялись сейчас сплошным отчаянием. Самое ценное, что только было в его жизни — жена и «Сицилианский проект» — фактически более не существовали, поскольку Дана от него ушла, сделав их супружество насмешкой, а что касается «Сицилианского проекта», то никто иной, как Президент Соединенных Штатов по каким-то ему одному ведомым соображениям принял решение передать русским фрагменты информации, связанной с проводимыми работами. С точки зрения Сигрема, это был ненужный и ничем не оправданный риск, ставящий под вопрос претворение всего уникального проекта.
Адмирал Сэндекер доверительно сообщил о том, что среди специалистов, занятых спасением «Титаника», наводятся двое русских агентов. Уже тот факт, что ЦРУ официально обратилось к адмиралу с просьбой не вмешиваться в шпионскую игру с русскими, по мнению
Сигрема, должно было быть расценено как очередной гвоздь в крышку гроба «Сицилианского проекта». Одного из ведущих специалистов НУМА уже убили, а этим утром по каналам спецсвязи из штаб-квартиры Агентства пришло сообщение о том, что одна из подводных лодок, участвовавших в спасательной операции, попала в капкан и что шансы на спасение команды весьма невелики. Скорее всего, кто-то весьма влиятельный саботирует «Сицилианский проект». У Сэндекера на сей счет и сомнений не было. Расстроенный мозг Сигрема легко укладывал одну неудачу рядом с другой, получая неразличимый для других, вполне отчетливый рисунок. Можно считать, что «Сицилианский проект» погублен, а если так, что же мешает Сигрему погубить в такой ситуации себя?! В тот самый момент, когда Сигрем осторожным движением снял кольт с предохранителя, на него упала чья-то тень, и мягкий, вполне дружеский по тону голос сказал:
— Скажите, а вам не кажется, что убивать себя в такой чудесный день как-то даже неловко?
Питер Джонс сверху вниз смотрел на Сигрема.
Питер Джонс вышел на свой обычный моцион. Он шел вдоль дорожки, расположенной параллельно Охайо-драйв, когда в глаза бросилась одинокая фигура сидящего на скамейке мужчины. Сначала полицейский подумал, что это самый обыкновенный пьянчуга, принявший свои законные триста пятьдесят на грудь и теперь тихо балдеющий на солнышке. Была даже мысль пригласить бедолагу в участок, но полицейский от этой мысли отказался, посчитав, что затраченные усилия окажутся во всех смыслах зряшными. Предъявить этому парню нечего, и, стало быть, через двадцать четыре часа его придется отпустить с миром на все четыре стороны. А прежде, подумал Джонс, придется составить целый ворох протоколов и всякой прочей сопутствующей документации. Уйма писанины — и все это ради чего? Однако что-то в облике сидящего мужчины показалось странным: не вполне он походил на одичавшего бедолагу.
Осторожно, стараясь не привлечь раньше времени к себе внимание, полицейский обошел большой вяз, росший неподалеку от скамейки, неслышно подошел и встал сзади, в полушаге от мужчины. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что подозрения полицейского были отнюдь не напрасными. Покрасневшие глаза человека и несвежее лицо в сочетании с помятой одеждой кого угодно могли сбить с толку, а сутулая спина и опущенные плечи «а-ля вечный неудачник» лишь усиливали первоначальное впечатление. Однако в облике мужчины были различные не особенно бросающиеся в глаза мелочи, которые разрушали версию о безвредном алкаше. Например, и полицейский сразу же обратил на это внимание, у мужчины были хорошо начищенные ботинки и дорогой, некогда тщательно выглаженный костюм. Лицо оказалось выбрито самым что ни на есть тщательным образом, ногти подстрижены и аккуратно обработаны. А в довершение всего — пушка, лежавшая на коленях.
Сигрем поднял голову и посмотрел в лицо чернокожего полицейского офицера. Вместо выражения брезгливой скуки лицо полицейского выражало искреннее сочувствие.
— Не торопитесь ли вы с выводами? — спросил Сигрем.
— Старик, если бы мне пришлось приводить классический пример того, что являет собой состояние суицидальной депрессии, я бы в качестве живого экспоната взял тебя. — Джонс рукой обозначил свое желание присесть рядом. — Вы позволите рядом с вами?
— Зачем спрашивать? Это муниципальная собственность, — без всякого воодушевления сказал Сигрем.
Джон тактично уселся в метре от Сигрема, отвалился на спинку, удобно вытянул перед собой ноги, а руки положил на колени, чтобы придать себе как можно более миролюбивый вид, несколько разрушаемый видом тяжелого табельного оружия, висевшего на бедре.
— Знаете, если уж я решил бы уйти из жизни, то выбрал бы ноябрь, вот уж, поистине, самый паршивый месяц, — вкрадчиво и как-то даже раздумчиво сказал Джонс. — Апрель — мой самый любимый месяц. Тут тебе травка, листики, цветы распускаются — красота да и только. А вот придет ноябрь, начнут задувать эти голодные ветра, которые пробирают до костей, как ни пытайся укутаться… А небо? Вы когда-нибудь обращали внимание на то, какое в Вашингтоне небо в ноябре? Один его цвет — это вполне достаточное основание для того, чтобы сдохнуть. Нет, вы как хотите, а для самоубийства не придумаешь лучшего, чем ноябрь, времени.
Сигрем не глядя на собеседника покрепче сжал кольт и лишь затем повернулся, чтобы выяснить, какие же действия собирается предпринять черный полицейский.
— Судя по вашим словам, — сказал Сигрем, вы собаку, наверное, съели в вопросах самоубийств?
— Ну, не целую собаку, разумеется… — тактично возразил Джонс. — Если хотите знать, сейчас, когда вы наберетесь-таки храбрости и пустите себе пулю в лоб. сейчас я впервые смогу воочию увидеть, как именно человек уходит из жизни. А то прежде мне приходилось иметь дело, так сказать, с последствиями. А они ужасны. сэр. Сами посудите: приезжаешь на место — первым делом нужно указать на рисунке все видимые повреждения. А чтобы повреждения перенести на бумагу, требуется как следует труп изучить. А уж это — сущий ад. На теле сплошь одни только синяки, кровоподтеки, трупные пятна, если имеем дело с утопленником, так у него, как правило, рыбы глаза выедают… Любят, знаете, почему-то рыбы жрать глаза утопленника. Черт их разберет, что они в этих глазах такого находят… А то еще есть среди самоубийц такая порода — прыгуны. Тут совсем недавно видел молодого человека, прыгнувшего с тридцатого этажа. Он приземлился на ноги, большие берцовые кости торчали из спины…
— Я меньше всего нуждаюсь в том, — огрызнулся Сигрем, — чтобы черномазый фараон рассказывал мне страшные истории.
На мгновение в глазах Джонса блеснул недобрый огонь, однако полицейский справился с приливом ярости.
— Уж и не говорите, чего только в жизни не бывает… — как ни в чем не бывало сказал офицер, нарочито медленно вытащил из кармана платок и промокнул вспотевший круглый лоб. — А скажите мне, господин…
— Господин Сигрем. Не считаю нужным скрывать свое имя. Тем более, что теперь уже все равно…
— Скажите мне, господин Сигрем, как именно вы решили поступить? Я имею в виду, будет ли это выстрел в рот, в лоб, или в висок, а? Или, может быть, в глаз? Знаете, когда-то это считалось своего рода шиком — стреляться в глаз.
— Какая разница, результат один и тот же.
— Не скажите, не скажите… — Джонс изобразил в голосе некоторое разочарование, — Я не смею давать советов, господин Сигрем; но я бы не рекомендовал стреляться в лоб или в висок. Вообще я не советовал бы вам использовать кольт столь смехотворного калибра. На глаз, я бы сказал, тридцать восьмой калибр. Крови будет много, тут я не сомневаюсь, однако совсем не уверен, что такой игрушкой вы сумеете себя убить. Один парень шарахнул себе в висок из сорок пятого калибра, представляете? Сорок пятый калибр — это серьезно. Нажал на курок, грохнул выстрел. И что же? Половины мозгов как не бывало, левый глаз улетел искать недостающие мозги, а парень-то живехонек… Вылечили, сейчас на инвалидности, в полном порядке… Представьте, все в розовых пенистых мозгах, левый глаз неизвестно где, вокруг суетятся полицейские, врачи, он просит, прямо-таки умоляет, пристрелить его, а эти гады делают все совсем наоборот… Так что помяните мое слово: самое лучшее — стрелять в рот. Глубоко вставляешь дуло и нажимаешь курок. Гарантированно отлетает задняя часть черепа, ну и мозги, разумеется, тоже. Хоть какая-то гарантия смерти.
— Если ты сейчас не заткнешься, — Сигрем повел дулом кольта в сторону полицейского, — я и тебя убью.
— Убьете меня? — уточнил Джонс. — У таких, как вы, Сигрем, кишка тонка, это на лице написано. Такие, как вы, не могут убивать.
— Глупости, убить может всякий.
— Ну, в некотором смысле я согласен. Убить не особенно трудно. Но только психопат не думает о последствиях.
— Слушай, а ведь ты, пожалуй, еще и философ?
— Мы, тупые черные копы, любим дурачить белых людей.
— Извини, если что сказал обидное… Джонс равнодушно пожал плечами.
— Вам кажется, господин Сигрем, что только у вас настоящие проблемы. Хотел бы я, чтобы у меня были
— Тебе никогда не понять.
— А что тут понимать? Нет и не было ничего такого в мире, из-за чего имело бы смысл убивать себя. Конечно, сперва ваша жена чуть поплачет, но потом она отдаст оставшуюся после вас одежду в Армию Спасения, а месяцев через шесть она будет в постели с другим мужчиной, а от тебя не останется ничего кроме фотографии в альбоме. Вы хоть вокруг-то себя оглянитесь. Весна, солнце… И всего этого вы можете лишиться. Вы слушали, что Президент говорил по телевизору?
— Президент?
— Он выступал около четырех, рассказал о том, что сделали его парни и вообще парни в последние годы. Через три года будет осуществлен пилотируемый полет на Марс, ученые наконец-таки сумели разгадать секрет рака, только представьте! Еще Президент показывал фотографии какого-то корабля, который был только что поднят с океанского дна, где пролежал с начала века. Только подумайте, подняли корабль с глубины в три мили.
Сигрем недоверчиво уставился на Джонса.
— Что вы сказали? Подняли со дна корабль? Какой корабль?
— Я не запомнил.
— «Титаник»? — шепотом спросил Сигрем. — Это был «Титаник»?
— Точно, именно так его назвали. Много лет назад он наскочил на айсберг и потонул. Если не ошибаюсь, я даже видел как-то телефильм про «Титаник». Там еще играли Барбара Стенвик и Клифтон Уэбб… — Джонс замолчал и в некоторой нерешительности посмотрел на Сигрема, на лице которого обозначилось выражение крайнего смущения.
Сигрем протянул Джонсу свой кольт и отвалился на спинку скамейки, мечтательно задрал голову к небу.
Тридцать дней… Всего тридцать дней нужно для того, чтобы при наличии бизания апробировать сконструированную систему и ввести «Сицилианский проект» в рабочее состояние, все-таки, непросто иногда получается в жизни… Ведь если бы только праздно настроенный черный полисмен не потрудился свернуть с дорожки и взглянуть на одиноко сидящего на парковой скамейке человека, то несколько минут назад никакого Сигрема уже в природе бы не существовало…
— Скажите мне, а вы-то сами отдаете себе отчет, выдвигая столь чудовищные обвинения?!
Марганин посмотрел на вежливого невысокого мужчину с холодными голубыми глазами. Адмирал Борис Слоюк, больше похожий на продавца из ближайшего магазина, но уж никак не на главу второй по значению разведывательной структуры Советского Союза, приготовился слушать.
— Товарищ адмирал, я полностью отдаю себе отчет, что в данном случае на карту поставлена вся моя карьера и, может быть, жизнь, но за время службы я привык ставить интересы родины выше личных страхов и амбиций.
— Достойный ответ, лейтенант, очень достойный, — без всякого выражения сказал Слоюк. — Те обвинения, которые вы тут высказали, могут иметь, мягко говоря, весьма серьезные последствия. И однако же вы так и не привели конкретных доказательств того, что капитан Превлов предатель. А без доказательств, как вы понимаете, слова остаются всего только словами. Тем более, что в данном случае речь идет о вашем непосредственном начальнике.
Марганин согласно закивал. Он тщательно обдумал план этого своего разговора с адмиралом. Действительно, было очень рискованно, минуя Превлова, нарочито обходить субординационную форму докладов и обращаться напрямую к Слоюку. Однако мышеловка была хорошо сделана, умело поставлена, да и выбранное время было как нельзя более удачным. Спокойным движением Марганин достал из кармана кителя конверт и без всякой суеты, исполненным достоинства движением положил конверт перед адмиралом.
— Здесь сведения о трансакциях по банковскому номеру А-Зет-Эф 7609 швейцарского «Банка дё Лозанн». На банковский счет постоянно приходят суммы для некоего В. Вольпера. Это у Превлова такая неуклюжая анаграмма взята в качестве псевдонима.
Слоюк изучил протянутые ему документы, счета и затем пытливо посмотрел в глаза Марганину.
— Вы уж, пожалуйста, извините мою профессиональную недоверчивость, лейтенант, но из этих бумаг прямо-таки торчат уши.
Марганин протянул адмиралу еще один конверт.
— А вот здесь вы найдете информацию о секретных контактах посла США в СССР и Министерства обороны Соединенных Штатов. Посол прямо говорит о том, что капитан Андрей Превлов является весьма ценным источником получения секретной информации, касающейся советских морских сил. В качестве иллюстрации посол прилагает полученный от Превлова план, по которому должны быть размещены корабли советского флота в случае начала ядерной войны, которую могли бы развязать мы против Соединенных Штатов. — Марганин не торопясь произнес заготовленные фразы и с удовольствием отметил мимическую реакцию Слоюка, чье всегда бесстрастное лицо вдруг стало растерянным. — Думаю, что тут все ясно, как день. Офицер моего, скажем, уровня просто физически не мог бы добыть столь секретную и доступную лишь узкому кругу людей информацию, тогда как капитан Превлов, с другой стороны, пользуется абсолютным доверием членов Морского комитета по стратегическим вопросам.
Все, что считал нужным, Марганин высказал. Его позиция была предельно ясна. Слоюку в этой ситуации не оставалось ничего иного как молча согласиться с собеседником. Адмирал недоуменно покачал головой.
— Невероятно… Сын высокопоставленного члена КПСС, и вдруг предает свою родину ради каких-то материальных выгод… Не могу поверить…
— Хотя, с другой стороны, принимая во внимание экстравагантный образ жизни капитана Превлова, нетрудно понять, что требования были у него вовсе не ординарные и явно превосходили его финансовые возможности.
— Да, я знаю вкусы капитана Превлова.
— А знаете ли вы, что у капитана Превлова в любовницах женщина, которая называет себя женой главного консультанта посла США в СССР?
При этих словах Слоюк сделал раздраженную гримасу.
— Вы, стало быть, и про нее знаете? — осторожно спросил адмирал. — Меня капитан Превлов в свое время информировал, однако он уверил меня, что с помощью этой женщины он узнает секретную посольскую информацию.
— Еще бы, — сказал Марганин. — На самом же деле эта женщина — агент ЦРУ. И мужа никакого у нее в посольстве нет, равно как и за пределами посольства. Она разведена. — Тут Марганин выдержал небольшую паузу, чтобы его следующие слова были как можно лучше услышаны. — Да и секреты этой женщине известны лишь те, которыми ее снабдил капитан Превлов. Ведь именно
Несколько секунд Слоюк сидел неподвижно, словно в нокауте. Затем он поднял тяжелый взгляд на Марганина.
— И каким же, позвольте узнать, образом вам стала известна вся эта информация?
— Мне бы не хотелось пока разглашать имя моего источника, товарищ адмирал. Ради Бога не сочтите за нахальство с моей стороны, но дело в том, что я выпестовал и буквально взрастил этого человека, потратив на него два года работы, сил, нервов. И одним из пунктов нашего с ним соглашения я взял на себя обязанность сохранять его имя в абсолютнейшей тайне. Кроме меня этот человек пока не известен никому.
Слоюк кивнул. Будучи сам профессиональным разведчиком, он понимал и принимал такого рода правила профессиональной игры.
— Надеюсь, лейтенант, вы понимаете, каким образом все это может сказаться на нашем положении?
— То есть, вы про бизаний?
— Да, про него, — подтвердил Слоюк. — Если только Превлов раскрыл американцам наш план, то последствия такого разглашения могут быть непредсказуемы. Как только в их руках окажется бизаний и они осуществят свой «Сицилианский проект», на ближайшее десятилетие стратегическая инициатива окажется в их руках.
— Да, но может, капитан Превлов еще не передал американцам наш план? — предположил Марганин. — Не исключаю, что он как раз придерживал информацию до момента поднятия «Титаника»?
— «Титаник» уже поднят со дна, — мрачно сказал Слоюк, каждое слово его имело вес гири. — Не далее, как три часа тому назад капитан Пароткин с «Михаила Куркова» сообщил в штаб-квартиру, что «Титаник» поднят на поверхность и находится в таком состоянии, при котором возможна его буксировка.
Марганин был весьма удивлен услышанным.
— Но наши агенты «Серебряный» и «Золотой» уверяли, что операция по извлечению лайнера не начнется в ближайшие трое суток, и не верить этому у нас нет оснований.
Слоюк меланхолично пожал плечами.
— Американцы вечно спешат, о чем бы ни зашла речь.
— Значит, нам нужно отказаться от разработанного капитаном Превловым плана по захвату бизания и немедленно предпринять какие-то иные шаги?
Когда Марганин вел речь о разработанном капитаном Превловым плане, ему приходилось сдерживать улыбку. Настала пора ниспровергнуть гипертрофированное капитаново эго с того пьедестала, на который оно было возведено. С этой минуты начиналась наиболее ответственная для Марганина часть операции. Тут требовалось хорошенько продумывать каждое слово и каждый жест.
— Стратегию менять уже слишком поздно, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес адмирал Слоюк. — Все люди и все корабли уже разведены по местам, и потому единственное, что нам остается, так это идти напролом, выполнять утвержденный план.
— А что будет с капитаном Превловым? Вы, я полагаю, прикажете его арестовать?
Слоюк смерил Марганина тяжелым мрачным взглядом.
— Нет, лейтенант, Превлов будет выполнять возложенные на него функции.
— Но ему же нельзя доверять?! — воскликнул Марганин с отчаянием в голосе. — Я представил вам доказательства…
— Ни одно из представленных вами доказательств не может считаться абсолютным. Все эти бумажки можно легко подделать, — резко сказал Слоюк. — И потом, лейтенант, ваш конвертик что-то слишком уж аккуратно запакован, чтобы содержимому можно было безоговорочно доверять. И если представленные мне документы в чем-то меня и убедили, так, пожалуй, разве только в том, что один молодой разведчик из моего ведомства слишком уж горит желанием обскакать своего непосредственного начальника и занять таким образом его место. Такого рода уловки вовсю практиковались задолго до того, лейтенант, как вы появились на свет.
Вы решили сыграть в очень опасную игру, и вы — проиграли. Увы.
— Позвольте заверить вас…
— Довольно! — голос Слоюка был тверд, как гранит. — Меня лишь утешает мысль о том, что бизаний все-таки окажется на борту советского корабля — и не позднее, чем через три дня. Именно тогда я смогу сказать, что у меня имеются неопровержимые доказательства вашей клеветы и безупречного поведения капитана Превлова.
Огромный, неподвижный, лежал «Титаник» на воде. Мелкие волны с обеих сторон обтекали его ржавый корпус, вновь сходились за кормой и продолжали свой путь к далеким и никогда прежде не виданным берегам. Течение медленно увлекало корабль, отделанные деревом палубы которого подсыхали в лучах теплого солнца. Это был корабль-покойник, которому судьба дала возможность вновь пополнить собою ряды настоящих, вполне дееспособных судов.
Корабль-покойник не был, однако, судном-призраком. Расположенная над салоном первого класса навигационная башня была на скорую руку срезана автогеном под корень с тем, чтобы освободившееся место могло быть использовано в качестве вертолетной площадки. Вскоре весьма солидная команда специалистов прибыла на «Титаник». Они привезли с собой оборудование, инструменты, необходимые материалы — и тотчас же закипела работа по тщательной подготовке корабля к долгому буксированию в нью-йоркский залив.
Была, была такая минута, когда всех едва живых подводников с «Дип Фантом» взяли на борт вертолета, а специалисты еще не прибыли на «Титаник», и Джиордино оказался полновластным хозяином извлеченного из океанской бездны лайнера. Ему в тот момент даже не пришло в голову, что за последние семьдесят шесть лет он был первым, кому довелось ступить на палубу легендарного корабля.
Хотя был полдень, самое что ни на есть подходящее время для работы. Джиордино воздержался от каких бы то ни было изысканий в одиночку. Всякий раз, когда он смотрел вниз с восьмисот восьмидесятидвухфутовой высоты корабельного борта, у него появлялось ощущение, что он заглядывает в сырой и мрачный склеп.
Нервно закурив, Джиордино присел на металлический выступ и принялся ждать возвращения вертолета.
Питт решительно не испытывал неудобства или же волнения в тот момент, когда ступил на палубу «Титаника». Чувство Питта было сродни благоговению. Он прошел к капитанскому мостику и застыл в одиночестве, раздумывая о невероятной судьбе, выпавшей на долю этого корабля. Вновь и вновь пытался Питт представить себе, каким был тот далекий, отделенный почти восемью десятилетиями, день, когда капитан Эдвард Д. Смит с этой же самой точки наблюдал за тем, как вверенное ему судно вместе с командой и пассажирами медленно уходит под воду. О чем думал он, зная, что все шлюпки, имеющиеся на корабле, могут вместить не более тысячи ста восьмидесяти человек? Ведь в тот злополучный рейс на борту находилось две тысячи двести человек. И еще Питт пытался представить, какова была бы реакция старого морского волка, если бы в момент потопления ему сказали, что через много десятилетий его судно вновь увидит солнечный свет? И что по палубам корабля будут прохаживаться люди, ни один из которых еще не родился в том далеком трагическом году? Поистине, неисповедимы пути…
Питту показалось, что прошли многие часы, хотя в действительности он отвлекся на какие-нибудь полторы-две минуты. Очнувшись, он направился в сторону кормы, минуя запаянную дверь радиорубки, из которой первый радист «Титаника» Джон Г. Филлипс вынужден был послать в эфир сигнал «SOS». Питт миновал шлюпбалки, некогда, позволившие спасательной шлюпке № 6 спуститься на воду: именно в эту шлюпку посчастливилось попасть некоей миссис Дж. Дж. Браун из Денвера, впоследствии сделавшейся всемирно известной как «Непотопляемая Молли Браун». Миновал он некогда роскошный лестничный вестибюль, в котором играли Грэхам Фарли и его бесстрашные коллеги из корабельного оркестра… А вот где-то здесь, судя по рассказам очевидцев, миллионер Бенджамин Гугенхайм со своей секретаршей без всякой паники на лицах стояли, дожидаясь смерти: на ней и на нем были одеты самые лучшие наряды — они и в этот момент хотели выглядеть максимально респектабельно.
Почти пятнадцать минут ушло у Питта на то, чтобы пройти к шахте лифта. Перевесившись через поручни, он соскочил на нижнюю прогулочную палубу. Тут находилась кормовая мачта, которая торчала из прогнившей корабельной обшивки, как обломок ствола: мачта была обломана на высоте восьми футов от поверхности палубы — именно тут ее задела своим корпусом «Си-Слаг».
Питт сунул руку в карман, нащупал и вытащил пакет, переданный коммодором Бигалоу. Он развязал пакет. Под рукой не оказалось ни веревки, ни троса, ни какого-нибудь фала, а потому Питт вынужден был воспользоваться бечевкой, которой Бигалоу завязал пакет. Обломанная мачта подходила для целей Питта как нельзя лучше: он прикрепил сверху, снизу, затем сделал несколько шагов назад и залюбовался своей работой.
Ветер развевал флаг на импровизированном флагштоке. Материя была старая, краски, некогда яркие, поблекли. Однако в целом старенький вымпел «Уайт Стар Лайн», тогдашней пароходной компании, выглядел совсем неплохо, развеваясь над «Титаником», как в былые времена.
Утреннее солнце едва только появилось над восточной кромкой морского горизонта, когда Сэндекер выпрыгнул из вертолетного люка и присел на корточки, успев рукой схватить шляпу, едва не сорванную мощным воздушным потоком вращающегося винта. Все еще горели, хотя нужды никакой в том не было, установленные на палубе «Титаника» прожектора; обрывки тросов, ржавые трубы, детали механизмов были раскиданы повсюду. Питт и его коллеги работали не покладая рук всю ночь напролет, чтобы как-то оформить и окончательно завершить приготовительные работы. Кораблю предстояло длительное плавание.
Руди Ганн, находившийся в тот момент рядом с ржавым лопастями гигантского корабельного вентилятора, приветственным жестом руки встретил адмирала.
— Добро пожаловать на «Титаник», — сказала он. — Располагайтесь, — Ганн широко улыбнулся. В то утро все участники спасательной операции часто улыбались — к месту и не к месту.
— Что тут у вас?
— Да все пока более или менее… Как только мы включим помпы, откачаем воду и тогда корабль встанет попрямее.
— Питт где?
— В гимнастическом зале.
Собравшийся было уже идти, Сэндекер запнулся на полушаге, недоумевающе посмотрел на Ганна и переспросил:
— Ты сказал, в гимнастическом?
Ганн кивнул и указал на пролом в одной из переборок носовой части: края пролома безошибочно подтверждали, что тут дело не обошлось без ацетиленовой горелки.
— Вот сюда, пожалуйста.
В помещении пятнадцать на сорок футов было полно мужчин, каждый из которых был поглощен своей работой, не обращая внимания на ржавый паноптикум, выстроенный на некогда превосходном линолеуме. Тут оказалось во множестве хорошо сделанных, богато разукрашенных машин, на которых имитировалось занятие греблей. Имелись также и занятно выглядевшие стационарные велосипеды. Среди прочего были здесь и механические лошади с изрядно поржавевшими металлическими частями, прогнившими кожаными седлами и подпругами. Среди механических монстров Сэндекер обнаружил даже нечто, весьма напоминающее механического верблюда. И каково же было удивление адмирала, когда он выяснил, что это и в самом деле — верблюд.
Механики, инженеры, прочие члены спасательного отряда уже успели установить тут радиоприемное и радиопередающее устройство, три переносных электрогенератора, целый лес переносных светильников на высоких подвижных штативах, а также плиту а-ля Руб Голдберг. Были тут и множество складных столов и стульев из матового алюминия, и упаковочные корзины, и даже походная койка.
Питт вместе со Спенсером и Драммером были настолько заняты работой, что не заметили, как к ним приблизился Сэндекер. Троица коллег разглядывала рекламный снимок «Титаника».
Питт поднял голову и обрадованно приветствовал адмирала.
— Добро пожаловать на "Большой "Т"", — по-хозяйски радушно сказал он. — Как у Меркера. Киля и Чавеца?
— В санчасти на «Каприкорне». Им сделали уколы, и теперь они дрыхнут за милую душу. Я был уверен, что они чуть живы, а все трое не успели отдохнуть, как начали приставать к доку Бейли, чтобы тот разрешил им продолжить работу. Бейли делает вид, что ничего такого не слышит. Действительно, просьба еще та, что называется: приступить к работе, когда чуть Богу душу не отдали. Бейли в ближайшие сутки даже и разговаривать с ними об этом не желает. А такого гиганта, как доктор Бейли, попробуй ослушаться — он мигом в порошок сотрет. — Сэндекер замолчал и принюхался. — Эй, чем это здесь так пахнет?
— Гниль, — ответил Драммер. — Самая обыкновенная гниль. Тут все насквозь прогнило, и с этим ничего не поделаешь. А то ли еще будет, когда поверхности высохнут, когда солнышко пригреет как следует. Сейчас-то еще что!
Сэндекер обвел взглядом помещение.
— А уютненько здесь у вас, ничего не скажешь… Только я никак не могу понять, зачем понадобилось устанавливать оборудование именно в гимнастическом зале? Не лучше ли было воспользоваться для этот о капитанским мостиком?
— Нарушение традиции — это да. Однако на то имелись свои причины, — ответил Питт. — На мертвом корабле капитанский мостик уже, по сути, без надобности. В то же самое время, гимнастический зал тут расположен как нельзя более удобно, посередине корабля. Отсюда равно близко что до кормы, что до носа… Кроме того, гимнастический зал рядом с вертолетной площадкой, на крыше отсека первого класса. Чем ближе к истокам, тем проще работать.
— Хочу спросить вас, — сказал Сэндекер, — не собираетесь ли вы тут втихаря заниматься боди-билдингом? И для этого выбрали спортивный зал?
Взгляд адмирала Сэндекера вдруг упал на кучу различного хлама, который был собран в аккуратную кучу около носовой стенки зала. Сэндекер направился туда, подошел и принялся рассматривать останки того, кто прежде был пассажиром или же членом команды «Титаника».
— Интересно, кем был этот бедолага?
— Теперь уже не узнаешь, — откликнулся Питт. — Можно бы установить по зубным пломбам, однако попробуй теперь сыщи медицинские карты дантистов начала века.
Сэндекер присел на корточки и внимательно рассмотрел тазобедренный сустав.
— Господи Боже, это была женщина! — воскликнул адмирал.
— Именно, — подтвердил Питт. — Она или же была одной из пассажирок первого класса, которая даже не пыталась спастись, или эта женщина ехала четвертым классом и пришла сюда, когда все шлюпки были уже спущены на воду.
— Еще какие-нибудь останки нашли?
— Знаете, у нас, собственно, и времени-то не было как следует посмотреть… Один из людей Спенсера вроде нашел скелет около камина в холле.
Сэндекер показал взглядом:
— А там что такое?
— Через эту дверь можно пройти к главному трапу.
— Пойдем, проводишь меня.
Они прошли на крышу первой палубы и оттуда посмотрели вниз. В просторном холле были видны раскиданные столы и стулья, диванчики и диваны. Изящные линии поручней почти не были повреждены и поражали чистотой и изысканностью дизайна. Стрелки больших бронзовых часов застыли, показывая 2:21.
По ступеням, покрытым толстым слоем океанского ила, Питт и Сэндекер прошли в одну из просторных гостиных. Вид помещения поразил обоих. Сюда почти не проникал солнечный свет, и густой полумрак усиливал гнетущее впечатление, которое создавала беспорядочно валявшаяся по углам некогда очень дорогая мебель. Осторожно, чтобы не наступить на что-нибудь, они продвинулись футов на тридцать в глубину, натолкнулись на целую гору обломков мебели и металла и сочли за благо вернуться в гимнастический зал.
В тот момент, когда они переступили порог единственного на корабле мало-мальски обжитого помещения, склонившийся над приемником человек распрямился и повернулся в их сторону. Это был Джиордино.
— Я как раз думал, куда это они исчезли. Недавно был разговор с парнями из «Ураниус Ойл», они спрашивали, как там дела с их подлодкой…
— Скажи им, что как только мы придем в Нью-Йорк, поставим «Титаник» в сухой док, то первым делом займемся «Дин Фантом». Вытащим подлодку, сразу же и вернем, — сказал Питт.
Джиордино понимающе кивнул и повернулся к пульту.
— И вообще, пускай коммерческая служба собачится из-за их лодки. У нас есть дела поважнее, — заметил Сэндекер. — Да, джентльмены, я хотел спросить. Вы не думаете, что событие настолько важное, а в горле настолько сухо у всех, что следовало бы исправить эту очевидную диспропорцию. Хоть по глотку-то, черт побери…
— Вы сказали — по глотку, — оживился Джиордино.
— Да, я сказал — по глотку, — подтвердил свое предложение Сэндекер и из каких-то потайных карманов своего плаща извлек две бутылки. — Чтобы никто потом не говорил, что Джеймс Сэндекер не оказал должного внимания команде.
— Бойся адмиралов, дары приносящих, — вполголоса произнес Джиордино.
Сэндекер с явным сожалением посмотрел на Джиордино и мечтательно произнес:
— В старое доброе время за такие слова, адресованные старшим по званию, наглецов заставляли в шторм забираться на самый верх мачты.
— Точно! — с явным энтузиазмом подтвердил Драм-мер. — А если они благополучно забирались и спускались на палубу, для них еще было такое воспитательное средство, как килевание. Знаешь, что это такое?
— Все, запугали, — Джиордино поднял руки. — Слова теперь против начальства никогда не скажу. Если, разумеется, начальство это будет изредка вспоминать, что мне время от времени не худо и выпить.
— Не много же тебе нужно, сынок, — со вздохом сказал Сэндекер. — Ладно… Джентльмены, я прошу определиться, кому — что. Тут у меня поллитровка «Джек Дэниелз», которую любят все простые парни на свете, и поллитровка «Катти Сарк» — для городских пижонов. Давайте стаканы, чашки, кружки — у кого что в наличии. И не стесняйтесь, адмирал от чистого сердца угощает.
Джиордино не заставил себя просить дважды: направлен на импровизированную кухню и принес оттуда одноразовых стаканчиков по числу собравшихся в гимнастическом зале. Когда всем налили, Сэндекер поднял стакан:
— Джентльмены, предлагаю первую выпить за легендарный «Титаник». Да не будет никогда более мир праху его!
— Давайте, давайте за «Титаник»!
— Именно!
— Верно…
Выпив, Сэндекер опустился на раскладной стул, подлил себе еще и, маленькими глотками потягивая спиртное, оглядел собравшихся тут парней. Среди всех этих ребят были два агента русской разведки, и Сэндекер мысленно прикидывал, кто именно мог бы быть шпионом…
Генеральный Секретарь ЦК КПСС Георгий Антонов потягивал свою трубку и через табачный дым поглядывал на капитана Превлова.
— Должен признаться, капитан, у меня пока весьма смутное представление об этом начинании.
— Мы самым тщательным образом рассмотрели все прочие варианты и остановились на этом как на единственном, — сказал Превлов.
— Но ведь тут есть свои опасности, — тактично напомнил Антонов. — Едва ли американцы будут сидеть сложа руки, когда узнают, что их бизаний украден.
— Я думаю, товарищ Генеральный Секретарь, как только бизаний окажется в наших руках, мнение Америки вообще не будет иметь никакого значения. Нам главное — успеть захлопнуть дверь у них перед носом.
Генеральный Секретарь сложил руки на груди. За его спиной на стене висел огромный портрет Ленина.
— Мне решительно не нужны никакие международные скандалы, капитан. Надо бы обставить все таким образом, чтобы мировое общественное мнение было бы на нашей стороне.
— Позиция Президента Соединенных Штатов в этом вопросе более чем уязвима, поскольку нашу правоту признает даже международное право.
— Это будет означать конец эпохи разрядки, — раздельно сказал Генеральный Секретарь.
— Это также будет означать и начало конца Америки как сверхдержавы.
— Меня устраивает подобный расклад, капитан. — Трубка Генерального Секретаря потухла, и он снова закурил, наполнив комнату сладковатым ароматным дымом хорошего табака. — Но в том случае, если мы не сумеем раздобыть этот бизаний, конец придет нам как сверхдержаве, и это нельзя сбрасывать со счетов.
— А мы сумеем.
— Самонадеянное заявление, — сказал Антонов. — Когда хороший защитник в суде готовит свою речь, он прежде всего просчитывает ходы прокурора и уже в этой связи вырабатывает собственную тактику. Что предусмотрено на тот случай, если бизаний нам добыть не удастся?
— Тогда весь бизаний будет уничтожен, — решительно сказал Превлов. — Если мы не завладеем бизанием, американцам он не достанется также.
— Означает ли это, что будет уничтожен также и «Титаник»?
— Да. Уничтожив «Титаник», мы тем самым уничтожим и бизаний. А второе поднятие лайнера будет уже совершенно невозможно.
Превлов замолчал, ожидая, что ему скажет Генеральный Секретарь. Слова капитана показались Антонову вполне убедительными. Генеральный уже дал «добро» на проведение операции по захвату бизания и теперь лишний раз убедился в правильности выбранной тактики. Он внимательно посмотрел на Превлова. Вид у капитана был уверенный и решительный, как у человека, не привыкшего отступать, не приученного к поражениям. Даже самые обычные слова из уст Превлова звучали убедительно. Да, план, представленный Превловым, казался Генеральному Секретарю вполне надежным.
— Когда вы отправляетесь в Северную Атлантику, капитан? — спросил он.
— С вашего разрешения, сегодня же и отправлюсь, товарищ Генеральный Секретарь. В Горьком, на одном из военных аэродромов меня уже поджидает бомбардировщик дальнего радиуса действия. Через двенадцать часов я буду на борту «Михаила Куркова». Удача сопутствует нам и ураган кстати, под его прикрытием мы постараемся все сделать быстро и незаметно. «Титаник» будет захвачен без труда.
— Что ж, тогда не смею больше вас задерживать. — Антонов поднялся и дружески приобнял капитана за плечи. — От вас будет во многом зависеть будущее нашей страны. Надеюсь, вы это понимаете, и у вас не возникнет оснований для разочарования, капитан.
День был неудачным для Питта. День начал восприниматься, как неудачный, с того самого момента, когда Питт сделал перерыв в спасательных приготовлениях и отправился в грузовой отсек №1, на седьмой уровень.
Тут царил чудовищный разор. Отделение, где находился бизаний, оказалось погребено под обрушившейся переборкой.
Питт в полутьме стоял и молча обозревал металлический непроходимый завал, через который иначе, как с помощью специальных приспособлений, нечего было и думать пробраться. Именно в тот момент Питт ощутил у себя за спиной постороннее присутствие.
— Похоже, судьбе нравится издеваться над нами, — сказал из темноты Сэндекер, голос которого Питт сразу же узнал.
— Да уж, на данный момент, пожалуй, — согласно кивнул Питт.
— Слушай, а что, если…
— Если мы попытаемся обойтись одними только подручными средствами, работа займет не одну неделю. Это же самые настоящие стальные джунгли.
— А другой какой-нибудь способ?
— Будь у нас кран системы «Допплманн», мы бы все расчистили тут за два часа.
— Считаешь, суетиться бессмысленно? Подождем, пока поставим «Титаник» в сухой док, так, что ли? Неужели ждать до самого Нью-Йорка?
Питт посмотрел на адмирала. Адаптировавшиеся глаза Сэндекера различили усталое и поникшее лицо Питта, которое лучше всяких слов выражало мнение.
— Конечно, если бы удалось взять бизаний и перенести его на «Каприкорн» — это было бы еще одно очко в нашу пользу, — сказал Питт. — Это, без сомнения, гарантировало бы грузу большую сохранность.
— Слушай, а если сделать вид, будто мы сумели достать бизаний, а? Иначе говоря, сымитируем перевозку бизания на «Каприкорн»?
— Русских агентов, думаю, так тривиально не обведешь вокруг пальца.
— В том, разумеется, случае, если оба они находятся сейчас на «Титанике». А если — нет?
— Завтра я смогу ответить на ваш вопрос более аргументирование.
— Значит, какие-то определенные подозрения у тебя уже имеются, так, что ли?
— Больше того, я почти что держу на крючке того, кто убил Генри Манка. Что касается второго, на его счет у меня пока что лишь версия, которую еще надлежит проверить.
— Интересно, кто же именно попал под подозрение? — произнес Сэндекер.
— Видите ли, я уверен, что мое доказательство едва ли подходит для государственного обвинителя. И уж наверняка его не признал бы суд присяжных. Дайте мне еще несколько часов, адмирал, и я брошу к вашим ногам и «Золотого», и «Серебряного», или какие там клички у этих подонков, я не знаю…
Сэндекер выказал некоторое удивление на лице, затем осторожно уточнил:
— Ты что же, в самом деле так близко подошел к разгадке?
— Так близко.
Сэндекер провел рукой по лицу, как бы снимая напряжение. Губы его, однако, оставались плотно сжатыми, и тревога не исчезла из глаз. Он еще раз окинул взглядом металлический завал, который преграждал им путь к цели.
— Что ж, Питт, поступай как знаешь. Ты всецело можешь рассчитывать на мою поддержку, тем более, что у меня, собственно, и выбора-то нет. Я с тобой — до конца, так и знай.
У Питта возникли, однако, и другие проблемы. Два морских буксировщика, о которых была достигнута договоренность с адмиралом Кемпером, в ближайшие часы не смогут сюда добраться. А между тем около полудня, ни с того ни с сего, вдруг усилился правый крен «Титаника». Прежние одиннадцать градусов отклонения от вертикали внезапно увеличились до семнадцати.
«Титаник» сидел низко в воде. Гребни волн ударяли в запечатанные иллюминаторы пятой палубы; еще на каких-нибудь десять футов повыше, и волны переливались бы через край судна. И хотя Спенсеру и его парням удалось наладить бесперебойную работу всех помп, хотя захватывающие раструбы этих помп были установлены в грузовых отсеках, металлические завалы не позволяли дотянуть трубы до машинного отделения и тем более до топки. А именно там скопилось наибольшее количество воды, к которой пока что не было никакой возможности подобраться.
Отработав почти сутки, Драммер сидел теперь в гимнастическом зале, чуть живой от усталости. Налив себе большую кружку «кока-колы», он медленно тянул освежающий напиток.
— Подумать только, — рассуждал он, — после без малого восьмидесяти лет гниения и ржавления под водой гвозди и шурупы превратились в настоящую труху, а деревянные панели, некогда украшавшие потолок и стены, упали теперь и образовали такие завалы в проходах, что иные коридоры «Титаника» напоминают хорошую городскую свалку.
Все утро Питт провел за столом, возле радиопередатчика. Красными от усталости глазами снова и снова рассматривал он подробный чертеж надстроечной части «Титаника».
— А что, если для прохода в трюм воспользоваться главным трапом, или даже шахтами лифтов?
— Ниже четвертой палубы главный трап буквально забит всяким хламом, там не пройти, — возразил Спенсер.
— Ну хорошо, а как насчет лифтовых шахт? Я считаю, что шахты — это более чем реальный шанс, — сказал Ганн. — Правда, и там масса ржавых тросов, да и двери лифтов намертво заржавели в закрытой позиции. Ну — а все-таки?
— Двери лифтов были автоматически закрыты по команде, которую отдал один из старших офицеров сразу после того, как «Титаник» наткнулся на айсберг, — прокомментировал Питт.
В этот самый момент низкорослый, крепкого телосложения мужчина, с ног до макушки покрытый сажей и выпачканный машинным маслом, ввалился в гимнастический зал. Питт поднял голову и широко улыбнулся вошедшему:
— Неужели это ты, Эл? Вот уж никогда бы не узнал…
Джиордино с трудом дотащился до койки и плюхнулся, как мешок с цементом.
— Буду весьма признателен, если около меня не будут зажигать спички, — устало пробормотал он. — Я еще слишком молод, чтобы умирать в пламени костра.
— Какие результаты? — поинтересовался Сэндекер.
— Я пробрался черт знает куда… Был на шестой палубе… Добрался до такого уровня, за которым уже идет один покореженный металл. А темнотища там, мамочки родные, ни черта не видно! Со сходного трапа загремел, чуть кости все не переломал. Весь трап в масле. Видимо, когда произошел удар о дно, масло фонтаном брызнуло во все стороны, в том числе — и на трап. А как же там внизу холодно. Матерь Божья!!! Ниже, чем спустился я, спуститься невозможно.
— Ну, если бы у нас, например, была змея, она бы сумела, я думаю, проникнуть в котельную, — сказал Драммер. — Но не у всякого человека возможности змеи. Туда бы несколько тонн динамита да хорошую команду аварийщиков, тогда — другое дело.
— И все-таки я уверен, что какой-то путь в багажное отделение есть. Не может быть, чтобы такого пути не нашлось, — уверенно воскликнул Сэндекер. — И если мы пока не сумели этого пути отыскать, это совсем не повод для того, чтобы утверждать, будто к бизанию нам не пробраться. И кроме всего прочего нужно спешить. В корпусе «Титаника» где-то дырка, через которую внутрь набирается вода. Если будем тянуть волынку, столько воды наберется, что корабль перевернется кверху брюхом и снова потонет, будьте уверены.
До той самой минуты, когда была произнесена эта Фраза, никто из присутствующих даже подумать серьезно не мог о том, что все усилия по спасению «Титаника» могут оказаться напрасными; и что у корабля вполне Реальные шансы снова оказаться на дне. И вот теперь, как по команде, все собравшиеся в гимнастическом зале вдруг почувствовали тревогу от одной этой мысли. Тем более, что «Титанику» предстояло еще очень длинное путешествие, путешествие в тысячу двести морских Миль, — до Нью-Йорка.
Питт, расположившись за столом, внимательно изучал планы и схемы «Титаника». Они были на удивление приблизительными и мало чем могли помочь. Каким бы странным это ни казалось специалистам, однако ни одного, как выяснилось, комплекта чертежей «Титаника» или хотя бы корабля-близнеца «Олимпика» в природе не существовало: когда германские стратегические бомбардировщики бомбили стапеля судоверфи «Харланд энд Вольф», они камня на камне не оставили от Белфастского предприятия. Вместе с чертежами уничтоженными оказались также и комплекты инженерных расчетов, и обстоятельные фотографии лайнера, и много чего еще.
— Если бы только «Титаник» не был так велик… — проворчал Драммер. — Котельная размещается на сотню футов ниже лодочной палубы…
— Что сто футов, что сто миль — один черт, — заметил Спенсер. Он повернул голову в сторону дверей, ведущих на главный трап, через которые вошел Вудсон: — А, вот и наш друг Каменное Лицо! Тут срочно нужен официальный фотограф спасательной экспедиции. Такой кадр пропадает!
Вудсон осторожно, как великую ценность, снял с шеи батарейный блок и положил его на схемы, выложенные на столе.
— Поснимал немного… Нам, может, и без надобности, а внукам захочется взглянуть, каким был этот легендарный «Титаник». Вот пускай и любуются… — сказал он с выражением своей всегдашней невозмутимости на лице. — Кто знает, вдруг на пенсии захочу книжку про все это написать. Без иллюстраций она не каждого заинтересует, а фотографии — вот они. Не всякий издатель найдет в себе силы отклонить подобный материал, я думаю.
— Еще бы, — откликнулся со своего места Спенсер. — А ты случайно не наткнулся на какой-нибудь неизвестный нам проход в котельную, а?
Спенсер с явным сожалением покачал головой.
— Я ведь снимал в гостиной первого класса. Там многое на удивление великолепно сохранилось. Если не считать естественную реакцию дерева и ткани на многолетнее пребывание в воде, я бы сказал, что там все весьма неплохо сохранилось. Даже и теперь в гостиной ничуть не хуже, чем в холле «Версальского Паласа», будьте уверены. — Спенсер принялся сортировать по какому-то ему одному известному принципу отснятые кассеты пленок. — Нет ли возможности разжиться вертолетом? Я бы хотел отснять пару пленок с высоты птичьего полета, пока подойдут буксиры.
Джиордино при этих словах сделал выразительное лицо и сказал, обращаясь к Спенсеру:
— Ты снимай, пока есть что снимать. Не ровен час, может получиться так, что твой разлюбезный «Титаник» к утру вновь окажется на дне.
Вудсон поднял бровь.
— А что, разве он тонет?
— Надеюсь, что нет.
Все обернулись в сторону человека, произнесшего эти три слова таким тоном, словно ему было известно больше, чем остальным. Питт реагировал усмешкой, причем усмешка у него получилась уверенная и одновременно дьявольская, как у человека, которого неожиданно избрали в совет директоров «Дженерал Моторс». Он сказал:
— Как в лучшие времена говаривал Кит Карсон, которого окружили толпы индейцев: «Мы еще поглядим, кто — кого! Мы еще очень даже поглядим и поборемся!!!» Не позднее, чем через десять часов машинное отделение и котельная будут идеально сухими, там и капли воды не останется. — Он быстро перебрал несколько бумаг, пока не отыскал нужную. — Тут Вудсон мечтал о том, чтобы взглянуть на корабль с высоты птичьего полета, вертолет хотел заполучить. А ведь никакого вертолета и не нужно. Мы давным-давно могли уже и сами сообразить. Не нужно было вниз забираться, в трюм лазать. Куда как проще — сверху взглянуть.
— Тоже мне, — пробурчал Джиордино. — Зачем это вдруг понадобилось сверху смотреть? Что, интересно узнать, ты. рассчитываешь увидеть сверху?
— Неужели до сих пор так никто и не понял?! Драммер выглядел сбитым с толку.
— Как хочешь, но, видимо, я тупею с возрастом. Не понял и до сих пор не понимаю.
— А ты. Спенсер?
Спенсер отрицательно покачал головой.
Питт улыбнулся ему в ответ и сказал:
— Ну-ка, собери сейчас своих парней на верхней палубе. И пусть они прихватят все свое оборудование для резки металла, им все это может понадобиться.
— Хорошо, соберу, если ты считаешь нужным… — Спенсер пожал плечами, с места, однако, при этом не сдвинулся.
— Господин Спенсер, судя по его реакции, не слишком высокого мнения о моих интеллектуальных способностях, — сказал Питт. — Он и сейчас вот слушает меня, пытается — и никак не может понять, зачем это, мол, нужно подниматься на верхнюю палубу и оттуда рубить проход в нижние уровни корпуса, через целых восемь палуб. А ведь я совсем и не это имел в виду. Я имел в виду то, что у нас в распоряжении имеется уже готовый тоннель, не забитый разным хламом, и который приведет нас прямо в котельную. Собственно, у нас даже не один такой тоннель, а целых четыре. Я имею в виду, уважаемые джентльмены, те самые четыре дымохода, которые некогда соединяли котельную и отводные трубы. Это же все так просто! Растопим ветстил, выбьем люк, которым сейчас отверстие закрыто — и вот вам, пожалуйста, готовый ход в корабельное подземелье. Теперь-то поняли мою мысль?!
Спенсер понял сразу же, равно как и все остальные. Даже не потрудившись отдать должное автору столь блистательного проекта, не сказав даже элементарного спасибо, все, находящиеся в помещении, как по команде устремились к выходу.
А еще два часа спустя все дизельные помпы, доставленные на борт «Титаника», трудились на полную мощь, извлекая в минуту по две тысячи галлонов воды из трюма.
Настоящие водопады обрушивались с борта корабля в океан. Вода за бортом лайнера пенилась, волнение усиливалось: океан жил предчувствием урагана.
Ураган получил имя Аманда. Уже к полудню его расчетный курс был сообщен во все точки земли, и практически все торговые и пассажирские Суда, маршруты которых пролегали в зоне прохождения Аманды, поспешно ушли в безопасные районы или же находились на пути. Все без исключения торговые корабли, танкеры и пассажирские лайнеры от Саванны, Джорджия и до Портленда, штат Мейн, получили приказание вернуться в исходные порты сразу же после того, как из Тампы, из Центра НУМА по изучению ураганов, пришло самое первое уведомление. Еще не менее сотни судов в прилегающей к опасному району акватории были задержаны. Те корабли, которые давно вышли из портов и теперь держали курс на Европу, получили приказ немедленно лечь в дрейф и таким образом переждать ураган.
В городке Тампа, в Центре НУМА по изучению ураганов доктор Прескотт и его коллеги работали вовсю: анализировали графики, вводили в компьютеры новую информацию, рассчитывали возможные отклонения Аманды от наиболее вероятного курса. После многочисленных дополнений и поправок выяснилось, что курс урагана, который начертил Прескотт, полагаясь на свою исследовательскую интуицию, ни в одной точке не подправлен более, чем на сто семьдесят пять миль, что можно было считать редкостным достижением ученого.
Один из метеорологов вошел и передал доктору Пре-скотту пространную распечатку.
— Это рапорт, составленный командиром самолета береговой патрульной службы. Они сумели вплотную подлететь к ураганному фронту и даже несколько секунд, как указывает командир, провели в самом эпицентре Аманды.
Прескотт взял протянутые листы и принялся внимательно читать. Отдельные фрагменты он считал нужным прочитывать вслух.
— …Ядро урагана составляет приблизительно двадцать две мили в диаметре. Скорость перемещения достигает сорока узлов и имеет тенденцию к увеличению. Скорость ветра составляет около ста восьмидесяти… — в этот момент у него запершило в горле.
Помощник Прескотта посмотрел на шефа недоумевающим взглядом:
— Простите? Вы сказали — около ста восьмидесяти, если я правильно расслышал?! Сто восемьдесят миль в час? Неужели тут нет ошибки?
— Именно так, около ста восьмидесяти. Но тут еще сказано, что вполне вероятно и дальнейшее усиление скорости ветра, — сказал Прескотт сдавленным голосом. — Не дай Бог, какой-нибудь корабль окажется застигнут таким ураганом. Сказать, что мне жаль команду такого корабля, — это не сказать ничего.
Помощник Прескотта понимающе кивнул, и внезапно взгляд его остановился, глаза округлились от внезапного осознания ситуации.
С побледневшим лицом он сказал, обращаясь к Пре-скотту:
— Боже, там ведь как раз будет… там «Титаник» будет!
Прескотт, не вполне понимая, переспросил:
— Там кто, вы говорите, будет?
— «Титаник». «Титаник» вместе со спасательной командой на борту. Вот уж, поистине, судьба-копейка… Ведь надо же так, а! Курс «Титаника» проходит как раз по линии распространения урагана, один-в-один. Невероятное совпадение…
— Может, мы не совсем правильно рассчитали? — сказал Прескотт.
Его помощник подошел к висевшей на стене огромной карте и несколько секунд простоял в нерешительности. Затем он высмотрел искомую точку, привстал на цыпочки и поставил крупный знак "X" неподалеку от контурного изображения Ньюфаундленда.
— Все так… Вот здесь «Титаник» был извлечен аварийщиками со дна океана. Так что все сходится… Прямо по курсу — ураган.
— Откуда ты взял все это?
— Все газеты и телестанции со вчерашнего дня об этом только и сообщают. Не верите, пожалуйста, свяжитесь с мониторной службой НУМА, вам подтвердят, что все так и есть.
— К черту мониторную службу! — взревел Прескотт. Он рывком вскочил из-за стола, прыжками добрался до телефона и, схватив трубку, прорычал оператору: — Срочно, соедините меня по прямому кабелю с нашей штаб-квартирой в Вашингтоне. Я буду разговаривать с теми, кто сейчас в курсе проекта по подъему «Титаника».
Ожидая, пока его соединят, Прескотт спустил на нос очки и поверх стекол изучал карту с нанесенным "X" — знаком возле Ньюфаундленда.
— Одна только надежда, — ни к кому не обращаясь, сказал он, — что у этих несчастных ублюдков на борту есть хоть один квалифицированный метеоролог с хорошим профессиональным нюхом. Иначе они менее, чем через сутки поймут, насколько важна служба прогноза погоды и навсегда запомнят, какой чудовищной бывает ярость морской стихии.
Разглядывая карту перемещения воздушных масс. Фаркар силился постигнуть смысл того, что следовало из сочетания волнистых линий, абрисов суши, условных обозначений и цифр. От усердия метеоролог практически лег на карту. От недосыпа голова была словно набита ватой, и приходилось напрягаться, чтобы постичь значение пометок, которые Фаркар сам сделал буквально несколько минут назад. Показатели температуры воздуха, скорости ветра, атмосферного давления, приближающийся штормовой фронт — все смешалось в его туманной тяжелой голове в тягучую кашу.
Фаркар безрезультатно тер и тер глаза кулаками, чтобы сфокусировать взгляд. Он тряс головой, чтобы прояснилось сознание, и старался вспомнить, на чем он должен сосредоточиться.
Ураган. Да, именно — ураган! Только сейчас Фаркар сообразил, что скорее всего он допустил где-то в расчетах серьезную ошибку. Он рассчитал, что ураган накроет Кейп-Гаттерас, а ничего подобного не произошло. Вместо этого, образовавшаяся над восточным побережьем область высокого давления оттесняла ураган к северу, так что курс его проходил над океаном. И что совсем уж паршиво, ураган стремительно набирал скорость после того, как сделал в своей траектории заворот: теперь он шел прямиком на «Титаник», причем скорость урагана уже достигала сорока пяти узлов.
Увидев зарождение урагана на снимках со спутника, Фаркар тщательно изучал всю информацию, которую поставлял Центр НУМА в Трампе. Уж столько лет он профессионально занимался метеорологией, однако вся его прошлая жизнь не представила ни одного прецедента подобного рода. Чтобы ураган генерировал с такой стремительностью, чтобы он так набирал скорость — о подобных случаях Фаркару даже слышать не доводилось.
Ураган в мае?! Это было немыслимо. Слова, сказанные в разговоре с Питтом, не давали ему покоя. Что он сказал? Только Господь может устроить шторм… Внезапно Фаркар ощутил слабость в коленках, его лицо моментально покрылось каплями пота, руки нервно сжимались в кулаки.
— Боже, не оставь «Титаник» и на этот раз, — прошептал метеоролог, — Господи, только ты один можешь спасти теперь… Никто, кроме тебя, Господи…
Два принадлежащие военно-морскому флоту Соединенных Штатов судна-буксировщики «Томас Дж. Морз» и «Самуэл Р. Уоллес» прибыли на место точно в 15.00 и принялись медленно кружить возле «Титаника». Огромные размеры лайнера и странная, даже пожалуй — потусторонняя аура вокруг корабля действовали на моряков впечатляюще: команды обоих буксировщиков чувствовали явное благоговение и некоторый страх перед океанским монстром, еще несколько часов тому назад лежавшим на глубине трех миль. Сходные ощущения сутками ранее испытали аварийщики с «Каприкорна», равно как и все прочие специалисты, принимавшие участие в операции по спасению «Титаника».
После получасовой визуальной инспекции состояния корабля оба буксировщика пошли курсом, параллельным «Титанику», тяжело разрубая мощные волны. Затем поступила команда «стоп машина». Почти в унисон с обоих буксировщиков были спущены на воду катера. Капитаны подошли к борту «Титаника», откуда уже свисали гостеприимно развевавшиеся трапы.
Лейтенант Джордж Апхилл с «Морза» был низкорослый, полный, краснолицый мужчина, на лице которого выделялись роскошные, а-ля Бисмарк, тщательно ухоженные усы. Рост его коллеги с «Уоллеса» лейтенанта Скотти Бутеры был шесть футов шесть дюймов, нижнюю часть лица закрывала великолепная черная борода. Про этих капитанов уважительно говорили, мол, им палец в рот не клади. Они принадлежали к породе закаленных морских волков, прошедших огонь, воду, медные трубы, выходивших победителями из труднейших ситуаций. В голосе капитанов, в их манере жестикулировать чувствовалась сила, властность, умение командовать людьми, то есть все основные качества профессионального моряка-аварийщика.
— Вы даже не представляете, джентльмены, как мы рады видеть вас, — восклицал Ганн, пожимая руку сначала одному, затем другому. — Адмирал Сэндекер и господин Дирк Питт, наш директор по спецпроектам, вас ожидают. Позвольте пригласить вас в наш импровизированный оперативный штаб, прошу прощения за несколько высокопарное обозначение того места, куда мы сейчас идем…
Оба капитана двинулись вслед за Ганном вверх по трапу, затем через шлюпковую палубу. Тот и другой были впечатлены размерами и степенью разрушений на «Титанике», этом некогда красивейшем корабле. Когда все трое вошли в гимнастический зал, Ганн представил гостям собравшихся.
— Это похоже на сон. Пока шел, щипал себя всю дорогу, — признался Апхилл. — В самых смелых мечтах никогда не представлял себя гуляющим по палубе легендарного «Титаника».
— Примерно то же самое испытывал и я, — поддержал своего коллегу Бутера.
— Конечно, при иных обстоятельствах мы проводили бы вас и показали вам корабль, — сказал Питт, — однако ситуация складывается таким образом, что нельзя терять ни минуты. Каждая потерянная минута увеличивает для «Титаника» риск вновь оказаться там, где корабль пробыл без малого восемьдесят лет, то есть на океанском дне.
Адмирал Сэндекер жестом пригласил всех занять места за длинным столом с разложенными на нем картами воздушных фронтов, диаграммами, графиками. Поверх всех этих бумаг уже были расставлены и заманчиво дымились чашки только что сваренного ароматного кофе.
— Самая главная проблема в данную минуту — это погода, — объявил Сэндекер. — Наш метеоролог на «Каприкорне» вдруг возомнил себя предвестником беды…
Питт развернул еще одну карту перемещения воздушных масс и разложил ее на столе.
— Хотя отмахиваться от плохого прогноза мы также не имеем права, — сказал Питт, несколько пытаясь смягчить впечатление от слов Сэндекера. — Тем более, что погода и на самом деле резко ухудшилась за последние часы. Только за сутки барометр упал на полдюйма. Скорость ветра — четыре, направление северо-северо-восток. Тенденция усиления обозначена вполне определенно. Так что, джентльмены, ситуация и в самом деле не самая лучшая. Если только не случится какого-нибудь невероятного чуда и ураган не сделает левого виража, не уйдет на запад, то менее чем через сутки мы сможем непосредственно познакомиться с Амандой. Мы как раз оказываемся в ударном секторе.
— Ураган Аманда… — Бутера с явным уважением в голосе произнес имя урагана. — Что эта Аманда принесет с собой?
— Джон Фаркар, наш метеоролог, считает, что нынешний ураган чудовищной силы, — Питт ответил Бутере. — В эпицентре ветер уже достигает пятнадцати единиц по шкале Бофора.
— Пятнадцати, ты говоришь? — переспросил Ганн в явном недоумении. — Что-то невозможное… Насколько я знаю, у самых мощных ураганов скорость не превышает двенадцати единиц по шкале Бофора… Что же, в таком случае, могут означать пятнадцать единиц?!
— Что ж, джентльмены, я не склонен совершенно исключать возможность, что самые жуткие опасения аварийщиков могут иногда сбываться. Кто знает, может, мы сейчас как раз такой случай. Если так, то будет чертовски обидно столько сил затратить на извлечение «Титаника» — и только лишь для того, чтобы через двое суток потерять корабль, причем и на этот раз — по прихоти судьбы. — Он хмуро посмотрел в глаза сначала Апхилла, затем Бутеры. — Так что, джентльмены, не исключено, что все ваши усилия, весь ваш путь сюда окажутся напрасными. Думаю, что в создавшихся условиях лучше всего вам было бы вернуться на свои корабли и с максимальной скоростью, каковую могут развить ваши моторы, уйти из опасного района подобру-поздорову…
— Уйти?! — воскликнул Апхилл. — Да ни за что на свете. Мы только что пришли сюда, и пришли для того, чтобы заняться делом, чтобы окончательно довести операцию по спасению «Титаника» до логического завершения. Пусть кто другой уходит, а мы отсюда одни никуда не уйдем.
— Как раз это я и собирался сказать, — поддержал его Бутера. — Просто мой коллега сказал это короче и лучше, чем сумел бы я. — При этих словах Бутера посмотрел на Сэндекера и неожиданно улыбнулся своей широкой спокойной улыбкой уверенного в себе капитана. — «Морз» и «Уоллес», если хотите знать, это такие замечательные буксировщики, что если их прицепить к авианосцу, то они вполне смогут отбуксировать и авианосец, будь вокруг хоть шторм, хоть даже торнадо. Они сконструированы прямо-таки на удивление… Абсолютно любую непогоду выдерживают, да еще и работаю т в сложных условиях за милую душу. Так что помяните мое слово. Нам бы только как следует захватить «Титаник» тросами. А уж если ваш корабль будет у нас на буксире, то никакая Аманда, поверьте, вам не страшна. Мы вас просто так не отдадим, не надейтесь, джентльмены…
Тащить сорокапятитысячетонный лайнер в ураган с силой ветра до сорока пяти узлов — это, скажу вам, та еще работенка, — протянул Сэндекер. — Так что, прежде чем хвастаться, я бы на вашем месте хорошенько продумал исходные данные.
— А никто и не думал хвастаться, — с присущей ему невозмутимостью ответил Бутера. — Мы для начала перекинем трос с кормы «Морза» к носовой части «Уоллеса». Это удвоит нашу мощность. И тогда мы сможем тащить «Титаник», как два локомотива тащат грузовой состав по железной дороге. Тандем, джентльмены, это великая штука…
— При этом скорость у нас будет не менее пяти-шести узлов, — добавил со своего места Апхилл.
Сэндекер внимательно посмотрел на двух капитанов и счел за лучшее не перечить.
Бутера меж тем говорил:
— Хочу заметить, адмирал, что в нашем распоряжении не какие-нибудь ржавые посудины, которые буксируют корабли в гаванях. Речь идет о глубоководных, рассчитанных на работу в условиях океана аварийных буксировщиках длиной двести пятьдесят футов. На каждом стоит движок в пять тысяч лошадиных сил. Причем, скажу вам, такие стоят у нас дизеля — что пальчики оближешь. С помощью таких дизелей можно тащить двадцатитысячетонные корабли со скоростью до десяти узлов. Горючего хватает на десять тысяч миль. Как это вам, а? Если и есть какие-нибудь два буксировщика, способные в условиях сильного урагана тащить ваш достопочтенный «Титаник» в Нью-Йорк, — так это «Морз» и «Уоллес».
— Мне очень приятно слышать ваши уверения, капитан, — сказал Сэндекер, — однако вынужден повторить, что мне и после ваших слов ситуация представляется чрезвычайно сложной. Беря в этих условиях «Титаник» на буксир, вы неминуемо подвергаете риску ваши корабли и всех ваших парней. С этим тоже приходится считаться, согласитесь. Думаю, что наилучший вариант — дать возможность «Титанику» дрейфовать без посторонней помощи. Будем надеяться на лучшее. А что касается вас, джентльмены, то позвольте вас поблагодарить за готовность помочь, разрешите выразить самые искренние чувства восхищения… ну, и кроме того, я уполномочен приказать вам следующее. Отправляйтесь на свои суда, врубайте полный вперед и немедленно уходите в безопасный район.
Апхилл обменялся с Бутерой моментальными взглядами.
— Скажи мне, капитан, — обратился он к Бутере, — случалось ли тебе до сегодняшнего утра не исполнять приказы, исходящие от человека в звании адмирала?
— С сегодняшнего утра? — уточнил Бутера и наморщил для пущей значительности лоб, словно вспоминая, было ли сегодня что-нибудь подобное. — Во всяком случае, с тех пор, как позавтракал, такого вроде бы не случалось… Не стану уверять, но вроде и не случалось…
— Но уж если вам и впрямь так хочется быть с нами, — сказал быстро оценивающий ситуацию Питт, — мы, пожалуй, будем только рады, что в нашем полку прибыло.
— Можете считать, что в вашем полку действительно прибыло, — уверил его Бутера. — Кроме того, когда адмирал Кемпер посылал нас сюда, он сказал, что в случае, если нами не будет доставлен «Титаник» в целости и сохранности в гавань нью-йоркского порта, мы можем распрощаться с морской карьерой навсегда. Именно так, насколько я припоминаю, и выразился адмирал Кемпер. Из двух вариантов я выбираю буксировку «Титаника» в Нью-Йорк.
— Но это уже буквальный мятеж, — не без некоторого удовлетворения в голосе протянул Сэндекер. По его лицу было видно, что ответ капитанов пришелся ему по душе. Он внимательно оглядел всех присутствующих. — Значит, бунт на корабле? Что ж… О’кей, джентльмены, будем считать, что вы сами выбрали свою судьбу. Не уверен, что выбор ваш безупречен. Возможно, это означает — пойти вместе с нами ко дну. Однако будем считать, что выбор сделан. В таком случае здесь нам и вам в том числе делать больше нечего. Допивайте кофе и давайте займемся каждый своими профессиональными обязанностями. Если решили спасать «Титаник» и дальше, будем его спасать.
Капитан Иван Пароткин стоял возле переходного мостка левого борта. Держась одной рукой за поручень, он в бинокль разглядывал небо.
Капитан «Михаила Куркова» был мужчиной среднего роста с умным выразительным лицом, на котором практически никогда, даже в часы отдыха, не появлялось улыбки. Было ему под шестьдесят, однако в поредевших волосах не было еще и намека на седину. Теплый свитер плотно облегал торс и шею; на ногах были теплые шерстяные брюки и утепленные сапоги.
Первый помощник капитана коснулся руки Пароткина и, сумев, таким образом, привлечь к себе внимание, указал рукой на небо. С северо-востока появился мощный четырехмоторный бомбардировщик стратегической авиации и стал быстро приближаться, увеличиваясь в размерах. Через стекла своего бинокля Пароткин сумел разглядеть советские опознавательные знаки. Воздушный гигант, казалось, еле-еле движется и если не падает при такой ничтожной скорости в океан, то происходит это каким-то чудом. Внезапно под фюзеляжем черным прямоугольником обозначился люк, там что-то мелькнуло — и от медленно проплывающего бомбардировщика отделилась темная точка. Через несколько мгновений точка распустилась парашютом. Парашют начал медленный спуск в направлении корабля «Михаил Курков». Десантник, очевидно, рассчитывал приземлиться возле самого корабля, однако его немного отнесло в сторону от правого борта.
С «Михаила Куркова» тут же был спущен катер, который стремительно заплясал на гороподобных отлогих волнах.
Пароткин обернулся к первому помощнику:
— Как только его доставят на борт, проводи, пожалуйста, капитана Превлова ко мне в каюту. — Положив бинокль, капитан направился в сторону двери.
Буквально минут через двадцать замполит постучался в полированную дверь красного дерева, открыл ее и чуть отошел в сторону, пропуская в каюту гостя в мокрой насквозь одежде.
— Капитан Пароткин.
— Очень приятно. Капитан Превлов.
Несколько секунд мужчины изучающе рассматривали друг друга. Каждый понимал, что перед ним — профессионал. Некоторое преимущество Превлова заключалось в том, что ему дали возможность ознакомиться с послужным списком Пароткина. У капитана корабля такой возможности не было, и ему приходилось полагаться только на свою профессиональную наблюдательность. Вид Превлова не произвел приятного впечатления. Слишком гладкое, сытое лицо Превлова, лисий огонек в глазах — все это не вызывало симпатии и уж тем более доверия.
— У нас очень мало времени, — сказал Превлов. — Если мы можем прямо перейти к цели моего визита… Пароткин поднял руку.
— Все по порядку. Сначала переоденетесь и выпьете горячего чаю. У доктора Роговского — руководителя нашего научного совета — как раз ваш рост и размер.
При этих словах стоявший у двери замполит понимающе кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.
— Ну и… — начал Пароткин. — Уверен, что сотрудник вашего ранга и вашего опыта прибывает на корабль отнюдь не для того, чтобы изучать особенности распространения урагана.
— В некотором смысле, вы правы. Скажите, вот вы заговорили про чай. А нет ли на вашем корабле чего-нибудь покрепче?
Пароткин отрицательно покачал головой.
— Прошу извинить, капитан. Когда я отправляюсь в рейс, то принципиально отказываюсь брать с собой хоть каплю спиртного. Не стану вас уверять, что команде эта моя привычка особенно по душе, однако отсутствие спиртного на борту имеет свои определенные преимущества.
— Адмирал Слоюк охарактеризовал вас как образец исполнительности.
— Не искушай судьбу.
Превлов расстегнул «молнию» парашютного комбинезона, он упал на пол.
— Боюсь, что вам придется изменить своему правилу, капитан. Мы, вы и я, намерены искушать судьбу, как никогда прежде ее не искушали.
Питт чувствовал себя словно на одиноком необитаемом острове, стоя на мостике «Титаника» и с болью в сердце наблюдая, как суда, еще недавно принимавшие самое деятельное участие в операции по спасению «Титаника» уходили в безопасные районы акватории к западному горизонту.
Последней в цепи кораблей уходила «Альгамбра». Сигнальным прожектором капитан «Альгамбры» просемафорил «счастливо оставаться» и «удачи». Когорта журналистов в последний раз направляла свои кинотеле — и фотообъективы в сторону «Титаника», эти кадры могли стать последними, запечатлевшими лайнер. Напрягая зрение, Дирк Питт вглядывался в толпу, пытаясь найти Дану Сигрем в толпе, но из-за плохой видимости не сумел разглядеть ее.
Питт, не отрываясь, следил за удаляющимися кораблями до тех самых пор, пока их силуэты не превратились в небольшие черные точки на горизонте. Только ракетный крейсер «Жюно» да «Каприкорн» оставались возле «Титаника», однако «Каприкорн» лишь дожидался, когда оба капитана буксировщиков дадут знак, что у них все готово, и тогда «Каприкорн» последует за ушедшими судами.
— Господин Питт?
Обернувшись, Питт увидел мужчину с мятым бледным лицом и фигурой, которая напоминала пивную бочку.
— Я шеф-повар Баском с «Уоллеса». Прибыл с двумя парнями, чтобы скоренько закрепить тут у вас конец троса.
Питт дружелюбно улыбнулся.
— Готов спорить, что тебя прозвали Дурной Баском.
— Так это ж за глаза. Прозвище тянется за мной еще с тех самых пор, когда ни о каком плавании я даже не мечтал, а только-только открыл свой бар в Сан-Диего. — Баском пожал плечами. Потом прищурился. — А как вы угадали?
— Капитан Бутера мне так красочно рассказывал про тебя… Заглазно аттестовал, что называется.
— Да, капитан мировой мужик.
— Сколько, ты полагаешь, уйдет времени на трос?
— Дадите вертолет, так при определенной удаче в час уложимся.
— С вертолетом никаких проблем, ради Бога. Тем более, что он принадлежит военным морякам. — Питт повернулся и посмотрел в сторону «Уоллеса», который под управлением капитана Бутеры медленно пятился в сторону «Титаника», между бортами обоих кораблей оставалось не больше сотни футов. — Насколько я понимаю, ты собираешься захватить вертолетом наш конец троса и с «Уоллеса» перебросить его на «Титаник»?
— Да, сэр, именно так, — ответил Баском. — Трос-то десять дюймов в диаметре, каждые семьдесят футов троса весят тонну. Так что, это перышко — еще то, что называется. Когда достаточно времени, и буксировать приходится мелкие суда, мы забрасываем на борт судна, которое берем на буксир, тонкий трос. К нему привязываем потолще, потом еще толще, к которому, в свою очередь, цепляем настоящий трос, за который будем тащить. Но для такой работы нужна электролебедка, а то и не одна. Ну а поскольку времени у нас в обрез, людей мало, то мы и решили пойти по пути наименьшего сопротивления. Нет смысла пополнять ряды пациентов с грыжей в лазарете.
Однако несмотря на помощь вертолета Баскому и его парням пришлось попотеть, пока они укрепили трос. Плавно нажимая на рычаги, летчик, показывая прямо-таки чудеса пилотажа, зацепил приготовленный на «Уоллесе» конец троса, перенес его над бушующим океаном и опустил на палубу «Титаника». Внешне это все напоминало цирковой номер, но отнюдь не филигранно исполненное задание. С того момента, как Стерджис сел в пилотское кресло вертолета, прошло только пятьдесят минут до момента, когда второй конец был закреплен на носу «Титаника», а вертолет отправился на «Каприкорн».
Стоя у самого борта, Баском несколько раз взмахнул рукой, давая понять, что трос закреплен и его часть работы исполнена.
Капитан Бутера с «Уоллеса» принял этот сигнал и просигналил в свою очередь корабельным гудком. Тотчас же он отдал в машинное отделение команду «самый медленный вперед». То же самое сделал вслед за Бутерой и капитан Апхилл. Оба буксировщика начали осторожное выверенное движение. «Уоллес» при помощи трехсотфутового троса увлекал за собой «Морз», а оба буксировщика на тросе в четверть мили длиной увлекали за собой «Титаник», который, подобно черной горе, поднимался и опускался на волнах.
Главный трос вышел из воды, прогиб его делался все меньше, наконец трос натянулся, как струна. По сигналу капитана Бутеры матросы зафиксировали трос со своей стороны.
С борта «Титаника» оба буксировщика казались игрушечными корабликами на фоне безбрежного кипящего океана. Иногда за огромными волнами скрывался то первый, то второй буксировщик. Казалось невероятным, что две хрупкие скорлупки могут тащить за собой сорокапятитысячетонную громадину. Однако как бы там ни было, а метр за метром, фут за футом «Морз» и «Уоллес», сложив свои десять тысяч лошадей, принялись тащить за собой «Титаник».
Лайнер двигался еле-еле. До Нью-Йорка по-прежнему было двенадцать тысяч миль на запад. Однако куда важнее был тот факт, что с той холодной ночи 1912 года лайнер впервые продолжил свое движение в направлении порта.
Зловещие тучи медленно ползли по небу, пока не затянули весь южный небосклон. Надвигался фронт урагана. Питт неотрывно всматривался вдаль, буквально на глазах цвет воды становился все более и более темно-серым, усиливался ветер, менявший направление каждые несколько секунд. Все чайки, еще недавно стаями летавшие за кораблями, теперь исчезли. Единственное, что не давало Питту и команде почувствовать себя окончательно покинутыми в этом зловещем бушующем океане, — был вид ракетного крейсера «Жюно». Крейсер держался от них на расстоянии пяти миль, не увеличивая и не сокращая эту дистанцию.
Питт посмотрел на циферблат ручных часов, затем перевел взгляд за борт и после этого ленивой прогулочной походочкой направился в сторону двери в гимнастический зал.
На пороге ему встретился Джиордино.
— Ну что, разбойники, все тут, что ли?
— Молодые люди нервничать изволят, — сказал Джиордино, стоя напротив вентилятора и безуспешно пытаясь уворачиваться от струи прохладного воздуха. — Не будь тут адмирала Сэндекера, все парни давно бы уже взбунтовались и у тебя был бы самый что ни на есть форменный мятеж.
— Ладно болтать-то. Все на своих местах?
— Как один.
— Уверен?
— Так точно. — Докладывал начальник тюрьмы Джиордино. — Ни один из заключенных не выходил, даже по-маленькому.
— Тут все нормально?
— Идеально. А как там наши гости? — поинтересовался в свою очередь Джиордино.
— Обыкновенно. Не угодить: то им недостаточно тепло, то кондиционер слишком сильно работает. В таком вот духе.
— Понятное дело.
— Ты бы сходил к ним на корму, развлек бы парней, тем более что у тебя, как я вижу, вполне игривое настроение.
— Как это я их развлеку?
— Ну, я не знаю… Анекдотов парочку расскажешь… Иди, на месте сориентируешься.
Джиордино, изобразив обиду и бормоча что-то себе под нос, отправился исполнять приказание. На палубе уже сгущались сумерки, наступившие раньше из-за того, что небо было плотно затянуто тучами.
Еще раз взглянув на часы, Питт распахнул дверь и вошел в гимнастический зал.
Всего три часа назад буксировщики принялись тянуть лайнер. То, что совсем еще недавно представляло собой новацию и вызывало всеобщий ажиотаж, теперь, по прошествии трех часов, сделалось рутиной. Сэндекер и Ганн, склонившись над рацией, переговаривались с находящимся за пятьдесят миль от них на «Каприкорне» Фаркаром, который сообщал самые последние сведения о приближении урагана Аманда. Все остальные члены команды сгрудились в полукруглой части зала возле маломощной печурки.
Все подняли глаза на Питта, причем в каждом взгляде было желание услышать какую-нибудь приятную или хоть немного успокаивающую новость. Все разговоры прекратились, так что Питт был вынужден хоть что-то сказать всем этим людям.
Питт заговорил, и его голос прозвучал нарочито спокойно и уверенно — на фоне всеобщей тишины и тихого потрескивания генератора.
— Приношу извинения, джентльмены, что заставил себя ждать. Я полагал, что крепкий кофе несколько взбодрит нас, придаст сил, потому и не торопился.
— Слушай, нельзя ли покороче? — прервал его Спенсер, в голосе которого явно слышалось плохо скрытое раздражение. — У всех полно работы, и тем не менее, мы уже полчаса ждем тебя. Что случилось?
— Все просто. — Ясным голосом сказал Питт. Через несколько минут лейтенант Стерджис посадит на палубу «Титаника» свой вертолет. Посадит в последний раз. Через несколько минут начнется шторм. За исключением меня и Джиордино, я хочу, чтобы вы все, включая вас, адмирал, вернулись на «Каприкорн» на вертолете.
— Питт, не превышаешь ли ты свои полномочия, — сказал Сэндекер, подавляя раздражение.
— Да, сэр, до некоторой степени. Однако мне кажется, что у меня есть некое моральное право поступать именно таким вот образом.
— Объяснись, — приказал Сэндекер, вид у которого в тот момент был весьма воинственным. Адмирал старательно играл свою роль, проявляя более чем явные актерские задатки.
— Дело в том, джентльмены, что в моем распоряжении имеются данные, которые позволяют мне заключить, что «Титаник» не сможет выдержать ураган, движущийся на нас. Этот ураган обладает слишком большой разрушительной силой.
— Что правда, то правда, это корыто со времен египетских пирамид выдержало такие нагрузки, которые не доводилось выдерживать более ни одному рукотворному объекту, — заметил Спенсер. — А теперь, господа, великий предсказатель будущего Дирк Питт смеет уверить достопочтенную публику в том, что после всего, что «Титанику» довелось испытать, лайнер спасует перед каким-то вшивым штормом и при первом же ударе урагана отправится на дно.
— Я формулирую несколько иначе. Я лишь хочу сказать, что нет решительно никаких гарантий, что «Титаник» во время шторма не пойдет ко дну. Вот как я сказал бы, — произнес Питт. — В любом случае, поскольку существует реальная опасность, мне кажется целесообразным и логически оправданным сократить число потенциальных жертв до минимума. Лишние жертвы после всего, что мы сумели сделать, нам решительно ни к чему: я настолько в этом убежден, что не буду даже и обсуждать сей тезис.
— Постой-ка, постой… — сказал Драммер. — Значит, если я сейчас тебя правильно понял, все наши усилия коту под хвост?! Несмотря на то, что мы сделали за эти девять месяцев, поджать хвосты и убраться в безопасную кают-компанию «Каприкорна», так получается, что ли?! — В состоянии бешенства орлиный профиль Драммера казался еще более грозным. — Значит, все мы убираемся на «Каприкорн», пережидаем там ураган, а вы двое будете тут, а? Я правильно тебя понял?
— Ты великолепно понял меня, Драммер.
— С ума ты спятил, мне кажется.
— Да ведь это и невыполнимо в самом буквальном, в практическом отношении, — подал свой голос Спенсер. — Ведь только для обеспечения бесперебойного функционирования всех дизельных помп требуется четыре человека.
— И кроме того, — сказал Ганн, — в ближайшие часы, как только шторм начнет болтать «Титаник», в корпусе ниже ватерлинии могут во множестве открыться новые трещины и вообще все, что угодно. Никто не скажет сейчас наверняка, как именно поведет себя корабль в экстремальных условиях.
— Ох, Господи ты Боже… — протянул Драммер. — Почему-то все, кто метит в герои, мыслят абсолютно одинаково. Всякий раз они подают ценные идеи под предлогом спасения всех остальных. Во-первых, кто и когда говорил, будто кроме такого-то и такого-то всех остальных нужно спасать?! Я, например, никогда никому не говорил, будто меня требуется спасать. Это — раз. И во-вторых. Все-таки, не будем забывать, что какие бы замечательные люди тут не оставались, но физически два человека не могут управиться с такой махиной, как «Титаник». Спенсер тут сказал, но как-то на его слова мало внимания обратили. А ведь сказал он совершенно правильно. Не смогут двое справиться со всем оборудованием. Так что я вношу предложение: не суетиться, не дергаться, всем оставаться на местах и заниматься своей работой. Господь, он ведь тоже милостив. Я буду настаивать на этом предложении.
Спенсер внимательно изучил лица всех шестерых человек, входящих в команду. Все они смело посмотрели на него; у всех от усталости и перенапряжения были измученные лица и покрасневшие глаза. Все, как по команде. согласно кивнули, выражая солидарность с Драммером. Спенсер обернулся к Питту.
— Извини, наш достопочтенный лидер и вожак, но дело в том, Спенсер и его банда водососных специалистов единогласно приняли решение оставаться на своих местах и выполнять свою работу.
— И я тоже, — откликнулся молчавший все это время Вудсон.
— Я с парнями, — сказал Ганн.
Шеф Баском тактично коснулся рукой плеча Питта.
— Вы уж извините нас великодушно, только я с моими парнями, мы присланы сюда, чтобы помогать вам, и мы намерены вам помогать до того самого момента, пока не завершится вся эта экспедиция. Тем более, что по буксированию кроме нас тут нет специалистов, а буксировка, скажу вам по секрету, это очень сложная работа, ведь за тросом нужно все время следить. Глаз да глаз, так сказать. Как только шторм начнется, мы с коллегами будем каждый час проверять, не протерся ли буксировочный трос в местах, где он касается металла, нет ли на тросе «барашков». И потом, кто кроме нас умеет смазывать трос, а? Вот то-то и оно. Так что мы с парнями остаемся.
— Так что извини, Питт, мой дорогой, — сказал Сэндекер, не скрывая своего торжества по поводу обсуждения проблемы. — Извини, на сей раз ты проиграл.
Послышался приближающийся шум вертолета, который умелой рукой Стерджиса был мягко посажен на палубу «Титаника».
Питт пожал плечами и сказал, обращаясь ко всем присутствующим в гимнастическом зале:
— Ну что ж, раз вы такие все умные, раз вы все уже решили, пусть так и будет. Потонем — так вместе. Будем плавать — опять-таки вместе, а вместе, как известно, плавать всегда веселее, — он устало улыбнулся. — Советую всем до начала шторма хорошенько перекусить. И попытайтесь отдохнуть, а еще лучше — вздремнуть. Нам всем предстоят не самые легкие часы. Может, будем спать в последний раз. Через несколько часов здесь будет Аманда, и мы как раз окажемся на линии ударной волны. А о последствиях я и говорить не буду. Все всё увидят, прогнозы тут ни к чему.
С этими словами Питт повернулся на каблуках и вышел из зала, направившись прямиком в сторону импровизированной вертолетной площадки. «Что ж, — думал Питт, — кажется, удалось сыграть недурную сцену. Все-таки, что там ни говори, а в каждом человеке сидит лицедей. Конечно, за это представление мне едва ли дадут театральную премию, однако не следует сбрасывать со счетов тот факт, что я сумел полностью подчинить себе аудиторию. Это чего-нибудь да стоит…»
Джек Стерджис был щуплым низкорослым мужчиной с вечно грустными глазами, какие очень нравятся сексуально озабоченным женщинам. Стерджис курил сигареты, засовывая их в длинный мундштук, который предпочитал не выпускать из зубов. Он также имел привычку выпячивать подбородок — поскольку давным-давно кто-то сказал, что с выпяченным на этакий вот манер подбородком он напоминает Франклина Рузвельта.
Стерджис только успел вылезти из своей машины, когда на площадку пришел Питт.
Стерджис вопросительно посмотрел на Питта и спросил:
— Будут какие пассажиры, нет?
— На сей раз нет.
Стерджис вместо ответа этаким мужественно-безразличным жестом сбросил пепел сигареты.
— Я так и думал, когда сюда летел, что лучше всего было бы мне оставаться в теплой уютной кабине на «Каприкорне», — он горестно вздохнул. — Ведь летать перед самым носом у мощного урагана — много ума не надо. А разбиться я еще успею, сколько угодно возможностей у меня будет.
— Слушай, отправляйся-ка ты назад, — сказал Питт. — Ветер крепчает. С минуты на минуту можно ожидать прибытия Аманды.
— Плевать, — Стерджис безразлично пожал плечами. — Тем более что я все равно никуда не полечу отсюда.
Питт недоумевающе посмотрел на него.
— Я что-то не пойму…
— А чего тут понимать? С меня хватит. Как в подобных случаях принято говорить — отлетался, — он рукой указал на лопасти подъемного винта. Одна из лопастей была переломлена, и загнутый кусок беспомощно свисал вниз, как перебитая в запястье рука. — Не понравилось вертолету летать в такой ветер, что ты с этим поделаешь…
— Это что же, ты зацепил, когда садился сейчас сюда?
Лицо у Стерджиса сделалось обиженным, отчего сам он стал похож на взрослого ребенка.
— Я уже однажды, насколько помню, тебе говорил и могу еще раз повторить, что в отличие от многих других, лично я винтом своей машины посторонних предметов не цепляю. Это понятно? — нагнувшись, он заглянул под брюхо своей машины, стремительно нырнул и когда распрямился, в руках у Стерджиса была любопытная находка. — Полюбуйся, какой-то сукин сын сунул в винт вот этот молоток.
Питт взял в руки молоток и внимательно исследовал его. Обтянутая слоем резины, рукоятка была повреждена в том самом месте, где молоток соприкоснулся с винтом.
— После всего, что я сделал для тебя и твоих парней, — сказал Стерджис, — этаким-то образом меня отблагодарили.
— Извини, конечно, Стерджис, если тут вообще уместно подобное слово. Только я был бы тебе бесконечно благодарен, если бы ты на некоторое время перестал играть в ушлого детектива. В том, что ты мне только что сказал, начисто отсутствует здравый смысл. К сожалению, великого детективного аналитика из тебя не получится. Ты склонен доверяться первому эмоциональному порыву.
— Может, хватит, Питт? Каким бы аналитиком я ни был, однако знаю, что сами по себе молотки в ветреную погоду не летают, что бы и кто бы мне сейчас ни доказывал. А если я все-таки получил молоток в винт, это значит, что кто-то из твоих молодцов этот самый молоток мне швырнул, когда я садился на палубу.
— И опять ты не прав. Я могу с уверенностью сказать, что в последние минуты знал о местонахождении всех членов моей команды. В последние десять минут никто из них не был и быть не мог даже поблизости от места посадки. Так что кто бы там ни был твоим врагом, ты привез его с собой, нравится тебе это или нет…
— Ты что же, держишь меня за совершеннейшего идиота?! Или ты хочешь сказать, что я привез с собой пассажира, не зная об этом? Подумай сам, в конце-то концов это или безумие, или самоубийство: ведь если бы этот молоток швырнули на несколько секунд раньше, когда я еще только подлетал к кораблю, то вся твоя команда могла бы увидеть, как из меня и моей машины получилась лепешка.
— Неправильно ты определил, — прервал его Питт. — Не обычный пассажир, а «заяц». И он, как и ты, не сумасшедший. Он дождался, когда колеса машины коснулись палубы — и только в этот момент совершил свое подлое дело, после чего немедленно удрал через грузовой люк. Я даже не представляю, куда сейчас он мог улизнуть и где прячется. Мы физически не можем обшарить тысячи метров неосвещенных коридоров, переходов, десятки тысяч темных углов и разных закоулочков.
Лицо Стерджиса вдруг побледнело.
— Нет же, — воскликнул он, — этот гад еще в машине!
— Не смеши меня, ради Бога. Ты едва коснулся палубы, как он уже удрал из вертолета.
— Я готов поверить, что кто-то сумел незаметно швырнуть молоток в круг винта, но выбраться из машины и незаметно улизнуть — это дело куда более сложное.
— И что же ты хочешь сказать? — медленно и негромко спросил Питт.
— Дверца грузового отсека управляется с помощью бортовой электроники. До тех пор, пока не послан сигнал со щитка пилота, этот люк вообще не открыть. Вот как раз это я и хочу тебе сказать.
— А другие выходы?
— Есть лишь дверь в измерительный отсек, где приборы.
Питт некоторое время рассматривал наглухо задраенную дверцу грузового отсека, затем повернулся к Стерджису и посмотрел на него ледяными глазами.
— Не гостеприимно все это получается. Прибыли гости и сидят взаперти. Думаю, самое время выпустить их на свежий воздух, пускай подышат…
Стерджис прирос к палубе при виде того, как Питт вытащил кольт сорок шестого калибра с массивным глушителем на конце ствола.
— Ну… ну… раз уж ты считаешь, — попытался сформулировать некую мысль Стерджис.
Он забрался в кабину, сел на свое пилотское место и повернул какой-то тумблер. Послышался мягкий звук заработавшего электромотора, и массивная, семь футов на семь, дверь отсека отошла от фюзеляжа, поднялась вертикально и застыла над корпусом машины. Прежде, чем фиксирующие замки щелкнули, Стерджис был уже на палубе, отгороженный от зловещего грузового зева лишь массивной фигурой Питта.
В течение нескольких секунд после того, как люк открылся, Питт не спешил приблизиться к машине, стоял и ждал. Стерджису показалось, что прошла целая вечность; пилот старался не дышать — он целиком обратился в зрение и слух. Слышны были только шлепки океанских волн, ударявших в массивный борт «Титаника», да ветер противным баском гудит в корабельной надстройке. Из-за двери гимнастического зала доносился едва различимый перелив нескольких одновременно звучащих мужских голосов. Не услышав ожидаемых скрипов, шороха одежды или каких-либо иных звуков, которые выдали бы присутствие в отсеке человека, Питт ловко забрался внутрь.
Слабый внешний свет здесь переходил в полутьму. Питту было не по себе при мысли, что его фигура великолепно очерчена на фоне светлого дверного проема. При первом взгляде ему показалось, что отсек совершенно пуст. В этот момент кто-то сзади осторожно похлопал его по спине. Резко обернувшись, Дирк Питт увидел, как Стерджис молча протягивает руку, указывая на брезент, в котором при желании могла быть увидена человекоподобная фигура.
— Час назад перед вылетом я самым аккуратнейшим образом сложил этот брезент, — шепотом произнес пилот.
Нагнувшись, Питт одним резким движением левой руки дернул брезент на себя. Правой рукой он направлял кольт на угадываемую человеческую фигуру.
На полу грузового отсека, как Питт и предполагал, лежал человек. На нем была теплая всепогодная куртка. Глаза у мужчины оказались приоткрыты, выдавая состояние комы; создавалось впечатление, что состояние это было неким образом сопряжено с большой кровавой ссадиной чуть ниже линии волос.
Стерджис стоял, не в силах пошевелиться. Он только шумно дышал да часто моргал, пытаясь получше разглядеть в густеющих сумерках жуткую картину. Пилот в недоумении почесал подбородок и отчетливо покачал головой, давая тем самым понять, что представшая перед глазами сцена решительно не укладывается у него в голове.
— Боже ты мой, — протянул едва различимым шепотом Стерджис. — Ты хоть знаешь, кто это такой?
— Более чем хорошо знаю, — ровным голосом сказал Питт. — Эту женщину зовут Дана. Дана Сигрем.
Внезапно небо над палубой «Михаила Куркова» вдруг сделалось очень темным. В вышине медленно проплывали огромные черные облака, которые, как пологом, закрыли звезды, появившиеся к этому времени над Атлантикой. Ветер вмиг сделался ураганным, скорость его перевалила за сорок миль в час. Стремительные порывы сминали и расшвыривали гребни волн, гнали обильную соленую пену на северо-восток.
В рубке управления советского судна был сущий рай:
тепло и очень уютно. Пароткин следил за изображением «Титаника» на экране радара, из-за плеча выглядывал Превлов.
— Когда я только был назначен капитаном на этот корабль, — сказал Пароткин тоном учителя на уроке перед школьниками, — я был уверен, что буду заниматься исключительно исследовательскими программами, ну, может быть, еще время от времени — инспекционной деятельностью и в тот момент не поверил бы, если бы мне кто сказал, что придется иметь дело с военными и осуществлять военные операции.
Превлов остановил жестом собеседника.
— Пожалуйста, капитан, давайте с самого начала договоримся, что ни вы, ни я не будем впредь произносить таких слов, как «военная», да вдобавок еще и «операция». Нигде и никогда. Тем более, что то небольшое, так сказать, предприятие, которое предстоит нам с вами, это ведь, по существу, вполне легальная гражданская трансакция, известная в капиталистическом мире под названием «смены руководства».
— Неприкрытое пиратство — ближе к истине, — заметил в свою очередь Пароткин. — Да и потом, если уж вы настаиваете, чтобы мы употребляли термины экономики, как тогда прикажете именовать те десять судов, которые с вашего соизволения были прибавлены к «Михаилу Куркову»? Выходит, что они — это как бы преображенные держатели акций, так, что ли?
— Лучше даже не говорить
— Еще бы… И каждое вооружено до зубов.
— Насколько я знаю, в международном праве нет такого пункта, который бы запрещал экипажу гражданского судна иметь при себе некоторое количество вооружения.
— А если бы даже и был такой пункт, вы бы сумели, я нисколько не сомневаюсь, найти какую-нибудь юридическую лазейку, чтобы нарушить этот пункт на вполне законном, как принято говорить, основании.
— Не надо, капитан, не надо все усложнять, — Превлов дружески хлопнул Пароткина по спине. — К исходу сегодняшнего вечера мы оба уже будем Героями Советского Союза.
— Если не будем убиты, хотите вы сказать, так? — не сбиваясь на панибратский тон, официальным голосом уточнил Пароткин.
— Успокойтесь, пожалуйста, капитан. Нами разработан безукоризненный план. А тут вдобавок и сама природа пришла нам на помощь. После того, как принимавшие участие в спасении «Титаника» суда ушли, задача еще более упрощается.
— А «Жюно»? Забыли про него? Или, что же, вы полагаете, что капитан ракетного крейсера будет тактично сохранять дистанцию, спокойно наблюдая за тем, как мы с вами подходим к «Титанику», берем его на абордаж и принимаемся там все крушить?
Превлов чуть приподнял рукав и посмотрел на свои часы.
— Через… через два часа и двадцать минут ровно одна из наших атомных подводных лодок всплывет в ста милях к северу отсюда и будет передавать в эфир сигналы бедствия, назвавшись судном «Лагуна Стар». Безобидным грузовым судном сомнительного порта приписки.
— И вы уверены, что «Жюно» клюнет? Что он бросит подопечный «Титаник» и устремится на помощь неизвестно кому?
— Видите ли, капитан, вам это должно быть лучше известно. У американцев так принято. Они всегда идут на выручку, если только слышат сигналы о помощи, — сказал Превлов с чувством некоторой даже гордости, словно некоторая толика заслуги в таком поведении американских кораблей принадлежала лично ему, Превлову, капитану советской разведки. — У них развит комплекс Доброго Самаритянина. Да, я ни на секунду не сомневаюсь, что как только «Жюно» услышит сигнал бедствия, он тут же пойдет на помощь. Крейсеру придется идти, поскольку из четырех судов, находящихся в районе, «Титаник» даже и не рассматривается: ему, дай Бог, самому не утонуть. А оба буксировщика тут едва ли будут полезны. Стало быть, остается один только «Жюно», один на триста миль в округе.
— Но ведь наша подлодка должна будет вовремя нырнуть. И не получится ли так, что «Жюно» не дойдет еще до места, а подлодка уже скроется под водой, и на радарном экране ракетоносца ничего не останется?
— Конечно же, офицеры крейсера будут уверены, что этот самый «Лагуна Стар» пошел ко дну, и тогда они лишь удвоят старания, чтобы как можно скорее прибыть на место аварии, чтобы спасти жизнь членам команды. Которой никогда в природе не существовало.
— Богатое же у вас воображение, ничего не скажешь. Я бы до такого в жизни не додумался, сказал на это Пароткин с улыбкой. — Однако и после того, как уйдет ракетный крейсер, остаются еще два буксировщика военно-морского флота Соединенных Штатов. И плюс ко всему — шторм, самый сильный в этом районе Атлантики за многие годы… И кроме того, нужно будет еще тащить и тащить этот «Титаник» к русскому берегу… Да еще все сделать гак, чтобы комар носа не подточил. Чтобы ни малейшего повода для международного скандала не возникло…
— В том, что вы сказали, капитан, четыре части… — Превлов сделал паузу, чтобы зажечь сигарету. — Первое. Оба американских буксировщика будут уничтожены двумя советскими агентами, которые уже сейчас находятся на «Титанике» под видом обычных спасателей-аварийщиков. Теперь — второе. В тот момент, когда эпицентр урагана будет точно в том районе, я перебираюсь на «Титаник» и принимаю командование кораблем. Поскольку в этом районе Атлантики сила ветра редко когда превышает пятнадцать узлов, при таком ветре и соответствующем волнении я с моими людьми сможем спокойно проникнуть внутрь через грузовой люк, который в условленное время откроет изнутри один из наших агентов. Третье. Все парни, которые пойдут со мной на «Титаник», хорошо знают свое дело, так что от нынешней команды лайнера в считанные секунды останутся только пух да перья. Мои ребята умеют работать быстро и качественно. И наконец — четвертое. Захват для всего мира будет обставлен таким образом, словно нас тут и близко не было, а американцы, решившиеся тащить корабль в шторм, просто-напросто оказались в эпицентре урагана и потеряли свой драгоценный «Титаник». По международным законам это означает, что лайнер сделался ничейным. Раз американцы его потеряли, а сами к тому же испугались и сбежали — какие могут быть к нам вопросы? Мы действовали строго в рамках правил. Пока там американский экипаж был, мы даже и близко не приближались, а как только экипаж сбежал — извините. Все по закону. Кто ж виноват, что все сбежавшие утонули. Тут мы решительно ни при чем. Закон говорит, что, кто первый подцепит брошенное судно, возьмет его на буксир, тот этим судном и распоряжается. И этаким счастливчиком будете именно вы, капитан, дорогой товарищ Пароткин. По международному морскому праву вы имеете в такой ситуации полное право взять «Титаник» на буксир и буксировать лайнер туда, куда считаете нужным.
— Думаю, этот план осуществить нам не удастся, — сказал Пароткин. — Ведь фактически все то, что вы собираетесь сделать, на всех языках именуется массовым криминальным убийством. — В глазах его при этом был тусклый свет обреченного на неудачу исполнителя. — Скажите, а вот мне интересно бы узнать, вы разработали столь подробно один только удачный вариант или же и вариант возможной неудачи?
Превлов покровительственно взглянул на Пароткина, улыбнулся своей ледяной улыбочкой и сказал:
— Также нами просчитан и вариант возможной неудачи, товарищ Пароткин. Но давайте будем надеяться, что неудача достанется нашим противникам, тогда как нам выпадет удача. Вы меня понимаете? — Превлов пальцем показал на экран радара. — С моей точки зрения, было бы очень жаль потопить «Титаник» с его бесценным грузом на борту. Тем более, что после вторичного потопления уже никто и никогда не сможет лайнер извлечь со дна.
В трюме «Титаника», значительно ниже уровня поверхности океана, Спенсер и его команда водооткатчиков делали все, что было в их силах, чтобы все дизельные помпы работали бесперебойно.
Им приходилось несладко: в трюме стоял собачий холод, тут была настоящая стальная могила, без элементарных условий для работы. На все огромное помещение приходились лишь несколько портативных лампочек, так что откачивать постоянно поступавшую воду приходилось почти в темноте. Но несмотря на все это парни Спенсера молча и отчаянно трудились чтобы лайнер оставался на плаву, чтобы вода хотя бы не прибывала, а помпы не делали больших пауз в работе.
К семи часам погода ухудшилась настолько, что приближение урагана было уже вопросом времени. Стрелка барометра прошла отметку «29, 6» и продолжала падать, Началась выраженная килевая качка, осложненная креном и смещением центра тяжести судна. «Титаник» болтало из стороны в сторону и даже немного подкручивало вокруг оси. Бывали отдельные мгновения, когда при особенно сильном наклоне какая-нибудь мощная волна заливала одну из нижних палуб. Начался мелкий дождь, который в сочетании со временем суток свел видимость практически к нулю.
Моряки на буксировщиках лишь изредка могли видеть мерцание огней на большой высоте: только этими неверными вспышками огней и был сейчас обозначен гигантский «Титаник», почти полностью растворившийся в темноте.
Главное беспокойство доставлял буксировочный трос, который сразу же за кормой второго буксировочного судна исчезал в грохочущей темноте. Нагрузки, выпадающие на трос, оказывались не в последнюю очередь за счет того, что все три судна, соединенные в гирлянду, отплясывали на волнах вразнобой. Всякий раз, когда особенно большая волна ударяла в «Титаник»", лайнер принимался артачиться, а буксировочный трос выскакивал из воды, напрягался как струна и издавал зловещий напряженный скрежет, как бы жалуясь на судьбу.
Бутера ни на секунду не покидал капитанского мостика и не прерывал связи с матросами на корме «Уоллеса», которые следили за устройством фиксации троса. Внезапно из динамика переговорного устройства, перекрывая грохот океана, донесся громкий голос:
— Капитан?
— Капитан слушает, — ответил Бутера в радиотелефон.
— Это Энсин Келли, я возле троса. Что-то происходит с системой фиксации. Странное что-то.
— Объясни, что именно, Энсин.
— Не знаю, сэр, как вам и сказать-то. Такое, знаете, ощущение, что трос сошел с ума. Или «Титаник» сошел с ума. Трос как-то подозрительно отклонился к левому борту, потом выровнялся и сразу же ушел вправо, и должен сказать, угол отклонения весьма опасный.
— Ладно, держи меня в курсе, — Бутера переключился на другой канал: — Апхилл, ты меня слышишь? Это Бутера.
Почти тотчас же на «Морзе» ответили:
— Что там у тебя?
— Знаешь, мне кажется, что «Титаник» опасно кренится на правый борт. И не просто кренится, а еще и с курса уходит.
— Ты можешь проверить местонахождение?
— Нет. Единственный критерий — это угол отклонения буксировочного троса.
В переговорах наступила пауза; Апхилл переваривал сообщенную ему информацию, прокручивал возможные варианты, затем он сказал:
— Сейчас наша скорость четыре узла. Кроме как продолжать буксирование, других вариантов у нас с тобой нет. Если мы попробуем остановиться, чтобы подождать «Титаник» и выяснить, что там с ним происходит, то на таких волнах и таком ветру лайнер может развернуться и потонуть. Очень даже запросто.
— Можешь вывести «Титаник» на свой радар?
— Увы. Минут двадцать назад в океан смыло антенну, так что теперь, увы, никакого радара у нас нет. А разве на экране твоего радара нет его?
— Ты понимаешь, после очередной волны что-то в цепи замкнулось. Так что антенна есть, радара по сути нет…
— У нас с тобой получается: слепой слепого ведет.
Бутера положил радиотелефон на место и распахнул чуть скрипнувшую дверь, которая вела от капитанского мостика к правому борту. Прикрывшись от дождя и ветра ладонью, что не помогло и помочь не могло, капитан сощурился, выглядывая в темноте за кормой своего легендарного ведомого. Темень хоть глаз выколи. Ничего не давали и прожектора, которые высвечивали только лишь неяркие конусы сплошного дождя.
Далеко за кормой вдруг вспыхнул и тотчас же погас слабый огонь. Одновременно шарахнула молния, вслед за которой раздался такой мощный удар грома, что сердце Бутеры пропустило свой очередной удар. Включенный на несколько минут кормовой прожектор поискал в темноте «Титаник», однако так ничего и не смог высветить. Создавалось даже впечатление, что за кормой «Уоллеса» никакого «Титаника» не было. Вода ручьями стекала с капитанского дождевика. Тяжело отдуваясь капитан вновь зашел на мостик и как раз в этот самый момент раздался сигнал радиотелефона.
— Капитан? — послышался в динамике напряженный голос Энсина Келли.
— Ну? — Бутера свободной от телефона рукой отер совершенно мокрое лицо. — Что у тебя, Келли?
— Трос, сэр. Он вдруг резко ослаб.
— Оборвался, так, что ли?
— В том-то и дело, что не похоже. У нас фиксация нормальная, трос уходит, как и положено, за корму, но как-то уж очень резко он уходит под воду. Никогда прежде не видел, чтобы буксировочный трос так стремительно уходил под воду. Такое чувство, что «Титаник» включил двигатель на полную мощность и пытается нас обойти…
Именно слова «пытается нас обойти» возымели действие. Бутера до конца дней своих не забудет ощущения, когда внезапно чудовищная мысль обрушивается во всей своей неприглядности на расслабленное сознание. Было такое чувство, словно в мозгу у капитана Бутеры повернули какой-то выключатель, и все те образы, которые населяли детские кошмары, вдруг вырвались наружу: безумный маятник совершал все более и более широкие взмахи, норовя подняться при очередном разгоне вертикально и перевалиться на прежде недоступную сторону… Все теперь сошлось воедино. Сначала буксировочный трос, связывающий «Уоллес» с «Титаником», ушел резко вправо по борту, затем натяжение резко ослабло. Бутера мысленно представил себе всю картину происшедшего с такой жуткой ясностью, как будто бы видел все это при освещении.
Сначала «Титаник» ушел на параллельный курс. В этот самый момент трос как раз и приобрел опасное отклонение вправо, затем лайнер вырвался чуть вперед. а в эту самую секунду трос потащил его назад. Раздался звук, напоминающий щелчок кнута. И разорвал мрак в сознании Бутеры, наваждение исчезло, оставив капитана с проблемой, которую нужно было как-то разрешить. Капитан схватил трубку радиотелефона и немедленно соединился с машинным отделением:
— Самый полный вперед. Поняли команду, в машине? Самый полный вперед.
Не теряя ни секунды, Бутера нажал переключатель и соединился с «Морзом»:
— Я иду самым полным вперед, — заорал он. — Как понял, Апхилл? Повторяю, я включил самый полный вперед.
— Повтори, что ты сказал?! — потребовал Апхилл.
— Немедленно переходи на самый полный вперед, немедленно, или я сейчас протараню тебя.
Швырнув трубку, Бутера выскочил в правую дверь и вновь оказался на мостике. Ураган разбушевался, разбиваясь, огромные волны разлетались мириадами брызг. Приправленные дождем, брызги соленой воды образовывали в воздухе сплошную завесу, так что при каждом вдохе в рот набиралось немало воды. Одной рукой прикрывая рот, Бутера другой рукой вцепился в поручень, чтобы как-то удержаться на мостике.
Внезапно он увидел, как огромный корпус «Титаника» прорвался через непроницаемую завесу темноты, грохота и дождя и вынырнул из этого всемирного потопа в каких-нибудь ста футах от правого борта «Уоллеса».
В этой ситуации ничего иного не оставалось делать, как, застыв, с ужасом наблюдать за неотвратимым, медленным сокращением расстояния между бортами двух кораблей.
— Не-ет! — заорал Бутера, стараясь перекричать грохот шторма. — Грязное корыто, куда прешь!!! Тут мой корабль. Отворачивай, отворачива-а-а-ай!!!
Но было слишком поздно. «Титаник» начал грозно разворачиваться, и при одном только взгляде на эту многометровую гору металла было понятно, что столкновения с кормой «Уоллесу» теперь не избежать.
И все-таки невозможное произошло. В тот самый момент, когда подошедший буквально вплотную «Титаник» был уже готов своим массивным носом ударить в корму буксировщика, налетевшая встречная волна вздыбила лайнер — и этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы более юркий «Уоллес» сумел-таки увернуться и избежать неминуемого столкновения. Когда же волна прошла и «Титаник» тяжело опустился, то опустился уже по другую сторону «Уоллеса», так что между кораблями оказался зазор в три фута, который начал увеличиваться. Вызванная опустившимся лайнером волна играючи смыла с буксировщика обе спасательные шлюпки и большой вентилятор.
Та же самая волна оторвала руки Бутеры от поручня, подняла сделавшееся беспомощным тело и шарахнула его о стену кабины управления. Волна соскочила с палубы и ушла восвояси, оставив капитана лежать на металлической решетке: Бутера был оглушен, он задыхался и отплевывался. Первым его ощущением было приятное чувство, которое было порождено мелкой вибрацией палубы: раз есть вибрация, значит, работает движок, а уж коли двигатель работает, корабль идет, и это уже кое-что. Бутера не без труда встал на ноги, покрепче ухватился за поручень мостика, и его вырвало.
Сплюнув, капитан направился в рулевую рубку. Он все еще не мог поверить в то, что «Уоллес» избежал верной гибели. Недоумевающе следил он за тем, как от левого борта буксировщика все дальше и дальше уходила черная громада «Титаника» — пока вновь не растворилась в сумраке и дожде.
— Это надо же, в эпицентре урагана, посреди океана — выловить женщину! — говорил Сэндекер. — Как это тебе удается?
— Молитвой Питта. Заклинание такое, — ответил Дирк Питт, не прекращая бинтовать слой за слоем голову Даны Сигрем. — Так у меня всю жизнь. Женщины особенно льнут ко мне, когда дел выше крыши и ни о какой взаимности с моей стороны даже и речи быть не может.
Дана слабо застонала.
— Ну вот, скоро она очнется, — сказал Ганн. Он стоял на коленях возле кровати, которую со всех сторон подперли гимнастическим оборудованием, чтобы при качке она сохраняла устойчивость.
Питт укрыл Дану теплым одеялом.
— Бедняжке здорово досталось. Не будь у нее столько волос на голове, не миновать бы сотрясения мозга.
— Как это она оказалась на машине Стерджиса? — поинтересовался Вудсон. — Я был уверен, что она преспокойно кокетничает себе с газетчиками на «Альгамбре».
— Так она и была на «Альгамбре», — сказал Сэндекер. — Ко мне обратились несколько телевизионщиков с просьбой разрешить им заснять с борта «Каприкорна» момент входа «Титаника» в нью-йоркскую гавань. Я такое разрешение дал, оговорив, что их в обязательном порядке должна сопровождать Дана Сигрем.
— Все так и было, — откликнулся Стерджис. — Я перебросил всю эту команду с «Альгамбры» на «Капри-корн». Когда приземлился на «Каприкорне», то собственными глазами видел миссис Сигрем, вылезавшую из вертолета. А вот как она умудрилась снова оказаться в моем вертолете, этого я решительно не понимаю. Я ведь должен был бы заметить, а ничего не заметил…
— Странно, — откликнулся как эхо Вудсон. — А разве ты не проверяешь грузовой отсек перед каждым полетом?
— Слушай, все-таки тут тебе не коммерческая авиалиния, — возмущенно парировал Стерджис. Вид при этом у пилота был столь воинственный, как будто он собирался дать Вудсону в рожу. Стерджис встретился на мгновение глазами с Питтом, весь пыл вертолетчика мигом куда-то исчез и медленно, раздельно, твердым голосом Стерджис сказал: — Я не вылезал из-за штурвала больше двадцати часов кряду. Устал, как собака. Конечно же, мне и в голову не пришло, что перед очередным полетом нужно идти и проверять грузовой отсек, тем более, что я туда ничего не клал. Да и вообще, кто мог бы подумать, что Дана Сигрем ни с того, ни с сего может зайцем пробраться на борт?!
Ганн недоуменно повел головой:
— И какого черта… Не понимаю, зачем ей все это понадобилось?
— Я тоже не знаю, — сказал Стерджис. — Мне-то откуда знать?! А что касается других загадок? Кто бы рассказал мне, для чего этой дамочке понадобилось Швырнуть молоток в круг подъемного винта, спрятаться под брезентовый чехол, чуть не до смерти шарахнуться обо что-то головой?.. Я не уверяю, что все эти действия были совершены в такой именно последовательности. Я лишь перечисляю то, что вызывает у меня вопросы…
— А почему бы, слушай, почему бы тебе не спросить прямиком это все у нее? — Пит кивнул в сторону койки, на которой медленно приходила в себя Дана.
Она открыла глаза и уставилась на мужчин, сгрудившихся вокруг. Взгляд ее был недоуменный: Дана пыталась, и все-таки ничего не могла сообразить.
— Извините… мой заведомо дурацкий вопрос, — сказала она слабым голосом, — но мне хотелось бы выяснить, где именно я нахожусь?
— Девочка моя дорогая, — сказал адмирал Сэндекер, — ты в безопасности, ты на борту «Титаника».
Адмирал опустился на колени около кровати. Дана мутными глазами посмотрела на него, наконец что-то из сказанного поняла, и лицо ее выразило недоумение.
— В самом деле?
— Именно так, уверяю, — сказал Сэндекер. — Питт, там где-то у нас было немного скотча. Принеси, если не трудно…
Питт поспешил выполнить просьбу адмирала. Взяв из рук Сэндекера стакан, Дана сделала глоток «Катти Сарк», поперхнулась и закашлялась. Потянувшись было, чтобы по привычке прикрыть ладонью рот, Дана поморщилась и приложила руку к голове, поверх свежей повязки, пытаясь хоть как-то ослабить внезапно вспыхнувшую боль.
— Тихонько, тихонько… — по виду Сэндекера можно было сделать вывод, что он понятия не имеет, как следует обращаться с женщиной в подобном состоянии. — Голову положи на подушку и отдохни. Тебе тут досталось…
Дана ощупала повязку на голове, затем схватила Сэндекера за руку, сбив этим движением недопитый стакан виски на пол.
При виде разлитого виски Питт брезгливо поджал губы: женщины не понимают ценности хорошей выпивки…
— Ничего, ничего, я в полном порядке, — Дана с усилием уселась на постели и обвела взглядом собравшихся вокруг нее мужчин. — Значит, я на «Титанике», да? На «Титанике», вы говорите?
— Да, на «Титанике», — жестко сказал Дирк Питт. — И нам бы хотелось узнать, каким это образом вы тут оказались?
Она в свою очередь вопросительно посмотрела на Питта, несколько смутилась при виде жесткого выражения его лица и сказала:
— Сама не знаю. Честное слово, даже понятия не имею… Помню, как сошла с вертолета на «Каприкорне», а что было потом — хоть убейте, не представляю…
— Мы нашли вас в багажном отделении вертолета… — подсказал ей Питт.
— Вертолета?.. Я потеряла свою косметичку… наверное, когда мы перебирались с «Альгамбры» на «Каприкорн»… — Дана выдавила слабую улыбку. — Ну да, правильно! Помню, что вдруг сообразила: нет косметички. И вернулась к вертолету, чтобы посмотреть, не обронила ли там случайно. Так и оказалось. Она была зажата между двумя соседними креслами, такими, знаете, складывающимися… Я тогда попыталась высвободить косметичку… А потом что-то со мной произошло, я вдруг потеряла сознание. И упала, судя по всему. А когда падала, шарахнулась головой обо что-то.
— Потеряла сознание? А вы уверены, что потеряли сознание… — Питт оборвал себя, посчитав свой вопрос ненужным, и вместо этого спросил Дану: — Скажите, а прежде, чем потерять сознание, что вы видели в самую последнюю секунду, не смогли бы вы сейчас припомнить?
Дана сделала такое лицо, как если бы всматривалась в некую даль времен. На фоне бледной кожи лица глаза ее казались темно-кофейного цвета и очень большими, вдобавок.
Сэндекер тактично похлопал ее по руке.
— Чуть побыстрее вспоминайте, пожалуйста. У всех очень мало времени, тогда как у вас очень уж большие паузы.
— Ботинки, — сказала Дана. — Последнее, что я видела, были ботинки… да, теперь я вспомнила. Точнее даже — сапоги.
— Еще раз?! — потребовал Питт.
— Сапоги. Пара сапог, — сказала Дана и улыбнулась, довольная, что смогла вспомнить что-то конкретное. — Абсолютно точно помню, это были остроносые сапоги, такие, как у ковбоев в кино. Не только в кино, разумеется…
— Ковбойские сапоги? — спросил Ганн, по лицу которого было видно, что он решительно ничего не понимает.
Дана утвердительно кивнула головой.
— Да, я как раз пыталась вытащить косметичку, смотрела вниз. Дергаю косметичку, и тут… Я даже не знаю… Вдруг откуда-то эти самые сапоги. Такое впечатление, что они там и прежде были, просто я не сразу обратила внимание… — Дана замолчала.
— А какого цвета они были, — потребовал Питт.
— Желтоватого. Точнее, светло-желтого.
— А лица вы не заметили? Лица того человека, который носил эти самые ковбойские сапоги?
Она собиралась отрицательно покачать головой, однако при первом же движении сморщилась от боли.
— Нет. Все вокруг сразу сделалось черным… Только это и помню… — Голос ее сорвался, выдавая общую слабость.
Питт уже пришел к выводу, что далее задавать вопросы миссис Сигрем бессмысленно. Большего от нее едва ли удастся добиться. Он посмотрел на Дану, а, встретившись с ней взглядом, улыбнулся ей. Она в свою очередь улыбнулась Питту, однако то была неуверенная улыбка женщины, которая хочет заручиться сторонней поддержкой.
— С вашего позволения, мужчины займутся своими делами, миссис Сигрем. А вы пока отдохните, придите немного в себя… — сказал Питт. — Если вам что-нибудь понадобится, только дайте знать. Тут поблизости всегда кто-нибудь будет.
Сэндекер пошел вслед за Питтом к двери, ведущей на центральный трап.
— Ну, что скажешь? — поинтересовался Сэндекер. — Если все это правда, тогда какой смысл кому-то калечить миссис Сигрем?
— А какой, в таком случае, был смысл убивать Генри Манка?
— Думаешь, кто-то из советских агентов…
— Скорее всего. Думаю, что Дане не повезло. Оказалась не вовремя, да еще плюс ко всему не там, где следовало. Вот и получила.
— Только вот раненой бабы на нашу шею не хватало, — Сэндекер тяжело вздохнул. — Можем считать, что теперь — полный комплект. Как, позволь узнать, я буду теперь объяснять Джену Сигрему, почему его супруга вдруг оказалась на «Титанике»? А ведь я уже и радиограмму передал.
— Прошу прощения, сэр, но учитывая обстоятельства дела, я взял на себя смелость и приказал Ганну не передавать ваше послание Сигрему. Я бы не хотел в последнюю минуту усложнять и без того не простую ситуацию. Ведь известно, что там, где появляется женщина, мужчины склонны совершать непростительные ошибки. Когда речь идет о том, чтобы пожертвовать жизнями дюжины мужчин, мы не задумываемся, но как только вместо дюжины мужчин оказывается одна-единственная женщина, мы готовы сто раз подумать, прежде чем принимаем какое-либо решение. Когда женщине грозит опасность, мужчина совершенно меняется, как правило. А до тех самых пор, пока сам Сигрем, а также адмирал Кемпер, Президент да и все прочие в Вашингтоне не узнали, что Дана тут сейчас, у нас, они и нам не будут нервы трепать. Так что, хоть двенадцать часов наши.
— В общем, я чувствую, что на этом судне мое слово уже ничего для некоторых не значит, так ведь, насколько я понимаю, получается? — ядовито уточнил адмирал Сэндекер. — Может, вы еще что-нибудь не сочли нужным доложить, Питт? Скажем, у меня возникло такое ощущение, будто некий владелец желтых ковбойских сапог вам известен. Или нет?
— Тут и гадать нечего. Это Бен Драммер.
— Ни разу не видел у него сапог. Ты-то, собственно, откуда взял?
— Обыскивал его каюту на «Каприкорне», и нашел их под койкой. Точно такие, как Дана сказала.
— А… Так, стало быть, ко всем прочим твоим достоинствам ты, оказывается, еще и по каютам шаришь?! — сказал Сэндекер.
— Не у одного только Драммера, если уж на то пошло. Мы с Джиордино за последний месяц осматривали личные вещи всех без исключения членов команды.
— Нашли что-нибудь?
— Ничего особенного.
— Кто, по-твоему, ударил Дану?
— Не знаю. Только не Драммер. В этом я совершенно уверен. У него надежное алиби и десяток свидетелей, включая вас и меня. И все могут утверждать с полным на то основанием, что Драммер со вчерашнего дня находится на «Титанике». Так что физически он бы не смог нанести повреждение Дане, которая была совершенно на Другом судне, за пятьдесят миль отсюда.
В этот самый момент к ним приблизился Вудсон и осторожно ухватил Питта повыше локтя.
— Прошу прощения, начальник, что прервал ваш разговор. Только что поступило срочное сообщение с борта «Жюно». Боюсь, плохие известия.
— Выкладывай, — сказал Сэндекер устало. — И без того все у нас до такой степени паршиво, что хуже уже быть не может. Так что, выкладывай смелее.
— Боюсь, сэр, вы не совсем правы, — позволил себе не согласиться Вудсон. — Сообщение это передал капитан ракетного крейсера. Вот что здесь сказано… Принял сигнал бедствия от грузового судна «Лагуна Стар». Его координаты ноль пять градусов, сто десять миль к северу от вас. Должен отвечать. Повторяю, должен ему отвечать. Принял решение идти на выручку. Извините, что приходится оставить вас. Удачи, «Титаник», Вот такая вот информация.
— Удачи, «Титаник», — словно эхо, повторил Сэндекер. Голос его сделался безжизненным и деревянным. — В общем, настало время нам вывесить на мачте флажки: «Добро пожаловать, ворье и пираты всех мастей. Мы с нетерпением ожидаем вас».
«Ну, вот и начинается…» — подумал Питт. Вслух однако ничего не сказал. Единственное, что он почувствовал в этот момент, так это непреодолимую потребность отправиться в ванную.
Воздух в кабинете Джозефа Кемпера в Пентагоне представлял чудовищную смесь табачного дыма и запахов недоеденной пищи. Эмоциональное напряжение достигло такого накала, что удивительным казалось отсутствие искровых разрядов.
Кемпер вместе с Дженом Сигремом, чуть не животами улегшись на адмиральский стол, негромко беседовали. Мел Доннер сидел на диване рядом с директором ЦРУ Уорреном Николсоном: тот и другой положили ноги на соседний журнальный столик и преспокойно дремали. Но едва в кабинете прозвучал долгий сигнал красного телефона, нарушивший относительную тишину, как Доннер и Николсон дружно открыли глаза и спустили
— Звонили с поста дежурного. Президент поднимается сюда на лифте.
Доннер и Николсон посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, встали с дивана. И едва только они успели смахнуть крошки и мусор с журнального столика, подтянуть узлы галстуков и оправить пиджаки, как дверь распахнулась и Президент в сопровождении Маршалла Коллинза, своего советника по делам Советского Союза и стран Восточной Европы, вошел в кабинет.
Выйдя из-за своего стола, Кемпер обменялся с Президентом рукопожатием.
— Здравствуйте, господин Президент. Прошу вас, располагайтесь, где вам будет удобнее. Может быть, хотите чего-нибудь?
Президент посмотрел на свои часы и ухмыльнулся.
— Еще остается часа три до закрытия баров. Я бы предложил всем по глотку «Кровавой Мэри».
Кемпер понятливо улыбнулся и сделал едва заметный жест помощнику.
— Капитан Кейт, — поинтересовался Кемпер, — на вашу долю?..
Кейт утвердительно кивнул.
— Порцию «Кровавой Мэри» я, пожалуй, выпил бы.
— Надеюсь, я не помешаю вашей работе, джентльмены, — тактично спросил Президент. — Решил, что будет лучше приехать сюда, к вам. Если, еще раз говорю, я не помешаю.
— Ни в коем случае, сэр, — за всех ответил Николсон. — Мы всегда очень рады видеть вас.
— Какие на данную минуту новости?
Адмирал Кемпер, не торопясь, и вместе с тем быстро и толково обрисовал Президенту ситуацию на данный момент: объяснил специфику урагана Аманда, показал на большой карте региона точное расположение кораблей, объяснил вкратце, как именно производится буксировка «Титаника».
— Скажите, а была ли в действительности необходимость для «Жюно» менять свое местоположение? — поинтересовался Президент.
— Видите ли, на морях считается, что просьба о помощи — это просьба о помощи, — с достоинством ответил Кемпер. — На такой сигнал принято незамедлительно откликаться, каковы бы ни были привходящие обстоятельства.
— И потом, нам приходится всякий раз подыгрывать противникам, хотя бы лишь отчасти, — сказал Николсон. — Иначе игра оказывается невозможной.
— Скажите, адмирал Кемпер, каково ваше мнение, сумеет ли «Титаник» выдержать этот ураган?
— До тех пор, пока буксировщики тянут его и пока не лопнул трос, без сомнения. И ураган выдержит, и в Нью-Йорк благополучно доберется, я ни секунды в том не сомневаюсь, господин Президент.
— А что, если «Титаник» начнет разворачиваться против волн и буксировщикам не удастся вывернуть его? Тогда что?
На этот вопрос Президента Кемпер ответил неопределенным пожатием плеч. В глаза Президенту при этом он старался не смотреть.
— На все воля Божья, — в конце концов негромко ответил адмирал.
— И ничего в этом случае нельзя будет сделать, вы хотите сказать?
— Боюсь, что так, сэр. Если какой-нибудь корабль попадает в лапы урагана, то практически ничего с этим не поделаешь. Тут можно полагаться лишь на удачу. Так испокон века было, так это и сейчас.
— Так, стало быть…
Раздался отчетливый стук в дверь, после чего в кабинет вошел офицер, положил на стол Кемперу два листа с каким-то текстом и спокойно, без излишней суеты удалился.
Кемпер быстро прочитал оба сообщения, и лицо его сделалось еще более жестким.
— Это передали с «Каприкорна», — пояснил он. — Сообщаю, господин Сигрем, что ваша супруга пропала без вести. Они организовали поисковую партию, ребята облазали все закутки, и нигде ее не обнаружили. Существует предположение, что миссис Сигрем могла оказаться за бортом. Примите мои самые искренние соболезнования…
При этих словах Сигрем впился пальцами в руку Коллинза. Глаза Сигрема расширились от ужаса.
— Бог мой… — на вдохе сказал Сигрем, и возглас этот был похож на всхлип. — Да как же… Боже… Как же я буду… Дана!..
Доннер поспешил на помощь коллеге.
— Ну… ну, Джен! — он ловко положил Сигрема на диван, приподнял тому голову, тогда как Коллинз уже подкладывал ему подушку.
Кемпер жестом просил внимания. Обращаясь к Президенту, он сказал:
— Тут у меня еще одна информация, сэр. С борта «Самуэла Р. Уоллеса», одного из буксировщиков, который тащит «Титаник». С буксировщика передают… Я лучше почитаю вам: «Трос лопнул. „Титаник“ дрейфует в эпицентре урагана».
Трос болтался с кормы «Уоллеса», как дохлая змея. Оборванный конец волочился в четверти мили позади буксировщика.
Капитан Бутера уставился на электролебедку не в силах поверить собственным глазам.
— Но каким образом, — заорал он вдруг в ухо Энсину Келли. — Каким образом трос мог порваться, если он был рассчитан на значительно большие нагрузки.
— Сам не понимаю, — проорал в ответ, стараясь, перекрыть грохот шторма, Келли. — Я обратил внимание, что в тот именно момент, когда порвался буксировочный трос, не было ни рывка, ни какой-нибудь особенной нагрузки… Трос просто так вот — раз…
— Подтаскивай конец, будем смотреть. Тут явно что-то не то.
Младший лейтенант Келли кивнул и тотчас же отдал распоряжение. Фиксатор был снят, и большое колесо начало вращаться, наматывая на барабан мокрый трос. Вокруг барабана стоял буквально столб водяных брызг, и каждый, оказавшийся хоть ненадолго на корме, был вынужден принимать этот душ. Болтавшийся за кормой, подобно гигантскому хвосту, трос затруднял движение буксировщика, выполняя роль якоря. И потому всякий раз, когда на корму «Уоллеса» набегала очередная волна, корабль вместо того, чтобы взмыть на гребне, почти Целиком оказывался на считанные секунды под водой. От ударов волн буксировщик крупно сотрясался всем корпусом.
Наконец весь трос был накручен на барабан, и появилась возможность взглянуть на место разрыва. Бутера и Келли, согнувшись, рассматривали протершиеся до разрыва волокна. Бутера первым поднял голову. На лице его было выражение совершеннейшего изумления. Он коснулся волокон, которые были явно перерезаны горелкой, и затем посмотрел на младшего лейтенанта.
Келли оказался догадливее на сей раз.
— Боже… — произнес он. — Взяли и перерезали трос ацетиленовой горелкой…
В тот момент, когда привязанный к носовой части «Титаника» буксировочный трос плюхнулся в океан, Дирк Питт находился в грузовом отсеке вертолета. Стоя на карачках, он осматривал самым тщательнейшим образом все углы.
Снаружи с дьявольской силой завывал ветер. Пит не знал и знать в тот момент этого не мог, но как только исчезла тянущая «Титаник» сила обоих буксировщиков, лайнер тотчас начал разворачиваться, стремясь встать носом по ветру. Ураган с ожесточением принялся нахлестывать в корабельный борт. Корабль затанцевал на волнах.
За считанные минуты Питт нашел косметичку Даны Сигрем. Она была сжата соседними складными креслами в полушаге от перегородки, сразу за которой находилась кабина пилота. Он вполне понял, почему именно Дана не сумела сразу же вызволить свою косметичку, сделанную из синей нейлоновой материи: не многие женщины знакомы с элементарной механикой, не была с ней знакома, судя по всему, и Дана Сигрем. Ей, должно быть, и в голову не пришло начать с того, чтобы спокойно раскрыть кресло. Вместо этого Дана, видимо, принялась тянуть сумочку рывками на себя. Дирк Питт разложил кресло и без малейшего труда вызволил косметичку.
Он ее даже и открывать не стал: что там могло заинтересовать его? А вот что на самом деле показалось ему любопытным, так это небольшая ниша в перегородке, предназначенная для хранения плота, способного выдержать двадцать пассажиров. Ниша была на месте, и желтый чехол, прикрывавший плот, также был на месте, однако самого спасательного плота почему-то не было.
У Питта не было времени обдумывать буквальный смысл находки. В тот самый момент, когда он вытащил чехол, мощная волна ударила в борт корабля. «Титаник» начал разворачиваться на месте, и это движение было ужасным: казалось, корабль так и будет вращаться, не останавливаясь. Питт отчаянно ухватился рукой за ближайшее кресло, чтобы сохранить равновесие. Однако рука соскользнула, и он со всего размаха рухнул на пол багажного отделения, при этом сильно ударившись головой о приоткрытую дверцу.
Рана была серьезная, дюйма в четыре длиной. Благодаря ей следующие несколько часов были напрочь вычеркнуты из сознательной жизни Питта. Лишь несколько раз он мог различить штормовой грохот, но каждый раз терял сознание. Было такое чувство, что в голове у него — клубок спутанной шерсти. Океан, буря, мечущийся на волнах корабль — все это казалось Питту далеким, неопасным и не имеющим лично к нему абсолютно никакого отношения.
Он не знал и знать, разумеется, не мог, что в один прекрасный момент вертолет освободился от трехнайтовых своих креплений, заскользил по импровизированной взлетной площадке и рухнул на шлюпковую палубу, свернув в падении себе хвостовую часть и растеряв почти все лопасти винта. Но злоключения на этом не закончились, вертолет продолжил свое движение вниз по накренившейся палубе, с налета разворотил поручни и упал в бушующие волны.
Как только шторм чуть поутих, русские воспользовались кратковременной паузой и забрались на «Титаник». Находившиеся в машинном отделении и в котельной Спенсер и его парни не смогли решительно ничего сделать, чтобы хоть как-то противодействовать вторжению. Видя совершеннейшую неподготовленность американцев к такого рода повороту событий, Превлов лишний раз подумал, что большой грех жить только по распорядку, работать только по плану.
Небольшое сражение на верхней палубе — хотя для происшедшего больше подошло бы слово «резня» — закончилось в считанные минуты, по сути так и не начавшись.
Прежде чем американцы смогли хоть что-то сообразить, в гимнастический зал ворвались пятеро русских морских десантников в униформах и закрывающих лицо специальных масках, направили на всех членов спасательной команды автоматы. Произошло это столь быстро, что никто толком и рта раскрыть не успел.
Первым опомнился Вудсон. Он оторвался от приборов, глаза его расширились, на лице, обычно бесстрастном, отразился гнев.
— Сукин сын! — крикнул он и бросился под ноги ближайшему десантнику.
Еще секунду назад у русского десантника были руки заняты «Калашниковым», и вот неожиданно в правой руке непостижимо как вдруг появился нож, сразу же оказавшийся всаженным по рукоять в грудь Вудсона. Сердечная мышца корабельного фотографа оказалась разрубленной пополам. Из последних сил, скорее по инерции Вудсон схватил было врага, но тотчас же оплыл и грохнулся на пол. Еще долю секунды в его глазах можно было прочитать потрясение, непонимание, злость, но вскоре все это оказалось подернутым тусклой, непроницаемой пеленой смерти.
Дана, сидя на постели, кричала в полный голос. Начав кричать, она не могла остановиться. Ее истошный вой был той самой соломинкой, которая перетянула чашу весов, растерявшиеся и едва не сникшие окончательно, аварийщики начали действовать. Драммер хорошенько — правым хуком в челюсть — угостил убийцу Вудсона, однако и сам тут же получил мощный удар в лицо дулом автомата. Стерджис в красивом выпаде ринулся на одного из русских, однако в тот момент, когда кулак пилота достиг цели, сам Стерджис получил мощный удар рукояткой пистолета в висок; на мгновение два тела сплелись в смертельной, как казалось, схватке, однако чуть погодя русский десантник рывком вскочил на ноги, тогда как вертолетчик остался лежать на палубе, уткнувшись лицом в металлическую поверхность.
Джиордино попытался размозжить череп одного из нападавших массивным гаечным ключом, но тут прогремел выстрел, и рука Джиордино зависла в воздухе, а гаечный ключ с грохотом упал на палубу. Было такое ощущение, что прозвучавший выстрел загипнотизировал всех разом. Сэндекер, Ганн, шеф Баском и все остальные как по команде застыли, сообразив, что защитить без оружия «Титаник» от вооруженных молодчиков — задача непосильная.
В этот самый момент в помещение вошел сероглазый уверенный в себе мужчина. Оглядев гимнастический зал, он за три секунды оценил ситуацию и сориентировался. Андрей Превлов молча глядел на все еще продолжавшую истерично орать Дану Сигрем, затем произнес на хорошем английском:
— С вашего разрешения, моя дорогая, хочу вам напомнить, что в моменты истерического крика у женщин чрезвычайно напрягаются голосовые связки, что впоследствии может иметь свое продолжение. Подумайте, пожалуйста, о своем горле.
В глазах Даны Сигрем был один только неразбавленный дикий ужас. Однако обращенная к ней фраза возымела свое действие: она замолчала, закрыла рот, округлившимися от страха глазами уставилась на медленно вытекавшую из-под Омара Вудсона лужу густой крови.
— Ну вот, так, пожалуй, будет куда лучше, — сказал Превлов. Он проследил за направлением взгляда Даны Сигрем, на мгновение посмотрел в сторону Вудсона, затем перевел взгляд на Драммера, который сидел на полу и отчаянно выплевывал обломки искрошенных зубов. Посмотрел Превлов также и на Джиордино, ответившего злобным взглядом; здоровой рукой Джиордино придерживал простреленную, из которой быстро капала кровь.
— Сопротивление ваше было по меньшей мере глупым, чтобы не сказать хуже, — произнес Превлов, обращаясь сразу ко всем спасателям в зале. — Один из ваших убит, трое получили ранения, и все это — за здорово живешь…
— Кто вы такие? — громовым голосом потребовал ответа Сэндекер. — По какому праву вы забрались на этот корабль и убиваете моих людей?!
— Понимаю ваш гнев, очень хорошо понимаю и очень сожалею по поводу того, что приходится встречаться со столь достопочтенными джентльменами в такой мало привлекательной для начальной встречи обстановке, — извиняющимся тоном сказал Превлов. — Насколько я могу судить, вы адмирал Джеймс Сэндекер, не так ли?
— На этом корабле вопросы задаю я! — обрезал его Сэндекер.
— Понимаю. Однако моя фамилия вам решительно ничего не скажет, — ответил Превлов. — А что касается ответа на ваш вопрос, так он очевиден. По какому праву, говорите? А вот по такому и праву, что именем Союза
Советских Социалистических Республик я принимаю на себя командование на этом судне.
— Мое правительство никогда не потерпит столь наглую выходку!
— Вот тут вы не правы. Вашему правительству как раз придется смириться.
— Вы переоцениваете себя и недооцениваете нас. Превлов грустно покачал головой.
— Дело не персонально во мне, адмирал. Я отлично представляю, на что способны американцы. И как раз поэтому говорю вам со всей ответственностью, что Америка никогда не развяжет войну из-за того, что мы на вполне законных основаниях оказались на борту этого судна.
— На законных основаниях?! — как эхо откликнулся адмирал Сэндекер. — Согласно нормам морского права и Гражданским нормам в части спасательных операций считается, что если экипаж какого-либо судна это самое судно покинул без намерения вернуться и при этом не предпринял ничего для последующего спасения корабля, то судно признается ничейным. Ну а поскольку на «Титанике» в настоящее время имеется команда, то ваши действия подпадают под определение неспровоцированной агрессии или пиратства.
— Давайте не будем обострять ситуацию и воздержимся от популярных лекций по морскому праву, — сказал Превлов, вытянув перед собой руку. — Может, вы и правы, но правы лишь на данный конкретный момент.
Намерение русских было вполне очевидным.
— Вы не посмеете сделать так, чтобы «Титаник» лег в дрейф.
— Не волнуйтесь так, адмирал. Не забывайте, что «Титаник» быстро набирает воду в трюм. Мне сейчас срочно нужен ваш инженер по спасательному оборудованию, кажется, его зовут Спенсер. Так вот, мне нужен он и его коллеги. До окончания шторма я хочу, чтобы помпы работали нормально. Как только ураган утихнет, вам и вашим коллегам будет предоставлен спасательный плот. И как только вы покинете борт корабля, у нас появится вполне законное право принять участие в спасении «Титаника».
— Бросьте. Уж я-то знаю, что вы ни за что не оставите в живых ни одного свидетеля, — сказал Сэндекер. — Ваше правительство не допустит, чтобы после этого пиратского акта остались какие-либо непосредственные свидетели. И вы знаете это не хуже, чем это знаю я. Так что не пытайтесь лицедействовать.
Слова Сэндекера не произвели решительно никакого впечатления на Превлова, не поколебав его нагло-спокойной уверенности в себе.
Превлов отвернулся от Сэндекера, как от пустого места. Он по-русски сказал что-то одному из своих десантников, который ответил согласным кивком крупной, коротко остриженной головы, затем склонился над рацией и ударом рукоятки пистолета превратил ее в груду металла, из которого теперь торчали обрывки проводов.
— Вам это все больше не понадобится, — сказал Превлов, оглядывая гимнастический зал, переоборудованный в командный пункт. Я уже приказал оборудовать штаб в салоне на четвертой палубе. Если вы и ваши парни будете столь любезны последовать за мной, я позабочусь о том, чтобы до окончания этого жуткого шторма вам было бы уютно на «Титанике» и чтобы вы ни в чем не испытывали нужды.
— Если позволите, я хотел бы задать только один вопрос, — Сэндекер не тронулся, однако, со своего места. — Один вопрос, я думаю, не обременит вас.
— Ради Бога, адмирал, задавайте ваш вопрос.
— Где Дирк Питт?
— Мне очень жаль, адмирал, однако я вынужден сказать, — Превлов чуть улыбнулся, — что уважаемый господин Питт находился внутри вашего вертолета в тот самый момент, когда машину смыло в океан. Надеюсь, что смерть его была легкой.
Адмирал Кемпер, сидевший напротив Президента, привычным движением насыпал в свою чашку с кофе третью, а затем и четвертую ложку сахара.
— Авианосец «Бичерз Айленд» приближается к тому району. Как только рассветет, самолеты авианосца немедленно начнут поиск. — Кемпер натянуто улыбнулся. — Так что, господин Президент, не волнуйтесь, пожалуйста, к полудню «Титаник» будет уже взят на буксир. Если хотите, я даю вам слово, что так оно и произойдет.
Президент взглянул в глаза собеседнику.
— Огромный беспомощный корабль. И надо же такому случиться, что угодил в эпицентр сильнейшего за последние полвека урагана. Лежал семьдесят с лишним лет на дне, проржавел насквозь, и вот, когда его вытащили на поверхность… Советское правительство готово пожертвовать чем угодно, чтобы заполучить «Титаник»… И после всего этого вы мне говорите, не волнуйтесь. Одно из двух, адмирал, либо вы чрезмерно самоуверенны, либо же вы неисправимый оптимист.
— Ураган Аманда… — вздохнул адмирал. — Мы рассматривали при разработке этой операции самые различные варианты, однако даже в самом страшном сне нам не привиделось бы, что в мае может разыграться столь чудовищный шторм. Он так неожиданно для нас и так стремительно набрал силу, что мы даже не сумели как следует сориентироваться и внести в работу соответствующие коррективы.
— А что, если в эту самую минуту, когда мы с вами тут сидим и мирно беседуем, русские решили воспользоваться ситуацией и уже залезли на «Титаник»?
Кемпер отрицательно покачал головой, давая понять, что такого рода вариант представляется ему невозможным.
— Высадиться на «Титаник», когда скорость ветра сто одна миля в час?! Когда волны достигают семидесяти футов в высоту?! У меня имеется некоторый опыт морской службы, и этот опыт позволяет мне отбросить такого рода вариант как совершенно невыполнимый.
— Еще неделю назад если бы кто рискнул предположить, что придет ураган вроде Аманды, ему бы, наверное, тоже сказали: немыслимо. А ураган пришел, — с этими словами Президент выжидательно посмотрел на Уоррена Николсона, который сидел на диване у дальней стены. — Есть новости?
— С «Титаника» пока что никаких, — ответил Николсон. — Как только лайнер вошел в ураганный эпицентр, с ними прервалась всякая связь.
— А что буксировщики?
— Передают, что не могут обнаружить «Титаник». И это не удивительно, учитывая погодные условия. Тем более, что радары на обоих буксировщиках вышли из строя, и все возможности ограничены элементарным визуальным наблюдением. А в том районе — нулевая видимость, так что они там немного сумеют высмотреть.
В кабинете повисла тягостная пауза, которую нарушил Джен Сигрем.
— Мне кажется, мы просто не имеем права потерять корабль сейчас. Не имеем права после всего, что сделали для его извлечения со дна, — Сигрем вскочил и нервно зашагал по кабинету. — Нам пришлось заплатить чудовищную цену… И мне, в том числе… Цену за этот самый бизаний. И теперь мы просто не можем позволить кому бы то ни было перехватить у нас бизаний. — Голос его срывался, глаза лихорадочно блестели.
Доннер и Коллинз с двух сторон обняли Сигрема и тактично усадили на место.
Кемпер негромко сказал:
— Скажите, господин Президент, а как мы поступим в случае, если произошло самое худшее?
— Тогда придется распрощаться с Сэндекером, Питтом и другими.
— А как тогда насчет «Сицилианского проекта»?
— Никакого проекта тогда уже не будет, — так же негромко ответил Президент. — Какой тогда может быть проект, о чем вы говорите, Господи…
Тяжелая серая пелена понемногу начала рассеиваться, и Питт сообразил, что лежит лицом вверх на чем-то мокром и жестком. В состоянии, когда сознание оказывается на границе осознанного и бессознательного, Питт пробыл несколько минут, затем попытался открыть глаза. Не оба глаза, но один Питту удалось открыть. Второй не открывался из-за запекшейся крови. Подобно человеку, который ценой огромных усилий сумел выбраться из глубокого тоннеля на свет Божий, Питт в первую секунду огляделся, насколько это было возможно, не поворачивая головы и переводя единственный на тот момент глаз медленным круговым движением слева направо. Он был внутри вертолета. Ноги оказались задраны высоко вверх, тогда как спина упиралась в заднюю стенку грузового отсека, вокруг его тела плескалась вода в несколько дюймов глубиной. У него было ощущение, будто в его голове мельтешили маленькие человечки и кололи ее изнутри своими маленькими шпагами и вилами. Зачерпнув горстью немного воды, Питт сполоснул лицо, не обращая внимания на сильный соленый вкус. Размочив запекшуюся кровь, он сумел раскрыть второй глаз. Пит уселся на переборку, и уставился в пол грузового отсека. Он чувствовал себя так, словно его, сонного, тихонько перенесли в увеселительный парк и осторожно поместили в кабину «веселой комнаты», аттракциона с вращающимися стенами и потолком.
Грузовой люк заклинило безнадежно: при падении на нижнюю палубу люк был не просто поврежден, а впечатан внутрь и теперь составлял с фюзеляжем единое целое. Понимая, что нечего и пытаться открыть его, Питт решил выбираться через пилотскую кабину, чтобы воспользоваться внутренней дверцей, ему пришлось двигаться по наклонному полу вверх, цепляясь руками за ремни, предназначенные для фиксации грузов.
На конце ремней были приделаны специальные кольца, которые сейчас очень выручали Питта. Перебирая одно кольцо за другим, он медленно пробирался в сторону кабины вертолета. Ужасно болела голова, так что приходилось ежеминутно останавливаться и давать себе передышку, ожидая, когда рыжие круги перед глазами исчезнут и зрение вновь прояснится. Добравшись наконец до двери, Питт попытался открыть ее, однако она и не подумала сдвинуться с места. Вытащив свой кольт, он несколько раз с силой ударил рукояткой в замок. Ослабевшая рука не удержала оружие, и при очередном ударе кольт выскользнул и отлетел в конец отсека. Дверь же как была, так и осталась неприступной.
Питт тяжело дышал. От слабости и напряжения он чуть не терял сознание. Обернувшись, Питт посмотрел вниз. Задняя переборка отсека казалась очень далекой. Поудобнее ухватившись руками за два ремня, Питт чуть подтянулся, напрягся и обеими ногами изо всех сил ударил в неподатливую дверцу. Зная, что на второй такой удар его уже не хватит, он вложил в этот всю энергию.
Замок поддался, дверца от сильного удара подпрыгнула вверх, образовав с перегородкой угол градусов в тридцать, однако не успев распахнуться, она под воздействием силы тяжести тут же захлопнулась снова. Однако Питту этого оказалось достаточно, чтобы успеть просунуть в образовавшуюся на мгновение щель руку и не дать двери полностью закрыться. В момент, когда дверь ударила по костяшкам, боль была настолько сильной, что на какое-то мгновение даже в голове прояснилось. Он перевел после некоторой паузы дыхание, готовясь к последнему рывку, затем чуть отжал дверь и нырнул в проем, как будто бы залезал на крышу через чердачное окошко без приставной лестницы. Какое-то время Питт отдыхал, восстанавливая дыхание и выжидая, когда сердце перестанет бешено колотиться.
Наконец у него появилась возможность заняться своей раной. Вытащив носовой платок, он туго обмотал разбитую руку и лишь затем попытался оглядеться в кабине. Ему казалось, что никаких проблем выбраться отсюда не возникнет. Дверь пилотской кабины была сорвана с петель, вставленный в дверной иллюминатор пластик оказался выбитым. Справившись с этой проблемой теоретически, Питт задумался, сколько все-таки времени он пробыл без сознания. Минут десять? Час? Несколько часов?! Поскольку на запястье место часов пустовало, а сами часы неизвестно куда делись, никакой определенности на этот счет у Питта не появилось. Да и что, в конце-то концов, с ним произошло? Он попытался проанализировать сложившуюся ситуацию.
Может, вертолет проскользил по палубе и грохнулся в океан? Что-то не похоже… Произойди что-нибудь подобное, Питт покоился бы в металлическом гробу, функции которого вынужденно пришлось бы исполнять грузовому отсеку вертолета. Тогда почему в кабине вода? Откуда она взялась? Может, вертолет не упал в воду, а застрял в одном из металлических завалов, каких немало было на палубах всех уровней? Тоже не очень похоже. Чем тогда объяснить, что вертолет застыл почти в вертикальном положении?.. Если что-то Дирк Питт и мог сказать более или менее уверенно, так лишь то, что каждая секунда, проведенная в праздных размышлениях относительно случившегося с вертолетом, неминуемо приближает самого его к ситуации, неизмеримо более опасной нежели та, в которой он пребывал до настоящего времени. Возможно даже, каждая минута приближала Питта к смерти, кто знает? Все ответы на вопросы находились снаружи, по ту сторону обшивки вертолета, и потому Питт взобрался на кресло пилота и уже оттуда через пролом в обшивочном оргстекле он выбрался наружу, в непонятную темноту. Перед ним оказалась — ни больше, ни меньше — обшивка «Титаника». Слева и справа вверх уходила стена, покрытая многолетней шершавой ржавчиной. Прямо под ногами бурлил и пенился, волновался и ревел океан.
Массивные волны устраивали настоящие водовороты, сшибались и расходились, образуя фонтаны брызг и грохот, напоминавший взрывы артиллерийских снарядов. Видимость немного улучшилась. Прояснилось и небо: не хлестал непрерывный дождь, ветер ослаб, его скорость теперь не превышала двенадцати-пятнадцати узлов. Была такая минута, когда Питт подумал, а не проспал ли он неизвестно где весь ураганный натиск. Несколько минут спустя он сообразил, почему над головой вместо привычного неба оказалось вдруг море: «Титаник» медленно двигался по спирали в воронку, и буквально через считанные минуты его должна покрыть последняя, самая мощная волна урагана.
Через один из проемов Питт сумел перебраться на внешнюю часть носовой обшивки вертолета, с которой он без особого труда перелез на «Титаник». Когда под ногами оказалась ржавая, но вполне прочная палуба лайнера, Питт испытал такое сильное эротическое возбуждение, какого ему не смогла бы доставить ни одна самая красивая женщина в мире.
Но на какой он палубе? Питт грудью навалился на поручень, посмотрел направо, налево, поднял голову и взглянул вверх. Над головой он увидел вывернутые наружу трубы и металлические листы парапета, который еще удерживал части вертолетной обшивки. Значит, теперь Питт находился на второй палубе, которую некогда называли прогулочной. Опустив голову, Дик Питт смог наконец увидеть, почему вертолет не свалился в океан, а каким-то непостижимым образом завис меж небом и землей.
Все дело было в двух направляющих рельсах, прежде использовавшихся для того, чтобы по ним скатывать не подлежавшие кантованию грузы. Прикрепленные к прогулочной палубе, они подобно огромному двузубцу, захватили поверженный вертолет, который был похож сейчас на небольшое насекомое, пришпиленное булавками к некоей стене. Благодаря дизайну корпуса и его размерам, машина столь прочно застряла меж зубьями, что едва ли какая сила могла отделить вертолет от «Титаника».
Времени для того, чтобы порадоваться чудесному спасению, у Питта не было. Держась за поручень прогулочной палубы, он чувствовал, как ветер вдруг принялся набирать силу, что наверняка свидетельствовало о приближении арьергардной волны урагана. Питт с трудом сохранял равновесие, подошвы скользили по мокрой палубе, из чего он сделал безошибочное заключение, что крен «Титаника» увеличился еще больше: лайнер, подобно огромному раненому животному, так и норовил завалиться на правый бок.
Внезапно Питт заметил неподалеку опознавательные огни другого судна на расстоянии не более двухсот ярдов от правого борта «Титаника». Определить, что это за судно и каковы его размеры, Дирк Питт не мог, поскольку океан, небо, крепчавший ветер — все слилось в единый запутанный клубок: лайнер болтало из стороны в сторону, а над головой оказывалось то серое зловещее небо, то свинцовая вода — и тогда казалось, что «Титаник» затягивает в гигантскую океанскую воронку. Вновь начавшийся сильный дождь ударял Питту в лицо с такой силой, как будто щеки терли наждачной бумагой. Дирк Питт подумал, что, возможно, это вплотную подошел один из двух буксировщиков. Однако размеры корабля значительно превышали габариты буксировщика. Может, это «Жюно» возвратился?
И вдруг чудовищная догадка отмела все прежние предположения, и Питт неожиданно для самого себя исполнился уверенности: это были вовсе не огни американского корабля. В свете молнии обозначился четкий силуэт, — и Питт, увидев характерной формы купол, понял, что корабль был не какой иной, как русский «Михаил Курков». Ну конечно же, вот и характерная антенна радара над массивным полукружьем купола.
К тому моменту, когда Питт взобрался по наружному трапу на один уровень и вновь очутился на шлюпковой палубе, где еще совсем недавно находился вертолет и была импровизированная вертолетная площадка, он вспотел, вымок насквозь и чувствовал себя отвратительно. Подняв с палубы один из крепежных тросов, Питт посмотрел на характер разрыва нейлоновых нитей. Затем, согнувшись в три погибели, чтобы хоть как-то противостоять ветру, двинулся вперед, но тут налетела гигантская волна и на долю секунды скрыла его из виду.
Под разукрашенным, расписным потолком столового салона отделения первого класса уходили в перспективу и терялись во мраке боковые изрядно пострадавшие стены. В нескольких уцелевших зеркальных стеклах отражался чудовищный беспорядок, царивший в помещении. Небольшая группа понурых людей стояла в зале, окруженная русскими десантниками.
Спенсера заставили примкнуть к группе американцев. В его глазах застыл ужас непонимания. Он обернулся в сторону Сэндекера и спросил:
— Неужели Питт и Вудсон погибли?! Возможно ли это?
— Еще как возможно! — произнес Драммер, с трудом шевеля распухшими губами. — Один из этих скотов-садистов, вон он стоит, он ударил Вудсона ножом прямо в живот, сукин сын…
— Ваш друг несколько заблуждается на сей счет, — прервал их разговор сумевший услышать слова Спенсера капитан Превлов. Он неспешно оглядел группу из девяти мужчин и женщины, лица которых, со следами побоев, выражали одинаковую подавленность. Превлов испытывал "тайное удовольствие от вида этих людей, которые в безнадежных для себя условиях попытались все-таки оказать сопротивление и теперь отчаянно пытались сохранить достоинство. Всякий раз, когда сильная волна ударяла в «Титаник» и лайнер заваливался на бок, американцы старались сохранить равновесие, удержаться на ногах — и эти усилия в сознании Превлова также напрямую увязывались с желанием этих людей не уронить окончательно достоинство перед лицом противника. — Да, заблуждается ваш друг. Но мы поговорим об этом чуть позже. А вот что меня сейчас действительно беспокоит, так это то, господин Спенсер, что ваши парни возле помп явно не проявляют достаточного усердия. Вы должны понимать, господин Спенсер, что, если они не будут откачивать воду, которая поступает в корпус корабля, достаточно эффективно и если уровень скопившейся воды превысит некоторый критический уровень, тогда эта драгоценная посудина неминуемо вновь окажется на дне, вы должны это понимать не хуже меня.
— Ну и что же, пускай себе тонет, — с легким сердцем сказал Спенсер. — По крайней мере, вместе с нами на «Титанике» потонете и вы со своими коммунистами.
— Ну, едва ли такое произойдет, — задумчиво протянул капитан Превлов. — Тем более, что наш «Михаил Курков» находится в двух шагах отсюда и уж он не преминет прийти на выручку, можете в том не сомневаться. — Превлов вытащил из кармана золотой портсигар, извлек оттуда сигарету и постучал ею по крышке, как обыкновенно делают те, кто курит папиросы. — И потом, разумные люди от неразумных как раз тем и отличаются, что принимают жизнь такой, какая она есть, и ведут себя соответственно.
— Тошно смотреть, как вы наложили свои грязные лапы на «Титаник».
— Вы никого из нас не заставите делать для вас грязную работу, — сказал Сэндекер. В его голосе звучала непреклонная решимость.
— Пусть так, — сказал Превлов, интонацией давая понять, что сказанные слова ничуть его не задели. — Хотя с другой стороны, мне кажется, что вы будете нам помогать, и полагаю, очень скоро. — Обернувшись к одному из десантников, он отдал какое-то распоряжение по-русски. Десантник кивнул, неспешно прошел несколько шагов в направлении американцев, взял за руку Дану, грубо дернул ее на себя и потащил женщину к одному из переносных светильников.
Все мужчины, не сговариваясь, устремились было на помощь, но были остановлены направленными им в грудь стволами. Они беспомощно застыли на месте: в глазах спасателей явственно прочитывались ярость и презрение.
— Если вы только тронете ее, — едва сдерживаясь, яростно произнес Сэндекер, — вы заплатите за это.
— Перестаньте, адмирал, — резко ответил ему Превлов. — Вы думаете, мы будем ее сейчас насиловать у вас на глазах? Это вы фильмов голливудских насмотрелись. Только полный идиот решился бы воздействовать на вас подобным образом. Я ведь немного знаю американцев. Они делают вид, что вознесли своих женщин на пьедестал. Ни секунды не сомневаюсь, вы все с радостью кинулись бы защищать эту вашу мадам и с еще большей радостью погибли бы, защищая ее. А с кем я тогда остался бы, а? Вы об этом подумали?! Увольте. На фоне изящного убеждения всякие там глупости вроде пыток, унижения — все это примитив, и не более. Хотя… — Превлов выдержал паузу, хмыкнул. — Знаете, а вот про унижение я, пожалуй, сказал не совсем верно. Унижение подчас бывает очень действенным средством. Да, унижение иногда может творить чудеса. Во всяком случае, оно может заставить некоторых чрезмерно гордых людей исполнять свои обязанности.
Превлов обернулся в сторону Даны.
— У меня к вам небольшая просьба, миссис Сигрем небольшая но искренняя. Будьте добры, разденьтесь, пожалуйста. Полностью разденьтесь.
— Что это еще за мерзость вы придумали?! — потребовал Сэндекер.
— Отчего же — мерзость? Миссис Сигрем будет сейчас раздеваться и снимет с себя всю одежду. Ну а я время от времени буду повторять обращенную ко всем вам просьбу. Если вдруг вам станет жалко даму, вы начнете подчиняться моим командам. А если жалости не проявите, мы с вами увидим хорошенькую женщину в ее, так сказать, натуральном виде.
— Нет! — закричал Ганн, обращаясь к Дане. — Не смей этого делать, слышишь?!
— Пожалуйста, не указывать, — со вздохом сказал Превлов, давая понять, что ему тут все уже надоело. — В случае малейшего неповиновения она будет раздеваться не самостоятельно, но ее разденут мои парни. Будет только хуже, можете мне поверить. Но миссис Сигрем все равно будет раздета, как я и хотел изначально. Ну, я жду…
Медленно, едва заметно, в глазах Даны разгорался негодующий огонь, преобразивший все ее лицо. Затем, не говоря ни слова, она решительным движением сняла с себя куртку и швырнула ее на пол. Следом полетел комбинезон, а затем и нижнее белье. Через минуту в свете лампы стояла совершенно обнаженная стройная и очень соблазнительная Дана Сигрем. Последнее впечатление усиливалось присутствием одетых мужчин вокруг нее.
Сэндекер демонстративно отвернулся, и его примеру тотчас последовали остальные спасатели.
— И все-таки вам придется смотреть на нее, — сказал Превлов. — Сколь бы ни был галантен ваш жест, вам придется смотреть на миссис Сигрем. Так что, оставьте ребячество до лучших времен. И либо вы все немедленно повернете головы, либо мы вынуждены будем сделать с миссис Сигрем одну небольшую, но занятную…
— Мне кажется, эти мерзавцы зашли слишком далеко!
При звуках голоса Даны все головы обернулись в ее сторону.
Дана стояла, расставив ноги, уперев руки в бедра. Ее грудь гордо поднималась, в глазах явно читалось бесстрашие. Перед ними была красивая, сильная, презрительная женщина, достойная того, чтобы ею любовались.
— Сегодня бесплатно, парни. Смотрите на здоровье. Тем более, что некоторым из вас, я думаю, уже и ранее доводилось видеть голую женщину. Кто-то, может быть, даже и трогал голую женщину. Так что, ради Бога, смотрите и наслаждайтесь. — Дана подмигнула и звонко рассмеялась. Было очевидно, что ей удалось провести Превлова.
Капитан Превлов с брезгливым выражением уставился на Дану.
— Что ж, миссис Сигрем, впечатляет, не скрою, весьма впечатляет… Вы сами того, конечно же, не подозревая, лишний раз подтвердили упадок моральных ценностей в вашем западном обществе.
— Покажи мне коммуниста, я покажу тебе мудака, — язвительно ответила она. — Когда вы и такие, как вы, твари во всеуслышание говорите об упадке моральных ценностей в капиталистическом обществе, империалистической угрозе и прочей марксистской чепухе, над вами хохочет весь цивилизованный мир. Посмотрите на себя в зеркало. Вы сделали из себя посмешище. С тех пор, как обезьяны спустились с деревьев, ни одна страна не разыгрывала такого дьявольского фарса, как это сделали вы. Если бы у вас было хоть что-нибудь в головах, кроме вашего марксизма, вы давно бы поняли все это и сами.
Лицо капитана Превлова сначала побледнело, а затем приняло чуть заметный голубой оттенок.
— Ну хватит, — рявкнул Превлов. На грани потери контроля над собой, он из последних сил пытался сдерживаться и от этого зверел еще больше.
Дана картинно потянулась и сказала:
— Чего ты кипятишься, Иван? Привык к своим мосластым коммунисточкам?! Не можешь смириться с мыслью, что обыкновенная свободная женщина из обыкновенной свободной страны позволяет себе смеяться над твоими жалкими уловками?
— Меня выворачивает от твоей вульгарности. При всех своих недостатках наши женщины не ведут себя, как уличные потаскухи.
— Пошел ты на… — с очаровательной улыбкой пропела Дана.
Капитан Превлов не пропускал ничего. Он заметил как Джиордино и Спенсер быстро обменялись взглядами; от него не укрылись сомкнутые губы и ненавидящее лицо Драммера, сжатые кулаки низкорослого Стерджиса. Он вдруг заметил и то, что Дана Сигрем мелкими шажками все дальше уходит в сторону от своих коллег, направляясь к русским десантникам. Дана Сигрем вполне успешно исполнила свой замысел, поскольку, чем дальше заходила она за спины десантников, тем больше они выворачивали шеи, продолжая таращить на нее глаза; оружие в их руках стало опускаться, когда Превлов выкрикнул команду по-русски.
Десантники сбросили наваждение, встрепенулись, сделали серьезные лица и сжали в руках автоматы.
— Что ж, — сказал Превлов, — у вас неплохие актерские способности, уважаемая. Так что, позвольте вам выразить мое искреннее восхищение.
Выражение лица у Превлова было, как у опытною и проницательного врача, которому удалось перехитрить редкостное заболевание.
Он заметил, как опустились плечи Даны, как сделалось унылым ее еще недавно столь энергичное лицо. По спине Даны пробежала нервная дрожь. Дана нашла в себе силы выглядеть гордой и уверенной в себе женщиной.
— Не понимаю, о чем вы говорите… — сказала миссис Сигрем.
— Ну разумеется, — подыграл ей Превлов и наигранно вздохнул. Он несколько мгновений внимательно смотрел на нее, затем обернулся и отдал приказ одному из своих людей. Тот кивнул, вытащил большой армейский нож и направился к Дане Сигрем.
При виде мощной фигуры идущего к ней десантника Дана съежилась и моментально побледнела.
— Эй, что вы собираетесь делать?! — крикнула она, обращаясь не к приближающемуся десантнику, но непосредственно к Превлову.
— Я приказал ему отрезать вашу левую грудь, — ответил Превлов тоном, словно речь шла о вполне обыденном действии.
Спенсер с открытым ртом уставился на Сэндекера, взглядом умоляя адмирала вмещаться.
— О Господи… — в отчаянии воскликнул Сэндекер. — Вы не можете позволить… вы обещали никакой жестокости или грубости…
— Да, я первый готов признать, что всякая грубость выглядит отвратительно, — сказал капитан Превлов. — Но ведь вы сами вынудили меня, разве не так? Вы просто-напросто не оставили мне шансов разговаривать с вами так, как это принято среди цивилизованных людей. Так что, не взыщите…
Сэндекер стремительно двинулся на Превлова:
— Вам придется убить меня первого!
Один из десантников, не торопясь и как бы даже нехотя, перевернул свой автомат и прикладом ловко ударил адмирала в пах. Сэндекер рухнул на четвереньки, потом завалился на бок и, сжав зубы, уперевшись щекой в пол, взвыл от боли.
Дана ногтями впилась себе в бедра с такой силой, что пальцы ее побелели. Все, что могла, она уже сделала,
Собравшимся в салоне Питт показался безмолвным привидением, поднявшимся из глубин морской преисподней. Он был мокрым с ног до головы: черные волосы его прилипли к разодранному до крови лбу, губы кривились в сатанинской улыбке. В свете ламп падавшие с одежды Питта капли воды сверкали, а на полу растекалась темная лужа.
Лицо Превлова застыло в напряженной маске. Он медленно вытащил из золотого портсигара сигарету, зажег ее и выпустил долгую струю табачного дыма.
— Ваше имя? Смею предположить, вы Дирк Питт, не так ли?
— Именно так записано в моем свидетельстве о рождении.
— Похоже, вы необыкновенно долговечны, господин Питт. Я полагал, что вы мертвы.
— Это лишний раз доказывает, что нельзя доверять сплетням на борту корабля.
Питт медленно снял с себя мокрую куртку и набросил ее на голые плечи Даны Сигрем.
— Ты уж извини, дорогая, — в данную минуту это лучшее, что могу сделать. — Затем он обернулся в сторону Превлова. — Будут возражения?
Превлов отрицательно покачал головой. Его несколько озадачила манера поведения Питта. Сощурившись, Превлов пытался сейчас оценить Питта, как ювелир оценивает очередной камень, прежде чем начать огранку.
Капитан Превлов сделал знак одному из десантников, который подскочил к Питту и ловко обыскал его мокрую одежду.
— Будут возражения? — в свою очередь поинтересовался Превлов.
Питт пожал плечами и даже развел на ширину локтевых суставов руки, чтобы русскому десантнику было сподручнее обыскивать. Солдат стремительно пробежал сверху вниз руками, выпрямился и, обратив лицо к Превлову, отрицательно качнул головой, удостоверяя безоружность Дирка Питта.
— Что ж, — сказал Превлов. — С вашей стороны мудро прийти сюда без оружия. Впрочем, от человека с такой, как у вас, репутацией я другого и не ожидал, скажу вам искренне. Я ведь немного знаю о вас, приходилось читать досье с материалами о ваших экспедициях. Произвело на меня, не скрою, самое приятное впечатление. Я еще, помню, тогда подумал, что хотелось бы с вами познакомиться… Не думал, что доведется увидеть вас при таких обстоятельствах, ну да человек, как известно, предполагает, не правда ли? И тем не менее, скажу откровенно, я рад нашему знакомству.
— Сожалею, что не могу ответить взаимностью, — приятным голосом ответил Питт. — Ни с вами лично, ни с подобным вам сбродом мне, признаюсь, никогда не хотелось знакомиться.
Превлов сделал несколько шагов к Питту и наотмашь, тыльной стороной ладони, ударил его по лицу.
Питт чуть подался назад, из угла рта тонкой струйкой начала капать кровь.
— Ну, ну… — тихим, нарочито спокойным голосом сказал он. — Знаменитый Андрей Превлов наконец потерял хладнокровие.
Превлов подался к Питту, глаза его сузились, лицо сделалось каменным.
— Мое имя?! — шепотом выдохнул он. — Тебе известно мое имя?
— Знаю о вас не меньше, чем вы обо мне.
— Что ж, — сказал Превлов, — вы умнее, чем я даже мог предположить. Однако готов спорить, что, кроме имени, едва ли что-нибудь конкретное вам известно.
— Не знаю, не знаю… — протянул Питт. — На вашем месте, я не был бы столь категоричен. Как бы вы, скажем, отнеслись к предложению послушать одну мудрую народную сказку, а?
— Увы, не до сказок сейчас, — ответил Превлов. Он сделал знак десантнику с ножом в руке. — Сказки будут позднее, а сейчас я был бы вам чрезвычайно благодарен за помощь в переубеждении адмирала Сэндекера и его коллег, которые почему-то напрочь отказываются работать под нашим руководством.
Десантник, нижняя часть лица которого была скрыта под специальной повязкой, по сигналу Превлова двинулся в направлении Даны. В руке его блестел нож. Когда десантник поднес лезвие к груди Даны, парализованная страхом женщина даже не попыталась отклониться, а лишь нагнув голову, не отрываясь смотрела на хромированное лезвие.
— Вот и плохо, что не захотели послушать одну сказку, — ровным голосом сказал Превлову Питт. — Одну такую знаю я сказку, которая вам непременно бы понравилась. Эта сказка про двух чудесных парней, которых зовут «Серебряный» и «Золотой».
Превлов изучающе посмотрел на Питта, затем резким кивком головы приказал десантнику убрать нож и отойти на место.
— Если пяти минут хватит, я готов послушать, какая там еще у вас сказка…
— Это не займет много времени, — начал Питт. — Сказка вот какая. В некотором царстве, в некотором государстве жили-были два канадских инженера. В один прекрасный день они сделали для себя удивительное открытие, а именно: они вдруг поняли, что элементарный шпионаж может оказаться куда более прибыльным, чем их работа по специальности. И они, отбросив ложный стыд, стали профессиональными агентами в самом прямом смысле этого слова, направив свой талант на сбор данных об американских программах в области океанографии и передачу этих сведений по секретным каналам в Москву. «Серебряный» и «Золотой» отрабатывали свои деньги, не совершая ошибок. Их русские хозяева за два последних года получили информацию о всех мало-мальски важных акциях, осуществленных НУМА. Затем началась отработка проекта по спасению «Титаника». И советская военно-морская разведка, которую вы тут и представляете, товарищ Превлов, почуяла настоящую добычу. Вы получили возможность из первых рук получать информацию о новейших американских достижениях в области глубоководных спасательных технологий. Тогда вы еще и не подозревали, что в действительности кроется за подъемом «Титаника».
Далее, — продолжал Питт, — эти самые «Серебряный» и «Золотой» посылают своим русским хозяевам все новую информацию. Наши инженеры нашли такой замечательный способ передачи своей шпионской информации, что просто любо-дорого. Они использовали пинджер на аккумуляторах. А пинджер — это такой славный приборчик для распространения под водой сигналов определенной частоты, который выглядит, как сигнал обычного сонара. И вот однажды акустик «Каприкорна» обратил мое внимание на странные сигналы. Вместо того, чтобы прислушаться к мнению специалиста, я же еще сделал внушение своему акустику, в чем сейчас искренне раскаиваюсь. Но, как бы там ни было, а в то время никому из нас, и мне в том числе, даже в голову не могло прийти, что за нами шпионят и всю информацию передают в виде подводных сигналов. Никому не пришло в голову записать эти странные сигналы и попытаться их расшифровать. Во всем регионе лишь один человек занимался дешифровкой сигналов, да и тот находился на борту «Михаила Куркова».
Питт сделал паузу, облизал, губы и посмотрел на мужчин, внимательно слушавших его рассказ.
Мы не почуяли неладное до тех пор, пока в недобрый час Генри Манк не почувствовал желание удовлетворить естественные потребности. На обратном пути с кормы «Сапфо-II» в носовую часть он заметил работающий псевдо-сонар. Остановился, присмотрелся… Увидел, как один из ваших агентов передавал информацию. Он пытался переубедить Манка, однако Манк, увидев пинджер, сразу сообразил, в чем дело. И поплатился. Так приходится подчас расплачиваться любопытному коту, который сует нос во все кастрюли. Манка убили сзади ударом треножника по затылку. Убийца оказался в дурацком положении, и тогда он попытался инсценировать случайную смерть: еще раз ударил головой уже мертвого к тому времени Генри Манка об угол кожуха альтернатора. Вудсон подозревал, что дело нечисто, я подозревал. А доктор Бейли обнаружил кровоподтеки на горле Манка. Но поскольку тогда на след убийцы напасть не удалось, я сделал вид, что поверил в версию о случайной смерти. Позднее я пришел на «Сапфо-II», уже когда лодка была на корабле сопровождения, обыскал там все углы и, представьте себе, обнаружил старенький треножник, на котором был размещен пинджер. По иронии судьбы, я обнаружил треножник в том самом шкафчике, который использовал для своих вещей Генри Манк. Мне и в голову не пришло отправить треножник на берег, чтобы специалисты попытались снять с его поверхности отпечатки пальцев. Я сразу понял, что тут орудует профессионал. Так что и сам пинджер, и треножник я оставил там, где обнаружил. Мне было вполне ясно, что рано или поздно, когда волна расследования гибели Манка уляжется, рано или поздно ваш агент вновь попытается связаться с «Михаилом Курковым». И я стал ждать.
— Что ж, очень интересная у вас сказка, — сказал Превлов. — Только слишком много подробностей. Подробностей много, а вот доказательств никаких.
Питт загадочно улыбнулся и продолжал:
— Доказательства у меня появились позднее, и действовал я методом вычитания. Убийцей был один из тех троих, кто находился в том рейсе на борту «Сапфо-II». Причем, убийца должен был в момент, когда Манк получил роковой удар сзади, формально отдыхать после отработанной смены. И тогда я поступил следующим образом. Работая с этими тремя людьми, я так составлял график их работ, чтобы двое находились на корабле, а один — под водой, занимаясь подготовкой «Титаника». И я все время менял: то один должен был работать под водой, то другой, то третий. И как только в очередной раз наш акустик поймал сигнал, я точно знал убийцу Манка.
— И кто же он, Питт? — сдавленным голосом спросил Спенсер. — Нас тут десять человек. Этот подонок среди нас?
Несколько секунд Питт неотрывно смотрел на Превлова, затем резко обернулся и кивнул в сторону одного из мужчин, сгрудившихся под лампой:
— Тут бы понадобились торжественные фанфары, чтобы ознаменовать явление героя народу. Однако, боюсь, кроме ударов волн в корпус «Титаника» других, более торжественных, звуков не будет. Но как бы там ни было, а я хочу, джентльмены, представить вам господина Драммера! Пожалуйста, господин Драммер, выйдите и покажитесь, чтобы все могли вас лицезреть. В следующий раз столь же много людей будут смотреть на вас, когда вас поведут на электрический стул.
— Неужели Бен Драммер?! — воскликнул Ганн. — Не могу поверить. Мы столько времени проработали вместе, да и здесь он был вместе со всеми нами…
— Но дело осложнялось тем, — продолжал Питт, — что я не мог немедленно арестовать Драммера. Тогда бы русские лишились своего весьма ценного агента, который сообщал им подробности, касающиеся подъема «Титаника», а мы лишались возможности продолжать игру. Мы ведь тоже захотели немного поиграть.
— Вот ведь гад… — сказал Джиордино. — Ловко он меня обманывал. Работал, паскуда, за двоих, а я даже и не задумался, откуда, мол, у него такое рвение…
— За двоих, говоришь? — переспросил Питт. — Здесь ты, по-моему, не совсем прав. Действительно, он много времени проводил под водой, да и на корабле даром его не терял. У него вечно были грязные руки и черт знает в чем вымазанное лицо. Однако результатов его деятельной работы никто не видел. Ты, например, мог бы мне сказать, что именно сделал Драммер за все время, пока проводились работы по спасению «Титаника»? Мог бы? Я так — нет. Потому как Драммер лишь изображал активную деятельность, горение на работе…
Ганн недоуменно покрутил головой.
— Ну и дела… Если бы вдруг у меня кто спросил, я бы тоже сказал, что Драммер работает, не жалея себя. И все-то он проверял, все приборы, механизмы, разное там оборудование…
— Оборудование, ага, как бы не так! Драммер раздобыл миниатюрную ацетиленовую горелку, носился с ней по «Титанику» и делал аккуратные и не бросающиеся в глаза дыры в корпусе. Вот так он и работал, не жалея себя…
— Ушам своим не могу поверить, — сказал Спенсер. — Да и зачем в таком случае дырявить корабль, если наверняка знаешь, что он понадобится твоим русским хозяевам.
— А чтобы труднее было буксировать «Титаник» в Нью-Йорк, только лишь за этим, — объяснил Питт — Важно было выиграть время, поскольку если у русских и были какие-то шансы высадиться на борт «Титаника», то разве только во время урагана. Задумано неплохо, но не более того. До поры до времени нам даже не приходила в голову мысль о том, что кто-то может попытаться захватить «Титаник». И однако же… Деятельность Драммера была, как оказалось, отнюдь не напрасной. Если бы не это его вредительство, буксировщики сумели бы оттащить «Титаник» миль за тридцать от эпицентра Аманды. Но, еще раз скажу, Драммер честно отрабатывал свои деньги: вода в трюме лайнера все прибывала и скорость передвижения все замедлялась. Буксировщики вынуждены были в конце концов перейти на самый тихий ход, какой только конструктивно оказывался возможным… Да что я, в самом-то деле! То, что «Титаник» оказался захвачен Превловым и его головорезами — лучшее свидетельство того, как именно поработал тут Драммер.
Коллеги Питта понемногу начали понимать ситуацию. Ведь действительно никто не мог припомнить, что видел Драммера возле помп, или видел, как он таскает какие-нибудь тяжести, расчищая палубу. Только теперь спасателям стало очевидно, что в действительности Драммер всегда ошивался неизвестно где и делал то, что считал нужным, никому при этом не давая отчета. Если о чем-то Драммер и говорил, так разве только о том, как он устает, и почему не сумел выполнить какое-либо из конкретных ему порученных заданий.
Все уставились на Драммера с таким видом, как будто перед ними был пришелец из другого мира. Подспудно коллеги Питта ожидали, что Драммер будет сейчас оправдываться, попытается хоть как-то выйти из ситуации.
Однако с его стороны ничего такого, не последовало.
Ни слова не произнес он в свое оправдание. На лице Бена появилось было, но тут же исчезло выражение брезгливости. Даже внешне он изменился: вместо грустного выражение лица стало жестким, жестоким, уверенным. Губы, прежде неизменно сохранявшие сибаритскую ухмылку, теперь лишь подчеркивали мужественность. Вместо знакомого всем Драммера был человек аристократической наружности с жестким выражением лица.
— Позволь мне пару слов, — сказал Драммер, обращаясь к Питту. — В тебе, Питт, пропал, если хочешь знать мое мнение, хороший разведчик. Но, впрочем, это так, к слову. Однако при всей твоей наблюдательности, при всем твоем уме ты оказался не в состоянии разглядеть кое-чего значительно более важного.
— Надо же! — Питт всплеснул руками. — Наш уважаемый коллега даже говорить стал по-другому. Куда-то вдруг подевался его простецкий акцент, а?!
— Стало быть, и тут я сумел провести тебя, не так ли, Питт?
— Не только тут, Драммер. Ты во многих отношениях преуспел, не буду скрывать. Скажем, ты преуспел в науке убивать друзей, в науке продавать секреты своей страны. Ты способный ученик, Бен Драммер, очень, я бы даже сказал, способный.
— Что ж, этому пришлось учиться, — сказал ему Драммер. Не спеша отделившись от своих недавних коллег, он подошел и встал теперь напротив капитана Превлова.
— Скажи мне напоследок, если не затруднит, какая была у тебя кличка, «Серебряный» или «Золотой»?
— Так уж ли это сейчас важно, Питт? — Драммер пожал плечами. — Впрочем, если ты уж действительно так хочешь знать, то «Золотой».
— Значит, «Серебряный» это твой брат?
Лицо Драммера сделалось еще более жестким.
— И это пронюхал?
— Ну, а почему бы и нет. Как только я вычислил тебя, то подключил к расследованию ФБР. Они тобой и занялись. Хотя мне куда больше хотелось бы обратиться за помощью к военно-морской разведывательной службе русских. Вот бы кто при желании мог мне действительно помочь. Ведь именно русские разведчики сочинили всю твою липовую историю, не менее, впрочем, американскую, чем традиционный американский пирог с яблоками. Однако и в ФБР парни оказались не промах, сумели раскрутить всю твою историю, нашли фальшивые документы. Они сумели проследить весь твой путь, до самого городка Галифакс в Новой Скотии, где вы с братом родились… Они даже выяснили, что ты и брат были не просто единоутробными, но появились на свет с разницей в десять минут. Да, в ФБР встречаются большие умельцы, грех жаловаться.
— Надо же, — сказал Спенсер, — близнецы!
— Близнецы-то близнецы, однако совершенно не похожие друг на друга. Только для посвященных они — единоутробные.
— И, стало быть, найдя одного из близнецов, ты легко обнаружил и другого, так ведь? — спросил Спенсер.
— Не стал бы сейчас уверять, что это было легко, — сказал Дирк Питт. — Они были тоже парни не промах, что Драммер, что брат его родной. Умные ребята, этого у них не отнимешь. Я поначалу как раз и погорел на том, что предполагал, будто у того и другого должны быть одинаковые пристрастия, сходные симпатии и антипатии, одна компания, что тот и другой часто бывают вместе, любят ходить в одни и те же места. Я так думал, но оказался совершенно не прав. Но оказалось, что братья, эти вот самые «Серебряный» и «Золотой» совершенно не похожи друг на друга. Драммер, как известно, человек общительный и ровный в отношениях со всеми, жил один. Тут парням из ФБР не посчастливилось разжиться какой-либо информацией. Они не знали, как найти выход на второго брата, где можно искать его. Но, правильно говорят, мол, не было бы счастья, да несчастье помогло.
— Случай с «Дин Фантом»? — попытался угадать Ганн, глядя на Драммера жестким ненавидящим взглядом. — Но ведь Драммер не был связан с «Дип Фантом». Он же находился на борту «Сапфо-Н».
— Но с «Дин Фантом» он-таки был связан, и даже очень. На «Дип Фантом» находился его брат.
— Как ты догадался? — поинтересовался Драммер.
— У двойняшек есть одна такая весьма любопытная особенность, они думают и чувствуют, как один человек, у них сходного куда больше, чем это может показаться. Когда один из братьев оказывается в опасности, другой чувствует эту опасность, где бы сам при этом ни находился. Так же произошло и в нашем конкретном случае. И Драммер испытывал, находясь в безопасности, такие же ощущения, как если бы он сам был на «Дип Фантом».
— Да, я помню, что хотя все мы очень переживали, Драммер был прямо-таки в истерике, — сказал Ганн.
— И для меня опять-таки все свелось к тому, чтобы вычислить нужного человека из троих. На сей раз это были Чавец, Киль и Меркер. Чавец даже по виду мексиканец, и с этим нельзя было не считаться. Киль на восемь лет моложе Драммера, и эту разницу в возрасте также никак не подделаешь, никакими фальшивыми документами. Остается, значит, Сэм Меркер.
— Черт! — не выдержал Спенсер. — Столько времени нас водили за нос, а мы и ухом не повели.
— С одной стороны — да, конечно. Однако если иметь в виду, что русские выставили против нас едва ли не самых лучших своих агентов, нужно будет твое заключение разбавить парой снисходительных фраз, — Питт едва заметно ухмыльнулся. — И вот еще что. Тут Спенсер как-то между делом сказал, что на борту «Титаника» десять человек. Так вот, адмирал, хочу внести некоторую ясность. Нас тут одиннадцать на данный момент, не считая… Ну, вы понимаете. А обсчитались вы, Спенсер, потому что не включили в общее число нашего местного Джека Потрошителя. — Обернувшись к десантнику, который все еще продолжал стоять напротив Даны с ножом наизготовку, он сказал: — Меркер, да брось ты свой дурацкий фонарь.
Десантник подумал несколько мгновений, затем развязал шарф, скрывавший нижнюю половину лица.
— Слу-ушайте, так это ведь тот самый скот, что Вудсона убил, — сказал Джиордино.
— Это был вынужденный шаг, — сказал Меркер с редкостным спокойствием в голосе. — Первой ошибкой Вудсона было то, что он узнал меня. Если бы он хоть немного помолчал, то был бы сейчас среди вас целым и невредимым. Его второй ошибкой, и фатальной, было нападение на меня.
— Но ведь Вудсон был твоим другом.
— В шпионской работе не бывает друзей.
— Слушай, Меркер, — произнес Сэндекер. — Ты и Драммер оказались теми самыми «Серебряным» и «Золотым». Я вам так верил, так ценил вас, а оказывается, все это время вы по крупицам продавали НУМА. Два года кряду, целых два года вы продавали и предавали ваших коллег. И чего ради? Из-за нескольких паршивых долларов?!
— Ну, что значит — «нескольких»?! — Меркер вставил финку обратно в чехол. — Тех денег, что мы с братом за эти годы заработали, вполне хватит на безбедную и, я бы даже сказал, комфортную жизнь.
— Он псих, — безапелляционно заявил Ганн. — Таким, как Меркер, нужно весь остаток жизни провести в отделении доктора Бейли.
— Псих не псих, однако я уверен, что это именно он способствовал тому, чтобы Стерджисов вертолет доставил его сюда. На это у него ума хватило… — Питт вытащил смятый носовой платок и несколько раз промокнул рану на голове.
— Но как он пробрался на «Титаник»?! — недоуменно спросил Стерджис. — И тем более, как он мог попасть на мой вертолет?! Питт, ведь ты был вместе со мной, когда я открывал грузовой люк, и ты видел, что там кроме Даны Сигрем не было ни души, разве не так?
— Да был, был там Меркер, это мы с тобой ушами прохлопали, все на свете проморгали… Он подсыпал снотворного доктору Бейли, затем отправился в каюту своего брата, там переоделся во все новое, включая обувь. Он обул желтые ковбойские сапоги, а затем, никем не замеченный, пробрался в машину, вытащил из грузового отсека спасательный плот, оставив только чехол от него. Под чехлом-то он тогда и спрятался. Дане не повезло, что она полезла в вертолет, где потеряла свою косметичку. Полезла туда, где прятался наш герой. А когда она наконец обнаружила косметичку, зажатую между складными креслами, и нагнулась за ней, то заметила пару сапог, которые выглядывали из-под аварийного чехла. И чтобы она не сорвала его побег, Меркер ударил ее по голове молотком, который там же валялся. Набросил на Дану брезент, а сам опять спрятался в нишу.
— Что же получается? Значит, в тот момент, когда мы с вами открыли люк, он находился в багажном отсеке?
— Нет, когда мы с тобой открыли люк, его там уже не было. Если ты обратил внимание, мы открыли люк, выждали несколько минут на всякий случай, прислушиваясь, и только после залезли в машину. Так вот, когда заработал электромотор, связанный с люком, он преспокойно перешел в пилотский отсек, а уж когда мы, изображая заправских детективов, вошли в грузовой отсек, Меркер покинул вертолет и под покровом ночи скрылся без всяких проблем.
— А молоток зачем ему понадобилось бросать в винт вертолета? — поинтересовался Стерджис. — В этом-то какой смысл?
— Ты же прилетел с «Каприкорна» без груза, и у меня не было никакой уверенности, что ты не улетишь, не открывая грузовой отсек. Так вот я и бросил молоток, чтобы обезопасить свой выход наружу.
— Ну, разумеется! Вышел — и давай себе орудовать! — сказал Питт. — Небось, братец тебе и схемку-то «Титаника» предоставил, чтобы лишних километров не набегать. Я даже могу сказать, с чего начались твои похождения на «Титанике». Ты вытащил припрятанное Драммером приспособление для резки и тотчас же разрубил канат, отцепив, таким образом, лайнер от обоих буксировщиков. Наверняка подловил такое время, когда шеф Баском с парнями закончили очередную инспекцию, пошли отдохнуть — вот здесь-то ты и обрезал буксировочный канат. Можешь не отвечать, я и так уверен. Потом ты перерубил крепления, которыми вертолет был привязан к палубе. Думаю, особое удовольствие тебе доставила мысль, что вертолет скользит по наклонной палубе и падает в воду вместе со мной.
— Отчего же… — добродушно улыбнулся Меркер. — Двух зайцев одним выстрелом — это ведь всегда приятно, не скрою. Это примерно как…
Договорить Меркер не успел. Глухие выстрелы, донесшиеся откуда-то снизу, заставили его прерваться на полуслове. Превлов вопросительно посмотрел на своих десантников, затем перевел взгляд на Питта и Сэндекера.
— Кажется, парни в трюме оказались менее покладистыми, нежели я думал. — Превлов вытащил из мундштука недокуренную сигарету и загасил ее о подошву ботинка. — Думаю, мы и так с вами слишком заболтались. Шторм через некоторое время должен ослабнуть, тогда «Михаил Курков» возьмет «Титаник» на буксир. Адмирал, у меня к вам личная просьба. Пожалуйста, проследите, чтобы ваши парни прекратили валять дурака и занялись откачкой воды из трюма. В конце концов, нужно и меру знать… Драммер покажет все дыры, что он провертел в корпусе, и все, кто свободен, будут заделывать пробоины. Иначе все потонем к чертовой матери!
— Значит, опять угрозы, опять выкручивание рук, игры в злого дядю, так?! — с нескрываемым презрением спросил адмирал Сэндекер.
— Игры кончились, адмирал, — вид у Превлова был грозный. Он сказал что-то одному из десантников, мужчине невысокого роста, в облике которого было что-то от профессионального мясника. Это был тот самый человек, который ударил автоматом Сэндекера. — Его зовут Бузки, он наш лучший стрелок. Немного понимает по-английски, по крайней мере, счет перевести сумеет. — Превлов обернулся к парню. — Бузки, я буду считать, и как только досчитаю до пяти, ты стреляешь в правую руку миссис Сигрем повыше локтя, при счете «десять» стреляешь в левую руку. Скажу «пятнадцать» — в правое колено. Ну и так далее, пока адмирал Сэндекер будет упорствовать.
— Что ж, деловой подход, — одобрительно сказал Дирк Питт. — А после того, как мы все выполним свою работу, вы перестреляете нас по одному, выбросите тела за борт, и никто никогда не сумеет нас найти. А вы будете всюду утверждать, что команда покинула «Титаник» на вертолете и что вы взяли на буксир покинутое всеми судно, которое по международным правовым нормам теперь принадлежит вам. Так, что ли?! У вас даже и два свидетеля есть, один лучше другого: Меркер и Драммер. Уж они-то сумеют дать нужные показания, уж они расскажут, как русские вытащили их из бушующего океана и буквально спасли, им жизнь…
— Мне надоела болтовня, — оборвал Превлов. — Ну что, Бузки, работай, давай!
Бузки равнодушно поднял ствол и прицелился в Дану.
— Странный вы человек, — обращаясь к Превлову, сказал Питт. Вам совсем не интересно узнать, каким образом я узнал кодовые имена Драммера и Меркера и почему это я не приказал их арестовать после того, как вычислил обоих? Вам, кажется, не интересно даже узнать, каким образом я сумел узнать ваше имя, уважаемый захватчик.
— Интересно, только теперь все это уже без разницы. Ничто не изменит обстоятельств. И ничто, равно как никто, не сумеет помочь вам и вашим товарищам. Ни ваше хваленое ЦРУ, ни даже весь военно-морской флот Соединенных Штатов. Жребий брошен, увы… И довольно попусту сотрясать воздух, мне это осточертело!
Превлов обернулся к Бузки и громко, отчетливо произнес:
— Ра-аз!
— Как только капитан Превлов скажет «четыре», ты подохнешь, Бузки.
Бузки при этих словах сделал надменное лицо и чуть скосил глаза в сторону Питта.
— Два-а!
— Слушайте, неужели вы так еще и не поняли, что мы с адмиралом Сэндекером прекрасно знали о ваших намерениях захватить «Титаник»? Знали еще двое суток тому назад.
— Я же сказал, — осточертело. Три!
— В крови, которая сейчас прольется, вы будете виноваты один, Превлов.
— Четыре.
Прогремел оглушительный выстрел. Пуля прошла между глаз Бузки и разнесла ему череп. И, как при замедленной съемке, Бузки повалился под ноги Превлову.
Сильный удар сбил Дану Сигрем с ног, и она лишь успела истошно закричать, падая на палубу. Толкнувший ее Питт даже не потрудился извиниться, навалившись на нее своими стадевятидесятью фунтами тренированного мускулистого тела. Джиордино подмял под себя Сэндекера и сделал это не хуже многоопытного защитника из «Грин Бэй Пэкерз». Остальная часть спасателей в тысячную долю секунды сориентировались, демонстрируя молниеносное реагирование и прекрасное владение своим телом. Они падали на пол подобно листьям в ураган. На пол грохнулись также и Драммер с Меркером.
В дальнем конце салона, там, где сохранялась темнота, раздался еще один выстрел, от которого попадавшие на пол русские десантники очнулись и начали беспорядочно палить в темноту, что было опрометчиво. Не успев сделать и нескольких выстрелов, первый из десантников получил пулю в лицо, второй странно выгнулся, из шеи у него забил фонтан крови. Присевший на корточки третий десантник вдруг подозрительно спокойно встал на колени, опустил голову и с удивлением посмотрел на две дырки в груди, слева и справа от пуговицы, и рухнул лицом на пол.
Превлов остался один. Обведя всех взглядом, он перевел глаза на Питта. В них было выражение признания своего поражения и готовность умереть. Он кивнул Питту, затем начал палить из пистолета в темноту. Он расстрелял обойму и стоял, ожидая ответного выстрела. Однако никто не стрелял. Наступила тишина. Казалось, что все успокоилось. И только затем смысл происшедшего дошел до Превлова. Ему не суждено умереть здесь, на «Титанике».
Это была ловушка, в которую он наивно попался, как маленький ребенок в клетку тигра.
И вдруг что-то стало бередить его душу, насмехаясь и возникая снова и снова.
Марганин… Марганин… Марганин…
По определению морской котик — это млекопитающее семейства ушастых тюленей отряда ластоногих с красивым мягким мехом. Кличка «Морской котик» в американском военном флоте означала несколько иное. Когда Превлова окружили странно одетые вооруженные люди и направили на него дула, они скорее напоминали привидений, чем морских котиков, давших условное обозначение этому отряду особого назначения. Это были члены особого, элитного отряда ВМС США, который в документах имел аббревиатуру SEAL, что означало «море», «воздух», «земля». Солдаты SEAL имели высочайшую квалификацию, они проходили тренировку в сверхтяжелых условиях и могли вести сражение в любой среде обитания, как это и явствовало из названия отряда.
Их было пятеро, одетые в черные как смоль водолазные костюмы с капюшонами и облегающие мягкие сапоги из непромокаемого материала, со слоем черной краски на лицах, так что невозможно было определить, где заканчивался костюм и начиналось живое тело. У четверых были в руках автоматические винтовки М-24 с раскладным прикладом. У пятого ружья Стокера, жуткого вида двустволка. Один из отряда SEAL подошел и помог Питту и Дане подняться на ноги.
— Гос-споди ты мой Боже… — простонала Дана. — Месяц буду ходить в синяках. — Она принялась потирать ушибы, не замечая, что куртка распахнулась. Когда, потрясенная происшедшим, она увидела распростертые на палубе тела десантников, ее голос задрожал и перешел в шепот. — Дерьмо… дерьмо…
— Вот теперь я могу поверить, что наша девушка пришла в себя, — с явной улыбочкой произнес Питт.
Дирк Питт пожал руку пришедшему на помощь американцу, затем познакомил своего спасителя с адмиралом Сэндекером, который нетвердо держался на ногах, опираясь на руки Джиордино.
— Адмирал Сэндекер, позвольте вам представить нашего общего спасителя, это лейтенант Фергюс из отряда SEAL, вам хорошо известного.
В ответ на отдание чести адмирал одобрительно кивнул лейтенанту, отпустил руку Джиордино и распрямился.
— Этот корабль… Кто сейчас тут командует?
— Если не ошибаюсь, вы, сэр. Вы командуете. Эхом прозвучали несколько выстрелов откуда-то из глубин корпуса «Титаника».
— Последний редут… — Фергюс усмехнулся. В слабом электрическом свете сверкнули его безупречные белые зубы. — Насчет корабля не беспокойтесь. Он сейчас в полной безопасности, можете поверить.
— А как дела у парней внизу, у тех, что откачивают воду?
— В полном порядке, продолжают свою работу.
— Сколько человек под твоим началом?
— Два отряда, по пять человек в каждом. Всего десять, включая меня самого.
Сэндекер вопросительно приподнял бровь.
— То есть, как это, всего десять?
— На такое задание мы обыкновенно не посылаем более пяти бойцов, — не реагируя на адмиральский тон. деловым голосом начал объяснять лейтенант Фергюс, однако все обсудив с адмиралом Кемпером, в этом конкретном случае решили подстраховаться и увеличили численность вдвое. Так чтобы уж никаких не было потом неожиданностей.
— М-да… — протянул адмирал Сэндекер, — военные моряки несколько изменились с того времени, когда я сам служил на флоте.
— Потери есть? — спросил Питт.
— Двоих чуть задело, а в остальном — полный порядок. Правда, мне доложили, что один из бойцов пока в розыске, куда-то подевался.
— Откуда вы? — неожиданно прозвучал вопрос Меркера, лицо которого исказила злая гримаса. — Поблизости не было ни корабля, ни самолета. Ничего! Ума не приложу, откуда вы все тут взялись?!
Фергюс вопросительно взглянул на Питта, тот кивнул.
— Пожалуйста, лейтенант, объясните нашему бывшему коллеге. В камере смертников у него будет возможность как следует подумать над вашими словами.
— Ну, если уж вы хотите знать, мы из-под воды. Атомная подлодка подплыла под самое дно «Титаника», и мы с парнями вышли через торпедные аппараты. Именно тогда один из членов отряда куда-то и подевался. Боюсь, что мы его потеряли. Не исключено, что волной его ударило о корпус корабля в тот самый момент, когда мы взбирались на борт по лестнице, гостеприимно спущенной мистером Питтом.
— Странно, что никто больше не видел, как вы поднимаетесь на борт, — произнес Спенсер.
— Ничего странного, — парировал Питт. — В тот момент, когда я помогал лейтенанту Фергюсу и его парням перебраться со стороны кормы через фальшборт, а затем показал им, как спрятаться в бывшей кабине шеф-повара на третьей палубе, словом, пока я встречал и устраивал наших гостей, вы все ожидали меня в гимнастическом зале.
Спенсер покачал головой.
— Говорят, всех людей можно водить за нос недолго.
— Могу эти слова переадресовать также и вам, — вставил Ганн. — Тем более, что и вы пытались дурачить нас дай Бог как…
— Так-то оно так, но русские чуть нас не переиграли. Мы знали об их намерениях, но не думали, что они отважатся на вторжение, пока не закончится ураган. Уже одно то, что они сумели высадиться в момент, когда судно находилось в эпицентре урагана, делает им честь. Хорошо подготовились, грех жаловаться. И ведь захват «Титаника» практически удался! Не будь Джиордино, адмирала или меня, а только мы втроем и знали о готовящемся прибытии отряда SEAL, Фергюс так бы и не знал, в какой момент атаковать.
— Хотя был, если признаться, был такой момент, — сказал адмирал Сэндекер, — когда мне показалось, что русские оказались удачливее, и что мы все в руках Превлова. Даже в гибель Питта я, был момент, поверил.
— Одному Богу известно, что могло быть, — сказал Питт. — Ведь не окажись этих направляющих рельсов на уровне прогулочной палубы, лежать бы мне сейчас на океанском дне.
— Я помню, господин Питт выглядел, как покойник, когда открыл для нас дверь кабины шеф-повара, — сказал Фергюс. — Я уважаю таких мужчин. Сам чуть живой, едва не утонул, из головы кровища хлещет — а ведь сумел и нас встретить, и провести кратчайшим путем к русским.
Дана посмотрела на Питта с нескрываемым восхищением:
— И сколько же времени, если не секрет, вы прятались за кулисами, ожидая, когда можно будет выйти к рампе?
Питт застенчиво улыбнулся.
— Минуту созерцал ваш стриптиз.
— Вот сукин сын. Стоял там, пока я корчила из себя дуру, а они глазели на меня, как на тушу в витрине мясной лавки.
— И я тоже, дорогая, что ж тут поделаешь. Когда я обнаружил тело Вудсона, и разбитое радио, сразу догадался, что у нас на корабле русские визитеры. Тогда мы с Фергюсом изменили маршрут и спустились в трюм, я подумал, вдруг русские уже держат на прицеле наших парней возле помп. С этого и нужно было начать. Ведь тот, кто контролировал бы откачку воды из корпуса, контролировал бы и все судно. А как только стало ясно, что там внизу я не столько помогаю, сколько мешаю нашим молодцам, тогда я пошел наверх. А вас нигде нет. И только по звуку голосов сумел отыскать. Конечно, предупредил парней из SEAL, чтобы в случае чего помогли…
— Стало быть, все то, что с нами происходило, все это было одной большой липой?! — сказала Дана.
— Ну, в некотором роде… Не липой, а как бы это поточнее сказать… В общем, я старался максимально протянуть время. Мне хотелось, чтобы парни полностью закончили разборку там внизу и все пришли сюда. Для явного численного превосходства и полной безопасности. Вот почему я и появился только в самую последнюю минуту, когда промедление могло обернуться трагедией.
— Да уж, высоки ставки были, ничего не скажешь! — сказал Сэндекер. — Но ты справился со своей ролью весьма неплохо, Питт.
— Меня беспокоили две вещи, — признался Питт. — Первая — жалость. Очень было жалко особенно вас, адмирал. Несмотря на кажущуюся внешнюю суровость, вы до сих пор переводите старушек через улицу и подкармливаете бездомных кошек и собак. Я уверен, вы не уступили бы русским до самой последней минуты, но в эту самую последнюю неминуемо бы уступили. — Тут Питт приобнял Дану и незаметно вытащил из кармана своей куртки, которую он набросил миссис Сигрем на плечи, пистолет. — Но и кроме жалости мне было о чем подумать. Скажем, о своей безопасности. Фергюс вручил мне вот эту двуствольную пушку, пистолет Стонера. Специальная система, стреляет небольшими кусочками металла, вроде обломков игл. Нажми я на курок, уложил бы всех русских с одного выстрела.
— Я-то думала, ты джентльмен, — сказала разочарованная Дана, — и набросил куртку мне на плечи, чтобы как-то поддержать униженную женщину, окруженную толпой зверья… Эх, ты… Оказывается, ты набросил куртку мне на плечи, чтобы пистолет русские не обнаружили.
— Не только, — вынужден был признаться Питт. — Когда возле меня находится обнаженная и к тому же очень симпатичная женщина, я совершенно не могу думать о деле. Меня это отвлекает от работы.
— Прошу простить, сэр, — вмешался шеф Баском, — я только хотел спросить, а почему, собственно, русские так заинтересовались этой ржавой посудиной?
— Вот-вот… — поддержал его Спенсер, — о том же и я хотел спросить.
— Я полагаю, — Питт взглянул на Сэндекера и пожал плечами, — теперь этот секрет можно приоткрыть. Дело в том, что русские охотились вовсе не за «Титаником», не за этой ржавой посудиной, как сказал Баском, но за партией редчайшего земельного элемента под названием бизаний. Большое количество этого самого бизания находилось на борту в тот самый момент, когда корабль утонул в 1912 году. Мне рассказывали, что если должным образом обработать этот бизаний и поместить, — не знаю, в каком, виде, — в нашу защитную противоракетную систему, то любые межконтинентальные ракеты будут страшны Америке не более, чем динозавры из детской книжки.
Шеф Баском тихонечко присвистнул.
— Хотите сказать, что эта штука до сих пор в трюме?!
— Вот этого-то никто из вас не узнает. Даже ты, Питт, — сказал молчавший все это время Превлов. — Поскольку к утру следующего дня «Титаник» будет совершенно уничтожен, — Превлов замолчал и оглядел присутствующих. В его глазах не было ни злобы, ни отчаяния, лишь спокойное удовлетворение. — Неужели никому из вас не пришло в голову, что мы действительно хорошо продумали всю операцию по захвату?! Кроме основного есть еще и ситуативные планы. В частности, все срежиссировано таким образом, что если мне и моим парням не удается захватить бизаний, то он не достанется никому вообще. Речь идет о том, что «Титаник» будет уничтожен. Теперь уж — наверняка, после того, как у нас сорвалось.
Питт ошеломление взглянул на Превлова.
— Оставьте надежды, которые вы возлагаете на кавалерию или, в данном случае, казаков, спешащих вас спасти, Превлов. Вы предприняли попытку, но играли против американцев, сорвавших банк. Вы все подготовили, спланировали операцию хорошо и исполнили ее до некоторой степени также неплохо. Вы, как я сейчас узнал, даже предусмотрели дополнительный вариант — на случай провала. А вы не подумали, что ваш противник также предусмотрел несколько запасных вариантов? Так что, капитан Превлов, я очень сожалею, однако же на сей раз, и не впервые, вы перехитрили сами себя.
— Но бизаний принадлежит Советскому государству, — грозно сказал Превлов. — Много лет тому назад ваше правительство добыло бизаний из русской земли и пыталось похитить, но не удалось. Так что, если в этой ситуации выяснять, кто же украл бизаний, этими ворами окажетесь вы, а не мы. Это вы, Питт.
— Очень спорно. Если бы речь шла о произведении искусства, о национальном достоянии или о чем-то в таком роде, то мое правительство само переправило бы находку в Мурманск. Однако речь идет о принципиально важной составной части стратегической оборонной системы. И если бы мы поменялись с вами местами, если бы именно вы, Превлов, сумели захватить бизаний, разве отдали бы вы его кому бы то ни было?! Вот и мы никому не отдадим.
— Значит, бизаний не достанется никому. Он будет уничтожен.
— Извините… Он необходим Америке вовсе не для того, чтобы убивать, но для защиты своих граждан. И он будет переправлен в Соединенные Штаты, будьте уверены.
— Не более, чем образчик ханжеской философии. Нынешний разговор лишний раз подтверждает правоту марксизма, правоту взгляда партийных теоретиков на сущность капиталистического строя и мораль людей, живущих при капитализме. Вы глупы и ограничены в своих взглядах, и когда-нибудь наступит такой день в недалеком будущем, когда вы все сделаетесь не более, чем предметом исследования историков будущего коммунистического общества.
— Не торопитесь, товарищ. Прежде, чем претендовать на мировое лидерство, нужно хотя бы условно принадлежать к категории цивилизованных людей.
— Почитайте историю, Питт. Если история чему и учит, так разве что тому, что именно народы, которые называли варварами, дикарями, животными, — именно они в конечном итоге одерживали исторические победы.
Питт невесело усмехнулся и дал знак Фергюсу, который вместе с другими бойцами из отряда SEAL повели Превлова, Драммера и Меркера к трапу. Уже была наскоро очищена одна из кают для того, чтобы содержать там пленников.
Однако усмехался Питт напрасно. Превлов был прав.
Действительно, в конечном итоге победа достается варварам.
Медленно, но необратимо ураган Аманда умирал. Пройдет много лет, произойдут многие события, однако Великий Ураган-88 будет памятен теми разрушениями, которые он принес. За три с половиной дня он пронесся по огромному пространству, одолев три тысячи миль по океану. И еще оставались у Аманды силы для последнего удара.
Ураган напоминал сверхновую звезду, которая ослепительно вспыхивала и затем меркла, сливаясь с космическим мраком. Начав вдруг отклоняться к востоку, Аманда безжалостно пронеслась над землей Ньюфаундленда — от Кейп-Рейс до Пуш Коув.
Ураган обрушивал чудовищные ливни на города, оказавшиеся на его пути. Несколько прибрежных деревушек оказались буквально смыты в океан. Застигнутые в океане шхуны, яхты, катера ураган выбрасывал на берег с такой дьявольской силой, что по обломкам не всегда удавалось определить, какое это было прежде судно. Улицы Сен-Джона превратились в огромные сточные канавы, и лишь некоторые здания в городе могли после урагана похвалиться наличием если не крыши, то хотя бы ее остатками. То был самый настоящий потоп. До прибытия спасательных команд о воде и электричестве в квартирах и домах никто даже и не мечтал, а обыкновенная пища вдруг сделалась таким сокровищем, что ее отмеряли горожанам буквально с точностью до нескольких граммов.
Сравнимых по силе и степени разрушений с Амандой ураганов жители Ньюфаундленда еще не знали. Когда этот ужас кончился, не сразу даже смогли подсчитать нанесенный ущерб. По самым заниженным подсчетам величина его составила не менее двухсот пятидесяти миллионов долларов. Сто пятьдесят пять миллионов из этой суммы составляла сумма убытков от разбитых рыболовных судов. Некоторые суда были унесены в океан, где и пропали. На шести из них находились люди. В результате шторма погибло не менее трехсот человек, хотя называлась и цифра триста двадцать пять человек.
Рано утром в пятницу доктор Райан Прескотт сидел в одиночестве в штаб-квартире Центра по изучению ураганов. Похозяйничав и помародерствовав вдосталь, унеся многие жизни, оставив после себя чудовищные разрушения, ураган Аманда начал наконец утихать, еще поигрывая, хотя и с меньшей силой, в районе залива Святого Лаврентия. Битва закончилась. Метеорологи в Центре НУМА более ничем не могли помочь. После того, как в течение семидесяти двух часов они непрерывно отслеживали Аманду и сообщали данные об урагане в разные точки планеты, синоптики, чуть живые от усталости, отправились наконец по домам.
Прескотт красными от чрезмерной усталости глазами оглядел столы, заваленные картами, цифровыми распечатками, компьютерными диаграммами и недопитыми чашечками с давно остывшим кофе. На полу валялись обрывки бумаг с условными метеорологическими знаками. Посмотрев на огромную карту на стене, Прескотт вдруг громко выругался. Он вспомнил чувство недоумения и бессилия, овладевшие им в тот момент, когда перехитривший всех здешних специалистов ураган вдруг вильнул хвостом и начал уходить на восток. Это было что-то небывалое, что-то совершенно беспрецедентное! За всю историю, за всю ее документированную часть не случалось подобного. Ни один из прежде изученных ураганов не вел себя таким вот образом.
Если бы хоть что-нибудь, какая-либо мелочь в поведении Аманды указывали на возможное изменение курса, метеорологи, без сомнения, использовали бы такой шанс, просчитали бы варианты и сумели бы тогда предупредить жителей Ньюфаундленда, а значит, уменьшили бы степень разрушений и количество смертей. Каждый второй из погибших был бы сейчас жив. Однако Матери-Природе угодно было показать свой норов, продемонстрировать свою силу и в очередной раз доказать беспомощность и слабость человека.
Прескотт встал и еще раз посмотрел на карту, пока пришедшие уборщики не стерли с пластиковой поверхности многочисленные линии и пометки, сделанные за эти последние дни. В глаза доктору Прескотту бросился один небольшой крестик, возле которого чьей-то рукой было торопливо написано «Титаник».
Последнее сообщение, которое Прескотт получил из Вашингтонской штаб-квартиры НУМА, содержало сведения о том, что «Титаник» взят на буксир и направляется в нью-йоркскую гавань: Больше о лайнере ничего не было известно.
Прескотт поднял чашечку с холодным кофе и произнес вслух тост:
— За «Титаник». Чтобы ты оказался сильнее урагана и всегда был сильнее всех ураганов на свете!
Он одним махом выпил остатки холодного кофе. Поставив чашечку на стол, он повернулся и пошел из комнаты навстречу новому дню, который обещал высокую влажность.
При первых лучах солнца «Титаник» все еще был жив. Корабль, как и несколько часов назад, покачивался на волнах, переваливаясь на океанских гребнях. Отдельные мощные волны еще сотрясали борт лайнера, но это были уже неопасные удары, похожие на воспоминание о прошедшем урагане.
Подобно великану, утомленному изнурительной, но весьма успешной борьбой, «Титаник» взбирался на тридцатифутовые волны, сверзался оттуда вниз, разбрасывая огромные фонтаны мельчайших брызг и буквально заливал лодочную палубу, но каким-то непостижимым образом умудрялся вовремя взобраться на очередную волну прежде, чем та успевала накрыть корабль.
Капитан Пароткин в бинокль внимательно следил за «Титаником». На его взгляд, лайнер был обречен. Огромные ржавые листы корпуса, державшиеся уже не столько на заклепках, сколько на честном слове, не могли долго выдерживать таких нагрузок. Ему казалось, что даже с такого расстояния он при желании мог бы увидеть, как, подобно пробкам из шампанского, с громким звуком вылетают заклепки из корпуса «Титаника». Пароткин понимал, что к сотням мелких протечек с каждой минутой прибавляются все новые и новые. Чего Пароткин не мог видеть, так это отчаянных усилий спасателей, да специалистов по буксированию и членов отряда SEAL, откачивавших воду из корпуса лайнера.
Пароткин и без того был чрезвычайно удивлен, когда, проснувшись утром, он вооружился биноклем и вдруг увидел неподалеку от борта — «Титаник», который, сточки зрения формальной логики, давно должен был бы возвратиться на океанское дно. И тем не менее корабль был на плаву. Даже невооруженным взглядом видно, чего это стоило «Титанику»: он футов на двадцать против прежнего опустил в воду нос, а крен на правый борт увеличился градусов до тридцати.
— Что-нибудь от капитана Превлова? — спросил Пароткин, не отрываясь от бинокля.
— Пока ничего, — ответил первый помощник.
— Похоже, случилось худшее из того, что могло произойти, — сказал Пароткин. — Никаких признаков, что Превлов контролирует ситуацию.
— А вон на мачте возле кормы, точнее, на том месте, где была когда-то корма, — не наш ли флаг?
Пароткин подкрутил винт резкости и внимательно посмотрел на небольшое полотнище.
— Увы, полотнище действительно есть, только там какая-то белая звезда. Во всяком случае, это не советский флаг. Так что… — он громко вздохнул и повернулся к замполиту, — так что вынужден констатировать: пиратская вылазка не увенчалась успехом.
— Может, у Превлова не было времени сообщить нам?
— Как бы там ни было, а через час, если не раньше, самолеты американского флота будут уже здесь. В поисковых операциях они большие доки. — Пароткин нервно побарабанил пальцами по парапету, не сдержался — и шарахнул в раздражении кулаком. — Черт побери этого Превлова. Последние его слова были: «Будем надеяться, что не придется прибегать к крайним мерам». Теперь-то ему на все наплевать. Он, может, уже и убит давно, а нам с тобой придется все это расхлебывать. Ведь с нас спросят, как, мол, так произошло, что «Титаник» вместе с людьми потонул?!
Лицо замполита сделалось жестким.
— И что же, никакого выхода?
Пароткин с явным сожалением покачал головой.
— Есть приказ: уничтожить корабль, если появится угроза, что его могут захватить американцы.
Пароткин вытащил льняной носовой платок и вытер глаза.
— Что ж, будем готовить ракетную атаку. Сообщи координаты: десять миль севернее от нынешнего местоположения «Титаника».
Какое-то время замполит тупо смотрел на Пароткина, затем прошел в кабину управления, снял трубку переговорного устройства и приказал рулевому сделать поворот на пятнадцать градусов к северу.
Пятнадцать минут спустя все было подготовлено. «Михаил Курков», разрезая носом океанские волны, приготовился к атаке.
Стоявший за спиной у оператора радара Пароткин распорядился:
— Доложить обстановку.
— Восемь реактивных самолетов сто двадцать миль к западу. Объекты быстро приближаются.
— Надводная обстановка?
— Два небольших судна, курс два-четыре-пять, в двадцати одной миле к юго-западу.
— Это, должно быть, те самые буксировщики, — предположил первый помощник. Пароткин согласно кивнул.
— Больше всего меня сейчас беспокоят самолеты. Через десять минут они уже будут здесь как миленькие… Ядерная боеголовка подготовлена?
— Так точно.
— Давай отсчет.
Замполит отдал короткую команду по телефону, после чего оба они вышли на палубу, обратив внимание в сторону правого борта. Плавно раскрылся передний грузовой люк и двадцатишестифутовая тактическая ракета класса «земля-земля» вместе со скрытым пусковым комплексом показалась во всей своей красе.
— Минута до старта, — раздался из динамика громкий голос офицера-ракетчика.
Пароткин навел бинокль на «Титаник». На фоне темно-серых, затянувших горизонт туч силуэт корабля был едва различим. Пароткина охватила нервная дрожь. Взгляд его сделался грустным. Он заранее был уверен, что в кругах коллег капитанов ему никогда не простят того, что сейчас предстоит ему сделать и что он до самой смерти будет нести на себе крест — крест человека, который боевым оружием потопил мирное гражданское судно. Он стоял на палубе, ожидая той минуты, когда грозный рокот ракетного двигателя разорвет относительную тишину утра, вслед за чем ядерный заряд разнесет «Титаник». Вдруг Пароткин услышал звук торопливых шагов. К ним приближался радист корабля.
— Товарищ капитан, — издали закричал он, — только что нами получена информация с американской подводной лодки!
— Тридцать секунд! — прогремел из динамика голос ракетчика.
В глазах радиста легко прочитывалась самая настоящая паника. Он подбежал и протянул Пароткину сообщение.
ПОДЛОДКА ВМФ США «ДРЕГОНФИШ» — СОВЕТСКОМУ КОРАБЛЮ «МИХАИЛ КУРКОВ». «ТИТАНИК» НАХОДИТСЯ ПОД ЗАЩИТОЙ ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА США. В СЛУЧАЕ ЛЮБЫХ АГРЕССИВНЫХ ДЕЙСТВИЙ ПОСЛЕДУЕТ НЕМЕДЛЕННАЯ ОТВЕТНАЯ АТАКА. ПОДПИСЬ: КАПИТАН ПОДЛОДКИ ВМФ США «ДРЕГОНФИШ».
— Десятисекундная готовность, — донесся из динамика бесстрастный голос офицера. — Даю отсчет. Девять… восемь… семь… шесть…
Пароткин оторвался от радиограммы и взглянул на радиста глазами счастливчика, ни с того, ни с сего получившего миллион рублей по почте.
— …Пять… четыре… три…
— Прекратить отсчет времени, — резко приказал Пароткин, чтобы его приказ был правильно понят.
— Прекратить отсчет времени, — эхом повторил замполит в переговорное устройство. Лишь затем первый помощник позволил себе обтереть обильный пот с лица. Чуть помедлив, он добавил от себя: — Привести ракету в исходное положение.
— Точно, — сказал Пароткин и слабо улыбнулся. — Хоть это и противоречит полученным мною указаниям, надеюсь, что в случае детального анализа сложившейся ситуации мое начальство поймет, что я избрал единственно правильный вариант действий. В конце концов, «Михаил Курков» — самое современное судно этого класса, и было бы глупо терять его лишь потому, что я получил приказ уничтожить «Титаник». Да и приказал-то мне человек, который, по всей видимости, давно уже мертв.
— Совершенно с вами согласен, товарищ капитан, — замполит улыбнулся счастливой открытой улыбкой. — Кто-то ведь должен будет передать начальству, что при всем совершенстве нашего с вами корабля мы не сумели засечь американскую подлодку, прошедшую в нескольких метрах под нами. Скорее всего, это потому, что американцы сделали серьезный рывок в создании нового поколения подводных судов.
— Вот бы, думаю, американцы удивились, если бы подверглись ядерной атаке с корабля, который они считают сугубо гражданским, занятым океанографическими исследованиями.
— Какие будут дальнейшие распоряжения?
Пароткин с некоторым даже интересом проследил за тем, как ракета была втянута внутрь корпуса, как за ней закрылся грузовой люк. Лишь после этого он повернулся к замполиту и как ни в чем не бывало, спокойным голосом приказал:
— Давайте к дому. Пора уже, — он еще раз взглянул в направлении «Титаника», пытаясь представить себе, что могло случиться с капитаном Превловым, жив ли он или погиб, а если погиб, то при каких именно обстоятельствах… Да и узнает ли кто-нибудь эти обстоятельства.
Чем выше поднималось солнце, тем светлее становились тучи. Ветер заметно ослаб, теперь его дуновение приятно ласкало лицо. Над палубой русского судна кружила одинокая морская чайка. Вдруг она резко спикировала, коснулась концами крыльев волны — и почти сразу взяла курс в направлении «Титаника».
— Конец… — выдохнул Спенсер так тихо, что Пит даже не вполне был уверен, правильно ли он расслышал казанное слово.
— Как ты сказал?
— Конец, — медленно повторил Спенсер. Лицо его было перепачкано в мазуте, на губах играла странноватая улыбочка. — Ничего не попишешь. Хоть мы и заделали все дыры, которые провертел Драммер, корпус уж очень прохудился: прохудились сами швы. Старушка набирает воду быстрее, чем помпы успевают ее откачивать.
— Как минимум, нужно продержаться до тех пор, пока буксировщики не подойдут, — сказал Питт. — Если к нашим помпам мы еще добавим те, что у них на борту, тогда можно будет резко сократить общий уровень подъема скапливающейся воды.
— Не знаю, не знаю… И я так скажу: это чудо, что «Титаник» не потонул еще час назад.
— Как думаешь, сколько у нас еще времени в запасе? — спросил Питт.
Спенсер сделал гримасу, посмотрел на океанскую воду, обильно разлитую на полу.
— Движки всех помп работают на пределе. Как только закончится бензин, они встанут. Это грустно, но это правда. — Он посмотрел в глаза Питту. — Час, может, полтора. Как только последняя помпа заглохнет, я не могу пообещать больше.
— А если бы у нас было много бензина?
— Тогда без сторонней помощи я продержал бы корабль на плаву до полудня.
— Сколько для этого нужно бензина?
— Хорошо бы галлонов двести.
Они оба посмотрели в направлении Джиордино, который по трапу спустился к ним и пошел, разбрызгивая в стороны воду, которая уже изрядно скопилась на полу котельной №4.
— Обсуждаете рухнувшие надежды? — спросил он. — Над нами восемь самолетов, летают вокруг «Титаника». Два истребителя ВМФ и два АВАКСа. Я перепробовал все, разве только на голове еще не стоял, а они только крыльями машут — и все.
Питт с видимым сожалением поморщился и щелкнул языком.
— Ни черта-то ты не можешь…
— Я бы на тебя посмотрел, — парировал Джиордино. — Как прикажешь просить о помощи парней, которые пикируют на тебя со скоростью четырехсот миль в час?
Питт почесал подбородок, изрядно заросший щетиной.
— Надо что-то придумать.
— Правда? — с нескрываемой издевкой поинтересовался Джиордино. — Просто вызовем аварийку из автосервиса.
Питт и Спенсер посмотрели друг на друга. В их глазах промелькнула одна и та же мысль.
— Гениально, — воскликнул Спенсер, — просто гениально!
— Раз мы не можем добраться до помощи, значит, помощь должна прийти к нам, — сказал довольный Питт.
Джиордино был несколько растерян, не вполне понимая внезапного веселья.
— От усталости вы, по-моему, немного тронулись… — сказал он. — Как это, интересно, вы собираетесь позвонить? Ни телефона у нас, ни радио. Наше радио русские разбили вдребезги. Радиопередатчик на вертолете тоже отпадает. Рация Превлова повреждена, туда две пули попали. — Он покачал головой. — Так что в некотором смысле можно позабыть о том, что над нами летают американские самолеты. Толку-то от них… Хоть бы краска и кисть у нас были, мы бы тогда хоть на палубе смогли написать слово-другое.
— Именно так, написать на палубе, — подтвердил Питт. — А уж кисть и краска — это твоя проблема. Иди и где хочешь разыщи. Где угодно, ты понял меня?! Кстати… — Питт нагнулся и поднял из кучи хлама кувалду, взвесил ее в руках, а затем неожиданно шарахнул ею по металлической стенке. — Вот, именно это нам сейчас и нужно, — сказал он, когда оглушительный гул затих.
Спенсер устало облокотился на решетку возле одного из котлов.
— Они не поймут.
— Почему? — поинтересовался Питт. — В Конго, насколько я знаю, только так и переговариваются. У них это получило название «лесной телеграф».
— Похоже, Джиордино был прав, и от усталости у тебя действительно крыша поехала.
Питт проигнорировал последнее замечание Спенсера. Он вышел на палубу, поудобнее ухватил кувалду и принялся барабанить по металлу. Через некоторое время Питт сделал передышку, отер лоб и подумал о том, как было бы хорошо, если бы их сигнал оказался услышан. Вздохнув, он вновь начал грохотать кувалдой.
Из двоих акустиков, находившихся на дежурстве в подлодке «Дрегонфиш», один переключил систему на пассивный режим прослушивания. Он несколько минут кряду морщил лоб, пытаясь постигнуть природу равномерных звуков, отчетливо слышимых в наушниках. Недоуменно покачав головой, он в конце концов передал наушники дежурному офицеру.
— Сначала подумал, что это рыба-молот, — сказал акустик. — Иногда они так забавляются. Но теперь я внятно слышу, что стучат по металлу.
Не надевая наушников, офицер прижал одну из раковин к уху, прислушался, затем на его лице изобразилось удивление. Звучит в точности, как «SOS» по системе Морзе.
— Ну! — подтвердил акустик. — Причем такое впечатление, что кто-то барабанит по кромке корпуса.
— Откуда именно звук?
Акустик подкрутил миниатюрное колесико на панели и посмотрел на экран, на котором мерцали зеленые линейные разводы.
— Координаты объекта три-ноль-семь градусов, дистанция две тысячи ярдов к северо-западу. Должно быть, с «Титаника», сэр. После того, как из этого района убрался «Михаил Курков», там кроме «Титаника», из надводных судов никого не осталось.
Офицер вернул наушники, направился по пологому, чуть выгнутому трапу в боевую рубку, мозг и сердце «Дрегонфиш». Приблизившись к невысокому круглолицему мужчине с седыми подстриженными усами, в петличках которого были дубовые командирские листья, он доложил:
— Подтвердилась наша догадка, сэр. Это с «Титаника». Кто-то по корпусу лайнера отбивает «SOS».
— Ошибки быть не может?
— Никак нет, сэр. Слышимость хорошая, — офицер выдержал небольшую паузу, а затем спросил: — Будем отвечать?
Несколько секунд командир размышлял.
— Вообще-то был приказ высадить парней из отряда SEAL и после этого отогнать «Михаила Куркова». Даже в том случае, если бы русские направили в этот район одну из своих подводных лодок, даже и тогда нам надлежало бы оставаться в тени. Если мы всплывем и пойдем к «Титанику», то вполне сможем оказаться легкой добычей.
— В прошлый раз, когда через перископ смотрели, вид у корпуса был плачевный. Может, «Титаник» тонет?
— Если бы тонул, тогда с борта посылали бы сигналы о помощи на всех волнах и во всех диапазонах. — Командир в раздумье поморщил лоб, затем зашел в отсек, где находилась радиоаппаратура.
— В какое время поступило последнее сообщение с борта «Титаника»?
Один из радистов распахнул книгу записей, провел сверху вниз пальцем по разлинованной странице.
— Это было вчера, без нескольких минут в 18.00. Они тогда затребовали информацию по урагану: направление, скорость ветра…
Капитан кивнул и обернулся к офицеру.
— Более двенадцати часов не выходят на связь. Вполне возможно, что у них испортилось радио.
— Вполне, вы правы.
— Надо бы выглянуть, — сказал командир и приказал: — Перископ наверх!
Мерно заурчал электромотор, поднимавший перископ. Капитан обеими руками ухватился за рукояти и прильнул к окуляру.
— Внешне все как будто нормально, — сказал он, не отрываясь от перископа. — Чуть больше кренится на правый борт, чуть глубже носом зарывается, но если судить по виду корабля, там ничего серьезного не происходит. Думаю, опасности нет. Они бы, в случае чего, могли поднять флаг бедствия. А даже флага нет. И на палубах нет ни души. Впрочем… Кто-то есть! Точно есть! Вижу фигуру на мостике… — капитан подвернул регулятор резкости изображения и удивленно воскликнул: — Женщина. Там женщина, я четко вижу!
Офицер в недоумении посмотрел на капитана.
— Я правильно понял, сэр? Вы сказали, там женщина?
— Сам посмотри.
Офицер прильнул к перископу.
Действительно, на мостике «Титаника» была женщина. В перископ казалось, будто она размахивает в воздухе чем-то очень похожим на обыкновенный бюстгальтер.
Десять минут спустя «Дрегонфиш» всплыла возле борта «Титаника».
Еще через полчаса бензин из бака дополнительного движка субмарины уже поступал по трубопроводу, для которого наскоро проделали в корпусе лайнера грубую дыру.
— Это с борта «Дрегонфиш», — сказал адмирал Кемпер, отрываясь на секунду от переданного ему сообщения. — Капитан лодки сообщает, что направил группу своих людей на борт «Титаника» для того, чтобы помочь аварийщикам Дирка Питта. Он также сообщает, ню, по его мнению, «Титаник» сможет оставаться на плаву, несмотря на многочисленные повреждения корпуса, в продолжение всего времени буксирования. В том случае, разумеется, если вдруг не налетит еще один ураган…
— Благодарю Господа нашего за милости его, — сказал Маршалл Коллинз и зевнул.
— Также капитан сообщает, — продолжал Кемпер, — что миссис Сигрем находится на борту «Титаника» и она в хорошей актерской форме… Ума не приложу, что это может означать.
Мел Доннер вышел из ванной с полотенцем в руке.
— Не могли бы вы повторить, адмирал?
— Капитан лодки «Дрегонфиш» передает, что миссис Дана Сигрем жива, здорова, находится на «Титанике».
Неожиданно Доннер подбежал к Сигрему, который мирно посапывал на тахте, схватил коллегу и заорал ему в самое ухо:
— Джен, проснись! Они нашли Дану, с ней все в порядке!
Сигрем раскрыл глаза и уставился на Доннера. Постепенно, вместе с осознанием услышанного, выражение крайнего удивления расплылось по его лицу.
— Дана… Ты сказал, Дана жива?!
— Да, и пробыла на «Титанике», пока длился шторм.
— А как она попала на «Титаник»?
— Детали покуда неизвестны. Нужно подождать, тогда и узнаем. Но самое главное то, что Дана жива-здорова и что «Титаник» на плаву.
Усевшись, Сигрем обхватил голову руками, пытаясь сосредоточиться. Внезапно слезы потекли по его лицу.
Адмирал Кемпер был очень рад, когда в комнату вошел капитан Кейт и, отвлекая от созерцания тягостной картины, передал новое сообщение.
— Это от адмирала Сэндекера, — сказал Кемпер. — Господин Николсон, я думаю, это сообщение может вас заинтересовать.
Уоррен Николсон и Маршалл Коллинз оставили всхлипывающего Сигрема и подошли к Кемперу.
— Вот что Сэндекер сообщает: «Приехавших родственников должным образом встретили и предоставили им спальню для гостей. Что-то произошло у меня с глазами во время вечеринки вчера, однако повеселились на славу. Пели старые добрые песни, вроде „Серебряные нити в золотых“. Передавайте привет кузену Уоррену, для него у меня есть сюрприз. Радуемся жизни. Жаль, что вас не было тут с нами. Подпись: Сэндекер».
— Кажется, у адмирала странная манера выражаться, — сказал Президент. — Какого черта не передать все нормальным телеграфным слогом?
Кемпер посмотрел на Президента.
— Очевидно, пока разыгрывался ураган, русские каким-то образом сумели попасть на «Титаник»…
—
— «Серебряные нити в золотых», — взволнованно повторил Николсон. — Серебряный и Золотой. Они захватили двух русских агентов.
— Ну! А когда он сообщает о подарке для кузена Уоррена, это речь идет об Андрее Превлове, — широко улыбаясь, сказал Коллинз.
Николсон обратился к Кемперу:
— Мне нужно быть на «Титанике» как можно скорее, Сколько времени, адмирал, вам потребуется для того, чтобы перебросить меня на корабль?
Кемпер уже набирал какой-то номер. Николсону он сказал:
— Мне понадобится полчаса, чтобы посадить вас в реактивный самолет морской авиации. Самолет доставит вас на «Бичерз Айленд». Оттуда на вертолете вы запросто доберетесь до «Титаника».
Президент подошел к большому окну и посмотрел на восходящее солнце на горизонте. Первые лучи скользили по еще сонной глади Потомака. Он широко, не сдерживаясь, зевнул, и зевок его был умиротворенные i вполне домашним.
Дана перевесилась через передний поручень мостика и закрыла глаза. Мягкий океанский бриз играл ее распущенными волосами и приятно щекотал лицо. Она чувствовала себя свежей, великолепно отдохнувшей и полностью сбросившей с себя нервное напряжение последних часов. Ей казалось, что она парит над океанским простором.
Никогда не будет она той, прежней Даной Сигрем, какой была она еще двое суток тому назад. Она приняла окончательное решение: развестись с Дженом. Меж ними не осталось ничего общего, что имело бы для нее какое-то значение. Девушка, в которую Джен некогда был влюблен, исчезала все эти годы и теперь исчезла окончательно и бесповоротно. От осознания этой истины Дана как бы переродилась. У нее было желание начать жизнь сначала, начать таким образом, чтобы не пришлось брать в эту новую жизнь чего-нибудь из жизни прежней.
— Доллар за твои мысли. — Цена твоим мыслям. Открыв глаза, она увидела Дирка Питта, улыбающегося, безукоризненно выбритого и оттого помолодевшего.
— Доллар? Я думала, хватит и пенни.
— Все подвержено инфляции, раньше или позже.
Некоторое время они стояли, не говоря друг другу ни слова. Их взгляды были устремлены вперед по ходу, где «Уоллес» или «Морз» изо всей силы натягивался буксировочный трос, прикрепленный на носу «Титаника». Шеф Баском и его парни внимательно и даже придирчиво следили теперь за тросом и в местах соприкосновения его с металлом подбавляли жирной густой смазки. Поймав на себе взгляд Питта и Даны, шеф помахал им рукой.
— Хорошо бы, это путешествие никогда не кончалось, — мечтательно сказала Дана. — Так бы вот плыть и плыть… Все получилось так необычно и так прекрасно. — Она внезапно обернулась, оказалась лицом к лицу с Питтом и положила свою руку на его. — Пообещай мне, пообещай немедленно, вот прямо здесь, что мы не пойдем в Нью-Йорк, а поплывем в далекие моря, и будем плавать вечно, как «Летучий Голландец».
— Обещаю тебе, что будем плавать вечно.
Она порывисто обняла его, прижавшись к сильному мужскому телу.
— Дирк, Дирк… — прошептала она, как в горячечном бреду. — Ничто больше не имеет значения. Я хочу тебя, хочу прямо сейчас. Хотя и не знаю — почему…
— Потому, что ты вот такая, — спокойно ответил ей Питт.
Взяв Дану за руку, он повел ее вниз по главному трапу, а затем — в одну из некогда роскошнейших кают на второй палубе.
— Прошу вас, мадам, это лучшее во всем свете место. Самая роскошная каюта корабля, более четырех тысяч долларов в одну только сторону. Правда, в ценах 1912 года. Но снисходя к красоте ваших глаз, я гарантирую некоторую скидку. Исключительно в честь нашей встречи, мадам. — Он легко поднял ее и понес на постель, освобожденную от скопившейся грязи и накрытую теперь несколькими слоями новых одеял.
Дана была очень удивлена, увидев постель.
— Ты подумал даже и об этом?!
— Знаешь, я как тот муравьишка из детской сказки, всегда надеюсь на самое лучшее.
— Знаешь, кто ты?
— Догадываюсь. Наверное, подонок, развратник, сатир… В таком вот духе…
Она загадочно посмотрела на него и едва заметно улыбнулась.
— Нет, ты не угадал. Разве сатир может быть столь предусмотрительным?
Он взял своими губами ее губы и начал жадно целовать Дану, так что она застонала.
Ее поведение в постели поначалу сбило его с толку. Он ожидал от нее сколь угодно слабого, но ответа, взаимодействия. А вместо этого Питт обнаружил себя на теплом, безответном, совершенно неподатливом бревне, которое громко стонало при всяком его вторжении, так что ему приходилось иногда прикрывать рот Даны ладонью. Руки ее постепенно ожили и принялись царапать его спину. В углах плотно прикрытых глаз женщины показались слезы. Он подумал еще тогда, что жены ведут себя одинаково, когда им доводится переходить от мужа, с которым прожито много лет, к случайному любовнику. Дана все более и более расходилась, перестала сдерживать себя, и совокупное их безумие чудесно длилось, наполняя спальню запахом перемешанного с косметикой пота.
Наконец Дана оттолкнула его и уселась на постели, подобрав под себя ноги — на восточный манер.
— Ну, понравилась ли я тебе?
— Настоящая тигрица.
— Никогда не предполагала, что с тобой будет так приятно…
— Если бы всякая девушка, вместо этих самых, всегда одних и тех же, слов давала бы мне центов по десять, у меня, поверь, не было бы денежных проблем.
— Ты понятия не имеешь, как иногда чувствует себя женщина.
— Пожалуй что да. У мужчины вся сексуальность снаружи, тогда как у женщины она спрятана внутри. Но как бы там ни было, а тебе очень идет заниматься любовью. Ты вон какая сразу хорошенькая.
— Слушай, а что тебе известно о Президенте, — Дана неожиданно поменяла направление разговора. — Как ты думаешь, какой он в обычной жизни?
Питт с интересом взглянул на нее.
— Президент? Почему ты о нем спрашиваешь именно сейчас?
— Говорят, что он, как это называется, настоящий мужчина, если ты понимаешь, о чем я…
— Не могу тебе сказать ничего на сей счет. Никогда не доводилось спать с Президентом.
Она проигнорировала последнюю фразу Питта.
— А вот представь, что в Америке появился бы Президент-женщина, и она бы захотела переспать с тобой. Как бы ты в этом случае поступил?
— А что это ты вдруг тему-то нашла?
— И все-таки, мне хотелось бы знать? Ты пошел бы с ней в постель?
— Ну, это зависит от целого ряда обстоятельств.
— Например?..
— Будь эта женщина хоть дважды, хоть трижды Президентом, я не могу заставить свой болт стоять, если она будет семидесятилетней старухой, жирной жопой и с кожей, как чернослив. Физически не могу. Кстати, вот поэтому из мужчин-то и не получаются квалифицированные проститутки.
Дана мягко улыбнулась и прикрыла глаза.
— Приди ко мне еще разок…
— Зачем? Чтобы ты воображала, будто на тебе главнокомандующий войск Соединенных Штатов?
Дана приоткрыла глаза и, сощурившись, посмотрела на Питта.
— Разве тебе важно это?
— Нет, ну если уж очень хочешь, то пожалуйста. Я в таком случае буду тебе подыгрывать. Представляю, что подо мною, скажем, лежит Эшли Флеминг.
Сидя в неудобной позе на полу, Превлов поднял голову в момент, когда охранник из отряда SEAL, шагавший взад-вперед по коридору, мягко повернул ключ в хорошенько промасленном замке и распахнул дверь каюты С-95, где находился русский пленник. Удостоверившись, что тот на месте, охранник переложил свою М-24 в другую руку и пропустил в каюту посетителя.
На нем был темный костюм, в руке обыкновенный атташе-кейс. Поймав на себе напряженный взгляд Превлова, мужчина чуть улыбнулся.
— Добрый день, капитан Превлов. Я Уоррен Николсон.
— Знаю, — Превлов легко поднялся и корректно кивнул вошедшему. — Не думал, что сам шеф ЦРУ Уоррен Николсон захочет видеть меня. По крайней мере, не думал, что именно при таких вот обстоятельствах.
— Приехал специально для того, чтобы сопровождать вас в Соединенные Штаты.
— Весьма польщен.
— Это как раз мы должны чувствовать себя польщенными, капитан Превлов. Такие, как вы, гости — большая редкость.
— Стало быть, надумали провести публичный процесс, с приглашением на него международной прессы, да? Собираетесь, наверное, предъявить обвинение Советскому Союзу за пиратство в международных водах?
Николсон снова улыбнулся.
— Нет, ну что вы. Кроме меня и нескольких членов правительства никто, даже и не узнает о вашем переходе к нам на службу.
— На службу?! — воскликнул Превлов, не ожидавший такого поворота событий.
Николсон молча кивнул.
— Но вы не сможете заставить меня перейти к вам на службу, — твердо заявил Превлов. — При любой возможности я буду отрицать это.
— Что ж, вполне достойный с вашей стороны ответ… — Николсон равнодушно пожал плечами. — Но хочу, чтобы вы понимали. Никакого суда над вами не будет, на это не рассчитывайте. И допросов никаких тоже не будет. Единственной возможностью уцелеть остается для вас просьба о предоставлении политического убежища.
— Вы сказали, не будет допросов. Должен уличить вас во лжи. Ни одна разведка мира не откажется выбить всю интересующую ее информацию из человека, который занимает такое положение, как у меня в советской разведке.
— Какую информацию, капитан Превлов, о чем вы говорите?! — сказал, не повышая тона, Николсон. — Даже если бы вы очень захотели, то и тогда не сумели бы нам рассказать ничего, что нам до сего времени неизвестно.
От этих слов у Превлова голова пошла кругом. «Перспектива, — сообразил он. — Он должен определить какую-то перспективу. У него в сейфе, в Москве, находится масса секретной разведывательной информации, которую американцы никогда бы не сумели заполучить…»
Он спокойно встретился взглядом с Николсоном и, глядя ему в глаза, тихо сказал:
— Лейтенант Марганин сотрудничает с вами… — Это было скорее утверждение, чем вопрос.
— Да, — подтвердил Николсон. — Настоящее его имя Гарри Кошкоский, он родом из городка Ньюарк, Нью-Джерси.
— Это невозможно… — произнес уничтоженный Превлов. — Я лично проверял по документам каждый этап карьеры Павла Марганина. Он родился и вырос в Комсомольске-на-Амуре. Родители были портными…
— Разумеется, разумеется, настоящий Марганин был русским, из семьи портных, кто ж спорит.
— Стало быть, этот человек — двойник? Подсажен?!
— Мы произвели подмену четыре года назад, когда ваш ракетный крейсер класса «Кашин» взорвался и затонул в Индийском океане. Марганин оказался одним из уцелевших. Его подобрал танкер, принадлежавший нефтяной компании «Экскон». Однако прежде, чем корабль пришел в Гонолулу, Марганин умер. Появилась, таким образом, редчайшая возможность, и нам пришлось торопиться. Из всех подготовленных агентов, хорошо знающих русский язык, Гарри Кошкоский больше всех внешне был похож на Марганина. Ему сделали пластическую операцию, чтобы было похоже на следы от взрыва, а затем самолетом доставили его на крошечный, Богом забытый остров, расположенный за двести миль от того места, где взорвался ракетный крейсер. Когда местные рыбаки обнаружили Гарри и вернули его в Россию, он был в бреду, ничего не помнил. Временная атрофия памяти…
— Можете не продолжать, остальное мне хорошо известно, — мрачно произнес Превлов. — Тем более, что мы же сами не только восстановили его лицо до первоначального вида, но плюс ко всему еще и заново выучили вашего агента, то есть сделали из него высококлассного разведчика.
— Именно.
— Что ж, господин Николсон, вас остается только поздравить, блестящая операция.
— Спасибо. Ваш комплимент тем более ценен, что исходит он от такого крупного специалиста в области разведки, каковым являетесь вы, капитан Превлов.
— Стало быть, вся эта операция, приведшая меня на борт «Титаника», была осуществлена ЦРУ при самом деятельном участии Марганина?
— С вашего разрешения — Кошкоского. Он был уверен, что план будет вами одобрен, так оно и вышло.
Превлов уставился на палубу. А ведь такому опытному разведчику следовало бы распознать, учуять, что Марганин все более и более укреплял свои позиции, входил к нему в доверие. Марганин, проще говоря, сыграл на его тщеславии.
— Ну, и что же теперь? — упавшим голосом поинтересовался Превлов.
— К настоящему времени в распоряжении Марганина находятся неопровержимые доказательства, извините за такую дефиницию, вашей предательской деятельности. У него. У него имеются доказательства, что с самого начала вы все сделали для того, чтобы операция государственной важности, имевшая целью захват «Титаника», сорвалась. Так что, капитан, без малого два года мы расчищали вам дорожку. А ваш образ жизни и любовь к дорогим безделушкам лишь немного упростили нашу задачу, и теперь ваше начальство просто вынуждено будет прийти к выводу, что вы продались, причем продались за очень приличную сумму.
— А что, если я буду все отрицать?
— Кто вам теперь поверит? Беру на себя смелость предположить, что ваша фамилия к сегодняшнему утру уже внесена в список государственных смертников.
— И что же будет со мной?
— На выбор. После некоторого времени мы вас отпускаем на все четыре стороны, это один вариант.
— К чему говорить о нем? Садисты из КГБ уничтожат меня, не пройдет и недели. Я ведь знаю, как это делается.
— А другой вариант — сотрудничать с нами. — Николсон сделал небольшую паузу, а затем посмотрел Превлову прямо в глаза. — Вы ведь умный человек, капитан, можно даже сказать, вы лучший среди советских разведчиков. Мне бы, например, не хотелось, чтобы ваш интеллект и ваши знания пропали даром. Однако расписывать сейчас, насколько ваши знания пригодились бы на Западе, я не собираюсь. Скажу лишь, что лично я хотел бы видеть вас во главе одного нашего более чем перспективного проекта. Вам должен понравиться профиль этой работы.
— Я должен, видимо, быть вам очень благодарен, — сухо сказал Превлов.
— В случае вашего согласия мы совершенно изменили бы вашу внешность, разумеется. Вы прослушали бы курс по современным идиомам, существующим сегодня в Америке и других англоязычных странах. Познакомились бы как следует с историей западного спорта, музыки, научились бы отдыхать и развлекаться на западный манер. А с защитой такого рода никакой КГБ окажется не страшен.
В глазах Превлова отразился явный интерес.
— Для начала установили бы вам оклад в сорок тысяч, плюс бесплатный автомобиль, плюс покрытие всех ваших бытовых издержек.
— Сорок тысяч долларов? — небрежно спросил Превлов.
— Тогда будете пить ваш любимый джин «Бомбей» в любых количествах, — Николсон широко улыбнулся, вскользь подумав, что похож на волка, сидящего за обеденным столом с зайцем. — Думаю, если вы действительно постараетесь, западный образ жизни, судя по всему, вам должен понравиться. Вы так не считаете?
Несколько секунд Превлов молчал. Однако ему было ясно, что в сложившихся обстоятельствах, если и был у него какой-то выбор, то лишь между бесконечным страхом за свою жизнь и сытым, полным удовольствии существованием на Западе.
— Что ж, Николсон, будем считать — ваша взяла. Пожимая руку своему новоявленному коллеге, Николсон не без некоторого удивления заметил слезы в глазах Превлова.
Буксирование длилось не один день. Последние часы в ясном голубом небе ярко светило солнце, приятный ветерок неторопливо гнал зеленые волны в барашках пены.
С раннего утра четыре судна береговой охраны курсировали меж многочисленных яхт, катеров, частных судов, которые шныряли по гавани взад-вперед, соперничая за местечко, с которого удобнее было бы разглядывать корпус и надстройку легендарного лайнера.
Подобно назойливым мухам, в воздухе над гаванью кружили маленькие самолеты и легкие вертолеты. Летчики демонстрировали класс пилотажа, чтобы пассажиры на борту могли с наименьшего расстояния и под наиболее выигрышным углом заснять «Титаник».
С высоты пяти тысяч футов казалось, что вокруг огромной рыбины вьются бесчисленные комары и белые муравьи.
Буксировщик «Томас Дж. Морз», висевший, как большая бусина на тросе, который начинался от кормы «Самуэла Р. Уоллеса» и продолжался до носовой части «Титаника», был дополнительно сцеплен с лайнером стальной перлинью, чтобы облегчить маневры легендарного мастодонта при прохождении в Верразано-Нэрроуз; затем все три судна поднялись по Ист-ривер и завершили свое путешествие у доков Бруклина. На подходе к верфи выстроились еще несколько менее мощных буксировщиков, готовых в случае необходимости тотчас прийти на помощь. Капитан Бутера под занавес приказал сократить длину троса до двухсот ярдов для удобства лавирования.
Юркий лоцманский катер подошел и остановился в считанных футах от «Уоллеса», лоцман поднялся на борт буксировщика. Через считанные минуты катер доставил лоцмана к «Титанику», о ржавый борт которого катер чуть притерся, издав глухой скрежет. По веревочному трапу главный лоцман Нью-Йоркского залива взобрался на грузовую палубу.
Питт и Сэндекер приветствовали его и проводили на мостик, где главный лоцман по-хозяйски огляделся, покрепче уперся ногами и так сильно обхватил руками парапет, словно сам желал сделаться частью легендарного судна. Оттуда, с высоты мостика, все оглядев и прикинув, лоцман милостиво кивнул буксировщикам, чтобы продолжали работу, тащили. Питт помахал рукой над головой, и Бутера со своего судна ответил гудком. Затем капитан буксировщика отдал приказ «самый медленный вперед» и решительно направил свой «Уоллес» в главный пролет моста Верразано-бридж, соединявшего Лонг-Айленд и Стейтен-Айленд.
Как только необычная кавалькада появилась в Верхнем Нью-Йоркском заливе, Бутера принялся расхаживать от борта к борту, поглядывая на ведомый лайнер, справляясь о погодных условиях и скорости ветра, лично осматривая буксировочный трос, — и все это делалось с таким деловым видом, как будто Бутера был нейрохирургом и готовился к уникальной операции.
Еще с прошлой ночи по обоим берегам выстроились многотысячные толпы народа. Улицы Манхэттена опустели, офисы затихли: все, кто смог, пришли на берег реки; не сумевшие по каким-либо причинам сделать этого бросили работу и прилипли к окнам своих контор, к заводским окнам, обращенным в сторону реки. Вошедший в залив «Титаник» вызывал у зрителей чувство благоговейного ужаса и восхищения.
Находящийся на берегу Стейтен-Айленда репортер газеты «Нью-Йорк Таймс» Питер Халл принялся строчить в блокноте:
«Говорят, что привидений не бывает… Очень даже бывают в нашей жизни и привидения. Я знаю это, поскольку сам видел привидение ранним мглистым утром. К моему крайнему недоумению, прямо перед глазами двигалось оно, похожее ни монстра, который умер, оказался в аду, но был отвергнут, тамошними чертями и потому вынужден возвратиться на землю. „Титаник“ в невидимом шлейфе феерической легенды, окруженный душами сотен людей, некогда плывших на корабле, напоминал экспонат давно ушедшей от нас эпохи. При взгляде на лайнер в душе пробуждались чувство гордости и чувство печали…»
Комментатор телекомпании «Си-Би-Эс» был настроен менее лирически:
— «Титаник» наконец завершил свой первый в истории рейс. Это произошло сегодня, через семьдесят шесть лет после того, как лайнер вышел из Саутгемптонских доков…
К полудню «Титаник» проследовал мимо статуи Свободы и многочисленных зевак на Баттери. Никто из зрителей не позволял себе говорить иначе, как шепотом. Весь город странно притих. О прежней цивилизованной жизни напоминали разве только раздававшиеся время от времени гудки таксомоторов. Создавалось впечатление, что весь многоликий Нью-Йорк вдруг превратился в огромный собор.
Многие плакали, не скрывая слез. Среди плакавших были и трое пассажиров, некогда взошедших на борт «Титаника». Казалось, сам воздух был напоен трагедией. Впоследствии, пытаясь описать охватившие их тогда чувства, люди вспоминали только состояние оцепенения, как будто всех в одночасье временно парализовало. Это чувство не разделяли буквально единицы, среди которых был сурового вида пожарный по имени Артур Муни.
Муни был капитаном одного из пожарных судов порта. Он принадлежал к нью-йоркским ирландцам, и подобного многим из этнических ирландцев, был высоким, крепко сложенным, с озорным прищуром. Девятнадцать лет кряду он тушил морские пожары. С силой шарахнув кулаком по нактоузу, он сбросил оцепенение и заорал на свою команду:
— А ну, парни, поднимайте зады, расселись тут, понимаешь! Это вам не театр, — его мощный голос был слышен во всех углах судна. Для того чтобы отдать команду, Муни не приходилось пользоваться рупором — в этом просто не было нужды. Корабль возвращается из своего безумного плавания. Ну-ка, покажем «Титанику», как искони принято встречать в нашем порту долгожданные суда.
— Да, но, капитан… — отважился возразить один из матросов, — это же не «Норманди», и даже не «Королева Елизавета II». Этот корабль — обыкновенная ржавая калоша, которой давным-давно пора на свалку.
— Сам ты ржавая калоша, задница! — заорал на матроса Муни. — Этот корабль — самый славный корабль всех времен и народов, и заруби это себе на носу! Другое дело, что он несколько подгнил и чуть припозднился с прибытием, но это все не суть важно. Так что, давай, щенок, сигналь на полную!
Все это напоминало как бы второй акт действа по поднятию «Титаника». Брандспойты на корабле Муни представляли собой настоящие фонтаны с мощными рассыпчатыми струями, а от мощнейшего гудка океанского пожарного судна мелко дрожали стекла даже в отдаленных небоскребах. Вслед за Муни еще один капитан пожарного судна дал гудок, затем еще один и еще один. К пожарным судам присоединились и сухогрузы, которых, в свою очередь, поддержали водители нью-йоркских такси. Сплошной гул стоял в Нью-Джерси, Манхэттене и Бруклине. Миллионы глоток выкрикивали радостные приветствия, адресованные «Титанику».
Начавшийся с корабля Муни концерт превратился в сплошной какофонический бедлам, повисший над городом. Впрочем, и событие того стоило.
Лайнер «Титаник» входил в порт.
В док, куда был приведен «Титаник», повалил народ. Бурлящая толпа из газетчиков, местных знаменитостей, полицейских и тысяч встречающих — вся эта масса людей начала штурм корабельного дока. Никакая служба безопасности не могла сдержать такую лавину.
Рой тележурналистов и корреспондентов, одолев сходни, окружил адмирала Сэндекера, который подобно победившему в очередной битве Цезарю стоял на ступенях главного трапа, поднимавшегося с уровня четвертой палубы.
Это был звездный час в жизни Сэндекера, и даже табун диких мустангов не согнал бы его сейчас с палубы «Титаника». Он никогда не упускал возможности укрепить авторитет Национального агентства надводных и подводных коммуникаций. И сейчас, используя уникальный шанс, он делал все возможное, чтобы хоть несколько минут уделить каждому корреспонденту всех солидных газет, национального телевидения. Он рассказывал вкусно, со смаком и знанием дела — и при этом улыбался, улыбался, улыбался. Адмирал был наверху блаженства.
Питта меньше заботили фанфары. Его представление о сиюминутном блаженстве ограничено ванной, чистой сменой белья и свежей постелью. Он пробрался к временным сходням и, не привлекая к себе внимания, продрался сквозь толпу газетчиков, сошел на причал, растворился в толпе. Он уже считал, что избавился от назойливых журналистов, когда какой-то телекомментатор ринулся к нему, и под самым носом Питт увидел вдруг нацеленный на него микрофон.
— Эй, приятель, ты ведь один из аварийщиков с «Титаника»?
— Увы, я местный, с этой судоверфи, — и он помахал рукой перед телекамерой.
На лице телевизионщика отразилось разочарование.
— Джо, заканчивай, — обратился он к своему оператору. — Ошибочка вышла.
С этими словами он резко повернулся и двинулся в сторону корабля через толпу, крича, чтобы не задели его микрофон и соединительный провод, на который кто-то едва уже не наступил.
Через полчаса, или что то же самое, шесть кварталов спустя Питт сумел отыскать свободное такси, водителя которого больше интересовал заработок, чем древний корабль.
— Куда едем? — поинтересовался шофер. Питт поколебался несколько мгновений, посмотрел на себя, на свою грязную, пропахшую потом одежду, поверх которой была надета грязноватая куртка. Он и без зеркала представлял, как именно выглядит: круги под глазами, мятое лицо, красные от недосыпания глаза… Если на кого в этот час он и был похож, так это на завсегдатая «Бауэри». Но тут же другая мысль пришла в голову. Какого, собственно, лешего?! Он только что сошел с трапа самого шикарного лайнера в мире…
— Какой в Нью-Йорке отель считается самым лучшим и дорогим?
— «Пьер», что на углу Пятой авеню и Шестьдесят первой стрит, держит марку.
— Ну так давай жми в этот самый «Пьер».
Водитель повернулся и внимательно посмотрел на своего пассажира. Ничего не сказав вслух, он лишь напряженно шмыгнул носом, пожал плечами и покатил по улице.
Менее чем через полчаса такси подкатывало к фасаду «Пьера», обращенному в сторону Центрального парка.
Расплатившись с таксистом, Питт прошел через вращающиеся двери и уверенно пересек фойе, остановился возле стойки.
Клерк удостоил его неприветливым взглядом, традиционным в такой ситуации.
— Извините, сэр, — сказал он прежде, чем Питт успел открыть рот, — но сегодня у нас все занято.
Питт понимал, что так или иначе репортеры обнаружат его местонахождение, это лишь вопрос времени — если, конечно, он сейчас назовет свое настоящее имя. Он же внутренне еще не был готов сделаться национальной знаменитостью. Все, чего хотел сейчас Питт, — это вымыться и выспаться вволю.
— Не судите по моей одежде, — сказал Питт, стараясь, чтобы его слова прозвучали возмущенно. — Я профессор Малколм Р. Смит, писатель и археолог. Я только что с самолета, четыре месяца провел в дельте Амазонки, поэтому так и выгляжу. Мой помощник сейчас привезет багаж.
При этих словах Питта клерк преобразился, на его холеном лице появилось выражение неизъяснимого удовлетворения, если не подлинного блаженства.
— О, Прошу простить, профессор Смит, не узнал вас. Однако как бы там ни было, а у нас действительно нет ни единого свободного. номера. Город прямо-таки забит туристами, приехавшими, чтобы посмотреть на прибытие «Титаника». Надеюсь, вы понимаете, это для Нью-Йорка подлинное событие.
Это была хорошо разыгранная роль. Не потеряв лицо, клерк дал понять, что не верит ни единому слову назойливого клиента.
— Я с удовольствием поручусь за господина профессора, — раздался за спиной Питта незнакомый голос. — Дайте ему самый лучший ваш номер, а оплату можете направить вот по адресу…
На стойку была небрежно брошена визитная карточка. Взяв ее, клерк прочитал и вспыхнул от удовольствия. Не говоря более ни слова, он положил перед Питтом регистрационную карту постояльца и движением фокусника вытащил откуда-то и положил на стойку ключ от номера.
Питт обернулся и посмотрел на мужчину, лицо которого было столь же изможденным, как и его собственное. Существовавшие отдельно бледные губы улыбались жалкой улыбочкой, однако глаза были пусты и непроницаемы, как у зомби. Перед ним стоял Джен Сигрем.
— Как это, хотел бы я знать, тебе удалось так быстро меня разыскать? — спросил Питт, лежавший в горячей ванне с бокалом водки в руке.
Сигрем сидел рядом с ванной, на крышке унитаза.
— Все очень тривиально, — ответил он. — Увидел, как ты продираешься сквозь толпу и пошел следом.
— Думал, ты будешь на «Титанике» с момента его прихода в Нью-Йорк.
— Что «Титаник»?.. Он для меня — пустой звук. Другое дело — бизаний, находящийся в трюме. Это — да, это меня по-настоящему интересует. Мне сказали, что не ранее, чем через двое суток можно будет поставить корабль в сухой док, чтобы вскрыть обшивку и вытащить бизаний.
— Ну и?.. Раз есть целых два дня, отдохнул бы в свое удовольствие, расслабился. Тем более, что главное уже позади, а через несколько недель вообще все твои проблемы закончатся. «Сицилианский проект» будет полностью завершен, и не будет у тебя этой головной боли.
Сигрем на секунду прикрыл глаза.
— Знаешь, я давно хотел поговорить с тобой, — негромко сказал он Питту. — Поговорить насчет Даны.
О Господи, подумал Питт, начинается. Не легко сохранять спокойствие, учитывая, что занимался любовью с женой этого человека. Единственное, на что у Питта достало выдержки и сил, так это на ровный спокойный тон:
— Как она после всех этих злоключений?
— Полагаю, в порядке, — Сигрем пожал плечами.
— Ты полагаешь? Два дня назад ее забрал с борта «Титаника» вертолет. Ты не видел ее с тех пор, как она прилетела?
— Она не хочет видеть меня. Говорит, что между нами все кончено.
Питт посмотрел на остаток водки в бокале.
— Итак, очередной прилив романтики. Да кому она нужна! Знаешь, на твоем месте я взял бы себе самую эффектную шлюху Нью-Йорка, все расходы повесил бы на достопочтенное НУМА, и думать бы позабыл о Дане.
— Ты не понимаешь. Я люблю ее.
— Господи, звучит как послание Энн Ландерс. — Питт протянул руку, взял с пола бутылку и налил себе снова. — Слушай, Сигрем, я всегда считал тебя хорошим парнем. Это лишь снаружи ты нытик, пижон. Кто знает, может, ты войдешь в историю как величайший физик нашего столетия, спасший мир от ядерного кошмара. Ты еще далеко не старик, обязательно найдешь себе какую-нибудь подходящую женщину. Готов биться об заклад: когда закончится работа по «Сицилианскому проекту» и придет пора уезжать из Вашингтона, на твоем банковском счету будет такая сумма, что многие жизненные проблемы отпадут сами собой. Ты будешь богатым человеком, старик! Так что, ради Бога, не надейся, что я буду сейчас сочувственно выслушивать твою историю об ушедшей любви. Мне бы, знаешь, твои заботы…
— Какой толк от всего этого, если нет рядом женщины, которую любишь?
— Вижу, ты не хочешь понять! — Питт опустошил бутылку более, чем на треть, и в сочетании с горячей ванной спиртное горячими волнами расходилось по телу, согревая его изнутри. — Если девке стукнуло в голову, что она нашла источник молодости, это совсем еще не причина для того, чтобы топиться в канализации, понимаешь меня? Ну, ушла — и ушла, черт с ней. И вообще, что у мужиков за идиотская привычка, бегать за бабами?! Баба любого мужчину вгонит в гроб, а мужики все равно за ними бегают, словно те медом намазаны! Наплюй и забудь, вот мой совет. Таких, как твоя Дана — тысячи и тысячи. Лишь пальцем помани — сбегутся. А если для тебя любовь — это постель и вкусный ужин, найми прислугу, обойдется дешевле. А кроме того, сэкономишь себе массу нервных клеток, что совсем немаловажно.
— Говоришь, прямо как Зигмунд Фрейд, — сказал Сигрем, поднимаясь с унитаза. — Для тебя женщины — ничто. Тебе бы только выжрать свою бутыль водки — вот и вся любовь. Ты уже несовременен, Питт.
— Неужели? — Питт поднялся из воды и потянулся к висевшей на стене аптечке, чтобы Сигрем мог в зеркале увидеть его отражение. — Посмотри-ка хорошенько на меня. Вот лицо человека, который, по твоим словам, уже несовременен. Этого человека разрывают на части тысяча чертей собственного изготовления. Моего собственного, Сигрем. Ты же, старик, по-моему, склонен преувеличивать всякую проблему выше крыши, а это уже явная патология. У тебя депрессия, а случай с женой эту депрессию лишь усилил, так мне представляется. Ты совсем не так уж и любишь эту женщину, как себя пытаешься уверить в том. Она для тебя своего рода символ, элемент знаковой системы твоего мира. Ты посмотри на себя: круги под глазами, лицо, как у старика. Тебе сейчас не о Дане следует думать, а о том, как бы поскорее попасть на прием к психиатру. Хватит вылезать из кожи во имя спасения человечества, настала пора о себе подумать, Сигрем, о собственном здоровье.
Лицо Джена пылало, как маков цвет. Он пытался унять нервную дрожь, охватившую его, сжимал кулаки, но дрожь от этого лишь усиливалась. Сигрем посмотрел на себя в зеркало, вдруг зеркало помутнело, и вместо собственного отражения он увидел странное лицо с глазами загнанного животного.
Питт внимательно наблюдал за тем, как выражение лица Сигрема менялось от злости до сущего ужаса.
— Боже, только не это!.. Это же он!
— Он?
— Да, он! — закричал Сигрем. — Это же Джошуа Хейз Брюстер! — С этими словами он с силой, обоими кулаками ударил в зеркало и под звон разбитого стекла выбежал из ванной.
Печальная, взгляд с поволокой — такой видела себя Дана в большое зеркало. Новая прическа делала ссадину на лбу едва заметной. Если не считать отдельных синяков на теле, Дана выглядела безукоризненно. Сколь ни придирчива, она была к себе, однако никаких дополнительных изъянов обнаружить не смогла. Из зеркала на нее смотрела обновленная Дана Сигрем: ни морщин под глазами, ни отеков. Лицо как лицо, гладкое и симпатичное, без каких бы то ни было следов морального падения и уж, тем более, греха. В глазах играли живость и какой-то спортивный задор, прежде начисто отсутствовавшие. Это было лицо возрожденной, уверенной в себе, удачливой женщины.
— Как насчет завтрака? — донесся снизу голос Мари Шелдон.
Надевая свободного покроя платье, она крикнула в ответ:
— Я буду только кофе. Кстати, который час?
— Девять с небольшим.
Минуту спустя, когда Мари разливала по чашкам горячий кофе, Дана появилась на кухне.
— Какие планы на сегодня? — поинтересовалась Мари.
— Хочу устроить сугубо женский день, пройтись по магазинам… Найду где-нибудь тихий ресторанчик, перекушу в одиночестве. Может, в клуб наш загляну, с кем-нибудь из коллег в теннис сыграю.
— Звучит чудесно, — сухо сказала Мари. — Но думаю, пора перестать разыгрывать миссис Богатую Суку, ты же совсем не такая. Вот и веди, пожалуйста, себя, как девушка ответственная.
— А смысл?
Мари воздела руку к небу в картинном раздражении:
— Какой тут может быть смысл?! Да такой смысл, прелесть моя, ты девушка на час. Три дня не умолкает телефон, трубка раскалилась докрасна: каждый женский журнал жаждет написать про тебя. Восемь приглашений от крупнейших телестанций на участие в их разных там «ток-шоу» — восемь штук скопилось на телефонном столике. Нравится это или нет, сегодня ты знаменитость. Может, пора все-таки опуститься на землю и подумать, каким образом лучше использовать эту вот известность?
— А что я буду им всем отвечать? Ты об этом хоть раз подумала?! Ведь, в сущности, что произошло? Лишь только то, что я была единственной женщиной на «Титанике» вместе с двумя десятками мужиков. Подумаешь, событие, тоже мне…
— Ты ведь погибнуть там могла! Чуть не погибла, а сейчас тут пытаешься говорить об этом, словно речь идет о туристической прогулке вниз по Нилу на барже а-ля Клеопатра. По-моему, от внимания двадцати мужиков ты несколько тронулась, не иначе…
Если бы только Мари знала всю правду. Однако Дана вместе со всеми, кто находился на борту «Титаника», дали подписку о неразглашении по просьбе Уоррена Николсона. Каждый поклялся ни во сне, ни наяву не вспоминать, как русские разведчики пытались захватить корабль, и что из этого вышло. Если что и согревало Дану, если что и тешило ее самолюбие, так лишь мысль о том, что два десятка мужчин знают о ее мужественном поведении на «Титанике».
— Там ведь чего только не было… — со вздохом призналась Дана. — Я вернулась из этой экспедиции в некотором смысле другим человеком.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, многое, так сразу не объяснишь. Например, я решила подать на развод.
— Долго думала и надумала, так, что ли?
— Надумала, — твердо ответила ей Дана. — Также я надумала взять пролонгированный отпуск в Агентстве и немного пожить в собственное удовольствие. Не зря же меня называют женщиной года. Это хоть к чему-нибудь да обязывает, как думаешь?! Статьи в периодике, телеинтервью — все это должно дать мне возможность пожить так, как мечтает каждая американская девушка.
— А именно?
— Так… Тратить направо-налево деньги и получать удовольствие от этого. В кайф пожить, как тут еще скажешь…
Мари грустно покачала головой.
— Такое чувство, словно я помогла созреть яйцу, из которого вылупился монстр.
Дана мягко взяла подругу за руку.
— Ты здесь ни при чем, дружочек. Дело в том, что мне довелось столкнуться со смертью, посмотреть ей в глаза. Такое даром не проходит. Я, например, вмиг поумнела. Поняла, что веду жизнь, которая в конечном итоге способна завести меня лишь в тупик… Думаю, что это началось в детстве… — голос Даны сделался чуть слышным, когда старые воспоминания обступили ее со всех сторон. — У меня было чудовищное детство, и оно рикошетом ударяет по моей жизни до сих пор. Горечь детства я чувствовала даже тогда, когда Джен сделал мне предложение и когда все вокруг завидовали мне. Да и женился-то Джен, собственно говоря, не столько от большой любви, как от большой жалости. Он понимал меня тогда — Подсознательно он старался опекать меня, был для меня не столько мужем, любовником, сколько отцом. К тем отношениям с Джоном я не могу да и не желаю возвращаться. Во мне буквально не осталось эмоционального порыва, душевных сил продолжать жить с Дженом. Я — одиночна. Мари, я знаю это четко. Я слишком эгоистична. Таков мой крест, и тут уж ничего не поделать. Разве что обратно родиться, как девчонки говорят. С этих пор я решила быть всегда одна. Одиночество — и есть мой удел. В таком случае я не смогу никогда и никому сделать больно.
Мари взглянула на нее глазами, полными слез.
— Что ж, значит, нам придется расстаться. Ты превращаешься из замужней женщины в одинокую и независимую от кого бы то ни было, ну а я напротив — покидаю дружные ряды молодых, независимых, отчаянных и перехожу в стан хлопотуний домохозяек.
Губы Даны растянулись в широкую улыбку.
— Ты и Мел?
— Я и Мел.
— Когда?
— Лучше поскорее, а то придется заказывать приданое в магазине «Счастливая мамочка».
— Беременна?
— А то!..
Дана обогнула стол и крепко стиснула Мари в объятиях.
— Поверить не могу, что у тебя будет малыш.
— Отчего же не можешь?
— О, Мари, я так рада за тебя, ты даже не представляешь! Ты и я, мы в одно и то же время начинаем жить по-новому. Ты рада?
— Конечно, — суховато ответила Мари. — Ничто так не развлекает, как возможность начать сначала.
— А что, разве не так?
— Так-то оно так, но я вот о тебе сейчас думаю. Не надо ждать слишком далеко и слишком быстро, чтобы попасть в омут.
— Там, где омут, там как раз самое интересное.
— Да, но как минимум такой интерес предполагает умение плавать.
— Я стала чересчур ручной, — мечтательно произнесла Дана, — и настало время вспомнить клич: «Домой, в пампасы».
— И что же именно ты собираешься предпринять? Дана выдержала взгляд подруги и спокойно сказала:
— Когда решусь, мне понадобится только набрать номер телефона.
Президент поднялся, обогнул стол и протянул руку лидеру большинства в Сенате Джону Бурдику.
— Рад видеть тебя, Джон. Как Джози, дети как?
Бурдик, высокий поджарый мужчина с шапкой густых темных волос, редко видящих расческу, добродушно пожал плечами:
— Джози в порядке. Ну, а дети… Ты же знаешь, что такое дети. Я для них не больше, чем старая копилка, откуда всегда можно подзанять деньжат.
Усевшись, они принялись обмениваться мнениями по вопросам бюджетной политики и финансовых программ. Хотя тот и другой принадлежали к различным партиям и на людях не упускали случая поддеть друг друга, в приватной жизни они были добрыми приятелями, можно даже сказать, — друзьями.
— Знаешь, господин Президент, какое мнение доминирует в Конгрессе? Конгресс полагает, что ты попросту спятил. За последние полгода ты накладывал президентское вето на всякий закон, который был инициирован Капитолийским Холмом.
— Буду так поступать и впредь, пока остаюсь Президентом этой страны — Президент закурил длинную тонкую сигару, несколько раз пыхнул дымом. — Давай посмотрим правде в глаза, Джон. В Соединенных Штатах со времен окончания второй мировой войны по существу не было полноценного правительства. Не было, нет его и сейчас. Но ни у кого не хватает духу заявить об этом во всеуслышание. Год от года мы все более увеличиваем национальный долг, хотя он уже и без того необъятный. Увеличиваем, наивно полагая, что когда-нибудь президентские выборы сумеет выиграть этакий гений экономики, который и сумеет рассчитаться за то, что более полувека у власти находились элементарно некомпетентные политики.
— Хорошо, а что же делать? Что же, по-твоему, Конгресс должен признать национальное банкротство?
— Знаешь, когда-нибудь и до этого может дойти.
— Да, но каковы будут последствия такого шага?! Половина страховых компаний несет груз национального долга Америки вместе с крупнейшими банками. Они все разорятся в одну секунду, если что…
— Ну и?..
Бурдик отрицательно покачал головой.
— Не могу такое принять, как хочешь.
— Черт побери, Джон, мы же не сумеем до бесконечности прятать концы в воду, неужели этого ты не понимаешь?! Разве не ясно, что может получиться так, что ни один из налогоплательщиков моложе пятидесяти лет попросту никогда не увидит чек «Соушел Секьюрити». А пройдет еще лет двенадцать, и социальное страхование окажется недоступным и для трети граждан. Исходя из всего этого, я и решил бить тревогу. Одинокий голос в дремучем лесу. Однако ведь кто-то должен. Мне осталось всего несколько месяцев провести на этом посту. Но при каждой возможности я буду говорить о болевой точке экономики.
— Не видать тебе популярности. Наш народ не любит политиков, приносящих дурные вести.
— Да плевать я хотел! Пусть думают обо мне что угодно. Лишь эгоисты от политики добиваются популярности любой ценой. Пройдет совсем немного времени, и я пошлю все свои обязанности к чертям, сяду на яхту и поплыву на Фиджи. И в гробу я видел тогда все правительство.
— Мне грустно слышать такие слова, господин Президент. Ты хороший парень, и не один я это говорю, даже твои враги так считают, поверь.
Однако Президент не дал собеседнику сбить себя с темы.
— У нас великая страна, Джон. И она какое-то время будет еще оставаться великой. Однако такие, как ты, я, все эти умные и энергичные юристы, — все замучили Америку. Я бы вообще гнал юристов из правительства к чертям! В Конгрессе, а уж тем более в Белом доме, должны работать счетоводы и экономисты.
— Оставляешь юристам правоведение? Президент устало пожал плечами.
— Я вижу, что все впустую… Какова бы ни была моя политика, она по существу ничего не способна изменить. — Президент растянулся в кресле и неожиданно улыбнулся собеседнику. — Слушай, Джон, ты уж извини меня. Разболтался тут, ты наверняка по делу пришел, а тебе пришлось прослушать целую президентскую речь. Право, извини меня. Что у тебя за проблемы?
— Вопросы медицинского обслуживания детей из социально незащищенных слоев, — Бурдик пристально посмотрел на Президента. — Собираешься и тут прибегнуть к вето?
Президент внимательно изучил тлеющий конец сигары, затем сказал:
— Да.
— Но этот закон подготовил лично я, — негромко, внушительно сказал Бурдик. — Я сражался за него в Палате и Сенате.
— Знаю.
— Да как же ты вообще можешь накладывать вето на закон, который обеспечивает для детей медобслуживание?! Для тех детей, чьи родители не в состоянии платить врачам?!!
— Я сделаю это, исходя из тех же самых соображений, по которым я недавно наложил вето на закон о предоставлении дополнительных льгот гражданам старше восьмидесяти лет. По аналогичным соображениям я не одобрил проект Федеральной образовательной программы для этнических меньшинств, и много еще других прекраснодушных законов. За все эти благодеяния кто-то должен платить деньги! Эту страну сделали супердержавой трудящиеся, те самые люди, которые вкалывают своими руками. А мы только за последние десять лет увеличили для них налоги на пятьсот процентов. Понимаешь, о чем я говорю?! Они вкалывают, а мы увеличиваем налоги.
— Мы же не для себя увеличиваем. Мы поступаем в интересах всех.
— Скорее, в интересах сбалансированного бюджета, сенатор. Вот ты разработал новую программу, а деньги на нее — откуда?!
— Думаю, пришла пора подумать о сокращении расходов на Мета Секшн.
— А, вот куда ты повернул!!! Конгресс решил добраться и до Мета Секшн! Что ж, рано или поздно это и должно было произойти. Хоть не слишком рано, и на том спасибо. — Он дал себе чуточку остыть. — Значит, Мета Секшн, говоришь?!
— Ты и так столько сделал для этих ученых… Столько лет подряд ни в чем не отказывал им.
— Не отказывал, — мрачно согласился Президент. Некоторое время они помолчали. Наконец Бурдик нарушил паузу:
— Как все это ни было запутано, а мои парни сумели-таки организовать расследование. Теперь точно известно, что именно из денег, направленных для Мета Секшн, и был создан фонд для поднятия «Титаника». А связь между сверхсекретной Мета Секшн и Президентом Соединенных Штатов более чем очевидна. Я могу с полным на то основанием сказать, что именно ты направил более семисот пятидесяти миллионов долларов на спасение старого, ржавого, никому не нужного корабля. А публике сообщили сумму расходов, не соответствующую истинной и на половину. Мне же требуется лишь пятьдесят миллионов, к тому же — на детей из неблагополучных семей. Так что, извини меня, однако твои приоритеты мне не вполне понятны, мягко говоря.
— И что ты собираешься делать, Джон? Шантажировать меня, рассчитывая таким образом протолкнуть свой законопроект?
— Если честно, то да.
— Понятно.
В этот момент разговор был прерван вошедшим секретарем.
— Извините, что вынужден прервать, господин Президент, но вы распорядились просмотреть перечень дел на сегодняшний день.
Президент сделал извиняющийся жест:
— Извини, Джон, это займет пару минут.
Он взял из рук секретаря лист бумаги и стал читать, задержал взгляд на имени, которое было вписано карандашом против времени 4.15. Подняв бровь, он переспросил у секретаря:
— Миссис Сигрем?
— Да, Сэр. Она позвонила и сказала, что ей удалось выяснить историю того корабля, модель которого стоит в спальне у вас. Я подумал, что вас это может заинтересовать, и потому отвел для миссис Сигрем несколько минут.
Президент крепко зажмурился и плотно прижал ладони к лицу.
— Позвоните миссис Сигрем и отмените встречу на 4.15. Скажите, что я приглашаю ее на ужин, который состоится в 7.30 на борту президентской яхты.
Секретарь сделал пометку карандашом и тихо удалился.
Президент обернулся к Бурдику.
— Ну так, Джон, в случае, если я откажусь подписать твой законопроект, что будет? Бурдик поднял руки.
— Ты не оставляешь мне иного выхода. Я буду вынужден поставить вопрос о проблематичности подхода Президента Соединенных Штатов к вопросу об использовании федеральных средств. И тогда, поверь, разразится такой скандал, по сравнению с которым Уотергейт покажется тебе рождественским представлением, не более того.
— И ты сделаешь это?
— Мне придется.
Лицо Президента выражало в этот момент холодное убийственное спокойствие.
— Чтобы не тратить денег на парламентские слушания, я скажу тебе уже сейчас, что с Мета Секшн покончено. Но я хочу, чтобы ты знал, Джон, Мета Секшн сделала для страны столько, что лишь благодаря ее деятельности ты, я и все остальные могут спокойно спорить и ругаться друг с другом.
— Хочешь рассказать?
— Хочу.
…Час спустя совершенно потрясенный услышанным, сенатор Джон Бурдик пришел к себе в кабинет, вытащил папку с материалами по Мета Секшн и лист за листом отправил все бумаги в резательную машину.
Это было грандиозное зрелище — «Титаник», гордо возвышающийся над конструкциями сухого дока.
Работы начались. Сварщики пошли в атаку на забитые металлическим ломом трапы и проходы. Клепальщики своими грохочущими молотками убирали заплаты, поставленные под водой с помощью ветстила. Два мощных подъемных крана, высотой с хороший небоскреб каждый, раз за разом своими стальными клещами вырывали из корпуса «Титаника» все новые фрагменты.
Питт бросил прощальный взгляд на гимнастический зал и на верхнюю палубу. Подобно тому, как делали многие в последние секунды уходящего года, Питт стоял, мысленно воскрешая события, связанные с этим кораблем, а также происшедшие на борту лайнера. Горький пот аварийщиков, кровь и жертвы членов его славной команды, хрупкие надежды, помноженные на энтузиазм множества талантливых парней, — все это и привело к успеху. Теперь вся операция по спасению «Титаника» уже отошла в историю. Питт последний раз огляделся и отправился в грузовой отсек на седьмую палубу.
Там были уже все его коллеги. Их вид показался Питту несколько необычным, возможно, такое впечатление производили одинаковые серебряные шапки на голове каждого. Джен Сигрем, похудевший и дерганый, прогуливался туда-сюда. Мел Доннер, постоянно утирая пот с шеи и подбородка, искоса поглядывал на Сигрема. Минералог из Мета Секшн Херб Ласки разговаривал о чем-то с коллегой из аналитического отдела. Адмирал Сэндекер и адмирал Кемпер негромко беседовали в дальнем полутемном углу.
Питт осторожно обходил стойки переборок, перешагивал через обрывки верповального троса. Наконец он остановился за спиной одного из рабочих верфи, который нацеливался своей ацетиленовой горелкой на один из шарниров двери, ведущей в трюм корабля. «Ну, вот и до трюма добрались, — вскользь подумал Питт. — Через считанные минуты будет извлечен из чрева „Титаника“ тот самый груз, ради которого вообще затеяли все это предприятие…»
Неожиданно Питта охватила сильная нервная дрожь, словно температура воздуха резко понизилась втрое. Он вдруг испугался вскрытия трюма, и ему даже захотелось каким-нибудь образом отдалить этот финальный акт.
Словно для того, чтобы разделить беспокойство Питта все, кто находился поблизости, разом приумолкли и обступили Питта в напряженном ожидании.
Наконец работяга отпрянул от двери и отставил горелку в сторону.
— Ну как? — спросил Питт.
— Умели же делать в старину, — сказал рабочий. — И замок вместе с куском металла вырезал, и петли перерезал, а все равно не открывается.
— И что теперь?
— С «Доппелмана» опустим трос, и пускай кран поработает.
Целая бригада рабочих битый час прикрепляла трос к заклинившей двери. Трос был толстый, двухдюймовый, и с ним пришлось повозиться. Когда же все было готово, оператору на «Доппелмане» передали по радио команду. Мотор крана заработал, трос начал распрямляться. Никто не потрудился посторониться, хотя все понимали, что в случае разрыва трос перережет любого буквально пополам.
Все прислушивались к звуку работающего крана. Несколько секунд ничего не происходило. Трос натянулся и тихо, мелодично гудел, словно постанывал. Питт, презрев элементарную осторожность, приблизился на несколько шагов. По-прежнему ничего. Казалось, что дверь и стенка сделаны из единого куска металла.
По команде оператора кран ослабил натяжение, чтобы дать и тросу, и движку передышку. Затем трос вновь натянулся — на этот раз как струна, издав гнусавый звук. Людям на палубе казалось невероятным, что дверь может противостоять таким чудовищным нагрузкам. И тем не менее дверь не поддавалась. Вдруг послышалось тихое кряканье, створка двери чуть подалась вперед, казалось, на толщину волоса. По сторонам образовались две хорошо различимые трещины, дополненные двумя горизонталями сверху и снизу. Неожиданно послышался рваный металлический звук — и дверь вылетела, оставив аккуратный прямоугольный проем.
Из зияющей темноты не хлынула вода, как некоторые ожидали. За все время нахождения корабля в океанской бездне ни капли воды не проникло в эту часть корпуса.
Никто не двинулся с места. Ноги словно приросли к палубе, взгляды завороженно прикованы к черному проему. Из трюма донеслось зловоние с преобладающим запахом плесени.
Ласки первым нарушил молчание:
— Боже, это еще что такое?! Откуда тут этот запах?
— Дайте фонарь! — крикнул Питт, обращаясь к рабочим.
Ему протянули ручной флуоресцентный фонарик, Питт включил его и направил неяркий бледно-синий луч в проем.
Взгляду предстали десять деревянных ящиков, надежно увязанных кожаными ремнями. Увидели они еще и такое, от чего лица мужчин вмиг побледнели. То была мумия человека.
Он лежал на полу, в самом углу отсека. Глаза были плотно закрыты, глазницы ввалились внутрь. Кожа была темной, цвета просмоленной бумаги, которой некогда покрывали крыши складов. Высохшие мускулы легко угадывались под опавшей кожей. С головы до пят труп был покрыт плесенью. Борода и волосы на голове сохранились лучше всего. Возле тела оказалась разлита какая-то жидкость; именно она и придавала воздуху влажный оттенок. Казалось, что кто-то перед самым открытием двери умудрился плеснуть из ведра на стену отсека.
— Кто бы это ни был, а он и после стольких лет все еще мокрый, — сказал вполголоса Кемпер, чье застывшее с выражением ужаса лицо напоминало маску. — Как это влага тут сохранялась столько лет, ума не приложу!
— Всякий человек наполовину состоит из воды, — спокойным голосом сказал Питт, которому удалось справиться с первым волнением. — А недостаток воздуха привело к замедлению процесса испарения.
Не выдержав жуткой сцены, Доннер первым отвернулся. Борясь с рвотным рефлексом, он поглубже вдохнул и спросил:
— Кто бы это мог быть?
Питт приблизился к останкам и нагнулся.
— Мы это выясним. В качестве рабочей гипотезы рискну предположить, что перед нами Джошуа Хейз Брюстер.
— Брюстер?! — прошептал Сигрем, и его расширенные глаза сделались безумными от ужаса.
— Почему бы нет? — спросил Питт. — Кто еще знал о содержимом этого отсека?
Адмирал Кемпер в крайнем изумлении потряс головой.
— Только представьте себе, — с нескрываемым благоговением произнес он, — каково это — умирать в этом склепе, без света и воздуха, в тот самый момент, когда корабль неотвратимо опускается в океанскую пучину.
— Может, хватит расписывать-то?! — сказал Доннер. — Мне и так на ближайший месяц гарантированы еженощные кошмары.
— Да, все это поистине ужасно, — сказал Сэндекер, с трудом шевеля губами. — Ты знал о том, что тут произошло? — обратился он к Питту.
Питт утвердительно кивнул.
— Капитан Бигалоу мне рассказал.
Сэндекер изучающе посмотрел на Питта, однако более эту тему развивать не стал, а вместо этого обратился к одному из рабочих:
— Позвони в полицию, пускай приезжает следователь и заберет отсюда труп. Чтобы, все, как положено… Нужно будет вымыть тут все, вычистить.
Рабочим не пришлось повторять дважды. Они разом исчезли с грузовой палубы, словно их ветром сдуло.
Сигрем схватил Ласки за рукав:
— Ну, Херб, настал твой черед действовать… Нерешительно и медленно вошел Ласки в отсек, боязливо переступил через простертое тело, и потрудившись некоторое время, откинул крышку одного из ящиков с рудой. Затем он принес свои приборы и приступил к исследованию, занявшему, казалось, целую вечность. Не решаясь мешать работе минералога, все остальные нервно прохаживались по грузовой палубе, бросая нетерпеливые взгляды в сторону Ласки.
Наконец он поднял голову. Лицо выражало крайнюю степень ошеломленности.
— Труха, — сказал он.
— Как?! — Сигрем тотчас же подскочил к нему. — Повтори, что ты сказал?
— Труха. Ни единой крупицы бизания тут нет.
— Попробуй в другом ящике посмотреть, — распорядился Сигрем.
Ласки покорно кивнул и продолжал работу. Однако повторилась та же самая картина. Наконец были исследованы все десять ящиков.
Ласки выглядел так, словно его вот-вот постигнет апоплексический удар.
— Труха… самая обыкновенная труха… — бубнил он. — Обычные камни, какие можно набрать на любой обочине.
Ласки выдохся, замолчал, и тогда в грузовом отсеке «Титаника» воцарилась тяжелая тишина. Питт неотрывно рассматривал разбросанные камни, да и все остальные глаз не могли оторвать от грязноватой гальки. В эти минуты общего онемения сознание людей пыталось каким-то образом переварить невозможную, чудовищную мысль, что все, буквально все предпринятое — все усилия, жертвы, изнурительная работа, астрономические суммы денег, смерть Манка и Вудсона — в конце концов, что вся операция по спасению «Титаника» оказалась практически ненужной. Все они были жертвами фантасмагорического розыгрыша, осуществленного семьдесят шесть лет тому назад.
Первым нарушил тишину Сигрем. В приступе сумасшествия он лучезарно улыбнулся и зашелся в оглушительном хохоте, который еще более усиливали стены отсека. Внезапно он нагнулся, схватил увесистый булыжник с палубы и, размахнувшись, коротко и точно ударил в голову Ласки. На бледно-желтые доски ближайшего ящика брызнула яркая кровь.
Он все еще продолжал истерично хохотать, однако теперь ему требовалась новая жертва. Вцепившись в останки Джошуа Хейза Брюстера, Сигрем принялся колотить о палубу — до тех самых пор, пока голова не отделилась от шеи и не оказалась у Джена Сигрема в руках.
Сигрему почудилось, что мертвые губы Джошуа Хейза Брюстера тронула чуть различимая усмешка. Разум Сигрема окончательно помутился. Словно через время и расстояние Джошуа Хейз Брюстер сумел, как эстафету, передать безумие американскому физику, которому уже никогда не суждено было излечиться.
Шесть дней спустя. Мел Доннер вошел в ресторан отеля, где завтракал адмирал Сэндекер, он подошел и уселся на свободное место напротив.
— Слышали новость?
— Если новые неприятности, — Сэндекер прожевал омлет, проглотил, и лишь затем продолжил: — я бы предпочел, чтобы ты приберег их для себя.
— Устроили настоящую засаду возле дома, подкарауливали, когда я выйду, — он бросил на стол газету с фотографией. — Меня вызывают на заседание комитета Конгресса по расследованию.
Сэндекер подцепил вилкой очередной ломоть омлета, даже не взглянув на газетную страницу.
— Поздравляю.
— Вас ждет все то же самое, адмирал, не расстраивайтесь. И в кабинет заберутся, и бумаги перетрясут…
— Кто стоит за всем этим?
— Какой-то мерзейший сенатор от Вайоминга, хочет на всей этой истории сделать себе имя. — Доннер извлек платок и промокнул потный лоб. — Этот скот настаивает, чтобы для слушания был вызван Джен.
— Ну, это мы еще посмотрим… — угрожающе произнес Сэндекер, отставил тарелку и сам вместе со стулом отодвинулся от стола. — Как там дела у Сигрема?
— Поставили маниакально-депрессивный психоз, такое вот длинное название.
— Ас Ласки что?
— Сотрясение мозга. Наложили двадцать швов. Через неделю должны выписать. Сэндекер покачал головой.
— Не дай Бог, еще когда-нибудь увидеть подобное. — Он глотнул кофе. — Ладно. Ну, а какова же будет наша линия?
— Вчера вечером мне позвонил Президент из Белого дома. Он говорит, что следует рассказать все, как оно есть, без малейшей утайки. Он меньше всего заинтересован в том, чтобы плюс ко всему выпутываться из паутины лжи.
— Что с «Сицилианским проектом»?
— Приказал долго жить в ту самую минуту, когда мы открыли отсек «Титаника», где должен был быть бизаний, — сказал Доннер. — А у нас теперь нет другого выбора, кроме как без утайки выложить всю подноготную с начала до печального конца.
— А зачем стирать грязное белье на людях? Какой и кому от этого толк?!
— Издержки демократии, что вы хотите?! — обреченно сказал Доннер. — Всякое расследование такого рода должно быть гласным, даже если враждебные нам страны могут из расследования узнать какие-нибудь секреты — все равно.
Сэндекер потер ладонями лицо и тяжело вздохнул:
— Судя по всему, придется мне подыскивать новую работу.
— Не обязательно… Президент заверил меня, что будет подготовлено постановление, по которому вся ответственность за неудачу проекта несет он один.
Сэндекер отрицательно покачал головой.
— Не поможет… У меня есть несколько заклятых врагов в Конгрессе. Они спят и видят, когда я уйду из НУМА.
— До этого дело может и не дойти.
— За последние пятнадцать лет, иначе говоря, с тех пор, как сделался адмиралом, я вынужден был всякий раз оглядываться на политиков, замышляя ту или другую свою операцию. Поверь на слово, политика чрезвычайно грязное дело. После того, как всех, имеющих отношение к «Сицилианскому проекту», обольют помоями, мы в лучшем случае сможем рассчитывать на то, чтобы устроиться хоть куда-нибудь. О тепленьких местах и речи быть не может.
— Мне очень жаль, адмирал, что все закончилось таким образом.
— Взаимно. — Сэндекер допил кофе и промокнул салфеткой губы. — Слушай, Доннер, а ты, часом, не знаешь, кто поддерживает сенатора из Вайоминга? И кого он прочит в главные свидетели разбирательства?
— Думаю, все начнется с раскрутки операции по спасению «Титаника». Отсюда легко перейти к расследованию дел Мета Секшн, ну а там уже и Президент подпадает под удар. — Доннер сложил полученную утром повестку на заседание комитета Конгресса, положил ее в карман.
— Вероятнее всего, первым они вызовут Дирка Питта.
Сэндекер резко вскинул голову:
— Питта, говоришь?!
— Ну.
— Интересно, — мягко проговорил Сэндекер. — Очень интересно.
— А в чем, собственно…
Сэндекер аккуратно сложил салфетку, положил ее на стол.
— Ты, пожалуй, не знаешь, Доннер, да и знать не можешь, но, когда парни в белых халатах забирали Сигрема с палубы «Титаника», в тот самый момент Питт куда-то испарился.
Доннер прищурился.
— Но вы, наверное, знаете, где он. Или Джиордино? Или его друзья?
— А ты не думаешь, что мы пытались найти Питта? — Сэндекер вздохнул. — Он исчез. Пропал. Словно сквозь землю провалился.
— Но какой-то знак Питт наверняка должен был оставить.
— Он кое-что сказал, но это не имеет смысла.
— А именно.
— Сказал, что отправляется на поиски Соутби.
— Кто, к черту, такой Соутби?
— Разрази меня гром, если я знаю, — сказал Сэндекер.
— Понятия не имею.
Питт сидел за рулем взятого напрокат «ровер-седана». Он двигался по узкой блестевшей после дождя проселочной дороге. Близко одна к другой растущие березы, казалось, выстроились, чтобы атаковать движущуюся машину. Каждая вторая береза норовила шлепнуть автомобиль по крыше одной из ветвей.
Питт устал, смертельно устал. Он отправился в поездку, не вполне отчетливо себе представляя, что же он рассчитывает найти, если, конечно, вообще найдет хоть что-нибудь. Начал он поиски с того самого места, откуда начинали Джошуа Хейз Брюстер и его шахтеры, с доков Абердина в Шотландии. По их маршруту восьмидесятилетней давности он пересек затем Британские острова практически до самого Саутгемптона, где был построен «Титаник» и откуда корабль начал свой первый и последний в истории вояж.
Оторвав взгляд от ветрового стекла, по внешней стороне которого безостановочно двигались «дворники», Питт посмотрел на голубой дневник, лежавший на соседнем кресле. Страницы были заполнены фактами, цифрами, названиями различных мест, всевозможными подчеркиваниями, газетными вырезками, схемами — то есть всем тем, что удалось добыть за многие дни лихорадочных розысков.
Старые газеты практически ничего Питту не давали. Или, если быть более точным, почти ничего.
«НАЙДЕНЫ ТЕЛА ДВУХ АМЕРИКАНЦЕВ»
В выпуске от 7 апреля 1912 года газеты, выходившей в Глазго, у заголовка была помета, указывавшая, что нужную информацию следует искать, перелистав назад пятнадцать страниц. Конкретные детали были похоронены так же глубоко, как тела колорадов Джона Колдуэлла и Томаса Прайса на местном кладбище.
Питту посчастливилось найти их могилы возле маленькой церкви. Надгробья только и сообщали, что имена покойников и даты смерти. Сходным же образом обстояли дела с могилами Чарлза Уидни, Уолтера Шмидта, Уорнера О’Деминга. Каких-либо следов захоронения Элвина Кутлера Питту обнаружить не удалось.
И с Верноном Холлом были проблемы. Его могилу Питт также не нашел. Где обрел Вернон Холл свой последний приют? Пролил ли он кровь на аккуратных пастбищах и равнинах Хэмпшир-Даунз, или же смерть подкараулила его на какой-нибудь грязной окраине самого Саутгемптона?
Боковым зрением Питт увидел цифру на дорожном щите: двадцать километров до залива и порта.
Питт управлял автомобилем автоматически. Дорога завернула и сразу за поворотом пошла параллельно живописному, серебряному ручью Итчен, который известен на юге Англии своей форелью, но Дирк Питт этого красивейшего ручья даже не заметил. Вдали, за изумрудно-зелеными полями, обозначился какой-то небольшой город, и Питт решил там остановиться и наскоро позавтракать.
Откуда-то из глубины подсознания пришел тревожный сигнал. Не задумываясь, он сильно надавил педаль тормоза, но пережал, переусердствовал. Задние колеса заблокировало, и автомобиль, не снижая скорости, описал идеальный круг в триста шестьдесят градусов и застыл радиатором на юг, уткнувшись в придорожную канаву, полную грязи и мусора.
За считанные секунды до полной остановки «ровера» Питт успел открыть дверцу и выпрыгнуть из кабины. Ноги сразу завязли в грязи, однако ему удалось вытащить ступни из завязших ботинок, он пробежал по инерции несколько метров босиком.
Остановился только у придорожного указателя. Росшее рядом дерево ветвями закрывало большую часть букв.
Осторожно, как подкрадываются к птице, Питт отодвинул ветку, боясь, что в очередной раз придется оставить надежду. Вот вся табличка целиком оказалась освобожденной от листьев.
Перед Питтом была отгадка на задачку Джошуа Хейза Брюстера, а равно — и ключ к бизанию. Медленно, стирая с лица дождевые капли, глядя на указатель и еще не вполне веря своим глазам, Питт однако уже знал наверняка, что все усилия были отнюдь не напрасны.
Сидя на скамейке у фонтана перед Большим театром в скверике на площади Свердлова, Марганин читал газету. Уловив постороннее движение, он догадался, что кто-то сел рядом.
Тучный мужчина в мятом костюме откинулся на жесткую спинку и принялся жевать яблоко.
— Поздравляю с повышением по службе, капитан, — сказал он с набитым ртом.
— Надо подождать, чем все закончится, — не опуская газеты, ответил Марганин. — А что касается назначения, то адмирал Слоюк мог бы быть и щедрее.
— Как ваше положение… После того, как не стало Превлова?
— Как только капитан сбежал, я оказался наиболее подходящей кандидатурой на должность начальника аналитического отдела внешней разведки. Решение было очевидным.
— Не зря столько лет работали. Марганин перевернул газетную страницу.
— Не зря. Но это, будем надеяться, лишь начало. Главное еще впереди.
— Теперь вам надо быть предельно осторожным.
— Постараюсь, — сказал Марганин. — В глазах политического руководства случай с Превловым серьезно подорвал авторитет военно-морской разведки. Всех сотрудников трясут будь здоров как! Сколько еще воды утечет, прежде чем мне будут доверять так же, как доверяли Превлову.
— Постараемся сделать все возможное, чтобы максимально ускорить этот процесс. — Тучный мужчина с особенным смаком откусил большой кусок яблока. — Будете уходить, смешайтесь с толпой у входа в метро, во-он там, через дорогу. Один из наших людей, в прошлом профессиональный карманник вложит вам во внутренний карман конверт. Там вы найдете протокол встречи командующего военно-морским флотом США с командующими флотов.
— Серьезный материал, нечего сказать…
— Протоколы сфальсифицированы. На первый взгляд они покажутся чрезвычайно ценными, составлены таким образом, чтобы сбить с толку ваше начальство.
— Если я буду снабжать руководство фальшивками, положение мое не упрочится.
— Не торопитесь, — сказал тучный мужчина. — Завтра в это же самое время один из агентов КГБ получит точно такой же материал. КГБ не сможет усомниться в его подлинности. А поскольку получится так, что вы представите вашему начальству информацию на сутки раньше гэбэшников, в глазах адмирала Слоюка вы очень выиграете.
— Хитро придумано, — Марганин усмехнулся, глядя по-прежнему в газету. — Еще что-нибудь?
— Еще хочу с вами распрощаться.
— Распрощаться?!
— Именно. Достаточно долго работал с вами вместе. Слишком долго. Мы стали уязвимым звеном. Без меня вам будет спокойнее.
— А кто будет моим новым контактером?
— Вы по-прежнему живете в общежитии? — вопросом на вопрос предпочел ответить тучный мужчина.
— Да, по-прежнему. Я не собираюсь обзаводиться хорошей квартирой, чтобы по примеру капитана Превлова привлечь к себе повышенное внимание. Я буду жить, как и прежде жил, культивируя спартанский образ жизни и рассчитывая исключительно на свою официальную зарплату.
— Замечательно. На мое место уже назначен сотрудник. Им будет уборщик вашего общежития.
— Мне будет не хватать вас, дружище, — негромко сказал Марганин.
— Взаимно, старина.
Оба помолчали. Затем тучный мужчина вновь заговорил торопливым шепотом:
— С Богом, Гарри.
Когда Марганин сложил газету и положил ее рядом с собой на скамейку, рядом никого уже не было.
— Вон там, чуть правее, как раз и есть то самое место, — сказал пилот вертолета. — Я посажу машину на лужайку, через дорогу от церковного кладбища.
Сэндекер скосил глаза в окошко. Было серое неприветливое утро, и в низинах еще стоял туман. Зажатая с обеих сторон каменной кладкой дорожка пролегала меж деревенскими домами. Сэндекер невольно напрягся, когда вертолет вдруг стремительно сделал круг возле церковного шпиля.
Он глянул на сидевшего рядом Доннера, который смотрел прямо перед собой, на Сида Коплина, занимавшего кресло второго пилота. Коплина попросили помочь в этом последнем деле, которое финансировалось по линии Мета Секшн, поскольку его коллега Херб Ласки был еще слишком слаб для полетов.
Сердце Сэндекера чуть екнуло в ту минуту, когда вертолет коснулся земли. Еще минуту спустя пилот выключил мотор, винт перестал вращаться.
В наступившей тишине голос пилота показался слишком громким:
— Вот мы и на месте, сэр.
Сэндекер понимающе кивнул и вышел из кабины через боковую дверь. Поджидавший их Дирк Питт с протянутой для пожатия рукой пошел навстречу.
— Добро пожаловать в Соутби, адмирал, — с широкой улыбкой сказал он.
Сэндекер в свою очередь также улыбнулся, пожимая Питту руку, однако взгляд адмирала оставался сосредоточенным.
— В следующий раз, если надумаешь действовать без команды, я тебя уволю, заруби себе на носу.
Питт изобразил обиду на лице, но тотчас повернулся к Доннеру:
— Мел, приветствую тебя!
— Взаимно, взаимно, — ответил Доннер. — Скажи, ты ведь знаком с Сидом Коплином, нет?
— Мельком, — ухмыльнулся Питт. — Нас никто не представил друг другу.
Коплин сжал в своих руках протянутую ладонь Питта. В этом человеке Питт едва ли узнал бы того самого бедолагу, которого нашел умирающим в снегу на Новой Земле. Рукопожатие у Коплина оказалось сильным, взгляд проницательным.
— Самым сильным желанием было вот так пожать вам руку и сказать, что я перед вами в неоплатном долгу, вы спасли мне жизнь, — произнес Коплин сдавленным от волнения голосом.
— Рад, что у вас все в порядке, — только и нашелся Питт, от волнения опустив глаза.
При виде взволнованного Дирка Питта Сэндекер не знал, верить своим глазам или не верить. Адмирал даже вообразить не мог, что доживет до такого дня, когда увидит Питта взволнованным. Он взял Питта под руку и повел его в сторону церкви.
— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в своих поступках, — сказал он. — Англичане не очень-то благорасположены к провинциалам, которые приезжают на острова и роются в могилах, сам понимаешь…
— Знаешь, — вставил Доннер, — все бюрократические формальности были решены и разрешение на эксгумацию получено лишь после того, как Президент лично переговорил с английским премьером.
— Надеюсь, результат оправдает все эти хлопоты, — заметил Питт.
Перейдя через дорогу, они прошли в ворота из сварных металлических прутьев и оказались на сельском кладбище. Несколько минут они шли молча, прочитывая имена на изрядно пострадавших от времени и погоды надгробьях.
Сэндекер кивнул в сторону деревни.
— Как тебе удалось? Тут такая глушь, никаких дорог поблизости…
— Что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло, — ответил Питт. — Когда я начал анализировать маршрут колорадов от самого Абердина, я понятия не имел, как во все это может вписаться Соутби. Если помните, самая последняя запись в дневнике Брюстера была такая: «Как бы я желал вернуться в Соутби…» А по словам коммодора Бигалоу, прежде чем запереться в трюме «Титаника», Брюстер произнес: «Благодарю Господа моего за Соутби…» Вот. Ничего ровным счетом я не знал, мне лишь представлялось, что Соутби — название вполне английское, и значит, искать, решил я, нужно в Англии. И вот я изъездил всю округу Саутгемптона…
— От одной шахтерской могилы
— Да, это помогло, — признался Питт. — А так же и то, что в дневнике Брюстера были отмечены время и место того, кто, когда и где умер. Были указаны все, кроме Элвина Кутлера и Верноиа Холла. Где Кутлер, я так и не выяснил. А вот Холл лежит здесь, на этом самом кладбище.
— И ты нашел деревню по карте?
— Нет, деревушка такая маленькая, что ее нет даже в туристическом гиде «Мишлена». Я еду — и вдруг вижу рукописную старую надпись у обочины одной дороги. Вероятно, это какой-то фермер, торгующий молоком, сделал этот указатель, сообщающий, что деревня расположена в трех километрах на запад от проселочной дороги на Соутби. И вот тогда последние фрагменты мозаики, заняв свои места, начали складываться в картину.
Они в молчании направились в ту часть кладбища, где возле одной из могил уже стояли трое мужчин. Двое, судя по одежде, были местными фермерами, третий был констеблем. Питт представил всех друг другу, после чего Доннер с почтительной скорбью во взгляде протянул полицейскому разрешение на эксгумацию.
Все повернулись в сторону могилы. Надгробье представляло собой огромную каменную глыбу неправильной формы, поставленную в изголовье. Надпись гласила:
Ниже было сделано небольшое аккуратное изображение трехмачтового корабля.
— «Та самая руда, которую мы добывали в стужу на горном склоне, и за которую пришлось всем нам заплатить столь высокую цену, теперь находится наконец в безопасности, в трюме. Один только Вернон сумеет рассказать все перипетии нашей экспедиции. Через час я отправляюсь в Нью-Йорк на корабле „Белой звезды“…» — процитировал Питт фрагмент из дневника Джошуа Хейза Брюстера.
— Мы все подумали, что речь идет о трюме корабля, — таким голосом, словно только что очнулся, произнес Доннер. — А ведь тут трюм следует понимать иносказательно: могила.
— Невероятно… — прошептал Сэндекер. — Неужели вот сейчас откроют могилу, и мы найдем бизаний?!
— Узнаем буквально через пару минут, — сказал на это Питт. Сначала свалили надгробье, а затем начали рыть землю лопатами.
— Но какой был смысл зарывать бизаний именно здесь? — спросил Сэндекер. — Почему было Брюстеру не поехать в Саутгемптон и собственноручно не погрузить все это в «Титаник».
— Причин множество, — ответил Питт. Его голос прозвучал неестественно громко в тишине кладбища. — Он чувствовал себя загнанным, он смертельно устал, у него на глазах один за другим погибли все. друзья. Не исключено, что Брюстер даже умом тронулся — как это произошло с Сигремом, узнавшим о поражении в тот самый момент, когда он приготовился лишь к принятию поздравлений… Так же и Брюстер. В чужой стране без помощников и друзей. Смерть неотступно следовала за ним по пятам. Для него единственным шансом добраться до Соединенных Штатов и одновременно не потерять бизаний было спрятать бизаний понадежнее. Грустно это или не грустно, только безумие рождает гениев. Не исключено, что именно так получилось с Брюстером, хотя может, он действовал по своему болезненному наитию. Он полагал, и как выяснилось, ошибочно, что сам он ни за что не сумеет погрузить бизаний в трюм и при том остаться в живых. И вот Брюстер зарыл все ящики в могиле Вернона Холла, а в прежние ящики, где ранее находился бизаний, насыпал камней. Дневник, вероятно, оставил на хранение викарию здешней церкви с просьбой передать рано или поздно тетрадку в американское консульство в Саутгемптоне. Я могу себе представить, Брюстер находился в таком жутком состоянии, что уже буквально никому не мог верить, и его несчастный мозг придумал такую вот головоломку. Он, собственно, и викарию не верил. Во всяком случае, не вполне верил. Брюстер, однако, искренне полагал, что уж в военном-то отделе непременно сыщется умница, который сумеет расшифровать истинный смысл дневниковых записей.
— Но ведь он сел на «Титаник» совершенно спокойно, и никакие французы ему не помешали, не попытались остановить, — сказал Доннер.
— Думаю, французские агенты хотели его остановить, но поняли, что уже пахнет жареным. Возможно, британская полиция уже отслеживала серию убийств и наступала агентам на пятки.
— Думаете, французы, опасаясь чудовищного международного скандала, в самый последний момент спасовали? — спросил Коплин.
— Такова одна из версий, — ответил Питт. Сэндекер задумчиво посмотрел на Питта:
— А когда «Титаник» затонул, вместе с ним легли на дно и все проблемы.
— Справедливо, — автоматически поддакнул Питт. — И вот тут тысячи разных
— Зачем же тогда понадобилось Брюстеру запираться в трюме «Титаника»? — недоумевающе спросил Доннер. — Зная, что корабль обречен, понимая, что самоубийство бессмысленно… Почему ему было не попытаться спастись?!
— Ну, видишь ли, сильное чувство вины — это серьезное основание для ухода из жизни, — ответил Питт. — Брюстер в тот момент был явно вне себя от пережитого. Это все, что мы пока знаем. Когда он вдруг осознал, что идея с похищением бизания обернулась цепью смертей, причем восемь человек из погибших были друзьями Брюстера, — когда он осознал это, пришло раскаяние. Множество людей кончали с собой по значительно менее серьезным…
— Погоди, — перебил его Коплин. Он склонился над ящичком с реактивами. — Я сейчас исследую землю на радиоактивность.
Фермеры вылезли из могилы. Все столпились возле Коплина и с напряжением следили за его действиями. Сэндекер достал из кармана сигару, зажал ее зубами, но не зажег.
Воздух был холодный, но на лбу Доннера выступил пот. Никто не произносил ни слова. Выдыхаемый воздух превращался в пар, который тотчас же растворялся в мглистом утреннем воздухе.
Коплин изучал каменистую почву. Она даже цветом отличалась от той земли, которую лопатами вытащили фермеры из могилы. Наконец он поднялся, размял затекшие ноги. Протянул на руке несколько небольших камешков.
— Бизаний!
— Он… он здесь? — сдавленным шепотом спросил Доннер. — Он действительно здесь?
— Очень высокого качества, — подтвердил Коплин. На его напряженном лице вспыхнула внезапная улыбка. — Тут столько, что хватит не на один «Сицилианский проект».
— Слава тебе, Господи! — выдохнул Доннер, подошел и картинно плюхнулся на кучу свежевырытой земли — к изумлению англичан, которые, судя по всему, были шокированы такого рода поведением.
Коплин подошел к краю и заглянул в яму:
— Да, готов согласиться, безумие порождает гениев, — произнес он. — Брюстер наполнил могилу рудой. Всякий, не сведущий в минералогии, раскопал бы могилу, обнаружил бы в гробу кости и череп — и вынужден был бы удалиться ни с чем.
— Лучший способ спрятать бизаний, — согласился Доннер. — У всех под носом, а никто не найдет. Сэндекер подошел и молча пожал Питту руку.
— Спасибо тебе, — наконец сумел выговорить он.
Питт смог лишь признательно кивнуть в ответ. Он чувствовал сильнейшую усталость и безразличие. Ему хотелось найти какое-нибудь тихое местечко, укрыться там от всего мира и на некоторое время забыть обо всем на свете.
Питт сейчас сожалел о том, что «Титаник» вообще был построен и вышел из дока в море, в безжалостную стихию, которая превратила красивый гордый лайнер в кучу ржавого железа.
Сэндекер, казалось, прочитал желание Питта.
— Тебе непременно следует отдохнуть. Сделай, пожалуйста, так, чтобы недели две я не видел и не слышал бы тебя.
— Королевский с вашей стороны подарок, — Питт устало улыбнулся.
— А куда намерен отправиться на эти недели? — поинтересовался Сэндекер. — Я спрашиваю, потому как вдруг да опять произойдет что-нибудь экстраординарное и придется срочно связаться с тобой…
— Ну конечно… — Питт на секунду поразмыслил. — В местечке Тенемаут живет одна стюардесса со своим прадедушкой. Если что, свяжитесь с ней, она будет знать, где меня найти.
Сэндекер понимающе кивнул.
Коплин подошел и обхватил Питта за плечи.
— Очень надеюсь, что мы с вами еще увидимся.
— Конечно.
Доннер не поднимая глаз сказал:
— Ну вот, все и закончилось. Теперь закончилось.
— Да, — сказал Питт. — С этим — точно теперь все. Он почувствовал вдруг странный озноб, как будто его собственные слова оказались эхом, пришедшем сейчас из прошлого. Питт повернулся и направился к воротам кладбища.
Все стояли молча следили за тем, как фигура Питта, удаляясь, делалась все меньше. Вот наконец он завернул за куст и скрылся из глаз.
— Из тумана вышедший в туман да и возвратится, — сказал Коплин, вспомнивший сейчас о своей первой встрече с Питтом, на холодной Новой Земле, у горы Бедная.
Доннер странно посмотрел на него.
— Что ты имеешь в виду?
— Так… — Коплин неопределенно махнул рукой и пожал плечами. — Мысли вслух, не более того.
— Стоп машина!
В ответ на капитанскую команду мелодично звякнул телеграфный звонок, и поднимавшаяся из машинного отделения вибрация прекратилась. Пена возле носа крейсера британского флота «Троя» растворилась в массе воды. Корабль затих, если не считать звука работающего генератора.
В северной Атлантике была теплая ночь. Океан был зеркально спокойным. От горизонта до горизонта на бархатном небе сияли яркие звезды. Английский флаг на флагштоке висел бездвижно.
На палубе выстроилась вся команда, более двухсот матросов.
Тело, облаченное в морскую форму давно ушедшей эпохи, также по традиции обернутое в национальный флаг, было принесено на палубу и водружено у борта на специальный помост. Затем капитан четким голосом прочитал похоронную молитву. Как только были произнесены последние слова молитвы, капитан подал знак. Подставку с одного края приподняли, и тело матроса оказалось в объятиях мирового океана. Чистые отчетливые звуки сигнального рожка разнеслись далеко в ночи. Затем прозвучала команда, и все матросы тихо разошлись.
Несколько минут спустя «Троя» возобновила движение. Капитан сел за рабочий стол и сделал в вахтенном журнале запись:
Крейсер «Троя». Время 02.20, 10 августа 1988.
С.Ш. 41°46’, З.Д. 50°14’
Именно в это время лайнер «Белой звезды» «Титаник» пошел на дно. Согласно желанию быть похороненным вместе с коллегами, останки коммодора сэра Джона Л. Бигалоу были преданы воде.
Расписываясь внизу страницы, капитан обратил внимание, как отчетливо дрожит его рука. Этой записью подводился итог трагедии, потрясшей весь мир. Тот самый мир, который остался в прошлом.
Практически в то же самое время, в другой части земли, в одном из районов Тихого океана, под огромной толщей воды бесшумно двигалась похожая на гигантскую сигару субмарина. При виде подводки в разные стороны рассыпались стайки рыб.
Под гладкой обшивкой подводной лодки матросы готовили четыре баллистические ракеты к запуску. Цели ракет находились в шести тысячах миль к востоку.
Точно в 15.00 заработали двигатели первой из ракет и, подобно обезумевшему вулкану, превращая вокруг себя воду в подобие кипящего молока, ракета грозно одолела толщу воды и как из пращи выскочила в голубое небо над Тихим океаном. С периодом в тридцать секунд вслед за первой ракетой последовала вторая, затем третья и четвертая. Четыре огненных хвоста исчезли в небе, унося вместе с собой неисчислимые смерти и разрушения.
Через тридцать две минуты после запуска, двигаясь по заданным траекториям, ракеты вдруг превратились в огненные шары, взорвавшись как и были выпущены, одна за другой с промежутком в тридцать секунд. До цели оставалось не более девяноста миль. Ракетчики, инженеры, конструкторы ликовали. Это было первое в истории американского ракетостроения такого рода торжество, когда восторг был вызван взрывом точно нацеленных ракет.
«Сицилианский проект» оправдал себя и продемонстрировал свою беспрецедентную эффективность с первого же раза.
Перевод с английского
© К. Гусакова, перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
Падение на миг кажется чем-то совершенно иным – кратким, безумным проблеском свободы.
Но поверхность является слишком быстро, разбиваясь вдребезги о ее кожу пеленой стекла, вышибая из легких воздух. Или, может, это разбилась она сама. Она уже словно и не человек вовсе, не цельное существо, а летящие сквозь тьму фрагменты. Жжение в легких становится невыносимым; разум прекращает сопротивляться, уступая место боли.
Сквозь холод приходят странные мысли: здесь нет красоты.
Такая малость – и нежданное утешение.
Однако тело жаждет своего: прошу, умоляет оно. Тело начинает бороться, взгляд устремляется к скудному звездному свету вверху, уже такому далекому. Кто-то однажды сказал ей, что звезды – это лишь булавки, которые удерживают черное небо, дабы оно не рухнуло на мир и не удушило его. Краткое спокойствие сменяется паникой. Ее захватывает страшное, неудержимое желание – не жизнь взывает к ней, требуя попытаться еще раз, но любовь. Мы все заслуживаем второй шанс. Мысль возникает как будто не внутри, но вокруг нее, пусть течения утягивают все глубже, пусть холодный туман окутывает разум.
Поверхность остается совсем далеко, непостижимая, недосягаемая. Холод повсюду, он давит, умоляет его впустить.
Я дам тебе еще один шанс, будто бы шепчет вода. Я заставлю все уйти, только впусти.
Обещание. Волны уже не тянут вниз, они обволакивают объятиями, ожидая ответа.
Она все-таки открывает рот. Вода врывается внутрь, становясь ответом.
18 сентября 1916 г.
Ливерпуль,
Лечебница Морнингейт
пишу в надежде, что вы посодействуете в крайне деликатном вопросе.
Четыре года назад моя дражайшая дочь Энни неожиданно исчезла из нашего дома в деревушке Баллинтой. С тех самых пор мы с женой без устали ее разыскиваем. Мы наводим справки в больницах и оздоровительных учреждениях, ведь в последний раз видели нашу дочь не в себе от пережитого – и, быть может, в то время недооценили глубину ее скорби. Начали с заведений поблизости, в Белфасте, и Лисберне, и Бангоре, однако, когда обнаружить ее не удалось, мы постепенно расширили круг и в конце концов пересекли Ирландское море и добрались до Ливерпуля.
Мы написали в пятьдесят пять больниц. Когда удача нам так и не улыбнулась, появилась мысль включить в поиски и заведения вашего профиля. С самого детства наша Энни крайне подвержена чувствам, присущим всем представительницам ее пола. Сии чувства, однако, способны быть как благословением, так и проклятием: женщина без оных качеств станет воистину холодным и бессердечным существом, но нет ничего хорошего и в том, когда любовь обуревает безо всякой меры. Как отец, я временами невольно жалею о том, что не нашел способа усмирить сие качество моей дражайшей Энни.
И посему пишу вам, любезный сэр, вопрошая, нет ли среди пациенток вашего учреждения женщины, подходящей под описание моей Энни. Ей стукнуло уже двадцать два, в ней пять футов шесть дюймов роста. Застенчивая, тихая девушка, способная прожить неделю, не промолвив и словечка.
Молюсь, чтобы вы сумели покончить с кошмаром, во власти которого мы пребываем, и вернуть нам нашу Энни. Да, в двух словах: она сбежала из дома, где мы ее холили, но подозреваем, что дело исключительно в ее страхе перед осуждением. Прошу, сэр, знайте, мы занимаемся этим вопросом, не привлекая закон, дабы уберечь частную жизнь и достоинство Энни. Молю вас о молчании. Полагаю, при вашей работе вам доводится встречать изрядное количество женщин в сходной ситуации.
Энни – наша единственная дочь, и несмотря на ее наклонности, ее слабости, несмотря на что угодно, что она могла сотворить, мы горячо ее любим. Передайте ей, что братья еженощно молятся о ее возвращении, что комната остается нетронута с тех пор, как Энни ее оставила, в надежде, что мы вновь примем ее в объятия любящей семьи.
С уважением,
25 сентября 1916 г.
я получил ваше трогательное письмо касательно вашей дочери Энни в прошлую пятницу. Не могу не сочувствовать вашей беде, однако с сожалением должен сказать, что помочь не способен.
Закон о невменяемости 1890-го привел к множеству изменений в ограничениях правового характера, действующих для учреждений, подобных Морнингейту. Закон вынуждает ввести невиданные доселе меры, призванные, по моему мнению, скорее защитить заведение от ложных судебных претензий, нежели послужить на благо больных. Здесь, в Морнингейте, эти меры распространяются и на защиту частной жизни наших пациентов. Посему, при всем уважении, вынужден вам отказать. Речь, видите ли, идет о сохранности личного пространства больных, которые зачастую немало страдают от предрассудков общества в отношении тех, кто подвержен расстройству нервов и разума.
Прошу, не сочтите сей ответ ни подтверждением, ни опровержением присутствия вашей дочери в Морнингейте. Будучи управляющим сего учреждения, я обязан подчиняться закону.
Ваш покорный слуга,
Октябрь 1916 г.
Ливерпуль
Лечебница Морнингейт
Она не безумна.
Энни Хеббли втыкает иголку в грубую ткань серого цвета, нежного, подобно оперению голубей, что застревают в местных дымоходах, бьются там и кричат, и временами расшибаются насмерть в тщетной попытке высвободиться.
Она не безумна.
Взгляд Энни следует за иголкой, снующей то внутрь, то наружу вдоль края ткани. Внутрь и наружу. Внутрь и наружу. Острая, блестящая, идеальная.
Но в ней есть нечто, привлекающее безумие.
Энни начала понимать беспорядочные поступки сума-сшедших – приступы рыданий, бессвязное бормотание, не-истовые размахивания руками и ногами. За долгие дни, недели, годы в них появляется некий умиротворяющий ритм. Но нет, она не одна из них. Это ей предельно ясно.
Ясно как Господь и Дева Мария, как сказал бы папа.
Над шитьем трудится еще дюжина пациенток, отчего в комнате тепло, даже душно, несмотря на скудный огонек в камине. Труд якобы временно облегчает нервные расстройства, и посему столь многие обитатели получают работу, в особенности те, кто здесь скорее по причине собственной нищеты, нежели из-за некоего недуга как разума, так и тела. Большинство нуждающихся держат в работных домах, однако Энни обнаружила, что довольно многие умудряются пробраться в лечебницы, как только освобождается койка. Не говоря уже о падших женщинах.
Какие бы причины ни привели их в Морнингейт, большинство женщин здесь довольно кротки и покоряются воле медсестер. Однако есть некоторые, кого Энни по-настоящему боится.
Она съеживается во время работы, не желая даже мимолетно их касаться, не в силах избавиться от подозрения, что безумие способно передаваться от человека к человеку, как обычная зараза. Что оно зреет, словно споры плесени в забытой на солнце бутылке молока. Сначала незаметно, но вскоре прокисает и портится все молоко.
Энни сидит на жестком стульчике в швейной, держа на коленях свою работу на утро, но письмо, спрятанное в кармане, то и дело против воли всплывает в мыслях, словно тлеющий уголек, жжет сквозь льняное платье. Энни узнала почерк еще до того, как увидела имя на конверте. Она перечитала письмо с дюжину раз, не меньше. Под покровом ночи, когда никто не видит, она целует его, будто распятие.
Словно притянутая греховностью ее мыслей, у плеча возникает сестра милосердия. Энни задается вопросом, сколько же она уже стоит там и смотрит на нее. Эта сестричка новая. Она еще не знает Энни – вернее, знает, но плохо. Энни всегда оставляют на новеньких, которые пока не научились ее бояться.
– Энн, милая, тебя хотел бы увидеть доктор Давенпорт. Я отведу тебя в его кабинет.
Энни поднимается со стула. Ни одна из женщин не отрывает взгляда от шитья. Сестры никогда не поворачиваются к пациентам Морнингейта спиной, так что Энни волочит ноги по коридору, и присутствие сопровождающей подталкивает ее, будто раскаленная кочерга. Если бы Энни удалось улучить миг, она бы тут же избавилась от письма. Бросила бы за шторой, сунула бы под ковровую дорожку. Нельзя, чтобы его нашел доктор. Ей так стыдно даже подумать об этом, что мурашки бегут.
Но в Морнингейте Энни не бывает одна.
В пыльном отражении коридорных окон они кажутся парой призраков – Энни в сизой больничной пижаме и сестра в длинной кремовой юбке с передником и в головном покрывале. Мимо долгой череды запертых дверей, палат, где бормочут и воют больные.
О чем они кричат? Что их так терзает? Для некоторых это джин. Других сюда отправили мужья, отцы, даже братья, которым не нравится, как их женщины мыслят, что они не скрывают своих убеждений. Но настоящих безумцев Энни сторонится, не желая узнавать их судьбу. Там, несомненно, предостаточно несчастий, а в жизни Энни и без того хватает печали.
Само здание большое, путаное, его в несколько этапов перестроили из старого склада Ост-Индской компании, который закрылся в 1840-х. Во дворе, где женщины по утрам делают зарядку, на стенах красуются потеки пота и слюны, отпечатки ладоней, бурые пятна крови. К счастью, газовые лампы светят совсем тускло экономии ради и придают грязи приятный теплый оттенок.
Они проходят мимо мужского крыла; иногда из-за стены доносятся голоса, но сегодня там тихо. Мужчин и женщин держат раздельно, потому что среди последних есть те, кто страдает от особого нервного расстройства, от которого у них вскипает кровь. Такие женщины не выносят вида мужчины, сразу начинают трястись, срывать с себя одежду, прокусывать собственный язык и падать в конвульсиях.
Так говорят. Сама Энни еще ни разу не видела. Тут любят поговорить о пациентах, особенно о женщинах.
Но здесь Энни в безопасности от огромного мира. Мира мужчин. Вот что главное. Маленькие помещения, узкие каморки не слишком отличались от старого дома в Баллинтое с четырьмя крошечными комнатками и бушующим в каких-то двадцати шагах от двери Ирландским морем. Здесь, во дворе, воздух тоже пропах солью, но даже если вода и рядом, Энни ее не видит – не видела уже четыре года.
Это одновременно и утешение, и проклятие. Бывают дни, когда Энни просыпается от кошмаров, где черная вода хлещет в открытый рот, обращает легкие в холодный камень. Океан глубок и безжалостен. Сколько она себя помнит, семьи в Баллинтое теряют в море отцов и братьев, сестер и дочерей. На ее глазах воды Атлантического океана были завалены сотнями тел. Это больше, чем похоронено на всем кладбище Баллинтоя.
И все же есть другие дни, когда Энни просыпается – и у нее под ногтями штукатурка со стен, которые она скребла, отчаянно пытаясь выбраться наружу, вернуться к нему. Ее кровь бурлит в такт морскому прибою. Энни жаждет попасть к нему.
Они пересекают двор и входят в маленький вестибюль, ведущий к кабинетам докторов. Сестра знаком просит Энни отступить, а сама стучит и, получив команду войти, отпирает дверь в кабинет доктора Давенпорта. Тот поднимается из-за стола и указывает на стул.
Найджел Давенпорт молод. Энни он нравится; он, ей кажется, заботится о благополучии своих пациентов. Она однажды подслушала разговор медсестер, как трудно приходу заставить докторов оставаться в лечебнице. Такая работа их удручает – слишком уж мало больных поддаются лечению. Да и быть врачом общей практики куда выгоднее, вправлять кости да принимать роды. Доктор Давенпорт всегда к ней добр, пусть и официозен. Завидев Энни, он всякий раз вспоминает о том случае с голубем. У всех так. Как ее однажды нашли с мертвой птицей в руках, которую она качала, словно ребенка.
Энни знает, что это не ребенок. Просто голубь. Он рухнул из дымохода в очаг, взметнув опавшие перья. Грязная, покрытая сажей птица – и все же в своем роде красивая. Энни всего лишь хотела ее подержать. Подержать в руках что-то свое.
Давенпорт складывает на столе руки. Энни смотрит, как переплетаются его длинные пальцы. Гадает – сильны ли они? Вопрос приходит не первый раз.
– Слышал, вчера ты получила еще одно письмо.
Ее сердце трепещет в груди.
– Не в наших правилах чересчур вмешиваться в частную жизнь пациентов, Энни. Мы не читаем почту, которую получают пациенты, как поступают в других приютах. Мы здесь не такие.
Он ласково улыбается, но меж бровей залегла едва заметная морщинка, и Энни охватывает престраннейшее желание коснуться ее пальцем, разгладить. Она, конечно, не осмелится. Умышленные касания запрещены.
– Здесь нам показывают почту лишь по своей воле. Но ты ведь понимаешь, что эти письма могут нас обеспокоить, правда?
Голос Давенпорта мягок, он обнадеживает, почти физически ласкает в своей неподвижности. Наживка. Энни хранит молчание, словно заговорить – все равно что дотронуться в ответ. Может, если она не ответит, доктор перестанет давить. Может, если сидеть достаточно тихо, она просто исчезнет. Энни постоянно играла в эту игру на необъятных полях и скалах Баллинтоя. Воспоминание возвращается, поразительно ясное: игра в исчезание. Как правило, у нее получалось. Энни могла целыми днями бродить по лугам за домом, придумывая истории, так, что ее даже никто не видел, никто с ней не заговаривал. Как призрак во плоти.
Доктор вытягивает шею из высокого воротника. Шея у него сильная, крепкая. Как и руки. Он с легкостью сумеет совладать с Энни. В этом, наверное, и вся суть этой силы.
– Быть может, ты хочешь показать мне письмо, Энни? Для своего же спокойствия? Нехорошо хранить секреты… они тяготят, гнетут.
Она вздрагивает. Она жаждет поделиться и сгорает от страстного желания все скрыть.
– Оно от подруги.
– Подруги, которая работала с тобой на борту пассажирского судна? – Давенпорт замолкает на миг. – Вайолет, верно?
Энни охватывает паника.
– Теперь она работает на другом корабле. Говорит, им остро необходима помощь, и спрашивает, вернусь ли я на службу.
Вот. Тайное стало явным.
Давенпорт изучает ее взглядом темных глаз. Энни не способна сопротивляться, его ожидание давит. Она совсем не умеет говорить «нет»; все, чего ей всю жизнь хочется, – это угождать людям: отцу, матери. Всем. Быть хорошей.
Какой она когда-то была.
«Моя милая Энни, Господь благоволит хорошим девочкам», – говорил папа.
Она лезет в карман и отдает доктору письмо. Смотреть, как он читает, невыносимо, словно обнажилось не послание, а ее собственное тело.
Затем доктор поднимает взгляд, и его губы медленно растягиваются в улыбке.
– Понимаешь, Энни?
Она сцепляет руки, лежащие на коленях.
– Понимаю что?
Она знает, что он скажет дальше.
– Ты ведь понимаешь, что не больна, как остальные, правда? – Давенпорт произносит слова ласково, словно пытается не задеть ее чувства. Словно она этого не знает. – Мы сомневались, насколько этично тебя тут держать, но не спешили выписывать, потому что… ну, откровенно говоря, мы не знали, как с тобой поступить.
Когда Энни поместили в лечебницу Морнингейт, она ничего не помнила о своем прошлом. Она проснулась на узкой постели, руки и ноги были покрыты синяками, не говоря уже о жуткой ноющей ране на голове. Энни обнаружил констебль за питейным заведением. Проституткой она не выглядела – одета была отнюдь не для сего занятия, и от нее не несло джином.
Однако никто не знал, кто она такая. В то время Энни сама едва себя знала. Она даже не могла назвать свое имя. Врачу не оставалось ничего, кроме как подписать постановление о помещении ее в психиатрическую лечебницу.
Память со временем начала возвращаться. Впрочем, не вся; когда Энни пытается вспомнить определенные вещи, не выходит ничего путного, лишь туман. Ночь, когда затонул огромный корабль, разумеется, врезалась в память с кристальной безупречностью глыбы льда. А вот то, что было до, кажется нереальным. Она вспоминает двух мужчин, каждого по отдельности, хотя иногда ей кажется, будто они слились в ее разуме в одного – или во всех мужчин в мире. А до того – обрывки зеленых полей и бесконечных проповедей, распевных молитв и воющего северного ветра. Мира, слишком огромного, чтобы его постичь.
На протяжении четырех лет единственным ее спутником становится ужасное, пронзительное одиночество.
Разумеется, лучше оставаться здесь, в безопасности, а мир с его тайнами, войнами, лживыми обещаниями пусть остается снаружи, за широкими кирпичными стенами.
Доктор Давенпорт смотрит на нее со все той же задумчивой улыбкой.
– Тебе не кажется, Энни?
– Не кажется что?
– Было бы неправильно держать тебя здесь, пока идет война. Занимать койку, которую можно отдать тому, кто действительно болен. Солдаты страдают от контузии. Аллея Эвертон кишит несчастными сломленными душами, которых терзают пришедшие за ними с полей боя демоны.
Темный, очень спокойный взгляд устремляется в глаза Энни, задерживается.
– Ты должна отправить письмо в «Уайт Стар» с просьбой восстановить тебя на прежней работе, как предлагает подруга. В сложившихся обстоятельствах так будет правильно.
Энни ошеломлена – не суждениями доктора, но стремительностью происходящего. Ей трудно поспевать за его словами. В груди медленно растекается ужас.
– Ты в порядке, моя дорогая. Просто испугана. Само собой. Но ты будешь в полном порядке, как только увидишься с подругой и снова начнешь трудиться. В самом деле, уже пора, тебе не кажется?
Энни упрямо не может избавиться от ощущения, что ее отвергли, практически вытолкали за порог. На протяжении четырех лет ей удавалось вести себя так, чтобы оставаться здесь. Она хранила свои тайны. Старалась нигде не вмешиваться, не сделать ничего плохого.
Энни была такой хорошей девочкой.
А теперь ее жизнь, ее дом и единственную безопасную гавань отнимают, вновь вынуждая отправляться в неизвестность.
Но пути назад уже нет. Энни знает, что не может ему отказать, не способна отказать ничему, что говорит доктор. Не когда он так добр.
Давенпорт складывает письмо, протягивает его Энни. Ее взгляд задерживается на его сильных руках. Пальцы мимолетно касаются его пальцев. Запретный плод.
– С радостью подпишу бумаги, – говорит ее доктор. – Поздравляю, мисс Хеббли, с возвращением в мир.
3 октября 1916 г.
надеюсь, письмо тебя найдет. Да, я снова тебе пишу, хоть и не получала ответа с тех пор, как ты отправила весточку через главное управление «Уайт Стар Лайн». Ты понимаешь, почему я продолжаю писать. Молюсь, чтобы твое состояние не ухудшилось. Было горько читать о твоем нынешнем положении – впрочем, по твоему письму мне не показалось, что ты нездорова. Простишь ли, что я потеряла твой след после той Жуткой Ночи? Я не знала, жива ты или мертва.
К слову о вопросе, который все еще, вероятно, тебя гнетет: я больше не получала известий о судьбе той девочки. Весь тот холодный, ненастный вечер, ожидая в спасательной шлюпке и умоляя Господа нас пощадить, я крепко прижимала ее к груди. Но затем, когда нас спасла «Карпатия», как я упоминала в прошлом письме, меня вынудили отдать ее команде, и я думаю, что ее, по всей видимости, оставили в сиротском приюте. Ты должна понять, что мы, возможно, потеряли ее навеки.
Мне очень жаль, Энни.
Позволь теперь уделить внимание тебе, дорогая подруга. Мне горько думать, как ты чахнешь в застенках лечебницы. Какая бы меланхолия ни терзала тебя с той роковой ночи, ты должна ее преодолеть. Я знаю, ты можешь. Я помню девушку, ставшую моей соседкой на том обреченном корабле. Никогда не забуду, как увидела тебя в последний раз – как ты спрыгнула в эти темные, ледяные воды. Мы думали, ты лишилась рассудка, утратила разум от потрясения. Однако лишь ты заметила, что ребенок упал в воду. Лишь ты понимала, что нельзя тратить ни мгновения. Энни Хеббли – самая смелая девушка, которую я только встречала, подумала я той ночью.
Поэтому я и знаю, что ты выживешь и в нынешних обстоятельствах, Энни. Ты сильнее, чем считаешь.
Я уже не стюардесса, а сестра милосердия – военные нужды. Корабль, на котором я сейчас служу, – близнец того прелестника, который мы обе так хорошо знали. Однако представь, если можешь, что все его пышное убранство преобразилось, как Золушка, вернувшись к жизни судомойки! «Британник» волей Его Величества превратили в госпитальное судно. Никаких больше хрустальных канделябров и бархатных обоев у парадной лестницы. Теперь все замазано побелкой, затянуто брезентом и пахнет антисептиком, вездесущим антисептиком. Танцевальный зал стал чередой операционных, в кладовых теперь хранятся запасы хирургического оборудования. Палаты способны вместить тысячи пациентов. Сестры и команда поселились в каютах первого класса, где мы с тобой когда-то заправляли постели и хлопотали над пассажирами.
Энни, «Британник» до сих пор отчаянно нуждается в сестрах милосердия. Снова умоляю тебя обдумать возвращение к морской карьере и поработать со мной бок о бок. Не стану лгать: мы видим до невыносимого кошмарные ранения. В газетах пишут правду: это воистину война, что положит конец всем войнам, ведь нам уже никогда не превзойти ее ужасов. Ты нужна мальчишкам, Энни, – поднять дух, напомнить, что ждет их дома. Ты станешь для них лучшим в мире лекарством.
И, если честно, ты будешь лучшим в мире лекарством для меня. Я страшно по тебе скучаю, Энни. Мало кто поймет, что мы пережили. Мало кому можно признаться, что кошмар все еще преследует меня по ночам, что я вижу его каждый месяц, каждую неделю и что иногда кричу от страха. Мало кто способен понять, почему я по-прежнему зарабатываю на жизнь морем, почему к нему привязана, когда оно явило мне, на какие ужасы способно.
Ты, я уверена, поймешь. Удивлюсь, если ты не страдаешь от тех же горестей и страхов, потому как сама привязана к морю. Я всегда в тебе это чуяла.
Напиши, Энни, и скажи, что присоединишься ко мне на «Британнике». Я уже подала в лондонское управление рекомендательное письмо на твое имя. Мы отбываем из Саутгемптона двенадцатого ноября. Молюсь, чтобы увидеть тебя до отплытия.
С нежной любовью,
11 ноября 1916 г.
Саутгемптон, Англия
ГСЕВ[104]«Британник»
Чарли Эппинг – человек, что уважает талантливое ведение войны так, как иные уважают отменно сделанные часы.
Люди столь часто не понимают, что есть война, считают ее беспорядочной, хаотичной. Однако это невероятно хитроумная, постоянно движущаяся система шифрованных сообщений и сведений, статистики, приказов, тел, снабжения, чисел, логистики. Тот, кто способен в совершенстве постигнуть эти закономерности, способен спасти бесчисленные жизни. А что в этом мире может быть лучшим занятием?
Чарли глубоко затягивается сигаретой. Небо над Саутгемптоном дивно голубое, стоит свежий, бодрящий осенний день – из тех, когда хочется радоваться тому, что ты жив, хотя с наступлением ночи в открытом море станет холодно и мороз будет пробирать до костей.
Чарли подается вперед, упираясь одной ногой в перила, чтобы посмотреть на деятельность внизу. Он на шлюпочной палубе, неподалеку от своего поста в радиорубке. С насеста в пяти сотнях футов над пеной бьющих о сваи волн ему как на ладони открывается вид на все действо, на людей на других палубах и пирс внизу. Словно колония муравьев: черные точки, снующие туда-сюда, чтобы подготовить огромный корабль к завтрашнему отплытию.
У Чарли и самого миллион дел – и у Тоби Салливана, второго радиста: нужно удостовериться, что беспроволочный телеграф Маркони работает как положено. Беспроволочная связь – новинка. Как большинство радистов Маркони, Эппинг вызвался на обучение добровольно, как только вступил в армию. Ему нравится возможность освоить профессию; Чарли считает, что будущее за беспроволочной связью.
У радистов день на день не приходится – бывают загруженные, бывают не очень. В море можно поймать сигнал, только если в пределах видимости другой корабль или неподалеку радиостанция. Технология ненадежная, капризная. На передачу сигнала влияют погода, время суток. Нужно запоминать коды, числа, которые обозначают служебные команды. А еще есть азбука Морзе. Эппинг знает ее так хорошо, что ловит себя на том, как мысленно переводит слова в точки-тире даже во время разговора, и клянется, что слышит постукивание ключа сквозь сон.
Чарли бросает окурок за перила, провожает его взглядом – летящий росчерк на фоне одинаковых белых барашков. Затем проверяет карманные часы: утренняя корреспонденция уже должна быть доставлена. Приказы и разведсводка от Южного командования в лагере Тидворт прибывают два раза в день, и обязанность их разобрать ложится на плечи радистов. Дел станет меньше, когда корабль выйдет в море, но пока что им с Салливаном приходилось изо всех сил поспевать.
«Британник» переделали из величественного океанского лайнера – самого роскошного из когда-либо созданных. Ну, или так рассказывают. В отличие от изначально изготовленных по военному заказу судов на нем не трапы, а настоящие лестницы. Коридоры широкие. Полным-полно иллюминаторов. На этом корабле не чувствуешь себя будто в клетке, как бывает на линкоре или крейсере. За последние несколько лет Эппинг настолько привык к тесноте, что огромное пространство на борту «Британника» иногда вызывает у него ощущение, словно он не знает, куда деть собственные руки.
У этого корабля есть весьма печально известный брат. Командование изначально говорило о крушении «Титаника» открыто; они собрали весь экипаж и рассказали о всех улучшениях «Британника» вследствие трагедии. Удвоили борт, выстроили водонепроницаемые переборки до самого верха. Этот корабль куда безопаснее
Эппинг и не из тех, кто беспокоится. Как тут беспокоиться, когда у тебя плавучий бальный зал, переделанный в палату для раненых и умирающих: разорванных на куски, словно тряпичные куклы, лишенных рук и ног, с искромсанными шрапнелью лицами, уничтоженными фосгеном легкими. Врачи говорят, эта война куда более жестока – во-оружение нынче гораздо смертоноснее.
Забрав почтовую сумку с крючка на пирсе, Эппинг возвращается в радиорубку, где Тоби Салливан указывает ему на стопку бумаг у телеграфа.
– Мы забыли отправить в Тидворт обновленный список экипажа. Займешься?
Чарли не против; он в три раза быстрее управляется с ключом, чем Тоби, который еще не запомнил морзянку целиком и застревает на буквах – и не только на редко используемых, вроде Q, X и Z, но и на более частых J и V. Усевшись перед судовым журналом, Чарли находит имена всех, кто присоединился недавно и не попал в предыдущий доклад, делает рядом с каждым карандашную пометку. Вместе с именем члена экипажа необходимо отправить еще и сведения: последняя занимаемая должность, возраст, место постоянного проживания, родственники.
Затем Чарли настукивает вступительную часть: «ГСЕВ Британник Южному командованию, лагерь Тидворт…
Чарли скользит пальцем по журналу, находит первую запись.
«Эдгар Доннингтон. Аксбридж-Шоринг, 34 года, Икенхем, миссис Агнес Доннингтон (супруга)».
Затем следующую.
«Энн Хеббли. «Титаник»…»
Он прерывается. Выжившая. Чарли берет на заметку – нужно разведать больше. Девчонка наверняка либо двужильная, либо невероятно везучая, раз выбралась оттуда… либо и то и другое. Остается только воображать, какие истории она, должно быть, может поведать.
Чарли продолжает выстукивать сведения о ней: «Возраст: 22 года, Ливерпуль». И касательно родственников он быстро выдает
12 ноября 1916 г.
Саутгемптон, Англия
ГСЕВ «Британник»
Стоя вот так на пристани, щурясь против яркого утреннего солнца, Энни легко представить мир без прошлого, с одним лишь будущим. Перед ней вздымается величественный «Британник», а позади него простирается открытое море.
Теперь, оказавшись здесь, Энни ощущает прилив решимости и острой необходимости действовать. Она правильно сделала, что приехала.
Все путешествие из Морнингейта Энни чувствовала себя изможденной, беззащитной, изнуренной тем, что вокруг повсюду люди. Водители и владельцы гостиниц, и полицейские, и чистильщики обуви, и уличные торговцы. Доктор Давенпорт распорядился, чтобы перед дорогой сестры пару раз сводили ее в город, помогли приспособиться к толпам и шуму. Но с тех пор жизнь превратилась в мощный ревущий прибой, который в нее врезался: поезд в Лондон, затем станция Ватерлоо и пересадка на другой поезд в Саутгемптон, к великому порту. Сперва все казалось почти невыносимым, и Энни приходилось сидеть в поезде с закрытыми глазами, прижимая к груди маленькую сумочку на ремешке, потому что она боялась ее потерять – боялась потерять себя саму. Страх был цепным псом, пугающим, жестким, всегда опасно близким, когда натягивал поводок, обнажая клыки.
Когда Энни добралась до Лондона и покончила с первым этапом путешествия, она уже привыкла к постоянному движению под собой и давлению стольких тел. Привыкла, что ее вновь окружают чужие голоса, запахи, взгляды, пусть они и по-прежнему казались ей пленкой паутины на коже.
Пусть даже, куда бы она ни смотрела, Энни ожидала увидеть среди толпы знакомое лицо, будто бы замечала Марка – волну темных волос, красивые черты, понимающий взгляд.
Пусть даже всякий раз, когда это был не он, а лишь незнакомец, в груди вновь вспыхивала старая боль.
В Морнингейте Энни тоже частенько думала, что видела его среди пациентов или как он прогуливается по улочке за стенами лечебницы. Но теперь Энни знает, что это всего лишь разум играет с ней злую шутку. Марк погиб четыре года назад в ледяных черных водах Северной Атлантики.
В Саутгемптоне ее вновь захлестывает суета вокруг. В какой-то мере Энни помнит это ощущение еще с первого раза, когда она только начала работать на «Титанике». Тогда Энни оказалась в полнейшем смятении: дитя, если не по возрасту, то по своему нраву, сбежавшее из Баллинтоя. Тогда ее как будто вела незримая рука – ангел-хранитель? Она нутром чуяла, на какой поезд сесть, какая улица приведет к штабу «Уайт Стар Лайн». Потерянной на вид девушке предлагали помощь незнакомые мужчины, и этот ангел-хранитель подсказывал, кто направит на верный путь, а кто попытается увести в глухую аллею.
Не доверие и не интуиция – в их отсутствие ее направляло нечто иное.
Человек в штабе «Уайт Стар Лайн» тоже хороший – у таких взгляд не осуждает, руки не касаются дольше необходимого. Он провожает Энни к судну, настояв, что должен понести ее сумку, отчего Энни слегка колет стыд – сумка-то слишком легкая. В ней всего-то несколько личных предметов: выданная в Морнингейте расческа, несколько заколок и вещиц, доставшихся от обитателей лечебницы в обмен на услуги, и, конечно, брошь, куда более ценная, нежели остальное, – та, за которую Энни цепляется еще со времен «Титаника».
Служащий, несомненно, думает, что она девушка совсем бедная, раз взяла так мало с собой. Энни не может объяснить, что у нее ничего и нет, кроме серой льняной пижамы Морнингейта, что платье, шляпку и туфли ей выбрали из кучи старой одежды, которую пожертвовали лечебнице, что деньги на билеты и еду ей выдал доктор Давенпорт из собственного кармана. Теперь она играет в другую игру в исчезание – влезть в одежду, предназначенную иной женщине, иного телосложения, иного времени. Передвигаться среди всех этих людей, будто Энни одна из них, даже зная глубоко внутри, что это не так. Что она как-то отдельно. Что она по-прежнему одинока.
Пробираясь через доки, Энни возвращается в свой первый день на «Титанике». Толпы, хаос. Повсюду тела, все будто направляются в разные стороны. Переулки забиты фургонами, которые, в свою очередь, завалены корабельным грузом и багажом. Экипажи для богатых пассажиров ползут в толпе – извозчики надрываются, силясь перекричать шум, лошади нервно фыркают. Энни приподнимает юбку, чтобы не смотреть под ноги и не сводить глаз с мужчины из «Уайт Стар Лайн», который то и дело исчезает из виду.
– А вот и он, – произносит мужчина, когда они подходят к причалу, и протягивает ей листок бумаги. – Передайте старшему помощнику.
Мужчина опускает сумку у ног Энни. Потом уходит.
Энни прижимает шляпу ладонью и, задрав голову, смотрит вверх, вверх, вверх, на четыре огромных трубы корабля, похожих на башни замка. «Британник» как две капли воды похож на брата, «Титаник», если не считать покраски, отличающей госпитальное судно. При воспоминании о том, первом, корабле по телу Энни, с головы до ног, пробегают знакомые мурашки. Плавучий дворец во всех смыслах: парадная лестница, прекрасно обставленные столовые, шикарные каюты. Энни, конечно, ярче всего помнит пассажиров первого класса в двенадцати каютах, которые обслуживала в качестве стюардессы. Они были богаты, некоторые – знамениты. Особенно Энни запомнились американцы с их своеобразным акцентом и забавными манерами. Столь прямолинейные, напористые, вольные. Но затем Энни вспоминает, что многие уже мертвы, и одергивает себя.
Нет. Сейчас не время для скорби. Энни знает, что произойдет, если слишком долго оглядываться, знает, как черные волны вновь сомкнутся над головой и она утонет. Как горя, и потерь, и ужаса станет невыносимо много.
Сейчас Энни нужно не потерять головы, найти первого помощника и заняться делами. У нее, в конце концов, еще есть цель.
Где-то – где-то там – дитя. Ребенок Марка.
Энни поднимается по трапу. Там все без исключения в униформе, причем серьезной, это не ливрея «Уайт Стар Лайн», к которой она привыкла. Мужчины одеты в тускло-оливковую шерсть, сестры – в длинных синих юбках, с накидками на плечах, чтобы не замерзнуть, лица обрамлены платками. Все заняты, все сосредоточены на поручениях. На Энни никто не обращает внимания.
Внутри все совсем иначе. Ей трудно представить, что этот корабль когда-то был как «Титаник», так сильно он изменился – как женщина после родов, измученная, бледная, опустошенная.
Внутри – как в любой больнице. Если не стоять рядом с иллюминатором или дверью, даже не поймешь, что ты на корабле. Все, что делало «Титаник» сверкающим и величественным, было отнято. Нет ни шезлонгов, ни карточных столов, ни хрустальных люстр, ни плетеных кресел. Кругом лишь антисептики и униформа. Ряды коек для пациентов, шкафы, заполненные бинтами и лекарствами. И везде суета. Сестры милосердия следят, как мужчин грузят на носилки. Санитары уходят с полными носилками к каретам «Скорой помощи», что дожидаются внизу на причале, затем возвращаются с пустыми для следующей партии. Некоторые пациенты добираются на своих двоих – руки на перевязи, головы замотаны, обычно в сопровождении сестры или санитара. Столько же суматохи, что и в день посадки на «Титаник». Энни помнит, какую давку устроили люди на трапе, и невольно делает глубокий вдох. Столько людей… ее как будто захлестнула гигантская волна. Захлестнула и утянула вниз.
Но это все не гости, а только выжившие, и у каждого в бинтах спрятана история – раны, боли, видения со шрапнелью, взрывами и ужасами, которые Энни не способна и вообразить. Это полумертвые.
И суетящийся персонал прибыл сюда, чтобы о них заботиться, либо вернуть их в наш мир, либо проводить в другой. Путешествие совсем иного рода.
Впереди двое мужчин совещаются с еще одним, серьезным на вид, в накрахмаленной униформе – видимо, офицер. Энни приближается, протягивает бумагу.
– Прошу прощения, я надеялась найти первого помощника, не подскажете? Мне велели доложить ему о своем прибытии.
Трио прерывается и смотрит на нее. Высокий оглядывает Энни с головы до ног неодобрительным взглядом школьного учителя, затем выхватывает листок и быстро читает.
– Здесь говорится, что вы новая штатная сестра милосердия, так? Мисс Хеббли? Явились на службу?
– Да, верно.
– За вас отвечает старшая сестра. Эппинг, – передает он лист спутнику, худощавому парню с волосами цвета соломы, – отведи мисс Хеббли к сестре Меррик, хорошо? Нельзя же ей блуждать по палубам, правда?
Она, словно в тумане, следует за Эппингом, а тот, взяв ее сумку, ведет Энни по переходам, знакомым и незнакомым одновременно. Он легко лавирует в потоке людей, постоянно оглядываясь через плечо на подопечную, и на его лице играет кривая улыбка, будто солнечный свет на воде.
– Мы прибыли всего несколько дней назад, поэтому все бурлит. Надо выписать более тысячи пациентов. Скоро снова в путь.
– Вы санитар?
– Не. Я из радистов, – он протягивает руку. – Чарли Эппинг.
Его рука не большая, но и не маленькая. Рукопожатие теплое, но формальное. Движения отточенные.
– Энни Хеббли, – представляется она, и ее голос мягок под напором прикосновения. – Могу я открыть вам тайну, мистер Эппинг? Я ничего не знаю о сестринском деле.
Энни не понимает, почему об этом заговорила, но он светло улыбается, и это дарит ей ощущение безопасности. Или не безопасности, но хотя бы не невидимости.
И это, в конце концов, не совсем так. Энни последние четыре года наблюдала за сестрами милосердия и знает, что они говорят и делают. Она чувствует, что может им подражать. Ей часто кажется, что так она и потратила свою жизнь – подражая чему-то.
Она не уверена, на какой ответ надеялась, но Чарли просто пожимает плечами.
– Научат. Приставят старшую сестру, она введет в курс. Втянетесь в мгновение ока.
К этому времени он уже подвел Энни к парадной лестнице, которую, как она рада видеть, не сняли и не заменили чем-то более сдержанным. Энни кажется забавным, что уже нет красивых бархатных обоев, под ногами не пружинят мягкие ковры и мимо проносятся не дамы в дорогих шелках и мужчины в вечерних костюмах, но солдаты с сестрами милосердия, а все равно – знакомо.
– Я помню это, – произносит Энни, касаясь резных перил.
Чарли бросает на нее скептический взгляд.
– Бывали здесь? В записях ничего не сказано.
Ее щеки заливает румянец.
– Не на этом корабле, на «Титанике». Полагаю, теперь вы сочтете меня очень невезучим человеком.
– Ничуть! Теперь я вспомнил запись журнала. Вы должны знать мисс Вайолет Джессоп…
– Она и уговорила меня приехать. Мы были хорошими подругами.
Эппинг широко улыбается.
– Она мне как старшая сестра. Позвольте представить вас сестре Меррик, а затем поищем Вайолет.
Есть нечто в его щедрости, доброте, отчего Энни чувствует себя подавленно и грустно. Он жизнерадостен, он из другого мира, который куда более прост для него, чем ее мир для нее. Его пальцы скользят по краям сигареты, которую он вертит в руке, и все, о чем Энни может думать, – это легкость. Энни еще никогда ее не чувствовала. Она больше похожа на саму сигарету, прошедшую путь от руки ко рту и к земле, высосанную досуха и забытую.
Или она – дым, летящий в воздух, исчезающий, как только губы вновь смыкаются.
Как только они находят сестру Меррик, становится ясно, что посмаковать воссоединение с Вайолет не выйдет – по крайней мере, пока. Женщина глядит на Энни сверху вниз, вздернув длинный нос.
– Благодарю, Эппинг, что привели ее ко мне, но на этом все. Уверена, вы нужны в другом месте.
Она явно не хочет, чтобы он задерживался здесь, в ее владениях, и потому Чарли касается кепки, прощаясь с ними обе-и-ми, и оставляет Энни рядом с этой внушительной женщиной.
Она поворачивается к Энни, вновь присматривается. Сестра Меррик высокая, крепкая, с таким обширным бюстом, что верх передника натягивается.
– Все по порядку. Раздобудем вам форму и устроим в каюте. Затем начнется дежурство.
– Мэм?.. – Энни едва стоит на ногах, полуживая от усталости. Она проснулась в шесть утра, чтобы собраться и успеть на поезд.
Сестра бросает на нее испепеляющий взгляд.
– Вы явились к нам без опыта ухода за больными, мисс Хеббли. В считаные дни мы окажемся в зоне военных действий и начнем принимать новых пациентов. Вам предстоит многому научиться, и нельзя терять ни минуты. – Меррик подзывает еще одну сестру, молодую, с добрыми глазами. – Найди ей койку и пусть переоденется как положено, потом пусть возвращается сюда, ко мне.
Молодую медсестру зовут Хейзел – это девушка из Лондона, чей возлюбленный сражается на континенте. Она уже была в одном рейсе «Британника» и весело болтает, провожая Энни к интенданту за униформой, а затем в каюты экипажа на нижних палубах.
– Работы по горло, но наше дело того стоит, – говорит Хейзел у двери, пока Энни переодевается. – А сестра Меррик не такая уж противная, когда узнаешь ее получше, но лучше, конечно, с ней не ссориться.
Энни всем сердцем желает прилечь на койку и немного отдохнуть от суеты и шума, но послушно следует за Хейзел обратно к палатам. На несколько часов она становится тенью Хейзел. Молодая сестра милосердия показывает Энни, где находятся бинты и лекарства, где найти одеяла для замерзших и воду для тех, кого мучит жажда. Раненые ждут, когда их заберут с корабля, им не терпится, но карет «Скорой помощи» не так много. Они снова и снова останавливают пару медсестер и требуют, чтобы их отпустили.
– Дождитесь клерка с документами о выписке. Вы же военный, так что все должно быть чин чином, – говорит Хейзел мужчине, который угрожает самостоятельно уйти с корабля. – Иначе посчитают самоволкой и отправят за вами полицию.
Энни быстро понимает, что самая важная ее работа – слушать, когда они хотят поговорить. Поначалу ей непросто смотреть на раненых – она впервые видит настолько пострадавших людей, некоторые и вовсе гротескно обезображены. Есть люди вообще без конечностей, или у которых снесло половину лица. Те, кто борется за каждый вздох, с поврежденными газом легкими, и те, кто знает, что долго не проживет. Те, кто тихо, безостановочно бормочут сами себе… ну, таких Энни уже встречала в Морнингейте, поэтому они беспокоят ее не так сильно. И после нескольких часов выслушивания, пока Энни меняет повязки, поправляет постели, приносит воду и опорожняет утки, она боится их уже меньше. Работа на удивление приносит ей удовольствие. Приятно в кои-то веки оказаться на другой стороне, на той, которая помогает, а не принимает помощь. Мужчины, которых она встретила, обескуражены и напуганы, не зная, что их ждет. Они ранены и в большинстве случаев навсегда останутся калеками. Их будущее внезапно оказывается под вопросом. Смогут ли они когда-нибудь снова работать или лягут на плечи семей постоянным бременем? Будут ли близкие их по-прежнему любить? Некоторые рассказывают Энни о своих семьях дома и – редкие счастливцы – о женщинах, которые их ждут. Энни хочется сказать грустным: «Ты думаешь, ты все потерял, но тебе повезло куда больше, чем ты считаешь. Ты ведь здесь, не так ли? На этом величественном корабле!»
Ей интересно, что бы сказали эти мужчины, узнай они, что считаные дни назад она сама была пациенткой. Может, это их подбодрило бы, но она боится, что нет. Боится, что ее осудят, что станут ее страшиться, как персонал в Морнингейте.
Она близка к тому, чтобы рассказать об этом мужчине с большими печальными глазами. Он лежит на койке, уставившись в потолок. Он не так молод, как многие пехотинцы, ему, наверное, слегка за тридцать. Он потирает бедро чуть выше того места, где теперь кончается его нога.
– Как я буду работать, когда вернусь домой? Я не могу стать моей Мэйзи обузой, – говорит он.
Энни знает, что ее работа – заменять его жену.
– Это ее волнует меньше всего, – отвечает Энни, взбивая ему подушку. – Она будет благодарна, что вы живы и вернулись к ней. Вот увидите.
Мужчина нервно разминает ногу.
– Вы не знаете мою Мэйзи.
– Но я ведь женщина, верно? И я знаю, что женщина чувствует, и говорю вам: ваша жена хочет, только чтобы вы вернулись домой.
В груди просыпается знакомая глухая боль. Энни хочется, чтобы на всем белом свете нашелся кто-то, испытывающий такие чувства к ней.
После четырех часов, проведенных в палате, Энни не скажет наверняка, что не последовала бы за тем нетерпеливым молодым солдатом вниз по трапу, будь у нее такая возможность. Она находит стул в углу и садится спиной к толпе, прижимая ко лбу стакан с водой. Ноги пульсируют, мир кружится.
Она как раз собирается встать на ноги – уверенная, что вскрикнет от боли, – как вдруг к ней подбегает Хейзел.
– Давай скорее, ты нужна, – дергает она Энни за рукав.
Энни видит, что дело плохо, еще на входе. Волнение посреди моря кроватей. Мужчина корчится и кричит, отбиваясь от санитара, который пытается его удержать. Даже с другого конца палаты Энни замечает повсюду кровь. Алое море. На мгновение она отшатывается, чувствуя тошноту.
– Помоги Джеральду, – слегка подталкивает ее Хейзел. – Я найду врача.
Лишь у его постели Энни понимает, что стряслось: мужчина пытался покончить с собой. Он сорвал повязку со свежей ампутации, распорол швы. И, кажется, перерезал горло неровной линией, хотя Энни не очень понимает, как он умудрился. Она смотрит на него, слишком ошеломленная, чтобы реагировать. Джеральд, санитар, пропитанный кровью этого человека, прижимает его к матрасу, но больше ничего не может сделать. Он бросает на Энни через плечо взгляд выпученных глаз.
– Ну и? Пробуй остановить кровь. Бегом!
Потеря крови серьезная: мужчина под весом Джеральда уже постепенно теряет сознание.
Кровь проступает сквозь повязки, краснеет, чернеет по краям. Энни не знает, что делать. Мечется и через миг вдруг замечает на полу чулки пациента. И начинает двигаться почти без раздумий: подхватывает один и затягивает вокруг бедра пациента, словно жгут – так туго, как только может. Второй – на шею, но так, чтобы не перекрыть дыхание. Энни разрывает простыню на полосы и обматывает ими его горло, словно мумию. Вот и все, что она успевает, прежде чем мужчина обмякает, и Джеральд наконец бросается к шкафу за нормальным жгутом и бинтами. Энни склоняется над лежащим без сознания мужчиной, продолжая удерживать жгуты, пока не вернется Джеральд.
И только теперь она понимает, что узнает лицо этого пациента. Она разговаривала с ним совсем недавно. Тот самый, с печальными глазами. Его жену зовут Мэйзи. До войны он был кровельщиком. И как теперь сможет работать с одной-то ногой? Так по лестницам не покарабкаешься. Что ему делать? Он сказал, что уже слишком стар для поисков новой профессии.
Хейзел возвращается с доктором. Они оба на миллисекунду искоса смотрят на Энни в окровавленной одежде – и бросаются к пациенту. Доктор выкрикивает приказы Хейзел и санитару; вокруг словно крушение поезда. Энни выползла из-под обломков; ее момент ушел, и она способна лишь оцепенело отойти в сторонку. Это все ее вина. Что-то упустила, когда говорила с ним? Энни не может не чувствовать, что должна была догадаться о его задумке лишить себя жизни. Должна была ощутить, как желание жить ускользает от него, словно нечто телесное, как перемена давления воздуха.
Каким-то чудом в коридоре Энни, безумно покачивающуюся, находит Вайолет Джессоп.
– Нельзя вот так стоять на виду вся в крови, – заявляет она так же бодро и деловито, как на «Титанике», как будто все это время они так и трудились бок о бок, а не расставались.
Вайолет берет ее под руку, и Энни, слабая и подавленная, почти не сопротивляется. После ряда проб и ошибок – Энни никак не может вспомнить дорогу к себе, несмотря на то что план палубы здесь точно такой же, как на «Титанике», – они находят нужную каюту. Вайолет устраивается на койке, пока Энни оттирает руки и лицо и переодевается обратно в сброшенное платье.
– Мне так жаль, что это случилось с тобой, и так скоро, – произносит Вайолет, встряхивая густые волосы Энни, словно может разом стряхнуть и тяжесть этого дня.
Она берет щетку, принимается расчесывать Энни. Та сидит на табуретке, будто школьница. Онемевшая.
– Хотела бы я сказать, что так случается не всегда, но вообще-то тут бывает нелегко. По словам врачей, они еще не видели ранений хуже. Это душераздирающе – то, что творится с этими беднягами.
– Я говорила с ним час назад.
– Не вини себя. – Вайолет начинает закалывать густые пряди наверх. – Если кто и виноват, так это сестра Меррик. Нельзя было так давить на тебя в первый же день. Давай-ка раздобудем тебе покушать… ты вообще сегодня что-нибудь ела? А потом в постель и спать.
После ужина Вайолет уходит: начинается ее смена, по-это-му Энни отправляется побродить, подышать свежим воздухом, прежде чем лечь спать. Она смотрит на воду, как та непрестанно поднимается и опускается. Энни подставляет лицо ветру и вспоминает, каково это – быть в море. Все время двигаться вперед, к чему-то невидимому – снова к берегу или всего лишь к представлению о нем.
– И кого же я вижу! Ну что, расскажи, как первый день? – рядом с ней у перил вдруг оказывается Чарли Эппинг с самокруткой в зубах. Ветер приносит дым Энни в лицо.
– Все немного… чересчур. – Ей трудно смотреть ему в глаза.
– Поначалу всегда тяжело. Все наладится. – Чарли снова затягивается. – Ты крепкая девчонка, выживешь. Откуда мне знать? Потому что ты выбралась с «Титаника». Не расскажешь, как все было? Вайолет не любит распространяться.
– А не испугаешься?
Над их головами пролетает струйка дыма.
– Не-а. Считаю, раз там кто-то выжил, значит, случись что с этим стариной, мы тоже выкарабкаемся.
Что она помнит о своем пребывании на «Титанике»? Нужно лишь закрыть глаза – и все возвращается. Коридоры, суета, шум. Страхи, шепотки, секреты. Скрытое желание. Удары волн о борта, так далеко внизу, что их пена казалась игрой света, а не смертельным холодом, которым была на самом деле. Падение. Крики. Темнота ночи и маленькие спасательные ракеты, тщетно подпрыгивавшие, пока одна за другой не погасли.
Энни выбирает безопасное воспоминание, такое, чтобы не напугать.
– Я в основном помню, какой холодной была вода. – Она машинально потирает плечи, будто может стереть с себя этот призрачный холод.
– Вайолет говорила, ты прыгнула спасать ребенка.
Энни чувствует глухой удар в затылок, словно молотком о колокол.
– Да… Точно. Да.
Как она могла забыть?
– Тогда вы героиня, мисс Хеббли, – со смехом произносит Чарли.
И все же при этом воспоминании она ощущает только холод и пустоту, а вовсе не героизм. И совершенно не помнит, что было потом.
Она снова смотрит через перила на волны, бьющиеся о борт корабля. Темная серовато-зеленая вода, оборчатые белые гребни. Ветер дразнит выбившиеся пряди волос, бросая их в глаза… и она вновь чувствует вокруг себя воду, обволакивающую, зовущую – некую силу, которую она познала так близко, но не могла дать ей название. Некий голос, зовущий домой.
10 апреля 1912 г.
Саутгемптон, Англия
Энни сверилась с крошечными часиками, приколотыми к переднику, и ахнула. Уже 8:38 утра, а посадка пассажиров начнется в десять. Капитан Эдвард Джон Смит ясно дал понять, что все должны придерживаться его графика.
Когда она откинула прядь волос назад, пальцы задели цепочку украшения, которое она всегда носила, – тонкого золотого крестика. Должно быть, выскользнул из-под выреза блузки. Энни быстро заправила его на место. Католиков среди персонала предупредили, чтобы во время путешествия они не держали свои религиозные символы на виду: никаких четок, медальонов со святыми, крестиков. Однако Энни успокаивало ощущение прохладного металла на коже.
Она вернулась к прежнему занятию и убрала последнюю салфетку из дамаста, изящно свернутую в виде лебедя. Было время, когда обширный обеденный зал и его эхо заставляли Энни содрогаться, но она привыкла, что гигантский корабль пуст. И он действительно казался совсем пустым, даже с почти девятью сотнями членов экипажа на борту. Энни не могла даже представить, что будет, когда к ним присоединятся тысячи пассажиров.
Теперь «Титаник» стал для нее больше, чем домом, – он был ее миром. Словно ее жизнь началась именно в тот день, когда она ступила на корабль, будто она выползла из своего прошлого, как из могилы, и возродилась на свежем морском воздухе. Она словно училась всему заново, подобно ребенку: как правильно носить накрахмаленную униформу «Уайт Стар Лайн», как выражаться внятно, несмотря на ирландский акцент, как ходить по мягко покачивающемуся кораблю.
Энни твердо решила не пугаться всей этой новизны, а лучше погрузиться в работу. На этом огромном корабле никогда не было недостатка в делах. Уложить свежевыглаженные скатерти в бельевые шкафы. Застелить постели; ей говорили, что на борту семь тысяч пятьсот одеял, и временами ей казалось, что она разгладила, подоткнула и завернула все до единого. Подсчет чашек, блюдец, стаканов, наборов изысканной, дорогой посуды – достаточно, чтобы у каждого мужчины, женщины и ребенка в первом классе был полный набор, – и занесение цифр в бухгалтерскую книгу квартирмейстера, чтобы затем, когда корабль пришвартуется в Америке, проверить количество разбитых. Весь персонал трудился от рассвета до заката, и это на пустом корабле. Энни не могла представить, как справится, когда двенадцать назначенных ей кают заполнятся настоящими живыми пассажирами.
«Будешь на ногах по пятнадцать часов», – предупреждала соседка по комнате, Вайолет Джессоп. Энни была рада, что ее поставили в пару с Вайолет, девушкой из Лондона, которая много лет работала на кораблях и была в глазах Энни невероятно умудренной.
Вечером, закончив работу на сегодня, Вайолет наставляла Энни о том, чего ожидать от пассажиров.
– Я родом из маленькой деревни в Ирландии, – призналась ей в первый день Энни. – У нас никогда не было слуг. Я не знаю, как мне себя вести.
Вайолет поразило, что Энни вообще получила эту работу.
– «Уайт Стар» отбирают женщин крайне придирчиво, – пояснила она.
Вайолет знала об этом не понаслышке. Чтобы получить должность, ей пришлось преодолеть немало трудностей, потому как господа, ее нанимавшие, подозревали, что молодые и красивые девушки вроде Вайолет будут отвлекать мужскую половину пассажиров и членов экипажа. Либо уволятся в течение года, чтобы выскочить замуж.
Энни пожала плечами.
– Может, решили, что я достаточно незаметная. И я сказала, что горю желанием помочь.
– Ничего удивительного, – Вайолет сощурилась. – Наверняка именно твоя
И теперь, меньше чем через час, она действительно увидит.
Энни, воспользовавшись моментом, полюбовалась тем, что окружало ее в необъятной тишине пустого пространства. Энни любила этот корабль; она никогда прежде не бывала на чем-то таком же большом и красивом. Ей нравилось прикасаться к тарелкам в обеденном зале, где она будет прислуживать в составе персонала, и поражаться фарфору, такому изящному и невероятно тонкому, словно бумага. Нравилось прогуливаться по каютам с шелковыми обоями, превосходной мебелью, хрустальными люстрами и отделкой из красного дерева – по образцу легендарного отеля «Ритц» в Лондоне, как с гордостью рассказывали Энни, пока она обучалась, – и притворяться, что это принадлежит ей, что все это ее. Она могла пропустить мимо ушей случайный окрик товарища по работе или стук и грохот молотка во время наведения последних штрихов, отгородиться от всего, кроме тонкого звона хрустальных капель над головой.
Готовы ли они принять пассажиров – Энни гадала, разглаживая скатерть напоследок. Готова ли она сама утратить величественную тишину своего корабля?
В дальнем конце обеденного зала возник стюард с колокольчиками. Три звонка. До посадки остался час.
– Старший стюард назначил собрание в курительной первого класса, – позвал вошедший и тут же удалился.
Не повезло. Курительная комната первого класса находилась тремя палубами выше. Пришлось поторопиться.
Спеша по коридору, Энни встретила Джона Старра Марча, который направлялся в противоположную сторону, и улыбнулась, когда он коснулся козырька и кивнул ей. Джон был много старше, ровесник ее отца. Он служил почтовым клерком и отвечал за почтовые мешки, которые грузили на «Титаник» для доставки в Нью-Йорк, однако также должен был помогать персоналу по снабжению продовольствием. Среди работников Джон считался в некотором роде знаменитостью, потому что пережил восемь происшествий в море. «Раз в год, как по часам, – поделился он с Энни, смеясь. – Я уже даже не задумываюсь. Такая у меня работа». Присутствие Джона Марча на борту обнадеживало Энни, как и многих новичков.
В курительной она с облегчением обнаружила, что пришла не последней. Скользнув на свободное место рядом с Вайолет, она вздрогнула – подруга схватила ее за руку. Энни осознала, что к ней прикоснулся другой человек, впервые с тех пор, как она покинула дом. Она поразилась тому, что сделал этот маленький жест – она внезапно почувствовала себя заземленной, защищенной.
Остальные собравшиеся стюарды напоминали ей бедняков Белфаста: изможденные, с беспокойными глазами, встревоженные. Некоторые были полными, раздутыми от диеты из картофеля и капусты и от выпивки. Женщин – лишь около двух дюжин, и они с Вайолет одни из самых юных; компания печально славилась убеждением, что молодые одинокие женщины, которые служат на корабле, приводят к моральному разложению, и почти всегда отказывалась их нанимать. Энни не могла с уверенностью сказать, что они не правы, если судить по поведению, которое она наблюдала на палубах для персонала в нерабочее время. Женщины, как и мужчины, бродили из каюты в каюту, прихватив крепкое пиво или виски, в поисках собутыльника; в коридорах играли в карты или кости. Мужчины шептали на ухо непристойности, когда думали, что им за это ничего не будет.
Но, с другой стороны, Энни удивляло почти все, что касалось пребывания на этом корабле: все вокруг было такое оживленное, энергичное и неудержимое. До этого единственным местом, где она оказывалась в обществе большой группы мужчин, была церковь по воскресеньям, и она знала имена каждого. Теперь эти имена растворились в легком весеннем тумане, ускользнув от нее.
Прошлое Энни – стремительно меркнущее серовато-зеленое видение. Все, что осталось, – едкий привкус во рту.
Вайолет еще раз сжала руку Энни, когда Эндрю Латимер, старший стюард, прочистил горло и прикрикнул, призывая беспокойно переговаривающихся стюардов и стюардесс к тишине. Энни проводила с Латимером не так много времени, однако у нее сложилось впечатление, что он знает свое дело и любит определенный порядок. А вот был ли он справедливым или добрым, Энни не имела понятия.
– С этого момента и до тех пор, пока мы не причалим к месту назначения, вы должны помнить, что ваша первостепенная задача – благополучие пассажиров. – Лицо Латимера над высоким белым воротником униформы было ярко-красным. – Независимо от предъявленных к вам требований, независимо от ваших иных обязанностей и задач, независимо от времени суток потребности пассажиров всегда стоят на первом месте.
У Энни сжалось нутро. Что это значит? Если Энни будет выполнять свое поручение, например нести еду тому, кто чувствует себя плохо и не может спуститься в обеденный зал, и ее остановит другой пассажир, который хочет, чтобы она принесла что-то из каюты, чему подчиняться? Она отвечала за дюжину кают, за группу пассажиров величиной практически с весь ее прежний приход, и должна была отвечать на все просьбы и призывы, удовлетворять любые прихоти – и это в дополнение к уборке кают, заправке кроватей и прислуживанию в обеденной зале во время приемов пищи.
– Вы должны поддерживать у наших пассажиров – у наших пассажиров первого класса – впечатление, что они остановились в отеле мирового класса. Да, мы гордимся «Титаником» – это лучший океанский лайнер класса люкс в мире, мы никогда не должны об этом забывать! Но мы обязаны подчеркивать, как много удобств доступно нашим пассажирам. Убедитесь, к примеру, что они знают о спортивном зале и библиотеке.
В библиотеке первого класса хранится тысяча книг, вспомнила Энни. Им так вбили в головы эти сведения, что цифры легко соскакивали с языка. Во втором классе – пятьсот.
Вес одних только книг и содержащихся в них историй казался ей слишком тяжелым для любого корабля. Бассейн с подогревом, всего шиллинг за посещение. Детская игровая комната. Прогулочные палубы.
– Вы также должны знать, о чем не следует говорить пассажирам, дабы не помешать им наслаждаться путешествием. – Латимер посмотрел на каждого присутствующего по очереди, как бы желая убедиться, что они все внимательно его слушают. – Фамильярность не поощряется. Не позволяйте втягивать себя в разговоры о себе. Не позволяйте обращаться к вам по имени.
Им уже вручили лист с напечатанными правилами, которые они должны были вызубрить, но слышать их – совсем другое дело. Правила всегда помогали Энни ощутить себя в безопасности.
Латимер помолчал. У него были очень темные глаза. Энни почувствовала, что, несмотря на цвет его лица, в нем было нечто бескровное, холодное, жесткое.
– Еще иногда бывают пассажиры с болезненным складом ума, которые могут зациклиться на страхе перед естественными угрозами, что несет в себе открытое море, – продолжал расхаживать туда-сюда Латимер. – Вы должны сделать все возможное, чтобы отвлечь их от подобных раздумий. Если вас спросят, заверьте, что «Уайт Стар Лайн» славится лучшей репутацией в области безопасности во всей отрасли, а затем переключите их внимание на вечернюю музыкальную программу, на шафлборд или игру в кольца.
Латимер закончил, как раз когда раздался звон: час прошел, и настал момент, который они все так ждали. В одно мгновение гул за железными переборками перерос в рев.
Латимер что-то выкрикнул, но на него уже никто не обратил внимания. Энни выбежала вместе с остальными и, охнув, судорожно вцепилась в перила.
Причал внизу кишел людьми. Они стояли в очередях и ожидали, когда их пустят по трапам, нетерпеливо налегая на цепи. Сыпали наружу из экипажей. Читали нотации грузчикам, которым приходилось помучиться с их багажом. Так много людей, больше, чем Энни когда-либо видела одновременно. От одного только зрелища у нее закружилась голова.
Пассажиры были разделены на классы. У дальнего конца корабля – третий. В основном мужчины в рабочей одежде – лучшей, что у них была, с вещевыми мешками на плечах, как у моряков. Затем шел второй – опять же в основном мужчины, получше одетые, в выходных костюмах. Крепкие середняки: лавочники, проповедники, учителя и подобные.
А вот первый класс был совсем иным. Мужчин и женщин поровну, все разодетые едва ли не в королевское облачение – Энни видела такое разве что в журналах; в Баллинтое никто не мог позволить себе такую одежду. Шелка, атлас и страусиные перья, ленты без конца и края. Платья, которые могла сшить лишь лучшая швея – так точно они облегали фигуры их обладательниц. У большинства за спиной стояли один или двое слуг, чопорные, в черной униформе; они несли чемоданы или присматривали за детьми. Энни силилась рассмотреть у кого-нибудь золотое кольцо для прорезывания зубов, хотя была вполне уверена, что Вайолет ее просто разыгрывала; золото слишком мягкое, чтобы его так грызть и не поломать, это понимала даже сельская девчонка.
Ровно в десять часов утра цепи, преграждающие проход, были опущены, и люди хлынули на трапы. Энни казалось, будто по палубам разлилась темная бурлящая волна, угрожающая ее утопить. Энни попятилась. Давка тел, какофония голосов… для нее все это, после относительной тишины последней недели, было слишком. Энни боролась с безумным желанием убежать, спрятаться в комнате, которую она делила с Вайолет, и каким-то образом ускользнуть с корабля прежде, чем он покинет гавань. Она перевела дыхание. Пусть она и была напугана, но чувствовала всем существом: это мгновение, этот корабль – вот ее судьба.
Энни развернулась – и тут же отпрыгнула назад. Перед ней откуда-то возник молодой человек немногим старше ее, с ребенком на руках, которого он пытался успокоить и укачать. Энни тут же преисполнилась сочувствия. Он выглядел таким несчастным, неспособный унять свое дитя, которое извивалось, неприкаянное и недовольное. Младенцу Энни тоже сочувствовала – тот, несомненно, желал вернуться в прохладу детской, где ему было спокойно и уютно.
– Могу я помочь? – удалось ей выдавить каким-то образом.
Молодой человек распахнул глаза и окинул ее взглядом. Глаза были добрые, серо-голубые, как полумрак пещеры. И почему-то знакомые.
– О… простите! Не заметил вас.
Ребенок заворковал, и все шерстяное пальто пассажира оказалось заляпано спереди белой жижей.
– Позвольте, я помогу.
Энни вытащила из кармана тряпочку для уборки и потянулась за ребенком. Мужчина передал его с готовностью, словно повинуясь инстинкту.
Ребенку было не больше нескольких месяцев. Крошечное, но здоровое создание с темными глазами и прядями светлых медово-русых волос, выглядывающих из-под чепчика.
Малыш удобно, почти привычно лег в руки Энни, хотя она почти не имела опыта обращения с младенцами, так как была младшим ребенком в семье.
Однако дитя вскоре умолкло, поерзав и уткнувшись Энни в грудь носиком.
Молодой отец промокнул пальто тряпочкой.
– А вы ей понравились, да?
Он был красив, заметила Энни теперь, когда он больше не выглядел столь обеспокоенно. И в нем было что-то настолько знакомое, что Энни почти ни о чем другом не могла думать. В голове звучало нечто похожее на сигнал тревоги. «Вы когда-нибудь бывали в Баллинтое?» – хотелось ей спросить. Но сама идея казалась нелепой. Лондонцы не ездили в Баллинтой.
– Такая красавица, и здоровенькая, – произнесла Энни вместо этого.
Крошечный розовый кулачок вдруг поднялся к ее лицу, пытаясь ухватиться за подбородок. Мужчина с улыбкой покачал головой.
– Чувствует себя как дома. Мисс?..
– Стюардесса Хеббли.
– Что ж, мисс Хеббли, вы посланы мне небесами. Очень благодарен вам за помощь.
– Могу я проводить вас в каюту? Номер каюты, пожалуйста?
Он вытащил билет и показал ей, будто сам не был до конца уверен. Энни с разочарованием поняла, что в число вверенных ей он не входит.
Марк Флетчер. По телу Энни вдруг прошел еще один разряд чистого электричества. «Я знаю вас», – хотелось сказать ей. И в то же время она понимала, что это не так, что они никогда не встречались, что этот красивый мужчина, который казался таким знакомым, на самом деле был ей незнаком.
– С удовольствием покажу вам, как пройти, мистер Флетчер. Проследуете за мной?..
Однако в этот момент с трапа сошла женщина и протянула мужу руку. Энни ощутила неуместный укол разочарования. Неужели надеялась, что матери у этой малышки каким-то образом не было? Каким ужасным было бы это желание. И все же чувство, которое она испытала при виде Марка Флетчера, стало таким внезапным, острым, почти животным.
Кажется, она была обречена тянуться к мужчинам вне ее досягаемости.
Женщина, что появилась рядом с Марком, была невероятна – самоуверенность, блеск, фейерверк в человеческом обличье, уверенная в силе собственного счастья. Она была одета как королева из сказки, которые выдумывала Энни; одна только шляпка, с тонкой, изящной сеточкой, которая идеально оттеняла ее лицо… одна лишь шляпка стоила бы зарплаты Энни за целый год. Эта женщина была будто бы из тех молодых матерей, которые смотрятся беззаботно и легко, и ребенок для них не обуза, а красивая вещица в их коллекции чудес.
– Прости, что задержалась, – обратилась она к Марку, и Энни мгновенно услышала резкий звон американского акцента, тягучего и небрежного, – я увидела на пирсе ван Алленов, хотела их поблагодарить за тот вечер…
Она устремила темные глаза на Энни, в ее взгляде не было строгости.
– А это кто?
– Я нашел стюардессу, она проводит нас в каюту, – Марк представил их друг другу, забирая у Энни малышку и передавая ее немолодой женщине, которая возникла рядом с его женой. Няня, разумеется.
Энни остро ощутила, как ребенок вдруг пропал из ее рук.
– Пойдем? – миссис Флетчер взяла мужа под локоть.
Флетчеры приобрели билеты в люкс сразу за рядом кают, которые были отведены Энни, с гостиной в дополнение к спальне. Няню разместили внизу вместе с другими слугами и командой. Багаж уже был доставлен и свален кучей около двери: огромный сундук, шляпные коробки, полдюжины чемоданов поменьше. Два потрепанных саквояжа – наверное, нянюшкины. Маленькая колыбелька.
Такая груда застигла Энни врасплох.
– Надолго в Америку? – спросила она, когда няня поспешила с ребенком в спальню: вероятно, заняться испачканным подгузником. – Или вы там живете?
Женщина проследила за взглядом Энни и рассмеялась.
– Вы про все это? Вынужденная необходимость при путешествии с младенцем. – Она вытащила из шляпки булавки, положила ее на стол и распушила легкие волны золотисто-каштановых волос. – А как насчет вас, моя дорогая? Впервые в Америку?
– Да, мэм, – произнесла Энни и сразу же пожалела. Считается ли такое разговором о личном?
– Собираетесь там остаться? Слышала, многие подписались на эту работу, чтобы туда попасть.
Так, наверное, и было. Энни слышала такого рода разговоры поздними ночами в каютах экипажа, когда лились пиво и джин. Однако она боялась сказать слишком много, в ушах звенело предупреждение старшего стюарда. Никакой излишней фамильярности.
– Я? Нет, мэм. То есть я еще не решила.
На самом деле Энни вообще не думала о будущем, оставаясь здесь и сейчас.
– Но вы не против маленького приключения, правда?
Вопрос был достаточно невинным, однако Энни стало немного не по себе, поэтому она решила, что лучше промолчать. В этот же момент Марк Флетчер принялся расхаживать по каюте, распаковывая вещи. Энни остро ощущала, что он сзади, что ходит туда-сюда, его присутствие обжигало ей спину словно солнце.
Женщина улыбнулась – тепло, искренне, хотя в ее глазах мелькнуло нечто, отчего Энни вновь испытала неловкость.
– Меня зовут Кэролайн Флетчер.
– Рада познакомиться с вами, миссис Флетчер, – Энни присела в книксене, и женщина рассмеялась.
– Не называйте меня так. Мы ведь почти ровесницы, правда?
Энни понимала, что никто не хотел ее задеть – это было лишь еще одно проявление американского дружелюбия, – но невольно ощутила свою бедность по сравнению с положением миссис Флетчер. Одинокая стюардесса, чьи пожитки наверняка уместились бы и в одну из этих шляпных коробок.
– А как я могу называть вас? – спросила женщина, кружась по комнате и распаковывая ослепительный набор личных вещей так легко и привычно, что у Энни едва не закружилась голова.
– Можно просто Энни, – отозвалась она, наблюдая, как миссис Флетчер открыла один из самых больших чемоданов и начала развешивать столько ярких платьев, что и за месяц не надеть, не говоря уже о недельном путешествии на корабле. Энни попыталась помочь, пристроив несколько книг на боковом столике, в то время как Кэролайн, взявшись за шкатулки, открывала их, чтобы выставить серебряные и золотые подвески и кольца напоказ, словно люкс был ее личной ювелирной лавкой. Зачем нужно столько драгоценностей? Не говоря уже о том, чтобы беззаботно выставлять их вот так напоказ – кто угодно ведь может увидеть и позариться. Ожерелья, браслеты, блестящая брошь размером почти с кулак Энни.
Впрочем, прежде чем она успела что-то сказать, в открытую дверь постучали. В каюту заглянул, словно сквозь решетку местного зоопарка, пожилой мужчина.
Марк, раскладывавший расчески и туалетные принадлежности, выпрямился.
– Могу я чем-нибудь помочь? Как видите, эта каюта занята…
Вопрос, казалось, позабавил мужчину.
– Благодарю, любезный, однако моя каюта как раз по соседству.
Незнакомец выглядел как-то не так. Такого старухи в деревне Энни назвали бы чудаком. Все дело в бороде, решила Энни, густой седой бороде, растрепанной и неухоженной на конце – она выглядела странно на фоне дорогой одежды. И глаза – они постоянно что-то искали, то поднимаясь, то снова опускаясь.
– Услышал голоса и подумал, что надо бы проверить, вдруг поблизости стюард. – Его голос затих, а взгляд наконец остановился на Энни.
Соседняя каюта и правда находилась в ее ведении. Энни сделала книксен, слегка радуясь, что избавилась от назойливого, пусть и доброжелательного любопытства Кэролайн.
– Вы не ошиблись, сэр, ваша каюта и впрямь под моей ответственностью. И если я больше не понадоблюсь этим пассажирам…
Пожилой мужчина кивнул.
– Конечно-конечно. Не хочу причинять неудобств. Не собирался вас похищать…
– Никаких неудобств, сэр, – бодро отозвалась Кэролайн. Энни заметила, как дернулась рука, которой она взмахнула. – Мисс Хеббли нам уже не нужна, верно, Марк? Она свободна и может идти.
Энни подавила желание попросить позволения еще раз взглянуть на ребенка. Она в очередной раз присела в реверансе, избегая взгляда Марка Флетчера – не уверенная, сумеет ли сдержаться, – а затем закрыла за собой дверь каюты и последовала за стариком в толпу пассажиров, пробирающихся по узкому коридору.
– Неужто меня и впрямь будет обслуживать женщина? – он искоса взглянул на Энни. – Необычно для мужчины, путешествующего в одиночку.
Она вздрогнула, затем сложила руки, чтобы ничего не теребить.
– Нам отведены группы кают, – пояснила Энни. – Но я могу попросить старшего стюарда назначить вам мужчину, если вы пожелаете, сэр.
Придется побегать в разные концы палубы, однако это можно устроить.
Он склонил голову, будто внимая голосу, что слышал лишь он.
– О, да бог с ним. Уверен, что разницы не будет. – Затем в качестве представления сказал: – Уильям Томас Стед. Вы знаете, кто я такой?
Энни, разумеется, не знала, но не хотела, чтобы он так думал. Она поколебалась.
– Мне следует, сэр?
Стед отпрянул, и Энни испугалась, не задела ли его чувства.
– Нет, полагаю, что нет, нет… Просто людям нравится меня обсуждать. У них у всех свое мнение.
– И какое же мнение должно быть у меня? – Энни спрашивала искренне, однако Стед улыбнулся, будто она пошутила.
– Ну, я прежде всего газетчик. – Затем его лицо помрачнело – словно его вниманием вновь овладел неслышный голос.
Стед распахнул дверь в свою каюту и, когда Энни вошла, искоса на нее взглянул, но она сделала вид, что не заметила.
Энни отметила, что для одного человека эта каюта довольно велика. Даже больше, чем у Флетчеров; в прихожей стоял стол со стульями, и от спальни ее отделяла дверь.
У Стеда оказался длинный список вещей, требующих внимания Энни: дополнительные одеяла и письменные принадлежности, более плотные шторы для иллюминатора, свечи (электрическое освещение вредит здоровью, настаивал он), подушка из утиных, а не куриных перьев. Стед поделился с Энни своими предпочтениями на завтрак (овсянка на сливках, два утиных яйца всмятку – перепелиные, если утиных нет, куриные лишь в крайнем случае, и все должно быть доставлено к его двери не позднее половины шестого утра) и строго приказал не беспокоить его в промежуток между двумя и четырьмя часами утра (кому, по его мнению, понадобится беспокоить его в такое время, удивилась Энни, но уточнять не стала). Он пояснил, что в это время работает над речами и колонками и его нельзя отвлекать. Энни пообещала разыскать потерявшуюся часть багажа, и ее отпустили.
Энни вышла в коридор и перевела дыхание. Она видела яйца в одной из прохладных, темных кладовых – сорок тысяч, говорил повар, показывая ей стеллажи с упаковками, которые высились до самого потолка, – но была почти уверена, что там нет ни одного утиного или перепелиного. Энни не знала, что скажет этому мужчине, из-за которого наверняка будет сбиваться с ног каждый день. Она надеялась, что остальные ее пассажиры не окажутся столь же требовательными.
В коридоре было столько суеты. Пассажиры в замешательстве возбужденно метались вокруг в попытке увидеть все и сразу. Стюарды сновали туда-сюда словно вспугнутые кролики.
К ней шагнула Вайолет.
– Ты в порядке, Энни? Что-то случилось?
– Просто делами завалило.
Вайолет поморщилась.
– Понимаю. Ты вообще когда-нибудь видела такие толпы? Как будто на борт одного корабля втиснулся весь Лондон. Слышала? Среди них парочка профессиональных боксеров. Я их видела – здоровяка-шатена и блондина поменьше ростом. Ты еще никогда не встречала мужчин с такой горой мышц!
Энни хотела было что-то сказать, но к ним подошел Томас Уайтли, один из помощников старшего стюарда.
– Проблемы, дамы? Нет? Тогда предлагаю вам вернуться к работе. Сейчас не время для болтовни.
Когда женщины начали расходиться, Уайтли поднял палец.
– Минутку, Энни. Мистер Латимер просил меня передать, что твоей помощью интересовалась пара из каюты си – восемьдесят пять. Они спрашивали о тебе лично. Сказали, мол, их няня загружена и нуждается в подмоге. Только по запросу – это не должно мешать твоим обычным обязанностям. – Уайтли, должно быть, неверно истолковал выражение ее лица, поскольку быстро добавил: – За эту услугу они обещали доплатить. Если думаешь, что не справишься…
Энни думала о пушистых волосах малышки, о ее сладком запахе. О нежной, словно лепесток розы, коже. Она думала и о глазах Марка, о надвигающейся буре в них.
– О нет, вовсе нет. С удовольствием.
– Вот и умница. Именно это мистер Латимер и любит слышать.
Но после того, как Уайтли ушел, Энни ощутила, как ее охватывает нечто, похожее на страх. Она знала это чувство. Желание. Стыд.
«Я никогда не останусь наедине с Марком Флетчером», – пообещала она себе.
«Клянусь», – подумала она, потянувшись под воротник униформы в поисках распятия, которое висело у нее на шее с тех пор, как она была маленькой.
«Поклянись на кресте, перед всем добрым и святым. Господь благоволит хорошим девочкам, Энни».
Но крестика не было. В суматохе дня цепочка, должно быть, порвалась, и он пропал.
Дэвид Джон Боуэн снял кольцо с мизинца потной правой руки и опустил в карман жилета, прежде чем повесить одежду на крючок в раздевалке спортивного зала. Это было простое латунное кольцо с маленькой выгравированной буквой «Б», не слишком дорогое, и даже не стоило утруждать себя тем, чтобы его прятать.
Сила привычки. И каким бы обычным оно ни было, кольцо имело для него личную ценность. Оно принадлежало его отцу. Он не знал, где папаша его взял – мог и украсть, – но теперь оно принадлежало Даю, и тот не собирался его терять. Не то чтобы у него были основания полагать, что кто-нибудь из прекрасных дам и джентльменов в спортивном зале для пассажиров первого класса опустится до кражи латунного кольца-печатки. А вот внизу дело обстояло иначе. В третьем классе нашлось несколько отчаянных персонажей – за свою жизнь он повидал достаточно мелких воришек, чтобы это заметить.
Лесли Уильямс усмехнулся, снимая пиджак и жилет. Бесстрашный Лес. Стремительный. Вообще-то это ему принадлежала мысль купить билеты. Америка – вот где водились деньги. «Человеку с талантами Дая было бы глупо туда не по-ехать», – сказал Лес. Он слышал, например, о боксере, который за один только титульный бой заработал пятнадцать тысяч.
Покупая билеты, они доплатили за посещение спортивного зала. Он оказался неплох, но не похож на тот, что в Понтиприте, где тренировались они с Лесли. Тот – строго для боксеров. С настоящим рингом, боксерскими грушами, мячами для упражнений. Там пахло потом, дымом сигар и кровью. А этот – для богатых лондонцев; с гимнастическим конем, булавами и матами для акробатических упражнений.
Очевидно, прошел слух о том, что два профессиональных боксера намереваются провести спарринг, судя по небольшой толпе, собравшейся посмотреть. Что, впрочем, не стало неожиданностью. Лес всегда притягивал толпы, куда бы ни шел. Это все его улыбка, его бравада, его любовь хорошо проводить время – и что-то еще, что люди не могли назвать, но хотели от него, даже не зная, что хотят. Когда дело касалось Лесли Уильямса, женщины имели обыкновение терять нижнее белье, а мужчины – кошельки или достоинство. Сегодня днем женщин было немного; вероятно, остальные все еще увлеченно распаковывали вещи по каютам, каждая размером с четыре общих каюты в третьем классе, или дремали после долгого обеда. Дай был разочарован. Ему нравилось, как на него смотрели эти богатые женщины. Он был мужчиной иной породы, не такой, как их мужья и любовники. Им нравились его мускулы, они хотели посмотреть, как он их использует. «В этих глазах светятся деньги», – сказал бы Лес.
Ну, женщин, может, в толпе и было немного, зато мужчин – хоть отбавляй, и Даю показалось, что он узнал нескольких щеголей, на которых ему мимоходом указали: Джон Джейкоб Астор, считающийся богатейшим человеком Америки, и Бенджамин Гуггенхайм, не совсем равный Астору по средствам, но вдвойне превосходящий его по апломбу. Сэр Космо Дафф-Гордон, муж богатой светской модистки.
Они с Лесли легко расчистили себе пространство: немногие посетители, которые пришли сюда на тренировку в спортивных костюмчиках, робко скрылись из виду. Это место стало их собственностью. Дай сжал и разжал кулаки. Они с Лесли бились голыми руками. Они были в майках и повседневных брюках – так лучше для представления. Когда пуговицы летят во все стороны. Когда сквозь плотный хлопок просачивается пот.
Дай расправил плечи, стоя напротив Лесли, поднял кулаки, как делал это тысячу раз, и будто взял мальчишеское лицо Леса на прицел. Лесли подмигнул, сверкнул улыбкой: давай устроим шоу.
Дай наносил отмеренные короткие удары, которые со стороны выглядели более впечатляющими, нежели были на самом деле. Лесли держался так, чтобы удары, казалось, проходили в дюйме от его лица. Он умел отскочить назад в последний момент. Лесли был невероятно легконогим; «годы побегов», – как он это объяснял сам. Относясь к категории легчайшего веса, Лес был почти на два стоуна легче Дая, да и руки у него были и близко не такие. Лесли, может, и умел двигаться, но на стороне Дая оставался навык и вес. Если бы они дрались как положено, он победил бы Лесли за каких-то два раунда; иногда ему ужасно хотелось показать всем правду. Настоящую правду.
Краем глаза Дай увидел, как богатые щеголи с чистыми белыми ручками сгрудились и следят за каждым его движением, уже делая ставки.
– Дам два к одному на темненького… есть желающие?
– Дай мне три к одному.
– По рукам.
Всего спустя несколько минут они неплохо разогрелись. Светлые кудри Лесли прилипали к взмокшему лбу, майка просвечивалась от пота, а мышцы на плечах блестели, словно смазанные маслом. Вот такой Лес нравился Даю больше всего: голубые глаза горят, все мышцы напряжены, дыхание жесткое, ритмичное. Во время такого спарринга Лес будто принадлежал только ему. С момента посадки их окружали незнакомые люди; в третьем классе были люди, куда ни плюнь, по четыре пассажира в каюте. Тем не менее лучше так, чем общая комната с двухэтажными кроватями, занимающая середину одной палубы, где теснились двести тел.
Дай нанес удар, а затем явно открылся, практически вызывая Лесли не остаться в стороне и треснуть его по челюсти. Лесли возможностью не воспользовался. Дай попробовал еще раз, поколебавшись целую секунду – чего никогда бы не сделал на ринге, где секунды были равны целой жизни. Это было равносильно тому, чтобы умолять Лесли его ударить. Выстрелить.
На этот раз Лес понял намек. Ему удалось нанести быстрый апперкот в подбородок Дая и отбросить его на два шага. Чувствуя, как заскрежетали зубы, Дай расслышал рев толпы. Подавив желание ударить в ответ, он шатнулся вперед и упал в объятия Лесли. Они влажно прижались друг к другу грудью. Ушибленный подбородок покоился на плече Лесли. Дыхание Лесли шумело над ухом. А затем Лесли его оттолкнул.
Все было кончено. Позади них слышались ругань, шлепки бумаги и плоти. Звуки денег, переходящих из рук в руки. Дай взял полотенце. Черт, махровое! Полотенца богатеев, еще и новенькие. В третьем классе они похожи на мешковину.
– Это мы, знаешь ли, зря, – Лесли ткнул пальцем Даю в грудь. – Ты должен был выиграть. Они ждали твоей победы. Сперва их надо прикормить, успокоить. А потом уже ударить. – Он посмотрел через плечо Дая на расплачивающихся друг с другом мужчин. – У нас было бы больше шансов. А так выгоду получают лишь они, и они едва ли в ней нуждаются…
Лес кисло уставился на деньги, переходящие из одних рук в другие, но затем – возможно, ощутив неодобрение Дая – оторвал взгляд. И хлопнул Дая по животу.
– Не важно… Что сделано, то сделано. У нас еще будет шанс. Когда мы еще получим доступ к такому сборищу накрахмаленных воротничков одновременно?
У Дая сжалось нутро.
– Нет, Лес. Уж слишком опасно.
Их зрители начали расходиться, возвращаясь в гостиные и личные комнаты. Даже вытираясь полотенцем, Лесли наблюдал за ними – за женщинами в спортивных костюмах с объемными панталонами, собранными на коленях, в которых они выглядели немного по-детски, но затем превращались обратно во взрослых женщин, напудренных, в перьях, словно экзотические птицы.
– Как думаешь, – продолжил Лес, пропуская слова Дая мимо ушей, – трехкарточный монте?
– С нами нет Мыла, – тянул время Дай.
Чтобы провернуть этот трюк, они обычно работали с мошенником по имени Мыльный Марвин. Тот еще ловкач. Ни один боксер с разбитыми костяшками, с распухшими пальцами не обладал достаточной проворностью для аферы на ловкость рук. Дай и Лесли работали в толпе. В первом раунде обычно побеждал Лесли: с его природным обаянием он умел хвастать своей удачей и делать так, чтобы игра казалась легкой. Дай был подстрекателем, он вмешивался и перебивал ставку жертвы, если тому случалось выбрать верную карту, чтобы они не потеряли кучу денег. А еще он мог быть вышибалой, если дело принимало жаркий оборот; эта роль ему не нравилась – задирать людей, которые имели право задавать вопросы.
Они выросли в худшем районе Понтиприта, и почти все, кого они знали, в то или иное время оказывались замешаны в аферах. Дай мог понять необходимость схитрить. Но ненавидел ложь.
– Это светские люди. Их так просто не одурачишь.
– А мы не будем пытаться со всеми. Выберем цель. Эдакий междусобойчик. Чисто для своих.
Эти губы. Эта улыбка.
– Нет. Слишком опасно. – Они же застрянут здесь как минимум на неделю.
Лесли помрачнел. Словно солнце скрылось за тучами.
– Ладно. Я придумаю что-нибудь другое.
И тем не менее Дай знал, чем все кончится. Он не мог долго отказывать Лесли. Никто не мог. Лес уже шагал прочь.
– Пошли наверх, – сказал он через плечо, – примерим одежку для ужина. Если собираемся есть с королевскими особами, надо бы попытаться сперва довести до ума свой вид…
– Лес, нет.
– Сегодня самое время нанести удар, – продолжал Лес. – Эти джентльмены только что нас видели. Они будут рады пообщаться с нами, с профессионалами. Вымойся, и встретимся на палубе.
Именно Лесли, разумеется, уговорил его заказать костюмы для поездки. Они даже пропустили более ранний рейс, которым изначально должны были отправиться в Америку, потому что чертовы костюмы не успели пошить.
Лесли взялся за дверь в раздевалку, но замер, и теперь Дай понял почему. На противоположной стороне спортивного зала стояла женщина в белой теннисной форме. Она улыбалась им – нет, она улыбалась Лесли. Она была старше Леса лет на десять, может больше, но любой, кто мог позволить себе одежду для игры в теннис, в настоящее время оказывался достаточно привлекателен.
«Стой», – чуть не сказал Дай.
Однако Лес уже развернулся. И нацелился на женщину в белом, несомненно, чтобы предложить ей пару-тройку советов, как держать ракетку – спаситель с наброшенным на плечи, словно плащ, полотенцем. Эта улыбка. Опасно.
Самым замечательным в детстве было то, что никто не обращает на тебя внимания. А раз никто не обращал внимания, ты по большей части мог делать что тебе угодно, независимо от положения – пока тебя не поймают.
А Тедди превосходно умел не попадаться.
Он сжимал кулаки, заставляя мышцы вздуваться, и мчался вверх по крутой черной лестнице. Тедди слышал, что до ужина валлийские боксеры, скорее всего, будут здесь, на большой палубе, и он хотел быть первым, кто с ними встретится. Его хозяйка, миссис Астор, только и говорила что о двух боксерах и об их бое сегодня днем в гимнастическом зале, и Тедди очень жалел, что не видел этого сам, не в последнюю очередь потому, что никогда не бывал в гимнастическом зале и только узнал, что такие бывают.
Как только Тедди толкнул дверь на прогулочную палубу, его ударил порыв ветра, но Тедди было плевать, что там так холодно и ветрено, а он без пальто. Вот такой Тедди крутой. Не важно, что он должен быть внизу и следить за Китти, эрдельтерьером мистера Астора (Китти! Какое глупое имя для собаки). Вот где происходило все действо: леди и джентльмены из первого класса как раз покидали каюты, и Тедди в мгновение ока оказался окружен яркими шелковыми юбками, плотными шерстяными пальто и радушным смехом богатеев. Так уж вышло, что роста в Тедди было ровно столько, чтобы прямо на уровне его лица растеклось море толстых пальцев пожилых дам, унизанных сверкающими кольцами, иногда по два на одном. Перед смертью матушка велела Тедди быть хорошим мальчиком, а брать вещи, которые ему не принадлежат, – это нехорошо. Но Тедди всегда считал, что блестящие вещи лучше всего, и когда увидел, сколько же блестящего перед его глазами, даже отвлекся от поиска боксеров и подумал: заметит ли кто, если одна или, ну, разве что две штучки пропадут, хотя бы ненадолго, чтобы он смог ими немного полюбоваться сам.
И тут произошло кое-что престраннейшее: Тедди послышалось цоканье, будто покойная матушка вдруг услышала его позорные мысли. Он обернулся, но ее, разумеется, нигде не было, а в духов Тедди не верил, что бы там хозяйка ни говорила. И этому его научила матушка: не верь тому, что говорят богачи. Господь свидетель, есть только жизнь и смерть, и ничего между ними.
Но потом… женский голос. Тихий, словно издалека.
Тедди развернулся и оглядел толпу, но так и не смог определить, откуда доносился звук; подумал, что на палубе, наверное, исполняют музыкальный номер. Тедди слышал, что на борту плывет знаменитая певица, а он любил певиц, хоть и не так сильно, как боксеров.
Тихая мелодия все звучала, Тедди не мог разобрать слов, и все же песня напомнила ему ту, которую пела матушка, пока лущила горох для пюре им на ужин, когда Тедди был совсем маленьким. Очень красивая песня на древнем языке, которого он никогда не понимал, но от нее всегда по коже пробегали мурашки.
Как и сейчас – и дело было не только в отсутствии пальто.
Ветер взъерошил ему волосы, и Тедди направился к нему – к ветру или голосу, откуда бы тот ни доносился, – потому что внезапно понял, что должен разобраться. Должен увидеть эту певицу, которая была невидимой и которая была его матушкой, хотя это, конечно, не так.
Ноги отяжелели. Цветные юбки задевали его руки, но он их не чувствовал. Он шел вперед. А впереди были перила, и за ними море, неспокойное и суровое. Волны – как синие волки. Он видел их белые клыки. Пели волки? Нет, волками управляла женщина, ведьма глубин, и это ее песня. Вот что он подумал, хотя знал, что звучит слишком похоже на детскую сказочку, а для них он уже становился слишком взрослым. Перила – и никто не смотрит. Металл обжег ладонь холодом, Тедди начал подниматься. Тедди никогда не разрешали смотреть на всякое интересное, а тут он возьмет и увидит первым. Он найдет женщину, которая поет эту прекрасную песню. Холод его не беспокоил. Холод теперь ему нравился. Тедди подтянулся. Песня превратилась в рев ветра. О, Тедди нравился этот рев.
Руки стягивали его с перил, и он сперва замер, а потом начал биться и вырываться. Кто бы его ни схватил, держал крепко, и теперь песня стихла, и Тедди услышал, как все вокруг ахали и глазели, а он не привык, чтобы на него глазели.
– Тихо, малец, все будет хорошо! – крикнул мужчина.
Глаза Тедди прояснились, и на него, вытесняя гнев, нахлынула радость.
Его нашел боксер! Тедди узнал его по фотографии, которую показывала всем миссис Астор.
– Ты что делаешь? – мужчина встряхнул Тедди за плечи.
Тедди хотелось заплакать от стыда, но вместо этого он прикусил губу.
– Ничего, – ответил он. – Пожалуйста, не говорите никому.
Из всех людей он больше всего боялся расстроить боксера.
Боксер, которого называли Дай, присел так, чтобы они оказались лицом к лицу, и протянул Тедди свой носовой платок.
– Я понимаю. Я тоже слышал. Все в порядке. Ты в безо-пасности.
Он спросил Тедди, чей он: «Кто твоя хозяйка?» – и Тедди, замешкавшись на мгновение, чуть не указал на море: «Она». Но затем снова начал мыслить здраво и указал на столик, где сидела миссис Астор в обществе светских дам, которых недавно встретила; на всех под мехами красовались шелковые платья, ярко-голубые, кремовые, золотистые, а на пальцах сверкали блестящие украшения. Миссис Астор была сильно моложе двух своих собеседниц, ближе к возрасту Тедди, чем эти взрослые женщины. Одна – Кэролайн Флетчер, а другая – леди Дафф-Гордон. Тедди знал их, потому что слуг заставляли заучивать имена всех новых друзей четы Асторов, а он схватывал все на лету.
Женщины были увлечены разговором, и Тедди занервничал, потому что не привык, чтобы его ловили. К тому же миссис Астор становилась все раздражительнее по мере того, как рос ее живот с ребенком внутри. Тедди попытался спрятаться за ногами Дая, но боксер подтолкнул его вперед.
– Простите, что прерываю, дамы, – произнес Дай, – но, быть может, этот бедный крошка принадлежит кому-нибудь из вас?
Хозяйка вскрикнула:
– Тедди! Это мой. Где он был?
– Боже правый, что все это означает? – вопросила одна из ее собеседниц, леди Дафф-Гордон.
Она была, наверное, раза в три старше миссис Астор. Она оглядела Дая самым проницательным взглядом, который он только видел, затем устремила глаза на Тедди, а потом снова на боксера.
– Ничего страшного, мэм. Кажется, мальчик немного испугался у перил. Малость высоты боится, я б сказал. – Дай подмигнул Тедди, и тот ощутил прилив гордости. Даже слегка плечи расправил. Этих дам он не боялся.
Миссис Астор с усилием встала, ее большой живот показался над столом. Вот-вот лопнет, говорили другие слуги. Она потянулась к Тедди и взяла его за руку.
– Тедди, что ты здесь вообще делаешь? Ты должен быть внизу, присматривать за Китти, пока мы на ужине. Забыл?
– Мадлен, дорогая, не беспокойся, в твоем-то положении, – произнесла та, кого звали Кэролайн Флетчер.
Несмотря на «положение», миссис Астор была вполне способна сильно дернуть Тедди за руку, чтобы он встал рядом с ней, и снова села.
– Что касается вас, – обратилась леди Дафф-Гордон к боксеру, – вы настоящий герой. Спасли мальчишку.
Присмотревшись, Тедди увидел, что вечернее платье этой женщины усыпано бисером и вышивкой. На пальце поблескивал огромный розовый камень в окружении сверкающих бриллиантов, превосходнейший, ему бы на Всемирную выставку, где целая очередь ждала бы возможности на него поглазеть по пенни за вход.
– Пустяки, мэм, – ответил боксер. – Я лучше пойду.
– Чепуха. Я не позволю вам скрыться из виду, когда у меня появилась возможность узнать вас поближе, – она протянула руку. – Вы тот боксер, о котором говорил мой муж, не так ли? Он сказал, вас сильно потрепали.
Хозяйка Тедди продолжала его держать. Пусть у него не хватило смелости отстраниться, он не сводил с боксера глаз, словно так мог заставить мужчину тоже ответить ему взглядом.
– А было больно? Саймон Чедли однажды дал мне в нос, и я даже не заплакал. – Его свободная рука скользнула к груди. – Кровь натекла на рубашку и все такое. Мама чуть не убила.
Хозяйка рассмеялась, высоко и нервно. Тедди сразу понял, что смутил ее.
– Хватит, Тедди. Ты же знаешь, что не следует перебивать.
Дай глянул на Тедди, и на его лице мелькнула сочувственная улыбка. Затем он снова заговорил со старшей дамой:
– Пустяки, мэм. Просто застали врасплох.
– Космо был весьма вами впечатлен, пусть и потерял, как полагаю, несколько фунтов. Так, вы просто должны присоединиться к нам за ужином. Супруг рассердится, если узнает, что я позволила вам ускользнуть прежде, чем он познакомился с вами лично.
– Мне пора…
– Не вижу причины. – И леди Дафф-Гордон снова уставилась на боксера кристально чистым, всевидящим взглядом. – Вы ведь не пассажир первого класса, верно? И действительно так торопитесь вернуться… к чему бы там ни было?
Она умолкла, и наблюдающий за происходящим Тедди увидел в ее глазах твердость.
– Присоединитесь к нам. Гарантирую, вы прекрасно проведете время, и еще лучше отужинайте. И, быть может, я в долгу не останусь… Представлю вас наследнице-другой…
Боксер вежливо улыбнулся:
– Я не стремлюсь быть представленным каким-либо наследницам, ваша светлость… Я помолвлен.
– Да будет вам известно, я не привыкла, чтобы мужчины мне отказывали.
Боксер закусил губу, изображая осознание, что спорить с дамой и дальше лучше не стоит, и та разразилась приятным смехом.
– Значит, решено, – произнесла она. – Не могли бы вы проводить меня к нашему столику? Полагаю, мой супруг будет ждать нас там. Ему сказали, что на борту всего две тысячи бутылок вина, и он хочет сделать заказ до того, как будут выпиты лучшие.
– В этом, вероятно, есть смысл, – подала голос Мадлен Астор. – Мне говорили, что в этом плавании тринадцать сотен пассажиров. Значит, меньше двух бутылок на нос за целую неделю!
– Ну, раз так… вы, наверное, правы. Какая бессовестная оплошность, – произнесла леди Дафф-Гордон со смехом.
Она встала, направляясь внутрь, к великолепному обеденному залу первого класса.
Мадлен Астор и Кэролайн Флетчер поднялись, чтобы последовать за ней, и миссис Астор потянула за собой Тедди.
– Давай найдем мистера Хаверфорда и попросим его отвести тебя обратно в каюту, – произнесла она и добавила шепотом: – И я дам тебе конфетку, если будешь себя хорошо вести, как и обещала.
Но Тедди, шагая за дамами с большой палубы в теплый переполненный коридор, больше представлял вкус тающего на языке сахара. Все, о чем он мог думать, – это как ему пела вода. Как она его звала. Свои чувства в тот момент, будто он мог сделать все, что говорилось в песне, потому что музыка заставила его ничего не бояться. Тедди поежился. Он еще никогда не испытывал такого – такого желания упасть.
10 апреля 1912 г. 21:15
Внесено в журнал доктора Элис Лидер
Строго конфиденциально
Пациент: Кэролайн Флетчер
Возраст: 23 года
Миссис Флетчер обратилась ко мне поздно вечером первого дня на борту. Она рассказала, что принимает настойку опия с момента рождения дочери, примерно пятью месяцами ранее, для облегчения головных болей и недомоганий, которые иногда принимают форму острого тревожного возбуждения и могут быть очень сильными. Она спросила, не могу ли я выписать для нее новый рецепт, так как она по неосторожности забыла вовремя заказать больше к поездке. Похоже, что путешествие она спланировала в большой спешке. Она добавила, что ей приходится принимать вдвое больше настойки, чем обычно, но облегчения наступает вдвое меньше.
Я предложила миссис Флетчер в качестве более предпочтительного лечения попробовать кокаин и выписала рецепт на унцию в прессованной форме, чтобы ее супруг получил его в кабинете доктора О’Лафлина. Инструкции предписывают принимать не более четверти чайной ложки в четверти или половине стакана воды каждые два часа или в случае необходимости. Еще одним преимуществом кокаина является то, что он, как считается, не вызывает привыкания в отличие от настойки опия. Лучше перестраховаться.
Я встречусь с миссис Флетчер послезавтра, чтобы узнать, подходит ли ей рецепт. Кроме того, у меня есть некоторые подозрения относительно оправдания миссис Флетчер. Действительно ли она забыла свое лекарство или же исчерпала весь запас и устыдилась просить у своего постоянного врача еще? Я видела множество случаев, когда жены становились зависимы от настойки опия. Напряжение и скука, связанные с ведением домашнего хозяйства и выполнением супружеских обязанностей. Посмотрим, окажется ли кокаин более щадящим для нее лекарством.
В тот вечер после ужина Кэролайн сидела за туалетным столиком в каюте и, пристально глядя на свое отражение в зеркале, расчесывала мягкие золотисто-каштановые волосы. Провести расческой сто раз, как учила ее мать. Рука почти не дрожала.
– Хуже вечера у меня еще в жизни не было. – Марк забивал трубку яростными, резкими тычками. – Если для вас, – он имел в виду американцев, – это норма поведения, то я даже не знаю, чего тогда ждать в Нью-Йорке.
Когда Марк хотел казаться очаровательным, то комната заполнялась его голосом, его непринужденностью. Но когда он хотел ходить с кислой миной, то у Кэролайн кровь в жилах стыла. Как будто предложение провести спиритический сеанс, по-детски несерьезное, сделало инфантильным и надутым и самого Марка.
– В шутку же предложили. Никто не хотел задеть или подразнить старика. Кроме того, не причисляй меня к ним.
Неприятности начались с той старой сплетницы, леди Дафф-Гордон: она хвасталась своим новым молодым героем, боксером, который, судя по всему, спас мальчика от падения за борт. У. Т. Стед назвал происшествие – как он там сказал? – зовом пустоты. Старик верил в привидения: он практически сам признался в этом за ужином, распинаясь о мире духов и о том, как тот манил маленького слугу Асторов, отсюда и пошла идея спиритического сеанса.
– Как они издевались над бедным Уильямом Стедом, – фыркнул Марк. – В Англии его имя практически стало нарицательным. А у них к нему ни капли уважения.
– Брось, Марк, – вздохнула Кэролайн. – В любом случае все согласились участвовать после того, как настояла Мадлен Астор. Уверена, она просто не способна придумать иное развлечение. И ты должен признать: тебе любопытно, не так ли?
Ей ведь было что сказать, не так ли? О том, как тяжко Лиллиан властвовала в ее мыслях. Марк тоже должен был подумать об этом. Кэролайн старалась не признаваться, как часто ощущала присутствие этой женщины за своим плечом. Неужели она будет следовать за ними до самого конца?
– Это неуважение. Извращенная снисходительность. Умоляю тебя, Кэролайн, пусть мертвые покоятся с миром.
Руки Кэролайн дрогнули, когда она разгладила платье, и она не подняла взгляд на Марка. Пусть мертвые покоятся с миром. И все же он так и носил с собой дневник Лиллиан, словно постыдную, грязную тайну, хранил его в нагрудном кармане, у сердца. Как будто Кэролайн не знала. Как будто она не знала всего – как ужасно, прерывисто он дышал, как пронзительно кричал по ночам от кошмаров – тех же самых, она была уверена, что незаметно вплетались в ее собственные сны в те ночи, когда она вообще спала.
Что касается Стеда, Кэролайн слышала, будто он сидел в тюрьме за какое-то жуткое преступление, связанное с проституцией, однако вряд ли знала все детали. Она хотела сказать Марку, что у нее возникло дурное предчувствие по поводу Стеда – что ей неуютно путешествовать бок о бок с газетчиком, ведь они всегда задают вопросы, – но пока придержала язык. Нынче нельзя было предсказать, когда Марк вспыхнет от единственного словечка.
Кэролайн провела расческой уже тридцать семь раз и тут вздрогнула от громкого стука в дверь. Она тут же встала, опасаясь разбудить ребенка. Марк бросил на нее вопросительный взгляд, но промолчал, вместо этого двинувшись впереди Кэролайн к двери, будто хотел защитить от того, кто окажется по другую сторону. Иногда Кэролайн хотелось плакать от этого притворства. Как будто ее по-прежнему могли защитить. Как будто их обоих не коснулся болезненный ужас.
Но это была всего лишь стюардесса, та самая хорошенькая мисс Хеббли. Кэролайн целую минуту не могла понять, почему та стоит на пороге с подносом – она принесла теплое молоко, которое они запросили доставлять в этот час каждый вечер.
– Входите, пожалуйста, – Марк посторонился, пропуская мисс Хеббли.
Именно в этот миг Ундина решила проснуться, нарушив тишину пронзительным криком.
– Молоко… перелить его прямо в бутылку? – спросила мисс Хеббли.
– Нальете?
Пока стюардесса возилась с кувшином и хрупкой стеклянной бутылочкой, Кэролайн не могла отделаться от мысли, что маленькие ручки мисс Хеббли как будто созданы для такой хлопотной, требующей аккуратности работы. Своим рукам Кэролайн не доверяла: они постоянно дрожали, особенно перед Марком.
Тем временем Ундина все вопила – жалобные ноты повторялись, как удары метронома. Требовательные, обвиняющие.
– Могу я сделать для вас что-нибудь еще? – спросила стюардесса.
Ее взгляд упал на плачущую малышку, словно она удивлялась, почему Кэролайн до сих пор ее не успокоила.
– Нет, благодарю. – Слова прозвучали резче, чем хотела Кэролайн, но ее разочарование в Марке превращалось в облако еще большего раздражения – из-за непокорности мужа, ребенка, самого по себе звука, поселившегося в их маленькой каюте, словно еще один постоялец.
Она думала, что лекарство должно помочь. Но оно не снимало напряжение, оно заставляло мысли еще быстрее нестись в голове, а не создавало там тишину и покой, как Кэролайн хотела. Если понадобится, она пойдет к корабельному врачу и потребует рецепт на опий.
Когда стюардесса покинула каюту, Марк повернулся к жене.
– Неуместно вышло, не думаешь? Она всего лишь пыталась помочь.
– Мне не нравится, как она смотрела на Ундину. – Как только Кэролайн произнесла эти слова, она поняла, что это правда.
Она оставила ребенка на Марка. Вой хоть и не умолк, но поутих, словно яростный шторм постепенно утрачивал мощь. Кэролайн наблюдала, как Марк поправляет пеленки со сноровкой, что сбивала ее с толку. Она вздохнула. Марк не виноват, что отлично управляется с ребенком. Что до нее он любил другую. Все это не означало, что он любит ее меньше. Скорее наоборот, он должен любить ее больше, правда? После всего, через что они прошли вместе.
Делало ли это ее ужасным человеком – ощущение, что она мечется на месте, в ловушке собственной паутины?
А потом – ребенок. Сколько бы ей ни помогали, Кэролайн не могла отрицать, что материнство попросту изматывает ее. Внутри ее все время грызла жажда свободы, которой у нее больше никогда не будет.
Невинность и свобода ее прошлого задохнулись и умерли, не так ли?
Кэролайн потянулась за шалью, заколола ее вокруг плеч любимой брошью. Один из немногих подарков, которые сделал ей Марк. Они оба знали, кому брошь принадлежала прежде.
– Уверен, что не хочешь пойти? – спросила Кэролайн, понимая, что его позиция по поводу сеанса не изменилась.
– Я не верю в привидения, – ответил Марк, не поднимая глаз. И не нужно. Слова жалили, подобно шипам. Кэролайн знала, что лучше к ним не прикасаться.
Девочка, наконец успокоившись, вцепилась в бутылочку. Марк мягко ее придерживал. Он кивнул Кэролайн, но все его внимание было по-прежнему сосредоточено на ребенке. Его шипы стали терновой крепостью, окружившей Ундину. Не подпускающей Кэролайн. Она ощутила укол зависти – из-за такой защиты, или из-за их близости, или из-за всего сразу, она не могла сказать. Почему лекарство не подействовало? Оно должно было ее успокоить. Его слишком мало, вот в чем проблема. Щепотка порошка в наперстке воды.
Кэролайн коснулась броши, подвески в форме сердца так близко к ее собственному.
Она пошла долгим путем, по нижней палубе, и поднялась по запасной лестнице, предназначенной, вероятно, для слуг. Кэролайн как раз оказалась на верхней площадке, когда мимо нее размытым пятном проскользнул мальчик-слуга Асторов, Тедди. Или, может, не проскользнул, а остановился сказать что-то по секрету. Неужели она действительно опустилась на корточки, чтобы узнать, что он хотел?
– В чем дело, Тедди? У тебя для меня секрет?
Но в голове у Кэролайн стучало, проход был узким и темным, и она никак не могла сосредоточиться на его словах, отчаянно желая, чтобы лекарство магически подействовало, чтобы можно было вырваться наружу, в ночь.
К тому времени, как она вышла на прогулочную палубу, доза, к счастью, начала делать свое дело. Кэролайн хотела подышать свежим воздухом, прежде чем встретиться с остальными для спиритического сеанса у Стеда. Разумеется, она собиралась присутствовать, несмотря на опасения мужа и очевидную фривольность затеи. Как она могла такое пропустить?
Кроме того, Кэролайн манил туда не просто зов тьмы или любопытство, не постоянная дрожь или ощущение, будто нечто преследует ее из могилы. Она не хотела признавать, насколько ей понравилась компания за сегодняшним ужином. Неприятно было думать, что ей просто нужен повод уйти из каюты, оставить мужа и ребенка.
В этот час на открытой палубе собралось куда меньше народу, чем раньше. Редкие молодые парочки, чьи негромкие разговоры разносились над водой, прогуливались рука об руку или стояли, облокотившись о перила, и любовались звездами – огромным куполом бархатной темноты, перемежающейся точками сверкающего света. Кэролайн тихонько втянула воздух. Вдали от города ночное небо выглядело гораздо красивее, и от этого ей захотелось плакать, хотя она и знала, что слез не будет.
Мать всегда говорила: красота существует, чтобы мы чувствовали, что жизнь – это идеальный союз страдания и радости.
То, чего ее покойный муж, Генри, никогда не ценил. То, что в том числе изначально и привлекло ее в Марке, – он понимал. Его волновали и приводили в трепет маленькие проявления красоты, переплетенной с печалью: вырванная страница, подхваченная внезапным порывом ветра; голубь, который, трепеща крыльями, купается в полной масляных разводов луже; осыпающиеся руины, поросшие колышущейся крапивой; незнакомец, силящийся подавить тайную тоску. Генри всегда называл ее безнадежным романтиком, а Марк видел в этом нечто большее.
Лиллиан – тоже. Кэролайн понимала любовь Марка к Лиллиан. Во многих существенных отношениях Кэролайн и сама любила Лиллиан столь же сильно. Та была сложной, пламенной, такой… ищущей. Кэролайн сразу же к ней потянуло, она завидовала ее пылу и страсти Марка к ней. Желала – нет, нуждалась в том, чтобы стать частью этого хоть в самой малой мере.
Сперва ее подругой была Лиллиан – так Кэролайн и познакомилась с Марком. Пусть Лиллиан и была всего-то швеей – из хорошей семьи, которая из поколения в поколение, увы, теряла вес в обществе, – они стали близки как сестры.
На какое-то время, во всяком случае.
Холодный ветер скользнул под рукав, Кэролайн поежилась. Шаль висела на плечах слишком свободно.
Воздух здесь был морочным, он ждал от нее чего-то.
Того, что она никогда не позволила бы себе выдать.
Правды.
Кэролайн подошла к перилам и энергично потерла руки под легкой шалью. Вечернее платье с иголочки, которое она надела сегодня вечером, было одним из многих, заказанных за границей, на этот раз бледного сине-фиолетового оттенка. Он заставлял ее вспоминать гортензию, которая раскрывалась, словно облака, перед летним домом ее семьи на острове Нантакет.
Теперь выбор платья казался необдуманным – Кэролайн не учла ночной ветер и этот поток темных воспоминаний.
Корабль покинул вторую остановку за день в Шебуре во Франции где-то после обеда и завтра должен был прибыть в ирландский Квинстаун. А пока что они были слишком далеко от земли, чтобы разглядеть ее очертания или ореолы огней.
Со всех сторон плескался черный океан.
Кэролайн снова потерла руки, наполовину взволнованная, наполовину потерянная от мысли о всем этом расстоянии, о всей этой тьме куда ни глянь. В этом даже было нечто эротическое: непостижимая массивность мира и маленькая роль человека в нем.
Может, они действительно сбежали от того ужаса, который оставили позади.
Может, здесь все начнется заново. С чистого листа.
Из иллюминаторов мужской курительной комнаты сочился табачный дым. Для удовольствия пассажиров-мужчин первого класса на борту имелось восемь тысяч сигар, с гордостью сообщил Кэролайн стюард, как будто ей было до того дело. Пахло так, словно этим вечером раскурили их все до единой. Но Кэролайн почувствовала себя виноватой. Марк, вероятно, предпочел бы общество других мужчин за бренди и табаком, а его оставили возиться с ребенком, пока Кэролайн гуляла по ночному воздуху. Ей не следовало так убегать. Ей не следовало относиться к Ундине как к игрушке, которую можно передать другому, когда станет скучно. Кэролайн хотела, отчаянно хотела, чтобы Марк был счастлив.
Однако к ней с потрясающей ясностью пришла правда, когда Кэролайн проходила мимо нежно воркующей пожилой пары. Марк несчастлив.
И она тоже.
Брак был таким поспешным. Прежде все было лишь в теории, безумная путаница планов, взволнованный шепот и покупки в последний момент. А теперь они заключены в клубящуюся массу тайн, связанные вместе и неизбежно плывущие к далеким берегам. И нет пути назад.
Когда Кэролайн постучала, дверь в каюту Стеда ей открыл Бенджамин Гуггенхайм. Она встречала его за ужином и испытала облегчение, увидев снова.
И улыбка, которой он ее одарил, свидетельствовала, что он тоже рад новой встрече. Гуггенхайм был окутан табачным дымом, в руке тлела недокуренная сигара.
– Вы одна, миссис Флетчер?
Она узнала выражение его глаз – нерешительно-игривое. Он был женат, при детях примерно ее возраста, если Кэролайн правильно помнила газетную статью, которую когда-то читала, однако было известно, что в путешествие он отправился с любовницей, французской певицей. Кэролайн не была наивна, она знала, что подобные договоренности – обычное дело, пусть они и редко совершаются столь напоказ. И все же Гуггенхайм произвел на нее хорошее впечатление во время их беседы за ужином: он не выглядел мужчиной, которого женщины интересуют лишь как предмет завоевания.
Чувствуя, как от этой мысли вспыхивает лицо, Кэролайн оглядела каюту Уильяма Стеда. Он преобразил все пространство. Кэролайн представлялось, что изначально все было как и у нее: квадратная коробка, обшитая деревянными панелями, со столом и четырьмя узкими стульями, с унылыми электрическими бра на стенах. Но здесь свет был выключен, вместо него принесли пару изящных серебряных канделябров с длинными свечами, увенчанными колеблющимися огоньками. Дополнительные стулья стояли кольцом вокруг стола, который теперь украшала ниспадающая белая скатерть. Иллюминатор был оставлен приоткрытым и впускал звуки снаружи: приглушенные разговоры и смех. Этому мистеру Стеду каким-то образом удалось создать нужную атмосферу. Гуггенхайм упоминал, что англичанин – известный оккультист. Быть может, он хранил все атрибуты при себе, в коробке, как коммивояжер.
Кэролайн, несмотря на принятый порошок, ощутила нервную дрожь.
Мадлен Астор, очевидно, сумела уговорить своих друзей присоединиться. Сэр Космо и леди Дафф-Гордон уже сидели за столом, последняя – с озорной улыбкой на лице.
Места за столом уже заняли и Асторы. Джон Джейкоб кивнул Кэролайн, однако в целом выглядел несчастным. Кэролайн не могла сказать наверняка, явился ли он сюда лишь затем, чтобы угодить супруге. Мадлен расположилась при нем, гордо вздернув подбородок. Ее лицо было накрашено самыми модными средствами – темные изогнутые брови и пухлые алые губы, – и все же милая округлость делала ее больше похожей на школьницу, нежели на светскую даму. Так молода. И беременна: живот был заметен даже под юбками искусно сшитого вечернего платья.
Нигде не было видно боксера, мистера Боуэна. Несомненно, ни у кого и мысли не мелькнуло его пригласить, хотя мальчика спас именно он. На мгновение Кэролайн представила, что бы сказал Марк: для этих богатых людей любой, кто не принадлежит к их классу, невидимка.
– Могу я проводить вас к месту? – Гуггенхайм подтолкнул Кэролайн к столу, положив руку ей на поясницу. – Мои друзья повально увлеклись оккультизмом, – пробормотал он, – однако должен признать, что нахожу его скучным.
Последние слова Гуггенхайм прошептал, щекоча теплым дыханием ей ухо.
– Не верите в жизнь после смерти?
Вопрос был искренним; Кэролайн вдруг поняла: она надее-тся, что он лучше ее знает правду. Сможем ли мы когда-нибудь сбежать?
Он отодвинул для нее стул.
– Я не против самой концепции, попрошу заметить, но никому не удалось удовлетворить меня доказательствами. Пока, во всяком случае.
Гуггенхайм выпустил в воздух колечко дыма, и по его губам скользнула озорная улыбка.
– Однако если мы пытаемся выяснить, что же зачаровало того мальчика… Я поставил бы на сирен. Всегда был неравнодушен к этому образу. Знаете, эдакие морские нимфы, что околдовывают мужчин своей песней и заманивают, чтобы те разбили свои корабли о скалы и погибли. – Он улыбнулся и покачал головой. – Не знаю, что говорит обо мне такое увлечение.
– Что вы романтик.
– Очень льстящее мне толкование, миссис Флетчер. Однако не могу сказать, что с вами все согласятся. – Гуггенхайм усмехнулся, и Кэролайн на мгновение ослепил блеск его зубов.
Пока хозяин вечера доставал из открытого чемодана вещи, разговоры за столом стихли. Первой появилась чаша, украшенная красивым восточным узором. Стед положил в нее что-то и чиркнул спичкой. К потолку потянулась тонкая струйка дыма, и комнату наполнил мускусный запах.
– Благовония, Уильям? – спросила леди Дафф-Гордон.
– Особая смесь, которую я обнаружил в Гималаях. Ее используют монахи, когда желают пообщаться со своими умершими.
Затем Стед разместил посреди стола большое неглубокое блюдо. Внутренняя его часть светилась, будто выложенная перламутром. Стед наполнил блюдо водой из кувшина.
– Вам доводилось видеть чашу прорицания?
– Пожалуй, нет, – ответил Космо Дафф-Гордон, по-видимому, за всех.
Стед окунул палец в воду.
– Если нам повезет, здесь покажутся духи. Или позволят нам увидеть их мир сквозь эту поверхность.
– Как сквозь портал? – спросил Гуггенхайм.
– Именно, сэр, – просиял Стед.
Последней он извлек тарелку. На ней лежала маленькая хрустящая булочка.
– Это что, с нашего обеденного стола? – расхохотался Джон Астор.
– Это для мертвых. Духи покойных приходят к нам в поисках разных вещей. Пропитания, – он указал на булочку. – Света, тепла, – указал на свечи. – Все на этом столе находится здесь не просто так.
– Ясно, – леди Дафф-Гордон вскинула бровь.
Кэролайн тоже ощутила беспокойство. И неверие. Что это они все притворяются?
– Я должен вам сказать еще кое-что. – Стед взглянул на каждого по очереди, продолжая говорить.:– Мы не знаем, откуда явился тот дух, который сегодня вступил в контакт со слугой Асторов. Мы не знаем, связан ли он с их мальчиком. Это может оказаться кто-то совершенно иной – не исключено, что даже тот, кто хочет вступить в контакт с одним из вас. Есть вероятность, что если с нами свяжется призрак, он или она будут известны кому-то из присутствующих. Кто-нибудь из вас недавно терял близких?
И Кэролайн вновь поежилась. Хотя вопрос был глупый: все теряли, не только она. Болезнь, эпидемия, несчастный случай, война: смерть всегда где-то рядом. Тем не менее тревога мелькнула на лице у каждого.
– Очень хорошо. Наши дорогие усопшие, любимые умершие, – произнес Стед. – Вспомните их имена.
Каюта вдруг показалась маленькой и тесной. Даже при открытом иллюминаторе воздуха не хватало, а то немногое, что у них оставалось, было густо пропитано благовониями и соленым запахом моря.
Стед оглядел собравшихся за столом.
– Займем наши места.
Стало гораздо торжественнее, когда они все расселись, окутанные мерцающим светом свечей.
– Теперь возьмемся за руки, – продолжил Стед. – Однако, дамы, вынужден просить вас снять перчатки. Мы должны касаться кожа к коже.
Кэролайн расстегнула ряды крошечных пуговичек на запястьях, затем стянула перчатки. Пошевелила пальцами; руки казались совсем голыми. Вложив пальцы в теплую ладонь Гуггенхайма, Кэролайн ощутила, как между ними прошел электрический разряд трепетной дрожи. Она нечасто касалась незнакомого мужчину голыми руками.
– Прошу тишины.
Все умолкли. Стед закрыл глаза, сосредоточенный и торжественный, как священнослужитель.
– Мы собрались сегодня здесь, дабы побеседовать с мертвыми. Сегодня с мальчиком на корабле связался дух. Собравшиеся здесь желают понять, что привело этого мальчика на грань гибели. Если этот дух сейчас с нами, мы просим, яви себя…
Кэролайн подглядывала сквозь полузакрытые глаза. Пламя свечей было ровным, лишь едва заметно мерцало, в чаше прорицания мягко, в такт движению корабля плескалась вода.
Стед попробовал снова.
– Мы желаем поговорить с любыми духами, здесь присутствующими. Умоляем, дайте знак…
В сознание Кэролайн начали проникать звуки откуда-то с корабля: женский смех, обрывки скрипки, высокие и мелодичные.
– Прошу, дайте о себе знать. Мы верим. Мы приглашаем вас присоединиться к нам, – в голосе Стеда послышалось напряжение.
Мадлен Астор кашлянула.
– Неужели должно быть столько дыма? Не знаю, сколько еще вынесу… – намекнула она на свое положение.
– Моя дорогая, ты же сама все это предложила, – произнес Джон Астор тоном, который Кэролайн не совсем поняла – укоризненный или поддразнивающий?
– Да, предложила, – раздраженно отозвалась Мадлен, пристально глядя на супруга. – Я отношусь к этому очень серьезно, жаль, что ты – нет…
– Прошу, тише, – Стед прочистил горло. – Мы призываем любого духа, присутствующего сегодня в этой комнате, обратиться к нам.
Когда ничего не изменилось, Кэролайн почти испытала облегчение.
Затем она заметила, что в каюте стало холоднее.
Тоненькие струйки дыма, поднимающиеся от свечей, казалось, сплетались, гоняясь друг за другом, словно дети вокруг майского дерева.
– С нами в комнате дух, – заявил Стед, взволнованный, как мальчишка рождественским утром. – Дух, дай нам еще знак. Подтверди намерение. Если ты здесь, постучи по столу…
Стол под руками Кэролайн задрожал, запрыгал, как вода на раскаленной масляной сковороде. Ей пришлось стиснуть зубы, чтобы те не заклацали.
Мадлен взвизгнула.
– Это родители Тедди? Пожалуйста, пусть это будут родители Тедди!
Пламя свеч вдруг взметнулось, осветив лица всех присутствующих. По комнате пронесся тихий стон.
– Еще! Говори! Назови нам свое имя! – подсказывал Стед. – Тебя знает кто-нибудь из нас? Почему ты вошел с нами в контакт? Почему?
Вода в чаше взбурлила, словно штормовое море, а затем выплеснулась на белую скатерть. И расползлась серыми пятнами.
– Говори, дух! Что ты пытаешься нам сказать? – теперь Стед почти кричал, его руки так крепко сжимали ладони партнеров, что побелели костяшки. – С кем ты заговоришь?
Дверь внезапно распахнулась. Полоса электрического света из коридора, словно кинжал, пронзила полумрак.
Энн Хеббли, стоя на пороге, отпрянула, как испуганная кошка.
– Боже милостивый, что происходит?
По каюте пронесся ветер, раздувая пламя, – и затем огоньки потухли, из фитилей взмыли извилистые струйки дыма. Все погрузились в темноту, единственный свет лился из-за спины Энн Хеббли, очерчивая ее силуэт.
Хеббли присела в книксене, и глаза Кэролайн постепенно начали привыкать к мраку.
– Прошу прощения, но горничная миссис Астор, мисс Бидуа, послала меня отыскать миссис Астор и мистера Гуггенхайма. Я приношу извинения за то, что помешала, сэр, но она спрашивает, не могли бы вы немедленно привести своего врача в каюту Асторов.
Асторы переглянулись, Мадлен машинально потянулась к животу. Астор сощурился, как будто подозревая, что его разыгрывают.
– Не понимаю… В чем бы ни была проблема, наше присутствие, безусловно, не требуется. Передайте мисс Бидуа, что она должна справиться самостоятельно…
– Это из-за мальчика! – выпалила Хеббли.
Стед наконец включил свет, и Кэролайн увидела в глазах стюардессы ужас.
– Мисс Бидуа сказала, что у Тедди случился припадок. Она боится, что он…
Раздался шорох белого шифона – Мадлен Астор вскочила из-за стола, а за ней и ее муж, и они выбежали из комнаты.
Их каюта располагалась почти по соседству, и все же Кэролайн не могла заставить себя туда пойти или пошевелиться, ее как будто приковало к стулу.
Вдалеке открылась дверь. В коридор просочились обеспокоенные голоса – как будто во сне. Остальные слуги Асторов? Дверь, должно быть, оставили открытой, поскольку Кэролайн услышала Мадлен – только голос, слов она не разбирала, словно сквозь толщу воды. На мгновение все стихло и замерло.
А потом раздался крик. Мадлен Астор. Крик, исполненный такого ужаса и печали, что у Кэролайн не осталось сомнений в случившемся еще до того, как она в порыве душевного волнения бросилась на звук и увидела все своими глазами.
Маленький мальчик-слуга, которого она видела снующим по прогулочной палубе ранее, не старше восьми-девяти лет, неподвижно лежал на полу. Рядом с ним – наполовину сдернутое с кровати с балдахином покрывало, словно мальчик пытался за него ухватиться, подтянуться, но не смог. Врач, держа на шее мальчика два пальца, смотрел на остальных с отсутствующим выражением в глазах. Кэролайн по привычке потянулась за брошью, но обнаружила, что той нет на месте. Вместо этого Кэролайн сделала единственное, что сумела придумать: подошла к Мадлен и крепко прижала ее к себе. В конце концов, девушке было всего восемнадцать – сама еще практически ребенок.
Приторный запах благовоний висел в воздухе упреком. Стеду ни за что бы не удалось от него сегодня избавиться, но это беспокоило его гораздо меньше, чем вид маленького мальчика, что скрючился на полу спальни Асторов – он, несомненно, пробрался сюда поиграть. Его глаза оставались открытыми, пока врач не наклонился бережно их закрыть.
«Приступ», – определил врач, выслушав рассказы свидетелей-слуг.
Стед распахнул иллюминатор как можно шире. Воздух, коснувшийся лица, был холодным и влажным. Над черной водой плыли клочья тумана, похожие на облака. Облака в небе и холодный, солоноватый ад.
Стед повернулся к иллюминатору спиной. Сеанс вышел тревожным. Журналист схватил булку со стола и швырнул в иллюминатор. Потерял ее из виду среди тумана, но был уверен, что она упала в океан.
Если повезет, за ней проследует и призрак.
Электрические лампы наполняли каюту ярким желтоватым светом. Обычно Стед терпеть не мог такое освещение, но сейчас был ему рад.
Стед встал у стола и намеренно расфокусировал взгляд. Он увидел сегодня вечером достаточно и больше глядеть не хотел. Что произошло за столом? Стед не сомневался, что случай сверхъестественный – он посещал спиритические сеансы на протяжении пятнадцати лет и сталкивался как с наглым мошенничеством, так и с необъяснимыми явлениями, – и тем не менее с трудом мог понять, что же случилось этим вечером. Эти умные светские господа и дамы высмеивали его за ужином, а при первых же признаках беспокойства побежали куда? К нему, разумеется. Им сразу понадобилась его помощь. Или, во всяком случае, она понадобилась молодой (слишком уж молодой) Мадлен Астор, а что Мадлен Астор хотела, то она получала.
Убирая со стола, Стед подумал, не прибегнуть ли к услугам этой девицы Хеббли, стюардессы – или, возможно, позвать ее, просто чтобы отвлечь его от гнетущей тишины, – но он едва мог выносить ее присутствие. Вот настоящая причина, почему следовало бы попросить другого стюарда.
Он с трудом мог признаться себе в том, что девушка напоминала ему Элизу.
Это было нелепо. Он не видел Элизу Армстронг с тех пор, как в 1885-м в «Пэлл-Мэлл газетт» вышла его статья «Жертвоприношение девы в современном Вавилоне». Тогда ей было тринадцать, а значит, сейчас уже исполнилось сорок.
Кроме того, Элиза и эта Энн Хеббли совсем не походили друг на друга. И все же было в стюардессе нечто такое, что выбивало его из колеи. Заставляло чувствовать грусть и… вину. Ужасную вину.
Вину, от которой он не мог избавиться. Он думал, что примирился с ней. Отсидел три месяца в тюрьме Колдбат за то, что, как он настаивал по сей день, было лишь просчетом. Однако этого, очевидно, было недостаточно.
Призрак, что посетил их этим вечером, – была ли это Элиза?
В таком случае она мертва. А отчет частного детектива говорил об обратном. И он должен быть правдив. Стед поставил на кон все, чтобы увидеть ее снова, в последний раз. В Америке.
Он отогнал эту мысль.
Кроме того, какова может быть связь между Элизой и слугой Асторов?
Нет, с мальчиком случилось нечто иное.
Врач Гуггенхайма настаивал, что с мальчиком случился приступ эпилепсии, последовавший за бредом, который, вероятно, начался раньше тем же днем, но Стед знал, как было на самом деле.
Приступ – один из самых распространенных признаков.
Стед ничуть не сомневался: на борту этого корабля скрывается демон. Пока они все собрались здесь, в каюте Стеда, пытаясь достучаться до духа, он ускользнул от них, нашел одинокого мальчика, заманил в укромное место, а затем запустил призрачные пальцы ребенку в грудь и принялся пробираться вверх, пока не задушил изнутри.
Мальчик умер, словно так ему и было предначертано судьбой.
А дух все еще среди них – дух, который чего-то жаждет, хотя можно лишь догадываться, что это может быть.
Когда жена вернулась, Марк Флетчер уже час как лежал в постели, но не спал.
Вместо этого он думал о том, как зудят руки от желания взять колоду карт, о полной дыма комнате, о мгновенно опьяняющем риске. Он думал о числах, красных и черных, дразнящих предложением колоссального успеха или неудачи. О том, как бегут в Эпсоме и Ньюкасле лошади, сверкающие, грохочущие копытами. А еще были собачьи и петушиные бои в грязных лондонских переулках. В самые отчаянные дни он даже ставил на крысоловов в пабах на углу. Но от всего этого он отказался.
Отказался и от респектабельной, пусть и низкооплачиваемой должности адвоката, чтобы сейчас оказаться здесь и начать что-то новое – с ней. С Кэролайн.
Когда она выбежала из каюты, он ждал, что она вот-вот вернется, но затем минуты превратились в часы, а Кэролайн все не было. Марк не злился, правда – скорее, беспокоился, как будто кожа вдруг стала слишком тугой. Каким бы огромным ни был корабль, полный тысяч похожих на лабиринт коридоров, они все равно на нем застряли. Не прошло и дня с начала путешествия, а Марка уже тошнило от этой посудины, этого набитого и раздутого чудовища. Позолоченного, украшенного, избыточного во всех отношениях. Марк не привык к такой головокружительной роскоши. Он находил все это непристойным. Оскорблением почтенного величия океана, по которому они плыли.
Может, в этом-то все дело. Его восприятие было измотано до предела.
Когда Кэролайн наконец проскользнула в спальню, его охватило облегчение. Марк приподнялся на локтях, чтобы взглянуть ей в лицо.
– Где ты была? Я беспокоился… Боялся, что ты заблудилась в каком-нибудь бесконечном извилистом коридоре или…
– Я не собиралась уходить так надолго, – произнесла Кэролайн и сняла перчатки. Она начала раздеваться, но Марк заметил, что она ведет себя странно. Отрешенно. – Сегодня случилось ужасное. Мальчик-слуга Мэдди Астор умер.
«Какое тебе дело до слуги Асторов?» – хотел спросить Марк, но Кэролайн в этот момент выглядела такой отстраненной – как будто была не в каюте, а безвольно плыла в воде снаружи, готовая вот-вот ускользнуть в ночной туман, – что он не смог.
– Мальчик, который чуть не упал за борт? – уточнил Марк вместо этого. – Которого спас тот боксер?
Лицо Кэролайн оставалось отсутствующим, словно она увидела призрак.
– Наверное. У него случился какой-то приступ во сне. Позвали доктора, но… было уже поздно. Я… я его видела, Марк.
– Видела кого?
– Мальчика!
– Ребенок наверняка плохо себя чувствовал с самого утра, не понимал, где находится. Это бы все объяснило.
Сперва едва не упал в море, затем умер. Оба события, несомненно, связаны: слишком странно для простого совпадения.
Кэролайн вздохнула, натягивая в темноте шелковую ночную сорочку через голову, под взглядом Марка.
– Это было ужасно. Он же совсем маленький. И глаза у него были такие странные, затуманенные.
Ребенок умер. Марк почувствовал себя ведром, которое ухнуло в пустой колодец.
Мягкое, почти неощутимое покачивание корабля вдруг показалось ему слишком сильным. С тех пор, как у него появился собственный ребенок, Марк заметил, что стал более чувствителен к смертности – прежде он помнил о ней, но относился бесшабашно. Теперь она ему шептала, похлопывала по плечу, оттягивала внимание, когда все стихало.
– Мне жаль, – сказал Марк жене.
Он не знал, что имел в виду – их ссору, свое упрямство до того или то, что она столкнулась с таким ужасным происшествием одна, а его не было рядом, чтобы поддержать ее. Или то, что увиденное теперь никак не перестанет стоять у нее перед глазами.
Марк потянулся к ней, когда она подошла к постели; его обычно так влекло ее тело, но сейчас Кэролайн казалась ему чем-то мягким и хрупким, нуждающимся в защите.
– И мне, – прошептала она, когда его пальцы обхватили ее запястье.
Кэролайн села к нему спиной.
Марк провел пальцами по ее обнаженным лопаткам, столь четко очерченным и идеальным в лунном свете, льющемся из иллюминатора. Поцеловал тень во впадинке и ощутил, как Кэролайн вздрогнула.
– Мне жаль, – повторил он, щекоча шепотом ее кожу, поглаживая ее руку.
Марк притянул ее к себе, вдохнул запахи. Духи, которыми она всегда пользовалась, теперь смешались с соленым океанским воздухом. С сигарами. И еще кое с чем: с растительным ароматом с дымком, который Марк не мог определить, хотя он напоминал мужской одеколон.
Тело жены всегда вызывало у Марка голод, и сейчас еще больший, чем когда-либо. Впадинка на пояснице. Совершенство ее груди, которое наполняло его мальчишеским благоговением.
Этот властный мускус на ее коже, которого там не должно быть.
Марк начал целовать ее шею чуть ниже линии волос. Ему нравились ее волосы. Постепенно Кэролайн отозвалась на ласку, слегка выгнув спину и наклонив голову, а затем наконец повернулась и поцеловала его сама. Облегчение от ее возвращения сменилось внезапной острой жаждой – он должен был овладеть ею. Иначе она снова ускользнет, исчезнет навсегда. Он должен ее удержать, оставить ее у себя.
Она слегка ахнула, когда он схватил ее за бедра, задирая тоненькую ночную сорочку. Теперь Кэролайн сидела у него на коленях, ее ноги обхватывали его за пояс, но он перевернул ее на спину. Его захлестывала волна желания, овладевшего им. Ее бедра приподнялись, и теперь он держал ее запястья у нее над головой, и они оба стонали, дыхания не хватало, все это было слишком быстро, и она закричала – от боли или наслаждения? Марк вдруг понял, что не знает. В ее глазах стояли слезы. Он целовал ее щеки и двигался толчками внутри ее, пока не кончил с мощью, которая пронизала его дрожью.
– Ш-ш-ш, – прошептала Кэролайн дрожащим голосом. – Мы могли разбудить ребенка.
Марк все еще переводил дыхание. Ощутила ли она глубину пыла между ними или только он? Обычно он знал; обычно он чувствовал ее тело, то, как оно отзывалось на него. Но сегодня все было морем, темным, непостижимым, странным.
– Ребенок, – шептала Кэролайн.
– Она спит, – заверил ее Марк.
Однако Кэролайн перекатилась на бок и села.
– Марк, почему она не проснулась? Мы слишком шумели, мы…
Она была взбудоражена и еще не успокоилась. Марк знал, что она взволнована. Из-за мальчика, разумеется. Ужасное зрелище.
– Я проверю, как она, – сказал Марк, отчасти чтобы рассеять ее тревогу, отчасти чтобы выбраться из постели. Ему вдруг стало неуютно из-за Кэролайн, из-за того, что все как будто рушилось, спонтанно и необъяснимо, безо всякого предупреждения, – их брак, тонкие нити близости, которые, как Марк думал, держали их вместе. Что-то еще беспокоило Кэролайн этим вечером, помимо смерти мальчика.
Марк натянул пижамные штаны и вошел в смежную комнату. Там царила тишина. Не слышно было даже легкого сопения, которое он часто замечал в детской в Лондоне. Наклонившись над кроваткой Ундины, Марк увидел, что малышка каким-то образом забралась под одеялко. Его пронзило тревогой. Одеялко полностью закрывало ее лицо – нет, оно было у нее во рту, словно кляп.
Марк дернул ткань даже прежде, чем успел об этом по-думать, – ребенок не дышал.
Через мгновение Ундина уже была у него на плече, и он стучал ее по спине, и наконец она закричала, просыпаясь, и только тогда его сердце, казалось, забилось вновь. Он еще никогда не был так счастлив слышать ее плач. На этот миг все остальное исчезло, и единственным, что имело значение, было это крошечное существо.
Неужели ему примерещилось? Нет, она задыхалась, он был уверен. Если бы они не догадались ее проверить…
Марк стоял так с ребенком на руках, воющим ему на ухо, несколько минут и просто дышал, чувствуя ее тяжелые короткие вздохи. Его пронизывал страх. Он даже подумал, что сейчас разрыдается. Но с малышкой все было хорошо. Она была в порядке. С ними все было в порядке.
Преодолев головокружение, вызванное короткой паникой, Марк отнес девочку в спальню.
– Что там? – спросила Кэролайн, когда Марк вернулся, но тот не ответил, не желая ее всполошить.
Марк вложил ребенка ей в протянутые руки.
– Ну не плачь, все хорошо, – забормотала Кэролайн, мягко прижимая мизинец ко рту малышки. Обхватив палец губками, Ундина успокоилась.
Кэролайн довольно улыбнулась. А потом начала петь колыбельную. Марку нравилось пение Кэролайн – неумелое, но милое и чистое.
Марк забрался в постель и некоторое время лежал на боку, подложив руку под голову, рядом с женой и ребенком, а пение все звучало и звучало, мелодия лилась, словно теплый мед, рассеивая этот странный вечер, растапливая мимолетный страх.
Веки вскоре стали слишком тяжелыми. Под одеялом было тепло. Мысли блуждали, плывя на плоту посреди океана. Мягко покачиваясь вверх и вниз. Вокруг – черная вода. Вверх и вниз. Плещет о руки, затем о грудь. Затем доходит до шеи. Неуклонно поднимается, пока он не оказывается ею окутан. Вода касалась его всего, словно ладони любопытной, но незнакомой любовницы, чей нрав он еще не мог предугадать.
Но затем вода сомкнулась у него над головой, и его потянуло вниз, вниз, вниз. Выбраться было невозможно, да он и не хотел, даже когда руки закрыли ему рот.
Он погружался в чернильную бездну, и прекрасный голос Кэролайн звучал все дальше и дальше, пока не превратился в едва слышимый шепот.
На дне, где царили тьма и тишина, ждала Лиллиан, которую он и не надеялся больше увидеть. Лиллиан, о которой он старался не думать. И вот же она, ждала его, и он пришел к ней с последним глотком уверенности.
17 ноября 1916 г.
Неаполь, Италия
ГСЕВ «Британник»
Одну за другой Энни отдергивает тяжелые шторы, закрывающие массивные иллюминаторы по всей главной палате, которая когда-то была обеденным залом первого класса. Ей требуется больше получаса, чтобы обойти всю палату со всеми ее пациентами, которые начинают просыпаться и звать ее, просить о том, чего Энни не может им дать. Уверенности в будущем. Еще одну дозу морфия. Энни не дозволено даже касаться повязок на ранах, чтобы не занести инфекцию, отчего время тянется дольше и изнурительнее – это постоянное ощущение беспомощности, даже когда ей поручают разносить завтраки, кормить раненых кашей, вытирать рты, опорожнять утки, менять простыни, лить уксус в трещины в полу в попытках вычистить оттуда остатки крови, рвоты или мочи. И прежде всего – слушать, пока истории и потоки слов не сольются воедино постоянным ропотом ярости, страха и боли.
Для Энни удивительно, как быстро это новое существование стало рутиной. Как будто она снова на «Титанике», как будто ужасная трагедия и последние четыре года были всего лишь долгим кошмарным сном. Два корабля настолько похожи, что пережитое начинает сплавляться воедино. Здесь те же длинные, широкие коридоры, та же планировка, так что Энни без труда находит дорогу. Та же непрерывная качка под ногами, когда корабль рассекает волны. Тот же бодрящий соленый воздух наполняет легкие и треплет волосы. На корабле Энни постоянно мерещится, что она так и не покидала «Титаник» и что всегда была в море. Что море – ее дом.
Люди и обстоятельства, конечно, совсем иные – и, как ни странно, Энни предпочитает «Британник». Лучше обслуживать пациентов, чем привередливых богатых пассажиров.
Она закрепляет завязку и переходит к следующей шторе. Поднимается пыль, кружась в голубовато-серых лучах морского рассвета. Дождь с силой барабанит по стеклу. Прошло уже почти пять дней на борту «Британника», но все едва устаканилось; воспоминания смазываются, когда Энни смотрит, как струйки воды сливаются воедино и стекают прочь.
По крайней мере, она думает, что это воспоминания. Иногда она не может отличить свое настоящее детство, древние сказки, которые рассказывала бабушка Эшлин, и случайные фантазии, изменчивые, мимолетные, странные.
В них девочка в муслиновом платье и толстом шерстяном свитере бежит под дождем к огромным утесам, выходящим на Ирландское море, и холодный воздух обжигает юную кожу. Но воспоминания сливаются воедино, и тогда она становится молодой женщиной, танцующей на шумных, многолюдных улицах Лондона – она смеется, поднимая лицо к небу, и чуть не опрокидывает стойку с жареными каштанами, и ловит ртом капли дождя, горького от угольного дыма. Потом они обе становятся третьей – девушкой, что наполовину тюлень, наполовину человек, и ее тело движется в изгибах прилива, когда она плывет к поверхности, а дождь бьет по ней, словно пули. Девушка преображается: гладкость звериной шкуры становится нежностью детского тела, и две ноги отчаянно бьют по воде, когда она прорывает гребень волны, испуская первый человеческий вздох.
Рядом с Энни мужчина хватает ртом воздух. Она резко отворачивается от окна и дождя и бросается к ближайшей кровати, где пациент, кажется, задыхается, словно что-то попало ему в глотку.
Он пожилой, с сединой в волосах и щетиной на лице. Глаза округлились, расширились от страха. Энни пытается помочь ему сесть – неужели чем-то подавился? – и в считаные секунды к ней присоединяются сестра и дежурный врач. Он быстро и грамотно проверяет глаза, заглядывает в рот, щупает пульс на шее, а потом объявляет, что с мужчиной все в порядке.
– Всего лишь приступ паники, – поясняет доктор Энни, когда они отходят от постели обсудить случившееся. – Дам ему дозу морфия. Присматривай, пока не заснет.
Энни убирается вокруг кровати, ожидая, когда мужчина сомкнет веки, но тот не проявляет никаких признаков сонливости. Возможно ли стать невосприимчивым к морфию? Энни попросила бы у доктора еще дозу, но он и сестра заняты более серьезным пациентом в другом конце палаты, и она терпеть не может их беспокоить.
– Простите, что со мной возни, как с ребенком, – смущенно говорит мужчина и кивает в сторону иллюминатора. – Просто я боюсь моря. Не путешествую по воде, если могу этого избежать, но военные не спрашивают. Я так и не научился плавать. И мы, похоже, в любую минуту пойдем ко дну, верно?
Серый океан и правда выглядит особенно плохо. Энни может понять, почему его страшатся.
– Не волнуйтесь. Вы в полной безопасности. Это «Британник», побратим «Титаника»…
Мужчина перебивает ее, взревев как осел:
– И от этого мне должно стать легче? Мы оба знаем, чем там дело кончилось, так ведь?
– Этот корабль другой. Он лучше. Его изменили, основываясь на том, что узнали после потопления, – говорит Энни. Она надеется, что не слишком ошибается. Она не уверена, что предприняли в «Уайт Стар Лайн»; они, как говорят, винили больше айсберг, нежели недостатки корабля, нехватку спасательных шлюпок и пренебрежение мерами безопасности. Заглушенный телеграфный сигнал. За последние несколько лет сменилось столько теорий, что Энни сбилась со счета.
Она щурится, глядя на обожженную солнцем светлую кожу мужчины, на пятнышки на носу, похожие на веснушки, которые пытаются вновь проявиться.
– Ирландец, да? Тогда вы знаете, кто такая дубеса, – говорит Энни, и ирландское произношение – дуб-хе-са, как всегда говорила бабушка, легко соскакивает с языка. – Нет, никогда не слышали? – спрашивает она, когда мужчина, глядя на нее, хмурит брови. – Разве бабуля не рассказывала сказки про нее? Дубеса присматривает за всеми моряками, за всеми, кто в море.
Это не вся история, но Энни не хочет пугать его еще больше, а он явно не слышал о той, кого всех в Баллинтое учат уважать и бояться практически с рождения.
– Не беспокойтесь… если быть хорошим человеком, она спасет. – Энни улыбается мужчине так сильно, что болят щеки. – А вы вроде бы хороший.
Старик смотрит на нее с сомнением.
– Не знаю, милая. Я, в конце концов, сражался на войне.
Но он, кажется, успокаивается и все-таки засыпает. С концом смены Энни может уйти на завтрак. Она спускается в столовую, где по привычке берет миску овсянки, садится рядом с Вайолет за длинный, ничем не украшенный стол и смотрит на жижу без особого аппетита. Иногда по утрам она с трудом вспоминает, что такое голод, как будто за ночь забыла.
– И не смог выбраться? – спрашивает Вайолет радиста, Чарли Эппинга.
Тот кивает. Он сидит верхом на скамейке с противоположной стороны стола, опершись одним локтем рядом с вилкой, и жестикулирует кружкой кофе.
– Стучал, видать, почти все три часа. Парню чертовски повезло, что Мортимер случайно оказался рядом и услышал… А так бы помер с голоду в подсобке, так себе смерть, а?
– Кто помер бы? – спрашивает Энни, помешивая содержимое миски.
Чарли заговорщицки к ней наклоняется.
– Один санитар. Стэнли Уайт. Сперва из операционной пропадает целый поднос скальпелей, а потом, когда он идет за новыми…
– Входит в подсобку, и дверь за ним запирается! – заканчивает за него Вайолет. – И никто не замечает, что его нет!
– Это не случайность была, – вставляет другой санитар, сидящий с дальней стороны от Эппинга. – Вы же знаете, что на этом красавце живут призраки. – Он проводит рукой в воздухе, подразумевая весь корабль.
Вайолет смеется. А когда смеется, она напоминает Энни безупречную ирландскую девчонку с густыми золотисто-каштановыми волосами и улыбчивыми серо-голубыми глазами. Милая красавица, всегда готовая повеселиться.
– Не, я б так далеко не заходила, да и тебе б лучше по-осторожнее с такими разговорами. Капитану точно не понра-вится. – Однако Энни не упустила быстрый взгляд, который Вайолет сперва на нее бросила.
Энни сглатывает, не в силах поесть. Это не первый слух о привидении, который, как она теперь знает, здесь обычное дело. Разве не ходят такие истории о всяком большом корабле, особняке, глубоком и темном лесу? Только вчера один пожарный клялся, что видел мужчину в смокинге, который шел к нему по коридору, но растворился как раз в тот миг, когда они вот-вот бы столкнулись. Божился, что почувствовал, как похолодел воздух, когда мужчина прошел сквозь него и исчез. Мол, в коридоре даже запах сигары остался.
С другой стороны, Энни знала, что многие члены экипажа проводят время по ночам в коридорах, передавая друг другу сигару, делясь крохами утешения, – отсюда, вероятно, и запах.
«Ну, некоторые пациенты уже не совсем в себе, – напомнила Вайолет вчера вечером, когда Энни заговорила об этом перед сном. – Неудивительно, что слышат и видят всякое. Пока это пациенты, а не мы, бояться нечего», – добавила она вроде в шутку, но затем, наверное, поняла, что могла невольно задеть Энни – ведь та еще меньше недели назад жила в сумасшедшем доме, – и с робкой улыбкой зажала себе рот ладонью.
Теперь, прежде чем Энни успевает подобрать слова, Вайолет поворачивается к ней, явно желая сменить тему. Она мягко касается броши, приколотой к переднику Энни.
– О-о! Красивая какая. Я видела ее раньше?
Энни трогает украшение кончиками пальцев. Крошечное золотое сердечко, свисающее со стрелы. На щеках вспыхивает румянец – смущение оттого, что на нее обратили внимание.
Вайолет, очевидно, принимает ее молчание за застенчивость, потому что подмигивает Эппингу и санитару.
– Должно быть, подарок от кого-то особенного.
Теперь щеки и вовсе горят.
– Ха! Так и знала. Такие штучки женщины сами себе не купят, и я точно знаю, потому что – я рассказывала вам про?.. – И Вайолет делится очередной историей о поклоннике на трансатлантическом рейсе, который проникся к ней симпатией и хотел подарить любимый браслет своей матери. Но Энни теряет нить, она все еще касается броши и не поднимает глаз.
И зачем она только сегодня надела эту брошь? Наверное, ей просто нужно было крошечное напоминание о том, кто она такая.
Словно маленький золотой якорь.
Только теперь она вместо этого чувствует себя беззащитной и уязвимой, словно на груди пылает алая записка, как в непристойном романе. Энни поднимает глаза и видит, что на нее смотрит Чарльз Эппинг, и на его мальчишеском лице мелькает веселье. Энни улыбается в ответ, и жар стекает с лица к груди и животу. Такой мужской взгляд всегда напоминал Энни огонь, отчасти несущий уют и тепло, отчасти – опасность.
Есть нечто зловещее в этом ощущении, в том, как он на нее смотрит. Во всех историях о призраках. Во всем духе этого корабля. В воспоминаниях, что постоянно вздымаются вокруг нее темной волной.
Нечто ужасающее, как будто похороненная, гниющая правда пробирается ей в душу, как поедающие мертвое тело личинки.
Думая о таком, овсянкой давиться невозможно, поэтому она встает и возвращает поднос.
Когда госпитальное судно прибывает тем же днем в Неаполь, дождь хлещет изо всех сил. Энни выходит на палубу вместе с горсткой медсестер: все жаждут ступить на землю после пяти дней в море. Город, что раскинулся за гаванью, выглядит грязным, убогим; дождь выкрасил все здания в коричневые и мокро-серые оттенки, темные переулки, спускающиеся по склону холма, испещряют город прожилками. В доках стаи детей, одетых в лохмотья, бегают от корабля к кораблю, выпрашивая монеты или еду.
Чарли рассказывал Энни, что они остановились пополнить запасы угля и воды, однако она, выглянув за борт, замечает караван людей и носилок, приближающийся к трапу. Значит, новые раненые.
В условиях войны, бушующей по всему континенту, этот стратегический портовый город переполнен войсками. Их больница наверняка полна раненых. И медики, очевидно, не собираются упускать возможность передать самых тяжелых.
Энни прячется под плащом, мысленно начиная игру в исчезание – я здесь; я не здесь, – и ждет, когда старшая сестра Меррик решит, куда пойдет какой пациент и какая сестра сопроводит его в назначенную палату. Парад из раненых ковыляет к Меррик по одному, длинная очередь одетых в грязно-коричневое и оливково-серое в тон улицам, из которых они вышли. Многие на костылях, некоторые примотаны к носилкам. У всех одинаковые неживые лица, на них лежит печать контузии. Запахи – от них Энни всегда бросает в дрожь. Иногда солдаты проводят в окопах дни, даже недели в окружении собственных экскрементов, буйных крыс и останков погибших товарищей. Многие раны уже гноятся от шрапнели и грязи и настолько глубоки, что ничего нельзя поделать, кроме как удерживать несчастных, пока те кричат в разгорающейся лихорадке.
– Этого в палату Д, – говорит Меррик Энни и указывает на мужчину на носилках, будто Энни охотничья собака и должна споро выбежать вперед по команде. Меррик ведет себя так, словно она директриса школы для девочек, а ее медсестры – послушные ученицы.
Энни рада подчиниться железной воле старшей сестры. Послушание – то, что всегда давалось ей легко. Почти всегда.
Она коротко кивает Меррик и бормочет «сюда, пожалуйста» санитарам, несущим носилки.
Ей, однако, грустно уходить из-под холодного дождя, который так напоминает о прежних временах, когда она была цельной, юной и совсем иной. Дождь всегда напоминал ей об этом, когда касался кожи. Словно поцелуй моря.
Взгляд Энни на мгновение останавливается на лице следующего в очереди, и на долю секунды ей кажется, что она знает его. В его лице нечто знакомое.
Нет. Это просто тоска, не более. Та же тоска, что заставляла ее видеть Марка по дороге из Ливерпуля в Саутгемптон, на вокзалах и углах улиц.
Они берут на борт всего несколько человек, но это ее первые настоящие пациенты, и теперь Энни воображает, что случится, когда они через несколько дней причалят в Мудросе и ее окружат раненые. Энни представляет, что это будет, по сути, сродни тому, как она стюардессой обслуживала более дюжины пассажиров.
Выбравшись из-под дождя и устроившись в палатах, часть мужчин малость оживает. Некоторые даже перебрасываются с сестрами шутками, спрашивают, когда мимо прокатят тележку с чаем. Пациент на носилках, которого сопровождала Энни, – молодой человек со светлой кожей англичанина, усыпанной золотыми веснушками. Его глаза открыты, но взгляд устремлен мимо Энни. Отстегнув ремни и откинув одеяло, она видит, что у него нет обеих ног ниже колена. Она наклоняется помочь ему перелечь на койку, изо всех сил стараясь просунуть под него обе руки и не сильно его потревожить. Энни на собственном горьком опыте убедилась, что часто даже те, кто, казалось бы, не мучается, кричат от боли, если обращаться с ними слишком неосторожно. А такая простая вещь, как перемещение человеческого тела с одной поверхности на другую, может потребовать огромных усилий. Энни уже вся задыхается, когда наконец подтыкает свежевыданное одеяло у груди пациента, мысленно отмечая, что нужно зарезервировать для него одну корабельную инвалидную коляску.
– Воды? – спрашивает Энни и, когда ответа не следует, просто подносит стакан к губам пациента и наклоняет, пока тот делает несколько глотков. Значит, реагирует, в сознании.
Энни ставит стакан с водой на тумбочку рядом с койкой.
– Вам нужна утка? Не хотите еще одно одеяло? – терпеливо спрашивает она и снова не получает ответа.
Она расправляет на нем одеяло и быстро заправляет концы под край матраса.
– Вот так, хорошо и уютно… Пожалуйста, дайте знать, если что-то нужно, а врач скоро подойдет.
Молодой человек по-прежнему молчит, опустив глаза.
– Здесь вы в безопасности, – слова вырываются в отчаянной попытке его утешить. А может, и себя тоже. Дурное предчувствие цепляется за нее, как тень, с самого утра. – Это Госпитальное судно Его Величества «Британник». Самое большое во флоте. Он непотопляемый, между прочим.
Ничего.
Энни собирается уходить. А потом видит мужчину, которого приняла за Марка Флетчера, в другом конце палаты. Двое санитаров поднимают солдата с носилок и укладывают на постель.
Она понимает, это глупо, но душевная боль тянет ее к нему. Энни пробирается сквозь раненых, словно повинуясь некой невидимой силе.
Теперь между ними стоит незнакомая ей сестра, она плотно укутывает пациента одеялом.
– Как он? – спрашивает Энни из-за плеча женщины.
– Без сознания, – отвечает та, не поворачиваясь. – Ранение в голову. Говорят, вчера впал в кому, бедняга.
Наконец сестра отходит, оставляя Энни с ним наедине. Теперь она может изучать его лицо сколько угодно, удовлетворить любопытство, убедиться, что глаза ее обманывали, что фантазии снова взяли верх, что…
Она вглядывается.
Она всматривается в него, кажется, целый час, хоть на деле проходят лишь считаные секунды, – спрашивая себя, не настигло ли ее очередное видение, наполовину воспоминание, наполовину сон.
Но нет.
Это – Марк.
Этот человек – Марк.
Он кажется постарше Марка – Марк, разумеется, и должен был повзрослеть. Серые проблески на висках, губы запали, в уголках глаз морщинки – как маленькие трещинки на вазе, которые делают ее еще ценнее, напоминая о ее хрупкости.
Но сомнений нет.
Дрожь узнавания проходит по телу Энни; прочие сестры пробегают за ее спиной, не обращая на нее внимания.
Это он.
Марк здесь.
Марк Флетчер вернулся к ней.
Вот оно… вот что было целью всего этого. Вот почему она знала, что должна ответить на письмо Вайолет, должна оказаться здесь, на этом корабле, в этом странном морском путешествии с умирающими.
Каким-то образом она так этого желала, что все сбылось. Каким-то образом между ними возник безмолвный зов. Даже спустя столько времени. И теперь вот он, лежит здесь. Полумертвый, но не мертвый.
И на этот раз он больше никому не принадлежит. Он один.
Он только для нее.
11 апреля 1912 г.
Куинстаун, Ирландия
Энни стояла на открытой палубе, дрожа под плащом от холода и сырости. Корму окутывал туман, такой плотный, что затмевал бледный рассвет, и настолько густой, что она едва видела, как что-то движется в двадцати футах перед ней. Силуэты, темные и нечеткие, появлялись и исчезали в изменчивой белизне. Слуги, должно быть; вряд ли Асторы встали в такой час, тем более для похорон прислуги.
Море как будто сговорилось с людьми, создав туман, дабы скрыть похороны мальчика от любопытных глаз. Оно провожало его в последний путь, лелея в мягчайшем одеяле облаков.
Голову Энни тоже как будто заполнял туман. Шел всего второй день путешествия «Титаника» из Саутгемптона в Шербур и Куинстаун. После сегодняшней остановки дальше будет только открытое море. Согласно маршруту, им предстояло провести в море еще пять ночей, прежде чем они пришвартуются в Нью-Йорке – если, конечно, их не задержит непогода. Ночь выдалась ужасная, девушка не смогла заснуть после того, как сбегала за Гуггенхаймом и помогла ему найти своего врача, а потом отвела их обоих в каюту Асторов. Вайолет уже спала, и как бы Энни ни хотелось поговорить, ей не хватило духу разбудить подругу. Она ворочалась, казалось, несколько часов, а потом наконец заснула… Лишь для того, чтобы дикие сны замучили ее – в одном, например, ей явился мужчина, и это точно был Марк Флетчер. Пусть Энни не могла вспомнить подробностей, кроме тепла дыхания на коже и рук, ласкающих шею, сон оставил постыдное и обжигающее послевкусие.
Она поплотнее запахнула плащ.
Энни подобралась ближе, движимая почтением к усопшему и, если уж начистоту, любопытством. Ей, разумеется, уже доводилось видеть мертвых, но лишь после того, как деревенские бабули их вымыли и переодели, а потом уложили в гостиной, чтобы остальные простились. У мальчика Асторов не было гроба: его обернули в парусину и утяжелили балластом из трюма. Вышел совсем небольшой сверток – такой легко спутать со связкой белья или спасательных жилетов, зачем-то скованных тяжелой железной цепью.
Асторы попросили, чтобы тело похоронили в море как можно скорее. Мальчик был сиротой, а потому не было причин оставлять его на борту. Его не ждала семья, а до Куинстауна, последней остановки перед Нью-Йорком, добрых шесть-семь часов. Скорее всего, просто хотели избежать скандала. И тем не менее Энни это казалось чересчур поспешным; смерть мальчика была внезапной и неестественной, и все это выбило ее из колеи.
Когда Энни услышала, что на службе должны присутствовать слуги Асторов, то решила тоже прийти, пополнить скудные ряды. Она пересчитала присутствующих: старший дворецкий, две горничные миссис Астор, камердинер мистера Астора, двое младших дворецких, все в шляпах и в застегнутой на все пуговицы одежде оттенков черного и угольного, и два матроса – помочь с телом. Скорбящие были так же беспокойны, как и Энни, они топтались на месте, расхаживали, заламывали руки. Никто, казалось, не знал, что делать и чего ожидать. Протокол требовал, чтобы похоронами распоряжался капитан – но к маленькому слуге это, конечно, не относилось.
Наконец из тумана появился пожилой мужчина в черном костюме, с Библией под мышкой, в котором Энни узнала одного священника из второго класса. К нему подошел старший дворецкий и после минутного разговора велел остальным выстроиться вокруг завернутого в саван тела.
Священник открыл свою книгу и начал службу, но Энни, стоявшая позади, едва слышала слова, уносимые ветром. Она незаметно скользнула вперед на пару шагов, не осмеливаясь подбираться слишком близко, чтобы не потревожить скорбящих. Ей понравилось то, что удалось услышать: как мертвые в море спят без надгробий, и потому между богатыми и бедными нет различий. Теодор Вутен – имя слишком строгое и формальное для крошечного мальчишки – будет покоиться с королями и крестьянами, и все они равны в глазах Господа.
Когда священник закрыл книгу, матросы присели на корточки по обе стороны тела, затем взяли доску с маленьким свертком парусины на плечи. Немного неловко подняли ее над перилами – и все, сверток скользнул в море. Край борта высоко поднимался над водой, и Энни услышала плеск – тело встретилось с волнами. Она снова содрогнулась.
Энни всегда хорошо плавала; мать настояла на том, чтобы она научилась, после того как ее дядя погиб в море. Раньше Энни любила задерживать дыхание и открывать глаза в теплой воде прилива в конце лета, где, как ей всегда казалось, и покоится дробное сияние высшей истины. И все же… Глядя, как океан смыкается над бледным силуэтом, она представляла, что это ее собственное тело погружается в стылую воду, как холод охватывает ее, а цепи тянут вниз своими ужасными объятиями.
Кто-то из младшей прислуги глухо застонал, старшая из горничных громко плакала в носовой платок, а вот Энни с удивлением обнаружила, что не испытывает никакого желания к ним присоединиться. Наверное, потому, что они мальчика знали, а она – нет. Жаль только, что умер таким юным. Может, с ней что-то не так?
И только сейчас она заметила Уильяма Стеда, стоящего рядом и одетого будто для утренней прогулки за городом: в твидовый пиджак и коричневую фетровую шляпу. Он, судя по всему, наблюдал за всей церемонией с самого начала. Энни опешила; как человек своего положения, он выделялся.
– Мальчик Асторов, я так понимаю? – спросил Стед равнодушно.
– Вы пришли на похороны?
– Нет… Я работал и решил размяться. Увидел собравшихся и… – Он обвел всех рукой. Посмотрев вместе с Энни, как скорбящие расходятся, он повернулся к ней: – Рад вас видеть, мисс Хеббли. Хотел поблагодарить за вчерашнее – за вещи, которые вы разыскали по моей просьбе.
Она помнила лишь смутно, сквозь туман тревоги из-за внезапной смерти ребенка. Странный набор вещиц: простая булочка, дополнительные свечи, большая миска для бритья.
Стед, казалось, хотел ей что-то рассказать.
– Рада предоставить все, что понадобится. – Это была одна из фраз, которую Энни выучили произносить, когда у пассажиров первого класса случалось настроение поговорить.
Стед пожал плечами, но не стал смотреть ей в глаза.
– Сегодня мне, скорее всего, снова понадобятся свечи и хлеб.
– Будет сделано. Прошлых оказалось недостаточно?
– Боюсь, волны жаждут большего, – ответил Стед, глядя на воду.
– Волны?..
– Видите ли, хлеб был не для меня, а для мертвых, что вернулись голодными. Им предлагают хлеб, дабы задобрить и, возможно, услышать, что они могут сказать.
Энни затошнило. Этот человек безумен?..
Наверное, он заметил, насколько Энни изменилась в лице, потому что улыбнулся, как бы успокаивая ее.
– Я практикую спиритические сеансы уже много лет. Уверяю, я знаю, о чем говорю. – Стед сделал паузу, но Энни промолчала. – Случалось ли вам побывать на таком?
– Нет, сэр, – поспешно ответила она. – В Баллинтое нет ничего подобного.
По крайней мере, насколько Энни помнила. Там, дома, священники не одобрили бы ничего подобного.
Стед сощурился, глядя в сторону неразличимого в тумане океана.
– Все отпуска я провожу у моря. Очень укрепляет силы – гулять по берегу, смотреть на волны… Иногда я замечаю, как ветер над водой звучит подобно женскому голосу. Есть, знаете ли, истории о существах, которые стремятся заманить мужчин в море, на верную смерть. Кто-то зовет их сиренами, кто-то – русалками.
Энни знала все эти истории. Баллинтой – рыбацкий городок, с рыбацкими же суевериями и преданиями. Мужчины утверждали, что слышали зов сирен, когда уходили далеко в море. Поговаривали, что те, которые пропадали, позволяли штормам унести их за борт, навстречу сиренам.
Энни вдруг вспомнила кое-что – она пыталась забыть об этом, хотя теперь это воспоминание почему-то оказалось единственным, что она помнила четко. Энни была совсем маленькой и бродила по пляжу в Баллинтое недалеко от дома тетушки – они устроили здесь пикник всей семьей. Тетушка Риона, вдова рыбака, жила у моря с матерью, Эшлин – бабулей Энни, – и совсем недалеко от дома, в котором жила Энни с матерью, отцом и четырьмя братьями. Обычно Энни любила море, несмотря на страх, который пытались вселить ей родители, – те говорили, что если ее унесет течением, то ей ни за что не справиться с волнами, и тогда они навсегда ее потеряют, как дядю Уилмота.
Но в тот день, когда Энни пробегала по скалам, у нее разболелась голова, а перед глазами все побелело, расплылось. Стоял весенний день, ясный и холодный. И все же было в нем нечто такое, что даже сейчас вселяло в нее ужас…
У нее было видение. Иного слова не подобрать. Жуткое видение – из-за него Энни бросилась обратно к месту пикника, к отцу, и попыталась залезть к нему на колени и спрятать лицо у него на груди. Но ничего не вышло. Он сказал, что Энни слишком взрослая, чтобы сидеть на коленях. А когда потребовал объяснить, что так ее напугало, Энни рассказала, что видела: это была дубеса. Темная владычица воды. Морская богиня. Демоница. Та, что стремилась оберегать и защищать своих любимых девочек и никогда больше не позволяла им вернуться на поверхность. По крайней мере, так гласили предания.
Вместо того чтобы утешить дочь, отец на глазах Энни побагровел от ярости – той, что, казалось, бурлила под самой кожей. Он наорал на нее при всех.
– Видишь, что выходит из этих дурацких сказок?! – орал он на жену. – Что сказал бы отец Малруни? Все твоя мать постаралась…
– Это старые предания, – вступилась тетушка Риона, выпятив подбородок, и буйные черные кудри взметнулись, обрамляя ее лицо. Тетушка была единственной в семье, кто осмеливался возражать Джонатану Хеббли.
– Языческая чушь, и я запрещаю такое в своем доме! Ты слышишь, Энни?
Тогда они провели последний семейный пикник с тетей Рионой и бабушкой Эшлин, и Энни навсегда запретили навещать бабулю, которая рассказывала ей о маленьких народцах и фейри, и ее главных любимицах, шелки – женщинах, что могли надевать и снимать красивые шкуры из тюленьей кожи, чтобы ходить по земле в поисках тех, кого когда-то любили.
Энни с усилием отогнала воспоминание. Она не в Баллинтое, и она уже не маленькая девочка.
Открыв глаза, Энни увидела, что Стед без единого слова продолжил прогулку по палубе, постепенно растворяясь в тумане.
Когда она пришла в себя – нужно было еще спуститься на нижнюю палубу, заняться пассажирами, – к ней приблизился матрос. Один из тех, что отправили тело Теодора Вутена в пучину.
Матрос коснулся козырька фуражки.
– Прошу прощения, мисс, вы из стюардесс первого класса? Отдать вам, что ли?
Он достал из кармана униформы носовой платок. В ткань было что-то завернуто – маленький белый комок, напомнивший Энни о закутанном теле на палубе.
Матрос вложил его ей в руку. Развернув платок, Энни увидела украшение. Брошь в форме сердца, свисающего со стрелы с застежкой.
– Меня снарядили готовить тело, ну и нашел на нем, – пояснил моряк. – Красивая штучка такая, подумал, наверное, чья-то из первого класса. Малец мог стащить. Проследите, чтоб законному владельцу вернулась?
Энни перевела взгляд с украшения на моряка. Заниматься похоронами наверняка назначили кого-то из низших чинов. Такой мог бы и прикарманить сам, продать. Никто бы не узнал. Энни была тронута тем, что он ей доверился, разглядел в ней порядочность.
– Да, конечно.
Когда матрос, шаркая, вернулся к своим делам – забрасывать уголь, смазывать механизмы в недрах машинного отделения, – Энни вновь взглянула на украшение. Довольно крупная брошь, из золота, но без камней, с мелким детальным узором по всей поверхности. Энни изо всех сил пыталась вспомнить, где видела эту вещицу раньше. Все ее пассажирки везли с собой украшения и так спокойно разбрасывали их по туалетным столикам, словно это были простые безделушки, а не самые драгоценные вещи, какие Энни вообще видела. Ей приходилось в упор их не замечать, чтобы не искушать себя – но такую, как эта, Энни сразу бы захотела.
А теперь, как оказалось, мальчишка все-таки не устоял, печально размышляла Энни, переворачивая брошь на ладони. Неужели такой малыш задумал ее продать? Нет, наверняка она ему просто понравилась – это была самая красивая вещь, какую он только видел, и он опрометчиво решил, что не может без нее жить.
И тут она вспомнила, откуда ей знакома брошь: туалетный столик Кэролайн Флетчер. У Энни еще мелькнула мысль, мол, как странно, это украшение так отличается от остальных. Мог ли мальчик действительно ее украсть? Что ему делать у Флетчеров? Попасть в каюты непросто: никто не оставляет их незапертыми, а кроме пассажиров ключи есть только у стюардов. Тедди никак не мог попасть к Флетчерам – если они, конечно, его не пригласили.
Глупости.
Энни провела пальцами по броши, размышляя. Что, если все было наоборот – не Тедди пошел к Флетчерам, но Кэролайн отправилась его проведать? Могла ли она зачем-то искать мальчика? Отдать ему брошь? Тоже бессмыслица.
Но так, наверное, всегда кажется, когда только приступаешь к разгадыванию тайны.
Корабль несся вперед сквозь массивные волны; назойливая тревога, которая не покидала Энни с тех пор, как умер мальчик, – нет, с тех пор, как она увидела на борту Марка, – переросла в смутный, холодный страх. Что-то не так. Энни чувствовала это в глубине души, эхо подозрения, беспокойство, источник которого она никак не могла определить. Оно витало в стылом воздухе, скользящем по коже даже сейчас, словно один из голодных духов Стеда.
Энни накрыла брошь платком, боясь, что кто-нибудь увидит и мигом сделает неверный вывод, что это она украла. Потому что Энни не собиралась возвращать брошь Кэролайн Флетчер – пока что. Придержит ненадолго. Так надо, ведь украшение – это доказательство, хоть Энни пока и не понимала чего.
Самым странным было то, что сейчас – держа брошь, вспоминая Флетчеров, – Энни испытывала сильнейшее желание увидеть Ундину. Взять малышку на руки, прижать к себе, вдохнуть ее восхитительный аромат, теплый и сладкий. Защитить ее, убедиться, что с ней не случится того же, что с бедным Тедди Вутеном, чье тело теперь вверено заботам моря.
Энни сунула завернутую брошь поглубже в карман – тяжесть украшения стала для нее якорем, который удерживал ее среди всех этих дурных предчувствий и тумана, – и нырнула в темный лестничный колодец, чтобы подготовиться к утренним обязанностям. Уже совсем скоро проснутся остальные пассажиры.
11 апреля 1912 г. 10:30
Внесено в журнал доктора Элис Лидер
Строго конфиденциально
Пациент: Мадлен Астор, урожденная Талмедж-Форс
Возраст: 18 лет
Общее состояние здоровья хорошее; пациентка, по ее словам, на пятом месяце беременности, однако, судя по обхвату живота, может быть на более позднем сроке (шесть месяцев? семь? примечание: вероятно, попытка скрыть, что зачатие имело место до свадьбы?). Цвет лица достаточно бледный, однако температура в норме, дыхание и пульс в приемлемом диапазоне. Заметный отек суставов – следует ожидать при беременности.
Я не намеревалась вести лечебную практику во время этого путешествия; более того, пыталась объяснить миссис Мадлен Астор, когда она пришла ко мне, что нахожусь в отпуске со своими друзьями, Кеньонами и миссис Маргарет Уэллс-Смит, и не готова никого принимать. Однако миссис Астор обнаружила антипатию к доктору О’Лафлину, корабельному врачу, и настояла на встрече со мной, чувствуя, что ей будет комфортнее проконсультироваться с женщиной. С учетом ее положения, как и состояния в указанное время, я не сочла разумным расстраивать ее еще больше.
Миссис Астор явилась на нашу встречу без сопровождения, настояв на приеме без мужа (примечание: нет доказательств разрешения со стороны мужа; побеседовать с ним отдельно?).
Пациентка выглядела утомленной и невыспавшейся. Не знала, куда деть руки. На вопрос, зачем она ко мне пришла, миссис Астор не ответила, вместо этого спросив, верю ли я в оккультизм. Я честно сказала, что хоть и не слишком с ним знакома, некоторые мои друзья – заядлые практики. Это помогло ей расслабиться.
Миссис Астор поведала, что на корабле, по ее мнению, находится злой дух, стремящийся ей навредить. Когда я спросила, почему она так считает, миссис Астор объяснила, что один ее слуга, маленький мальчик, незадолго до смерти сказал ей, что слышал, как «женщина на воде звала его к ней». Я заверила пациентку, что дети часто утверждают, будто видят и слышат мертвых. Что, учитывая жизненные обстоятельства ребенка – недавнее сиротство, по словам миссис Астор, – совсем неудивительно. Это несколько успокоило миссис Астор, однако она призналась, что тоже верит в существование духа и, более того, что дух имеет виды на ее нерожденного ребенка. Она допустила, что это, по ее мнению, как-то связано с ее браком с мистером Астором и скандалом вокруг его развода, хотя и отказалась вдаваться в дальнейшие подробности. Впрочем, в этом едва ли была необходимость. Пусть сама я сплетнями не интересуюсь, мне попадались на глаза газетные статьи о шокирующем бурном романе мистера Астора с гораздо более юной девушкой.
В любом случае, зная, что потакание ее иллюзиям не принесет ей никакой пользы, я объяснила миссис Астор, что в связи со смертью слуги она склонна чувствовать беспокойство. И пребывать в расстройстве – вполне естественно. Однако есть риск развития истерии: счастливое волнение из-за недавнего замужества, последующее внимание газет, беременность.
Назначила разведенную настойку опия с дальнейшим разведением в соотношении 1:20, принимать по четверти стакана каждые два часа. Скептически настроенная, но заметно успокоенная, миссис Астор покинула мою каюту, предварительно договорившись о новой встрече на следующий день.
Солнце, как золотистый яичный желток, пробивалось сквозь иллюминатор каюты Асторов, заливая комнату сверкающими осколками света, отражаясь от каждой поверхности, от набора гребней из серебра и слоновой кости, от украшений, небрежно брошенных на туалетном столике, бриллиантов, изумрудов, сапфиров, рассыпанных, словно детские игрушки. Свет отражался от хрустальных флаконов духов и граненых графинов с виски. От него сброшенное прошлой ночью платье засияло столь ослепительно, что не задержишь взгляд дольше мгновения. Они будто пробудились внутри зеркального фонаря.
Мадлен Астор поморщилась, сидя в кресле в их укромном уголке для завтрака у окна. Нынче тело никак не позволяло ей удобно устроиться, даже если уютно завернуться в просторный халат, как будто в бархатную палатку. И Мадлен никак не могла согреться, вспоминая, что тело Тедди сбросили в воду на рассвете, задолго до их пробуждения. От одной мысли тошнило. Она хотела поприсутствовать, но Джон Джейкоб – Джек, как он любил, чтобы его называли, – решительно запретил.
«Только не хватало, чтобы ты упала в обморок на похоронах слуги», – сказал он.
Мадлен сходила поговорить с женщиной-врачом о своей тошноте, беспокоясь, что та связана с беременностью. Доктор Лидер, здравомыслящая, хоть и не критически настроенная, предположила, что все дело в событиях предыдущего вечера, а также в затяжных вине и страхе Мэдди.
Доктор заверила, что не стоит считать себя виноватой. В конце концов, в смерти Тедди не было ее вины. Просто иногда так случается. Ни с чем не связанное событие, ничего не значащее.
Но все-таки в произошедшем была ее вина. Для нее это было яснее ясного.
– У нас кончился чай, миссис Астор. Послать за добавкой? – спрашивала служанка, хотя слова словно долетали к ней сквозь толщу воды.
Ее супруг зашелестел газетой.
– Дорогая… мисс Бидуа задает тебе вопрос. Ты хочешь еще чаю или нет?
Джек смотрел на нее тем взглядом, который уже спустя всего несколько месяцев брака стал раздражать ее. Как будто он школьный учитель, а она – непослушная и не очень способная ученица.
– Нет, благодарю.
Горничная кивнула и вышла.
Затянувшийся медовый месяц в Европе и Египте был для них способом избежать внимания прессы – столько домыслов о сроках их брака, столько насмешек, – но все оказалось намного лучше, чем Мадлен ожидала. Они чудесно провели время. Все – и даже
Все, чего он просил взамен, конечно, была полная, абсолютная верность.
И у нее не было причин отказывать ему в этом – кроме тех, которые рождал ее собственный разум. Иногда Мадлен задавалась вопросом: не была ли она просто создана идти против течения? Раньше она считала это любопытством. Так говорил отец. Учителя не всегда бывали столь снисходительны. «Не своевольничай. Леди это не к лицу», – говорили они ей не раз.
Теперь она гадала, не были ли они правы. Что, если она по природе своей была своевольна?
Другие, конечно, назвали бы ее избалованной. Но может же человек быть просто создан для несчастья? Не для страданий, заметьте, – просто для тихой, щекочущей неудовлетворенности тем, как обстоят дела, как бы замечательно все ни оказывалось на самом деле?
Если так, то вот она, болезнь Мадлен, ее личное проклятие.
И теперь, спустя шесть месяцев, они возвращались в Нью-Йорк, и в ее груди постепенно поселилось темное, трепещущее беспокойство, словно мотылек, невидимо пожирающий ее, пожирающий, пожирающий…
Что-то не так. Неужели никто не замечает?
Мадлен крепко зажмурилась, пытаясь прогнать назревающую головную боль.
Джек опустил газету.
– Тебе нехорошо, дорогая? Может быть, лучше вернуться в постель?
Постель и правда манила. В котором часу Мадлен наконец удалось заснуть? Она все ворочалась и ворочалась, думая о мальчике. И о пророчестве…
– Наверное, ты прав.
Она встала и медленно направилась в спальню на опухших и слабых ногах. Но еще сильнее, чем спать, ей хотелось оказаться дома, и не в Ньюпорте, а в Нью-Йорке, среди настоящих друзей, девчонок, с которыми она выросла. А не среди этих девушек, которые заискивали перед ней в поездках: таких же наследниц и молодых жен, – в общем, обычного общества в путешествии.
На протяжении стольких лет ее призванием, ее стремлением был «удачный брак», думала Мадлен, проскальзывая в шелковые простыни. В ее семье даже не пытались притворяться. Мадлен дали лучшее, что они могли себе позволить: частные школы, занятия по танцам и пению, теннис. Вечеринки в лучших домах и отдых в нужных местах. Все это сработало для ее сестры, Кэтрин, обеспечило ей завидный брак и положение в обществе. Должно было сработать и для Мадлен.
И эти ожидания ее не беспокоили. Мэдди любила школу, была прилежной ученицей, прирожденным лидером в своем кругу и светской красавицей. Начинания давались ей легко, однако она всегда ловила себя на том, что жаждет вызова.
Их семью, бывало, обсуждали, называли их выскочками, зазнавшимися торгашами, но родители не обращали на это внимания. «Так было веками, – фыркала мать всякий раз, когда какая-нибудь матрона или кто-нибудь еще пренебрежительно о них отзывался. – Так вперед и продвигаются, путем рассчитанных союзов. Так и куются великие семьи». А их семья, само собой разумеется, была именно такова.
Мадлен познакомилась с Джоном Джейкобом в Бар-Харборе летом 1910-го. Ей было семнадцать, ему – сорок пять. Они отдыхали в загородном доме общих друзей, Мэдди играла с другой девушкой в теннис, выставляя напоказ отличное тело. Джек подобрал улетевший мячик и преодолел весь путь до корта, чтобы его вернуть. Мадлен поняла, что значил взгляд Джека, когда тот вручил ей мячик и представился. После этого мать и вовсе начала из кожи вон лезть: «Тобой заинтересовался мистер Астор, моя дорогая! Мы должны разыграть эту партию очень осторожно, очень, очень осторожно!»
Мадлен не нужно было напоминать. Долгая партия – то, во что она как раз и любила играть. Мэдди, как и ее друзей, растили и холили для того, чтобы выйти замуж за принца. Быть дебютанткой высшего света – спорт кровавый. И Мадлен победила, заставив богатейшего мужчину в мире сделать ей предложение. Ее успех стал предметом зависти всех подруг. У одной даже случился нервный срыв.
В конце концов, девичьей фамилией Мэдди была Форс, «сила».
Китти, эрдельтерьер Джека, лежала у ее ног – она всегда спала с ними на кровати. Теперь собака тихонько скулила, словно вторя беспокойству Мэдди.
Тошнотворная смесь вины и страха взметнулась вверх от желудка, едким комком подступила к горлу – Мадлен вспомнила, что за Китти отвечал Тедди. Собака, наверное, плакала, потому что ей не хватало пропавшего друга.
– Какие вы обе сегодня с утра горемычные, – заметил супруг, стоя над ними.
– Ты же не ждешь, что я не буду ничего чувствовать к бедному мальчику.
– Не то чтобы он был твоим ребенком, – произнес Джек под нос.
Мадлен встала и подошла к платяному шкафу резного красного дерева и попыталась выбрать, что надеть, тихонько клокоча от бурлящих чувств.
Она поняла, что злится – и даже боится.
Во всем была виновата Ава, первая жена Джека. Муж не хотел в это верить – Мэдди и сама не горела желанием, однако пришла к выводу, что тот мерзкий слушок, который дошел до мамы, на самом деле был правдой. Развод у Джека вышел и правда паршивым; случился он, к счастью, еще до их знакомства, но это не мешало Аве Уиллинг-Астор жаждать мести. Она ужасно взъярилась на бывшего супруга, когда тот объявил о намерении снова жениться. Они развелись меньше года назад; он брал новую жену возмутительно быстро, и она, конечно же, была возмутительно юна. Ава боялась последствий для своих сына и дочери – что будет, когда появится второй выводок детей Астора, маленьких, красивеньких, живущих с отцом изо дня в день?
Мать Мэдди через свою шпионскую сеть разведала, что Ава наняла цыганку, чтобы наложить на девушку проклятие. Мэдди сочла бы это поводом посмеяться – если бы в то время оккультизм не стал настолько повальным увлечением, если бы не знала наверняка, что многие светские дамы обращаются к медиумам, чтобы поговорить с мертвыми или прочитать судьбу по линиям руки. Цыганка Авы, хорошо известная среди манхэттенской публики, держала маленькое экзотическое ателье в престижном районе и давала рекламу в «Таймс». Шпионка матери дала им с Мэдди полный отчет о предполагаемом проклятии. «Твой муж и его новая жена не будут счастливы долго, – выдала она, подражая славянскому акценту цыганки. – У него никогда не будет ребенка, коего он будет любить больше тех детей, кои уже есть, и новая жена потеряет всех, кого когда-либо любила».
Джек только отшутился: «Ава? Цыганка? Невозможно. Она самая рациональная женщина, которую я знал». Однако мужчины часто списывают со счетов силу и важность пророчеств, всего того, что не могут увидеть или удержать – или чем не могут владеть.
Мэдди ждала прибытия в Каир, чтобы проконсультироваться с собственным мистиком, одноглазой каргой, известной среди приезжих. Женщина поведала, что видит, как за Мэдди следует злой дух, связанный с ней проклятием цыганки. «Избавьтесь от него, – невольно повысила голос Мадлен, пытаясь не заплакать. – Мне нужно защитить ребенка. Я заплачу сколько угодно». Однако старуха настаивала, что Мэдди должна прогнать духа сама: «Докажи, что ты сильнее врага своего». Правда, она плохо говорила по-английски, и Мэдди сомневалась, что именно старуха имела в виду. Мадлен была не из тех, кто пасовал перед трудностями, но как ей прогнать то, что не способна ни увидеть, ни коснуться? Она решила нанять медиума, известного экстрасенса, в Нью-Йорке.
И теперь жалела о потерянном времени.
Что-то нужно было делать прямо сейчас, не дожидаясь Нью-Йорка. Мадлен не нравилась тень, которую бросила на нее – и на все вокруг – смерть Тедди. У нее было скверное подозрение, что проклятие на этом не остановится.
Мадлен в самом деле очень сблизилась с Тедди: она пожалела его, когда узнала, что его родители умерли, и настояла, чтобы ему нашлось место в доме. Он стал как член семьи. Почти. Мэдди мечтала его усыновить – не формально, конечно, Джек никогда бы этого не стерпел – как и двое его детей от прежнего брака. Они были ненамного старше самой Мэдди и, как она подозревала, когда смотрели на своего отца, в сущности, видели одни лишь долларовые знаки. Мадлен представляла, что Тедди будет ей как племянник, что она станет хорошо одевать его и досыта кормить, воображала, как он привяжется к ней, может, даже полюбит. Станет воплощением всего хорошего, на что она способна.
Теперь это, разумеется, никогда не сбудется.
Хуже всего, что Мадлен прекрасно осознавала свою вину, что бы там ни говорила доктор Лидер в утешение. Если бы не она, Тедди не отправился бы с ними в путешествие. Он остался бы в Бичвуде с остальными слугами, полировал бы серебро да выполнял поручения, ожидая возвращения хозяев. Когда Мадлен попросила насчет Тедди, Джек вскинул брови, но уступил, чтобы ее порадовать. Даже не стал жаловаться, когда Тедди потерял Китти в Египте – собака сбежала от мальчишки, а тот слишком боялся в этом признаться. Джек заплатил, чтобы пара слуг осталась искать собаку, но у них ничего не вышло. Они наткнулись на Китти несколько дней спустя лишь по чистой случайности – собака тайком плыла на барже с другими богатыми американскими туристами. Мадлен была уверена, что Джек захочет избавиться от мальчишки, но нет.
Мадлен любила Тедди – по-своему, конечно, – и злой дух его отнял. Как и сказала цыганская старуха Авы.
Супруг заметил, как Мадлен смотрит на собаку, пока переодевалась из халата в платье.
– Я понимаю, что тебе жаль Тедди, – произнес Джек. – И я восхищен тем, как ты чувствительна. Но постарайся об этом не думать. Вся эта меланхолия вряд ли идет ребенку на пользу.
Мадлен закатила глаза. Можно подумать, он разбирался, что для ребенка полезно.
Они, Асторы, никогда ни в чем не спешили. Даже подготовка к началу обычного дня была целым событием, и сегодняшний ничем не отличался, несмотря на омрачившую все ужасную смерть Тедди. Так что уже было далеко за полдень, когда прическу Мадлен наконец уложили как надо, и супруги обнаружили друзей за столиком кафе «Веранда» – те выпивали и играли в карты.
Нет, не друзей. Круг общения. Некоторые – приблудыши, которые обычно не соответствуют стандартам остальных, но мгновенно поднялись к их рядам благодаря странной перетасовке на корабле – будут забыты, как только все сойдут на берег, отброшены, словно ненужный зонт.
Кафе «Веранда» напоминало Мэдди о поездке во Флориду, когда ей было тринадцать. Неописуемо диковинные тогда пальмы, песчаные пляжи и милые маленькие аллигаторы теперь бледнели в сравнении с тем, что она увидела в Каире и Александрии. И все-таки кафе вызвало в памяти то счастливое семейное путешествие – о нем напоминали миниатюрные пальмы в горшках, плетеная мебель, громадные вентиляторы, что лениво крутились над головой. Яркая зелень и коралловые подушки давали передохнуть от бесконечной серости океана и неба снаружи.
Однако, оглядев собравшуюся здесь компанию, Мадлен вновь почувствовала себя нехорошо: У. Т. Стед и Дафф-Гордоны, Кэролайн Флетчер и ее муж, красивый молодой человек по имени Марк, который все время беспокойно хмурился. Как будто они вновь собрались на спиритический сеанс, разве что к ним добавилась доктор Элис Лидер. Прошлая ночь кончилась трагедией; собираться вместе вновь казалось Мэдди неправильным. Их объединяло нечто невысказанное. То, как погасли все свечи.
То, как из ее горла вырвался крик, когда она увидела распростертого на полу спальни Тедди.
Мадлен опустилась в плетеное кресло, радуясь мягким по-душкам. Она смотрела, как мужчины тянутся к Китти, как их небрежные ладони ласкают ее, но чересчур грубо. Мужчины любят своих домашних питомцев – вернее, негласное позволение обращаться с животным как им заблагорассудится.
– Вот умница, – похлопал собаку по морде сэр Дафф-Гордон.
– Почему бы вам не присоединиться? Если вы оба играете, составим еще четверку, – предложила Люси Дафф-Гордон, не отрывая взгляда от карт.
Она была на год или два старше Джека, но выглядела не старше тридцати трех. Она была элегантна и высокомерна, так что многие женщины просто блекли на ее фоне, но Мэдди обратила внимание, что ее резкие шутки никогда не задевали. Люси Дафф-Гордон была красива, умна, сообразительна и нелегко поддавалась попыткам произвести на нее впечатление; она обладала всеми качествами, которые Мэдди надеялась со временем развить и в себе. И это была успешная деловая женщина – бесспорно, редкость. Среди громких историй – то, как она снабдила Габи Делис, французскую театральную актрису, полным гардеробом ночных рубашек и пеньюаров, которые та носила, когда за ней ухаживал король Португалии. После этого все в кругу Мэдди заказали похожие облегающие шелковые наряды, хотя никто, насколько она знала, не осмеливался их носить.
– Сможем задействовать мистера Флетчера и мистера Стеда – что они сидят, словно дамы на балу без кавалеров, – заметила Люси.
– Я гораздо опытнее как наблюдатель, нежели как игрок, – отозвался Стед со свойственной ему отчужденностью.
– А я слышала совсем иное, – парировала Люси, изогнув идеальную бровь.
Мадлен понимала, на что та ссылается: опыт Стеда как журналиста. А в частности, скандал с Элизой Армстронг. Об этом знали все. Все об этом перешептывались. Что он был отнюдь не только наблюдателем. Как он инкогнито нанял служанку – девочку тринадцати лет, знаете ли, – и увел ее на ночь в публичный дом, и все это ради «исследования». Стед намеревался разоблачить легкость, с которой в цивилизованной Англии, прямо у всех под носом, велась секс-торговля. А добиться ему удалось лишь волны подозрений и возмущений среди высших кругов.
Если подумать, это было очень по-американски.
Однако произошел этот случай еще до того, как Мэдди родилась, и мысли о нем вызывали у нее беспокойство. Ей вновь вдруг захотелось перенестись к своим настоящим друзьям, домой. Шесть месяцев путешествия – это ужасно долго.
Ее внезапно охватило желание, отчаянное желание убраться с этого корабля.
– В любом случае я не люблю бридж, – говорил Джек. – Всегда считал, что женщины куда искуснее в подсчете карт, нежели мужчины. Еще одна женская загадка.
Он почесал живот Китти. Собака лежала на спине, задрав лапы и вывалив язык. Китти умела вызывать у Джека любовь. Мэдди поразило неожиданное осознание: они с Китти находятся для ее мужа на одном уровне. Она тоже умела заставить супруга мурлыкать как котенок. Этому быстро учишься.
– Тогда мне хотелось бы знать, – произнесла Люси Дафф-Гордон, – почему столь многие из нас не занимаются бизнесом, со всеми-то нашими загадочными талантами?
Ее муж, сэр Дафф-Гордон, кашлянул в рукав.
– Я уверен, не все девушки интересуются этим, дорогая. Миссис Астор, можете взять мою раздачу, если пожелаете, – он поднялся из-за стола, протягивая Мадлен карты. – Правда, тогда вам придется играть в паре с моей супругой. Делайте ставки на свой страх и риск.
– Никому не смешно, – заметила Люси, сортируя карты в руке.
– Я не смогу, – поспешно возразила Мэдди.
По правде сказать, она просто не любила бридж. Слишком уж сильна оказывалась ассоциация с обществом матери; с долгими часами обмена сплетнями за чаем и шерри под шлепки карт по стеклянному столу. Ей не хотелось подобного будущего, пусть Мадлен и знала, что таковым оно и будет. Даже если сплетни приносят выгоду.
Мадлен предпочитала более активные игры. Теннис, верховая езда, даже парусный спорт. Она слышала, что на борту есть корт для сквоша с балконом для зрителей. Профессиональный инструктор и все такое. Мадлен жалела, что сама не в состоянии играть – о беге не могло быть и речи. Господь свидетель, как она нуждалась хоть в капле движения… а они наверняка просидят весь вечер на мягком месте с самого ужина и до фортепианного концерта в гостиной, на который все планировали сходить. Гостиная, по крайней мере, была прекрасной, с обюссонскими гобеленами и витражными окнами.
Мадлен, однако, осталась следить, как они разыгрывают партию: леди и сэр Дафф-Гордон против миссис Флетчер и доктора Элис Лидер. В основном чтобы посмотреть, не скажет ли Люси что-нибудь едкое о ком-нибудь еще на корабле. Единственное, что Мадлен ненавидела больше, чем сплетни, – оставаться от них в стороне.
Кроме того, ей нравилось наблюдать за людьми. Можно столько всего узнать о человеке, который не догадывается, что на него смотрят.
Элис Лидер, однако, вызывала у нее неловкость, но Мадлен почему-то никак не могла сформулировать причину. Казалось забавным видеть доктора в этой компании – в темно-коричневой юбке и в строгих очках, с чопорно заколотыми волосами. В отличие, скажем, от леди Дафф-Гордон, которая всегда так красиво одевалась. Сегодня – в нежно-розовый шелк с крошечными бутонами роз. Эти две женщины были словно день и ночь.
– Где Гуггенхайм? Берет уроки вокала у своей французской певички? – поинтересовался Джек, и мужчины зафыркали.
Не оттенок ли зависти различила в его тоне Мадлен? Все знали, что нанятая певица, которую Гуггенхайм взял с собой в поездку, по ночам отнюдь не учила его французскому. Не французской
– Полагаю, что да, – отозвался сэр Дафф-Гордон, сбрасывая карту; его выбор заставил супругу застонать.
– Может, отсыпается после увлекательной ночи, – съехид-ничал Марк Флетчер.
Доктор Лидер оторвала взгляд от своих карт.
– Увлекательной?
«Не упоминайте сеанс при докторе», – хотела сказать Мэдди, но понимала, что эта компания все равно не послушает.
– Вчера мы провели спиритический сеанс, – как обычно прямолинейно ответила леди Дафф-Гордон. – Вышло вполне… живенько.
– Вы, полагаю, выступаете против подобного, – заранее обиделся мистер Стед, как Мадлен и предполагала.
– Многим моим коллегам спиритизм кажется весьма занимательным, – ответила доктор Лидер.
– Какой дипломатичный ответ, – заметила леди Дафф-Гордон с резким смешком.
– Но не вам, как я понимаю, – сказал Стед. – Даже неверящий человек не стал бы отрицать, что у нас вчера случился контакт с другим миром. В комнате было… нечто.
Его слова проникали Мэдди под кожу, холод пробирал до костей. Старик, как и она сама, знал правду о том, что произошло.
– Стол под нашими ладонями содрогнулся, – продолжил он.
И Мэдди вспомнила. Прошлая ночь казалась ей сном, но теперь она убедилась, что все было реально. Слишком реально.
– Налетел ветер и задул свечи, – говорил Стед, – и в каюте стало холодно. Все классические признаки присутствия духа.
«Перестань болтать, – мысленно приказала ему Мадлен, подсознательно опасаясь, что дух можно призвать одними лишь разговорами о нем. – Дух вам не игрушка, не диковинка. Он опасен».
– Я занимаюсь оккультизмом уже много лет, – все не унимался Стед, – и часто в обществе великих медиумов. Могу честно сказать, что еще никогда не ощущал столь сильного присутствия, как прошлой ночью.
Мэдди глубже вжалась в кресло, все с б
– Быть может, потому, что мы на воде. Она легче земли. Духи сталкиваются с меньшим сопротивлением. Да, это объяснило бы многое из того, что мы видели вчера. – Стед кивнул, хотя никто с ним не спорил; он говорил так, будто дух обладал телесностью…
– Итак, вы утверждаете, что на воде духи более могущественны, нежели на суше, – подала голос Кэролайн Флетчер, перебирая карты в руке, – потому что они встретили бы меньшее сопротивление? Как с электричеством?
– Совершенно верно, – подтвердил Стед. – Как телеграф. Как та машина Маркони. За исключением того, – он умолк, и Мэдди поежилась в повисшей тишине, – что духи могут обитать не только в воздухе, но и в людях.
– Что? – вырвалось у Мэдди прежде, чем она это осо-знала.
Муж бросил на нее косой взгляд.
– Вы имеете в виду некую одержимость? – спросила Люси.
– Именно, мадам, – ответил Стед. Он мрачно переводил взгляд с одного присутствующего на другого. – И, овладев телом, они становятся наиболее опасны. Дело в том, что тогда они обретают плоть и кровь. Они могут действовать в соответствии со своими желаниями, каковыми бы те ни были.
– Прошу прощения. – Мэдди вскочила на ноги – насколько вообще могла вскочить в нынешнем положении.
Жажда убежать стала непреодолима. Мадлен рисковала вызвать переполох, но больше не могла сидеть.
– Я плохо себя чувствую. – Она слабо улыбнулась, указывая на живот, потому как знала, что никто не будет расспрашивать дальше.
Мэдди толкнула стеклянные двери и поспешила по палубе, не обращая внимания на оклики мужа. Позже скажет, что ей стало так нехорошо, что она не могла его дождаться. Он не разозлится на ее уход. Он плохо переносил любые болезни. Джек был в ладах с великим множеством вещей – притворство, собаки, бесполезные изобретения, – но не с болезнями. Не в его характере.
Мэдди просто не могла вытерпеть больше ни минуты. Остальные могли потешаться над сеансом и вести себя так, словно это некий трюк, но она знала, что никаких трюков не было. Все по-настоящему.
Они прикоснулись к злобному духу, который забрал Тедди, к чистому злу, чем бы оно ни оказалось.
И он все еще здесь, навис над кораблем. Что, если он принял чей-то облик, кого-то из той каюты, кого-то, кто скрывается в коридорах, поджидая новую жертву? Стед только что сказал, будто это возможно, что этот злобный дух способен проскользнуть в тело живого человека и подчинить его своей воле. Теперь все происшествия и несчастья их грандиозного тура обрели смысл. Слуга, выпустивший Китти из гостиничного номера в Каире, и масса беспокойства по этому поводу. Провожатый, который дал ей слишком горячую лошадь в Монтре. Вор, что загнал Мэдди в переулок у открытого рынка во Флоренции. Джек сказал, мол, это обычный карманник, однако Мэдди видела в его глазах нечто зловещее. Все они, все до единого – марионетки демона, посланные воплотить проклятие.
Разумеется: вот так Тедди и погиб. От руки кого-то на борту этого корабля, кто даже, возможно, не подозревает о том, что натворил. Может, поэтому в ней по-прежнему таилось это дурное, гнетущее чувство?
Некоторые могли счесть ее юной и наивной – даже избалованной, – по сравнению со всеми этими маститыми, знаменитыми людьми наверху, смеющимися, играющими в карты, но Мадлен Астор понимала, как они беспечны. Они хотели верить в духов и призраков, но закрывали глаза на опасность. И понятия не имели о том, что смерть простерла над ними костлявую длань.
Над всеми ними.
Мадлен догнали шаги, и она резко обернулась. За ней следовала Кэролайн Флетчер.
– Ты в порядке? Решила тебя проводить в каюту, ты нас здорово напугала.
Прежде чем Мэдди успела хоть что-то сказать или сделать, Кэролайн бросилась вперед и крепко взяла ее за локоть, чем напомнила мать. Мадлен позволила себя сопровождать. Ощущение теплого человеческого тела рядом успокаивало, удерживало.
– Меня очень тревожат все эти разговоры о духах, – произнесла Мэдди. – Просто мы с Джеком натерпелись страха, пока путешествовали. Болтались от одного замка к другому, и всякий обязательно с привидениями, если судить по рассказам, – она подавила рыдания. – А теперь еще потеряли бедного милого Тедди…
– Не стоит недооценивать влияние беременности, – Кэролайн кивнула на раздутый живот Мэдди. – Из-за нее ты куда чувствительнее ко всему вокруг. Почти невыносимо чувствительной.
– Да… Ты понимаешь… Ты и сама не так давно это переживала, да?
Мэдди подумала о ребенке Флетчеров, прекрасной малышке; жаль, что ее чаще всего оставляли с няней. Мэдди не отказалась бы от возможности немного поупражняться в обращении с настоящим младенцем. Кэролайн лишь улыбнулась – такой блаженной улыбкой могли одарить лишь молодые матери. Мэдди с нетерпением ждала, когда сможет так же.
Они вошли в ритм, шагая в ногу, словно лошади в упряжи. В тот момент могло даже показаться, что Кэролайн – одна из ее давних подруг. По крайней мере, она была ближе по возрасту, чем остальные дамы, и общаться с ней было легко.
– Я тоже чувствую. На борту корабля кто-то есть. Все об этом говорят, не только ты.
Как бы ни было жутко получить такое подтверждение собственных страхов, оно одновременно и обнадеживало. Она это все не выдумала.
– Где бы мы ни останавливались в Европе, там обязательно водились призраки. Джек повторял, что бояться нечего… Что призраки не могут причинить вреда, это ведь лишь холодный воздух и вообще чепуха! Но ты слышала Стеда. Неужели призрак и правда может завладеть телом?
Если так, то опасность, которую навлекало проклятие Авы, была вполне реальна.
И представьте: на корабле более двух тысяч душ – как узнать, кто хочет ей навредить? Мэдди оказалась окружена потенциальными врагами. Газеты ненасытно жаждали написать о них, толпы репортеров подстерегали их в Европе и в Египте, поджидали их у пристани, чтобы поймать, как они поднимались на борт «Титаника». Казалось, ей желал зла весь мир.
Теперь ее вела Кэролайн, крепко прижимая руку Мэдди к своему боку. Кэролайн больше не смотрела на нее, нет; она опустила взгляд, словно шла по невидимой тропинке.
– В городе, где я выросла, жило много католиков. Я дружила с одной, и она рассказала мне историю о приходском священнике, старике, который в свое время провел немало экзорцизмов. Но был один случай… Он отказывался говорить о нем, но зато говорили прихожане. Это было связано с парнем из городка поблизости. Его обвинили в убийстве брата в порыве ревности, потому как тот женился на его возлюбленной, на которой парень надеялся жениться сам.
Мэдди начала уставать – из-за беременности она часто страдала одышкой – и попыталась выскользнуть из хватки Кэролайн, однако та держала крепко и продолжала тащить ее по длинному пустому коридору. Волокла, словно упрямое дитя.
– Семья была убеждена, что их сын одержим духом убитого брата. Он переехал в дом покойника, спал в его постели, наслаждался его женой – это покойник использовал живого, чтобы вернуть жизнь, которой его лишили.
Мэдди фыркнула, не в силах совладать с языком.
– Как глупо. Никакая это не одержимость, очевидно же, убийца с самого начала этого и хотел. Убил брата, чтобы заполучить любимую девушку, и оправдался одержимостью. Семья просто не могла смириться, что их сын способен на такое зло…
– Констебль тоже так подумал. Однако семья занимала в городе влиятельное положение и смогла на несколько дней нанять священника. – хватка Кэролайн становилась все болезненнее. – Тот перепробовал все обычные способы: связывал парня и часами читал над ним молитвы, окроплял святой водой, заставлял целовать распятие. Ничего не помогало. Наконец, понимая, что время на исходе, священник в порыве отчаяния отвел парня к пруду за домом семьи и… погрузил под воду. Полностью, всего. Хотел обмануть духа, заставить его решить, что человек вот-вот умрет, и таким образом изгнать.
Мэдди ахнула.
– Вот что сделал священник. Он держал парня под водой, пока тот бился и пытался выбраться. Держал, чтобы спасти.
Мэдди чуть ли не теряла сознание от боли. Кэролайн сдавливала ей пальцы, превращая их в раздутое месиво.
– Чуть не утопил парня – чуть! – но вытащил из воды в последнюю минуту. Тот отплевывался и хрипел, но был жив. И священник с облегчением обнаружил, что этот способ таки сработал. Он изгнал дух мертвеца. Это снова был тот брат.
– Убийца, – уточнила Мэдди.
Коридор кончился. Кэролайн вывела ее на палубу, и они встали у перил на корме, где серо-зеленый океан уходил вдаль парой спиральных волн. Мэдди посмотрела вниз, на холодную, темную воду, на непостижимую бездну далеко-далеко внизу.
Где же все? В этом уединенном уголке казалось, что они совсем одни на корабле. Мэдди прошиб озноб. Почему Кэролайн Флетчер привела ее сюда? Они прошли прямо мимо лестницы к каюте Асторов с уютной, безопасной кроватью.
Наконец Кэролайн отпустила ее руку. Они стояли у перил и смотрели на гипнотические волны; Мэдди растирала онемевшие пальцы.
– Дух был изгнан, и когда брат – убийца, как ты говоришь, – очнулся, он пришел в ужас. Потому что, находясь под влиянием второго брата, он убил девушку. Мертвый брат заставил его это сделать, сказал он священнику. Клялся, что внутри его обитал мстительный дух. Увидел на лице девушки счастье, когда они прелюбодействовали – она ведь с самого начала хотела быть с первым братом, – и впал в ярость. Убил девушку и брата тоже задумал прикончить. Такова сила ревнивого сердца, даже лежащего в могиле.
Сила ревнивого сердца… Пусть это и всего лишь история, Мэдди не сомневалась в ее правдивости. Она слишком живо чувствовала боль и замешательство того брата.
Кэролайн продолжала глядеть на море.
– И теперь первый брат, видя, что натворил, что мстительный дух заставил его натворить, был вне себя от ярости и раскаяния. Что еще ему оставалось, кроме как покончить с собой? Он вонзил нож себе в сердце, как только вернулся в родительский дом.
Она перевела взгляд на собеседницу. Привиделось ли Мэдди или обычно теплый взгляд Кэролайн Флетчер стал холоднее?
– Когда слышишь такую историю, не остается сомнений, что одержимость реальна. Другого объяснения тому, что он сделал, попросту нет.
Палуба под ногами вдруг дернулась, и Мэдди схватилась за перила, чтобы не упасть. Это просто корабль качнуло на огромной волне или виной тому был рассказ Кэролайн? Это мстительный дух явился за ней?
Далеко-далеко внизу серо-зеленые волны хлестали корабль, терзали его, словно волки.
И в этот миг Мэдди поняла, что должна сделать, дабы спасти себя и нерожденного ребенка.
Когда Дай Боуэн зашел в каюту Асторов в тот вечер вслед за Лесом и Вайолет, раздался слабый звон хрустальных капель. Если там кто-то был – кто-то из Асторов или слуги, – Дай не смог бы объяснить их присутствие. Вайолет Джессоп, открывшая дверь своим ключом, конечно, обслуживала эту каюту, но если бы Асторы вернулись с концерта пораньше, они удивились бы, обнаружив при ней двух боксеров.
Могла ли Вайолет неправильно рассчитать, сколько продлится фортепианный концерт? Или кто-то из слуг остался почистить обувь или разложить наряды на завтра?
Нет: ни шороха. Это корабельная качка потревожила хрустальные подвески. Корабль сделал последнюю остановку в ирландском Квинстауне сегодня днем и к настоящему времени уже вышел в открытое море, направляясь в Нью-Йорк.
Они на цыпочках вошли в комнату. Даю пришлось отдать девушке должное: хитрая и смелая Вайолет спланировала все тютелька в тютельку. Всех, кто прислуживал пассажирам первого класса, угощали особым ужином (заливными угрями и пирогом из голубей) в столовой для экипажа. Вайолет знала, что каюты будут пусты, и решила воспользоваться возможностью и предложить им небольшую обзорную экскурсию.
Не то чтобы Дай был удивлен: он знал, какое впечатление они с Лесом производят на девушек. Как только те попадали под чары – улыбки, легкое поигрывание мышцами, поддразнивание в голосе, упоминания о режиме тренировок, – они все делались для Дая одинаковыми. Море сладкого смеха, парфюма и доверительных интонаций. Они вставали слишком близко, пахли слишком цветочно, все из себя – пышные прически, розовые губы, белые зубки.
Дай этим не гордился. И определенно не мог приписать себе заслугу в том, что его волосы так завивались у лица или что на щеках проявлялись симметричные ямочки – их ему подарила красавица мама. И он знал, что в мире полным-полно других мужчин с кудрями, волевыми подбородками и мускулами… Вот только они не были боксерами. Современными гладиаторами.
И ему не нравилось напрасно обнадеживать ее – вы не в моем вкусе, мисс, – но прикрытие было отличное. Приходилось подыгрывать.
Кроме того, он соблазнил ее в качестве одолжения Лесу.
Даю казалось, будто они с Лесом выглядят неуместно в этой красивой комнате с панелями из красного дерева и мягким ковром, с оббитыми бархатом стульями и таким количеством покрывал и халатов, что можно зимой согреть целую деревню в Уэльсе. Совсем не похоже на их каморку в третьем классе, которую они делили еще с двумя мужчинами, где нельзя было развернуться, не ударившись головой о двухъярусную койку. На самом деле Дай чувствовал себя не в своей тарелке на всем корабле, и его терзало смутное подозрение, что корабль пришел к тому же выводу и втайне сердился всякий раз, как Дай ступал на любую из верхних палуб. Знай свое место, беспризорник.
Вайолет прошлась по комнате и зажгла еще две лампы – у пассажиров первого класса такой избыток света, подумалось Даю, – и Лес следовал за ней по пятам. Даю не понравилось, как заблестели глаза Леса, когда тот осматривал имущество Асторов. Тот помедлил у туалетного столика с красивыми вещицами миссис Астор: расческами из слоновой кости и нефрита, набором серебряных щеток. Еще там был китайский лакированный поднос с повседневными украшениями мистера Астора. Две пары запонок и часы на цепочке. Вайолет, как заметил Дай, тоже занервничала, и неудивительно: если что-то пропадет, рисковать работой будет она. Теперь он понимал, почему Лес так рвался на эту маленькую экскурсию: вовсе не посмотреть, как живет другая половина пассажиров. Он хотел присмотреть жертву.
Кровать была заправлена – постаралась какая-то трудолюбивая служанка, наверное даже сама Вайолет, – но Дай подошел ближе, памятуя о слухах, которые весь день ходили по каютам второго и третьего класса. О маленьком мальчике, том самом, которого Дай только вчера спас от падения в воду.
– Так вот, где он… Где все случилось, – произнес Дай, не желая, чтобы слово «умер» звучало в одной с ним комнате, словно оно могло оставить пятно. Дай ощутил укол грусти – мальчик так восхищенно на него смотрел. Тогда Дай был его героем. И вот…
Что бы ни тревожило мальчика настолько, что заставило его вскарабкаться на перила, оно продолжало к нему взывать, пока он не нашел смерть иным способом. Зловещее дело.
– Лучше не вспоминай, – сказала Вайолет. – Я весь день об этом думаю, каждый раз, как остаюсь здесь одна. Мурашки по коже.
– Суеверная? – поинтересовался Лес и сунул нос в шкаф. – Слыхал, что некоторые шишки думают, мол, на корабле водятся привидения, – добавил он, оглянувшись через плечо с кривой усмешкой.
Вайолет шагнула было вперед, словно хотела помешать Лесу рыться в ящиках, затем передумала и задержалась рядом с Даем.
– И экипаж. На корабле странно, тут не поспоришь.
Лес рассмеялся.
– Да откуда ж тут призраки? Он новехонький. На нем никто не умирал, кроме…
– Кроме мальчика, – Вайолет потерла плечи, будто ее пробрал озноб. – И не он один: в каждом рейсе случаются смерти, просто большинство пассажиров о них не слышат. Члены экипажа по большей части. Несчастные случаи. В этом рейсе что-то не так. Я бывала на многих, мне виднее.
Дай не был уверен, верит ли Лес в призраков. Сам он вырос в окружении всего этого, с верой в волшебный народец и злых духов, которая приживалась в основном среди бедных и необразованных – по иронии судьбы, это были самые верующие люди, каких он только знал. Такие бы потребовали казнить его публично, если бы пронюхали о желании, которое он таил в душе, а потому Дай давным-давно решил не иметь с ними – и с их восприятием магии – ничего общего.
– Ага! – воскликнул Лес и развернулся с бутылкой. На вид это был чрезвычайно модный американский виски – вроде бы его называли бурбон. – Ви? – фамильярно позвал Лес, доставая стакан. – Да не волнуйся… Плеснем в бутылку воды. Он ни за что не заметит разницы.
– О нет, мне нельзя, – нервно отозвалась Вайолет, хоть и не велела ему прекратить. Никто никогда не говорил Лесу прекратить.
– Ну, значит, только джентльмены, – заявил Лес, наливая себе напиток и протягивая второй стакан Даю.
Дай отхлебнул – обжигающее тепло было приятным и помогало расслабиться. Одновременно вскинулись противоречивые чувства: желание напиться с Лесом виски для богачей – и плевать на последствия, зато они посмеются от души… А с другой стороны – крошечный ручеек страха. Голос, который нашептывал: «Держись. Опять то же самое».
Лес налил третью порцию, поменьше, и поставил на боковой столик.
– Если передумаешь, – подмигнул он Вайолет.
Она покраснела.
Лес плюхнулся в мягкое фиолетовое кресло у иллюминатора и, скрестив ноги, откинулся на спинку.
– Знаю, что не следовало бы, – произнес он со все той же лихой усмешкой, – но так классно быть богатым!
Лес погладил кресло, словно приласкал экзотическое животное. А затем достал колоду карт.
– Партию в покер, м-м?
Лесли уже шутил, что научит Вайолет играть в покер на раздевание – сам он научился в джиновых барах Понтиприта. «Такая порядочная девушка вряд ли разбирается в таких вещах», – поддразнил он ее, но Вайолет лишь усмехнулась. Если она хотела притвориться крутой оторвой – что ж, ее выбор. Она понятия не имела, во что ее может втянуть Лес, но Дай понимал, почему таких, как Вайолет, привлекают такие, как Лес: рядом с ними девушки ощущали себя взбалмошными и свободными. Становились безрассудными.
Как будто их жизнь совсем иная.
Примерно те же чувства Лесли вызывал и у самого Дая.
Вот так они и оказались за столом, где Асторы пили чай. Лес сдавал, карты скользили по гладкой полированной столешнице, словно птицы над озером.
Девушка либо не умела играть в карты ни на грош, либо намеренно поддавалась. Она проиграла три раздачи подряд. Сначала робко заявила, что аксессуары тоже должны учитываться, и отдала значок «Уайт Стар Лайн» и расческу, но затем уже самозабвенно сбросила передник. Ее руки зависли над пуговицами блузки, обещая интересное продолжение. Лес устремил взгляд ей на грудь, широко улыбаясь, отчего у Дая сжалось нутро.
Дай просадил две партии, за что снял шейный платок и кольцо. Когда в проигравших наконец оказался Лес, он великодушно снял жилет и – чтобы наверняка – рубашку. Покрутил шеей до хруста, напряг бицепсы – как бы невзначай, но Дай все равно увидел, что он это нарочно. Вайолет уже вовсю хихикала, раскрасневшись, и даже Дай невольно раз-другой хохотнул над шутками Лесли.
Ему было жарко, хотелось двигаться. Он встал поразмяться и налил им еще по стакану. Долив в бутылку воды из графина, Дай глянул через плечо и заметил, как Вайолет строит Лесу глазки. Она как будто поняла, что на нее обращает внимание именно Лес, и отвечала взаимностью. Как легко женщины приспосабливаются.
В конце концов Дай начал расслабляться, представляя, что они сидят в каком-нибудь старом пабе в Понтиприте или, может, в Нью-Йорке, куда они и направлялись. Все будет в порядке – главное, убрать за собой и ускользнуть до одиннадцати. Он посмотрел на изысканные медные часы на каминной полке – лишь половина девятого. Асторам только-только подают закуски.
Все время, пока они играли в карты, Лесли оглядывался, отмечая тот или иной предмет. Комната была до предела забита вещами Асторов, словно им было необходимо наследить даже во временном жилище. Сундуки с костюмами мистера Астора и платьями миссис Астор распахнуты для ознакомления. Книги беспорядочно свалены на приставном столике вместе с канцелярскими принадлежностями, чернильницей и набором ручек. Драгоценности разбросаны у зеркала, будто Мадлен Астор несколько раз меняла выбор, прежде чем покинуть каюту.
Лесли поднялся на ноги.
– Давайте-ка сменим игру, – внезапно объявил он. – Я слишком уважаю ваше взаимное ханжество, чтобы продолжать в том же духе.
Вайолет снова рассмеялась.
Лесли прошелся по комнате, и Вайолет, не вставая, развернулась проследить за ним.
– Вещи могут столько всего рассказать о хозяине, не думаете? – Пальцы Лесли заплясали над стопкой книг, но остановились на дневнике в кожаном переплете, открытом на испачканной чернилами странице. – Что это?
– Не трогай его вещи, – сказала Вайолет. – Ну ты и шалун, Лесли!
– Я осторожно. Эти руки, – он пошевелил пальцами, – всегда нежны, уверяю тебя.
Вайолет зарделась, захихикала.
– Он никогда не узнает. – Лес взялся за дневник; бегло просмотрел страницу, затем перевернул. – Ваш мистер Астор – настоящий мыслитель. Не дает мозгам продыху, а? Тут всякие заметки про какую-то штуку. Что-то, связанное с велосипедом. – Лес перевернул еще лист. – А вообще похоже на какое-то изобретение.
Он углубился в начало дневника, нахмурив брови, словно уловивший запах грызуна терьер.
Вайолет собрала карты.
– Я слышала, как мистер Гуггенхайм однажды что-то такое сказал мистеру Астору, поздравил с патентом, который тот как раз получил, в таком духе. Он, должно быть, очень умен.
Лесли яростно перелистывал книжицу.
– Тут еще кое-что. Обрывки текста… Может, мнит себя еще и поэтом.
Он вернул дневник на стол, не забыв аккуратно открыть на нужной странице. Затем передвинулся к сундуку с одеждой. По крайней мере, Лес не обращался с вещами Астора грубо, заметил Дай с облегчением. Он относился к ним с уважением, будто со своими собственными.
– Весьма броские вещички для светского богатея, не правда ли? Пред нами человек, который любит, когда на него смотрят, когда им восхищаются. Ему нравится быть в центре внимания. Он ведет себя так, будто он на сцене.
Пока Лесли разыгрывал для Вайолет свое маленькое представление – потому что это определенно было именно оно, – Дай чувствовал, будто отрывается от реальности, парит над ней, словно есть лишь он, жар виски и наблюдение. Лес всегда был таким – казалось, он способен считать человека с первого взгляда, словно прорицатель. Сколько бы он ни излучал – тепла, энергии, опасности, – он и впитывал многое, заставлял ощутить себя видимым, возбужденным, живым. Он подмечал то, что другие упускали из виду, – детали, возможности, чаяния, желания.
Именно это отчасти и привлекло в нем Дая. Их познакомил их тренер, Джордж Кандик. Они были просто мальчишками, что околачивались в боксерском зале, хотя Дай занимал более высокую ступень, потому что Кандик видел в нем неплохие задатки. Лес же был простым уличным мальчишкой, которому взбрело в голову, что он может стать боксером – с его-то впалой грудью и ручками-палочками. Поначалу Дай обходил его стороной: он не доверял притворщикам и оппортунистам; но со временем они подружились – в основном потому, что он убедился в искренности, с какой Лес любил Кандика и восхищался им. И если Кандик разглядел нечто в этом тощем светловолосом мальчишке, то, может, Даю тоже стоило.
Потом они стали соседями по комнате – пока однажды все это не переросло в нечто совершенно иное. Лесли каким-то образом знал о Дае то, чего тот не знал сам, или, по крайней мере, не мог сформулировать словами.
Из-за этого Дай чувствовал себя рядом с Лесли будто нагим, будто Лес понимал… Понимал и все же никогда не пытался выразить, испытывал ли то же самое, или же Дай был для него лишь мимолетным интересом среди прочих, бесчисленных источников развлечения.
Цокот в коридоре разрушил чары, которые Лесли соткал над каютой Асторов, и Дай снова вспомнил, какая случится катастрофа, если их поймают. Они с Вайолет, куда более пьяные, чем Лес, заметались, лихорадочно наводя порядок, а затем все трое со сдавленным смехом выскользнули за дверь, добрались до задней лестницы и только тогда побежали вниз. Вайолет хихикала, зажимая рот ладонями.
Однако веселье еще не закончилось.
– Давайте сюда, – с блеском в глазах Лес толкнул узкую дверь и повел их дальше, к третьему классу.
Они следовали за ним, доверчивые и покорные, по переполненным коридорам, словно зачарованные дети за Крысоловом. Судя по тому, как Вайолет испуганно шарахалась от людей, Дай понимал, что она впервые здесь, где все настолько отличается от первого класса, в котором она обычно проводила дни. Воздух был наполнен запахом пота, пива, домашней колбасы, которую везли в багаже. Дети проносились мимо вереницей, словно дикие щенки в погоне за добычей. Взрослые играли в карты прямо на полу, вынуждая обходить их. По коридору разнеслись звуки гармошки, а за ними ритмичный стук джиги.
Наконец троица нырнула в пустынный коридор недалеко от котельной. Дай слышал приглушенные разговоры угольщиков, шорохи угля, падающего в печи, но никого не видел. Они были одни.
– Что, припас еще игру, Лесли? – спрашивала Вайолет, переводя дыхание.
– М-да?..
Лес наклонился, почти соприкасаясь с ней бедрами, почти устремляясь взглядом в декольте.
– А ты в моем вкусе, Вайолет, – произнес он, и та резко вдохнула. – Смышленая. Тебя ведь не проведут эти богатые придурки наверху, правда? В смысле, таких, как мы, они ни во что не ставят. Так что и мы им ничего не должны.
Лесли скользнул руками ей на талию. Дай представлял, какая в этих руках заключена магия. Лес всегда знал, чего хочет.
Вайолет поежилась в его объятиях, но не пыталась убежать – пока не пыталась.
У Дая оборвалось сердце. Вот он, план Леса.
– К чему вы клоните, сэр? – игриво поинтересовалась Вайолет, бросив быстрый, опасливый взгляд на Дая.
Дай – надежный. Дай не допустит ничего
Лесли одарил ее ослепительной улыбкой.
– У меня есть к вам предложение, мисс Джессоп. О как! Только заметил, что твое имя звучит похоже на джулеп. Мятный коктейль, минт джулеп, вот как мы должны тебя называть. Так вот, моя задумка… Она принесет тебе малость деньжат. Гораздо больше, чем чаевые от богатеев.
– О чем ты?
Еще взгляд на Дая. Тот изо всех сил постарался улыбнуться и пожать плечами. Он и правда не знал. Вернее, не знал точно, однако было у него ощущение…
– Все, что тебе нужно сделать, – это впустить меня в их каюты…
– Нет, Лесли. Если что-то пропадет, я первая под подозрением. Это моя работа, Лесли, – произнесла Вайолет. – Ты не представляешь, как трудно было попасть даже на собеседование. Меня видеть не хотели, мол, я буду отвлекать пассажиров-мужчин, путешествующих в одиночку. – В ее голосе зазвучала обида; несправедливость по-прежнему причиняла ей боль.
Лес наклонился ближе, почти вплотную.
– Разве ты никогда не боялась, что все это отнимут? Что какая-то женщина пожалуется, потому что ей не нравится, как на тебя смотрит ее муж? Или дотошная матрона потеряет дешевую брошь и обвинит тебя, но ни за что не признается, что начинает терять память?
Вайолет шмыгнула носом, и Дай понял, что Лес поймал ее на крючок.
– Ничего не пропадет. Поверь мне. – Губы Лесли оказались в считаных дюймах от щеки девушки. – Задумка у меня надежная, как скала.
– Хм-м, – отозвалась Вайолет и на этот раз не попыталась отодвинуть его локтем.
Когда она слегка вздохнула, Дай понял: пора ускользнуть. Он понятия не имел, что запланировал его друг, но был уверен, что не хочет этого знать. В чем бы ни заключалась афера, он не желал становиться свидетелем того, как Лесли скрепит эту сделку.
Поднимаясь по ступенькам на верхнюю палубу, Дай понял, что не в настроении общаться. Лес наверняка сейчас целовал эту стюардессу. Даю стало даже почти ее жаль. Вайолет была невинна, и ее, наверное, даже никогда еще не целовал такой мужчина, как Лес. Разве что сухо и целомудренно клевали в щеку кузены, да какой-нибудь инженер с нижних палуб все обещал жениться. Страсть была ей незнакома, о таком девушка лишь фантазировала, однако поцелуи Лесли пробудят в ней жар. Было в них нечто такое, что заставляло хотеть еще – его всего и даже больше.
Он заставлял желать целые невозможные миры.
Как будто желать Лесли Уильямса недостаточно невозможно само по себе.
Второй день путешествия выдался долгим – солнце уже опустилось за море, оставив кровавое пятно, которое наконец превратилось в черноту ночи, – но Энни понимала, что не сможет сразу заснуть. Происходило что-то очень странное. Сперва смерть мальчика, потом загадочная брошь. От тяжести всего этого кружилась голова. Нужно было с кем-то поделиться. Хотя бы развеять собственную тревогу. Однако количество работы вышло таким ошеломляющим, что после беготни по многочисленным палубам корабля Энни уже вся занемела.
Сейчас она возвращалась к каютам первого класса – проверить, все ли в порядке, в последний раз перед сном. Она весь день проносила в кармане завернутую в носовой платок брошь в виде сердца и стрелы, и подозрение, шевельнувшееся в ее собственном сердце, лишь усилилось. Пришло время вернуть украшение Кэролайн Флетчер и, если выйдет набраться смелости, спросить ее, что мальчик Асторов делал у нее прошлой ночью, перед смертью.
Энни помедлила на верхней площадке лестницы. Подъем на шлюпочную палубу, верхний уровень корабля, был долгим. Энни постояла у салона для пассажиров первого класса, чтобы отдышаться. Здесь женщины парами и тройками прогуливались по палубе в элегантных платьях; поверх многие накидывали меха, чтобы не мерзнуть. Сквозь окна можно было увидеть кафе «Веранда», оформленное в тропическом стиле: плетеные столы и стулья, группы людей, пьющие кофе после ужина или играющие в карты, – это были те, кто не пожелал присутствовать на концерте.
Когда Энни проходила мимо двери салона, ее взгляд упал на сидящую в углу фигуру. Это был Марк. Она узнала его через окно. Он сгорбился над книгой в одиночестве в конце комнаты. Энни быстро оглядела людей, но Кэролайн нигде не оказалось.
Она, конечно, твердо решила избегать Марка, не позволять себе влипать в неприятности – Господь благоволит хорошим девочкам, Энни! – но, кажется, это была судьба. Энни обнаружила, что ее странным образом к нему тянет. Она рассматривала это влечение со всех сторон с тех самых пор, как они только повстречались – почему ее настолько очаровал этот незнакомец? – и не смогла предположить ничего лучше, чем то, что он напомнил ей кое-кого из родной деревни, единственного мужчину, в которого она позволила себе влюбиться. Они не были особенно похожи, если не считать доброты в глазах и застенчивой, непринужденной улыбки. Но было что-то такое в том, как Марк с ней говорил, столь нежно и тепло, как обращался с ней, что она не могла не ощутить к нему близость. Так, словно они уже знали друг друга. И не важно, сколько раз Энни тихонько напоминала себе, что Марк не Десмонд и что нельзя чересчур увлекаться, все забывалось, стоило ей посмотреть в его голубые глаза.
Как-никак он может знать о броши своей жены, рассуждала Энни. Совсем не помешало бы подойти и поговорить.
Энни вздрогнула и по привычке попыталась нащупать под горлом крестик, но вспомнила, что потеряла его. Без него она чувствовала себя голой и какой-то растерянной.
Когда Энни проскользнула в двери и двинулась по переполненному салону к месту, где сидел Марк, в ее голове закружилась история: старая сказка о девушке с зеленой лентой, повязанной вокруг шеи. Несмотря ни на что, постоянно предупреждала людей девушка, никогда не развязывайте ленту. Развязать – и всему конец: лента, видите ли, удерживала голову девушки на месте, а без нее она была лишь ходячим трупом. Эта байка всегда вызывала у Энни мурашки по коже – она была такой издевательской, и в ней скрывалось некое предупреждение. Правда, Энни никак не могла понять, какое именно. Что девушки хрупкие, словно бантик с одним узелком, и их необходимо оберегать любой ценой? Или что они способны доказать правдивость своих слов, только умерев за нее?
Или что девушки – лишь красивая обертка, повязанная лентой, но стоит ее снять, как магия улетучится и они потеряют всю свою ценность?
Марк поднял глаза и улыбнулся ей через салон, полный людей, – и словно луна заглянула в иллюминатор и залила все светом и теплом; воспоминание о зеленой ленте, затрепетав, развеялось на ночном ветру.
Подойдя к Марку, Энни присела в книксене.
– Добрый вечер, Мар… мистер Флетчер. Простите, что прерываю ваше чтение.
– Не стоит. Я искал повод отвлечься.
– На этом корабле, безусловно, можно найти множество развлечений.
Тысяча книг в библиотеке первого класса. Бассейн, один шиллинг за посещение.
– Мне нужно отвлечься, а не просто заполнить свободное время.
Его глаза блеснули, однако Энни ощутила в них нечто беспокойное, неприкаянное.
– На самом деле, мисс Хеббли… Не могли бы вы уделить мне минутку? Хотел обсудить с вами кое-что. Наверняка это весьма необычно для пассажира – так вот сразу откровенничать с вами, – его щеки порозовели, – однако я чувствую, что могу вам доверять и, надеюсь, вы тоже.
Энни перевела дыхание. Он тоже ощущал связь между ними, это не ее выдумки.
– Конечно, – услышала она себя будто со стороны.
Марк зашагал через переполненное кафе, и Энни последовала за ним, словно ее тянула невидимая нить. Они толкнули двери в конце коридора и вышли на прогулочную палубу. Здесь стало тише и темнее. Должно быть, перевалило за десять вечера. Пассажиры расходились отдыхать по каютам, а кто-то уже ушел.
Снаружи, в уголке подальше от шума, Марк повернулся к Энни. Они были наедине, лишь корабль мягко покачивался под ногами – то, чего обычно не замечаешь, пока не воцарится полная тишина.
– Я стал свидетелем того, чему не могу найти объяснения, и задался вопросом, вдруг вы видели нечто схожее. Это связано с Ундиной. Сегодня утром, когда я только проснулся, я мог бы поклясться, что на лице малышки было нечто похожее на царапины. Но затем… они исчезли. Прямо у меня на глазах. Сначала это были пунцовые кровавые борозды, потом тонкие белые линии, а потом… ничего. Осталась просто гладкая кожа. – Марк задержал дыхание, явно готовый к насмешкам.
Энни сперва встревожилась: неужели он обвиняет ее в причинении вреда ребенку?
– Не могла ли она сама поцарапаться? У детей так бывает.
– Я сам проверил ее ногти, они аккуратно подстрижены. Мисс Флэтли, похоже, на что-то таки годится. – Марк плотно сжал губы. Начал было говорить, умолк, потом чуть расслабился. – Не знаю, стоит ли признавать это, но да. Это очень… необычно. Почти… сверхъестественно. И еще кое-что… кое-что произошло прошлой ночью, Энни… Ундина сейчас в порядке, я подчеркиваю, но тогда… – Он содрогнулся.
По спине Энни словно прошелся ледяной палец. Тронул, подтолкнул.
– Мы проснулись и обнаружили, что Ундина задыхается… Моя жена… – начал Марк и снова умолк, словно это на его собственном горле сжались чьи-то руки.
Неужели это Кэролайн душила ребенка? Неужели Марк думал, что это его жена виновата в царапинах? Энни слышала истории о том, что матери иногда делают со своими детьми. Всякое плохое. Кэролайн Флетчер не казалась женщиной подобного толка. И все же… Что еще это могло быть? Энни всем сердцем сочувствовала Ундине, беспомощной малышке.
Опять же, в кармане Энни, в носовом платке, лежала брошь Кэролайн, найденная на теле мертвого мальчика.
Бедняга истерзался, это было очевидно.
Как только эта мысль пришла в голову, Энни уже не могла от нее избавиться, хоть внутри все и переворачивалось.
– Я могу чем-нибудь помочь?
В глазах Марка стояла такая печаль; Энни сделала бы что угодно, лишь бы ее изгнать.
– Давайте найдем место потише. Здесь слишком много людей, – произнес Марк, хотя это было неправдой – публика на палубе заметно поредела, поблескивало темное ночное море.
Тем не менее он потянул Энни дальше во мрак, в безлюдный уголок, преступно укромный, где стюардессе будет трудно объясниться, если ее застанут там с женатым пассажиром, – и вновь развернулся к ней. Ветер трепал волосы у его лица, заставляя что-то внутри Энни воспарить.
– Надеюсь, вы не возражаете, что я вам открываюсь, мисс Хеббли. Понимаю, это неуместно и ужасно навязчиво, однако… Я чувствую, что мне не с кем поговорить… Эти люди, – он имел в виду пассажиров первого класса, предположила она, – они – общество моей жены, не мое.
– О?.. – удивилась Энни, хотя мгновенно ощутила, что
– Я не родился в достатке, – пояснил Марк с натянутой улыбкой. – Те, кто всегда при деньгах, не могут понять, каково это, чувствовать себя так…
– Беспомощно, – прошептала Энни.
– Отчаянно.
– В западне.
– Да, – Марк моргнул. – Да, именно так. Иронично, не находите? Такой огромный корабль, а мы на нем как в ловушке, и некуда бежать.
Энни поежилась.
– Человек, однако, всегда заключен в ловушке внутри самого себя.
Она не знала, откуда взялась эта мысль. То ли где-то слышала, то ли вычитала в книге, хотя ни за что не вспомнила бы где.
Марк уставился на нее, озабоченно наморщив лоб. Неужели она позволила себе лишнего? Но затем в уголках его глаз появились морщинки, и улыбка, гораздо более яркая, искренняя, озарила его лицо.
– Что?
– Ничего, просто… – Марк покачал головой; улыбка по-прежнему играла на его губах, словно солнечный свет на воде. – Одна девушка, которую я знал, говорила точно так же.
– Кто она?
На мгновение Марк Флетчер преобразился. Больше не угрюмое, его лицо излучало тепло, которое приходит лишь от воспоминаний о любви столь сильной, что Энни ощутила укол ревности.
– Она была для меня очень дорога. Ее звали…
Но затем он замолчал, и улыбка погасла на ветру.
– Не берите в голову. Я оказываю вам медвежью услугу, Энни. Я не должен вас беспокоить интимными подробностями своей жизни. Вы же обслуживающий персонал корабля.
Слова хлестнули, словно пощечина, пусть Марк и говорил правду: им нельзя проводить время вот так наедине. Им нельзя открываться друг другу. Она не имела права чувствовать такую близость к этому мужчине, совершенно незнакомому.
– Я… Я сожалею, сэр, я…
– Я не это имел в виду… У вас нет выбора, когда пассажир приходит к вам со своими проблемами… Вы обязаны выполнять свою работу. Это я прошу прощения. Вы можете вернуться к своим обязанностям.
Энни сделала книксен, чувствуя тошноту.
Начала уходить, как вдруг Марк ее окликнул:
– Энни?
Она обернулась.
– Да?
Мгновение Марк молчал, уставившись на нее. И ей снова показалось, будто он видит ее впервые и изучает ее черты так пристально, но не узнает. Что бы он ни надеялся в ней разглядеть, этого он не находил.
– Не берите в голову, – наконец произнес он.
Энни смотрела, как Марк возвращается в салон, и радость покидала ее, словно душа покидает тело. Ей хотелось посидеть минутку, опуститься в какое-нибудь кресло, предназначенное для пассажиров, и хорошенько поплакать. Она была сбита с толку и подавлена: слишком исполнена вины, чтобы приблизиться к его жене, хоть и до сих пор держала у себя брошь Кэролайн. Хранить украшение так близко к телу вдруг показалось ей неправильным, почти грязным. Удивительно, что от украшения не разило смертью. Брошь, в конце концов, сняли с трупа мальчика. А вот желание увидеть Ундину снова тянуло Энни за рукав.
– Мисс Хеббли! Вот вы где! – раздался голос с противоположного конца палубы.
Это был Джон Старр Марч, почтовый клерк. Он бежал к ней трусцой, с конвертом в руке. Энни вспыхнула, ощутив нахлынувшую волной вину, но клерк, разумеется, не мог разглядеть этого в темноте.
– Я искал вас, мисс Хеббли. Вам кое-что пришло, – Марч сунул ей конверт.
На мгновение они оба на него уставились. Конверт был мятый, скомканный, будто его намочили, но высушили. Марч смущенно улыбнулся.
– Вы знаете, мы не должны доставлять почту, пока находимся в море. Я передаю их властям США, когда мы причаливаем, однако один пакет намок, и я сушил письма, дабы свести ущерб к минимуму, и вдруг увидел на этом ваше имя! Адресовано кораблю. Думаю, нет никакого вреда, если я отдам послание сейчас…
Скорее всего, ему просто стало скучно сидеть в четырех стенах почтовой каюты, вот он и выискивал любую причину сунуть нос в чужую почту, а потом пошнырять по верхним палубам, чтобы ее доставить.
Энни перевернула конверт. Клапан был распечатан. Письмо явно было вскрыто. Энни посмотрела на Марча, слишком взволнованная, чтобы злиться на него за вторжение в личную жизнь.
– Прочитайте, Энни. Я за этим его и принес.
Она вытащила письмо. И узнала почерк, хотя строки разбухли от воды, став едва читаемыми. Письмо было от отца Десмонда Фланнери. Энни как раз вспоминала его из-за Марка, но теперь его имя, написанное вот так, всколыхнуло в памяти темный поток. Синие глаза цвета разъяренного океана. Худощавое, но крепкое тело. Тонкие, длинные ладони, как у музыканта.
Она опустила письмо, чувствуя на себе взгляд Марча.
– Поклянитесь, что никому не скажете об этом письме… Никому.
– Но этот человек ужасно о вас беспокоится. Не знаю, что там случилось, что привело вас сюда…
Энни отпрянула.
– Я не хочу об этом говорить. Я оставила все позади. Не хочу бередить старые раны. Понимаете?
– Да, слишком хорошо понимаю. Однако случалось ли вам когда-нибудь задумываться – вдруг жизнь не желает, чтобы вы двигались дальше, поэтому этот парень вас и разыскал? Вы знаете, после того как в прошлом году умерла моя супруга, дочери умоляли меня отказаться от моря. Хватит с тебя смертельной опасности, говорили они.
Среди экипажа ходили легенды о чудесных спасениях Джона Старра Марча. Он пережил по несчастному случаю на каждом корабле, на котором служил.
– А я все равно вернулся, потому что такова моя судьба. Я хотел их осчастливить, но в глубине души понимал, что если покину море, то никогда не смогу с этим смириться. И вот я здесь – там, где мне и место. Вы могли бы спросить себя, верно ли то же самое для вас, девочка.
Слова Марча обрушились на нее, словно огромная волна, увлекая под воду, не давая всплыть. Клерк не прав, Энни знала: если она перестанет убегать, прошлое поглотит ее. Он примирился со своим – это хорошо и здорово. Он ведь не совершил ничего и близко столь же плохого – столь же гибельного, – как она.
Когда Энни думала о Десмонде Фланнери – отце Фланнери, – ее охватывала паника. И Энни не могла точно сказать почему. Что-то стояло на пути воспоминаний, словно занавес, скрывающий что бы там ни стояло на другой стороне. Однако Энни помнила его голос, нежный – и убедительный. Мальчишескую улыбку, изгиб его губ. Ощущение этих губ, ощущение его рук. Имя, шепотом на ее языке. Дес.
– То, что вы увидели в этом письме, – не моя судьба, – проговорила Энни, возвращая лист в конверт и засовывая его в карман передника. Пряди непослушных пшеничных волос выпали из-под шапочки, и Энни нетерпеливо смахнула их с лица. – Как вы сказали, это не ваше дело, и буду благодарна, если вы сохраните все в тайне. А теперь прошу простить. Я опаздываю к своим каютам.
Энни бросилась прочь, не дожидаясь от него больше ни слова, по коридору кают первого класса. Клерк исчез из виду, а она все продолжала шагать, не обращая внимания куда, и лишь когда споткнулась о порог, осознала, что находится в курительной комнате. Делать здесь ей было нечего, она сама не понимала, зачем пришла. Несколько пассажиров попыхивали сигарами и с отстраненным любопытством разглядывали одинокую стюардессу. Она осмотрела прокуренное помещение, не уверенная, кого ищет, и вдруг сообразила, что надеется снова найти Марка. Она хотела увидеть, как его лицо озарится, как при словах о той женщине, наверняка бывшей возлюбленной. Марк мог бы утешить, позаботиться об Энни.
Она хотела Марка – что не имело никакого отношения к Десмонду Фланнери.
И это нельзя было отрицать.
Мистер Марч ошибался: ее тянуло на «Титаник», потому что так было суждено. Ей было суждено встретиться с Марком. Он и есть ее судьба. Она чувствовала это каждой каплей крови своего тела.
А что касается прошлого – она ведь все решила, когда отправилась в Саутгемптон и уговорила компанию взять ее на корабль, не так ли?
Она потянулась к зажигалке для сигар – тяжелой латунной штуковине, предназначенной специально для модной курительной комнаты, – подожгла уголок конверта, а затем уронила его на поленца, аккуратно разложенные в камине для вечерней публики. Она смотрела, как оранжевое пламя тянется кверху, и коротко молилась. Огонь очистит ее прошлое, унося Деса – его слова, его обещания, даже его веру – прочь в клубах дыма.
Марку хотелось курить.
Куда подевалась Кэролайн? Он не помнил, обещала ли она встретиться с ним в салоне или гостиной. Няня присматривала за Ундиной во время ужина и давным-давно уложила ее спать. Да и самому Марку уже пора было ложиться. Однако кое-что задевало его за живое.
Во-первых, разговор со стюардессой, мисс Хеббли, и странная фраза, которую та произнесла. Человек всегда заключен в ловушке внутри самого себя. Марк не мог сосчитать, сколько раз Лиллиан говорила ему нечто подобное. Она считала душу истинной сущностью человека, но, в отличие от многих, иногда жаждала, чтобы ее душа сбросила смертную оболочку. «Разве не было бы чудесно освободиться от самого себя?» – неоднократно спрашивала Лиллиан; Марк, откровенно говоря, не понимал этого желания. У Лиллиан случались мгновения, когда она пылала ненавистью к себе, говорила о странной тяге избавиться от своего прекрасного тела и лица. Абсурд – особенно учитывая, сколь многие женщины все бы отдали, лишь бы заполучить такие волосы цвета воронова крыла и сверкающие глаза. Лиллиан иногда становилась ходячим противоречием. Так работал ее разум, странный и мрачный. Марк знал, что ему нельзя так обожать даже ее меланхолию, ее причуды, но увы. Он любил их. Ему нравилась та смута, которую он в ней ощущал, даже находясь на другом конце комнаты. Нарастающее напряжение, когда Марк знал, не понимая откуда – просто по выгнутой брови или постукиванию ноги, – что вот-вот грянет бой.
Лиллиан обожала битвы. И билась без пощады, ранила словами, словно когтями. Однажды она сказала Марку, что это неправда, это не она злобна, а просто он предпочитал верить любой жестокости, что срывалась сгоряча с ее уст.
Да, разумеется, он верил. Ее слово было для него Богом, а ведь он даже не верил в Бога. Он верил в Лиллиан. Жестокую, мрачную, странную, чудесную Лиллиан. Марк понимал, что любил ее слишком сильно – сродни тому, как любил азартные игры. Он любил слишком глубоко, и однажды это затянет его на дно.
Нужно перестать о ней думать. Что такого в этом морском путешествии, что заставляло его снова чувствовать такую близость к Лиллиан, словно она здесь, витает поблизости?
Марк покачал головой – он был как будто пьян, хотя после ужина выпил всего бокал бренди. Сегодня Марк вел себя хорошо. Он избегал игры, хотя руки отчаянно чесались, а в ушах словно стоял тонкий собачий вой, далекий, настойчивый, призывный. Марк взял с собой книгу и сидел, уткнувшись в нее носом, пока мисс Хеббли не заставила его вынырнуть.
Не важно.
Его чертова жена – вот чего он хотел. В чем он нуждался.
Но с тех пор, как они ступили на этот корабль, Кэролайн стала часто исчезать. А когда наконец появлялась, на ее губах играла лукавая улыбочка, и говорить об этом Кэролайн отказывалась, настаивая, что все отлучки Марк просто надумывает.
Теперь он знал, что еще отвлекло Кэролайн в ночь спиритического сеанса: Гуггенхайм. Она проговорилась, что той ночью они беседовали, и с тех пор миллионер с раздражающей периодичностью как бы случайно появлялся то тут, то там. Он занял за завтраком соседний столик, в тот же день подсел играть в бридж, и взгляд его все время возвращался к Кэролайн – и задерживался на ней.
Если уж начистоту, Марк мог понять, почему Кэролайн откликалась на знаки внимания человека столь знаменитого и богатого, как Бенджамин Гуггенхайм. Тот был больше похож на Генри, покойного супруга Кэролайн: немолодой, с таким отческим видом, который Марк, будучи почти ровесником Кэролайн, никогда не смог бы при ней на себя напустить. И уверенный в себе – Гуггенхайм излучал тот сорт самоуверенности, что всегда сопутствует огромному состоянию.
Марк выгнал себя в курительную комнату. И только когда понял, что там никого нет – все уже наверняка ушли спать, – осознал, как бешено колотится его сердце. Стыд прокатился словно холодный пот. Марк явился сюда с иррациональной надеждой застать их вдвоем. Он хотел разобраться с этим миллионером, заставить его держаться подальше от своей жены. Чушь – Марк это понимал. Ничего же не случилось. Так почему он ведет себя как одержимый маньяк?
Марк никогда таким не был: ревнивым, мелочным. Только не с Лиллиан. С ней их страсть была взаимной, равноценной. Ему никогда не приходило в голову, что можно думать иначе. Это Лиллиан была ревнивой и беспокойной. И теперь… как будто воспоминание о ней стояло за плечом, нашептывая Марку завистливые мысли. Нужно вернуться в каюту. Кэролайн уже наверняка там и напевает Ундине колыбельные. Это ведь даже не Кэролайн пропала, правда? Это он сам. Это он скитался, потерянный, плывущий по течению.
Марк шагнул к двери, но его остановил едкий запах дыма.
Марк настороженно обернулся.
Искра из-за тяжелого отполированного стола.
Позади него жарко пылал камин.
Мерцание теней на стене, оранжевый свет, танцующий за мягкими креслами.
Пожар.
Марк действовал не раздумывая. Он бросился через комнату прямо к камину, едва не споткнувшись о стоящий на пути стол.
Вокруг ни души. Ни экипажа, ни стюардов. Он должен был что-то сделать.
На стене рядом со входом для слуг висели ведра с песком. Марк снял два ведра с крючков и бросился обратно к огню, который уже вышел за пределы камина, пожирая край ковра. Марк высыпал содержимое ведер, и песок помог пригасить пламя. Прежде чем огонь полностью потух, ему пришлось сбегать еще дважды.
По лицу стекал пот. Ковер был весь в песке. Стена закоптилась. Казалось ужасно странным, что огонь в камине столь неконтролируемо вспыхнул – впрочем, на корабле уже произошла целая череда странных происшествий. Повинуясь чутью, Марк протянул руку проверить дымоход. Пальцы обожгло жаром, и пришлось их быстро отдернуть, но стало ясно, что заслонка закрыта. Чертовская безалаберность персонала.
Однажды пожар уже чуть не разрушил его жизнь. Лиллиан удалось избежать этой ужасной трагедии лишь божьей милостью. Фабрика, где она проводила большую часть дня, сгорела дотла, унеся с собой жизни почти всех женщин, с которыми Лиллиан работала.
Однако она оказалась спасена, ведь владелец фабрики отослал ее с поручением. Тогда Марк видел в этом подтверждение от самой Судьбы, что этой женщине, этому совершенному созданию, не суждено умереть.
А потом это чудо стало ироничной насмешкой, ведь она ушла от них спустя неполные девять месяцев.
Марк полез в карман за носовым платком, чтобы вытереть лицо, и краем глаза увидел клочок бумаги, засунутый в наполовину сгоревшую стопку дров. Бî́льшую часть листа поглотило пламя. Остался лишь почерневший, мятый уголок.
Марк его вытащил. И первым, что бросилось в глаза, было имя Энни Хеббли.
Остальное было не разобрать, лишь цепочку отчаянных слов, написанных мужским почерком.
Марк, пошатываясь, рухнул в мягкое кресло, позабыв про спасенный клочок. Эта ночь оказалась слишком долгой и тяжелой – огонь все воскресил, всю его прошлую жизнь. Жизнь, которую он намеревался провести с Лиллиан.
Марк знал, что не стоит, но все равно это сделал. Сунул руку в карман пальто и вытащил тонкий потрепанный дневник. Дневник Лиллиан. Саму ее суть, излитую на страницы.
Последнюю частичку ее души, оставшуюся в живых, – и даже мысль о том, чтобы с ней расстаться, была для него невыносима.
17 ноября 1916 г.
Неаполь, Италия
ГСЕВ «Британник»
Он принадлежит ей – и все же не принадлежит.
Он так и не не проснулся. Она не знает, проснется ли вообще.
Энни сидит на раскладном стуле у койки Марка. До сих пор нелегко поверить, что Марк рядом – так близко, что его можно коснуться. Живой – а ведь она годами считала, что он погиб. Он лежит в постели, его голова плотно забинтована. Он изменился, хотя и не настолько, чтобы Энни его не узнала. Она изучает его. Он постарел сильнее, чем должен был за минувшие четыре года. Таким он должен был стать в среднем возрасте. Волосы, насколько их видно под бинтами, подстрижены по-военному коротко – ему очень идет, но Энни скучает по его прежней прическе. Чуть длинновато, и это придавало ему богемный вид, как у какого-нибудь знаменитого британского художника, живущего в Париже и загубленного абсентом и сифилисом.
И все же возраст, болью и страданиями запечатленный на лице, делает его лишь красивее, мужественнее, чем прежде. Ему едва за тридцать, а он уже видел немыслимое. Был на передовой. Рисковал жизнью.
Выжил.
Энни вдруг понимает, что в последний раз видела его еще
Воспоминания о той ночи на «Титанике» возвращаются слишком легко: крики и паника, члены экипажа, хватающие за руки, когда Энни пробегает мимо, зовущие сесть в спасательную шлюпку. Черная вода, несущаяся по наклонной палубе, впивающаяся ледяными когтями…
Энни содрогается. Руки Марка сложены поверх одеяла. Покрытые шрамами, бледные – и без кольца. На «Титанике» Марк носил обручальное кольцо, а сейчас его нет.
«Проснись, проснись», – хочет сказать ему Энни. Она хочет встряхнуть его за плечи, увидеть, как распахнутся голубые глаза. У нее для него есть новости, и они его обрадуют. И он будет так благодарен: он подхватит ее на руки, прижмет к груди и, наверное, даже…
В глубине сознания вспыхивает образ – очередное видение, или воспоминание, или что-то еще. Его губы прижаты к ее губам. Его руки в ее волосах – и ее волосы намного длиннее, чем сейчас. Она чувствует, как пряди оплетают его пальцы, а его лицо и тело так ей знакомы, как… Не может быть. Этот голод не нов, но он острый и точный, как лезвие ножа.
Энни трясет головой, развеивая этот образ, это желание. Жаль, на ней так и нет крестика, способного удержать ее в реальности. Стать ее якорем.
Но есть брошь – брошь по-прежнему на лацкане, и Энни поглаживает украшение, чтобы успокоить себя, обводит пальцем сердечко и стрелу. Чтобы напомнить себе.
У нее есть подарок для Марка. Он должен проснуться хотя бы для того, чтобы она могла ему рассказать.
В ту ночь его дочка, Ундина, не умерла.
Она все еще жива.
Вайолет написала об этом в письме, заверяя Энни, что ее прыжок в воды океана не был напрасным. Вайолет держала Ундину на руках всю ночь, пока спасательная шлюпка не подошла к борту «Карпатии». Однако во время хаотичной высадки ребенка кто-то выхватил. Вайолет предполагала, что кто-то из экипажа судна действовал по приказу свыше. Как только они прибыли в Нью-Йорк, вновь воцарился хаос: на выживших обрушилась пресса, и Вайолет потеряла след Ундины в водовороте празднеств и речей. Главный офис «Уайт Стар Лайн» заверил ее, что все осиротевшие в результате потопления дети либо воссоединились с семьей, либо были переданы под опеку соответствующих административных органов. Сделать больше Вайолет уже не могла.
Энни смотрит на неподвижное лицо Марка, спокойное, пустое. Он словно призрак. А она будет той, кто вернет счастье в его безрадостную, полную боли жизнь.
Энни тянется, берет его за руки.
– Марк, я должна сказать тебе кое-что очень важное, – говорит она, будто он может услышать.
Так проходят часы. Часы сливаются воедино, «Британник» отплывает из неаполитанского порта, и все же Энни остается рядом с Марком.
Лишь глубокой ночью, не раньше, она вдруг чувствует какое-то шевеление.
Наклоняется ближе.
– Марк? – шепчет она так тихо, так осторожно.
Его глаза открываются.
Она так поражена, что чуть не вскрикивает.
– Отче наш, сущий на небесах… – шепчет Энни, когда Марк моргает, глядя на нее.
Он пристально смотрит. Его взгляд скользит по ней, будто он видит призрака. Марк отмечает ее улыбку, руки, даже блестящую золотую брошь на лацкане.
А потом… у него случается какой-то приступ.
Он болен. Нездоров. Что-то не так. Что происходит? Энни хочет позвать врача, но уже так поздно, ей сказано не беспокоить их, разве что в экстренных случаях… Но они же наверняка захотят узнать, что пациент вышел из комы?
Марк сам не свой, он практически отползает назад, съеживается при виде нее. Глаза вращаются, как у испуганной лошади. На мгновение грудь Энни будто сдавливает огромная тяжесть – почему он не рад ее видеть, как рада она? Но его реакция нормальна. Может, потому, что очнулся в незнакомом месте? Вот он в неапольском госпитале, а в следующую минуту вдруг плывет на корабле. Да, все так. Он сбит с толку. Он не понимает, что с ним происходит.
– Марк, это я. Это Энни, мисс Хеббли с «Титаника». Ты меня помнишь, правда? – говорит она, пытаясь его успокоить, растирая его руки, поглаживая его по щеке, но как будто лишь усугубляет ситуацию.
Марк отдергивает руки. Он дрожит. Бедняга.
Почему он так ничего и не произнес? Он не может, хоть бинты и не мешают. У него травма головы, так что это, наверное, плохой знак. Повреждение мозга, инсульт. Энни видела солдат, впавших в кататонию, неподвижно сидящих в инвалидном кресле, несмотря на совершенно здоровые ноги, глядящих в никуда пустым взглядом. Очень плохой знак
– Жди здесь, Марк, – говорит она, поворачиваясь, чтобы уйти. – Я позову врача.
Сейчас уже все равно рассвело, скоро придет следующая смена.
– Я быстро. Все будет хорошо. С тобой все будет хорошо. Обещаю. Теперь мы вместе. Это самое главное.
19 ноября 1916 г.
ГСЕВ «Британник»
В радиорубке по ночам нарочно царит полумрак. Горит только одна лампочка – и то слабо. Чарли Эппингу так больше нравится.
Этот час, перед самым рассветом, – его любимое время. Никакой суеты. Все тихо, только мягко постукивает случайная телеграмма, ритмично, убаюкивающе. Море похоже на раскинувшееся впереди огромное серебряное поле.
Чарли работает один. Тоби Салливан, второй радист, должен был дежурить вместе с ним, но Эппинг сказал ему отдохнуть этой ночью. Дел не так много, а Чарли предпочитает не сидеть сложа руки. А еще: уж лучше тишина, чем слушать нервную болтовню скучающего Тоби.
Эппинг разбирает вчерашнюю пачку депеш из штаба командования, подготавливает их на утро для помощника командира Дайка. Там есть и обыденные, такие как смена часов работы столовой и новые правила использования мест отдыха, и важные. Он перечитывает каждую и раскладывает их в примерном порядке срочности на свой выбор, а что достойно внимания командира, дальше уже будет решать Дайк. Все знают, что капитан Бартлетт поручает повседневные задачи Дайку. Бартлетт мнит себя человеком высокого полета и не любит отвлекаться на мелочи.
За спиной Эппинга раздается стук. Странно: в такой час приходит не так уж много телеграмм. Чарли записывает. Через несколько сообщений в передаче он понимает: шифровка. Отчет разведки. Значит, все не так просто. Нужно будет расшифровать, а затем все напечатать, чтобы Дайк прочитал, когда встанет. Командование отправило бы отчет с утренней почтой, но «Британник» уже вышел в море, чуть позже запланированного, когда шторм достаточно поутих.
Прежде чем сесть за расшифровку, Эппинг опускает жалюзи. Таким образом, пока он будет записывать секретное сообщение простым текстом, в рубку не заглянет никто из проходящих мимо – правда, не то чтобы кто-то был на ногах, за исключением ночной смены. Тем не менее того требует протокол. Такова работа Чарли – защищать секретную информацию, и он относится к ней очень серьезно.
Затем он отпирает ящик, достает шифровальную книгу и смотрит ключ на этот день. Ключ определяет расстановку букв и меняется каждый день, и если использовать не тот, получится белиберда. Потом Чарли берет заточенный карандаш и лист миллиметровки и начинает записывать.
Уходит большая часть часа, но Эппинг расшифровывает всю передачу. Пока он этим занят, он не обращает внимания на слова, которые у него складываются. Все дело в охоте на буквы. Только теперь, закончив, он откидывается на спинку стула и перечитывает отчет, желая убедиться, что все сделал правильно и послание несет смысл. А еще ему просто любопытно.
Немецкий осведомитель сообщил британцам, что пролив Кея заминирован. Эппинг сверяется с навигационной картой, приколотой к стене, хотя в этом нет необходимости. Они уже проделали пять рейсов к Мудросу, где забирали раненых, и каждый раз проплывали через этот пролив. Слухи о его минировании ходили и раньше, но капитан решил рискнуть. Возможно, немцы распространяли дезинформацию в надежде обманом заставить Англию перебросить часть тральщиков, которые держат Ла-Манш открытым.
Чарли проводит пальцем по потертой бумажной карте, прослеживая линии долготы и широты в отчете разведки, к усеянному островами проходу, проливу Кея. Предполагаемые мины лежат прямо на пути, по которому должен пройти «Британник». Уставившись на точку на карте, Эппинг, обычно не склонный нервничать, чувствует, как его пробирает дрожь. Как будто кто по твоей могиле прошелся, как сказала бы мама.
Он садится за пишущую машинку, вставляет чистый лист бумаги и начинает печатать. Дайк захочет увидеть это с самого утра.
ВЕСТЕРН ЮНИОН,
12 апреля 1912 г.
Кому: мистеру и миссис Райерсон,
Позвольте заверить Вас, что в соответствии с Вашими требованиями были приняты меры для похорон Вашего сына, Артура-младшего. Похороны запланированы на 19 апреля в 15 часов, в епископальной церкви Святого Марка на Локуст-стрит. Как прискорбно, что Вам пришлось прервать свое путешествие, дабы принять участие в этом душераз-дирающем событии. Город был потрясен и опечален этим трагическим происшествием. Примите наши глубочайшие соболезнования.
«Уайт Фьюнерал Парлор», Куперстаун, Нью-Йорк
Кому: Кристоферу Митчеллу
Хотела бы заручиться Вашими услугами для конфиденциальной консультации. Общие знакомые заверили меня в Вашей осмотрительности. В настоящее время я на пути в Нью-Йорк и должна приплыть 18 апреля, после чего вскоре свяжусь с Вами. Дело касается крайне беспокоящего меня вопроса. Еще раз – рассчитываю на абсолютную конфиденциальность.
Миссис Мадлен Талмедж-Форс-Астор
Кому: Бенджамину Гуггенхайму,
Рекомендую соблюдать осторожность при высадке в Нью-Йорке. Адвокат Вашей супруги сообщил, что та начнет процедуру развода, если в газетах появится имя мисс Обер. Возможно, сейчас самое подходящее время отправить мисс Обер отдохнуть за городом. Предположим, две недели на курорте в Пенсильвании? А у причала ее будет ждать частная машина? Если Вы согласны, мы немедленно все устроим.
Джозеф Себринг, Адвокатские конторы Манчестера и Коутса
12 апреля 1912 г.
«Титаник»
Энни моргнула, туман перед глазами наконец прояснился.
Она стояла в коридоре у кают первого класса. В темноте, словно светлячки, сияли крошечные электрические лампы. На Энни была лишь тонкая хлопковая ночная рубашка, ни халата, ни тапочек. Светлые волосы, распущенные, ниспадали по плечам. Кожа покрылась мурашками, зубы стучали от холода. Этот стук, должно быть, ее и разбудил.
Энни потерла глаза. Наверное, ходила во сне. Такого с ней еще никогда не случалось.
Она скрестила руки, прикрывая грудь. Где же?.. Энни попыталась рассмотреть номера на дверях в скудном свете, но была почти уверена, что знает, где находится: у каюты Флетчеров.
Из-за двери доносились звуки. Энни их узнала: пара занималась любовью. Она узнала даже голоса, хоть они и не произнесли ни единого слова, узнала по тембру и тону, когда они рычали и хихикали, вздыхали и стонали. Марк ублажал жену так, как ублажал Энни в ее снах.
Холод исчез, сменившись смущением, от которого она вся вспыхнула. Энни не могла отрицать своего влечения к Марку, столь глубокого, что оно овладело ею во сне и привело, шаг за шагом, к его двери. И хуже всего было то чувство, от которого Энни, услышав этих двоих, не могла избавиться. Что она поймала Марка на измене
Энни поспешила прочь, спрятав руки под мышками; лицо холодили ручейки слез. Она молилась, чтобы никто не заметил, как она бродит по коридорам, словно призрак безумной жены. Может, никто еще и не видел, но Энни поймала себя на мысли, что корабль знает.
Направляясь к каютам экипажа, Энни бормотала себе под нос обещания. Она больше не будет думать о Марке. Она с ним покончила. И с Кэролайн. Единственная Флетчер, которая нуждается в ее помощи, единственная Флетчер, о которой она позволит себе заботиться, – это Ундина. Бедная беспомощная Ундина. Энни знала – чувствовала, – что малышка нуждалась в ней с того момента, как она ее увидела. Эти невинные глаза изучали ее лицо, словно пытались что-то ей сказать.
Некоторое время спустя под веки Энни ворвался белый свет, пытаясь их открыть.
Это был холодный свет раннего утра, она знала это как служанка, которой каждый день приходилось вставать рано.
Которая должна просыпаться
Она проспала.
Энни резко села. Машинально бросила взгляд на узкую койку Вайолет в другом конце комнаты. Пусто. Вайолет встала и даже не потрудилась ее разбудить.
Энни сбросила одеяло и побежала к умывальнику. Вода была ледяная, но в кои-то веки Энни была этому рада: бодрящий холод помог проснуться. С зажмуренными глазами она нащупала полотенце и энергично растерла лицо, снова его согревая.
Когда Энни открыла глаза, ее внимание привлек маленький белый прямоугольник на полу. Судя по всему – сложенный лист фирменной бумаги, подсунутый под дверь. Энни его подхватила. Почерк был незнаком. Дрожащий и легкий, он выглядел так, будто принадлежал очень больному человеку. И написанное не имело никакого смысла:
На мгновение все, о чем Энни могла думать, стало лицом женщины, которую она однажды увидела на пляже в детстве. Обнаженная, прекрасная, она грелась в лучах солнца у скалы, а ее тело и волосы были опутаны водорослями. Как она смотрела на Энни темными, бездонными глазами. Как Энни сразу поняла, кто и что эта женщина – дубеса. Госпожа из бабушкиных сказок. Темный дух моря – она забирала невинных девочек и заботилась о них глубоко под волнами, о своих бессмертных дочерях.
Энни содрогнулась.
Она повертела записку, ища, не написано ли там что-нибудь еще, но нет, больше ни капли чернил. Разум силился понять, что происходит. Может, послание предназначалось кому-то другому, а Энни его подсунули по ошибке? Нет, это неудачная шутка – наверняка все так и есть. Кто-то из экипажа дразнил Энни за ее застенчивость. Некоторые парни, работающие в котельной, были сущими детьми, как школьники. Одевшись, Энни сунула записку в карман передника. Надо докопаться до сути.
Энни увидела Вайолет позже тем же утром, когда они работали в отведенных им каютах.
– Это что? – прошипела она, потрясая запиской. – Это что значит?!
– Не понимаю, о чем ты, – отозвалась Вайолет, бросив беглый взгляд на бумагу.
– Это не ты написала? – Энни посмотрела на тонкие, словно паучьи лапки, каракули; желудок задергался, словно вода на раскаленной сковородке.
– Впервые вижу.
Прибираясь в каюте Стеда, Энни снова уставилась на записку, как вдруг вошел сам Уильям Стед. Он кивнул на листок в ее руках.
– Что там, дорогая? Здесь обнаружили?
Он говорил достаточно любезно, однако явно посчитал, что Энни рылась в его вещах. От мысли о том, что ее примут за воровку, желудок сжался еще сильнее.
– Нет, сэр. На полу своей каюты.
Стед одарил ее ласковой улыбкой, будто родной дедушка.
– Любовное послание, м-м? Кто-то из экипажа проникся симпатией?
– Нет, сэр. Вовсе нет… Но, честно говоря, я не знаю, как это понять. – Смешавшись, Энни машинально протянула ему записку.
Стед прочитал, и его улыбка сменилась хмурой миной. Он сунул листок обратно в руки Энни.
– Бессмыслица. Наверняка мистификация.
– Кто же мог так поступить?
– Бумага корабельная, так что мог кто угодно. – Стед проследил, как Энни убрала записку в карман. – Враг среди персонала?
Она покачала головой. Она чувствовала себя виноватой: вряд ли мистер Латимер одобрит подобные разговоры с пассажирами, однако довериться Стеду вышло так естественно, будто само собой разумелось.
– Мне было интересно, сэр… Вы так много знаете об этих вещах… Как вы считаете, это может быть дух, который пытается со мной связаться?
– Дух?
Энни отступила на шаг, нервно сплетая пальцы.
– Говорят, тот мертвый мальчик слышал женщину, зовущую его из воды, и это напомнило мне историю, которую моя бабушка Эшлин рассказывала мне в детстве. О духе моря…
– Моя дорогая, – ласково произнес Стед, – как местный эксперт по духам, я могу заверить вас, что они сущности бестелесные…
– Бестелесные?
– У них нет плоти, они невесомы. Они призраки. Они не способны удержать ручку или подсунуть записку под дверь. Следовательно, никакой дух не мог написать вам это послание, мисс Хеббли. Если, конечно, не нашел, в кого вселиться.
Энни снова стало жарко, на этот раз настолько сильно, что ей показалось, будто у нее лихорадка.
– Как я упомянула, бабушка рассказала мне историю… И-и я знаю, что в океане есть духи, потому что однажды одного повстречала. Величайшую из всех, ведьму-королеву моря, она была…
Стед покачал головой.
– Королева моря, говорите?
– Это случилось, когда я однажды чуть не утонула возле дома бабушки…
– Тонула? Ну, вот и все: галлюцинация, вызванная травмирующим опытом. – Тон Стеда был доброжелательным, но отстраненным – как у опытного журналиста. – Однако разве вы не говорили, что отлично плаваете? Что в детстве каждый день проплывали много миль? Так где же правда, мисс Хеббли? Тут одновременно никак.
Энни отшатнулась. Из-за лихорадки ее охватила слабость. Каюта закружилась перед глазами. Энни говорила как безумная, да? Даже известный оккультист счел ее страхи необоснованными, глупыми. Ей хотелось с ним поспорить: она знала наверняка, но англичанин все перевирал, заставлял ее сомневаться в себе, даже когда говорил мягко и ласково, словно она испуганный зверек…
Энни коснулась своего лба; он был липким от холодного пота. Ведьма-королева моря… Откуда это взялось? Кто-то рассказал или она где-то прочитала? Призрачная фигура танцевала в памяти, безликая и расплывчатая, но почему Энни была так уверена, что она реальность, а не галлюцинация? Чем больше Энни об этом думала, тем больше все казалось сном.
Все какая-то бессмыслица. Наверное, Энни в самом деле заболела. История вырвалась откуда-то изнутри ее струйкой пузырьков, маленькая и озорная, словно воздух из подземной лагуны. Ладонь нашла в кармане смятый листок бумаги.
Энни вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони, шатко присела в книксене.
– Простите, мистер Стед, сама не знаю, что говорю. Не знаю, что на меня нашло. Должно быть, заболела…
Стед взял ее под локоть и попытался усадить в кресло.
– У вас нездоровый вид, моя дорогая. Не хотел ничего говорить, но… Возможно, вам следует показаться корабельному врачу…
– Нет, я…
Энни отстранилась.
– Мне просто нужен воздух.
Она бросилась в коридор и припала к стене, чтобы не рухнуть на колени. Энни пока не могла позволить себе визит к врачу: приколотые к переднику часы говорили, что пришло время нести Флетчерам теплое молоко.
Энни, спотыкаясь, спустилась на кухню. Там, то и дело пригибаясь, чтобы не попасть под руку занятому главному повару, принесла и осторожно, чтобы не свернулось, подогрела молоко в маленькой кастрюльке. Проверив его мизинцем, сняла кастрюльку с огня. Немного задержалась, чтобы молоко самую малость остыло. Вытащила брошь Кэролайн из кармана, где она теперь постоянно лежала. Провела пальцем по гладкой поверхности. Потом убрала, пока молоко не успело совсем остыть.
Энни бросилась в каюту Флетчеров, едва способная удержать поднос. Постучала в дверь сильнее, чем хотела, и встала, нервно ожидая, когда ее впустят. Прислушалась к звукам по ту сторону, к бормотанию и тихим шагам по ковру. Больше не было стонов и вздохов, хотя от воспоминаний о них снова сдавило в груди, бросило в жар и закружилась голова.
Энни ворвалась, не дожидаясь приглашения, как только дверь распахнулась. Она знала, что делать: поставила поднос на то же место, что и прежде, сняла с кастрюльки крышку, повернулась за стеклянной бутылочкой.
Кэролайн уложила ребенка на кровать, в центр белого покрывала. Ундина как-то изменилась. Энни сразу это заметила. Ребенок был ненормально тихим. Вялым. И под глазками виднелись жуткие синяки. Малышка больна. Что-то явно не так. Марк не зря беспокоился.
Энни окинула внимательным взглядом Кэролайн, которая прилегла рядом с дочерью. Вряд ли мать должна так смотреть на свою новорожденную малышку, на столь беззащитное существо. В ее взгляде было нечто расчетливое. Изучающее. То, что заставило Энни вновь испугаться за Ундину.
– Энни, вы меня слышите? Мисс Хеббли? – говорила ей Кэролайн. – Вы можете идти. Дальше я сама.
В ее голосе звучал холод. Она стала другим человеком – уже не той жизнерадостной болтушкой, которая поднялась на борт два дня назад.
– Да, мэм, конечно.
Энни медленно побрела по коридору, прижимая к груди металлический поднос. Внезапная перемена в Кэролайн очень пугала, а в голове звенели слова Стеда. Призраки бестелесны.
Или нет.
Подменыш. Каждая мать в Ирландии знала о подменышах. О том, как феи пробирались по ночам в детскую, вытаскивали младенца из колыбели, забирали невинное дитя и оставляли свое. Считалось, что больные дети – это подменыши. Уродливые, в чем-то нечеловеческие малыши. Отец называл это невежеством. Не более чем предлогом, чтобы избавиться от ответственности за появление на свет несчастной крохи.
Корабль резко качнулся под ногами, взбрыкнул, словно дикая лошадь, отбрасывая Энни к стене. Она вцепилась в перила, чтобы удержаться на ногах, пока мир вокруг вращался.
Все стало для нее полной бессмыслицей.
Что, если подменышем был не ребенок, а мать? Могли феи – или недобрый дух – утащить Кэролайн и оставить вместо нее кого-то из своих? Потому что Кэролайн вела себя иначе: за то короткое время, что Энни ее знала, она превратилась из умной, теплой, заботливой в холодную и уклончивую. Она выглядела иначе – бледнее, настороженнее; когда она думала, что никто не смотрит, у нее дрожали руки. Даже супруг сказал Энни то же самое… Или, во всяком случае, намекнул.
Дух пытался найти путь в материальный мир… Сперва был мертвый мальчик. Теперь Кэролайн.
Энни помотала головой, словно могла вытряхнуть оттуда ядовитую мысль. Слишком дикую. Фантастическую. Энни знала, что о таких мыслях сказал бы отец. Он обозвал бы ее сумасшедшей, такой же безумной, как его теща, которая верила в магические силы.
Может, она и правда сошла с ума.
Энни провела рукой по вспотевшему лицу. Нет, не сошла… Ей просто нездоровится. Она ведь направлялась к корабельному врачу, так?
И все-таки ей казалось, что есть только два возможных варианта: либо в Кэролайн вселился злой дух, коварная тварь из мира фей, либо она, Энни, теряет рассудок. И она не верила, что теряет рассудок. От нее зависели десятки пассажиров, и она совершенно ясно все помнила. Она убирала закрепленные за ней каюты, помнила, кто хотел, чтобы ему по ночам доставляли чай, кто предпочитал свечи электрическому свету. Не было ни жалоб, ни промашек.
Энни была в порядке. В полном порядке.
А значит, вариант оставался лишь один.
Мэдди Астор больше не узнавала себя.
За считаные месяцы она стала кем-то, кого не узнала бы бывшая одноклассница. Не только по статусу, но и физически. Ее тело больше ей не принадлежало.
Она застонала и перевернулась на кровати. Еще одно утро в постели казалось невыносимым, особенно учитывая, как руки Джека блуждали ночью, даже во сне, желая ее – и не важно, что девичья фигурка расплылась и округлилась, а ноги опухали так, что любимые туфли начали жать.
В голове настойчиво звучал вчерашний фортепианный концерт, и Мэдди вдруг поняла, что почти не спала; образы духов шелестели среди мыслей, тревожили ее.
Мэдди все возвращалась мыслями к пугающей истории про одержимого, которую ей рассказала Кэролайн. Продолжала прокручивать в уме спиритический сеанс, который они провели два дня назад, ломая голову в поисках подсказок. Дух вот-вот собирался проявить себя, как сеанс оказался прерван – явилась та стюардесса, мисс Хеббли, разыскивая доктора. Для Тедди. Значит, злой дух, которого Ава Уиллинг-Астор послала за Мэдди, был не в каюте Стеда, а с мальчиком. Жаль, что она не понимала, как все это устроено. Может ли дух оказаться в двух местах сразу?
Мэдди вспомнила слова Стеда, что дух способен вселиться в тело. Мог ли Тедди быть одержимым?
Она снова прокрутила в памяти события: напевные вопросы, свечи. А затем порыв ветра, когда к ним влетела мисс Хеббли, который и потушил все огни сразу.
Мэдди села – осторожно, чтобы не разбудить Джека.
Неужели появление мисс Хеббли так повлияло на свечи? Мэдди вспомнила, как они все резко и жутко погасли, словно затушенные одной и той же невидимой рукой. Представила бледное лицо Энни Хеббли в темноте – как у привидения.
А может, это мисс Хеббли одержима?
Нелепость, конечно.
Однако сомневаться в том, что в стюардессе есть нечто необычное, не приходилось. Ее появление всякий раз странно влияло на окружающих. Никто не задерживался в ее обществе надолго. От одной лишь мысли о ее навязчивом, ищущем взгляде у Мэдди пробегал мороз по коже.
Она снова вспомнила слова Кэролайн. Мэдди определенно не была одинока в подозрениях, что происходит нечто ужасное. Она не ошиблась, поверив пророчеству. Никакая это не истерия, как назвала бы это доктор Лидер. Все происходило на самом деле.
Так ведь?
Мэдди выбралась из постели. Ей нужно было оказаться среди людей.
Беременность невыносима, рассуждала Мэдди, переодеваясь в такой спешке, что даже не позвала на помощь горничную. Ненавистна даже сама мысль, что в конце концов ребенку придется как-то из нее выкарабкиваться. Как демону, которого изгоняют из тела его жертвы – разве не так люди появлялись на свет?
Мэдди выхватила из кучи вещей в своем сундуке черную шаль – у нее все-таки траур. Не только по Тедди, но и по самой себе, по той, что играла, и училась, и общалась, и флиртовала. По девушке, перед которой были открыты все пути, у которой все было впереди. Странно, даже ужасно, как можно свернуть по дороге жизни за угол и превратиться из юной, энергичной, стоящей на пороге всего самого прекрасного в постоянно усталую и надутую, словно готовый вот-вот лопнуть воздушный шарик.
Она уже была у самой двери, когда муж, зевая, заворочался в постели, потянулся.
– Иди на завтрак без меня, – сказала Мэдди через плечо. – Я собираюсь найти девчонок и прогуляться по палубам. Ходьба полезна для моих опухших лодыжек, мне так сказал доктор Прендергаст.
В гостиной на палубе «А» Мэдди обнаружила сестер Фортун – Элис, Этель и Мейбл, – склонившись друг к другу, они, несомненно, сплетничали. Сестрам было по двадцать – двадцать пять лет, так что они были куда ближе к Мадлен, чем прочие женщины их круга. Более того, ей даже нравилось изображать мудрую замужнюю даму рядом с Этель, которая была помолвлена и собиралась выйти замуж по возвращении в Виннипег. У сестер имелась масса вопросов о том, что они называли «постельными искусствами».
А это, безусловно, отлично отвлекало от пророчества.
– О, Мэдди, присоединяйся!
Она знала, что сестрам льстит ее внимание. Мейбл похлопала по креслу рядом с собой, пока Элис наливала чай.
Мэдди опустилась в кресло, радуясь мягкой подушке сиденья.
– Что затеяли?
Этель подалась ближе.
– Хотим разыскать мистера Уильяма Слопера… Ты ведь уже встречала мистера Слопера, правда? Элис ему весьма приглянулась.
Та опустила ресницы и зарделась, как и положено должным образом воспитанной юной леди, но Мэдди видела, что Элис гордится, словно львица, убивающая первую жертву.
– Мы познакомились в Париже, – тихо произнесла Элис. – Просто два соотечественника встретились во время путешествия.
– Он сменил рейс, чтобы они подольше побыли вместе, – добавила Мейбл. – Ну разве не романтично?
– Он красив? – спросила Мэдди.
В этом была вся суть. Лицо – это важно, когда тебе смотреть на него за завтраком еще двадцать или тридцать лет.
– Очень, – ответила Этель.
Элис опять опустила ресницы и покраснела с удвоенной силой.
– Тогда давайте его разыщем во что бы то ни стало. Я и сама хотела бы на него взглянуть.
От мысли о красивом мужчине у Мэдди участился пульс. Не то чтобы Джек был уродлив, но – Господи, прости! – он был просто не в ее вкусе. Ничего выдающегося. По мнению Мэдди, лицо у него было моложавое, почти глуповатое. Так что она заслужила хотя бы посмотреть на красавца, когда предоставлялась возможность. Это было ее тайное развлечение.
Им повезло: даже не пришлось обходить полный круг по шлюпочной палубе. Мистер Слопер обнаружился в спортивном зале с толпой других пассажиров первого класса, наблюдавших за очередным спаррингом боксеров. О, эти боксеры… Люди, казалось, не могли ими насытиться. Для мужчин они были как призовые лошади или быстрые машины, не более того: объекты восхищения. А вот для женщин…
Мэдди знала, почему женщин здесь не меньше, чем мужчин. Как часто предоставляется возможность увидеть мужчину в столь прекрасной физической форме раздетым до исподнего? На боксерах были специальные костюмы: облегающие льняные кальсоны и рубашки без рукавов и воротника, чтобы не становилось слишком жарко. Женщинам редко доводилось видеть так много мужского тела – художники рисовали их не так часто, как полуодетых девушек, – и теперь, получив такой шанс, Мэдди не могла отвести взгляд.
Может, она все-таки беременна не девочкой, а мальчиком. В последние несколько месяцев она испытывала вполне себе мужской прилив желания.
Оба боксера были определенно хороши собой. Блондин нравился Мэдди больше. Второй, пусть и с несколько детским лицом, был слишком крупным, массивным. Легко представить, как вся эта мускулатура тебя раздавит. Блондин же был ниже ростом и стройнее. Наверняка отлично танцевал. Он был более утонченным и в правильной одежде мог бы казаться весьма изящным. На его лице читалось лукавство.
Если бы Мэдди подошла к нему побеседовать, она бы полностью овладела его вниманием – из-за того, кто она такая. Миссис Астор, супруга Джона Джейкоба Астора. Было бы забавно заполучить такого красавца до конца путешествия, чтобы приносил напитки, взбивал подушки и растирал ей ноги – уж этот бы растер, попроси она. Правда, было бы еще и слишком досадно, что красавец заискивает перед ней только напоказ, а не из истинного интереса.
Краем глаза Мэдди увидела Энни Хеббли. Внезапное появление стюардессы, о которой она вспоминала какой-то час назад, заставило ее похолодеть. Фантазии об измываниях над белокурым боксером тут же развеялись: все внимание Мэдди оказалось приковано к бледному призраку в серой униформе, что пробирался сквозь толпу. Такому ищущему, пустому лицу с голодным взглядом самое место украшать собой гробницу. Она шла незамеченная, и ее как будто больше никто не видел, кроме Мэдди. Словно на самом деле ее там и не было.
И еще кое-что. Стюардесса проходила мимо окон, но не отражалась в стекле. Мэдди моргнула, напрягла глаза изо всех сил… И не увидела ни следа Энни Хеббли. Ни намека на эту странную девушку-ирландку.
Ее снова охватил озноб.
По правде говоря, Дай чувствовал себя несчастным.
За ужином их с Лесли окружили светские женщины, разодетые в цветные шелка и атлас, в высоких перчатках до локтя. Блондинка справа, рыжая слева, три брюнетки, как бусины, нанизанные на нить браслета, напротив. По выражению их лиц Дай не мог понять, что у них на уме; светские мужчины часто приходили в боксерские залы и вовлекали его в болтовню, а вот с их женщинами ему приходилось общаться совсем не часто. Хоть они и улыбались, но глаза их оставались острыми, словно кинжалы, ищущие трещину в фасаде Лесли, чтобы вонзиться. Как будто они знали, что он вовсе не тот, кем так сильно пытается казаться.
Слух, что Лесли обладает телепатическими способностями, уже разнесся – Лес работал быстро. Дай предполагал, что важную роль в столь быстром распространении этой сплетни наверняка сыграла Вайолет, и теперь вокруг Лесли радостно толпились женщины, шумно требуя прорицаний. «Мне, мне, мне» – звенели голоса, высокие, красивые, мелодичные. Лес, конечно, не станет прорицать им всем: он успел проскользнуть всего в несколько кают, и поэтому цели были определены заранее. Но пусть считают, что он просто скромничает.
Все это – часть игры.
В данный момент мишенью была мисс Этель Фортун, старшая дочь каких-то богатых канадцев. За короткий визит в их каюту Лесу удалось выяснить о ней все, что только можно. Семейство – три дочери, сын и пара флегматичных родителей – только что завершило грандиозное путешествие по Европе, которым мисс Этель воспользовалась, чтобы приумножить свое приданое. Однако среди платьев и шелковых ночных рубашек обнаружилось и кое-что полюбопытнее.
– Ой, да брось, – как по команде произнес Дай. – Лесли, они же никогда не поверят, если ты не покажешь. Клянусь, дамы, это что-то из ряда вон, сколько бы он ни отнекивался.
Лесли притворно застонал, но его глаза блеснули, и у Дая потеплело на душе. Пусть он и ненавидел аферы, в тот момент ему все равно было приятно проворачивать ее с Лесом. Быть с ним на одной стороне.
– Ох, ну ладно-ладно. Предскажу… Но только одной! – Лесли повернулся к Этель, поймал ее взгляд. – Я чую, что дома вас ждет мужчина, мисс Фортун, – произнес он медленно, будто мысль постепенно приходила к нему в голову. Дай клялся, что Лесли прирожденный актер; где он вообще научился так держать лицо, со столь серьезным, но отсутствующим, почти страдальческим выражением?
Младшие сестры мисс Этель ахнули, остальные зрительницы скептически переглянулись.
– Ой, это правда! – воскликнула Мейбл Фортун, хлопая в ладоши. – В Торонто ее ждет жених! Они поженятся, как только мы вернемся.
– Однако этот жених немало старше вас, – строго сказал Лес.
– Да, – ответила Этель Фортун. – И что с того?
– Я не хотел обидеть… Но вижу вокруг вас массу поклонников, мисс Фортун. – Руки Лесли трепетали, словно он просеивал приходящие к нему по воздуху мысли. – Многие молодые люди пытались завоевать ваше сердце. Некоторые пытаются до сих пор.
Сестры Этель снова захихикали, а сама она залилась краской.
– Есть один… молодой человек, очень… особенный для вас. – Лес закрыл глаза и коснулся лба, якобы изо всех сил сосредоточившись. Эдакий провидец, способный повелевать духами, заставляющий их нашептывать ответы ему на ухо. – Он весьма любит ездить верхом, верно? Настоящий всадник. И, полагаю, его инициалы… эр… дж… нет, простите, «эр» и «ка»? Не совсем улавливаю…
Мейбл Фортун взвизгнула. Пронзительная нота отразилась от хрустальных подвесок люстры и винных бокалов. С другого конца обеденной залы оборачивались люди.
Их стол взорвался щебечущим гомоном. Этель Фортун прикрылась платком и отказывалась подтверждать слова Лесли, несмотря на досаждающих ей спутниц. Однако на деле подтверждение даже не было нужно: им в полной мере служили пунцовые щеки Этель Фортун.
Все оказалось так просто. Лес нашел шкатулку из модной лондонской шорной лавки, в которой лежал прекрасный, сшитый вручную хлыст для верховой езды; на рукояти у него имелась серебряная бляшка с гравировкой «Р. Дж. К.». Там же было и небольшое послание, написанное рукой Этель. Единственным подарком жениху среди многих ее покупок оказался дешевый набор туалетных принадлежностей из серебра. И никакой тебе гравировки.
«Мне, мне, мне!» – громко требовали женщины за столом, проталкиваясь к Лесли, все с накрашенными губами и глазами и с кожей гладкой и белой, как сливки. Доведя зрительниц до исступления последним трюком, Лесли с хитрой улыбкой удерживал их. Он оказался гением обмана: в гостиной Асторов они побывали все втроем, и роскошь ослепила их, но возможность углядел один только Лес. Дай не знал, поражаться ему или бояться.
В разгаре всего этого Лес незаметно кивнул, подавая сигнал к поиску следующей жертвы. Путешествие завершалось через несколько дней, а потому было необходимо как можно скорее определить следующие мишени. Дочери состоятельных американских торговцев бывали достаточно доверчивы, чтобы принять телепатию Лесли за чистую монету, но мало что могли предложить в качестве оплаты, кроме драгоценной побрякушки или поцелуя в щеку (впрочем, Дай опасался, что этим поцелуям Лес только рад). Однако на борту находилось несколько весьма богатых мужчин, достаточно заскучавших или любопытных, чтобы поддаться на заговаривание зубов. Дай извинился и встал из-за стола. В его обязанности входило подслушивать, вести светские беседы с пассажирами первого класса и задавать наводящие вопросы. Самые доверчивые, как правило, любили поговорить о себе; любой мошенник знал это.
Дай направился в курительную первого класса, куда после ужина удалилось большинство мужчин. Комнату окутывали клубы густого едкого дыма. Дай не курил и, как многие спортсмены, считал эту привычку вредной для дыхалки. Даже просто осматривать комнату было неприятно.
Мужчин здесь собралось довольно много, хотя и близко не столько, как будет, когда отужинают оставшиеся. Курильщики сидели дружными парами и тройками, между затяжками поднимая к губам бокалы с бренди и виски. В дальнем конце зала шла игра в карты. Обходя курительную по краю, Дай на мгновение забеспокоился, что им эти люди не по зубам. Это ведь не уличная партия в карты. Он узнал несколько лиц. Притворяясь, что ищет кого-то, Дай подслушивал и избегал официантов, уверенный, что они сразу спросят, что он забыл в первом классе. Однако ни один стюард так и не подошел, а потому Дай не поднимал головы и продолжал обходить комнату. А может, костюм таки сотворил волшебство, и Дай вливался в толпу лучше, чем ему казалось.
Когда он решил, что никто не смотрит в его сторону, он прихватил полупустой стакан виски, как будто это его собственный, чтобы лучше раствориться на фоне собравшихся. Дай слонялся туда-сюда, прислушивался к разговорам, искал… что? Признаки легковерия, отчаяния – всего, что можно счесть слабостью и использовать. «Крючок», как любил называть Лес, шанс. Даю это скорее казалось уязвимым местом, ахиллесовой пятой. Их тренер, Джордж Кандик, учил их тому же: следить не только за сильными сторонами противников, их коронными приемами, но и за тем, что скрывали эти ходы. Например, когда кто-то наносил удары под одним и тем же углом из-за слабой задней ноги в стойке.
Джордж подарил им обоим жизнь, средства к существованию, путь вперед в мире, который не всегда предлагает верный путь к успеху для таких мальчишек, как они. Все, чему учил Джордж, Дай считал священным.
Даю приходилось изо всех сил сосредоточиться, чтобы разбирать американские акценты, коих было немало. Американцы, казалось, говорили только о делах, что ждали их дома, о своих предприятиях в маленьких городишках: о магазинах кормов и лесопилках, сталелитейном заводе и прочей скукоте. О спорте под названием «бейсбол». Никто не упоминал бокс. Все это были флегматичные пузатые мужчины, которые довольно попыхивали сигарами да пялились остекленевшими глазами в пространство, ожидая, когда жены за ними пошлют. Дай почти не жалел, что одного придется отдать на растерзание Лесу.
Он уже собирался подойти к пожилому дородному джентльмену, склонному хохотать после всего, что исходит из его собственных уст, как за соседним столиком поднялся крик.
Дай обернулся: компания спорила за игрой в карты. Среди них был Марк Флетчер, и он пытался успокоить остальную четверку. Кто-то, должно быть, обнаружил мухлеж. Дай видел Марка где-то день назад, и тот показался довольно приятным молодым человеком, пусть и не вписывающимся в компанию всех этих промышленников. Дай счел его странной парой для его супруги, которая определенно имела более высокое положение в обществе.
Марк полез в карман и, вытащив женский браслет, положил его на стол. Довольно скромный, но явно хорошего качества. Нить изящных золотых звеньев с тяжелой фигурной застежкой. Украшение явно принадлежало его жене.
Дай ощутил почти знакомый укол стыда, словно сам украл вещицу. Он наблюдал, как игроки один за другим уставились на браслет, а затем покачали головой, отказываясь принимать его в оплату. Марку не оставалось ничего, кроме как схватить украшение, сунуть обратно, швырнуть карты на стол и уйти.
Дай нашел его несколько минут спустя за баром, где он потягивал напиток.
– А, приятно вас здесь встретить, мистер Флетчер. Не думал, что вы курите.
– А я не думал, что курите вы. – Марк выудил из кармана купюру и положил на стойку, когда бармен подошел со вторым стаканом. Чистый виски. – Что вы здесь делаете?
– Должен был встретиться с человеком, который якобы связан с боксом в Америке, но он, похоже, не явился.
Дай с болью осознал, что в последнее время ложь давалась ему так легко. Лесли бы гордился. Дай поймал взгляд бармена и кивнул на стакан Марка. От подхваченного для маскировки напитка он избавился, но решил для облегчения беседы выпить виски, пусть и дорогого.
Некоторое время они пили в тишине, пока Дай силился найти что сказать. На ум пришло лишь самое банальное.
– А где же этим вечером ваша очаровательная супруга?
Марк вздохнул.
– Не знаю, – ответил он, и в голосе послышались ледяные нотки. – После ужина она ускользнула.
– А-а. Слышал, жены бывают так независимы. Сам я не знаю наверняка. Никогда не был женат.
Марк осушил первый стакан и потянулся за вторым.
– Я женат всего лишь год и не могу сказать, что рекомендую.
– Не может же все быть так плохо.
Марк печально усмехнулся, но не стал ничего объяснять.
– Она кажется очаровательной. Вы наверняка ее любите, иначе б не женились.
У Марка заходили желваки.
– Честно говоря, не уверен, что веление сердца когда-либо приводило к чему-то хорошему.
– Тут уж я не мастак.
Дай не очень понимал, почему ведет подобную беседу с Марком Флетчером. Это был почти незнакомый ему человек. Однако сейчас Дай ощущал с ним некое родство. Он знал, каково это – не доверять собственному сердцу. Сколько раз Дай твердил себе, что он дурак. И все же оставался. От любви, как бы там ни было, нет избавления. Можно лишь научиться жить с этой болью.
Дай приподнял стакан, салютуя Марку, затем проглотил остатки виски. Тепло разлилось волнами по телу.
– Вы женились, потому что любите ее, – продолжил он, становясь смелее вместе с тем, как внутри разгорался жар. – Вы ее выбрали, и теперь вы принадлежите друг другу. Назад не повернуть, как бы тяжело… Как бы плохо все ни складывалось.
– В ваших устах звучит как наказание, – пробормотал Марк в стакан.
Дай рассмеялся, удивляясь самому себе. Засмеялся и Флетчер.
– Так оно и есть, Марк Флетчер. Так оно и есть… Иногда. Но еще это и самый таинственный, самый удивительный опыт в жизни мужчины.
Дай отмахнулся от бармена, подошедшего обновить напиток, и решил, что не сможет…
Марк наконец улыбнулся – и Дай увидел, что он очень красив, когда хотел это показать. И ему все давалось легко, пусть он этого будто не замечал. Жениться на прекрасной женщине, которая родила ему очаровательного здорового ребенка. Он последовал зову сердца и попал прямо в рай. Если кому-то и светит счастье, думал Дай, то таким, как Марк.
Резкий стук в дверь пробудил Энни ото сна, плотного и воздушного, полного дождя и искажений памяти.
Энни моргнула и потерла глаза. Вряд ли она проспала долго; она будто и вовсе только что стянула форму и забралась на узкую койку. Собственное тело в ночной рубашке казалось маленьким и голым. В темноте, на другом конце комнаты, застонала Вайолет. Кто бы ни стоял за дверью, он разбудил их обеих.
Она открыла и увидела Александра Литтлджона, помощника старшего стюарда Латимера. Он отвечал за ночную смену и следил за небольшой командой, которая готовила корабль к новому дню: они поправляли шезлонги, полировали поручни, пополняли запасы, опорожняли пепельницы и плевательницы. Литтлджон стискивал шляпу: необходимость постучать в каюту стюардесс посреди ночи явно заставила его понервничать.
– Простите, что разбудил, мисс Хеббли, однако вас вызывают.
Энни и Вайолет переглянулись: пассажиры крайне редко требовали обслуживания после определенного часа, да и в таком случае скорее отвечал кто-нибудь из команды мистера Литтлджона.
– Какая каюта? – спросила Энни, потянувшись за туфлями.
– Это миссис Астор.
Совсем не ее каюта. Литтлджон, верно, ошибся.
– Тогда вам нужна Вайолет.
Литтлджон вздохнул.
– Я это понимаю, мисс Хеббли, но зачем бы тогда я сюда спустился? Миссис Астор запросила лично вас. Вы знаете, что они друзья Исмея? – Он имел в виду Джозефа Брюса Исмея, председателя компании «Уайт Стар Лайн», тоже находившегося на борту первого рейса «Титаника». – Что миссис Астор хочет, то миссис Астор и получит.
Энни поспешила по коридору в одной ночной рубашке и легкой накидке. Ночью на корабле было очень темно, перед глазами то появлялись, то исчезали мерцающие огни ламп. Ее подгоняла тревога. В прошлый раз Энни вызывали на помощь Асторам в ночь смерти их маленького слуги.
Она потянулась к броши, но вспомнила, что та осталась в кармане передника. Без нее Энни почему-то чувствовала себя неприкаянной.
Зачем Мадлен Астор вдруг понадобилось вызывать Энни? А еще выражение лица Вайолет… Та явно заподозрила, что Энни пытается переманить ее пассажиров, надеясь получить щедрые чаевые в конце путешествия. И не важно, что Энни клялась, что все не так и что она едва знает Мадлен Астор. Она не могла стереть с лица Вайолет обиду.
Когда Энни вошла, миссис Астор уже была одета в отороченное мехом пальто. На плечах шаль, туфли застегнуты, из-под рукавов выглядывали кружевные манжеты ночной рубашки. В остальном каюта выглядела совершенно нормально для этого часа, там царили темнота и тишина; ее муж и их эрдельтерьер, Китти, наверняка крепко спали в соседней комнате.
– У меня бессонница, – Мадлен Астор указала на свой живот, в котором носила ребенка, хотя под тяжелым, похожим на палатку пальто нельзя было сказать наверняка. – Мне нужно прогуляться, и я хочу, чтобы вы меня сопровождали.
«Почему я? – хотела спросить Энни. – Почему не прислуга, муж или хотя бы Вайолет?» Происходило что-то странное, даже очень. И еще более странным было то, какими отсутствующими казались глаза Мадлен, словно та ходит во сне… Что напомнило Энни о том, как она сама ходила во сне буквально прошлой ночью… Что, в свою очередь, вызвало вспышку беспокойства, не сон ли это. Может, все не взаправду?
Реальным происходящее уж точно не казалось. В это время ночи, когда темные сны все еще цеплялись за мысли, Энни была готова поклясться, что ощущала покачивание корабля под ногами куда острее – она чувствовала, что он проплывает над безмерными морскими глубинами в гордыне прогресса, человеческой изобретательности. Энни не находила разумных причин, по которым такой огромный корабль вообще способен плыть. Она ничего не смыслила в физике и не понимала, как такое возможно.
Но такова современная жизнь, она полна невозможностей… Энни вздрогнула. А если все возможно, тогда и дух способен преследовать живого, и разум способен поддаться безумию в любой момент. Все это может быть правдой – или ничего.
Ладонь Мэдди легко, но твердо лежала на руке Энни, и та не могла не почувствовать, что они не просто беззаботно прогуливаются по коридорам.
Неужели Мэдди ее куда-то ведет?
– Вас беспокоит что-то конкретное? – спросила Энни.
Она пыталась успокоить себя, мол, ее тревога неоправданна. Эта бедная девочка моложе Энни, а уже замужем и ждет ребенка – ей, вероятно, просто одиноко. Может, она расстроена смертью мальчика, Тедди. Он, в конце концов, был ближе к ней по возрасту, чем ее муж.
– Боюсь, все дело в беременности. Мне слишком неудобно спать. Теплое молоко не помогает, чтение тоже… Единственное, что способно помочь, – это долгая прогулка. Мой разум… Вы когда-нибудь читали Шекспира, мисс Хеббли?
Вопрос уколол, будто острая булавка. Такие, как Энни, не читали Шекспира. Хорошо, если они вообще умели читать.
– Нет, мэм.
– Ну, не берите в голову, просто в «Макбете» есть строка… Ой! – Мадлен зажала рот ладонью. – Название пьесы нельзя произносить вслух, Джек говорил, это плохая примета – хоть я и не суеверна. В любом случае там есть строка, которую я люблю, – прошептала она, когда они с Энни свернули в очередной пустой коридор.
– Да? – Энни, честно говоря, была озадачена всем, что говорила Мэдди.
– О друг, мой разум полон скорпионов![105] Разве не точно? Прямо-таки описывает все беспокойные мысли, что посещают нас по ночам?
Образ выходил неприятный, жуткий. Энни никогда не видела скорпионов, но знала, что это такое.
– Да, миссис Астор, – произнесла она, хоть и не была согласна: от одной лишь мысли о куче ядовитых, извивающихся и ползающих друг по другу существ по коже пробегали колкие мурашки.
– Прошу, зовите меня Мэдди, – сказала девушка.
Снова эта американская фамильярность, кого она обманет-то. Они не равны.
Из-за двери донесся тихий мужской храп. Такой странный звук, нежный и грубый одновременно. Знакомый и тревожащий. Злой и в то же время успокаивающий. Он напоминал Энни об отце, чей ужасный храп было слышно по всему дому. О тиране, который заставлял жену и детей съежиться всего парой рычащих слов.
Гуляя с Мэдди по ночному кораблю, Энни казалась себе феей, эльфом или духом, что бесшумно летает по дому, когда все уже легли спать. Ищет ребенка или золотую монету, чтобы украсть. Или даже скорее призраком, пойманным в ловушку в ином измерении, узником в плену отдельно от живых.
Энни искала на дверях номера, но все они сливались воедино. Она не могла ничего понять. Где они? Мэдди сказала, что хочет пройтись в ее сопровождении, чтобы не заблудиться, но настойчиво вела сама, и Энни уже так запуталась, что вряд ли смогла бы найти дорогу назад.
– А теперь скажите-ка мне, мисс Хеббли, откуда вы родом? Произношение у вас, как я слышу, не британское.
– Из маленькой деревушки в Ирландии. Вы вряд ли ее знаете.
– Полагаю, вы правы, поскольку я не бывала в Ирландии. А как насчет ужасов беременности? Тут мы с вами похожи? У вас есть дети?
Вопрос ее почему-то обеспокоил, вызвал в животе холодок.
– Нет, мэм, – ответила Энни медленно. – То есть Мэдди. Ребенка нет…
– И мужа тоже нет? – допытывалась та. – Или… возлюбленного?
– Нет, Мэдди. – Вихрь внутри становился все холоднее, в груди намерзал лед.
– Да, видимо, и правда нет.
– Что вы имеете в виду? – тихо спросила Энни.
– А, просто… есть в вас нечто весьма… нетронутое.
– Нетронутое? – повторила она, хотя знала, о чем говорит эта богатая наследница.
– Невинное. Вы как дитя.
Энни затошнило.
– Но, разумеется, – продолжала Мэдди, – у вас есть интересы, не так ли, мисс Хеббли? Хобби? Практики?
– Практики?
– Верования – ну вы поняли. Вы, к слову, верите в духов?
Они добрались до безлюдной задней лестницы.
– Думаю, нам пора бы развернуться, – тихо произнесла Энни. – Вряд ли вам захочется подниматься и спускаться по стольким ступенькам. Это наверняка для вас вредно.
– О, напротив. Давайте сходим на разведку, – отозвалась Мэдди со странной решимостью. Как будто притворялась довольной, а на самом деле привела Энни сюда с некой целью. Но это ведь невозможно, правда?
Или же вся жизнь – одна большая невозможность?
И вновь Энни почувствовала, что больше не понимает, где правда, а где нет. Она понимала лишь то, что не ощущает себя в безопасности.
Они медленно спустились по лестнице, которая увела их дальше в темноту корабля.
– Я все хотела вас кое о чем спросить, – вдруг произнесла Мэдди.
А вот и она, причина, по которой миссис Астор ее вызвала. Энни замерла в ожидании.
– Когда вы пришли в каюту мистера Стеда два дня назад… за врачом. Что вы… ну, я хотела бы узнать, что вы увидели. И объяснить, что мы там делали.
Энни и так знала. Она помогала Стеду собрать все необходимое. Но все равно выслушала.
– У нас был спиритический сеанс. Чтобы вызвать духов. В основном забавы ради… Кто-то сказал, что слышал голос, зовущий из воды, что-то в таком роде. Но затем появились вы, а потом Тедди…
– Я очень сожалею о случившемся, миссис Астор. Вы, должно быть, ужасно себя чувствовали, – осторожно произнесла Энни.
Мэдди крепче стиснула ее руку.
– Да, но дело не только в этом. Я считаю, здесь таится опасность. Нечто на борту желает причинить нам всем вред. Разве вы время от времени этого не чувствуете?
Энни хотелось возразить, сказать Мэдди, что ее тревога глупа и необоснованна.
Однако она сама как раз этим утром говорила мистеру Стеду, что верит в то же самое.
Просто совпадение?
– Я не отрицаю… – медленно проговорила Энни, пытаясь придумать ответ, который мистер Латимер счел бы уместным. – Я не отрицаю, что иногда на корабле такого размера можно чувствовать себя очень… уязвимо.
– Будто в западне, вам не кажется? Никому не спастись, если произойдет нечто ужасное.
Энни и правда чувствовала себя как в западне. Особенно сейчас.
– Наверное, нам стоит вернуть вас в постель, – мягко произнесла она.
Мэдди резко остановилась.
– О-о, смотрите!
Они оказались, поняла Энни, совсем рядом с бассейном. Он, разумеется, в такой час не работал, однако в дверях были круглые окошки, которые мерцали зелено-голубоватым светом ламп вокруг бассейна. Вид был потусторонний.
– Пойдемте, – шепнула Мэдди, толкая створку.
Та поддалась. Энни знала, что двери в общие комнаты запирают редко. Библиотека, курительные и игровые, даже детская комната: для пассажиров открыто все. Вернее, для пассажиров первого класса.
– Давайте сходим. Для беременности это полезно, – заявила Мэдди, протискиваясь в двери.
– Нам не следует… – заикнулась Энни, но стало очевидно, что Мэдди не собиралась ее слушать.
Энни последовала за дамой в безлюдное помещение. Оно было огромным. Выложенные белой плиткой стены зловеще светились в полумраке. Свет отражался от мягко плещущей воды, играл беспорядочными пятнами на потолке, создавая впечатление, что там есть что-то живое, некий поджидающий в тенях зверь.
Мэдди расстегнула тяжелое пальто, сбросила его на стул. Затем стянула через голову ночную рубашку – просторную, прозрачную и, несомненно, сшитую из тончайших импортных тканей. Богатейшая женщина мира стояла перед Энни в одних панталонах и шелковой камисоли.
Энни не оставалось ничего иного, кроме как опуститься на колени и помочь ей снять туфли.
Когда Мэдди разделась, Энни сняла свое пальто и первой скользнула в воду, резко втянув воздух от холода. Бассейн должны были подогревать, и Энни совсем не ожидала такой температуры даже в этот час. Она помогла Мэдди спуститься по ступенькам и войти в воду, все время удивляясь, зачем та делает все это. Не похоже, чтобы она наслаждалась. Мэдди стиснула зубы, погружаясь дюйм за дюймом.
– Итак, расскажите мне о своем воспитании, – слегка клацая зубами, произнесла Мэдди.
Почему она себя так ведет, почему задает личные вопросы? Это было утомительно.
– Тут нечего рассказывать. – Энни придержала Мэдди за локоть, пока та крошечными шажками передвигалась по скользкому мраморному полу. – Я обычная деревенская девушка, каких в Ирландии сотни.
Мэдди загадочно улыбнулась.
– Уверена, это неправда. Уверена, в вас найдется много любопытного. Я хочу узнать настоящую Энни Хеббли.
– Не понимаю, о чем вы, мэм.
Происходящее вызывало уже не просто раздражение, а самый настоящий страх. Как будто с этой женщиной… ну, девушкой было что-то не так. Несмотря на красивую, модную одежду и раздутый живот, Мэдди Астор все еще оставалась совсем девчонкой. Это понимала даже Энни.
– Пожалуйста, не спрашивайте меня больше о прошлом, миссис Астор. Я не люблю о нем вспоминать.
– Как вы можете так говорить? – Мэдди нахмурилась. – Прошлое – это то, кто мы есть. Откуда мы пришли.
Она ступила глубже в воду. И Энни снова не оставалось ничего, кроме как шагнуть следом.
Богачке легко так говорить. Ее прошлое было, несомненно, полно радужных воспоминаний. Ничего не заставит плакать, ничто не заставит жалеть, что она вообще появилась на свет.
Энни чувствовала, как губы посинели, а кожа вся покрылась пупырышками. Вода доставала уже до середины груди.
– Еще не хочется спать, мэм? Быть может, пора отвести вас в каюту…
Но молодая женщина вдруг резко замерла на месте.
– Я привела вас сюда не просто так, мисс Хеббли. Есть вопрос, на который я хочу получить ответ.
Ладонь на руке Энни вдруг стала жестокой, налилась силой, которую она даже не могла представить. Мэдди удерживала Энни выше локтя, словно считала, что та сбежит.
Только зачем Энни сбегать? Эти люди – ее подопечные…
– И вопрос – та ли ты, за кого себя выдаешь?
Обвинение было странным, и от него сердце Энни, словно кинжалом, пронзил страх. Она содрогнулась от холода, от ощущения, что не знает, что ответить. Что иногда она даже не знает, кто она на самом деле. Ее прошлое не просто причиняло боль, оно было туманно. И будущее тоже. Она как будто застряла в эдаком временном пузыре, существовала лишь в текущем мгновении, в этом странном коридоре между двумя землями.
«Кто я?» – думала Энни, уставившись на рот Мэдди, искривленный страхом. Она смотрела не на Энни, а на воду. Как Стед с его чашей прорицания, будто в ней можно предсказать будущее.
Мэдди Астор потянула ее за руку.
– Смотри, Энни. У тебя нет отражения.
Энни уставилась на воду. Вокруг было темно. Света не хватало, ничего не разглядеть, что уж говорить об отражениях.
– Почему у тебя нет отражения? Тебе это не кажется странным?
– Я не понимаю, о чем вы…
От их движений по воде шла рябь, круг за кругом.
– Ох, Энни, – тихо прошептала Мэдди. – Мне так жаль.
А потом она дернула Энни… Дернула так сильно, что голова той погрузилась под воду. Энни так испугалась, что взбрыкнула, не понимая, что происходит. Но руки Мэдди становились все яростнее, решительнее. Все было спланировано.
Мадлен Астор пыталась ее утопить.
Она запустила пальцы обеих рук в волосы Энни и крепко держала ее под водой. Рот и нос мгновенно залило. Глаза щипало от соли, которую стюарды засыпали в бассейн.
Энни пыталась освободиться, но Мэдди была необычайно сильна для своего роста. Ладони на макушке удерживали Энни на месте, сколько бы та ни билась. А еще Энни даже сейчас опасалась навредить беременной женщине или – Боже, упаси! – сделать что-то такое, что причинит вред ребенку.
Мгновения утекали в агонии. Энни захлебывалась. В груди пылало.
Что-то тяжелое – меховое пальто, смутно подумала она – навалилось сверху, и пусть бассейн не был глубоким, Энни опускалась на дно и никак не могла вырваться на поверхность.
Ей нужно было вдохнуть или…
Все происходило на самом деле. Энни билась, но медленно теряла волю к борьбе за себя.
В каком-то смысле смерть принесла бы облегчение. Мысль ее испугала… Откуда она взялась? Энни устала бороться. Устала убегать. Устала от попыток забыть все, что с ней сделали.
Примет ли Он ее?
Пузырьки воздуха, которые она взметала, казалось, поднимали ее вверх. Хотели унести прочь.
«Забери меня», – подумала Энни.
А затем пришла еще одна мысль. Откуда-то изнутри – и в то же время нет, из самой воды…
Она услышала эти слова так ясно, как не слышала ничего в жизни.
И голос оказался ей знаком.
В эти суматошные мгновения, борясь с силой, давящей сверху, борясь с невыносимым желанием втянуть еще воды, вдохнуть, Энни вдруг вспомнила: тот день на пляже, когда она была совсем малышкой и бегала по скалам. Красивая леди с длинными темными волосами, ждущая возлюбленного, того, кто никогда не придет. Странное мерцание ног этой леди, похожее на переливающуюся рыбью чешую. Энни снова услышала ее голос, далекую нотку одиночества в нем, тоску по ее Невинным.
Энни вырвалась на поверхность, словно поднятая гигантской рукой. Вылетела, сбив с ног Мэдди Астор, ушедшую с головой под воду.
Отплевываясь, Энни добралась до края бассейна и вылезла наружу. Поползла, откашливая воду. Холодная, вымокшая одежда давила, пригвождая к кафельному полу. Ладони вжались в плитку, окружающую предательский бассейн, словно Энни могла удержаться на месте лишь кончиками пальцев. Она благодарила пол под собой и глотала воздух, такой сладкий, а по лицу ручьями текла вода.
Мэдди рухнула рядом с ней на колени, словно мокрая до нитки Мадонна. Ее трясло.
– Энни, прости! Не знаю, что на меня нашло. Мне так жаль, я просто думала…
Энни невольно отпрянула.
– Не трогайте меня!..
Мэдди подняла руки, подчиняясь.
– Разве ты не понимаешь? Это единственный способ убедиться наверняка. Так говорят! У тебя не было отражения, Энни. Так я и поняла – что-то не так. Я думала… думала, ты одержима.
– Что?! – выплюнула Энни.
Мэдди, как ни странно, плакала.
– Я не собиралась тебя топить, Энни. Я всего лишь пыталась изгнать дух…
Это верно, она чуть не испустила дух. Энни посмотрела на бассейн, вода которого по-прежнему колыхалась, подмигивая светлыми бликами.
– Меня преследует злой дух. Я верила… верила, – Мэдди глубоко вздохнула, – что он внутри тебя. Что он тобой завладел. Я пыталась защитить своего ребенка. Поэтому так и поступила, разве ты не понимаешь? Чтобы уберечь дитя, мать пойдет на все, ты ведь понимаешь…
Энни с трудом поднялась на ноги, едва не запнувшись о край собственной мокрой ночнушки. На Мэдди Астор она не глядела. Единственное, чего ей хотелось, – как можно скорее убраться подальше от этой сумасшедшей.
– Медиум сказал, что все, кого я люблю, умрут. Ты должна мне поверить. – Мэдди побрела за ней, обхватив себя голыми, мокрыми руками, чтобы хоть как-то согреться. – Тедди был мне как младший братик. У меня только он и был! Я не могу потерять и ребенка. Ты ведь понимаешь, правда? Ты не расскажешь Джеку… мистеру Астору об этом, да? Он так расстроится. И не знаю, что сделает. Эти газеты, они печатают о нас столько ужасного… Ты должна пообещать, что не пойдешь с этим в газеты. Я заплачу те…
Голос Мэдди Астор стих позади – Энни бросилась прочь по коридору, перекинув пальто через одну руку и сжав туфли в другой, оставляя за собой тоненькую дорожку воды.
Мэдди ничего не угрожало, хоть она этого и не понимала. Сумасшедшая богачка не знала, что Энни ни за что не пойдет в газеты. Туда не ходят, когда бегут от своих демонов.
И, кроме того, в тоненьком, умоляющем голосе Мэдди звучало нечто столь жалобное, столь жалкое, что Энни почти – почти – ощущала ее печаль и отчаяние как собственные.
19 ноября 1916 г.
ГСЕВ «Британник»
Корабль кренится у Энни под ногами. Волны снаружи достигли тридцати футов. Они вскидывают плавучий госпиталь в воздух. В одну минуту в небо устремляется нос, а в следующую – уже корма. Они пробыли в Неаполе лишний день, пытаясь переждать шторм, и когда тот попритих, капитан отдал приказ «Британнику» выйти в море. Половина пациентов страдают ужасной морской болезнью и лежат пластом, то и дело извергая содержимое желудка в ведра, стонут и жалуются тем немногим из персонала, кто остались на ногах. Вода хлещет с палубы, просачивается под двери, разливается по полу, отчего ходить становится очень опасно. Пациентов просят оставаться на койках, чтобы избежать травм.
Из-за влажной шерсти – стюард умудрился намочить все одеяла, а они удерживают воду как губки – и ведер рвоты в палате стоит жуткая вонь, кислая и затхлая одновременно. От нее мутит, она стоит в воздухе, густая и тяжелая, словно миазмы. Из персонала осталась жалкая горстка: многие сестры и санитары, тоже страдающие морской болезнью, отсиживаются в каютах. Ходят ворчливые слухи, что некоторые просто бьют баклуши, используя бурное море как повод побездельничать перед основным потоком раненых из Мудроса. Не то чтобы это имело значение: корабль заполнен всего на треть, врачей и сестер предостаточно.
Энни работает – она не возражает. Ей лучше занимать себя делом. Так она может присматривать за Марком, и меньше людей задастся вопросом, почему она постоянно задерживается рядом с этим раненым. Энни слышала, что он снова пришел в себя, и ее сердце сжимается от воспоминаний, каким потерянным он казался в первый раз, каким… напуганным. Но сейчас ему наверняка лучше. Энни сможет его приободрить. Все будет так, как должно.
Энни заглядывает в столовую, прихватить для него чашку чая и крекеров. Стоя в очереди, она подслушивает разговор двух сестер о красивом лейтенанте с травмой головы, который недавно очнулся. Это, должно быть, Марк. Похоже, он попросил сестру Меррик его перевести. Мол, хочет, чтобы за ним присматривала другая сестра.
Они болтают без умолку:
– С каких это пор пациентам разрешается выбирать, кто за ними ухаживает? Вот уж наглость у некоторых мужчин. Офицер, ну конечно, – разве не знаешь, они считают, что везде главные…
Энни ошарашена. На мгновение она даже забывает, где находится. Марк ведь в ее палате. Это ведь она его сиделка. Какое-то недоразумение. Наверное, из-за девушки в другой смене. Он ведь ни за что не попросил бы о переводе, если бы знал, что потеряет Энни.
А с другой стороны, это означает, что он может говорить! Мысль почти невыносима, и Энни едва дышит.
Но когда она входит в палату, его койка пуста. На миг разум затмевает ярость: не сейчас, когда мы воссоединились! Не сейчас, когда мы так близки!
Спустя двадцать минут поисков во всех палатах Энни наконец попадает в уединенное местечко с полудюжиной коек, лишь две из которых заняты. Сестер нет. Атмосфера здесь напряженная, и Энни задается вопросом, не особая ли это палата для самых тяжелых случаев: головы обоих пациентов замотаны бинтами, оба лежат пугающе неподвижно, только едва заметно поднимается и опадает грудь под одинаковыми одеялами.
Энни замирает на пороге, почти боясь войти – боясь, что это Марк. Она просматривает список назначенных в эту палату сестер – имена ей знакомы: мисс Дженнингс и мисс Хоули, обе с хорошей медицинской подготовкой. Такие устроят ей нагоняй, если вернутся и застанут ее здесь.
В углу лежит Марк.
Когда Энни подходит, он разворачивается. Его лицо ни с кем не спутать, даже с повязками на челюсти, даже с уродливой раной на правой щеке. Его глаза открыты.
И в этот момент что-то внутри Энни обрывается. Потому что она знает, она чувствует по тому, как меняется атмосфера в палате, как Марк цепенеет, что он не рад ее видеть.
Значит, слухи не лгут. Он попросил перевестись от нее. Но почему?
– Слышала, ты проснулся, – произносит Энни с наигранным весельем.
Марк ерзает под одеялом, чувствуя себя неуютно. В ловушке. Если бы Энни не знала его лучше, решила бы, что он снова испуган. Он просто-напросто травмирован, приходит ей в голову мысль. Каково ему лежать навзничь на очередном огромном корабле после того, что Марк пережил, что пережили они оба. Ее настороженность смягчается сочувствием.
– Энни, – произносит он.
– Так ты меня помнишь, – отзывается она, и голос вдруг наполняется облегчением, радостью.
– Ты меня выследила.
– Скорее судьба свела нас вместе. – Энни чувствует, как пылают ее щеки.
– Я давно перестал верить в такую вещь, как судьба.
Бедняга. Энни подается ближе, пытается взять Марка за руку, но тот отдергивает ладонь.
– Как видишь, – говорит он, – меня перевели в другую палату. Думаю, это значит, что я больше не твой пациент.
– Мы можем это изменить. Я скажу мисс Дженнингс, что…
– Нет, пожалуйста, – Марк облизывает губы, колеблясь; на лоб падает непослушная прядь волос, в ней пробивается седина. – Так ведь лучше, не думаешь? Нам обоим ни к чему все это. Эти воспоминания. – Он содрогается. – Прошлое лучше отпустить.
Ее захлестывает чужое воспоминание – не то, о котором говорит Марк. Не о «Титанике» и криках несчастных, падающих в ледяную глубь. Раньше. Что-то из… великой серой пелены былого. У Энни так мало связи с тем, что было
«Это слишком жестоко», – сказала она ему: об охоте, об убитом олене.
«Нет, – мягко ответил священник. Теплая ладонь коснулась ее волос. – Нет, Энни. Пусть мертвые остаются мертвыми».
«Но, Дес…»
– Но, Марк…
– Пожалуйста, – его голос срывается. – Оставь все как есть. Оставь меня в покое.
– Но я так много должна тебе сказать!
Марк поднимает бровь. Ему интересно, однако он не хочет навлекать беду расспросами.
– Мы оба знаем, что произошло между нами на «Титанике».
Слова вырываются торопливой скороговоркой. Энни не хочет быть такой прямолинейной, особенно когда их слышит другой пациент, но у нее нет времени. Марк теперь вне ее досягаемости, и дежурная сестра вернется с минуты на минуту.
– О чем ты?
– Ты же не мог забыть. То, как… как ты меня касался. Обнимал. Той ночью. Когда мы нашли друг друга. Дым от огня.
Ее слова и образы в них беспорядочны. Хаос прикосновений и чувств, желания и замешательства, так глубоко похороненных, что все это больше не имеет смысла – да и вообще, имели ли?
– В курительной. Той
Однако Марк смотрит на нее так, будто она говорит на чужом языке, как будто она свалилась с неба. Как будто он никогда не видел ее раньше.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь. Между нами ничего не было, Энни. Может, немного флирта. Понятно, откуда ноги растут. Но больше ничего не было.
Ударь он ее, боль была бы меньшей. Энни не может поверить, что он вот так отрицает все, глядя ей в лицо. Но он выглядит искренне изумленным. Озадаченным, злым.
Она невольно хватается за шею в поисках крестика. Но его, конечно, там нет. Она потеряла его на «Титанике» четыре долгих года назад.
– Марк…
Она смотрит на сурово сжатые губы, на крепко обмотанный вокруг головы бинт, надеясь, что Марк ей улыбнется, сотрет жгучую боль, которую причинил своим отрицанием. А потом вдруг понимает: он же ранен в голову. То, что лишило его сознания и повредило челюсть, наверняка повлияло и на память. Вот почему он не помнит, чем они были друг для друга.
Он не помнит, вот и все. Но со временем память вернется! И все же… от стыда, от того, как он смотрит, будто она лгунья, у нее перехватывает дыхание.
Сзади как раз доносятся вкрадчивые шаги. Вернулась мисс Дженнингс, тонкая блондинка с крошечным носиком и близко посаженными глазами.
– Что вы здесь делаете, мисс Хеббли? Это не ваша палата, так ведь?
Она скрещивает жилистые руки на груди; ее наверняка предупредили насчет Энни.
– Конечно, меня, должно быть, не туда отправили, – торопливо бормочет она, поспешно отворачиваясь от Марка и пробираясь к выходу мимо коек, внезапно желая оказаться далеко-далеко от него и его холодного взгляда. – Прошу прощения за беспокойство, – шепчет Энни, чувствуя себя так, будто случайно ступила в могилу. Грех, боль, предательство наваливаются на нее слой за слоем, как комья земли. Значит, никаких случайностей. Это ее могила.
Уже поздно. Энни стоит над хирургическим подносом. За иллюминаторами все еще ночь, но она уже становится такой же серебристой, как ряд аккуратных металлических инструментов, подмигивающих ей бликами.
Энни должна проверить их все перед операцией, но никак не может сосредоточиться. Чтобы не дать разуму углубиться в блуждания, она касается каждого инструмента по очереди – зажимы, ретракторы, щипцы, скальпели, ланцеты, троакары, – сверяясь со списком.
Способ не помогает; мысли норовят перескочить вперед, к тому, что случится дальше. Марк придет в себя. Это всего лишь такая фаза, дезориентация. В любом случае он увидит, что Энни ему нужна. Захочет, чтобы она отправилась с ним в Америку на поиски его дочери. Захочет, чтобы Энни была рядом, успокаивала его, веселила. А еще кто-то должен поручиться за него перед властями – тот, кто знал его как мужа Кэролайн Флетчер. И ему понадобится женщина, которая поможет вырастить дочь.
Слишком поздно она спохватывается, что порезалась. Неосторожно потянулась за скальпелем. Лезвие такое острое, что Энни даже не почувствовала, как оно вошло ей в плоть, но опускает взгляд и все, что видит, – это блеск алой влаги. Кровь стекает по руке, капает на юбку.
Ее охватывает паника. Порез наверняка глубокий, раз столько крови натекло. Понадобятся швы. Надо бы сходить за врачом, но Энни не может себя заставить. Тогда ведь придется объяснить, как так вышло, признаться, что грезила наяву.
Подняв руку, чтобы замедлить кровотечение, Энни бежит к шкафчику с бинтами. Вытягивает один моток из стопки, сбивая на пол еще несколько. Они катятся и разматываются, словно клубки пряжи. Энни чертыхается себе под нос, тянется их поднять, но понимает, что нет, сперва нужно разобраться с порезом, и принимается заматывать руку… А раны-то нет.
Крови нет. Ладонь в порядке. В полном порядке.
Энни щурится, приглядывается повнимательнее. Неужели исцелилась? Сама по себе?
Но крови нет: ни на пальцах, ни на рукаве, ни на юбке. Энни не понимает. Что случилось? Чудо?.. Очередное чудо?
К ней вдруг бросается пол операционной. Кажется, она падает. Свет яркий, слишком яркий. Что с ней происходит?
Энни…
Кто-то ее зовет неслышным голосом.
Рот заполняется кислым страхом.
Это море. Море говорило с ней еще с тех пор, как она была маленькой девочкой и серая, пенистая вода цепляла ее босые ноги на пляжах Баллинтоя.
Ей становится холодно. Так холодно.
Против океана не выстоять. Лишь дурак рискнет.
Сквозь панику Энни вспоминает ночь, когда Мадлен Астор держала ее под водой огромного корабельного бассейна. Как следующим утром она побежала к Уильяму Стеду, доброму Уильяму Стеду, в поисках объяснения.
«Мэдди Астор сказала, что я одержима», – призналась она ему, открыла постыдный секрет, что о ней кто-то мог так подумать.
«Так случается, – ответил он, ничуть не утешив. – Я бывал тому свидетелем: медиумы по своей воле позволяют душе усопшего вселиться в тело, чтобы побеседовать с живыми. Однако я слышал и о тех случаях, когда мертвая душа занимает тело и против воли человека. Обычная душа при необычных обстоятельствах. Одержимость никогда не дается легко. Дело в том, что души борются за власть над телом. А по ночам духи становятся сильнее. Им проще подчинить тело, когда разум спит. Бездействует».
«Теперь мы должны действовать осторожно, – сказал Стед тогда. – Этот злобный дух, возможно, уже повинен в одной смерти. Все мы можем оказаться в опасности».
Энни думала, что оставила все это позади. Весь ужас и суматоху «Титаника». Этим она утешала себя на протяжении тех четырех лет в лечебнице. Верой в то, что дух, который ее преследовал, ушел на дно вместе с кораблем. И теперь вот она, Энни, наедине с чьим-то шепотом и ужасом – и уверенностью, что все так и не кончилось.
ВЕСТЕРН ЮНИОН,
13 апреля 1912 г.
Кому: леди Люсиль Дафф-Гордон,
Люси, боюсь, что офис пожарной инспекции с нами еще не закончил. Они не были рады услышать, что Вы покинули страну, однако я их заверил, что Вы готовы ответить на все интересующие вопросы. Отправляю по почте их последний список. Не отчаивайтесь! Это испытание однажды закончится. Передавайте Космо наилучшие пожелания.
Х. Бенедикт Риджли, эсквайр, «Офисы Бэнкс и Бэнкс»
Кэролайн ни в коем случае не была мелочной, когда дело касалось ее личных вещей – лучшие наряды и украшения, как ей казалось, предназначены для того, чтобы их носить, восхищаться и наслаждаться, а не бережно хранить в ожидании особого дня, – но даже она ясно видела в свежих лучах утреннего солнца, что у нее пропали два усыпанных рубинами гребня. Кэролайн перебрала поднос с вещицами попроще. Гребни нашлись, но зато она просмотрела большинство украшений и, честно говоря, осталась встревоженной. Не хватало довольно многих. Одно-два она могла забыть или упаковать в ящики с домашними вещами, которые отправлялись обратно в дом ее отца, но в нескольких была уверена, и теперь они исчезли. Пара браслетов, кольцо… И золотая брошь в виде сердца и стрелы.
Когда Кэролайн поняла, что не хватает броши, у нее подскочил пульс: украшение было важно для нее. Лиллиан любила эту брошь, отметила ее в тот день, когда пришла подогнать по фигуре голубое платье от Люсиль. Они проболтали весь день напролет, как настоящие подруги. У Кэролайн было мало знакомых в Лондоне, всего горстка людей из окружения ее отца, которым ее представили, поэтому случались чаепития, посещения музеев и несколько музыкальных салонов, но не настоящая дружба. До того дня.
Она порылась в отделениях маленькой шкатулки, все больше раздражаясь. Вместе с гневом пришла нервная дрожь, словно по всему ее телу ползали пауки. Кэролайн казалось, что она вот-вот выпрыгнет из собственной кожи. Не поездка, а катастрофа! Она чуть не швырнула шкатулку о стену.
Кэролайн не была подозрительна. Она привыкла к большому количеству слуг, которые приходили и уходили, и частенько оставляла ценности незапертыми, у всех на виду. Даже могла не закрыть окна первого этажа, покидая дом. Ей нравилось, когда внутрь проникал воздух, солнечный свет, а плохая энергия утекала прочь. Такой она была и сама – открытым окном. И теперь это заставляло ее чувствовать еще бî́льшую обиду и злость, что ею вот так воспользовались. Кэролайн, сдерживая слезы, прислонилась к туалетному столику и услышала, как сзади открылась дверь, из-за которой сразу дохнуло затхлостью и нестираным бельем.
– Что за шум? – спросил Марк все еще сонным голосом.
Он, очевидно, ждал извинений.
Не сегодня.
– Наконец-то ты встал. Нам надо кое-что обсудить.
Марк напрягся – он не привык слышать от нее такой тон. Однако вместо того, чтобы клюнуть на приманку и спросить, о чем речь, он огляделся.
– Где ребенок? Ее нет в кроватке.
– Ундина капризничала, и няня забрала ее на прогулку. Я решила, что свежий воздух поможет ее унять, – Кэролайн сцепила руки, стараясь говорить спокойно. – Марк, у меня пропало несколько украшений.
Его реакцией стало странное сочетание потрясения и злости, которые, казалось, боролись за господство над ним. Марк отшатнулся, его лицо стало пунцовым. И только спустя мгновение, на которое он, казалось, утратил дар речи, он спросил:
– Ты уверена?
– Я уверена? Разумеется. – Кэролайн едва сдерживалась, чтобы не рявкнуть.
– Я не сомневаюсь в тебе. Просто… это так странно, нет? То есть кто бы мог их украсть на этом корабле?
– Ох, я тебя умоляю, Марк. У нас тут не то чтобы много личного пространства. Тут днем и ночью кто-то ходит. И не делай вид, будто я веду себя неразумно.
– Кэролайн, я понимаю, что ты расстроена, но давай не терять головы. Во-первых, мы тщательно обыщем каюту…
– Ты, наверное, просто положила их не туда.
Она подавила желание закричать.
– Думаешь, я безрассудна? Переменчива? Разве не так ты о ней говорил? Разве не так ты в итоге думал о Лиллиан?
– Кэролайн, – голос Марка сорвался.
По гримасе боли, застывшей на его лице, Кэролайн поняла, что зашла слишком далеко. Они пообещали друг другу больше не упоминать ее имя.
Но Кэролайн уже не могла остановиться. Ее гнев достиг точки невозврата.
– Где ты вчера был? Я проснулась посреди ночи, а тебя нет! Я прождала несколько часов, а ты так и не вернулся.
Марк бросил на нее престраннейший взгляд, как будто впервые ее видел.
– Не мог уснуть, вот и все. Пошел прогуляться и заблудился.
Опровергнуть такой аргумент было сложно. Но и принимать его Кэролайн не собиралась.
Однако вместо оправданий Марк сменил тему.
– Мне кажется, Ундине стало хуже.
– О чем ты?
Он подошел к пустой кроватке, с отчаянием в нее заглянул.
– Вялость, отсутствие аппетита…
У Кэролайн не хватило на это терпения.
– Ты же не предлагаешь показать ее корабельному врачу? Он никчемный! Как только окажемся в Нью-Йорке, я отвезу ее к доктору.
– Да-да, очень хорошо… но в чем, как думаешь, дело? Я беспокоюсь о ней. Должен признаться, после разговора с мисс Хеббли…
Имя стюардессы звучало как скрип гвоздя по классной доске.
– Ты говорил со стюардессой о нашем ребенке?
– В этом нет ничего плохого. Она ведь помогает ухаживать за Ундиной…
Сперва Кэролайн так вспыхнула злостью, что потеряла дар речи. Получалось лишь что-то нечленораздельное. Но Марк смотрел на нее, как будто она сошла с ума, поэтому Кэролайн заставила себя ответить.
– Я хочу, чтобы она перестала у нас работать, Марк. Откровенно говоря, мне кажется, с этой девушкой что-то не так. Мне не нравится, как она все время околачивается поблизости, появляется в любой час. Она как будто на нас помешалась. А может, и не только. Может, мои драгоценности…
– Помешалась? Прошло всего три дня. Ты же не всерьез подозреваешь стюардессу…
– А кого еще? – Они оба глянули на кресло, в котором обычно сидела няня. – Мы не знаем, что мисс Хеббли делает, когда она здесь одна. И должна сказать, Марк, я возмущена тем, что ты встал на сторону стюардессы.
– Это нечестно. Я не встал ни на чью сторону…
– Считаешь, что я дура? Я видела, как она ходит за тобой хвостом, как преданная собачонка. А ты и ничем не препятствуешь. Думаю, тебе нравится такое внимание.
Вот теперь ей удалось: она ухитрилась наконец его разозлить. Она становилась все больше похожей на Лиллиан, если это было возможно. Марк резко вскинул голову, и ему словно силой пришлось удержаться, чтобы не броситься на Кэролайн. Он затрясся на месте, держа руки на поясе халата.
– Скажи мне, где ты был прошлой ночью.
– Сказал же, не мог уснуть. Ходил по коридорам.
– Тебя кто-нибудь видел?
– Чтобы подтвердить мои слова? Для этого тебе нужны свидетели? – Марк глухо рассмеялся. – Было уже поздно. Большинство людей спали. Наверное, по пути мне мог попасться кто-то из экипажа… Потом я увидел мисс Хеббли. У нее случилось несчастье. Она промокла до нитки, и я помог ей вернуться в каюту.
– Несчастье? Какое несчастье?
Марк нес какую-то бессмыслицу.
Он застыл.
– Прости… Она попросила, чтобы я не рассказывал.
Кэролайн зарычала.
– Как удобно, даже смешно! Боже мой, Марк. Вот честно, какой реакции ты от меня ждешь?
– Я жду, что ты, как моя жена, будешь верить в мои слова.
Перед ней как будто стоял чужой человек. Пальцы Кэролайн подрагивали от желания принять очередную дозу лекарства – нервы горели огнем. Однако она была не в настроении выслушивать мнение Марка по этому поводу.
Ей пришло в голову, что, наверное, это не Марк чужой человек. А она сама. Ее изменили несколько этих коротких дней на корабле. Захватили ее. Может, она сошла с ума.
– Мне просто… нужно побыть одной. Поговорим позже.
Кэролайн оставила Марка стоять в халате, с разинутым ртом. И, обхватив прохладную, твердую ручку ладонью, закрыла дверь за собой.
Ссору было слышно аж на парадной лестнице.
Уильям Стед глубоко вздохнул, прежде чем войти.
Он не мог дождаться окончания путешествия. Вины корабля в том не было – это была прекрасная машина, столь хорошо построенная, настоящая вершина мастерства, – но его несчастье состояло в том, что он оказался заполнен столь неприятными людьми. А несчастье Уильяма Стеда – в том, что нет возможности их избежать. Он пришел в кафе «Паризьен» на завтрак, и они все уже собрались там за плетеным столом. Асторы и Дафф-Гордоны. Невыносимый развратник Гуггенхайм, пахнущий свиданием с той француженкой, которую он привез с собой и держал в отдельной каюте, как будто никто не догадывался о его небольшой интрижке. Рядом с ним только что села Кэролайн Флетчер.
Когда Стед приблизился к столу, Астор подозвал стюарда, и тот мгновенно к ним подскочил. Персонал, должно быть, следил за Астором, куда бы он ни пошел, чтобы ему не пришлось терпеть ни секунды нужды.
– Нам понадобится еще один стул.
Стюард так спешил с этим стулом, будто Стед был дедушкой-инвалидом. Стед мрачно уселся.
Астор бросил на него взгляд, решая, стоит ли к нему обратиться.
– Мы обсуждали сегодняшнее мероприятие. Планируете присутствовать?
– Мероприятие?
Стед впервые об этом слышал, но, с другой стороны, он стремился избегать мелких развлечений. Его ждала работа: передовица, которую он обещал написать для «Пэлл-Мэлл». Речь, которую он намеревался произнести в Теософском обществе в Нью-Йорке через несколько недель после своего приезда.
– Капитанский бал, – ответил сэр Космо Дафф-Гордон.
– Стоило назвать его Исмейским, и дело с концом. Уверена, за всем стоит именно он. Хочет отметить первый рейс чем-нибудь эдаким, – подала голос леди Дафф-Гордон.
– Бесплатная реклама для вас, нет? Представляю, как вы зададите стандарт нарядов. Дамы выстроятся в очередь за вашей следующей коллекцией, – произнес Гуггенхайм.
– Неисправимый капиталист! – рассмеялась Люси. – Сделаю все, что в моих силах, дабы ослепить публику.
Стед сдержал насмешку. Непомерно дорогие тряпки для женщин, у которых слишком много денег и слишком мало скромности, – лишь очередной из множества недостатков общества. Да уж, капитализм. Скорее алчность и легкомыслие.
Леди Дафф-Гордон повернулась к Кэролайн; та как раз начала грызть последний оставшийся кусочек тоста. Тарелка в центре стола была выскоблена дочиста; завтракали, судя по всему, икрой и яичницей-болтуньей. Голубые узоры на фарфоре пересекали полосы сметаны.
– Среди нас есть еще одна модница. Вы уже выбрали наряд на вечер?
Кэролайн опустила тост и слабо улыбнулась.
– Я что-нибудь придумаю. Мой полный гардероб в трюме, так что возможности немного ограниченны. И я не могу найти любимый браслет… Искала его все утро.
Астор внезапно насторожился.
– Миссис Флетчер, вы уверены, что его не украли?
– Украли?
– По первому классу прокатилась волна краж, Кэролайн, – произнесла его жена, Мадлен. – Разве ты не слышала?
– Ну, будет вам, – встрял Стед. – Волна? Звучит малость чересчур. Давайте не будем спешить с…
– Это случилось и со мной тоже! – провозгласила Люси. – Я и не знала, что краж целый ряд. Но уверена, кто-то украл мое кольцо с опалом и бриллиантом. Единственное в своем роде. Невосполнимая потеря. Я надела его, когда мы поднимались на борт!
Ну конечно, Стед его помнил: она так им хвалилась, что на корабле не осталось ни души, которая не видела бы это кольцо. С тем же успехом она могла прямо попросить, чтобы ее ограбили.
– А я думала, что такое приключилось только со мной, – Кэролайн оглядела собравшихся за столом. – У меня тоже не хватает нескольких вещиц. Ничего столь же ценного, как ваше кольцо, но мне они тем не менее дороги как память.
– Персонал вы, конечно, не подозреваете, – рассудил Гуггенхайм. – Было бы безрассудно красть, когда они привязаны к кораблю без возможности скрыть улики.
– Преступники обычно не из тех, кто думает наперед, м-м? – Астор поболтал шампанское в бокале, выпуская его аромат. Стед наблюдал за золотистым вихрем в лучах утреннего солнца. Он не понимал, как люди могут вливать в рот столько яда, особенно в такой час. Да еще и с таким удовольствием.
Стед сделал суровое лицо, которое приберегал для выступлений на публичных мероприятиях в качестве знаменитого редактора, живой легенды.
– За те несколько коротких дней, что мы провели в море, на этом корабле произошло множество странностей. За это может быть ответственна иная сторона, которую никто из вас не принял во внимание…
Кэролайн опустила чашку.
– То есть вы, Стед, хотите сказать, что я не знаю, что происходит в моей собственной каюте? Драгоценности пропали. Это факт.
Ему стало не по себе. Он не любил вступать в спор с девушками. Он вспомнил пикеты у здания суда, протестующих у здания его редакции.
Кэролайн вскинула бровь.
– Вы невысокого мнения о женщинах, не так ли, мистер Стед?
Он прочистил горло.
– Не так. Мой послужной список говорит сам за себя. Да я просто поборник женской эмансипации. Вы, американцы, не знаете, но существует британский закон, который носит мое имя…
– Акт Стеда. Мы все о нем знаем, и о деле Элизы Арм-стронг тоже, – произнесла Люси Дафф-Гордон.
Было что-то в том, как она произнесла имя Элизы, что его встревожило.
– Из-за этого дела вы попали в тюрьму, верно? – произнес Астор с легким смешком.
Стеду показалось, что на горле затянулась петля, хотя он уже должен был привыкнуть к тому, как прошлое швыряют ему в лицо.
– Вы намерены отстаивать свою невиновность, однако я сомневаюсь, что в Англии невиновных знаменитостей отправляют за решетку, – заметила Кэролайн с жесткостью, которая его удивила. – Судя по тому, что я читала, вы не признавались, пока другая газета не докопалась до правды.
Она, по крайней мере, была знакома с деталями суда, пришлось отдать ей должное.
– Чего вы от меня хотите, миссис Флетчер? Я жалею о той ночи: по прошествии времени я осознаю, что совершил ужасную ошибку в некоторых аспектах. Однако я сполна заплатил за них тремя месяцами в Колбате. А это больше, чем могут похвастаться те развратники, что регулярно эксплуатируют юных девочек – таких, как Элиза Армстронг.
Под оценивающим взглядом Кэролайн Стед на мгновение вспотел. Но если она и собиралась привести очередной аргумент, то он оказался утерян, когда к столу подошел ее муж. И не нужно было обладать детективными способностями, чтобы в считаные мгновения понять, что этим утром отношения между ними натянуты.
– Я вдруг поняла, что не голодна, – произнесла Кэролайн, вставая.
Стед множество раз видел, как разыгрывалась подобная сцена, а вот ее муж, разинув рот, смотрел, как она уходит.
– Ох батюшки… – Стеду стало даже жаль, что она их покинула.
Марк промолчал, уныло опустившись на ее место.
Асторы и Дафф-Гордоны вежливо сбежали, как только официанты подскочили убрать использованные тарелки.
За столом остались Стед и Марк.
– Полагаю, следовало бы догнать ее и извиниться.
– Через пару минут, возможно. Ей нужно остыть.
– Не в обиду вам, но этим утром вы кажетесь особенно грустным.
– Разве? – Марк тоскливо улыбнулся.
Стед допил свой кофе.
– Слышал, у вашей жены… трудности? Среди ее вещей шалит незримая рука? Вы не рассматривали возможность вмешательства духов?
Марк побледнел.
– Что вы имеете в виду? Вы говорите о…
– О призраках, – прямо сказал Стед. – Кто-то из вашего прошлого. Кто-то, недавно умерший. Никто не приходит на ум, о ком бы вы думали?
Марк нахмурился.
– Вижу, Кэролайн рассказала вам о Лиллиан.
Вот это поворот.
– Лиллиан, – повторил Стед. – Ваша…
– Да, Лиллиан. Моя… мы были очень близки.
Стед подался вперед.
– Что произошло?
Марк напрягся.
– Ужасный несчастный случай, вот и все.
– Понятно, – мягко отозвался Стед. – Мистер Флетчер. Живые часто становятся для мертвых якорем. Временами, когда чувства к усопшему очень, очень сильны, они привязывают его к нам. Не позволяют уйти в мир иной. Ваша любовь к этой мертвой женщине, кем бы она ни была, может удерживать ее здесь, с вами, на земле. Даже на этом корабле. Вы не думали?
Наблюдая, как Марк переваривает услышанное, Стед снова вспомнил Элизу Армстронг. Тоненькая юная фигурка в постели и его собственное смятение терзали его до сих пор.
Марк с хлопком встряхнул салфетку, расстелил ее на коленях.
– Нет, не думал, потому что не верю в эту чушь и буду благодарен, если вы больше не будете поднимать эту тему, – произнес он, когда снова подошел официант.
Стед прикусил язык. И не стал высказывать мысль, которая промелькнула у него в тот момент: что гнев Кэролайн Флетчер на супруга вполне оправдан. Стед просто поднялся из-за стола, отодвинув салфетку в сторону.
– Посмотритесь в зеркало при случае – долгим, пристальным взглядом. Очевидно, есть нечто, что гложет вашу совесть, и вы должны разобраться с этим прежде, чем оно поглотит вашу жизнь – и ваш брак.
И ушел, не оглядываясь, по коридорам, бурлящим суетой. Неведение, повсюду неведение и равнодушие, думал Стед. Люди в опасности, это ясно как божий день любому, что найдет время присмотреться, но все эти легкомысленные глупцы способны говорить лишь о капитанском бале. Стед слышал звон – пассажиры по всему кораблю вызывали персонал: звон тщеславия, высокий и пронзительный, как миллион колокольчиков на яростном ветру.
10 апреля 1912 г. 21:15
Внесено в журнал доктора Элис Лидер
Строго конфиденциально
Пациент: Энни Хеббли
Возраст: 18 лет
Я отдыхала в своей каюте, когда ко мне вдруг обратилась стюардесса по имени Энни Хеббли. Она выглядела измученной, так как весь день провела на ногах: колокольчики вызова прислуги звонили без остановки, поскольку дамы первого класса готовились к вечернему капитанскому балу. Не могу сказать, что этот бал сколько-нибудь интересует меня, поэтому я коротала время за чтением, когда она вошла, спотыкаясь, взволнованная, с безумным взором.
Есть в ней нечто странное. Она напоминает мне служанок из низшего класса и работниц фабрик, с которыми я работала в психиатрической лечебнице Уиллард. Похоже, что у ребенка, вверенного ей на попечение, появились длинные красные рубцы, похожие на царапины, что стюардессу и напугало. Возможно, девочка поцарапала сама себя. У младенцев, как известно, иногда такое случается, сказала я ей. Затем мисс Хеббли перешла к сути дела: поговаривали, что подобный феномен случился и с погибшим мальчиком-слугой. Она боялась, что на корабле происходит нечто необъяснимое. Глаза мисс Хеббли горели лихорадочным огнем, как у многих моих пациентов. Она явно не спала.
Я продолжила расспрашивать насчет слухов, которые она якобы слышала, и, разумеется, не получила иного ответа, кроме как бессмысленного бормотания о Мадлен Астор. Моя цель состояла в том, чтобы бросить вызов разыгравшейся в ее сознании паранойе. На данный момент я просто предупредила стюардессу, чтобы она не распространяла слухи о болезни на корабле. Люди могут удариться в панику.
Как бы то ни было, у меня есть подозрения, что и миссис Астор, и стюардесса Хеббли страдают от легкой истерии. Я не понаслышке знаю, как легко такие состояния развиваются в замкнутом пространстве, где почти не на что отвлечься. Кто-то высказывает беспокойство, и вскоре оно уже у всех на устах. Паранойя сама по себе является своего рода заразой. Люди к ней предрасположены. Я долгое время считала, что это поведение, усвоенное нами от предков, – защитный механизм. Осторожные люди живут дольше, чем неосторожные.
Я уже встречала подобные случаи в лечебницах. Есть много причин, по которым женщины впадают в истерию, и пусть сами женщины временами пытаются скрыть их за рассказами о явлении ангелов, демонов или (как теперь популярно) мертвых, чаще всего это некая постыдная тайна, что обратила их разум против них же. Все мы, мужчины и женщины, есть порождения желаний, как хороших, так и плохих. Однако все имеет свою цену, и ценой потворства тому, что для нас плохо, часто становится вина, а слишком большая вина приводит к болезни разума. Мы отравили свою совесть, а то, что было отравлено, однажды потребует лечения – или сгниет.
Но эта стюардесса, мисс Хеббли… Думаю, она беспокоится, что с ней что-то не так. Она не признается, однако я заметила, как дрогнули ее губы и затрепетали веки, когда я сказала, что беспокойный ум никогда не осознает собственной беды – такова горькая правда безумия. Многие безумцы не понимают, что они не в порядке. Я не могу догадаться, на чем основываются ее предположения. Глядя в эти испуганные, затравленные глаза, я и сама была готова уверовать в демонов и духов.
– А ты мне нравишься в этом костюме, – прошептал Лес на ухо Даю. – Хотя лучше, конечно, без него.
Глупая фраза, Лесли это понимал, но Дай вроде бы не возражал.
Лес отступил на шаг и смахнул с плеча Дая воображаемую пылинку.
– В любом случае не смотри так страдальчески. Это неплохая практика перед тем, как мы окажемся в Америке и встретимся с организаторами боев. Подойди к зеркалу, глянь, какой ты красавчик.
Дай повернулся к своему отражению, поправляя тугой галстук-бабочку, а Лес мысленно пробежался по контрольному списку из четырех целей, которые он присмотрел для вечернего действа. Вчерашний день прошел бурно: Лес встретился с Вайолет и, пробравшись в несколько кают, порылся там в вещах. Он боялся перепутать жертв – нужно было держать в голове столько деталей, – и сделал пометки на клочке бумаги. Генри Харпер, бездельник, живущий за счет щедрости своего деда и путешествующий по миру. Они с женой возвращались из поездки с переводчиком, которого подобрали на Ближнем Востоке, красивым мужчиной по имени Хассаб. Лесу хватило одного взгляда на каюту, чтобы понять, чем занимались эти двое мужчин.
Затем – мисс Хелен Ньюсом, впервые вышедшая в свет девушка, которая боялась матери, и ее снедаемый любовью кавалер, Карл Бер. Серебряные часы были такими красивыми, трогательными – именно такие Лес хотел бы однажды подарить Даю, может, после победы в первом крупном матче в Америке, – что он не мог их не стащить.
Потом – старый газетчик, У. Т. Стед.
Дай снова повернулся к нему лицом.
– О чем задумался? – спросил он, глядя Лесу прямо в глаза.
Лесли пожал плечами.
– Потенциальные цели. Как раз думал о старине Стеде.
– О журналисте?
Лес кивнул.
– Он не скрывает, что боится утонуть на борту такого большого корабля. Говорил всем, кто слушал, что газеты должны писать об опасностях плавания со слишком малым количеством шлюпок – или что-то такое. Может, ему понадобится ясновидец – мол, облегчить душу или…
– С ума сошел? – Дай отступил на шаг и врезался в койку; каюта была крошечной. – Стед не дурак, Лес. И не станет сидеть тихо, если подумает, что ты пытаешься его облапошить. Он же поборник справедливости.
Не было ничего лучше, чем сказать Лесли, что чего-то не следует делать, чтобы заставить его упереться рогом.
– Он доверчивый, этот дед. Верит в духов, в призраков и прочую чепуху. Он идеальная цель, говорю тебе.
– Нет, Лес. Не Стед.
– Тогда помоги найти другого. – Лес взялся за свой галстук-бабочку, пытаясь сдержать гнев. – Этот вечер – наш единственный шанс. Мы должны извлечь максимум пользы. Найди другого, пока я обрабатываю этих.
Судя по лицу Дая, он предпочел бы выпить яду.
– Попроси Вайолет впустить тебя в каюту, осмотрись, потом отчитайся мне. Легче легкого. Об остальном я позабочусь.
– Я не хочу шнырять по чужим каютам. – Дай опустил взгляд на носки своих ботинок, как делал всякий раз, когда не мог принять решение. – Кажется, я кое-кого знаю… Или это ерунда. Не знаю точно…
– Говори, я решу сам, – перебил Лес, стараясь выглядеть не слишком уж нетерпеливым, чтобы не спугнуть Дая.
– Во-первых, ты все не так понял.
Дай отобрал из рук Лесли бабочку и взялся завязывать ее на его воротнике сам. И Лес обнаружил, что он благодарен одновременно и за помощь, и за взгляд Дая – приятное ощущение тяжести этого взгляда на себе. Не было ничего приятнее, чем знать, что Дай на него смотрит. Что он с ним.
Занимаясь бабочкой, Дай рассказал, как видел Марка Флетчера в курительной комнате и как тот пытался покрыть карточный долг украшением жены. Каким печальным было его лицо, как он дрожал от вины. Лес, надо признать, был малость изумлен. Он-то считал, что Флетчер из тех, кто играет по правилам, потому что боится быть пойманным. Чем больше Лесли об этом размышлял, тем яснее понимал: адвокат, привыкший обходить закон, чтобы решить дело в пользу клиента.
– Так-так-так, – произнес Лес. – Я б сказал, звучит многообещающе. Снедаемый виной мужчина с богатой женой.
– У него трудности…
– Если не хотел, чтобы я знал, зачем тогда рассказывал? Он идеален, Дай. И, клянусь, едва ощутит укол.
– Не надо было ничего говорить.
Дай развернулся, вскидывая руку так, словно хотел, жаждал ударить что-нибудь. В крошечной, битком забитой каюте хватало вариантов, однако он каким-то образом сумел сдержаться.
– Лес, меня уже тошнит от этого: от всех интриг, лжи, обмана. Где-то должен быть предел.
– А я устал от того, что ты вечно ведешь себя как самаритянин, – вырвалось прежде, чем Лес успел себя одернуть. – Мы выросли в одном районе, Дай. Ты знаешь, что случается с самаритянами.
– Ага. Их облапошивают такие, как ты.
Слова оказались больнее любого удара, который он получал от Дая.
– Тебе не нравится, чем я занимаюсь, но я делаю это для нас. – Лесли снова к нему приблизился. – Все это для того, чтобы мы выжили. Мы не сможем заниматься боксом всю жизнь. Не сможем зарабатывать тем, что получаем по башке. Я, например, не собираюсь сдохнуть на ринге, как старая кляча, все еще запряженная в повозку.
– Вся эта ложь, жульничество и мошенничество… Иногда мне кажется, что я тебя не знаю. Что я не могу тебе доверять.
А вот это уже был пушечный выстрел прямо в сердце.
– Как ты можешь так говорить? Обо мне? После всего, что я сделал…
Но Дай уже захлопнул за собой дверь, и Лес остался наедине с запахом его пота и помады для волос в крошечной комнате, заваленной рваной одеждой и вонючей селедкой: эти запахи стали напоминанием, насколько маленькой и безвыходной была их жизнь. Его жизнь в двух словах – извечные начинания и падения, как бы сильно он ни боролся. А он боролся так упорно, что выбивался из сил. Так упорно, что не собирался останавливаться, пока не рухнет замертво, как та кляча.
То, что он старался для них, – это была правда. Для них обоих. Разве не верх иронии, если это и станет причиной, по которой он все-таки потеряет Дая Боуэна? Ведь это его самый большой страх. Что однажды Дай наконец поймет правду – что Лесли Уильямс никогда не был достаточно для него хорош.
Когда глубокий кремовый шелк платья, украшенного стеклярусом и стразами, окутал ее распухшее тело, словно мягкие струи воды, Мэдди сцепила руки. Ночью кожа на них растрескалась после… После того, что она сделала, кожа стала сухой, несмотря на масло с ароматом примулы, которое Мэдди неоднократно в них втирала. К счастью, у нее была идеальная пара вечерних перчаток в тон одеянию, светло-ореховых, и бриллиантовое ожерелье под горло.
Она изучала свое лицо в зеркале, накрашенное так, чтобы скрыть круги под глазами. Ночь вышла очень долгой. От ночной рубашки, промокшей насквозь и пропахшей солью бассейна, разумеется, пришлось избавиться. Никто не должен был узнать, что случилось. А значит, когда Мэдди, мокрая до нитки, наконец взобралась по лестнице для прислуги, она тихонько вернулась в каюту, разделась, завернула испорченную ночнушку в наволочку, надела пальто (из простой коричневой шерсти – вышла неплохая маскировка), а затем выскользнула обратно и, выбросив позорный сверток за борт, проследила, как он растворился в темноте ночного океана. Все это отняло массу сил, да еще и на ужасном ветру, но дело было сделано. Все следы ее кратковременного помешательства сгинули. Если бы еще стереть их из памяти было столь же просто!
Когда Мэдди наконец добралась до постели, солнце уже показалось из-за горизонта. Мадлен натянула на глаза шелковую маску и провалилась в тяжелый, полный мучительных видений сон – ее душили соленые волны, вокруг плавало зловещее сияние огней бассейна, светящиеся шары, которые, если присмотреться, становились бледными лицами, кричащими «Помоги нам» или «Приди к нам». Потому как Мэдди ненадолго-таки присоединилась к какому-то всеобщему безу-мию, в этом она была уверена. Мэдди винила корабль: тесные каюты, невозможность сбежать от общества. Как будто живешь в улье.
Она проснулась лишь где-то днем, когда горничная пришла забрать поднос после обеда Джека. Сонная, сбитая с толку – а времени на подготовку к балу оставалось ужасно мало.
Речи о том, чтобы сослаться на головную боль и остаться в каюте, даже не шло. Асторы были вершиной социальной пирамиды, и Джек настоял бы на необходимости появиться на мероприятии, а отправиться без нее было бы слишком скандально. Ей придется присутствовать, хотя бы чтобы показать, что обществу матрон в Нью-Йорке ее не запугать, ведь она теперь миссис Дж. – Дж. Астор и получит все, что ей причитается.
Мэдди яростно втирала крем в руки. Что на нее нашло ночью? В ее собственном сознании причины были ясны, но заставить кого-либо еще понять… Невозможно. Она сыграла прямо на руку Аве и ее приспешникам, и если газеты пронюхают, то погубят ее окончательно и бесповоротно. Джек придет в ярость и, может, даже что-то с ней сотворит – ребенок там или нет, не важно.
Она справилась с последними пуговицами на платье самостоятельно. Мисс Бидуа нашла в третьем классе швею, и та трудилась над нарядом всю ночь, подготавливая к торжественному вечеру. Жаль, конечно, распускать платье на бедрах и талии, но всегда можно подшить обратно после рождения ребенка. Мэдди отметила про себя, что нужно записаться к леди Дафф-Гордон, как только та откроет свое ателье. Заказать несколько платьев специально для беременности. Англичанка, несомненно, придумает что-нибудь шикарное. Столько платьев для беременных так безвкусны, а Мэдди не хотела выглядеть как мешок с мукой. Важно держать марку, несмотря ни на что.
– Ты готов? – крикнула она мужу в гардеробной.
Если бы Мэдди могла что-то изменить в супруге, то это стала бы его дотошность относительно одежды. Джек одевался дольше, чем она. У него было больше одежды, чем у любой ее знакомой светской дамы, – все его театральная жилка. Он обожал наряжаться.
Из гардеробной донеслось невнятное бормотание. Мэдди знала, что это означает.
– Я спущусь вниз. Обещала подругам, что встречусь с ними в девять, не хочу опаздывать.
Она не стала дожидаться ответа.
Мэдди обнаружила Хелен Ньюсом у парадной лестницы, как они и договаривались. Они познакомились на теннисных кортах в Бар-Харборе. Прелестная девушка; жаль, что у нее излишне заботливая мать. Так иногда бывает со вдовами (хотя мать Хелен снова вышла замуж, и выгодно): они одержимы идеей, что их дочери обязаны выйти замуж ради собственной безопасности. Мать собрала в Штатах неплохой улов, однако Хелен во время турне по Европе влюбилась в американского теннисиста. Этот бедный дурачок, Карл Бер, даже плыл с ней на корабле, пытаясь снискать расположение закаленной в невзгодах вдовы. Хелен происходила из семьи со сравнительно скромным доходом, и Мэдди от души ей сочувствовала. Кому не хочется выйти замуж по любви? Иногда она сама казалась себе племенной кобылой: ее тщательно выращивали для одной-единственной задачи. И если выполнять эту задачу, если быть послушной, она получит относительно легкую жизнь до конца своих дней. Выйти замуж по любви казалось невероятно диким, бунтарским поступком. Мэдди не могла сказать наверняка, одобряет она или нет – сама ведь вырыла себе яму, не так ли? – но было забавно наблюдать за чужими попытками.
Они расцеловали друг друга в щеки, как француженки. Мэдди восхитилась лиловым платьем Хелен. Девушка была столь превосходно сложена, что смотрелась бы отлично в чем угодно, даже в рваной мешковине. И как ей только удавалось уложить волосы без помощи горничной?.. Надо бы попросить Хелен раскрыть секрет.
К ним тут же присоединилась Мейбл Фортун. Мэдди была мало знакома с их семьей, но Мейбл привязалась к Хелен как давно потерянная кузина, и избавиться от нее стало совершенно невозможно. Мэдди была уверена, что случилось это ровно в тот момент, как Мейбл заметила их дружбу с Хелен. Быть подозрительной ей не нравилось, но не заметить в самом деле было невозможно.
– А где мистер Астор? – Хелен оглянулась по сторонам.
– Подойдет позже. Задержался по каким-то делам, – беззаботно махнула рукой Мэдди. – Пойдемте-ка вниз, м-м?
Пусть корабль по-прежнему давил узким пространством, в компании подруг ей становилось легче. Тревожность начала отступать; находясь в водовороте красивых платьев, мужчин в черном, оживленной болтовни, Мэдди чувствовала себя как бывалый боевой конь, что почуял запах пороха и услышал стрельбу. Она была создана для этого, рождена и обучена. Банкетный зал был для нее военным советом, бальный – ее полем битвы.
В качестве бального зала выбрали вестибюль. Обитые дамастом диваны и кресла были убраны, а вот аксминстерский ковер остался. Грани люстр отбрасывали красивые отблески. С дальнего конца, где обычно стоял рояль, доносилась музыка – на корабле, к удовольствию Мэдди, было немало хороших музыкантов. Зал уже заполнили пассажиры, разодетые в свои лучшие наряды. Большинство мужчин облачились во фраки с черным жилетом и белым галстуком, хотя Мэдди была очарована, увидев некоторых в более модном белом жилете и пару-тройку смельчаков с черным галстуком и белым жилетом. Многие предпочли фраку смокинг; это же, в конце концов, всего лишь капитанский бал, не такой требовательный к внешнему виду. Мэдди заметила Гуггенхайма, во фраке и белом жилете, с английским воротником, а не шалевым, стремительно выходящим из моды.
– Давайте разыщем леди Дафф-Гордон?
Обычно Мэдди не особо задумывалась о лондонской Люси, пусть та и утверждала, что одевает аристократию, знаменитых певиц и актрис, но теперь, увидев наряды вблизи, смогла оценить качество изготовления и тканей и осталась заинтригована. Кроме того, было бы неплохо снискать расположение старшей женщины, способной стать мощным союзником, если пойдут слухи об эпизоде со стюардессой. О том, что случилось в бассейне.
Когда Мэдди нашла леди Дафф-Гордон, у нее перехватило дыхание. Она еще никогда не видела подобного наряда. Силуэтом и кроем он напоминал японское кимоно. Платье англичанки представляло собой длинную колонну самого изысканного фиолетового шелка. Ткань лифа была украшена великолепным, вышитым золотой нитью узором из клеток, два пояса – бледно-золотой и цвета слоновой кости, опускающийся на бедро. Одновременно и непринужденно, и очень продуманно… И потрясающе красиво.
– Должна сказать, ваше платье потрясающее, – едва дыша, обратилась Мэдди к леди Дафф-Гордон.
– Моя последняя коллекция. Вдохновлено
Как же она умна! Трансатлантический рейс был отличным способом оживить бизнес. Пополнить ряды богатых очарованных клиентов.
Краем глаза Мэдди заметила, как по центральной лестнице спускается ее супруг. Она сжала руку Хелен и отвернулась.
– Пойдемте, девочки. Мне нужно выпить.
Они как раз пробирались в глубь зала, как вдруг сзади в них кто-то врезался.
– Простите, дамы… прошу вашего прощения, – произнес мужской голос.
Оглянувшись, Мэдди с радостью увидела боксера, который стащил Тедди с перил.
– О, мистер Боуэн, как приятно вас здесь встретить!
Он осторожно держал стакан – с края стекало.
– Боюсь, я не смотрел, куда иду, и, кажется, пролил не-много пунша на платье этой юной леди, – боксер указал на Мейбл Фортун.
Та, нахмурившись, посмотрела на свой подол.
– О, пустяки, мистер Боуэн, – я уверена, что она еще до конца вечера сама сделает куда хуже, – произнесла Мэдди, не обращая внимания на оскорбленный взгляд Мейбл.
Боксер вдруг стал очень серьезным. Он поклонился, все еще нависая над ней – так он был высок.
– Миссис Астор, я хочу выразить вам свои соболезнования. Слышал, что ваш мальчик ушел из жизни. Жаль, не было возможности сказать об этом раньше.
– Да, бедный мальчик. Но он же всего лишь слуга, – выпалила Мейбл. – Не сын же все-таки.
– И тем не менее очень печально, – заметила Хелен Ньюсом.
– Благодарю, – Мэдди не хотелось об этом говорить. Не хотелось больше слышать ни слова из уст Мейбл Фортун.
Она начинала чувствовать себя очень неуютно. Люди пялились на ее живот и, несомненно, вспоминали сплетни из газет: «На каком она месяце? А когда была свадьба-то?..»
– Прискорбно видеть столь прекрасных дам в одиночестве. Леди Дафф-Гордон упоминала, что на борту этого корабля не хватает достойных мужчин, но я ей не поверил, – проговорил боксер, широко улыбаясь.
– Нам не нужны достойные мужчины, – ответила Мэдди. – Я, как вам известно, замужем, а у мисс Ньюсом есть кавалер. Мы всего лишь пока что без сопровождения.
– Тогда нам нужно найти вам сопровождение. Таких очаровательных дам нужно защищать от излишнего внимания.
Боксер протянул руку и схватил проходившего мимо мужчину за рукав. Тот был красив и светловолос, примерно одного возраста с Дэвидом Боуэном, но не так высок. Однако если Боуэн был довольно мил, то этот чем-то отталкивал, заметила Мэдди, когда они встали рядом. Он буквально источал хитрость и изворотливость.
– Позвольте представить моего друга, Лесли Уильямса, – произнес Боуэн. – Полагаю, вы не знакомы.
– Мы знаем мистера Уильямса! – Мейбл собственнически положила на его плечо ладонь. – Он прочел судьбу моей сестры! Он пророк.
Мэдди воззрилась на него с новым интересом. Может, ей все-таки не придется ждать возвращения в Нью-Йорк, чтобы обратиться за помощью.
– Это правда, мистер Уильямс?
Он скромно склонил голову.
– Говорят, у меня талант в этой области.
– Возможно, вы сумеете мне помочь, – настал черед Хелен придвинуться к Лесли Уильямсу поближе. – Я потеряла кое-что очень для меня важное.
Он шагнул к ней навстречу. Он буквально источал интимность и сразу же окутал ею Хелен, словно набросив на нее сеть.
– Разумеется, если я могу быть полезен.
– Это часы, мужские часы. Из серебра. – Она вспыхнула под пристальным взглядом Мейбл.
Уильямс взял Хелен за руку, не спросив на то разрешения.
– Вы брали эти часы в руки не так давно? Они могут хранить частички вашей ауры… Это поможет мне их найти.
– Они лежали с моими украшениями.
– Значит, в непосредственной близости от ваших личных вещей. – Он говорил с завораживающей мягкостью и в то же время поглаживал руку Хелен, словно кошку. Он закрыл глаза. – Я… я что-то чувствую. Присутствие, но очень слабое. Однако я удержу это ощущение, и кто знает?.. Быть может, оно приведет меня к вашим часам.
Хелен сжала его ладонь.
– О, мистер Уильямс, я буду так благодарна, если вы их найдете! И, разумеется, щедро вознагражу.
– Награда не требуется – то есть любое вознаграждение остается сугубо на ваше усмотрение, – он широко ей улыбнулся.
Мэдди понимала: этого человека следует опасаться; и все же потребность в ответах была сильнее любого беспокойства. Сама того не осознавая, Мэдди взяла его за локоть и отвела на несколько шагов от остальных. Не хотела, чтобы остальные услышали то, что она собиралась ему сказать.
– Я слышала о пророчестве, которое вы сделали для Этель Фортун.
Мысль об Этель заставила ее на мгновение вспыхнуть. Она была наслышана о том, сколько денег спустила Этель в Париже, о платьях, которые та купила себе в приданое в доме высокой моды «Уорта». Мэдди не могла позволить ничего подобного, когда выходила замуж за Джека. Все должно было пройти тайно, чтобы друзья его первой жены не отравили ему жизнь сплетнями. Небольшая церемония в загородном доме матери Джона Джейкоба, все второпях. Вот почему они сбежали на полгода за границу – но Мэдди все равно приходилось вести себя осторожнее некуда, чтобы не попасть в газеты…
– Мне нужна ваша помощь в очень серьезном деле, – она сцепила руки.
Блондин побледнел.
– Моя дорогая миссис Астор, вы наверняка не нуждаетесь в моих услугах. Даже не могу представить…
Мало того, что ей пришлось обратиться к нему посреди бала, в присутствии Хелен, и Мейбл, и кто знает скольких других людей – так ему еще и надо поторговаться? И Джек явится в любую секунду – на споры нет времени. Уильямс выводил ее из себя.
– Мне все же нужны ваши услуги, мистер Уильямс. Разве не этим вы занимаетесь? За деньги? Я могу заплатить, разумеется. Деньги – не проблема. – Мэдди всегда носила с собой немного на мелкие расходы. Она полезла в расшитую бисером вечернюю сумочку, вытащила стодолларовую купюру и сунула ее ему в руку. – Вот? Видите? Вы взяли у меня деньги. Я настаиваю на пророчестве.
Уильямс, выбитый из колеи, оглянулся по сторонам, проверяя, не смотрит ли кто на них. Он взял ее за локоть и повел в боковой коридор для персонала, который уходил к кладовой.
– Не хотел вас расстраивать, миссис Астор. Я понятия не имел, что вы так сильно верите в… потустороннее.
Верит ли?..
– Не знаю, так ли это на самом деле… Но я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи.
Он погладил уголки губ.
– Ну, так в чем же обстоит дело?
Как много ему рассказать? Разве не должен он догадаться сам, если он экстрасенс? Мэдди поджала губы, пытаясь придумать, как правильнее задать вопрос.
– Как бы глупо ни звучало, но меня, кажется, прокляли. Я слышала… из надежного источника… кто-то заплатил за то, чтобы на меня наложили проклятие. Понимаю, как это звучит. Я и сама не хотела в это верить… поначалу. И все же с тех пор, как я об этом узнала, со мной начали происходить плохие вещи… ужасные.
Уильямс притих. Он слушал. Наконец-то ее кто-то слушал.
– Мне сказали, что все, кого я люблю, умрут. Это было несколько месяцев назад. – У Мэдди задрожал подбородок. – А теперь Тедди…
– Очень прискорбно, миссис Астор, но… Дети умирают. Они слабы и уязвимы. Там, откуда я родом, умирает почти столько же детей, сколько доживает до двенадцатого дня рождения.
Мэдди знала, что это правда, но знала и то, что Тедди был в добром здравии. Держался молодцом все их долгое путешествие. Да, немного зашмыгал носом, когда они сели на корабль в Саутгемптоне, но это была всего лишь легкая простуда. Дети все время простужаются.
– Обстоятельства его смерти… необъяснимы. Происходит что-то очень плохое… Я чувствую. В любом случае я не могу рисковать. У меня есть еще один ребенок, о котором я должна заботиться, – ее рука легла на живот.
Мужчина помрачнел, весьма помрачнел. Он долго поглаживал подбородок, прежде чем наконец заговорил.
– Я склонен с вами согласиться. С тех пор как я ступил на этот корабль, меня не отпускает дурное предчувствие. Здесь таится какое-то зло. Оно-то и извело вашего мальчика-слугу? Не могу говорить наверняка. Итак, кое-чем я могу помочь… Но дело довольно опасное. Я могу попытаться установить контакт с этим злобным духом. Дабы пойти на такой риск, мне потребуется соответствующее вознаграждение, если вы понимаете.
– Понимаю.
– А теперь серьезный вопрос. – Блондин опустил голову и глянул на Мэдди из-под опущенных век. – Позвольте спросить, разделяет ли ваше отношение супруг? Он тоже верит в потустороннее?
– Нет, не совсем.
– Тогда… Не хочу показаться бестактным, однако должен спросить, дабы не тратить ничье время – ни ваше, ни мое. Насколько вероятно то, что он согласится на дополнительную компенсацию, которая понадобится мне для столь рискованного мероприятия? Я думаю, вряд ли.
– Не беспокойтесь о деньгах. В моем распоряжении более чем достаточно, чтобы заплатить вам, прямо здесь, на корабле. Сколько вы возьмете? Тысячу? Две? Я могу заполучить их в одно мгновение. Мой муж никогда не путешествует, не имея при себе по меньшей мере двадцати пяти тысяч долларов.
После этого он хотя бы задумался.
– Однако он, разумеется, поймет, что вы ими воспользовались… Заметит пропажу.
– Он не узнает! Он их держит в хранилище. Даже не посмотрит на них до прибытия в Нью-Йорк, а потом они отправятся прямиком в сейф у нас дома.
Уильямс опять потер подбородок.
– Скажу вам вот что, миссис Астор… Позвольте мне поразмыслить над вашей непростой ситуацией. Я хочу полностью удостовериться, что сумею помочь, прежде чем мы сделаем следующий шаг. Мне нужно время.
– Но мой ребенок…
– Это недолго, заверяю вас. И я чувствую, что сейчас вы в безопасности. Я не ощущаю ничего зловещего над вами прямо сейчас. – Он взял ее за локоть и повел обратно на бал, как будто ее в такой момент волновали танцы.
– Но, мистер Уильямс…
Мэдди попыталась его остановить, но тщетно. Вокруг нее словно завертелась безумная карусель, калейдоскоп цвета и света. Мерцание и блеск драгоценных камней, отражающийся от шелка и атласа свет, насыщенный черный мужских смокингов. И запахи. Парфюмы и помада, розы в цветочных композициях, креветки и лобстеры в соусе из шампанского, стейки. Нежные звуки скрипок, гул на фоне, похожий на пчелиный улей; низкие мужские голоса, высокий звон женского смеха, пронзающий все это словно нож.
Джек. Она практически врезалась в него, обтянутая зеленым бархатом грудь вдруг возникла перед ней, словно расшитая мхом стена. Боксер резко отпустил локоть Мэдди, словно их застали за чем-то непристойным. А может, все так и было.
Супруг хмурился. Почему он ею недоволен? Из-за чужой ладони на ее руке? Потому что он знал, кто этот человек такой? Ну конечно, он знал; Джек почти каждый день ходил смотреть на него в спортивный зал.
– Пойдем, Мадлен, – холодно произнес Джек, взяв ее под руку.
Торопливо семеня на цыпочках прочь, она попыталась бросить взгляд через плечо.
«Мы еще поговорим, – пыталась выразить она. – Не забудьте».
Марк никогда не забудет, как впервые встретил Кэролайн. Это случилось вскоре после ужасного пожара на фабрике, где работала Лиллиан. Лиллиан не погибла в огне вместе с остальными только потому, что ее отправили обслужить клиентку – Кэролайн.
Кэролайн вызвала его к себе в лондонскую квартиру; ему показалось, что это было слишком похоже на приказ, но он все же подчинился, потому что она в некотором роде спасла жизнь его возлюбленной. А еще он с подозрением относился к женщине, которая так быстро сблизилась с Лиллиан, став ей как сестра. Он хотел сам увидеть, в чем дело.
И понял все с той минуты, как ее встретил. Кэролайн была прямолинейна, но в то же время очаровательна, она сияла, словно солнечный свет, в своем американском стиле. Было заметно, что она столь же искренне обожала Лиллиан, как и он сам.
Вскоре Марк начал ценить Кэролайн так же, как и Лиллиан. Он любил ее, потому что она любила Лиллиан. Две женщины слились в его сознании воедино. Стало почти невозможно подумать об одной, машинально не вспоминая другую. Но через некоторое время все начало меняться – сперва незаметно, затем вдруг все скорее. Лиллиан стала буйной, завистливой, гневливой. Кэролайн стала его утешением, а он – ее. Привязанности неизбежно сменились, и он не мог здесь ничего поделать.
Под конец Марк иногда задавался вопросом, не была ли его ненависть к Лиллиан столь же неистова, как его любовь? Не молилась ли Кэролайн, чтобы Лиллиан исчезла – как молился он сам?
Не произошло ли кое-чего похуже? Не Кэролайн ли заставила ее исчезнуть? Не обманулся ли он, доверившись и влюбившись? Кэролайн всегда казалась ему такой яркой и сильной – ее присутствие развеивало его страхи и сомнения. Но когда ее не было рядом, вопросы возвращались, темные и угрожающие. Настырные и жестокие.
И поэтому, глядя, как она явилась на капитанский бал тем вечером, Марк со странным всепоглощающим облегчением, даже с радостью понял, что от вида Кэролайн у него по-прежнему захватывает дух, что она все так же излечивает его мрачное настроение. Марк вообще не особо понимал, зачем сам пришел на бал – разве что не хотел оставаться в одиночестве после утренней ссоры из-за мисс Хеббли и после тревожного разговора со Стедом о ду́хах и о Лиллиан – что, кстати, было известно этому старику? Марк не в силах был вынести змееподобные мысли, которые извивались внутри.
Полиция сочла смерть Лиллиан самоубийством – несмотря на то что никаких доказательств так и не было.
Женская ревность – сильная вещь. Она способна принимать разные формы. Он видел это своими глазами.
Но сейчас Кэролайн была здесь, входила в вестибюль, и толпа, казалось, расступалась перед ней, словно перед королевой. И даже разум Марка отступил от прежних мрачных размышлений. Она была слишком ослепительна для фальши, слишком тепла для лжи. Это все проделки его собственной вины – он переносил на Кэролайн собственные страхи, неправдивые, невозможные.
Кэролайн надела платье из золотого атласа – в нем она была словно жезл из самого драгоценного металла, королевский скипетр. В темных волосах была заколка с топазами, и всполохи насыщенного оранжевого напоминали пламя. Марку будто напомнили, как ему повезло, что он женился на этой восхитительной, умной женщине, особенно когда незадолго до этого в его жизни все пошло прахом.
Она стала для него своего рода божественным вмешательством.
Она заметила Марка в толпе и направилась к нему. Как она была грациозна! Он взял ее изящную руку, легкую, как бабочка.
– Музыка замечательная. Я бы хотела потанцевать, Марк.
– Конечно.
Он не стал объяснять, что сам собирался предложить это, но лишился при ее появлении дара речи. Он не хотел говорить ничего, что разрушило бы чары, что заставило бы ее вновь разозлиться и похолодеть, как случилось сегодня утром.
Она превосходно танцевала. Уверенно. Отзывчиво. Гораздо грациознее, чем Лиллиан, которая скакала слишком восторженно и всегда стремилась вести сама, а не следовать.
Прикосновение ладони к атласу платья на ее спине казалось таким интимным, даже более интимным, чем к коже. До головокружения – если не от счастья, то чего-то к нему очень близкого. От облегчения, удивления и, самое главное, благодарности.
Несмотря ни на что.
И следом другая мысль, что вечно следовала тенью за этой – что он потеряет и Кэролайн тоже.
Но нет: она ведь сейчас в его объятиях, верно? Все остальное померкло. Гнев их недавней ссоры, подозрения, беспокойство об Ундине. Все это растаяло. Марк легко провел Кэролайн сквозь толпу танцующих. Они оба были такими легкими. Все равно что листок на ветру. Как будто они могли летать – но только вдвоем. С губ Марка сорвался смех, и Кэролайн рассмеялась в ответ. Как прекрасно они подходили друг другу, ее тело к его телу.
Они были созданы друг для друга. Если б только остальной мир исчез.
Переезд в Америку был хорошей идеей – идеей Кэролайн, конечно же. В Америке Марку ничто не будет напоминать о Лиллиан. Не будет ни родственников, ни друзей, задающих неловкие вопросы. Его прошлое исчезнет, неважное для тех, кто знает его лишь как мужа Кэролайн. Он станет человеком без прежней жизни, который существует лишь в отношениях с ней. Это унизительно, но необходимо. Его промах с азартными играми скоро позабудется. Как бы ему ни хотелось прощаться с Англией, так будет лучше.
Лучше и для Ундины. У них начнется новая жизнь, у всех троих, вместе.
– Как хорошо, – мечтательно произнесла Кэролайн. – Нам надо чаще ходить на танцы.
– Обязательно будем. У нас впереди целая новая жизнь, полная всяких новшеств.
Кэролайн склонила голову в другую сторону, следуя за ним, предугадывая следующий шаг.
– Прости, что я так долго. С мисс Флэтли ужасно трудно. Говорю тебе, давным-давно пора ее уволить.
Марк издал неопределенный звук, но в глубине его сознания что-то таки шевельнулось. Уволить… Было кое-что, о чем он забыл… Что-то важное. Он слишком отвлекся на другие вещи…
Он вспомнил в ту же долю секунды, как Кэролайн это сказала.
– Ты поговорил с мисс Хеббли? Удалось сказать ей, что мы больше не нуждаемся в ее услугах?
Сердце ухнуло в пятки. Марк оступился, едва не повалив их обоих на пол.
Кэролайн остановилась; к счастью, они оказались на краю площадки и не мешали другим танцующим. Как будто мир продолжал двигаться дальше, оставляя их позади. От этого кружилась голова.
– Не поговорил, так? – тихо спросила Кэролайн.
Ложь лишь ухудшит ситуацию – это Марк знал наверняка.
– Боюсь, что так. Я ее не видел, и у меня вылетело из головы…
– Как ты мог? Она может в любой момент зайти к ребенку, даже сейчас, пока нас нет. Я не хочу даже думать о том, что она способна сотворить в наше отсутствие.
– Ой, да тут не о чем беспокоиться.
Марк хотел дать ей понять, как глупо она себя ведет, но осознал, что ничего хуже он и сказать не мог, лишь когда слова сорвались с губ.
Теплое золотое сияние исчезло – если вообще существовало.
Кэролайн застыла.
– Это ведь наш ребенок! Я думала, мы договорились, что с мисс Хеббли что-то не так и что мы не хотим, чтобы она занималась Ундиной.
– Не думаю, что я соглашался, будто с ней что-то не так…
Кэролайн отстранилась; его ладони и щека, что была прижата к ее щеке, вдруг ощутили холод и пустоту.
– Марк, как ты мог? Ты же согласился! Ты будто предал меня!
Слова кинжалом пронзили его. Марк стоял, потрясенный, – а она бросилась прочь, проталкиваясь сквозь толпу.
И столкнулась с Гуггенхаймом. Марку оставалось только смотреть на нее сквозь море людей. На свою недоступную жену. Она яростно замотала головой, о чем-то говоря. Ладонь Гуггенхайма легла ей на плечо. Вот, вот! Было в этом жесте нечто собственническое. Как будто они уже были знакомы. Знала ли Кэролайн Гуггенхайма до свадьбы?
Будь он проклят, если за ней побежит. Марк повернулся, высматривая бар. Там толпились мужчины, для которых пунш из шампанского, что официанты разносили на подносах по всему залу, был не крепче лимонада. Он решил к ним присоединиться. Выбрал место, где чуточку посвободнее, и стал ждать своей очереди. Среди толпы мрачных, несчастных лиц не было ни одного знакомого. Некоторых Марк встречал за карточным столом, но так и не представился. Никто не стремился завести светский разговор с соседом; некоторые даже поглядывали на часы. Хотел ли хоть один присутствовать здесь сегодня?
На его плечо легла рука – твердая, уверенная. Развернувшись, Марк оказался лицом к лицу с улыбчивым блондином, которого видел рядом с Даем Боуэном.
– Мы знакомы?
Блондин хмыкнул.
– Лесли Уильямс. Пойдемте со мной, мистер Флетчер. Поверьте, это в ваших же интересах.
Это казалось не очень хорошей мыслью, но он подчинился: выпитое шампанское забурлило внутри любопытством. И страхом. Чего хочет этот человек?
Уильямс повел его прочь от толпы по боковому коридору, который, судя по всему, использовали только официанты. Он нашел пустую кладовку, и они вошли внутрь.
– В чем дело? – спросил Марк, враждебно поневоле; ему не нравилось стоять в темной кладовой с этим человеком, чувствовать запах его перегара и помады для волос.
– Дэвид Боуэн мне приятель, и он рассказал о тебе все. Все. Придется со мной поладить, если, конечно, не хочешь, чтобы женушка узнала, как ты расплачиваешься за свое любимое дельце. – Уильямс сделал паузу, чтобы потрясенный Марк все осознал. – У меня есть предложение.
Марк хотел было заспорить.
– Ну что за мрачный вид? Все не так плохо. Сделаешь для меня кое-что – и все, соскочил с крючка.
Звучало довольно хорошо, не мог не признать Марк. А этим вечером он таки нуждался в чем-то хорошем. На какой-то безумный миг Марк даже решил, что он вовсе не жуткий неудачник, а ужасный счастливчик: всегда оступался и падал, но всегда случалось чудо, которое поднимало его обратно.
Уильямс принял его молчание за согласие.
– Мне нужно, чтобы ты достал кое-что из грузового отсека. Вот и все. И получишь половину. Половину тебе, половину мне.
Уильямс хотел, чтобы он что-то украл. Все-таки не счастливчик. Дело худо и только что стало еще хуже.
– Я не вор.
– Позволю себе не согласиться.
Было время, когда Марк подрался бы с тем, кто такое о нем говорил, но сейчас эти слова уже не были грязной ложью.
Уильямс был мрачен.
– Либо окажешь мне такую услугу, либо твоя женушка все узнает. Поверь, дело – раз плюнуть. И у тебя на руках куча денег, купишь жене новых цацек.
Легких денег не бывает. Разве мало он представлял в суде преступников, чтобы этого не знать?
– Что там?
– У меня есть достоверные сведения, что Астор хранит в трюме ящик с деньгами.
– Это смешно. Почему не в корабельном сейфе, с остальными ценностями?
Уильямс пожал плечами.
– Кто их знает, этих богатеев? У него вполне может оказаться еще одна заначка и в сейфе. Все, что известно мне: он держит на руках крупную сумму. Найдешь ящик. Только не повреди его, пусть выглядит так, будто ничего не случилось, чтобы не дать им повод заглянуть внутрь.
Марк озадаченно взглянул на него.
– И все?
– Багаж Асторов находится в грузовом отсеке на палубе G, рядом с кортом для сквоша. Понадобится вот это, – Уиль-ямс дал ему медный ключ.
Марк поднял его к глазам, пытаясь поймать свет. Простой медный ключ, какими пользовался персонал корабля.
– Где ты его взял?
– Не важно. Просто верни его сегодня же.
– Ты хочешь, чтобы я сделал все прямо сейчас?!
– Лучшего времени не будет. Сегодня из-за этого дурацкого бала весь день таскали багаж туда-сюда: куча дам захотели нацепить платья, которые берегли для Америки. Столько народу ходило туда-сюда, за всеми не уследить. А теперь все развлекаются здесь. На кортах и в банях пусто. Там никого.
Боксер явно все предусмотрел.
Марк повертел ключ в пальцах. Увесистый. Надежный.
– О какой сумме речь?
Марк попытался выбросить все остальное из головы. Кэролайн, ссору, увольнение мисс Хеббли. Первым делом необходимо вернуться в каюту за пустым чемоданом. Марк шагал с уже привычным отстраненным видом, какой напускал на себя утром, если ночью проигрался в пух и прах. Когда ковыляешь домой, пока разум силится сосредоточиться, а тело – протрезветь. Когда маскируешь запах алкоголя жгучим тоником для лица и свежим костюмом, когда проживаешь рабочий день, думая лишь о картах в руках и о том, что этой ночью все сложится иначе. Обычное для Марка дело: позволить телу выполнять привычные действия, пока разум следует за приятными пьяными фантазиями, надеждами на будущее или воспоминаниями о счастливом прошлом.
В каюте со спящей Ундиной обнаружилась мисс Флэтли, но ее легко сбила со следа маленькая невинная ложь. Затем Марк спустился прямо на палубу G по черной лестнице. Уиль-ямс оказался прав: внизу было тихо, как в могиле, и его шаги разносились эхом по пустым коридорам.
Вдали от толпы ему стало спокойно. Безмятежно.
Марк гадал, не столкнется ли в хранилище с кем-нибудь из стюардов, пытающихся навести порядок после царившего днем хаоса. Если выйдет именно так, он решил, что сделает вид, будто спустился забрать кое-что из своего багажа, и уйдет. Однако ему повезло: в хранилище было пусто, как в склепе. И, вполне предсказуемо, там царил беспорядок. Сундуки и ящики размером с повозки для пони высились грудами в проходах. Чемоданы были как попало свалены на полках. Из углов доносился крысиный писк, и Марк старался не думать о том, как грызуны шныряют в стенах или пробираются в чемоданы, готовые броситься на него оттуда.
Он протискивался туда-сюда по узким, извилистым проходам, пытаясь понять, как там все организовано. По каютам, как оказалось. Тогда логично, что багаж Асторов должен быть где-то рядом с его собственным. Марк все пробирался по этой пещере и лишь спустя тридцать минут обнаружил вещи Дафф-Гордонов, которых бы хватило на целый обоз. Значит, Асторы явно недалеко.
И действительно. Марк обнаружил их – гору ящиков и чемоданов, занимающих целых три отделения. Он еще никогда не видел чемоданов лучше: из темно-красной кожи, отделанные кантом и украшенные монограммой JJA. У Мадлен они были шагреневые, выкрашенные в нежный грушевый оттенок, разных странных размеров, наверное для шляпок, нижних юбок и прочих женских аксессуаров. Сундуки и у мужа, и у жены были одинаковые. Любопытно, что многие стояли незапертыми. Возможно, слуги Асторов полагали, что за закрытыми дверями хранилища они в безопасности.
Все было как-то слишком просто. Люди этой породы все одинаковы. Похожи на его жену – открытые, уязвимые; они словно верили, что раз уж мир рухнул к их ногам, раз жизнь дается им легко, у остальных все наверняка точно так же. Легко. Свободно. Окна нараспашку, двери не заперты.
Марк помедлил, протянув руку к латунной застежке
Он же адвокат. Ему ли не знать.
Марк принялся за дело, изо всех сил стараясь сосредоточиться и запомнить, в каком порядке чемоданы лежали в отделениях, чтобы вернуть их на место, не вызывая подозрений. Многие оказались заполнены одеждой – так много одежды, особенно Джека, – и столько же чемоданов содержали безделушки, которые Асторы накупили во время путешествий. Впрочем, вскоре Марк сообразил, что это, вероятно, вовсе не безделушки, а дорогие произведения искусства и антиквариат. Он порылся в свертках и наконец убедился, что денег там нет. Запертые ящики Марк тряс как рождественские подарки, чтобы примерно представить их содержимое. Он решил, что если таки наткнется на тот, где могут лежать деньги, то сможет взломать замок или взрезать кожу.
Наконец он обнаружил искомое на дне короба, под какой-то старинной посудой, завернутой в толстый пергамент. Простой деревянный сундучок. Под крышкой оказался неглубокий лоток с бумагами (вероятно, важными, но отвергнутыми без долгих рассуждений), а под ним – они: восьмидюймовые стопки американских купюр. Всех номиналов.
Наполняя свой пустой чемодан, Марк попытался оценить улов. Двадцать тысяч долларов? Больше, однозначно. С губ чуть не сорвался эйфорический смех. Марк еще никогда такого не чувствовал, он буквально порхал от счастья. Он как будто стал бессмертен. Неуязвим. И больше никогда не погрузится в несчастье снова. Он не заработал эти деньги и не выиграл, и прибрать их к рукам казалось странным, словно эти деньги – ненастоящие.
Но настоящие или воображаемые, они все равно заставляли его бредить. Марку хотелось хохотать до слез, и мысль об этом привела его в ужас. Ему не хотелось знать, что ждало в конце этого длинного туннеля.
Марк был уже на полпути обратно, то ли счастливый, то ли перепуганный до смерти. Его разум все отплясывал пьяную джигу, как вдруг Марк осознал, где находится и что делает. В считаные минуты он вернется в свою каюту и спрячет этот чемодан от жены. Его вдруг осенило, что необязательно ведь говорить Уильямсу правду. Можно извлечь половину добычи, а с ним разделить остаток. Или отдать боксеру жалкую тысячу, сказать, что больше не нашел – откуда Уильямсу знать иное? От ощущения, что он контролирует ситуацию, – в кои-то веки, – кружилась голова.
Так размышляют профессиональные воры.
Так и привыкнуть можно.
Значит, нужно думать как профи. Такой не стал бы хранить улики при себе, в собственной комнате, где их может обнаружить любой, особенно Кэролайн. Нельзя и носить при себе, пока он разыскивает боксера; что, если при нем обнаружат целый чемодан улик? Нет, придется спрятать, как люди прячут сокровища в стенах и зарывают в лесу: в месте, о котором будет знать лишь он, где добыча останется целой и невредимой, где, даже если ее и найдут, он окажется как бы и ни при чем.
Корабль был огромен, тайников тут явно хватало, однако Марк, к сожалению, не знал, где они. Он просто не осмотрел корабль. А что, если чемодан обнаружит, скажем, ребенок из третьего класса, решивший спрятаться от родителей? Кошмар, представить только, какой переполох поднимется. Нет, нужно придумать что-нибудь понадежнее. Где-нибудь неподалеку от каюты, чтобы он мог забрать чемодан быстро и не вызывая подозрений.
Мысли вернулись к пожару в курительной. Там была странная небольшая ниша – наверняка из-за своеобразного устройства корабля; и в комнате никого не было. Господи, да даже огня никто не заметил! И сейчас там, возможно, тоже пусто.
Марк чуть ли не трусцой пробежал по коридору – так быстро, насколько осмеливался, чтобы не привлекать к себе внимания. Однако, шагнув в курительную через боковой вход, он с удивлением увидел в кресле Энни Хеббли.
Странно. Марк никогда не видел, чтобы персонал сидел, – ни разу. Может, это даже значилось в правилах, подумалось ему вдруг. Пассажиры не должны видеть, как экипаж отдыхает.
Энни сидела как-то странно: она будто бодрствовала, но на самом деле спала. Бедняжка. Наверняка совсем сбилась с ног, помогая свои подопечным подготовиться к балу. Марк подслушал, как стюард говорил об этом мисс Флэтли. «Сколько ходил по морю, хуже дня не было», – сказал он, и они придвинулись поближе, чтобы никто из пассажиров их не услышал. Наверное, жаловаться другим слугам было в порядке вещей.
Марк собирался оставить Энни в покое и заняться чемоданом, как она вдруг шевельнулась. Ее веки затрепетали.
– Марк, это ты?
По его спине будто ледяным пальцем провели. Мисс Хеббли никогда не называла его по имени. Все в ней стало другим – тон, манера держаться. Гораздо непринужденнее, словно она говорила с равным. С близким другом.
И в то же время что-то явно было не так. Слова звучали невнятно, неотчетливо. Она поднялась, но неуверенно, будто слишком много выпила. Неужели пьяна? В любом случае она может увидеть чемодан. А если позже возникнут вопросы – то и засвидетельствовать, что видела с ним Марка. В груди поднялась паника, затапливая руки, ноги. Бежать. Бежать! Бросить все, пусть с этой заварушкой разбирается кто-нибудь другой.
Нет, нужно держать себя в руках.
Марк незаметно опустил чемодан на пол и шагнул вперед.
– Мисс Хеббли, с вами все в порядке? Нужна помощь?
Он направился к ней, протянув руки, как вдруг она рухнула вперед, потеряв сознание. Марку оставалось только подхватить ее. Прижимая мисс Хеббли к себе, пытаясь усадить ее обратно в кресло, Марк невольно уловил запах ее волос – они пахли точно как волосы Лиллиан. Масло, которое она смешивала, чтобы разглаживать спутанные пряди, дарившее аромат лаванды и апельсинов. Марк еще никогда не слышал этого запаха от другой женщины и определенно не помнил его у мисс Хеббли.
То, как она лежала в его объятиях. Тот же вес. То же тепло. Нежная податливость тела. Мягкость кожи. Лиллиан.
Энни была совсем другой. Но в этот миг она казалась так похожа на Лиллиан, что, закрой он глаза, поклялся бы, что это именно она.
И Марк закрыл глаза – чтобы его слезы не упали на лицо стюардессы. Это все галлюцинации, наверняка они. Проклятый корабль, проклятое путешествие. Напряжение из-за ограбления. Ссора с Кэролайн. Все это сводило его с ума. Лиллиан больше нет – и никакие мечты не могли ее вернуть.
Однако в этот миг, лишь в этот единственный миг, когда они были вдвоем и вокруг ни души, он ее вернул.
Дай Боуэн неуклюже двинулся по боковому коридору, остро чувствуя себя на виду. Звуки из импровизированного бального зала стихали позади. Дай находился на три палубы выше той, где ему следовало находиться: шумной, душной каверны для пассажиров третьего класса. Здесь, среди кают первого класса, царили тишина и безмятежность. Внизу стены были выкрашены белым, а полы представляли собой едва покрытые лаком доски, щедро заляпанные едой и пролитым пивом уже в первые дни рейса. Стены здесь щеголяли полированным красным деревом, а полы были устланы коврами. Так щедро, так богато – легко было представить, как все это рухнет на пассажиров, как их, беспомощных, пригвоздит к полу лавина роскоши и холодные, неумолимые волны утащат их на дно, если океан решит отомстить этим зажиточным чертям.
Каждый нерв вопил, что Даю нельзя здесь находиться.
Когда они с Лесом появились тут с Вайолет, это было приключение – легкомысленное, даже захватывающее. Разумеется, тогда он тоже нервничал. Но по-другому. Теперь он знал, каким безрассудным и неуправляемым стал Лесли.
Теперь он знал, что нужно его остановить.
Проблема заключалась в том, что Лес от него улизнул. Почему он и заволновался.
Единственное, что Дай предположил, – это что Лесли отправился на поиски новой цели. Он наверняка был за одной из этих дверей, но те хранили молчание. Дай не мог постучать в надежде, что Лес ответит. И как его искать? Ждать нельзя: нужно поговорить. Беспокойство разъедало Дая словно кислота. Такими темпами ему не протянуть до конца рейса; он попросту перелезет через перила и бросится в океан.
Дай начал напевать колыбельную, которую мама пела ему.
Лесли услышит и поймет, что это Дай.
Но вместо того, чтобы найти Леса за какой-нибудь дверью, Дай с удивлением увидел, как тот минуту спустя вышел из-за угла, держа руки в карманах и насвистывая.
– Ты чего это тут прогуливаешься? – насторожился Дай.
Лесли выглядел таким же удивленным.
– Жду кое-кого, вообще-то. А ты почему здесь?
– Тебя искал. Чтобы еще раз попытаться отговорить от этой твоей безумной затеи. – Дай сжал его плечи. – Ты должен прекратить. Прямо сейчас. Пока тебя не раскрыли и не арестовали.
Лес поднес к губам палец – тш-ш! – и, вырвавшись из хватки, потянул Дая за рукав. Втолкнул в темный тамбур у лестницы, где они могли уединиться.
– С ума сошел? Это самая прибыльная из всех моих афер, и такого шанса уже не будет. Осталось всего несколько дней, Дай. Потом мы соскочим с этого корабля, и наши пути больше никогда не пересекутся с этими людьми. Где твое мужество?
– Что на тебя нашло, Лес? Нам не нужны деньги. До Нью-Йорка нам хватит…
Смех Лесли был мрачен.
– Хватит денег? Ты обманываешься, Дай. Оглянись. Мы живем в первом классе с этими богатеями? Нет, мы теснимся вчетвером внизу. Эти люди смотрят на нас свысока, Дай, хотя не имеют на это права. Разве мы не так же хороши? Хороши, конечно. Но ты никогда их в этом не убедишь.
– Ты их разводишь. Мы не так хороши.
– Не дури. Тебе не кажется, что они сами всех развели, чтобы получить свое положение?
– Эти люди не сделали тебе ничего плохого. Они не заслуживают того, что ты с ними творишь.
– О, всего они заслуживают. Нам они, может, и не сделали ничего плохого, но делают таким, как мы.
– Что, если тебя поймают? Бросят в тюрьму в чужой стране, где мы понятия не имеем, что с тобой будет. Ты стал слишком безрассудным. Я так больше не могу. Мне нужны ответы, и я их заслуживаю. Разве я не отказался для тебя от всего? Не оставил семью, карьеру? Я всем был готов рискнуть ради тебя…
– Не говори так, – перебил Лесли. – Тебе не обязательно так говорить.
В горле Дая встал болезненный ком.
– Это потому, что ты не чувствуешь того же?
– Не будь идиотом. Я здесь, с тобой.
По телу пробежал холодок, словно его лихорадило и вот-вот могло стошнить.
– Разве? Здесь, со мной? Сейчас ты здесь, а потом снова исчезаешь. Может случиться что угодно. Ты мог бы бросить меня ради той стюардессы или ради первой же богатой старухи, которая стрельнет в тебя глазами…
У Лесли вырвался стон. Он развернулся на каблуках, чтобы оказаться лицом к лицу.
– Ты ведешь себя глупо, Дай. Мы ведь вместе, не так ли? Сейчас я с тобой. Почему тебе важно остальное?
Потому что оно было важно. Всегда было. Даю хотелось поверить Лесу, но…
– С тобой все – афера. Ты говоришь одно, а делаешь другое. Ты сказал мне сегодня, что задумал сделать… А сам вдруг разгуливаешь по первому классу и песенку насвистываешь! В чем дело, а? Кого ты дуришь, Лес? Я что, просто очередная твоя цель?
Лесли хотелось разозлиться, заорать ему в лицо – Дай знал его достаточно хорошо и видел, как дрогнули мышцы под новым модным костюмом, – но каким-то образом сдержал гнев.
– Я нашел аферу получше. Больше. И она в действии прямо сейчас. Вот что я здесь делаю, Дэвид Боуэн. Ты должен научиться мне доверять. Ты говоришь, что я тебе небезразличен, но как, если ты даже мне не доверяешь?
– Ты действительно думаешь, что мне стоит тебе доверять, Лес? – спросил Дай дрогнувшим голосом. Правильный вопрос, на который он не знал ответа.
– Я не могу сказать, что тебе стоит делать, Дай. Наверное, тебе стоит убежать от меня далеко-далеко. Я могу ответить только то, чего я хочу.
Дай затаил дыхание.
– И чего же ты хочешь? – голос прозвучал отрывистым шепотом; ладони Леса легли на его руки.
Лес мягко его толкнул к стене. Его губы оказались у уха Дая.
– Тебя.
Слово дрожью скользнуло вдоль его челюсти, легкое, словно перышко. Губы Леса нашли местечко у самого края челюсти, куда он однажды получил удар такой силы, что три недели не мог есть ничего, кроме бульона. И затем его губы нашли путь к губам Дая.
Голод был почти невыносим. Их тела дрожали от этого голода. В накале страсти они дергали за эти дурацкие галстуки-удавки, за пуговицы. Дай развернул Леса так, что теперь тот прижался к стене. Дай, в конце концов, был сильнее. Всегда был, пусть и не всегда это показывал.
Точно так же, как Лес не всегда показывал то, что показывал сейчас, – обнаженную душу. Их безумную связь; то, как в эти интимные моменты он, казалось, боготворил Дая, боготворил его тело, жаждал его, сливался с ним воедино. То, как у него на глазах выступали слезы. Дай знал, что никто никогда не видел Леса таким. Никто, кроме него. Это был настоящий Лесли Уильямс, и он принадлежал ему, Даю, – по крайней мере, в эти торопливые, жаркие минуты на лестничной клетке. «Он мой», – думал Дай, дергая Лесли за руки, за одежду, цепляя его язык зубами.
Сердце знало, чего хочет. С ним не поспоришь.
Когда все было кончено, Дай прислонился к стене, тяжело дыша, пока Лес приводил одежду в порядок, возвращая себе презентабельный вид. Дай заправил полы рубашки; дыхание никак не хотело выравниваться, все тело горело. Натягивая пиджак, он вдруг услышал цоканье женских туфель по металлическим ступенькам и поднял глаза – как раз вовремя, чтобы понять, что их поймали на горячем.
Люси Дафф-Гордон ушла с бала рано. Мероприятие вышло довольно приятным, но чего можно было ожидать на корабле, даже столь превосходном, как «Титаник»? Помещение прекрасно обставили, это да, но официального бального зала здесь не было. Слишком много ковров для танцев. Потолки, пусть и высокие для корабля, оказались слишком низкими, чтобы создать правильную акустику, и оркестр был неполный. Фуршет неплох: чудесные канапе, шампанское сносное, хоть и в пунше. Леди Дафф-Гордон не придиралась нарочно, просто так получалось само собой: деловая женщина всегда искала способы улучшить ситуацию. Она, разумеется, никогда не сказала бы ни слова Джею Брюсу Исмею, председателю «Уайт Стар Лайн», который следил за приготовлениями к вечеру, но итог больше напоминал танцы у деревенского викария, чем настоящий бал.
Космо, впрочем, замечательно проводил время, и поэтому она даже не стала пытаться его увести. Не каждый день ему удавалось почесать языками с такими, как Джон Джейкоб Астор и Бенджамин Гуггенхайм. Общество этих глупых американцев выводило ее из себя. Даже Астор – странная птица. Всегда одетый так причудливо, так эффектно. И женившийся на девушке практически того же возраста, что и его собственные дети. Это был человек без стыда. Люси задевало за живое, что ее супруг так обожал Астора, но, с другой стороны, ее супруг делал множество вещей, в которых она не видела смысла.
Каждому свое. Таково было их негласное соглашение.
Люси медленно поднималась по ступенькам, предпочтя черную лестницу парадной. На последней она всегда чувствовала какую-то спешку, боялась, что зацепится каблуком за ковровую дорожку и упадет. А на черных лестницах можно было не торопиться. Никто не видел.
Ей не терпелось добраться до каюты, снять туфли и вытянуть усталые ноги. Теперь она узнала, что происходит – после того как наткнулась на лестничной клетке на двух боксеров, – а она всегда была рада знать то, чего не знают остальные. Никаких краж не было. Боксер-здоровяк, весь красный как рак, во всем ей признался. Он был до смешного беспомощен для столь сильного мужчины, едва выдавливал слова. Они проворачивали аферу, объяснил он, но никакого воровства – просто несколько предсказаний. Они не желали никому зла, только пытались заработать немного деньжат, чтобы начать в Нью-Йорке новую жизнь.
Было обидно узнать, что он все-таки не такой герой, как она нахваливала его остальным. Ей хотелось бы разоблачить обман перед своими товарищами по путешествию. Швырнуть правду прямо в лицо. Они так тряслись над своими ценностями, хотя никто даже не мог доказать, что их действительно обокрали. Особенно надрывался Гуггенхайм, но ее супруг подозревал, что Гуггенхайм попросту боится того, что «воры» могли обнаружить в его каюте. И теперь этот боксер подтвердил, что они не брали ничего, кроме тайн.
Лишь очень глупый человек настолько неосторожен, чтобы хранить свои секреты там, где их можно легко найти, например в чемодане, шляпной коробке или среди шелкового исподнего. Камердинер или горничная способны шантажировать не хуже вора. Люси об этом знала, ибо сама большую часть взрослой жизни следила за тем, чтобы ее тайны оставались надежно спрятаны.
Когда боксер спрашивал, не выдаст ли она их, в его глазах стоял самый настоящий страх. Она не могла выдать пару мальчишек, таивших тот же секрет, что и она. В этом он не признался, но Люси прочла по его лицу. Видела, как его взгляд смягчался всякий раз, когда он смотрел в сторону второго боксера.
«Вы ведете опасную игру», – сказала Люси ему перед уходом, хотя так и не решилась уточнить, которую игру имела в виду.
Люси чувствовала, как ему было непросто, словно его боль выплеснулась на нее, когда она прошла мимо него. Потому что она сама через это прошла. Она до сих пор помнила первую женщину, разбившую ей сердце. До сих пор помнила, как они второпях целовались, тайну каждого прикосновения, каждой мысли.
Это было невообразимо жестоко – или могло быть. Приходилось учиться ориентироваться. Плыть через рифы. Использовать мужчин – мужей, владельцев бизнеса, истинных властителей общества – в своих интересах, подняться достаточно высоко, чтобы они уже не могли причинить вреда. И как только заберешься на нужную высоту – окажешься в безопасности. И тогда уже можно спокойно охранять свои тайны.
Однако теперь ей приходилось оберегать и другие секреты, в тени которых ее прошлые душевные страдания казались детскими, даже милыми. Безвредными. Нет – то, что ей приходилось скрывать теперь, было черным, как беззвездная городская ночь, и дышало в затылок пеплом.
Добравшись до каюты, решила Люси, первым делом нужно просмотреть пачку писем, ожидающих ее, – от адвоката, который помогал ей подобрать новую фабрику. Он должен был встретиться с Люси в отеле на следующий день после ее прибытия в Нью-Йорк и начать показ недвижимости.
Люси предпочла воспринимать пожар, уничтоживший ее бизнес в Лондоне, как знамение. Вместо того чтобы позволить трагедии погубить ее – а Люси потеряла не только материалы и товар, но и всех швей и закройщиц, попавших в ловушку внутри, – она решила увидеть в ней новую возможность. Так судьба велела ей обратить взор на Америку. Это ведь определенно больший рынок, нежели Англия. Поговаривали, что талантливых швей там имелось в избытке: в страну хлынули иммигранты не только из Ирландии и Англии, но также из Италии и Польши. И с каждой неделей их становилось все больше. Рабочая сила, которая заменит всех тех, кого Люси потеряла.
К тому же так вся скандальная пресса останется позади. Пусть разбираются адвокаты и страховщики. В Нью-Йорке «Люсиль Лтд.» будет носить налет некоего щегольства, а не пятно позора.
Не то чтобы в Лондоне Люси обвиняли в пожаре. На дознании даже не намекали на это. Здание было старым, но не ветхим. В случае пожара не должно было возникнуть проблем. Не работный дом, господи упаси.
На фабрике занимались шитьем. Леди Дафф-Гордон если и занималась делами, то отправлялась в салон на Гановер-сквер, где встречалась с клиентками, своими богатыми и титулованными подругами, и болтала с ними в окружении манекенщиц, представляющих текущую коллекцию. Она не могла припомнить, заглядывала ли на фабрику хоть раз, хотя когда-то же наверняка побывала там.
Вот почему происшествие не давало ей покоя. Вина. Неужели это все ее небрежность? Ей следовало бывать там почаще. И тогда – кто знает… Может, она бы заметила что-то. Не то чтобы она винила управляющего фабрикой: тот ни за что не предложил бы хозяйке потратить немалые деньги, чтобы привести в порядок фабрику или склад. Уделяй она сама больше внимания, все могло быть иначе.
И тогда бы все эти милые девочки не погибли.
В течение нескольких дней со страниц газет не сходили сообщения о поминальных службах, за которыми следовали гневные письма о безобразном обращении с рабочими-бедняками. Уличные ораторы-анархисты выступали против высших классов и эксплуатации масс. Люди на улицах носили черные повязки в знак солидарности с семьями.
Люси отогнала эти мысли прочь.
Одна девушка выжила – единственная из всех. Лиллиан Ноттинг. Она бы тоже погибла в тот день, если бы леди Дафф-Гордон не послала ее доставить платье клиентке. Ей хотелось, чтобы финальную примерку у клиенток делали красивые девушки. Это производило правильное впечатление, и для такого задания она отбирала самых привлекательных. Леди Дафф-Гордон обратила внимание на Лиллиан Ноттинг, когда ту прислали с фабрики с образцом платья для особенно требовательной заказчицы. Девушка прибежала, прижимая к груди коробку, вся запыхавшаяся, с выбившимися из-под шляпки черными прядями, с пятнами яркого румянца на щеках, и леди сразу поняла, что на фабрике такой цветок лишь пропадает зря, как бы умело она ни шила. Леди Дафф-Гордон помнила и легкий укол влечения к этой хорошенькой девушке. Может, пригласить ее как-нибудь к себе домой на чашечку чая, расспросить о стремлениях и надеждах. Леди Дафф-Гордон иногда поступала так, чтобы сделать безобидное предложение.
Каждому свое.
Леди Дафф-Гордон с содроганием вспомнила, что в тот день Лиллиан Ноттинг доставляла платье Кэролайн Флетчер, той самой Кэролайн Флетчер, что плыла на этом же корабле. Она простила себе оговорку: тогда это была Кэролайн Синклер, молодая вдова, еще не вышедшая замуж второй раз. И платье: голубой шелк особого гиацинтового оттенка, на котором настояла Кэролайн. Почему она не вспомнила Кэролайн раньше? Сама миссис Флетчер ничего не говорила: может, не знала, что леди Дафф-Гордон – это Люси из «Люсиль Лтд.»? Ее пробрала дрожь, словно повеяло могильным холодом. Вряд ли это хорошее, благоприятное совпадение. Стед, старый дурак, в одном был все же прав: духи мертвых существовали и они были повсюду, витали, словно невидимый дым.
Сквозняк скользнул по плечам сквозь шелк платья. От этих мыслей Люси стало холодно. Как только за ней закроется дверь каюты, она закажет ромашковый чай, чтобы согреться и успокоиться.
Корабль вдруг накренился под ногами, и Люси чуть не упала. Она привыкла к неуклюжей качке корабля за первый же день и уже почти ее не замечала – лишь когда океан становился неспокоен, как сегодня.
Леди Дафф-Гордон с удивлением заметила силуэт в конце коридора, в дверном иллюминаторе, за которым открывалась прогулочная палуба. Как будто там, снаружи, стояла женщина. В такой поздний час, однако, это было невозможно. Температура неуклонно падала весь день, и холод пробирал до костей.
Леди прошла мимо своей каюты. Может, дверь заклинило, и бедняжка не могла вернуться внутрь… Может, она запаниковала и не подумала поискать другой вход. А там она замерзнет в мгновение ока. Мысль о смерти еще одной женщины, особенно когда Люси могла что-то сделать, была для леди Дафф-Гордон невыносима. Она перешла на трусцу, приподняв подол, чтобы не споткнуться.
Добравшись до двери, Люси потянулась к ручке – и замерла.
Было темно, и тусклого света коридорных ламп не хватало, но теперь, приблизившись, она увидела эту женщину и поняла, что та вряд ли принадлежала к первому классу. Женщина была изуродована. Жуткое зрелище. Она как будто изодрала собственное лицо. Порез, кошмарная рана, оставленная ножом или лезвием, проходила по диагонали от брови, пересекала переносицу и уходила на щеку. С нарастающим ужасом леди Дафф-Гордон поняла, что та похожа на беглянку из сумасшедшего дома. Остриженная голова, неровно торчащие пряди. Пылающие, словно горящие угли, глаза.
И что самое тревожное – женщина казалась Люси смутно знакомой.
Она отдернула руку. Нельзя позволить безумице – если та была таковой – свободно разгуливать по первому классу. Может, бедняжка забрела на верхнюю палубу из третьего? Какое еще объяснение тут можно найти? Однако нельзя же подпускать ее к каютам первого класса.
И все же… безумная или нет, женщина замерзнет, если леди Дафф-Гордон ее не впустит.
Люси хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь еще, кого она могла бы попросить о помощи, однако она была одна.
Нет… нельзя позволить женщине умереть. Совесть пульсировала внутри словно открытая рана.
Поколебавшись еще мгновение, леди Дафф-Гордон толкнула дверь (ее, как выяснилось, нисколько не заклинило) и шагнула на палубу.
Но куда же пропала женщина? Ее нигде не было. Леди Дафф-Гордон посмотрела налево, потом направо, хоть в темноте было плохо видно. Дыхание вырвалось призрачно-белым шлейфом.
Вдруг чья-та рука зажала ей рот.
Люси испуганно дернулась, но вторая рука впилась ей выше локтя.
– Тише, – шепнул ей на ухо мужчина. – Не двигайтесь. Вы ее спугнете.
Это был мистер Стед, тот странный старик, оккультист. Люси кивнула, и он убрал руку от ее рта. Его ладонь была покрыта чернильными пятнами, будто он часами что-то строчил.
– Вы ее тоже видите?
– Это дух.
Люси поняла, что ее трясет.
– Ба! Исчезла. – Он казался озадаченным и расстроенным – даже печальным.
Люси оглянулась, но вокруг не было ничего, кроме темноты, порывистого ветра, ночи, окутавшей их огромный корабль, и крошечных точек звезд в небе высоко над всем этим, мерцающих и холодных.
Ты не понимаешь, дорогая: он потерял бизнес. Он говорит, что его выгнали эти жуткие типы из «Стандард Ойл». Ты что, не слышала об этом? Во всех газетах писали….
Она ушла и забеременела. Разрушила себе жизнь, и ради чего? Любому ясно, его намерения не были благородны. Не знаю, что мы будем делать, если однажды узнают соседи….
По его словам, в Америке его ждут лучшие перспективы. А здесь никакой работы.
Он пошлет за нами, когда устроится. Нет, мне это не нравится, но что я могу поделать….
Я не хочу провести всю жизнь в горничных….
Ты обманываешься, если считаешь, что так будет лучше…
19 ноября 1916 г.
ГСЕВ «Британник»
Даже по ночам в палате не удается поразмыслить.
Кровати в основном пусты, «Британник» направляется в Мудрос, где – как говорят – примет большинство своих пациентов. Тех, кто поднялись на борт вместе с Марком в Неаполе, разместили вместе, чтобы облегчить работу медсестрам и санитарам, и оказавшись среди них, Марк обнаружил, что вокруг полно людей, которым сон причиняет боль. Он лежал в койке, слушая, как они хнычут и скрежещут зубами, мучимые кошмарами. Некоторые бормотали, будто разговаривая с кем-то. Иные бились, сражаясь с оставленными на далеких берегах врагами. Теперь, в маленькой, более уединенной комнате, приходится мириться с криками лишь одного пациента.
И со своими собственными.
Марк прикован к постели в основном из-за истощения. Однако он способен ходить с помощью трости, хотя медсестра Дженнингс предпочитает, чтобы он не делал этого в одиночку. Он больше не может лежать спокойно – не теперь, когда он боится открывать глаза, опасаясь снова увидеть над собой это зловеще знакомое бледное лицо. Эти странно пустые, ищущие глаза. Не важно, что сейчас ночь – ночь и день все равно стали для него едины. Марк встает, надевает тусклый халат военного образца и тянется за тростью, которая кажется чужеродной в ладони.
В столовой обнаруживается еще несколько пациентов, которые бросили надежду уснуть – большинство из них сидят в темноте поодиночке. Один читает при электрическом свете единственной лампочки. Четверка за дальним столом всерьез взялась за карты. В прежние времена у Марка бы зачесались руки к ним присоединиться, но сейчас при виде колоды у него сводит нутро.
Он выбирает стул и садится в темноте, поглаживая пальцами набалдашник трости, словно лелеет старую обиду. Энни Хеббли жива. Встреча с ней высвободила целый поток воспоминаний, которые Марк так старательно запрятывал подальше. Он очнулся в больнице в Нью-Йорке после крушения «Титаника», чтобы услышать, что потерял тех двух людей во всем мире, которые были ему важны: Кэролайн и Ундину. Ушли месяцы – годы на самом деле, – чтобы выкарабкаться. Сначала ему было плевать. Безумие или самоубийство казались бесконечно проще и легче, чем попытки найти способ жить дальше.
Лишь спустя полгода он смог взглянуть на список жертв «Титаника», проверить, кого из людей, которых он встретил на борту, уже нет. Он был потрясен количеством погибших – особенно среди богатых американцев, цеплявшихся за некое представление о благородстве, которое, казалось, ускользнуло от британских аристократов – тем удалось найти место в спасательной шлюпке. Например, сэру Дафф-Гордону и Джозефу Брюсу Исмею. У Космо Дафф-Гордона и вовсе возникли неприятности из-за того, что тот влез в шлюпку, а затем пытался подкупить члена экипажа, чтобы лодка отплыла подальше от тонущего судна. Так ему и надо, думал Марк. Лучшие люди – Астор, Гуггенхайм, Стед – пропали без вести и считались погибшими. Впереди ждали месяцы и годы расследований и судебных процессов.
Марк причислял себя к этой кучке проклятых трусов. Историю своего спасения он услышал, когда пришел в сознание: как его выловили из ледяного океана, пока спасательный пояс еще не успел напитаться водой. Его прибило к шлюпке, на которой еще было место, и какая-то пассажирка уговорила остальных втащить его к ним. После крушения жизнь для него превратилась в один бесконечный кошмар, начавшийся с пробуждения в нью-йоркской больнице. Ему пришлось ампутировать несколько пальцев на ногах, но, по словам врачей и прочих, ему необычайно повезло: мало кого вытащили из этих ледяных вод живым. Марк пробыл без сознания несколько дней. К тому времени, как он очнулся, о великой трагедии на море уже узнал весь мир. Выживших на «Титанике» чествовали по всему городу, заставляли выступать, о них писали в газетах.
Марк жалел, что не может разыскать ту добрую самаритянку и сказать ей, что он не стоил ее беспокойства: на корабле не нашлось бы менее достойного человека. Лучше бы она приберегла добрый поступок для старика Стеда или кого-нибудь, кто сделал в своей жизни хоть каплю хорошего. А она потратила его впустую на Марка. Стало еще хуже, когда он узнал, что выжил, а его жена и ребенок – нет.
Он был благодарен за одно: дневник Лиллиан уцелел. Ладонь потянулась к нагрудному карману, где Марк всегда его хранил. Дневник чудом пережил часы, проведенные в воде после крушения «Титаника», как будто так и должно быть. Как будто память о Лиллиан должна сохраниться еще долго после того, как все остальное исчезнет. Высохшие странички тихо шуршали под пальцами.
Марк долгое время не мог смириться с новостями, особенно касательно Ундины. Ему хотелось верить, что она еще жива, что ее спасли, но власти, не имея ни малейшего представления о ее личности, передали ее в сиротский приют. И она до сих пор где-то в каком-нибудь унылом заведении, воспитанная без любви, как ребенок из печальных романов мистера Диккенса. Или ее удочерили и она выросла, веря, что она другой человек, потому что приемные родители ничего не рассказывали ей о «Титанике» – ждут, пока она подрастет и будет готова справиться с ужасной правдой. Будь она жива, ей бы исполнилось четыре. Через некоторое время Марк начал понимать, что, представляя дочь живой, он видел ее похожей на Лиллиан: изумительным ребенком, сияющим, как солнце, но с темными, спутанными, непослушными волосами.
Он стал самозванцем в собственной жизни, в собственной шкуре. Его прежнее «я» умерло давным-давно – наверное, даже до того, как он ступил на корабль. Он не знал, кем стал. Может, призраком – а все остальное лишь его чистилище.
Он не потрудился сообщить семье Кэролайн об их браке. Какой в этом был бы смысл? Когда изучили судовой журнал – в конце концов, они с Кэролайн значились там как муж и жена – он поклялся скорбящему отцу Кэролайн, что это лишь канцелярская ошибка, что он даже не был знаком с его дочерью. Марк не хотел унаследовать состояние Кэролайн и не собирался разрушать воспоминания отца о любимой погибшей дочери. Она принадлежала отцу; оглядываясь назад, Марк не был уверен, что вообще когда-либо знал ее по-настоящему.
В итоге Марк перенес путешествие через океан, чтобы вернуться домой, в Лондон, и прятался там в своей маленькой темной квартирке, пока не разразилась война. Как ни странно, для него это стало своего рода облегчением – сама мысль о том, что мир разрывает сам себя на части, словно все сошли с ума. Так он ощущал себя менее одиноким. Может, мир всегда был жестоким, беспощадным местом, и теперь, по крайней мере, вскрылась правда. Это ведь уже не его личное несчастье, не темный секрет, пожирающий изнутри.
Кроме того, ему нравилась идея отправиться на фронт: лучше умереть на поле боя, чем медленно сходить с ума от горечи и одиночества. Вдруг в грязи балканских полей или на холмах Галлиполи он сумеет возродить свою честь?
За четыре года, минувшие после крушения «Титаника», Марку удалось свести жизнь почти к нулю: двухкомнатная квартирка, дни, которые он проводил за работой клерка в бухгалтерии, ночи, когда он мерил пол шагами или гулял, пока не выбьется из сил и не сможет заснуть. Воскресенье стало днем его покаяния: он ходил по разным кладбищам и сидел перед могилами, заменявшими ему пучину, упокоившую Лиллиан, Кэролайн и Ундину.
Как он дошел до такой жизни – почти отшельник, несчастный и одинокий? Он вспоминает самые счастливые времена: несколько месяцев после рождения Ундины, когда они с Лиллиан жили у Кэролайн. Такая жизнь была, конечно, необычной и неловкой: тогда Марк не мог никому рассказать об этом. Но он отдал бы что угодно, лишь бы снова вернуть те дни.
Он пробирается по кораблю, направляясь обратно к своей жесткой узкой койке. Из-за трости получается медленно, особенно на крутых лестницах. Звук шагов и стук трости кажутся слишком громкими в ночной тиши, и Марк чувствует себя чудовищем из кошмарного сна, преследующим испуганного ребенка. Он заглядывает в палату, ожидая увидеть Энни. Ее нигде нет, и эта мысль до боли знакома. Однажды Марк уже был в точно таком же положении.
Он ее оттолкнул. Увидел в ее глазах замешательство и боль. Он знал, сам не понимая откуда, насколько острым был нож предательства. Как она словно вся сжалась от этого, от его настойчивого требования держаться порознь.
Могла ли она броситься за борт?
Разве она не знает, что он проклят, что любить его – это проклятие? На нем лежит груз ответственности за смерть двух женщин. Удивительно умных и ярких женщин, которых он не заслуживал. Они умерли не после того, как влюбились в него, нет – они умерли после того, как он их сломил, заставил их сердца кровоточить от боли.
Он не возьмет на себя еще один такой груз.
Сна сегодня не будет, это ясно – по крайней мере, без выпивки. Вернувшись к койке, Марк открывает крошечный шкафчик в ногах и достает фляжку. Встряхивает: плещется примерно на четверть. Дежурной сестре, застань она его пьющим, увиденное не понравится, хотя многие мужчины так делают.
Марк делает глоток за глотком, не утруждая себя паузами, чтобы прочувствовать вкус. Он просто хочет вырубиться. Но в такое отчаяние его приводит не беспокойство за Энни. А то, что он не может ни забыть, ни простить себе – то, как он поступил с Лиллиан. И то, что сделал потом, спустя несколько дней, как ее тело выловили из Темзы. Воспоминание прокручивается в голове снова и снова, пока он погружается в глубокий сон.
Как он опустился на одно колено и сделал Кэролайн предложение.
– Тебе не нужно ничего говорить, – шепчет Энни.
Марк вздрагивает, просыпаясь.
От него пахнет виски.
Он ее боится – его глаза полны ненависти. Но на этот раз Энни готова. Пока он спал, она осторожно привязала его руки к кровати, чтобы он не смог возразить или оттолкнуть ее.
– Тш-ш, – спокойно продолжает Энни. – Я понимаю, Марк. Правда. Я понимаю, ты не хочешь заново переживать прошлое, и пусть это причиняет мне боль, я тебя прощаю. Но… дай мне сказать. Я пришла сюда по другой причине: я хотела бы помочь тебе вернуть жизнь. Потому что ты сказал, что ты один в этом мире… но это не так, Марк. Ундина все еще жива. Она пережила крушение. Разве тебе не говорили?
Как будто щелкнул выключатель – и омертвевший, смирившийся мужчина перед ней вдруг оживает.
– О чем ты?
Энни рада, что именно она говорит ему об этом, что это она вернет в его жизнь радость. Ясно, как он страдал с самого крушения. Теперь все наладится, и за это он будет благодарен ей.
– Я была рядом, когда Кэролайн… утонула. Я нырнула в воду следом. Помогла спасти ребенка. Но получила травму и потеряла сознание. Не знаю, что случилось с ней потом, но знаю, что Ундина жива, Марк.
Он смотрит на нее пристально, с недоверием.
– Почему ты говоришь мне это сейчас? Почему не попыталась связаться со мной после случившегося?
Энни кажется, будто он на нее набросился.
– Я же не знала, что ты выжил той ночью. Я же сказала: я получила травму. Я была больна и только недавно поправилась.
Она не хочет вдаваться в подробности про Морнингейт, потерянные годы, голоса, неуверенность. Прошлое есть прошлое. Она решила оставить все это позади, будто ничего и не было.
Энни пытается взять его за руку, но та все еще привязана.
– Я могу помочь тебе найти ее, Марк. Во-первых, мы должны добраться до Нью-Йорка. Там хранят записи о выживших. Там смогут сказать, что случилось с твоей дочерью, куда ее отправили. Я поеду с тобой. Тебе не придется искать ее в одиночку.
Но Марка будто не успокаивает все это. Он все еще сердится на нее.
Обеспокоенная, Энни начинает еще раз:
– Ты должен мне поверить, Марк: я желаю Ундине только добра. Вот и все, чего я всегда хотела. Мне ужасно жаль, что приходится тебе это говорить, но такова правда: есть еще кое-что, о чем ты не знал.
Однако он не обращает внимания на то, что она пытается сказать.
– Откуда она у тебя? – Он смотрит на ее брошь, хочет указать, но вдруг понимает, что привязан. – Украла у моей жены?
Энни не отступает.
– Твоя жена мертва, Марк. – Она дает ему впитать эти слова, осознать их вес. – Те жуткие вещи, что творились на «Титанике», – все было в точности, как нам говорил мистер Стед. Это был дух.
– Довольно, Энни! Хватит! – рявкает Марк, вырывая запястья из пут.
Его тон резок, хлесток, как пощечина. Энни отшатывается, ошеломленная.
Марк трет лицо, потемневшее, словно грозовая туча.
– Я больше не могу слушать эту чушь. – Ей показалось или он выглядит виноватым? – Ты ничего об этом не знаешь. Я вижу, ты не в своем уме. Неприятности на «Титанике» явно не прошли для тебя даром.
Энни дрожит, плачет. Это унизительно. Но он снова ее отталкивает, и она сомневается, что может это вынести.
– Нет, ну не плачь, я не злюсь. Просто беспокоюсь за тебя.
Но его жалость – это уже слишком. От нее только хуже.
Энни убегает, как никогда потерянная, отчаявшаяся. Она думала, что если что и изменит Марка, то это рассказ об Ундине. Что это заставит его понять.
Но что-то – или кто-то – явно настроил его против нее с самого начала.
Она лезет в карман за вещью, которую обнаружила, когда связала его запястья и обыскивала кровать. Какую-то записную книжку. Энни ее спрятала, чтобы изучить позже: Марк проснулся, не дав ей возможности даже заглянуть под обложку.
Но сейчас Энни вытаскивает ее на свет: это небольшой дневник. Она видела, как Марк хранил его у сердца на «Титанике» – он то и дело читал его в курительной комнате, когда думал, что никто не смотрит. Когда никто не смотрел… кроме Энни.
Она открывает первую страницу, и от написанного там имени по коже пробегает холодок – пусть Энни и знала, подозревала все это время, что увидит именно его.
Лиллиан Ноттинг.
ВЕСТЕРН ЮНИОН,
14 апреля 1912 г.
«Карония»
7:10
Капитану «Титаника». Пароходы, идущие на запад, сообщают о целых айсбергах, обломках и ледяных полях на 42 с. ш. от 49 до 51 з. д. 12 апреля.
С ув., Барр
«Балтик»
11:55
Капитану Смиту, «Титаник». С момента отплытия ветер был умеренный, переменный; погода ясная. Греческий пароход «Афины» сообщает о прохождении мимо айсбергов и большого количества льда на 41.51 с. ш. 49.52 з. д…Желаю Вам и «Титанику» всяческих успехов.
Командир корабля
«Калифорниан»
18:30
Капитану Смиту, «Титаник»: лед замечен на 42.3 с. ш. 49.9 з. д.
С уважением, капитан Лорд
14 апреля 1912 г. «Титаник»
Кэролайн разбудил крик.
Женский крик.
Прошло мгновение, прежде чем она осознала, что крик был из ее сна, из ее собственного прошлого. Тогда она была с Марком. Она всегда будет помнить ту ночь, каждую ее секунду: как они прокрались в маленькую комнатку на чердаке, где их точно никто бы не обнаружил. Как они спешили, даже не сняв всю одежду. Шикали друг на друга, так боясь, что их подслушают. Нельзя было, чтобы Лиллиан узнала.
Кэролайн открыла глаза, дала им привыкнуть к темноте каюты. Под кроватью мягко покачивался «Титаник».
Она поискала Марка ладонью, чтобы успокоиться, но его не было рядом. Только матрас – еще теплый, примятый. Подушка тоже. Кэролайн не могла избавиться от ощущения, что все это неправильно. Марк не оставлял на постели такой след, да и витающий в воздухе аромат – густой, цитрусовый и мускусный одеколон – принадлежал не Марку. Одеяло на ощупь не такое, как было на их постели: сотканное из шелка, страшно дорогое, у нее такого никогда не было.
Где она?
Кэролайн села слишком резко, и комната закружилась. Зажала рот ладонью в страхе, что сейчас стошнит. Еще несколько мучительных витков, и вращение прекратилось.
Крик остался в сознании лишь далеким эхо. Его заменил звук льющейся воды. Плеск воды о ванну. Время от времени раздавался низкий рокот мужского голоса. Мужчина принимал ванну и разговаривал сам с собой.
Голос принадлежал не Марку.
Ее желудок снова сжался. В голове прокручивались крошечные фрагменты случившегося. Сон рассеялся, его место постепенно занимала реальность. Последним, что Кэролайн помнила, был бал. Толпы мужчин и женщин в вечерних нарядах. Огни свечей, отражающиеся от шелка и атласа, драгоценных камней и золота. Музыка и разговоры.
Ссора с Марком. Подозрение, охватившее сердце. Не о том, что он развлекался с Энни или хотел этого. Лишь о том, что он не любил ее, Кэролайн, что он не способен на это после всего, что случилось.
Потом она вспомнила, как уходила из танцевального зала. Под руку с кем-то.
Кэролайн поняла, где находится: каюта Бенджамина Гуггенхайма.
Она в мгновение ока выскочила из постели и на нетвердых ногах встала посреди рубиново-красного аксминстерского ковра. Как же так вышло?
Она прижала к глазам ладонь. Слишком много лекарства. Она предпочла бы остаться с Ундиной, но Марк уже ушел на бал, вспоминала Кэролайн теперь, и она боялась разозлить его еще больше, бросив одного.
Она вспомнила, как Марк взял ее за руку и повел танцевать – и как божественно было танцевать с мужем после долгого перерыва. Ей было так хорошо, так хорошо, как в их лучшие времена. А потом они поспорили из-за той стюардессы. А потом Марк исчез.
Ее платье было накинуто на спинку стула так, как явно сделал бы слуга. Кто-то видел ее здесь, в постели другого мужчины. В груди взвился стыд. Кэролайн показалось, что она сейчас упадет в обморок.
После того как Марк ушел, Кэролайн была расстроена. Она сказала Гуггенхайму, что ей нужно подышать свежим воздухом, ожидая, что миллионер вежливо поклонится и уйдет, но тот последовал за ней наружу. Они стояли у перил. Поначалу ночной воздух казался восхитительным, он смывал ее раскаленный гнев. Гуггенхайм сказал, что видит ее расстроенные чувства, и призвал поделиться тем, что ее беспокоит… И, да поможет ей бог, она поделилась. Он слушал, как она говорила, и то, как он смотрел, заставляло ее чувствовать себя единственной женщиной на земле. Он не пытался ее прервать, или высказаться сам, или объяснить, почему Марк так поступил. Он просто слушал – что Кэролайн отметила с величайшим облегчением.
В конце концов разговор перешел на другие темы. Кэролайн рассказывала о своем отце в Пенсильвании и о том, как с нетерпением ждала с ним встречи – да и просто жаждала поскорее оказаться в Америке, где она понимала, чего от него ждут, что говорить, как себя вести.
– Довольно смело было завести ребенка за границей, – заметил Гуггенхайм, пока они глядели на бесконечную черноту.
Щеки Кэролайн вспыхнули: больше всего ее страшила необходимость объяснить отцу появление Ундины. Да, Кэролайн писала ему, что привезет с собой Марка; а вот их брак стал бы сюрпризом. Лучше отцу сперва познакомиться с Марком, а уж потом она осторожно сообщит новость. Ему понравится уравновешенность Марка, его интеллект и манеры.
Или она так думала. А теперь она не знала, что делать.
– Вы замерзли, – произнес Бенджамин, пробежав пальцем по гусиной коже на ее руке. Блаженное облегчение сменилось холодом, и у нее застучали зубы. Люди в мехах и теплых пальто, прогуливаясь мимо, разглядывали ее с любопытством – или, может, это было презрение. Они могли знать Гуггенхайма и его репутацию.
– Пойдемте в мои комнаты, выпьем. У меня есть кое-что, что вас согреет.
Гуггенхайм отослал слуг и сам налил коньяку. Пока он был занят напитками, Кэролайн осмотрела каюту. Создавалось впечатление, что она отличается от ее собственной, но такого, конечно, не могло быть. Тем не менее она казалась теплее. Богаче. Стулья обиты узорчатой материей. На столе – прекрасные шахматы с каменными фигурами, партия не окончена. В воздухе висел тяжелый аромат, пряный и мускусный. Кэролайн заглянула в спальню через открытую дверь, где с крючка на стене свисал бордовый шелковый халат. Это была во всех отношениях мужская комната – даже в большей степени, чем любой кабинет, бильярдная или охотничий домик, где ей доводилось бывать; и повсюду виднелась печать присутствия Гуггенхайма.
Пока они потягивали коньяк, Гуггенхайм рассказывал о себе. Он был где-то возраста ее отца, но Кэролайн обнаружила, что ей с ним легко. Всякий разговор с Марком становился слишком натянутым. Ундина, деньги, где жить, как провести жизнь – каждая тема была проблемой, способной спровоцировать ссору. Кэролайн устала ходить вокруг него на цыпочках. Чувствовать, что ей все время нужно защищаться или извиняться за свои желания.
С Гуггенхаймом было просто. Может, потому, что у них обоих водились деньги – его состояние, конечно, много больше, но сам принцип был тот же. Они смотрели на жизнь одинаково.
– Мне неприятно видеть, как вы страдаете из-за одного неверного решения, – произнес Гуггенхайм, легонько поглаживая тыльную сторону ее руки указательным пальцем. Они вернулись к разговору о ее браке. – Неверного, поспешного решения. Я тоже принимал плохие решения. Как и все мы, так? Разве должны мы страдать из-за этого всю оставшуюся жизнь?
Вот что она сделала с Марком – поступила поспешно. Она сблизилась с ним лишь из-за Лиллиан. Может, именно Лиллиан она и любила все это время, а вовсе не Марка. Он был прекрасным развлечением, проводником к Лиллиан. Но именно Лиллиан, которую она глубоко оплакивала, занимала ее сердце.
Эта мысль привела Кэролайн на грань слез.
Что там говорил Гуггенхайм? Минуты пролетали в сладкой дымке. Теперь они сидели бок о бок на кушетке, рука Гуггенхайма покоилась на плечах Кэролайн, придавливая, притягивая ближе. Запах пряностей и мускуса стал насыщеннее, он заполнял легкие и голову. От коньяка онемели губы, Кэролайн было трудно говорить. Гуггейнхайм объяснил, как обстояли дела и чего она могла ждать. Что у него есть жена, с которой он не был близок в течение многих лет, но которую не мог оставить. Дети, которых мало учили заботиться об отце и которые унаследуют все. А он по-прежнему нуждался в теплых отношениях.
– Я чувствую, что мы необычайно подходим друг другу, Кэролайн. Хотел бы это проверить. А вы? – его дыхание пахло коньяком и сигарами, обдавало ее ухо теплом.
Гуггенхайм легонько задел ее щеку.
Кэролайн повернула голову и ощутила на своих губах его губы. Он целовал ее по-джентльменски, а не урывая свой шанс. И не так крепко, как Марк. Поцелуи Марка были всегда жадными, голодными. Гуггенхайм ее испытывал – нежно, почти дразня этой нерешительностью. Кэролайн ответила ему, черпая смелость в коньяке. Она обхватила его гладкую щеку ладонью, погладила.
С ним она чувствует себя в безопасности, говорила она себе.
Или, по крайней мере, ее одиночество дарило ей это чувство. Как будто оно было под стать его собственному.
Теперь, шагая по пустым коридорам мимо тихой возни редких стюардов, которые проснулись так рано, чтобы подготовиться к новому дню, Кэролайн разглядела в темноте правду: она совершила ужасное. Ее жизнь обращалась в пепел, рушилась вокруг нее.
Кэролайн скользнула в каюту, с некоторым беспокойством отметив, что дверь была самую малость приоткрыта – возможно, ее просто не заперли плотно, вот она и приоткрылась из-за качки корабля. Хотя эта деталь вызывала у Кэролайн жутковатое дурное предчувствие. Она беззвучно закрыла дверь за собой. Каким-то чудом Марк был в постели. Кэролайн ожидала увидеть, что он не спит, ждет в халате, со скрещенными руками, с назревающей на лице бурей, готовый на нее броситься.
Кэролайн сбросила платье – теперь оно было ей отвратительно, это было напоминание о ее вероломстве, годное лишь для сожжения, – и надела халат. Стоя над туалетным столиком, она наткнулась пальцами на упаковку кокаина, который ей выписала доктор Лидер. Кэролайн так не терпелось принять лекарство, что она чуть не рассыпала содержимое глянцевого конверта по всему столику, но все же сумела добавить порошок в стакан и развести водой, как было велено. Получилось больше, чем она должна принимать за один раз, но Кэролайн все равно проглотила лекарство. Чуть больше – какая разница-то?
Она встала над кроваткой, чтобы взглянуть на Ундину. Вид спящей малышки всегда ее успокаивал. Она спала так безмятежно, в блаженном неведении о невзгодах жизни. Иногда Кэролайн пугала мысль о том, что теперь она несет ответственность за чужую жизнь, но обычно она радовалась этому. Радовалась тому, что есть кто-то, кто будет любить ее безоговорочно. Кто-то, кого нужно растить, защищать. Кто-то, кто всегда будет с ней. Сегодня, глядя на спящего ребенка, она чувствовала вину. Она предала отца Ундины. Будущее вдруг стало неопределенным. Очень неясным.
Ни с того ни с сего малышка расплакалась. Вернее, это был даже не плач. Ундина еще никогда не издавала таких звуков. Она будто подавилась, будто не могла дышать. Такой звук вызывал у родителя чистую, неподдельную панику. Кэролайн схватила малышку, но не смогла понять, что же делать. Малышка открыла глазки, моргнула, продолжая плакать… Нет, задыхаться. Чем, черт возьми, Ундина могла подавиться? Не раздумывая, Кэролайн перекинула ее через руку и сильно похлопала по спине. Не помогло. Ее охватила паника. Иррациональные, сбивающие с толку вопросы затопили разум вспышкой ярости. Что вообще могло поместиться в такой крошечный ротик? Могла ли эта ужасная мисс Флэтли оставить что-то в кроватке? Кэролайн подняла малышку, пытаясь заглянуть ей в рот. Шли секунды, странный булькающий звук не затихал, Ундина все сильнее краснела, и Кэролайн, не зная, что еще делать, полезла пальцами Ундине в рот.
Вот. Вот! Кэролайн что-то нащупала. Твердое и металлическое. И потянула.
В ее плечо вцепилась рука. Кэролайн развернулась, едва не выронив ребенка. Это был Марк, и его взгляд метал молнии.
– Что ты творишь? Отдай ее мне!
Он не стал дожидаться и буквально вырвал Ундину из рук жены.
Кэролайн стояла, дрожа, ее нервы были на пределе. Что это было? Плач прекратился. Марк был в другом конце гостиной, Ундина лежала у него на плече. Малышка угукала, как всегда делала на руках у Марка, и он ворковал ей в ответ.
– С ней было что-то не так, – голос Кэролайн звучал испуганно, виновато. – Я пыталась помочь…
– Не знаю, о чем ты. Она в порядке, – отрезал Марк через плечо.
Почему он держал Ундину так далеко от нее? Ей хотелось обнять дочь, убедиться, что все действительно хорошо.
– Разве ты не слышал? Она издавала такие ужасные звуки…
– Единственное, что я слышал, – это ты, – голос Марка сочился упреком. – Ты не в себе… Как обычно в последнее время. Опять приняла это свое лекарство, да, Кэролайн? Как-то ты зачастила, я б сказал.
– Что ты имеешь в виду?
– Уже почти утро. Тебе что, правда нужна эта дрянь в такой час?
Так оно и было. Небо за иллюминатором уже светлело. Кэролайн даже не подумала. Прием лекарств превратился в привычку.
Марк кивнул в ее сторону.
– Я слышал, что от кокаина можно серьезно заболеть… А еще от него появляется зависимость, как от опиума. Тебе бы поумерить…
Кэролайн хлопнула по туалетному столику ладонью.
– Я следую указаниям врача! Это лекарство!
Она ждала, что Марк скажет что-нибудь успокаивающее.
Кэролайн резко вдохнула, задержала дыхание. Все казалось неправильным. Она не могла сказать наверняка, не искажала ли вина ее восприятие. Воздух стал холоднее, молчание – более зловещим. И что-то определенно было не так с Марком. То, как он смотрел на нее, будто хотел, чтобы она исчезла. Будто он ее
– Я лягу вместе с Ундиной, чтобы она снова заснула, – вяло сообщил Марк, направляясь в спальню.
И закрыл за собой дверь.
Кэролайн оперлась о кроватку, ее усталый взгляд остановился на пустом месте, где только что был ее ребенок. Может, Марк прав; может, это лекарство виновато в том, что с ней происходит. Она словно медленно сходила с ума. И да, она действительно принимала много кокаина в последнее время. Всякий раз, когда ее что-нибудь расстраивало, она шла за порошком. Конверт почти опустел, а Кэролайн боялась идти к доктору Лидер и просить новую порцию. Нет худа без добра. Пора прекращать.
А как же Ундина? Если Марк решил, что Кэролайн зависима, он может отнять у нее ребенка. Они женаты, он в законном праве. От этой мысли по спине пробежал холодок. Она может потерять малышку навсегда.
Кэролайн потянулась в пустую кроватку, как будто все еще могла ощутить там Ундину.
Что это, в складках одеяльца? Ладонь нащупала что-то твердое, холодное, металлическое. И влажное.
И Кэролайн поняла: вот что было в горле Ундины. Она действительно давилась. И Кэролайн ее спасла.
Она вытащила находку из скомканного одеяла, как ленту, продетую в люверс. Что же это лежало в кроватке Ундины, словно змий в райском саду?
Это был крестик на цепочке. Крошечный золотой крестик.
Мир обрушился на Энни внезапно, как удар. Он дрогнул, как в тот раз, в Баллинтое, когда она стояла на утесе и огромная стена земли и камня вдруг отвалилась и рухнула в океан.
Но мир продолжал сотрясаться. Ее разум лихорадочно пытался понять, что к чему. Она ведь на корабле, на великолепном «Титанике». С чего бы ему трястись?
Глаза наконец сфокусировались, и Энни увидела, что над ней, щекоча ее лицо распущенными волосами, склонилась Вайолет. Ее испуганный взгляд снова напугал Энни.
– Слава богу, ты проснулась. – Вайолет отпустила ее плечи. – Я боялась, что с тобой что-то не так. У тебя был припадок, глаза закатились, зубы оскалены. Никогда еще такого не видела. Даже подумала, может, в тебя демон вселился, как предупреждали священники в школе.
Энни уставилась на Вайолет, желая, чтобы подруга попросту ее разыгрывала, но было ясно, что той не до шуток. Энни содрогнулась.
– У тебя уже бывали приступы? – спросила Вайолет.
Энни потерла лицо.
– Никогда.
В последний раз на ее памяти припадок случился с маленьким слугой Асторов.
– Сходила бы ты к корабельному врачу. Убедиться, что все в порядке.
Энни потерла плечи. Холодно. Очень, очень холодно. Как мог этот корабль быть таким холодным, когда у него имелись такие большие ревущие двигатели, а огни горели день и ночь? Крошечная каюта полностью выстыла. У Энни замерз-ли щеки, а еще кончик носа, уши, пальцы на руках и ногах.
Из кают справа и слева доносились бормотание и прочие звуки. Значит, остальной персонал уже просыпался.
– Нет, нет. Лучше займусь работой.
Энни собралась с духом и села в постели, резко вдохнув, когда холод скользнул по голым плечам, словно ткань. Девушка вскочила с кровати и принялась быстро одеваться. Вещи были ледяными на ощупь, словно их забыли на палубе. Стиснув зубы, Энни натянула нижние юбки так быстро, как только позволили ей онемевшие пальцы. Затем наконец скупо плеснула в лицо водой. Она была тоже ледяной, как будто прямиком из замерзшего ручья.
Вайолет стояла, глядя, как она одевается.
– Что с тобой случилось, Энни?
Та замерла с платьем в руках.
– О чем ты?
Вайолет указала на ее руки, и та, опустив взгляд, увидела синяки размером с отпечаток пальца. Еще один, скверный, обнаружился на лодыжке, и еще на бедре. Энни не помнила, как могла их получить. Может, пока занималась дневными обязанностями. Корабль взбрыкивал, как дикий жеребец, когда погода портилась, и тебя вдруг швыряло на перила или в стену, особенно если часто спешишь куда-то с тяжелым подносом по узким переходам для прислуги.
А потом Энни вдруг поняла, что синяки оставила Мадлен Астор.
– Ничего страшного. Они не болят, – произнесла Энни, надеясь удовлетворить этим любопытство Вайолет.
Та пожала плечами и закончила собираться сама, пересказывая сплетни, которые слышала за завтраком тем утром: мол, первый помощник предупреждал, что такой холод стоит из-за льда в воде. Энни слушала вполуха, надевая платье и туфли и пытаясь не поддаваться страху – страху перед тем, что сказал ей Уильям Стед: что на корабле вполне может быть злой дух. И что она тоже может быть его жертвой.
Энни поспешила заправить постель и приступить к работе, но когда потянула бело-голубое одеяло, чтобы подоткнуть его, наткнулась кончиками пальцев на что-то шелковое. С любопытством, но медленно, словно боясь затаившейся там змеи, Энни отогнула край одеяла и увидела ее – атласно-голубую полоску с изящным рисунком.
Мужской галстук.
Энни охватил жар, и она оглянулась через плечо, но Вайолет уже выскочила из комнаты, оставив ее одну.
Энни осторожно вытащила странную вещь из постели и поднесла к свету. Определенно галстук, формальный, и она видела его раньше. Вчера на балу мужчины носили точно такие же. Накрыв его ладонью, Энни сразу поняла, что этот принадлежит Марку. С ее губ сорвался слабый вздох.
Что произошло прошлой ночью, после бала? Энни помнила, но смутно, лишь проблесками, как будто сон. Она стояла в курительной. Как она там оказалась? Смотрела в тлеющий камин. Думала в него броситься. А потом… появился он. Прерывисто дыша, с тревогой в глазах. Яркие вспышки – и в то же время такие далекие, будто все случилось с кем-то другим. Как его имя сорвалось с ее губ, как она хватала воздух, цепляясь за его шею, желая быть ближе. Случилось то, о чем она мечтала, не так ли?
Но все это было слишком, и Энни не могла до конца поверить. Ее сердце готово было вспыхнуть от мысли, что они оба наконец узнали о чувствах друг друга. Она любила Марка. Казалось, прошли не просто дни, а целые месяцы, даже годы с тех пор, как она его встретила – как она его возжелала. Словно они были душами, разлученными в иной жизни, и теперь обретали друг друга вновь. Прекрасные истории из книг, на которые деревенский священник смотрел с неодобрением.
Ее рука задрожала. Ей вдруг стало страшно. Стыдно. Ей не подчинялось собственное тело, прикосновения будто жгли ее, и теперь – вот она, жертва, обожженная, обнаженная, израненная. И воспоминания о прошлой ночи – они накатывали солеными волнами, затапливая легкие.
За дверью раздался звук шагов. Вспыхнув, Энни сунула галстук в карман, где он угнездился рядом с брошью.
Первой обязанностью Энни с утра была помощь с завтраком, но до этого ей нужно было успеть приготовить теплое молоко для Ундины. Флетчеры будут ждать – хотя при мысли о том, что она снова окажется рядом с Марком, у Энни едва не подкосились колени. Она поспешила по ступенькам в кухню, где повара уже разогревали огромные кастрюли молока для овсянки. К присутствию Энни уже привыкли, к тому, как она зачерпывала маленькой кастрюлькой чуть-чуть молока, и сегодняшний главный повар, отвечающий за кашу, подвинулся, чтобы дать ей место.
Энни закончила приготовления и, набросив на кастрюльку чехол, на мгновение задержала на нем руки, чтобы согреть их теплом, что просачивалось сквозь стеганую фланель. Затем сунула руку в карман фартука, где хранила брошь Кэролайн Флетчер. Энни нравилось поглаживать ее в течение дня, это почему-то успокаивало. Как будто ласкаешь кошку. Энни понимала, что должна вернуть украшение Кэролайн, однако никак не могла себя заставить. Оно было таким красивым. Что-то в нем запало ей в самое сердце, словно оно было создано именно для нее. Хранить его, впрочем, было неправильно, и на минуту Энни задумалась, не связано ли это со злом, что как будто преследовало ее по всему кораблю. Она украла брошь – это плохо, а разве плохие вещи не случаются с плохими людьми? Тем больше причин вернуть брошь.
Энни открыла дверь каюты Флетчеров своим ключом. Странно: шторы все еще задернуты. В комнате было темно, как в склепе. Поставив поднос на стол, Энни подошла к иллюминатору и потянулась сдвинуть тяжелую штору, чтобы впустить утренний свет.
Она чуть не вскрикнула, увидев Кэролайн в кресле. На краткий миг женщина показалась ей призраком, бледной фигурой, откинувшейся на спинку, будто в обмороке. Почему Кэролайн сидела одна в темноте? И где ребенок?
Кэролайн резко вскинулась, прижав руку к горлу.
– Мисс Хеббли! Что вы делаете в моей каюте?
Энни с замиранием сердца поняла, что разбудила ее. Кэролайн уже успела невзлюбить Энни, и это лишь усугубило положение.
– Молоко, мэм. – Энни развернулась, надеясь потихоньку ускользнуть. – Я принесла молоко.
Однако, потянувшись к дверной ручке, она краем глаза увидела золотой блеск. Ее крестик! Лежит на углу комода. Наверное, во время очередного визита сюда цепочка расстегнулась, и он упал на пол, а потом кто-то его нашел – мисс Флэтли? Энни накрыла его рукой и тихонько сунула в карман.
И тут же зазвенел обвиняющий голос Кэролайн. Словно стрела вонзилась Энни в спину.
– Я все видела! Ты – воровка! Та самая, что крадет драгоценности!
У Энни внутри все оборвалось. Это был кошмар. Она повернулась лицом к Кэролайн, хоть и боялась ее.
– Но это мое. Я потеряла его несколько дней назад…
– Лжешь. Я его только что нашла. Ты не только воровка, но и лгунья.
Почему Кэролайн все твердила это? Она тыкала в Энни пальцем, потрясала им у ее лица.
– Ты была здесь прошлой ночью. Тогда-то и забыла свой крестик. Ты приходила сюда ночью и оставила дверь открытой, когда уходила.
У Энни задрожали колени. Что происходит? Что, по мнению Кэролайн, случилось? Энни совсем не помнила, чтобы была в этой каюте вечером. Но галстук, галстук Марка… Он лежал у нее немым свидетелем.
Даже с отдернутой шторой в каюте все еще было темно. Энни потянулась к выключателю, но электрическое бра не работало (стюарды в этом конце коридора жаловались на них), поэтому она достала из кармана свечу и зажгла ее. Подняла свечу, чтобы лучше видеть Кэролайн – и чтобы та увидела Энни, увидела, как она расстроена несправедливым обвинением, – и осталась потрясена. Зрачки женщины были расширены, глаза казались темными, как лакрица, лицо блестело от пота. Она выглядела так, будто почти не спала, ее халат нелепо перекрутился вокруг тела.
Происходило что-то очень странное.
– Миссис Флетчер, где Ундина? – Энни повернулась к детской кроватке.
Пусто.
Кэролайн бросилась к ней.
– Держись подальше отсюда! Оставь моего ребенка в покое! Чтобы больше не приближалась к ней, ты меня поняла?..
Энни ощутила, как ее толкнули под ребра. Она оступилась и ударилась о стену.
Зажженная свеча покатилась по полу, и взмывший на волну корабль только помог ей.
Энни могла лишь в ужасе наблюдать, как край халата Кэролайн загорелся, длинный язычок оранжевого пламени взметнулся в мгновение ока. Кэролайн с криком отпрянула назад. Под рукой не было ничего, чем можно было бы потушить огонь, никакого покрывала. Энни попятилась к двери, в ступоре пытаясь придумать, что делать.
– Боже милостивый, что здесь творится? – раздался голос Марка.
А затем появился он сам, и его лицо озарилось пламенем. Он сразу же исчез – и возник снова, с тазом из умывальника в руках. Волна зависла в воздухе, а потом накрыла Кэролайн, и запахло дымом.
Последним, что увидела Энни, выбегая из каюты, было лицо Марка: шок, гнев, неверие. В ушах звенели слова Кэролайн.
– …она пыталась меня убить!
И Марк. Слова, которые разбили ей сердце.
– Держись от нас подальше, Энни Хеббли! Держись подальше от моей семьи! Просто оставь нас в покое!
Чемодан, набитый пачками наличных Астора, легко повис в руке Марка Флетчера. Просто оттого, что рядом столько денег, у Марка кружилась голова, его вело. Но он взял себя в руки и двинулся в курительную комнату, чтобы забрать чемодан, а затем, как планировалось, передать его Уильямсу.
Свежий утренний свет щипал глаза, пока Марк проходил мимо ряда иллюминаторов у входа первого класса на парадную лестницу. Свободной рукой он потер глаза. Ночь выдалась беспокойной и бессонной, чемодан постоянно присутствовал в его сознании, вина и возбуждение, как два скорпиона, сновали по краям поля зрения. Заметил ли его исступление вчера какой-нибудь стюард, что проходил мимо? Не наткнется ли кто-нибудь на его тайник, пока он спит?
С другой стороны, будущее Марка было в его руках: чемодан, а в нем – украденное состояние, самое большое количество денег, которое у него когда-либо было. Кровь кипела при одной мысли о риске, на который он пошел, и о возможностях. Марк все время представлял, что мог бы сделать с такой кучей наличных. Он слышал, что азартные игры в Америке приобрели эпический размах: казино на речных судах, игровые вагоны в поездах, пересекающих широкие пустынные западные равнины, печально известные притоны развлечений в Новом Орлеане. С такими деньгами он мог бы отправиться куда угодно, попробовать неслыханные в Англии наслаждения. Но опять-таки: что Энни видела прошлой ночью? Случайная встреча казалась жуткой, как будто стюардесса таилась в засаде, просто чтобы поймать его на месте преступления. И эта странная сцена в каюте только что. Пыталась ли она убить его жену, как настаивала сама Кэролайн? Он не мог думать об этом сейчас… Позже, когда передача будет завершена и он сможет спокойно отдохнуть, вот тогда Марк вернется к себе.
Но до тех пор он чувствовал себя слишком шатко, а большие любопытные глаза Хеббли, казалось, говорили, что она знает больше, чем показывает. Прошлой ночью она была, ну, не в своем уме. Исчезла робкая горничная, которую он встретил всего три дня назад, на ее месте появилась женщина агрессивная и безумная, отчаянная, решительная. И почему-то знакомая, что бесконечно раздражало; появлялось ощущение, что он что-то упускает, как будто вошел в зал в середине пьесы.
Это была ужасная ночь, ужасная. Марк провел ее в поту, то нервничая, то впадая в экстаз. Ему казалось, что он в любой момент вырвется из собственной кожи. Он был зол, что Кэролайн исчезла, – все еще гневался, конечно, – но вместе с тем испытывал облегчение, поскольку ее исчезновение означало, что ему не нужно объяснять свое странное поведение.
Но теперь, когда Марк направлялся на встречу с Уильямсом, его охватило непонятное чувство. Безумие прошло за ночь, и в холодном свете утра вернулась совесть. После сделанного прошлой ночью Марк больше не мог притворяться, что он не вор. Он совершил серьезное преступление – и ему это не понравилось. Марк был ничем не лучше тех людей, с которыми встречался во время многочисленных визитов в суды. Мужчины, которые проигрывали последние деньги, когда могли бы заплатить за квартиру или накормить своих детей. Мужчины, которые лгали самим себе о тех ужасных вещах, что они совершили, чтобы продолжать играть в азартные игры. Он презирал этих людей – и теперь стал таким же.
Нельзя оставлять себе ни пенни. Ни одной хрустящей купюры. Сделай он это, в следующий раз будет легче, а если он заберет деньги, то следующий раз непременно случится. Как только узнаешь, каково это – иметь деньги, они становятся чем-то вроде зависимости, неотъемлемого права. Марк оправдывал бы свое воровство, как и те люди, которых он встречал в тюрьме. И однажды он присоединится к ним: все заканчивали там. Превратиться из адвоката в осужденного: такого позора ему не вынести. Его ужасало, как все это мучительно легко. Соскользнуть.
Сорваться.
Марк спустился по лестнице на седьмую палубу, где размещались пассажиры третьего класса. Большая часть пространства здесь была отведена гигантским котлам с их ужасным шумом, грохотом, стонами. Марк еще не видел внутреннюю работу двигателей так близко до этого и невольно задался вопросом, как люди могли выносить такой шум.
С одного края длинного-длинного прохода располагались машинные отделения, полные турбин – огромных вращающихся механизмов, способных без труда раздавить человека. Марк мельком подумал бросить чемодан туда, позволив механизмам превратить деньги в бесполезные ошметки; однако пусть это и удовлетворило бы его морально, но не принесло бы никакой пользы. Это не помешало бы Уильямсу его шантажировать. Итак, Марк продолжал путь к носу кораб-ля, к отделению почты и посылок, а также к багажу второго класса, где он должен был встретиться с Уильямсом.
Пассажиры третьего класса просыпались. Они с любопытством смотрели на незнакомца, проходящего мимо. Женщины в дешевых соломенных шляпах или в платках, мужчины в грубых шерстяных брюках и рабочих ботинках. Они направлялись в столовую третьего класса – там были длинные столы и скамейки, как для батраков или слуг; оттуда доносился запах каши, жареной копченой рыбы и пирога с почками. Желудок Марка заурчал; он не мог дождаться окончания этой проклятой сделки, чтобы вернуться на привычные верхние палубы.
Марк заглядывал в каждую каюту, во всякую открытую дверь. Как много людей здесь набивалось, по четыре и больше на комнату! На него смотрело множество глаз, испуганных или подозревающих. Марк почувствовал, что начинает бояться. Если спросят, зачем он здесь, что он ответит? Или попытаются отнять чемодан? Может, он заблудился? Наконец Марк решился спросить, вдруг кто-то знает, где найти боксеров. Он выбрал кроткого на вид пожилого джентльмена в воротничке священника.
– Кажется, я слышал, что они расположились у корта для сквоша, – сказал тот, неопределенно махнув вперед.
К счастью, в этой части корабля кают было меньше. Мелькнула запоздалая мысль, что комнаты просто впихивали куда получалось. Нужную Марк нашел довольно быстро. Дверь была открыта, но внутри находился только Дай Боуэн, следов шантажиста не виделось.
Боуэн казался удивленным и слегка смущенным.
– Мистер Флетчер, что вы здесь делаете?
– Ищу вашего друга, мистера Уильямса.
Боуэн потер затылок.
– Боюсь, его здесь нет. Я его не видел со вчерашнего вечера.
Такой мужчина наверняка нашел женщину, готовую принять его на ночь. Для Марка это стало разочарованием: теперь он не сможет освободиться от этого проклятого якоря, этой цепи, привязывающей его к старым привычкам и старым неприятностям. Как бы сильно ему ни хотелось избавиться от чемодана – и от искушения тоже.
Марк собрался уходить. Но тут Боуэн потянулся к его руке:
– Это что? Я могу чем-то вам помочь?
Марк покачал головой.
– Нет, ничего особенного.
Но Боуэн не отпустил его руку.
– Любые дела Леса – это и моя забота тоже.
Марк собирался возразить во второй раз, когда понял, что здоровяк говорит правду. Если кто-то и сказал Уильямсу, что он украл драгоценности Кэролайн, то это был Боуэн. Он уже был замешан. Марк сунул чемодан Боуэну.
– Тогда ладно – вот. Забери его. Меня тошнит от этой проклятой штуки. Скажи своему другу, что это все деньги, которые я смог найти. И все это принадлежит ему. Мне не нужен ни один чертов пенни. – Марк отступил назад прежде, чем Боуэн мог возразить и перебить, стремясь высказаться. – Передай своему другу, что все кончено. Мой долг перед ним оплачен. Я больше не хочу иметь с ним дела – и ему лучше помнить об этом, если его поймают. Все на его совести. Я умываю руки.
– О чем вы? – боксер потряс чемоданом перед Марком. – Что это?
Все эмоции, которые бурлили в нем, – негодование, гнев, страх, – осели, оставив Марка странно смущенным, хотя Боуэн, вероятно, знал все, что было на него у Уильямса. Несмотря на то что эти двое мужчин были партнерами, Марк чувствовал – или всего лишь обманывался? – что Боуэн другой. Было видно, что он по-своему честнее. Марк закрыл дверь в крошечное, тесное помещение и тихим голосом, чтоб никто не услышал, случись пройти мимо, объяснил боксеру план Уильямса, провел его через каждый шаг, вплоть до нахождения сундука, в котором хранились деньги, и был рад видеть выражение ужаса, появившееся на лице мужчины.
Боуэн держал чемодан на вытянутой руке, как будто внутри было что-то мерзкое.
– И здесь деньги?
– Все до последней бумажки. Я сделал то, о чем он просил. Теперь я требую, чтобы он оставил меня и Кэролайн в покое. Я… я знаю, что был не лучшим из мужей, но это в прошлом. Я собираюсь попытаться наладить отношения с Кэролайн. Мы едем в Америку, чтобы начать новую совместную жизнь, и я хочу постараться изо всех сил.
Произнеся это вслух, Марк осознал, что действительно хотел этого больше всего на свете. Какой-то демон был изгнан.
Боуэн прислонился к двухъярусной кровати, его голова еще чуть-чуть и касалась бы потолка.
– Рад это слышать. Я бы не стал винить вас, если бы вы сказали мне не лезть не в свое дело, но, если не возражаете, я скажу, что ваша жена кажется чудесной женщиной, и…
– И я не должен так с ней поступать? – проговорил Марк с горечью в голосе. – Вы правы: она более чем замечательная женщина, и не в последнюю очередь потому, что решилась выйти за такого неудачника, как я. Это не первый раз, когда я на пути к разорению.
– Карты? – спросил Дай.
Не только карты. Он часто посещал загородные скачки, собачьи и петушиные бои, проходившие в лондонских переулках, смотрел на хорьков, сражавшихся с крысами в подвалах угловых пабов. В худшем случае – ставил на то, кто быстрее выпьет пинту эля. Но Марк мог признаться только в картах; в карты играли джентльмены.
И они были его особой слабостью. Марк поймал себя на том, что описывает боксеру худшую из ночей – ночь, когда он спустил сбережения Лиллиан. Он все еще чувствовал ужас свободного падения, бездонную пропасть, разверзшуюся под ним, когда раздача за раздачей его куча денег уменьшалась. Как он продолжал играть и делать ставки, думая, что удача должна повернуться к нему лицом, но этого так и не произошло. В конце концов у него не осталось ни гроша за душой, и джентльмен, который обчистил его, казалось, растворился в воздухе.
Боксер слушал сначала вежливо, затем с возрастающим беспокойством.
– А дилер? У него как дела сложились?
– Почти так же плохо, как и у меня. В ту ночь заведение лишилось приличной суммы.
– И он ничего не сделал, чтобы спасти деньги? Не вызвал другого дилера? Не направил того игрока за другой столик?
– Полагаю, все случилось так быстро, он просто не успел.
Дай выдохнул сквозь сжатые зубы и покачал головой.
– Что?
– Пахнет мошенничеством, мистер Флетчер.
– В смысле?
– Тот мужик и дилер – пари держу, они были заодно, – тихо объяснил боксер. – Чтоб вас поскорее обчистили, дилеру тоже приходится проигрывать, от этого ход игры кажется естественным. Это называется «свалка».
– Нет-нет, ничего подобного… Все не так… Не может быть! Я бы знал, – пробормотал Марк, но, даже возражая, он чувствовал, как его затапливает жаром правды. – Откуда вы знаете? С вами такое бывало?
Марку не нужен был ответ, он видел это по красному от стыда лицу Дая, по тому, как тот пожевал внутреннюю сторону щеки. Дай не был жертвой мошенничества… Он в нем участвовал. Может, не раз и не два. Он и Лесли – они оба мошенники. И все же этот человек потрудился рассказать Марку правду.
Ему стало невыносимо жарко, как и в ту ночь, покалывание распространилось по рукам до самых пальцев. Мысленно он вернулся в тот момент, к ночи, навсегда изменившей его жизнь. Ночи, которая привела в движение все, что последовало дальше, словно механизм заведенных часов: его и Лиллиан ужасные споры неделями напролет и отвратительное, бурлящее презрение. Затем прощение, отчаянное и настойчивое, полное горячих поцелуев и слез, как это было принято у Лиллиан. Мольбы к его семье о помощи. Отказы и отрицание. Унижение. Наконец, удача: повышение Лиллиан. Ее перевели из швейного цеха в доставку и подгонку одежды. Появилась надежда на то, что теперь, когда они встали на праведный путь, все наладится.
И вот так она познакомилась с Кэролайн.
Но Марк ничего не мог сделать, чтобы изменить случившееся. Он тысячу раз прокручивал их в голове. Прошлое было неизменным. Единственное, что он мог изменить, – это будущее. Лиллиан исчезла. Он никогда ее не вернет, и сожаления только сделают его несчастным – и высосут из него все, что есть, через горечь и обиду. У него есть Кэролайн и Ундина. И вот ситуация, в которую он вляпался сам. Марк был обязан попытаться все исправить. Возможно, дальнейший ход событий ему не удастся контролировать, но он может попытаться.
– С вами все в порядке, мистер Флетчер? – пробился к Марку голос боксера, выводящий его из отчаяния, и он был полон беспокойства.
Марк открыл глаза.
– Вам плохо?
– Нет. Совсем наоборот. Я впервые за долгое, долгое время чувствую себя лучше.
Марк с облегчением перевел дух, увидев Кэролайн в одиночестве за одним из маленьких столиков с чашкой чая. Прежде чем она его заметила, Марк воспользовался моментом, чтобы понаблюдать за женой. Никто бы не заподозрил ужасную сцену в их каюте сегодня утром, огонь или их ссору прошлой ночью. Хотя Марк знал Кэролайн достаточно хорошо, чтобы заметить печаль в наклоне шеи, в легком изгибе ее красивых губ. Она никогда бы не показала свои проблемы миру.
Кэролайн была из тех, кто способен пережить любые страдания, что обрушивало на нее мироздание. Посмотреть только, как она пришла в себя после смерти мужа, пересекла океан, чтобы найти сестру в лице Лиллиан. Марку хотелось плакать оттого, что она выбрала его, со всеми слабостями и причудами. Он не мог понять почему.
Лиллиан всегда была бурей – той, что будоражила, хватала за лацканы и оставляла перед ней беспомощным. Захватывающей. А Кэролайн… Она была маяком. Один только взгляд на нее после нескольких дней, проведенных в море, дней, проведенных вдали от нее, – и Марк преисполнялся благодарности и ощущения глубокого домашнего уюта.
Марк отодвинул стул напротив нее, прежде чем чувства вышли из-под контроля.
– Вот ты где. Боялся, что не смогу тебя найти.
Кэролайн откинулась на спинку:
– Я бы дождалась тебя, Марк, но ты так выбежал из каюты, что я не была уверена, что ты вернешься…
Он наговорил ей так много лжи.
Марк взял Кэролайн за руку. Чья дрожала – его или ее?
– У тебя есть полное право меня прогнать, Кэролайн, но, надеюсь, ты пойдешь со мной куда-нибудь, где можно поговорить наедине, и я все объясню.
У Марка чуть не разбилось сердце, когда он увидел, как жена на него смотрит. Настороженно, словно никогда больше ему не поверит из-за всей сказанной лжи. Но Кэролайн кивнула, промокая губы салфеткой. Она позволила ему вывести себя из кафе – в двери и на прогулочную палубу. Было ветрено, даже под защитой палубы выше, поэтому Марк снял пальто, чтобы Кэролайн накинула его на плечи. Они все еще были окружены людьми, пары и группы прогуливались мимо, в основном двигаясь в том же направлении. Как фигуристы катаются на коньках по пруду зимой.
У перил в самой задней части корабля почти никто не задерживался – слишком ветрено, предположил Марк.
Они стояли, глядя на кильватерный след корабля, два белых завитка, взрезавших серо-зеленую воду. Завораживающе, словно фокусник вытаскивает из рукава бесконечную вереницу белых носовых платков. Ветер дразнил длинные пряди волос Кэролайн, выбившиеся из узла, играл ими вокруг ее лица, заставлял развеваться бледно-лиловое платье. Кэролайн беспокойно огляделась, словно боясь, что ветер налетит и унесет ее через перила навстречу смерти. Марк притянул ее к себе.
– Я должен тебе признаться.
Кэролайн открыла рот, чтобы его прервать – она всегда находила ему оправдания, но хватит. Марк пресек ее попытки перебить.
– Это настоящее признание, и оно серьезное. Выслушай.
– Марк, тебе не нужно мне исповедоваться…
Выражение лица Кэролайн было таким печальным, что Марк знал, что у нее на уме: она обдумывала это всю ночь и пришла к выводу, что им следует расстаться. Что они не подходят друг другу. Что они стали слишком далеки.
– Нужно… не представляешь, как сильно мне нужно.
Брови нахмурились, а губы скривились, словно она вот-вот разрыдается.
– Марк, послушай меня, ты не единственный, кто виноват.
Она говорила так только потому, что он хотел это услышать, Марк был уверен.
– Не говори так. Я никогда не поверю. Правда в том, что ты слишком хороша для меня, Кэролайн, и я был слишком горд, чтобы это признать. Но теперь я все вижу, и мне нужно, чтобы ты меня выслушала. Пожалуйста.
Он сжал руки Кэролайн и не отпускал, пока она не склонила голову в знак согласия.
Это был самый страшный поступок в его жизни. Страшнее, чем украсть деньги Асторов, страшнее, чем сказать Лиллиан, что он потерял все ее с трудом заработанные сбережения. В конце концов, Марк не думал, что его поймают на воровстве, а даже если б и поймали, он знал, как объяснить свое присутствие. Он пассажир первого класса, вряд ли бы экипаж рискнул обвинить пассажира первого класса в преступлении. Они бы сделали все, что избавило бы их от подобных проблем.
Если бы дело касалось Лиллиан, Марк знал бы наверняка: она была бы разочарована, но не бросила бы его.
С Кэролайн ситуация была совершенно иной. Марк мог все потерять, сказав ей правду, но знал, что если не признается, то это лишь вопрос времени, когда их брак рухнет. Единственное условие, при котором она могла его уважать, – при котором он мог уважать себя сам, – это рассказать ей правду о том, что он сделал. И Марк нуждался в признании, теперь он четко это осознавал. Нуждался в ее уважении, прощении, принятии. Ее любви. Иногда он сам не знал, чего хочет, но то, что ему было нужно, стало очевидно. Без Кэролайн у него ничего нет. Без Кэролайн он никто. Возможно, это было самое верное определение любви, которую он когда-либо испытывал. Не то, что он испытал с Лиллиан, не то, что выводило его из себя, доводило до безумия. Но то, что обладало силой закрепить и обезопасить его, заставить стать тем человеком, которым он должен был стать давным-давно.
И поэтому Марк излил Кэролайн свое сердце. Он рассказал ей об азартных играх, о краже ее драгоценностей (как ее лицо побледнело при этом, даже не от гнева, а от чего-то гораздо худшего: от жалости). О потере сбережений Лиллиан тоже. Марк сказал, что все еще думает о Лиллиан и что любит ее, но любит Кэролайн так же сильно, если не больше. Он рассказал ей, как сомневался в их браке, но теперь понял, что это была всего лишь неуверенность, потому что он не мог поверить, что такая женщина, как Кэролайн, могла любить такого мужчину, как он.
Кэролайн погладила его по щеке. Ее пальцы были как лед, поэтому он обхватил их ладонями и подышал на них.
– О, Марк, я… я знала, что тебя что-то тревожит… Я думала, у тебя дурные предчувствия. Я боялась, что ты подумал, что совершил ошибку, женившись на мне.
Теперь она действительно плакала.
Марк вытер ее слезы.
– Пожалуйста, дорогая, не плачь. Надеюсь, ты сможешь меня простить.
Она прижала к своей щеке тыльную сторону ладони.
– Мы все грешим и все заслуживаем прощения, разве не так говорят проповедники? Если ты скажешь, что с этого момента и впредь ты изменился – я тебе поверю… и сама поступлю так же. С этого момента и впредь.
Кэролайн выдохнула, как будто задерживала дыхание. Она смотрела на океан, словно приказывая себе успокоиться.
– Как только мы окажемся в Америке, станет лучше. Когда у тебя будет возможность познакомиться с моей семьей, и мы переедем в наш новый дом, и сможем оставить все позади.
И никогда-никогда больше никаких мыслей о былом, пообещал себе Марк. Даже о Лиллиан: Марк отбросил бы все свои мысли и воспоминания о Лиллиан, если бы это спасло его брак.
Внезапно налетел ветер, сорвал шляпу с головы Кэролайн и швырнул ее в океан. Она исчезла в пенистом кильватере корабля, погружаясь в ледяную воду.
Прежде чем Кэролайн успела сказать еще хоть слово, Марк опустился на одно колено, все еще держа ее за руки. Краем глаза он видел, как проходящие мимо люди наклонялись друг к другу, чтобы прошептать: «О, смотри, он делает ей предложение».
– Кэролайн, если ты окажешь мне честь и останешься моей женой, я обещаю, что всегда буду стремиться быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь.
Кэролайн подняла его на ноги и крепко поцеловала. Ее слезы упали на щеку Марка, холодные, как крошечные градинки.
– Ах ты, дурачок, конечно же, останусь. А теперь пойдем внутрь, пока не замерзли насмерть!
Марк обнял ее и прижал к себе, и они зашагали по прогулочной палубе в тепло корабля. В том, что Марк выпутался из этой беды, не было никакого смысла. Но все, что Марк знал, – эта чудесная женщина его простила. Теперь перед ними простиралась вся жизнь, прошлое было вычищено, обновленное будущее сияло.
Ярость кипела, как звезды, во тьме мыслей Дая, заставляя его обыскивать корабль сверху донизу, пока он, наконец, не нашел Леса на лестнице третьего класса – тот пытался уговорить двух мужчин сыграть в карты в десять часов утра. Он не поздоровался, никаких «если вы не возражаете, мне нужно поговорить со своим другом». Он просто схватил Леса за руку и потащил прочь.
Они нырнули в чулан стюарда, тесный, как гроб. Дай обнаружил выключатель. Лицо Лесли Уильямса было белым, как у привидения: он знал, что вот-вот получит по заслугам.
– Что, черт возьми, с тобой происходит? – огрызнулся Лес.
– Я мог бы спросить тебя о том же самом. – Дай поднял чемодан и потряс им перед лицом Леса. – Я столкнулся с Марком Флетчером. Это и есть та афера, которой ты так гордился? Когда ты собирался мне сказать, Лес? Когда?
На самом деле Дай был зол на себя. Как можно любить кого-то так ужасно, так безжалостно, что позволяешь ему лгать тебе снова и снова? И не важно, каким никчемным чувствуешь себя из-за этого?
Лес сохранял самообладание, холодно разглядывая маленький коричневый чемодан.
– Честно говоря, я не думал, что тебе нужно знать.
Это было больнее, чем удар в живот. У Дая перехватило дыхание.
– Так что? Ты собирался взять деньги и сбежать от меня?
А почему бы и нет? Зачем нужен Дай с его моралью и жалобами, его постоянными вопросами, его потребностями? Потому что так оно и было. Это не любовь, это потребность. Даю нужен был Лес, а наоборот – нет.
– Не будь идиотом. Я бы сказал тебе, что «прикончил» кого-то за столом, вот и все. Нашел какого-нибудь богатого старого придурка, который чудовищно плох в покере.
Дай вскинул руки, чтобы не задушить его.
– Ложь – все, что у тебя есть, Лесли Уильямс. Ты когда-нибудь говорил мне правду, хотя бы раз?
Лес откинулся назад в тесном пространстве и неловко скрестил руки на груди.
– Я не понимаю, почему ты так ценишь правду, Дай. Правда может тебя убить. Не все могут ее вынести.
– И что это значит? – Дай почувствовал, как у него вспыхнули кончики ушей.
Лес вздохнул.
– Я не понимаю, почему ты расстроен. Все же получилось, ведь так? Марк Флетчер вроде справился, и никто не узнает.
Он потянулся за чемоданом, но Дай его отдернул.
– Нет, Лес. Ты не оставишь себе эти деньги. Слишком опасно.
– Ты рехнулся?
– Нет, это ты рехнулся. Как ты думаешь, что произойдет, когда Астор обнаружит пропажу? Кто еще знает, что он хранит деньги в багаже?
Лес нахмурился.
– Ты зря беспокоишься. Да его женушка любому встречному бы разболтала, я уверен. Мне она рассказала прям охотно.
– Ты правда думаешь, что власти будут допрашивать всех ее светских друзей? У них нет причин грабить своих. Но боксер без гроша в кармане…
Лес снова нахмурился, но промолчал.
– Я верну чемодан и не хочу больше слышать ни слова возражения, тебе ясно? И никаких больше диких планов, пока мы на борту этого корабля, – сказал Дай.
Лес попытался броситься за чемоданом, Дай его оттолкнул.
– Не испытывай меня, Лес.
Слова вырвались низким рычанием, и он увидел, как на лице Леса промелькнул страх. Это доставило Даю короткое удовлетворение.
– Ты же не серьезно? У нас прямо сейчас есть деньги. Мы свободны и чисты…
– Нет, Лес. Мы этого не знаем. Кто-то мог видеть Флетчера, мог доложить капитану, пока мы тут говорим. Ты снова подверг нас обоих опасности, и ради чего? Нам это не нужно, – Дай не собирался слушать возражения Леса, не в этот раз, – и я собираюсь вернуть чемодан, прежде чем кто-нибудь обнаружит, что он исчез.
Глаза Леса выпучились, а лицо покраснело, как будто кто-то его душил.
– Ты не можешь так поступить, Дай. Он не твой. Он принадлежит мне…
Смех вырвался сам собой.
– Ты только послушай себя! Он тебе тоже не принадлежит, и ты это знаешь. Ты хочешь, чтобы я это сказал, Лесли Уильямс? Чтобы прямым текстом? Так я скажу: либо эти деньги, либо я. Выбирай прямо сейчас. Возьмешь чемодан – и наши пути разойдутся.
Дай боялся, что Лес выберет деньги, потому что знал, как глубоко заложена в нем эта тяга. И не просто так: в их жизни частенько случалось, когда не было ни еды, ни тепла, ни одежды, кроме пожертвованной церковью. Они терпели побои, чтобы на столе был хлеб, и все, что они когда-либо выполняли, приносило парню вроде Астора гораздо больше пользы, чем им самим. Это почти не было воровством, больше похоже на то, чтобы наконец получить часть причитающегося, но закон не рассматривал это таким образом.
Лес пыхтел. Его щеки раздувались так сильно, что Дай боялся, они порвутся. Но в конце концов он протянул Даю медный ключ.
Дай был уверен, что помнит, где, по словам Марка, в этом похожем на пещеру трюме находился багаж Асторов. Даже в каком отделении он нашел деньги. У Дая была хорошая цепкая память, которая помогала изучать противников на ринге. До этого момента ему не приходило в голову, что надо было попросить Марка вернуть все, но кто знал, можно ли доверять Марку, в конце концов. Дай не хотел лишний раз его искушать, особенно когда бедняга зашел так далеко.
Наконец, осторожно расспросив измученного стюарда, Дай нашел багажное отделение. Хорошо, что было достаточно рано, и на этом конце палубы находилось мало людей. Было утро после бала, и Дай беспокоился, что кто-нибудь из гостей попросит стюардов отнести наряды обратно в багаж. Он ускорил шаг.
В отсеке царил беспорядок, больше не соответствовавший описанию, которое дал ему Марк. Повсюду были сундуки и кофры: огромные опасные груды, загораживающие проходы. Чемоданы и сумки, разбросанные повсюду, как будто прошел торнадо. Может, Лес прав; если бы багаж пропал в конце путешествия, не оказалось бы никакой возможности его отследить. Любой мог войти сюда и забрать вещи другого пассажира. В первый момент с тех пор, как он столкнулся с Марком, Дай почувствовал себя немного лучше.
Он уже собирался оставить чемодан там, где стоял, и понадеяться на лучшее, когда увидел вещи Асторов. Это был самый захламленный угол. Интересно, это Марк оставил его в таком состоянии, подумалось Даю, или слуги Асторов постарались? Если так, то кто-то мог заметить пропажу денег…
Дая прошиб холодный пот. Как ему найти нужный сундук во всей этой неразберихе? Один был очень похож на другой; как выяснить, в каком хранились деньги?
Дай перелез через гору багажа в заднюю часть отсека, отодвинув чемоданы в сторону, чтобы добраться до большого сундука, который соответствовал описанию: темно-красная кожа, ремни с медными пряжками. Он был не заперт. Дай как раз откинул крышку и начал рыться в содержимом, когда услышал звук приближавшихся тихих голосов. Дая обуяла паника. Он понимал, как быстро думать на ринге – как думать телом, – но в подобных ситуациях его разум пасовал.
Дай пытался запихнуть чемодан Марка в сундук, когда из-за угла выскочил мужчина с масляной лампой в руках. Он посветил фонариком прямо на Дая.
– Эй, вы посмотреть, кто здесь. Это тот боксер, говорю вам! Поверить не могу, что это тот боксер.
Мужчина – стюард, судя по униформе – просиял, глядя на Дая.
Дай заплатил бы ему наличными, чтобы он заткнулся. Это был худший день в его жизни, и чем меньше людей об этом знали, тем лучше.
К ним быстро присоединились еще двое, которые, похоже, не были столь же рады видеть Дая. Самый пожилой окинул его острым взглядом с головы до ног.
– Что вы здесь делаете? Эта зона закрыта для пассажиров.
– Вы даже не пассажир первого класса, если я не ошибаюсь, – подхватил третий мужчина. – И готов поспорить на что угодно, что вы не один из Асторов, так что же вы делаете в их отделении?
Поскольку у Дая не было ответа на этот вопрос, они сопроводили его на шлюпочную палубу, на мостик, где, как утверждали стюарды, есть хотя бы один офицер, несущий вахту. Даю не нравилось, когда его конвоировали по всему кораблю и все пассажиры смотрели, понимая, что он совершил проступок. Или так казалось со стороны.
– Я нашел чемодан, говорю вам, и возвращал его. Он даже мне не принадлежит, – сказал Дай первому помощнику, лейтенанту Уильяму Макмастеру Мердоку, как только они добрались до мостика.
Мердока, казалось, не впечатлили оправдания Дая. Он стоял, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках. Они осмотрели чемодан, и, к счастью, на нем не было ничего – ни монограмм, ни случайных квитанций, – что привело бы к Марку Флетчеру. По крайней мере, эта часть всей прискорбной операции была вне опасности.
– Если вы ничего не знаете, то как вы догадались вернуть его в багаж Асторов? – спросил Мердок.
На это у Дая не было ответа. Он вряд ли мог сказать, что так решил, мол, потому что ни у кого другого на борту не могло быть таких денег, кроме Асторов. На корабле плыло так много миллионеров, что это казалось почти богохульством.
Во время допроса Дай узнал, что у Астора действительно были деньги в банковской ячейке, так много, что им не хватило места, и именно поэтому он был вынужден хранить остальное в багажном отделении.
– Где вы нашли чемодан? Вам его кто-то отдал? – спросил Мердок.
У него явно заканчивалось терпение, но чем больше он давил, тем более запутанным становился разум Дая. Он не привык, чтобы его так допрашивали. Его жизнь была простой: кто-то замахивался, он бил в ответ.
– Я нашел его в машинном отделении. Мне показалось, что я узнал чемодан, принадлежащий Асторам. Я просто пытался его вернуть. – Дай старался, чтобы голос звучал ровно.
– Если вы думали, что он принадлежит Асторам, почему б не отнести в их каюту?
К Мердоку присоединился еще второй офицер, Чарльз Лайтоллер. Нервный человек, явно пытающийся произвести впечатление на своего начальника. Мердок расхаживал вокруг них, поглаживая усы.
– Не знаю. Я… я не хотел их беспокоить.
За дверью внезапно возникла ссора, послышались звуки толчков, и голоса резко стали громче. Дай узнал один из них по валлийскому напеву. Лесли, должно быть, видел, как его вели по кораблю, или слышал разговоры. Секунду спустя дверь распахнулась, и внутрь ввалился Лес. Его одежда была потрепана, а волосы всклокочены, как будто ему пришлось пробиваться с боем.
– Вы должны отпустить этого человека. Он ничего не сделал, – сказал Лес, указывая на Дая. – Это все моя вина. Это я виноват. Это все сделал я.
Головы Мердока и Лайтоллера повернулись в сторону Леса. Дай знал, о чем они думают, эти лондонские мальчишки: конечно, вечно во всем виноваты валлийцы. Кража. Драка. Чего его ждать от деревенского мусора?
– Дай не брал деньги – он возвращает их, ради всего святого! Вы когда-нибудь видели, чтобы вор пытался вернуть украденное? Это был я: я украл деньги.
Дай мог только стоять в оцепенении, пока Лес все объяснял, каждую деталь: как он пробрался в каюты первого класса, чтобы спланировать аферу – не упоминая, разумеется, Вайолет. Офицеры наверняка слышали, как пассажиры первого класса говорят о человеке, который предсказывает им судьбу за солидную сумму?
Потом Лес объяснил, как узнал о тайнике Астора в хранилище, когда рыскал по их комнатам. Он даже утверждал, что украл чемодан у другого пассажира, чтобы сбить власти со следа, если его раскроют.
Лес все время избегал смотреть на Дая, его покрасневшие глаза были устремлены в пол или умоляюще смотрели на лица офицеров. Куда угодно, только не на Дая, и тот знал почему. Лес сломался бы, если бы посмотрел на него.
– Вы не можете повесить вину на Дая. Он пытался заставить меня поступить правильно. Это же церковный мальчик, он хороший человек. Слишком хороший, чтобы водиться с такими, как я.
Все это время Дай ничего не мог сказать. Слова застряли в горле. Он никогда не думал, что доживет до дня, когда Лес сделает что-то подобное. Он видел, как Лес делал так много плохого. Вынимал монеты из чашки слепого нищего, забирал последний шиллинг простака и оставлял его умирать с голоду на улице. И их уже пару раз ловила местная полиция. Лес всегда вытаскивал их под каким-нибудь хитрым предлогом: наобещав с три короба, или откупившись мелочью, или рассказав, что знал о той сестре или этой кузине. Там, откуда они пришли, все было по-другому – все знали всех. Нужно сотворить что-то действительно ужасное, чтобы тебя посадили.
Но сейчас они были на великом «Титанике», и вот Лес добровольно сдался неизвестным силам правопорядка. Кто знал, каким будет наказание? Все было бессмысленно – Дай чувствовал, что мир перевернулся с ног на голову. Он не знал, радоваться ему или ужасаться. Он не мог позволить Лесу взять вину на себя. Но и это тоже не имело смысла – все это было делом рук Лесли. И все же…
Корабль дернулся от внезапной волны, и Дай, пошатнувшись, очнулся от мыслей.
– Дело попахивает, – сказал Лайтоллер Мердоку, а тот потер подбородок. – Думаю, следует запереть их обоих, пока мы не сможем передать их властям в Нью-Йорке.
Лес взвыл.
– Это было бы чудовищно несправедливо! Дэвид Боуэн невиновен. Вы не можете посадить невиновного человека под замок. Спросите любого на этом корабле. Он спас ребенка от падения за борт в первый же день! Он герой. Вы не можете его запереть.
Офицеры быстро сгрудились. Даю не нравились их голоса, сердитые и рычащие, как осы в потревоженном гнезде. В конце концов Мердок позвал мужчин, ждавших за дверью, и указал на Леса.
– Возьмите этого человека и заприте его в канатном ящике.
Он повернулся к Лесу.
– На этом корабле нет гауптвахты – мы не предполагали, что она нам понадобится, – добавил он с презрением. – Тебя будут содержать в канатном ящике, пока не найдем более подходящее место. Мы телеграфируем властям Нью-Йорка и сообщим, что произошло. Они возьмут тебя под стражу, как только мы прибудем.
– Вы не можете… – начал Дай, но никто не обратил на него внимания.
Он бросился вслед за одним из членов экипажа, схватил его за руку, но взгляда, который бросил на него мужчина, хватило, чтобы Дай немедленно его отпустил. Он знал, что произойдет, если он перестанет себя контролировать, если что-то натворит.
Его бы тоже забрали. И тогда действительно не останется никакой надежды. Тем не менее Даю потребовалась вся сила воли, чтобы не сорвать дверь с петель в гневе, пока он наблюдал, как члены экипажа тащат Леса за руки – словно тот мог попытаться убежать с этого корабля-ловушки – и уводят прежде, чем Дай смог хотя бы попрощаться.
Энни стояла у каюты Флетчеров. В коридоре было тихо. Хотя нет – мимо прошел еще один стюард, слегка покачиваясь вместе с кораблем. Проходя мимо, он кивнул Энни. Та подождала, пока он не окажется за пределами слышимости, прежде чем постучать в дверь.
Ответа не последовало. Внутри тоже было тихо.
Девушка воспользовалась своим ключом, чтобы войти. Из соседней комнаты не доносилось ни приглушенных голосов, ни писка Ундины. В номере было тихо, как в склепе, единственное движение – пылинки. Все ушли, включая Марка.
Нужно дождаться его. Необходимо с ним поговорить.
Она ходила по комнатам, постоянно ожидая звука шагов Марка за дверью. Весь день тянулся бесконечно. Любая рутинная работа заканчивалась будто за пару минут, а затем Энни приходилось заставлять себя думать о чем-то другом. Утренняя сцена постоянно возвращалась на ум. Кэролайн бросилась на нее из мрака, как призрак. Кэролайн обвиняла ее в воровстве, пытаясь заставить Марка поверить в то, что Энни – злодейка, что все плохое на корабле произошло по ее вине.
Нужно объяснить Марку, что Энни не виновата. Кэролайн объявила ей вендетту. С первого взгляда на Кэролайн было очевидно, что у нее проблемы. Марку нужно взглянуть правде в глаза, понять, что Энни можно довериться. Что Ундине угро-жает опасность.
Энни вдруг поняла, что бывала в этих комнатах дюжину раз, принося Ундине молоко, но так и не смогла толком осмо-треться. Она медленно повернулась, скользя взглядом по вещам Флетчеров. Шляпы. Шали. Книги. Зонтик. Детские вещи Ундины: кроватка и стопки одежды, стеклянные бутылочки и резиновые соски.
Глупая, невозможная фантазия – и все же в этот миг, наедине с его вещами, она не казалась такой далекой.
На туалетном столике были разбросаны драгоценности Кэролайн. Энни только что обвинили в воровстве, и первым порывом Энни было ничего не трогать, но потом взгляд упал на простой серебряный медальон. Рука потянулась сама собой. Энни открыла медальон и обнаружила фотографии двух женщин: Кэролайн и еще одной, незнакомой. Такой красивой, что картинка могла быть с рекламы мыла или духов, но Кэролайн Флетчер не из тех, кто хранит красивые картинки из журналов. Энни осторожно вынула фотографию из рамки, перевернула. Ничего, никакой надписи.
Она открыла чемодан с одеждой и просмотрела куртки и брюки на вешалках. Этикетки оказались незнакомы – лондонские портные, без сомнения, – но одежда была не лучшего качества, большая часть потрепана и поношена. Штопаная, латаная, пуговицы болтаются. То же самое и с ботинками Марка. На нескольких парах меняли подметку. Был только один новый комплект одежды – Марк был одет в него, когда садился на корабль. С другой стороны, одежда Кэролайн выглядела совершенно новой, гораздо более дорогой, чем у ее мужа, и очень хорошего качества. Энни вспомнила, что Марк сказал ей на прогулочной палубе, когда они впервые по-настоящему поговорили. Как он не чувствовал, что принадежит этому кругу, этому обществу. Это был первый признак, первый намек на то, что он несчастлив. Что он жаждет чего-то другого.
Энни стояла над столиком, руки чесались от желания перебрать украшения, косметику, туалетные принадлежности, щетки и гребни. Вещи Кэролайн занимали почти всю поверхность, в то время как вещи Марка поместились в один квадратный кожаный лоток: подложка для воротника, две пары запонок для манжет, кольцо с печаткой и цепочка для карманных часов с язычком из потертой кожи с эмблемой, которую Энни не смогла разобрать.
На маленькой тумбочке у его кровати лежала книга, сборник рассказов. Она открылась на закладке: «Человек, который хотел быть королем» Редьярда Киплинга. Энни слышала об авторе, но не об истории. Она взяла книгу только потому, что Марк держал ее в руках. Пролистала страницы – слова словно протекали мимо. В детстве ее учили, что читать романы – грех.
Энни вернула книгу на место. Рядом лежало несколько сложенных листков бумаги – квитанции за багаж в грузовом отсеке и записка, нацарапанная незнакомым почерком.
Кровать была застелена, простыни туго натянуты на матрас, но Энни не смогла удержаться и легла. Ею владела необъяснимая потребность сделать это, гораздо большая, нежели просто любопытство.
У Энни возникло ощущение, которое она испытывала каждое утро на этом корабле, – как будто ее не существовало до этого момента. Она прижалась головой к его подушке, пахнущей его маслом для волос. Вжалась носом поглубже. Откинула одеяло. Вот где он спит. Она представила Марка в этой самой постели, вдохнула стойкий запах его мыла.
От этого запаха Энни захотелось заплакать.
На крошечном ночном столике – блестящая деревянная коробка. Энни приподняла крышку: она была заполнена обычными сентиментальными вещицами. Засохший букетик. Обрывок выцветшей ленты, обвязанный вокруг бальной карточки. Еще фотографии, загнутые по углам, потемневшие. Энни быстро их просмотрела; никого, кто был бы похож на Марка, – вероятно, все со стороны Кэролайн.
Стоп – вот снова та женщина, женщина из медальона. Она сидела в кресле, одетая в закрытое черное платье, и держала на руках ребенка. Не просто ребенка: Ундину. Это была, без сомнения, новорожденная Ундина.
Энни поднесла фотографию к лицу, чтобы получше рассмотреть. Женщина не просто держала ребенка на руках: она кормила его грудью.
Комната внезапно накренилась, как будто кто-то подкрался сзади и похлопал Энни по плечу. Кто станет кормить грудью Ундину, кроме Кэролайн?
Нет, глупышка. Кэролайн не кормила грудью. Энни сама приносила молоко несколько раз на день.
Какая странная фотокарточка. Но Энни слышала об этом безумии, об этой моде фотографировать во время кормления грудью, слышала, как ее мать и старухи в Баллинтое говорили: «Глупые лондонцы, что еще понапридумают».
Энни перевернула фотографию. На этот раз имя было.
Два имени.
Лиллиан Ноттинг. Ундина.
Энни показалось, что она услышала скрежет в двери, хотя сердце грохотало в ушах. Это ключ провернулся в замке? Она бросила фотографию в деревянную коробку и виновато захлопнула крышку. Она не хотела, чтобы Марк застал ее, пока она тут копается.
Но дверь не открылась. Что бы ни издало звук, больше он не повторился. И снова комнаты замерли в могильной тишине.
Энни поспешно вышла из комнаты. Она не могла больше там оставаться. Внезапно она ощутила, что она в чужой комнате, что ей нечего там делать.
Так много запутанных фактов – и что бы это означало? Кэролайн не была матерью ребенка. Правда пронзила Энни насквозь. Матерью была та, другая женщина. Лиллиан Ноттинг. Итак, почему ребенок сейчас с Кэролайн, и почему Марк с ней, и почему они оказались здесь?
И тут до нее дошло: они убегали.
Может быть, Кэролайн Флетчер имела какое-то отношение к тем случаям, которые происходили на корабле. Кэролайн за ночь превратилась из милой и теплой в холодную и отстраненную. Марк признался, что опасается – его жена в чем-то виновата, но в чем? Кэролайн каким-то образом заманила мальчика-слугу своей ослепительной брошью, а потом?.. Энни не знала, но не могла этого исключить. Может быть, Кэролайн так же очаровала и украла Марка, украла его у Лиллиан.
Она не могла придумать иного объяснения.
Энни вздрагивала, пробегая по коридору мимо людей, бросавших на нее странные взгляды. Она не обращала на них внимания. Девушка чувствовала жар и головокружение. Все это было слишком ужасно. Знал ли сам Марк?
Они должны были разыскать эту женщину, Лиллиан, или ее родственников – кого угодно – и сообщить, что ребенок в безопасности и что они вернут девочку как можно скорее. Как только появилась эта мысль, в глубине сознания затаилась вторая, более темная, более ужасная.
Ни одна женщина не оставит своего ребенка по доброй воле. Энни была в этом совершенно уверена, она чувствовала это всем своим существом – никогда ни в чем она не была еще так уверена. Женщина на той фотографии, у которой в глазах были сталь и огонь, не отдала бы своего ребенка без борьбы. Энни знала это. Такая сделает все, что в ее силах, чтобы удержать Ундину при себе. Такая будет сражаться до последней капли крови.
Надо пойти в радиорубку и попросить радистов отправить телеграмму в лондонскую полицию. И быть готовой к ответному сообщению, что Лиллиан Ноттинг, истинной и законной матери, больше нет. Что Лиллиан Ноттинг вообще-то убита.
Энни побежала в радиорубку на верхней палубе. Мимо пассажиров, которые неодобрительно бормотали вслед. Мимо стюардов и членов экипажа, которые бросали на нее насмешливые взгляды. Если кто-то и пытался ее остановить, девушка их попросту огибала. У нее не было времени объяснять.
Наконец, оказавшись на шлюпочной палубе, Энни остановилась на верхней ступеньке лестницы, чтобы перевести дыхание. Она так торопилась, чтобы не оставить себе времени подумать о том, что делает, и сейчас никак не могла отдышаться. Девушка согнулась пополам, едва не сунув голову между коленей, и глотала воздух долгими вздохами.
Энни еще ни разу не была так близко к мостику. Она знала, что именно там находились офицеры, там происходила навигация и принимались важные решения. Но она видела капитана только издали и не была уверена, что узнала бы кого-нибудь из офицеров корабля, если бы они не были в форме, в двубортных пиджаках с восемью медными пуговицами.
Мистер Латимер, старший стюард, предупреждал их всех держаться подальше от офицеров.
«У вас нет причин находиться на шлюпочной палубе перед парадной лестницей, – сказал он им однажды на собрании стюардов. – И если я узнаю, что вас там видели, лучше бы вам найти чертовски вескую причину для этого».
Была ли эта причина веской? Энни совсем не была уверена. Но на карту было поставлено будущее ребенка. В глубине души Энни знала: она должна довести дело до конца.
От спешки кружилась голова. Энни почти могла ощутить возмущение Лиллиан, ее опустошение и жажду, что тянулись из могилы через океан.
Кроме того, она должна была поступить правильно – сейчас больше, чем когда-либо.
Никто никогда не ходил в радиорубку, что располагалась за первой трубой, маленькую, размером со шкаф. Радисты сновали туда-сюда, передавая сообщения пассажирам. Энни слышала, что это кропотливая работа – получать странные точки и тире, записывать. Она слышала, что два радиста жили на черном кофе и сигаретах и были дергаными и вспыльчивыми, словно наркоманы. Стоя за дверью в полутемном коридоре, девушка различала резкие звуки. Она чувствовала себя так, словно на нее набросились блохи.
Энни слегка приоткрыла дверь.
– Есть кто?
В комнате было очень темно, только одна голая лампочка светила на стол посреди комнаты. Там царил беспорядок, как будто налетел торнадо: полка, полная книг, опрокинулась набок; повсюду в беспорядке валялись бумаги; чашки и блюдца громоздились башнями по три, как будто кто-то играл в детскую игру.
Она узнала дежурного Джека Филлипса, старшего радиста.
У Энни упало сердце. Она бы предпочла Гарольда Брайда, младшего радиста. Дело было не в том, что Филлипс был так уж стар – всего двадцать пять, – но он был нервным и трудным и заставлял нервничать всех, кто с ним общался.
Радист едва поднял взгляд.
– Что вы здесь делаете?
Энни замерла.
– Кто вы такая? – Теперь он внимательно ее разглядывал и наверняка запомнил в лицо. – Вам не следует здесь находиться.
– Мне нужно, чтобы вы отправили телеграмму. Это очень важно.
Радист указал на стопки бумаг.
– Оставьте тут. Придется подождать своей очереди. Вчера машина вышла из строя, и у нас огромное отставание. Можно подумать, люди никогда не слали телеграммы, но нет, всем нужно послать друзьям телеграмму с «Титаника». Мы как раз сейчас входим в зону досягаемости Кейп-Рейса, и у нас есть короткое окно для отправки сообщений. Так что убирайтесь и не мешайте работать.
– Уверена, мое сообщение важнее всех остальных.
Однако стоило ей произнести эти слова, как Энни услышала тихое царап-царап-царап, как будто мышь когтила стопку телеграмм. Настойчивый шум, раздражающий ухо.
Строка цифр, которая ничего для нее не значила, но все равно заставляла пульс участиться. Возможно, координаты.
Энни же слышала, как пара пассажиров разговаривала о льдах накануне. Двое седовласых мужчин возвращались с прогулочной палубы. «Единственная реальная опасность для такого большого корабля – это лед», – сказал один из них. «Лед и немцы, – ответил другой, – и обоих мы увидим с одинаковой вероятностью».
– Это ведь входящие сообщения? Разве их не надо доставить на мостик? – руки чесались схватить телеграммы.
– Ты рехнулась?! Отойди оттуда. Они конфиденциальные! – Радист шлепнул ее по рукам. – Будешь указывать мне, как делать работу? Я уже сказал, у нас очень короткое окно с Кейп-Рейсом, чтобы передать все эти сообщения. Брайд отдаст эти телеграммы капитану перед сменой.
– И когда это будет?
– Тихо. Я едва слышу Кейп-Рейс… И куда это ты собралась с ними? Я же сказал…
– Но… но это важно. Там написано, что видели лед! Я слышала, в нашем рейсе это особенно опасно… – Ее руки заскользили по бумагам, рассыпая их по полу. – Их нельзя игнорировать…
Она должна была заставить его понять, осознать то, что она узнала.
– Но не забудьте мое сообщение – мое сообщение тоже важно. Там пропавший ребенок. Ну, то есть украденный, – ее голос невольно повысился.
– Что ты несешь? Украденные дети, – радист фыркнул.
– Нет, я просто неправильно объясняю. Это личное дело большой срочности. Эта женщина – разве вы не чувствуете?
Теперь Энни могла ощущать страх и гнев Лиллиан, ее жажду, обволакивающую, тянущуюся через волны…
– Успокойтесь, мисс. Нужно успокоиться.
– Нет, вы просто не понимаете… Я слышу ее голос. То есть я видела ее лицо, видела, четко и ясно, и это плохо, понимаете?
– Я вообще не понимаю, что вы говорите, но убедительно еще раз прошу покинуть это помещение, или мне придется позвать на помощь.
– Но… – Энни бросилась на пол, потянувшись за сообщениями о льдах.
Через окно Энни видела офицерскую открытую палубу, которую использовали, чтобы наблюдать за состоянием моря или подышать свежим воздухом. Там было пусто. Если бы она смогла добраться до этой палубы, путь на капитанский мостик оказался бы открыт. Лучший шанс передать сообщения капитану Смиту.
– Простите, – прошептала она. – Я позволила себе лишнего.
Энни притворилась, что выскальзывает за дверь, в то время как Филлипс, с отвращением покачав головой, вернулся к передаче телеграмм. Однако пока он занимался своими делами, девушка подхватила ворох срочных телеграмм, прижала их к груди, метнулась мимо него и шмыгнула за дверь прежде, чем он успел встать со своего места.
Ветер хлестал по открытой палубе, со всей силы бил Энни в лицо. Было так холодно, что девушка едва не застыла на месте. Униформа совсем не спасала. Воздух был таким ледяным, что она легко могла поверить в покрытые льдом чернильные воды внизу. Им сказали – их всех предупредили – об особой опасности, которую нес лед по курсу. Что не так с Филлипсом? Почему он не отнесся к предупреждениям более серьезно; почему он считал, что важнее посылать телеграммы глупых богатеев? Люди, которые выдвигали глупые требования, которые понятия не имели об опасности. Капитан должен был просмотреть эти сообщения немедленно. Слишком много времени прошло…
Какая-то сила ударила ее сбоку, опрокинула на палубу. Ее голова больно ударилась о холодные влажные доски.
Белые квадратики выскользнули из рук и заплясали на ветру вне досягаемости. Телеграммы. Они затрепетали в воздухе, перелетели через перила, а затем, подхваченные ветром, поплыли над открытой водой. Они становились все меньше и меньше, пока не превратились в белые точки в темноте, пока звук их трепета не затерялся в реве океана. Пока они не исчезли.
Предупреждения с указанием местоположения льда были утеряны.
– Я поймал ее, мистер Филлипс.
Чья-то рука рывком подняла ее на ноги, как кролика, пойманного в огороде. Гарольд Брайд сбил ее с ног и ухмылялся. Гончая, которая поймала кролика.
Энни дернулась.
– Отпустите меня! Разве не видите, что вы наделали? Телеграммы…
– Начнем с того, что это не твое дело.
– Это были предупреждения! Впереди лед…
– Что показывает, как мало ты знаешь, – Брайд надулся, радуясь возможности покрасоваться перед представительницей слабого пола. – Этому кораблю нечего бояться какого-то льда. Он непотопляем, ты разве не слышала?
– Теперь у вас проблемы, – сказал Филлипс, когда Брайд затащил Энни обратно в радиорубку.
Комната была слишком мала, чтобы вместить трех человек одновременно, и двое мужчин прижались к Энни. Она чувствовала, что они наслаждаются ее горем. Маленькие радости для маленьких мужчин.
– Я послал за мистером Латимером.
Латимер, главный стюард, был крупным, похожим на медведя мужчиной, который едва влезал в униформу «Уайт Стар». Энни и раньше видела, как он сердится – видела, как он замолкал, взгляд становился ледяным и белым и обещал ужасные последствия. У Энни скрутило желудок в узел, хотя она знала, что Эндрю Латимер не мог сделать с ней ничего хуже того, что она уже однажды сделала с собой сама.
– Что, черт возьми, заставило вас украсть эти телеграммы?
Теперь их было четверо в радиорубке, Латимер нависал над Энни. Было так жарко и душно, что она боялась упасть в обморок.
– Это женская истерия, – сказал Брайд с уверенностью, несвойственной его годам. – Я видел такое раньше. Иногда у них бывает корабельная лихорадка. Некоторые женщины не годятся для моря.
– Нет, я…
Но мужчины ее не слушали.
– Я знал, что с этой девушкой что-то не так, с той минуты, как она ступила на борт, – произнес Латимер, как будто Энни не было рядом.
Он приподнял фуражку, чтобы вытереть пот со лба; Энни смотрела, как капли стекают по лицу стюарда.
Латимер схватил ее за плечо, совсем как Брайд. Ее так часто хватали и тянули, когда она была ребенком, что это ощущение вызвало странное оцепенение. Когда с тобой обращаются как с неодушевленным предметом, с диким животным, иногда проще всего позволить разуму отключиться. Это была версия игры в исчезание: прикасались как будто не к тебе, а к кому-то другому.
– Вас запрут в каюте, – заявил старший стюард, – пока я не поговорю с капитаном и он не решит, что с вами делать.
Энни думала, что ей велят оставаться в своей каюте, той, которую она делила с Вайолет, и поэтому она покорно пошла, но нет. Латимер привел ее в другую, маленькую, как чулан для метел, и без кровати – только гамак свисал с крючка на стене. Там не было ни электрического света, ни свечи, а поскольку комната была внутренней, свет не проникал и снаружи.
Девушка сказала дрожащим голосом, что боится темноты, и спросила, нельзя ли ей остаться в своей каюте – она обе-щала не выходить, пока не получит разрешение, – но Латимер никак не отреагировал, как будто она не сказала ни слова.
Может быть, игра в исчезание сработала слишком хорошо.
Энни села на пол, подтянув колени к груди. Холодно, хотя кабина должна находиться рядом с машинным отделением. Может, Брайд прав? У нее истерия? Что это значит – женская истерия? Отличалось ли это от того, когда мужчины расстраивались, кричали, топали и швыряли вещи, как ее отец в худшие времена? Может быть, она больше похожа на своего отца, чем ей хотелось думать. Энни попыталась вспомнить, что произошло на офицерской палубе. На нее не похоже, совсем не похоже. Она всегда была тихой, кроткой девочкой. Что, черт возьми, заставило ее взять эти телеграммы и выбежать на офицерскую палубу? Она представляла все, как будто наблюдала за другой девушкой. Может, она и правда сходит с ума.
Мысли все крутились и крутились вокруг последовательности событий и того, что она узнала. Было так много всего, чего она все еще не понимала.
Жуткая нота, похожая на безумное предупреждение –
О господи.
Ее трясло так сильно, что она едва могла думать. Слезы неудержимо текли по лицу. Кусочки складывались воедино в ее сознании. Энни казалось, что теперь она знает, что происходит.
Кэролайн украла ребенка Лиллиан…
И Лиллиан Ноттинг мертва.
Это был дух Лиллиан. Это она трясла стол и гасила свечи на сеансе Стеда. Записка под дверью и, возможно, даже припадки – ее рук дело.
Лиллиан. Разъяренная. Отчаянная.
Энни не знала, как долго она пролежала, свернувшись калачиком, безмолвная и одинокая, в темной комнате. Она начала чувствовать себя так, словно ее похоронили заживо, и самое тревожное было то, что какая-то часть ее не возражала. Это были похороны не на суше, а в море, как у Тедди. Она, завернутая в марлю, плыла в глубине, не имея веса. Мирно. Впервые за долгое время она точно знала, куда идет, куда ведет это путешествие боли и одиночества. Она знала место назначения.
Однако, проснувшись, Энни все еще находилась в темной комнате. Испытания последних нескольких дней не закончились. Все еще оставалась загадка, которую нужно разгадать, дух, которого нужно изгнать. Ей нужно было как-то выбраться отсюда и рассказать Стеду, что она все поняла. Кто-то одержим духом Лиллиан; и, кто бы это ни был, он творил ужасные вещи на борту корабля, и все во имя возвращения Ундины. Но как можно забрать ребенка, если ты уже мертва?
Паниковать было нельзя. Нужно взять себя в руки. Собраться. Даже если она скоро выберется отсюда, никто никогда не воспримет ее всерьез, если сочтет сумасшедшей. Надо вести себя хорошо, успокоиться и поразмыслить.
Энни сунула руку в карман фартука и по привычке вытащила брошь. Провела по ней пальцами. Она смотрела на украшение так много раз, что запомнила рисунок, изгибы и завитки, вырезанные на металле. Оно как будто уже стало ее собственным. Ей почему-то стало лучше, как будто она не была такой одинокой, потерянной, запертой в ловушке.
Пальцы инстинктивно нащупали защелку.
Защелка?
Энни не знала, что там есть защелка.
И все же…
«Сердце» открылось с приятным легким щелчком. Это была миниатюрная табакерка.
И в ней что-то лежало… или лежало прежде.
Энни вдохнула запах порошка. Она знала, что это было: «лекарство» Кэролайн, которым она тайно баловалась, когда думала, что никто не видит. После него она становилась уравновешенной, спокойной.
Там почти ничего не осталось, только ободок спрессованного порошка. Энни облизнула палец и провела им по краю. На влажный кончик пальца налипли крупицы. Прежде чем она смогла остановиться, Энни сунула палец в рот и облизнула с него порошок.
Ничего.
Энни отколола ногтем спрессованный кусочек не больше занозы. Проглотила его.
Ничего.
Энни вытрясла оставшееся, еще четыре маленьких кусочка. Они были горькими, как сода.
И таяли на языке, как крошечные сосульки.
Как лед.
Лед, что дрейфует в воде, подстерегая корабль.
Ребенок, плавающий в воде. Синий, как труп.
Ундина.
Теперь она осознала, что ей знакомо имя. Ундина – так звали русалку в одной из бабушкиных историй. Но это же миф, да? Энни не должна была знать о мифах. Как и романы, как и сказки, они были полны греха.
Ей хотелось плакать. Нужно было что-нибудь предпринять, но что она могла, запертая в холодной каморке на дне кораб-ля? Когда она сама замерзла, как спящая принцесса в сказке, навечно запертая в своем гробу? Ждет своего принца. Ждет, когда ее освободят.
Почему она снова оказалась здесь? Энни потрогала голову, как будто прикосновение могло что-то высвободить. Да, она вспомнила, это из-за сообщений, да. Лед. Нет, из-за Лиллиан.
Нет, из-за Кэролайн и этой броши. Пустой броши, в которой когда-то хранилось очень сильное средство. И она была в руках мальчика Асторов, когда у него случился припадок.
Теперь Энни поняла правду: мальчика убила не Кэролайн и не какой-нибудь злой, расчетливый дух. Его убила брошь. Или то, что было внутри ее.
С болезненной уверенностью Энни теперь видела, что происходило.
Она посмотрела на брошь в своей руке, как будто это была шипящая кобра, готовая напасть.
Но Кэролайн была виновна в том, что Ундина угасала. Кэролайн доводила Ундину до болезни. Намеренно. Брошь прошипела ей правду. Кэролайн травила своего ребенка все это время, прямо у всех под носом.
Но Кэролайн хотела, чтобы Ундина была с ней. Почему тогда она, приложив столько усилий, чтобы сделать Ундину своей, пытается ее убить?
В окрестностях Баллинтоя была поймана жена рыбака, отравлявшая собственных детей мышьяком. Она утверждала, что это изгоняло злых духов и она спасала их души, но ее собственная сестра заявила, что женщине надоело их тянуть, когда муж ушел в море, оставив ее страдать одну. Сказала, что материнство может стать своего рода могилой. От материнства никуда не деться, избавить могла только смерть матери или детей.
И еще бабушка Эшлин рассказывала Энни о женщине, которая издевалась над своими детьми из-за сочувствия, которое это ей приносило, не говоря уже о приходской милостыне. Женщины совершали безумные поступки, да? Истеричные.
Теперь истории проносились в ее голове головокружительным каскадом. Истории, которые она слышала или читала, истории, которые ей, возможно, только снились.
Энни захлопнула крышку броши, сожалея, что израсходовала весь порошок. У нее не осталось доказательств, только подозрения. Нет способа доказать, что сумасшедшая здесь все-таки не она.
Дело явно шло к полуночи, но Уильям Стед подавил желание вытащить часы. Они лежали в кармане жилета, спрятанные под несколькими слоями шерсти. Жилет был плотно застегнут на все пуговицы, чтобы защитить от холодной зимней ночи. Стед пробыл здесь около часа – в почти арктических условиях. Корабль наверняка находился в одной из самых северных точек путешествия, и весенняя погода сегодня вечером сменилась на холодную. Нос и щеки задубели. Плотно сжатые губы плохо ощущались. Он потопал ногами, жалея, что не захватил с собой фляжку с горячим чаем.
Капитан уже посылал матроса его проверить. «Может, вам будет удобнее в помещении, сэр?» – вежливо поинтересовался тот, подталкивая Стеда к двери как бордер-колли. В конце концов, матрос сдался, когда Стед дал понять, что зайдет внутрь, когда сам захочет.
«Может быть, именно так закончится моя общественная карьера», – стоически подумал он. В шутку. Количество выступлений уже начало сокращаться; приглашения на загородные праздники, даже на званые обеды, иссякали. Достаточно того, что он был печально известен; Стед не мог позволить себе, чтобы его называли еще и сумасшедшим.
– Кто вы? Чего вы от нас хотите? – тихо говорил Стед, повторяя одни и те же слова снова и снова, медленно прохаживаясь.
Обычно на палубе были пассажиры, даже в этот час, но мороз загнал всех внутрь.
Стед, несмотря на холод и усталость, продолжал вопрошать. Он был уверен, что на борту этого корабля что-то скрывается, и более того, что-то должно произойти в ближайшее время – возможно, сегодня вечером. В воздухе потрескивал электрический заряд, особый заряд, который могли чувствовать только некоторые люди. Люди, настроенные на другой план восприятия.
Такие, как он.
Если бы дух был злым… если бы случилось что-то ужасное, Стед не смог бы потом жить. Ему и так было скверно из-за смерти мальчика-слуги (хотя, конечно, вина лежала на Асторах, которые обращались с ребенком как с домашним животным). Так же как он чувствовал себя опустошенным из-за того, что случилось с Элизой Армстронг.
Он не позволит еще одному невинному пострадать.
Уильям сделал еще один медленный круг по прогулочной палубе. Ноги немели, температура продолжала падать. Он взывал к духу шепотом, сердцем, разумом. Стед чувствовал что-то в воздухе за пределами досягаемости. Что-то мучительно реальное, полновластное.
Только вернувшись в исходную точку возле курительной комнаты, Уильям заметил, как над водой сгущается туман. Он парил в воздухе, словно человеческая фигура, над черными плещущимися волнами. Это был не туман, Стед был в этом уверен. Он знал, что это такое. Видел это раньше. Дух пытался ответить. Пытался материализоваться, стать вещественным телом, которым когда-то был. Сердце Стеда наполнилось надеждой и изумлением – и страхом тоже, потому что он не мог не бояться подобного. Как бы ему ни хотелось стать свидетелем материализации, это было так же страшно, как видеть труп, выбирающийся из могилы.
Дожидаясь, Стед чувствовал, как чудовищный холод давит на него, словно обрел настоящий вес. Будто холод и был чьим-то присутствием. Уильям ощущал себя ничтожеством, простым насекомым, столкнувшимся с этим огромным, уничтожающим проявлением. Стед чувствовал тяжесть другого мира, величайшее притяжение, потому что два мира оказались так близки. И до этой минуты Стед никогда не испытывал похожего.
Но по мере того как туман обретал форму, становилось понятно, что это не человек, приближающийся во мраке, а нечто более обширное, аморфное. То были не руки, сотканные из кристаллизованного дыхания. Призрак становился все больше и больше – и белее. И так, пока не стало очевидно, что такое надвигалось на корабль из тумана, клубящегося над самой поверхностью океана.
Выше любого здания в Лондоне. И такой же массивный.
Айсберг.
Энни резко проснулась, чувствуя, как крик разрывает ее изнутри. Она рыдала во сне, и теперь ее трясло, а ужасный шум продолжал эхом отдаваться снаружи, над головой и вокруг. Звук не поддавался описанию – глубокий, гулкий стон лавины стекла. Рев и скрежет, словно лист старого металла с силой гнули. Затем последовала дрожь, словно кто-то схватил судно.
Сверху, казалось, проснулся разом весь корабль. Энни слышала голоса, крики. Инстинктивно рванулась к двери, подергала ручку, но та была заперта. Энни прижалась ухом к двери, прислушиваясь. Какой звук был ближе в мешанине плача, криков, шагов на лестнице и бега по коридорам? Куда все бежали? Голоса доносились приглушенно, слов было не разобрать – что они там говорили?
Сознание дробилось под тяжестью снов, страха перед духом, перед фотокарточкой Лиллиан и странным эффектом от белого порошка. Сколько прошло времени?
И тут она вспомнила все: Кэролайн травила ребенка. В ее мысли ворвался звук колокола. Он был для персонала. Колокол сообщал стюардам, распределенным по всему кораблю, что возникла проблема, или передавал приказы. Когда мистер Латимер в первый день знакомил Энни с порядком действий в случае экстренных ситуаций, она перепугалась, но Вайолет заверила ее, что беспокоиться не о чем.
«Они нам никогда не понадобятся, – проворковала она, похлопав Энни по руке. – Только если случится действительно сильный шторм и корабль станет набирать воду».
Энни ей доверяла. Вайолет знала жизнь на море.
Вайолет… догадалась ли она, куда поместили Энни? Явится ли она, чтобы ее спасти?
Энни заколотила в дверь так отчаянно и сильно, что почти сразу заболел кулак. Она закричала, но никто, похоже, не слышал ее. Все заглушал звук колокола. Девушка попыталась успокоиться и сосредоточиться. Сосредоточься на перезвоне. Судя по схеме, стюардов отзывали. Это означало, что случилось что-то чрезвычайное. Их бы никогда не отозвали, не случись плохого.
И тут она вспомнила: телеграммы. Телеграммы с других кораблей, телеграммы с координатами и предупреждениями: замечен лед. Сообщения, которые выпали из ее рук, когда она пыталась сообщить о них капитану. Паника – холодная и непроницаемая, как глыба льда, – обступила Энни со всех сторон.
О боже. Что она наделала?
Энни продолжала колотить в дверь, пока не рассадила руки в кровь.
Слышались шаги пробегавших мимо. По-прежнему никто не останавливался.
Замки на нижних уровнях, в каютах экипажа и в третьем классе, стояли ненадежные; может быть, удастся открыть. Энни начала изо всех сил дергать дверную ручку, но быстро стало понятно, что она скорее выбьет плечо, чем дверь откроется. В отчаянии Энни пнула дверь и навалилась на нее всем весом, крича о помощи. Секунды складывались в минуты, но ее крики растворялись в шуме людей, бегущих по лестницам и коридорам, в голосах стюардов, сопровождавших своих пассажиров. Неужели в страхе за собственную жизнь все забыли о ней?
И вдруг Энни услышала шарканье ног в коридоре. Прямо за дверью. Она была в этом уверена. И снова забарабанила кулаками по дереву.
– Там кто-нибудь есть? Помогите мне, пожалуйста! Я заперта здесь. Помогите!
Дверная ручка задребезжала.
– Заперто.
Энни ахнула. Мужской голос. Но она не могла вспомнить чей.
– Ключ у мистера Латимера! – крикнула она. – Главного стюарда!
– Нет времени, – проворчал мужчина, его голос странно приглушенно прозвучал сквозь толщу закрытой двери. – Отойдите.
Энни едва успела отойти в дальний конец тесного помещения, как услышала, что в дверь с грохотом врезалось что-то тяжелое. Дверь содрогнулась, но выдержала. Мужчина бился снова и снова, пока наконец рама не раскололась и дверь не распахнулась.
Это оказался один из боксеров – тот, что побольше и добрее. Он взял ее за руку.
– Что вы здесь делаете, мисс? Разве вы не знаете, что у нас чрезвычайная ситуация…
– П-произошло недоразумение, – пробормотала она.
Нет времени объяснять. В любом случае она вряд ли могла рассказать ему, что сделала или что ее сочли сумасшедшей.
– Что происходит?
– Мы столкнулись с айсбергом.
Перед мысленным взором Энни белые бумажки летели из ее рук, планировали по воздуху, тонули в черной воде. Радисты совершили ошибку, не предупредив капитана раньше. Это была их вина, а не ее. Не так ли?
Мужчина повлек Энни за собой, практически таща по узкому коридору к лестнице. Зачем-то стучал в другие закрытые двери, пока они шли мимо.
– Пассажирам приказано надеть спасательные жилеты и ждать дальнейших инструкций, но не все слушают. Они цепляются за надежду, что корабль непотопляем, но я бы предпочел этого не выяснять. – Боксер вытянул шею, заглядывая в скудно освещенный коридор. – Это здесь держат арестованных? Вы не знаете, есть ли еще кто-то, запертый в этом коридоре?
– Вы кого-то ищете?
– Моего приятеля, Леса. С ним тоже произошло… э-э-э недоразумение. Они сказали, что запрут его в канатном ящике. Вы знаете, где это?
Он очень волновался о друге. Энни слышала это по напряжению в голосе.
– Простите, не знаю. Могу лишь предположить, что это на самом нижнем уровне.
Боксер потер плечо, которым выбивал дверь.
– Тогда я продолжу поиски, – сказал он, подталкивая девушку вверх по ступенькам. – Вам лучше подняться на палубу на случай, если начнут эвакуацию корабля.
– Благодарю вас. – Она подумала, не предложить ли ему помощь в поисках, но в тот момент ее волновала только Ундина.
Возможно, за ребенком никто не присматривал. Холодный ужас сжал горло Энни: если с Ундиной что-нибудь случится, она никогда себе этого не простит.
Она помчалась вверх по лестнице, мимо пассажиров, нерешительно спотыкающихся, ищущих пропавших членов семьи. Многие были одеты в пижамы. Энни хотела им помочь – всем помочь, – но капитан мог снова приказать запереть ее в недрах корабля, когда тревога закончится.
Энни двинулась сквозь толпу в противоположном направлении.
Пассажиры в громоздких спасательных жилетах пытались подняться на палубу, теряя самообладание. Некоторые останавливались, не в силах сделать еще один шаг. Энни упорно не останавливалась. Прошла мимо пары женщин из третьего класса, от которых пахло сардинами и сыром. Они держались за руки, чтобы толпа не могла их разделить. Обошла троицу седовласых мужчин в траурных одеждах, которые медленно поднимались по лестнице, пыхтя и отдуваясь на каждой третьей ступеньке. Энни практически сбила с ног двух плачущих детей, тащившихся за матерью и отцом, и не обратила внимания на череду эпитетов, которые отец семейства бросил ей вслед. Это не имело значения.
Сейчас все это не имело значения.
Толкаясь, пробираясь и продираясь мимо других, Энни не могла избавиться от растущего чувства, что каждый из этих людей умрет. Несмотря на все, что говорили о «Титанике», насколько он превосходен, насколько хорошо спроектирован, насколько великолепен и благороден – словно он был человеком, личностью, – корабль ничего не сделает, чтобы спасти этих людей. «Титаник» оставался равнодушен к людям, ползающим по его палубам, и охотно принес бы их в жертву морю.
Энни чувствовала, как холод океана проникает сквозь корабль, поднимается, словно утренний туман над полем боя, медленно ползет вверх палуба за палубой. Потом придет ледяная черная вода. Голодная, жадная вода, требующая своего. Одного за другим вода заберет их, проглатывая целиком.
Они умрут с испуганными лицами, приговоренные к вечному удивлению: вряд ли кто-то из пассажиров предполагал такую смерть.
Энни отстраненно наблюдала за пассажирами, которые пытались протиснуться мимо. Старик, ковыляющий с тростями по коридору, – его немолодая дочь держится на шаг позади, стараясь не паниковать и оставаться с отцом. Бедная женщина в изодранной шали, обернутой вокруг ребенка, – она боится, что ее прогонят от спасательных шлюпок, ведь у нее билет третьего класса. Женщина-астматик рухнула в шезлонг, сражаясь за каждый вдох. Их усилия, их жертвы, их страхи – теперь Энни смотрела на все так, словно они были просто дрейфующими призраками из другой жизни. Застыли во времени.
Но когда момент оттает, они увидят, что все уже давным-давно мертвы.
Ночь была темной и холодной, но электрические фонари горели на всех палубах, и от рокота голосов пассажиров казалось, что все происходит днем. Только вместо полной надежд суеты путешественников, впервые поднимающихся на борт корабля, вокруг разливался хаос, все беспорядочно метались, невозможно было разобрать, что творится. Здесь стюард помогает пожилой даме. Там плачет потерявшийся ребенок. Здесь музыкант открывает свой кейс. Там мужчина закуривает сигару, словно на неторопливой послеобеденной прогулке. Некоторые пассажиры явно смеялись над ситуацией, настаивая, что тревога всего лишь хороший повод для истории, о которой позже можно написать домой, или плохой предлог, чтобы проснуться так поздно. Другие открыто плакали и молились, как будто их жизнь закончилась и бог покинул их.
Кэролайн стояла в толпе людей, прижимая к груди Ундину. Она нашла мисс Флэтли с ребенком там же, где и обычно, в укромном уголке под навесом, и няня передала ребенка матери почти с облегчением. Кэролайн не могла винить ее в сложившихся обстоятельствах. Марка нигде не было видно. Офицер искал добровольцев, чтобы подготовить спасательные шлюпки, и Марк, получив заверения от Кэролайн, что с ней все в порядке, отправился на помощь. Она пообещала оставаться на месте, пока он не вернется.
Кэролайн бросила взгляд на девочку на руках – на милое личико, щечки, покрасневшие от океанского ветра. Ундина заголосила, и Кэролайн прижала ее крепче, похлопывая по спине; но по мере того как плач усиливался, страх Кэролайн рос. Ее пугала бурлящая толпа, пугало море внизу – черное, ледяное, бурное.
Расплата была близка. Она чувствовала ее всем своим существом.
– Лиллиан, – прошептала она, чувствуя, как стекающие слезы замерзают на щеках.
Но прошлого не вернуть. Кэролайн это прекрасно знала.
– Я любила тебя, – прошептала она.
Пыталась ли Кэролайн успокоить дух – дикий, безрассудный дух, который, несомненно, был здесь, рядом?
Она пыталась заботиться о подруге. Лиллиан была такой упрямой. Кэролайн было так сложно убедить ее обратиться к своему лечащему врачу.
– Какое право я имею жаловаться на легкую боль или недомогание? По крайней мере, я жива, в отличие от тех, с кем я работала на фабрике, – говорила Лиллиан всякий раз, когда Кэролайн поднимала эту тему.
Но боли не прекращались, иногда все тело Лиллиан сотрясалось, и Кэролайн начала всерьез беспокоиться за подругу. В конце концов Лиллиан смилостивилась.
Кэролайн ждала в кабинете врача, пока Лиллиан одевалась, а старый доктор Брейтуэйт вернулся из смотровой с улыбкой.
– Я понимаю, почему вы беспокоитесь за подругу. Для организма, пережившего такую трагедию, это может быть большим потрясением. Молодой леди повезло иметь такую преданную подругу, – Доктор вытирал руки о льняное полотенце спиной к Кэролайн, рассуждая о нервных расстройствах, которым подвержены женщины. – Можете быть уверены, ваша подруга полностью здорова.
Кэролайн облегченно перевела дух.
– Подобные судороги совершенно нормальны при беременности, – добавил врач.
Вот так Кэролайн обо всем и узнала.
Генри, первый муж Кэролайн, никогда по-настоящему не понимал, как сильно жена хотела ребенка. Как Кэролайн могла ему объяснить? Она всю жизнь жаждала любви – в любом ее проявлении. Но как только она вышла замуж, то почувствовала неизбежное разочарование, скрытое за сладостью, таящееся в моментах тишины. Однако она была уверена: с ребенком она наконец ощутит полноту чувства. Кэролайн была создана для материнства, знала это как прописную истину.
Но врач сказал, что это невозможно.
В тот момент Кэролайн сделала то, что делала всегда.
Она открыла двери и приняла Лиллиан в свой дом, в свою жизнь и в свое сердце. Тогда она еще не знала, что тоже влюбится в Марка. Она еще не встречалась с ним. Она знала его только по словам Лиллиан. Откуда она могла знать, что все окажется именно так?
Холодный, пронизывающий ветер напомнил ей, где она находится: на палубе тонущего корабля. Кэролайн всегда верила, что можно вознестись над жизненными проблемами, но теперь задавалась вопросом: не обманывала ли она себя? Что, если вся ее жизнь – ее соревнования по верховой езде и уроки пения и то, как она держала Генри за руку, когда он уходил в небытие, – все это лишь прелюдия к этому моменту?
Посмотрев на Ундину – все, что осталось от ее подруги Лиллиан, – Кэролайн внезапно осознала, насколько больна малышка. Это было серое, вялое и, казалось, едва дышащее существо. Ужас пронзил ее: она была так поглощена Энни Хеббли, своим гневом на Марка, своим увлечением Гуггенхаймом, что пренебрегла Ундиной. Что она за мать?
В этот момент перед ней возник стюард с безумным взглядом и растрепанными волосами.
– Почему вы тут стоите? – закричал он. – Где ваш спасательный жилет?
Кэролайн огляделась. И правда: все, кто толпился вокруг нее, были одеты в неуклюжие брезентовые и пробковые жилеты, наброшенные поверх одежды.
Почему она этого не знала?
– Не важно. Возьмите! – он довольно грубо пихнул ей громоздкий спасательный жилет. – Берите с собой в спасательную шлюпку. Немедленно.
Он с силой подтолкнул ее в спину, но она противилась.
– Я не могу, я жду мужа… Я… Я…
Стюард только хмуро покачал головой, глядя на нее.
– Вы не слышали? Только женщины и дети! Вы и ребенок – немедленно в лодку! Сейчас же!
Люси Дафф-Гордон не испытывала никакого страха, только раздражение. Возможно, она должна быть благодарна своему воспитанию за это – мало что могло выбить ее из колеи. Она знала, сама не понимая откуда, что выкарабкается. Умение выживать, сражаться, выцарапывать путь, кропотливо планировать, разрабатывать стратегию – все это не позволяло ей проиграть.
Падения не было, только подъем. Никакого погружения, только плавание. Ты просто держишься в стороне от масс. Ты просто продолжаешь идти. Рушились империи. Тонули огромные суда. Но такие, как Люси, не сдавались.
«Ты должна ставить себя на первое место, Люси, – однажды сказала ей мать. – Нельзя ожидать, что кто-то другой позаботится о тебе, даже твой муж. Особенно твой муж. Как женщина, ты должна бороться за себя, если хочешь выжить в этом мире».
После этого она бросила своего первого мужа – пьяницу и не очень хорошего человека. Она приняла совет матери близко к сердцу и научилась уважать себя, носить невидимый щит – лучший из ее нарядов, который никто никогда не увидит. Она позволяла ожиданиям окружающих соскользнуть с нее, будто шелк, и упасть на пол.
И теперь будь она проклята, если проделала весь этот жизненный путь, чтобы умереть посреди океана.
Они стояли возле спасательных шлюпок, наблюдая, как люди садятся в одну из них. Этот занудный офицер, лейтенант Лайтоллер, следил за происходящим. Он лично помог каждой женщине перелезть через борт в лодку. Все происходило медленно, но куда более упорядоченно, чем она могла себе представить.
Космо был важной частью ее жизни. Незамужняя женщина вызывала в некоторых кругах вопросы, а еще была уязвима для всякого рода юридических махинаций. Она повернулась к нему:
– Космо, сядешь со мной в лодку.
Он устало на нее взглянул.
– Ты же знаешь меня, Люси: я не герой. Я бы предпочел спасти свою шею, а не замерзнуть насмерть в этих водах. Но ты слышала офицеров. В первую очередь женщины и дети. Лайтоллер не пустит меня на борт.
– Ты сядешь со мной в спасательную шлюпку, даже если нам придется надеть на тебя платье и боа из перьев, – сказала она сквозь стиснутые зубы.
Пассажиры не верили в опасность, когда начали посадку в первые две спасательные шлюпки, но слухи о воде на нижних палубах скоро распространились по всему кораблю. Женщины, поклявшиеся не оставлять мужей, начинали менять решение. Несколько мужчин доказывали, что их тоже следует пустить на спасательные шлюпки, и по крайней мере в одном случае в ход был пущен пистолет. Ходили слухи о насилии и о женщинах и детях в третьем классе, запертых в каютах, чтобы не занимали места в шлюпках. Леди Дафф-Гордон чувствовала, что все может очень быстро выйти из-под контроля. Как мало требовалось, чтобы превратить людей в уродливую толпу!
И тут она усмотрела свой шанс. Лейтенанта Лайтоллера, похоже, отозвали, оставив за старшего лейтенанта Моуди, шестого офицера. Самого младшего.
Он выглядел так испуганно. Он, казалось, понимал, что скоро умрет, и не был готов умереть героем, как Лайтоллер. Остекленевшими глазами он наблюдал, как матросы помогали женщинам перелезть через борт лодки, а другие поддерживали почти пустое судно.
– Сними шляпу и накрой голову вот этим, – сказала она мужу, протягивая ему свою огромную ажурную шаль.
Люси подтянула край к его носу, прикрывая усы.
– Ни с кем не разговаривай, просто иди за мной.
Она подошла к Моуди и показала ему кольцо на правой руке, огромное кольцо с опалом и бриллиантом, которое, как ей показалось, она потеряла раньше. Кольцо, подаренное первой и единственной настоящей любовью. Это кольцо значило для нее больше, чем все остальные драгоценности, и теперь оно должно было спасти жизнь Космо.
– Можно вас на пару слов, офицер Моуди? – спросила она.
Он словно очнулся от размышлений и вспомнил, где находится и с чем они столкнулись.
– Как видите, я очень занят, мадам, и у меня нет времени…
– Послушайте, офицер Моуди, очень вероятно, что вы умрете сегодня ночью. А что получит ваша семья? Милое письмецо от директоров «Уайт Стар Лайн» и несколько лишних фунтов к последнему жалованью? Смотрите, – Люси сунула перстень ему под нос так близко, что камни можно было лизнуть. – Это кольцо стоит целое состояние. Если вы доставите меня и моего мужа, – она кивнула в сторону Космо; шаль, ниспадающая на плечи, несколько скрывала его пол, – на ту спасательную шлюпку и благополучно отправите с этого корабля, я позабочусь, чтобы ваша семья получила это кольцо. Вы можете быть уверены, что они будут обеспечены.
Его глаза впервые заблестели. Но были и сомнения. Обстоятельства не располагали к доверию.
– Я бы не стала обманывать мертвеца, офицер Моуди. Даю вам слово.
Лейтенант помог Космо перелезть через борт, как будто тот был немощной старухой, и разыграл это представление весьма убедительно. Леди Дафф-Гордон подтолкнула мужа к самым дальним местам, у носа, и села рядом, отгораживая его от остальных.
– Люси, не знаю, смогу ли я, – прошептал ей Космо.
Но как раз в этот момент справа раздался оглушительный рев. Одна из шлюпбалок, поддерживающих спасательную шлюпку рядом с ними, начала сминаться, металл просел. Судно начало погружаться в море, но его резко дернуло привязанным к шлюпбалке с другой стороны такелажем. Это происшествие произвело странное впечатление на пассажиров, ожидавших на палубе: они ринулись в лодку, боясь остаться на корабле. Нескольких случайно столкнули за борт, и они с криками рухнули в океан. Люди на спасательной шлюпке тоже кричали, болтаясь под опасным углом на веревочных канатах. Некоторые бросились к снастям, пытаясь проскользнуть в спасательную шлюпку, но большинство оказались слишком слабы, их сбросило, когда лодка качнулась. В считаные секунды все превратилось в столпотворение.
Космо смотрел, разинув рот, несколько женщин повернули головы, кто-то заплакал, кто-то начал молиться, но не леди Дафф-Гордон. Она перебиралась по пустым скамьям, пока не оказалась у борта лодки.
Добравшись, она крикнула офицеру Моуди:
– Помните о нашей сделке. Если хотите, чтобы ваша семья получила это кольцо, немедленно спустите эту лодку на воду.
– Но половина мест не заняты…
– И нам понадобится пара матросов на весла.
Люси хотела сказать, чтобы он поберег дыхание; она знала, что нужно, и проследит, чтобы это было сделано. Ничто не имело значения, кроме ее выживания. Честь не имела значения, как и рыцарство. В любом случае эту историю напишут выжившие.
Как всегда.
Моуди снова заколебался.
– Вы хотите кольцо или нет? – спросила Люси.
Моуди посадил в лодку четырех членов экипажа и приказал спустить ее на воду. Среди женщин послышалось ворчание:
– Почему не заполнили все места? Явно поместится больше. И почему уступили места морякам – разве пассажиры мужского пола не могут грести сами, если хотят спастись?
Леди Дафф-Гордон не позволила членам экипажа слушать плачущих, истеричных женщин. Пусть смотрят. Теперь она главная.
Она схватила весло и сунула его в руки ближайшему мужчине.
– Греби, – приказала она.
Лес за свою жизнь много раз попадал в передряги – чтобы напугать его, требовалось немало усилий. Но только сейчас, когда он бесплодно колотил в запертую дверь сырой камеры, страх начал овладевать им, обвиваясь вокруг шеи, как массивная якорная цепь, которая поблескивала во влажной темноте комнаты позади него. На этот раз он по-настоящему вляпался в дерьмо.
– Что, если бросят якорь? – Лес спросил матроса, который доставил его сюда, и голос был хриплым от страха.
Матрос только посмеялся.
– Вряд ли это произойдет, пока мы не доберемся до Нью-Йорка, а до этого еще несколько дней.
Матрос оставил ему маленький фонарь, но, когда раздался «крик» корабля – оглушительный металлический скрежет, хаотичный грохот шагов сверху, – луч высветил пару сантиметров морской воды и погас, оставив лишь слабый запах дыма в темноте.
Лесли пытался спастись. Он колотил и пинал дверь, кричал, пока не перехватило горло, но знал, что его никто не услышит. Дай будет искать его, но чем это поможет? Никто не даст ему ключи, а даже этот милый увалень не сможет сорвать металлическую дверь с петель.
Лес прислонился к двери, позволяя холодной морской воде просочиться в него. Он так и знал. С самого начала, едва ступив на борт, он знал. С этим кораблем что-то не так: прирожденный смутьян чует проблемы на подходе. Он осознавал это так же ясно, как теперь понимал, что о нем никто не будет беспокоиться. Если возникла серьезная проблема – он станет последним, о чем подумают офицеры и члены экипажа. О нем не вспомнят, пока волны не скроют «воронье гнездо».
Воображение разыгралось или воды действительно стало больше? Лес вскарабкался на груду цепей и вдруг услышал шум у двери. Задребезжала ручка, заскрежетал в замке металл. Показалось? Такого просто не может быть! С такими, как он, чудеса не случаются. И не должны – разве что ангелы совсем голову потеряли.
Дверь распахнулась – и появилась Мадлен Астор. Она выглядела так нелепо в меховом пальто и натянутом поверх спасательном поясе, в широкополой шляпе со страусовыми перьями. Пальцами она придерживала юбку, чтобы не намок подол. Лес рассмотрел ее лицо, похожее на лицо маленькой девочки, обращенное к нему.
– Мистер Уильямс? Это вы там, наверху? Я пришла за вами. Не мешкайте.
Леса не нужно было просить дважды. Он оказался внизу прежде, чем она бы передумала. Он понятия не имел, что побудило ее прийти ему на помощь. Неужели не знает, почему его взяли под стражу? Ей никто не сказал? Но Лес не стал ничего объяснять.
– Миссис Астор! Дорогая леди, вы – мой спаситель, мой ангел-хранитель. – Лес с плеском спрыгнул в воду рядом с ней. – Откуда у вас ключ?
– Вы удивитесь, что можно получить за сотню долларов, – ответила она, протягивая ключ, словно Лес хотел бы оставить его себе на память. – Вы, возможно, не слышали, но у нас чрезвычайная ситуация. Судя по всему, корабль тонет…
Лес опустил взгляд на воду, которая уже достигла его лодыжек – и ее лодыжек тоже. Быстро.
– Тогда нам нужно как можно скорее подняться на палубу.
Мадлен Астор позволила ему взять ее за руку, слегка придерживая второй ладонью за талию, и повести по узкому перешейку. Юбки хлюпали, набрав влагу. Происходящее казалось Лесу нереальным. Почему она его спасла? С каких пор богач хоть чуточку заботился о бедняке? Какое вообще дело самой миссис Астор до его судьбы?
– Я пришла за вами не просто так, – сказала она через плечо.
– Да? И почему это… Нет, не останавливайтесь. Продолжайте идти, – отозвался он, стараясь не выдать голосом страх.
– Потому что у вас дар, мистер Уильямс. Дар, в котором я нуждаюсь. И я правда не могу говорить, когда я к вам спиной! Разве мы не можем на секундочку остановиться…
Еще один легкий толчок.
– Нет, не можем. Я прекрасно вас слышу, миссис Астор. Пожалуйста, скажите мне: чем я могу вам помочь?
Ее голос стал тонким, умоляющим.
– Мне нужно знать, что со мной будет, мистер Уильямс. Я не могу умереть здесь и сейчас! – Ее рука на мгновение метнулась к животу, словно она успокаивала ребенка внутри.
Именно этот жест, ее изящная девичья ладонь, прижатая к животу, сделал свое дело. До того Лес подумывал потребовать денег – боже, эта женщина ведь освободила его! – но она раздавала стодолларовые купюры. Сама только что это сказала. А от старых привычек трудно избавиться.
Но теперь он не мог. Даже если она была богата и заслуживала этого.
– А как же Джек? Капитан сказал, что в шлюпки могут сесть только женщины и дети. Джек упрямо хочет остаться на корабле. Он не потерпит, чтобы его сочли трусом, – ее голос дрожал.
– Ваш супруг – храбрый человек, – заметил Лес.
Теперь они поднимались по узкой и хлипкой металлической лестнице, предназначенной для команды, которая сгребала уголь и топила двигатели, и для стюардов с их подносами с чайными принадлежностями и дополнительными одеялами. Ее юбки постоянно цеплялись за металлические края, каблуки за решетку, и Лес подхватывал женщину под локоть, чтобы она не упала на живот.
– Я… я не могу поехать в Нью-Йорк без мужа, – пробормотала миссис Астор. Ее голос был таким испуганным, совсем девчоночьим. – Они меня ненавидят. Я для них пария. Меня съедят живьем.
Они сейчас на верхних палубах, рассудил Лес, судя по тому, что окружало их за пределами лестничной клетки. Примерно в одном пролете от шлюпочной палубы. Это было понятно по толпам людей, мечущихся туда-сюда, по испуганному гулу толпы. Он изо всех сил пытался оградить Мэдди Астор, крепко держа ее за руку и отталкивая с ее пути людей. Лес был без пальто и сильно замерз. Зубы стучали, а на шее противно натягивались сухожилия. Но он не мог остановиться.
– Мы посадим вас в лодку, миссис Астор. С вами все будет хорошо… С вами все будет в порядке, потому что только так должно и быть.
Они остановились недалеко от того места, где как раз грузили шлюпку. Он взял ее за руки – ее пальцы, обтянутые перчатками из лучшей телячьей кожи, и его – ледяные и обнаженные – и сжал их.
– А теперь послушайте меня. Доверьтесь мне. Вы обязаны выжить ради этого ребенка. У вас просто нет другого выбора. Только вы можете его спасти. Ваш муж хочет, чтобы вы это сделали. Вы должны – ради него.
Мэдди плакала. Смотрела ему в глаза и плакала.
– Будет трудно, но вы справитесь! Я не могу заглянуть далеко в будущее, но это – вижу. Вы должны быть сильной ради мужа и ребенка. Они оба рассчитывают на вас. А теперь – в шлюпку. Вот так.
Лес сжимал ее руку, пока миссис Астор неуклюже забиралась в раскачивающуюся лодку. Он передал ее члену экипажа в шлюпке, словно отец невесты жениху у алтаря. Передал будущему. Забавно, в этот момент ему не было больше холодно. И он чувствовал себя намного, намного лучше. Даже страх отступил.
Леса кто-то толкнул. Он обернулся и увидел Дая, ошеломленного и потрясенного. Лес раньше видел такой взгляд у мальчишек, впервые вышедших на ринг. Они считали себя крутыми, только потому, что пару раз дрались на школьном дворе. До Леса дошло, что, скорее всего, Дай до смерти за него боялся и был поражен чистейшей удачей, обнаружив его на свободе. Вместе с ним. Посреди того, что очень смахивало на финал. Финал всего.
Шлюпку начали спускать, но потом, по какой-то непостижимой причине, остановили. Лесу что-то кричали, но он не мог разобрать из-за гула толпы. Мадлен Астор махала ему рукой, подзывая.
– Нужен человек, чтобы грести, – крикнул матрос, сложив ладони рупором. – Прыгай! Прыгай вниз! Она говорит, ты спас ей жизнь. Мы тебя возьмем!
Лес бросил взгляд в переполненную шлюпку. Рядом с уключиной оставался крошечный деревянный квадратик. Место для одного человека, только для одного. Лес вспомнил день, когда встретил Дая в убогом крохотном тренировочном зале на пустом складе в Понтиприте. Казалось, это было целую жизнь назад.
То был рослый молодой парень, который бил кулаками по мешку с опилками, висевшему на стропилах, с такой силой, что с каждым ударом сотрясалось здание. Мешок почти мгновенно порвался, засыпав опилками весь пол. Все знали, что Дай Боуэн уедет, и Понтиприт не удержит его надолго.
Так все бы и случилось, не свяжись с ним Лесли.
Лесли не мог избегать неприятностей. Его жизнь была их чередой, он не успевал вылезти из одной, как оказывался в другой, будь то с властями или букмекерами. И Дай все это время его поддерживал. Он так и не переехал в Лондон, несмотря на все обещания промоутеров и возможных богатых покровителей. Дай просто качал головой и говорил, что пока не может уехать, но не объяснял почему.
Америка должна была стать для них шансом начать все сначала.
Последним шансом.
Они стояли вместе на краю палубы. Перила сняли, чтобы спускать спасательные шлюпки на воду. Лодка висела двумя метрами ниже. Мужчины наперебой требовали внимания лейтенанта Моуди – как пассажиры, так и члены экипажа, – умоляя занять последнее место. Спорить было некогда.
Это был его последний шанс все исправить.
Лес наклонился к уху Дая – достаточно близко для поцелуя.
– Никогда не сомневайся, что я выбрал тебя, – прошептал он и столкнул Дая в шлюпку.
Кто-то схватил Энни за руку, когда она пыталась пройти мимо. Это оказался лейтенант Лайтоллер.
– Стюардесса, в этой лодке для вас найдется место.
Шлюпка была плотно набита пожилыми женщинами, одетыми в мешанину тканей и мехов. Спасательные жилеты неловко повязаны, волосы всклокочены, поверх вычурные шляпы. Все страшно напуганы, некоторые плакали.
Энни узнала человека у руля – тот кивнул, – но не двух матросов на веслах.
Она отодвинулась от лейтенанта.
– Но я не хочу уходить… Мне нужно найти одного человека.
Лайтоллер нахмурился, глядя на Энни как на упрямого ребенка.
– Это приказ, мисс. Мне нужна стюардесса в лодке, чтобы присмотреть за пожилыми пассажирками. Видите?
Он тайком кивнул в сторону двух хрупких женщин, сидевших в середине лодки. Они походили на призраков, ночные рубашки выглядывали из-под спасательных поясов, прозрачные белые юбки и рукава хлопали на ветру. Две старухи держались за руки как потерявшиеся школьницы. Как будто так они могли бы спастись.
Они уже мертвы, хотела она сказать Лайтоллеру.
Подхватив Энни, лейтенант перебросил ее через борт в лодку, прежде чем она успела вырваться, и спасательная шлюпка была спущена, не дав ей времени опомниться.
Мужчина у руля тоже боялся, но нахмурился, пытаясь это скрыть:
– Вы слышали мистера Лайтоллера? Садитесь рядом с этими пассажирками и делайте, что велено.
Но Энни стояла на месте и осматривала палубу в поисках Марка или Ундины. Ее сердце замирало с каждой секундой: на корабле было так много людей, больше, чем она думала. Она никогда не видела большинство из них раньше, ограничиваясь секцией первого класса. Она начала понимать, что, вероятно, никогда больше не увидит ни Марка, ни ребенка.
Энни отвернулась, смирившись, что придется занять свое место, когда произошло чудо. По другую сторону шлюпки стояла Кэролайн, держа на руках Ундину. Ребенок плакал и бился, как будто боролся, чтобы освободиться от матери. И на лице Кэролайн было выражение испуга, почти неописуемого – как будто она увидела привидение. Это из-за меня, с ужасом поняла Энни: она боится меня.
Потому что Энни знала, не так ли? Энни знала ее секрет. Она была виновна – теперь это стало ясно. Энни бросилась к ней, но в этот момент Кэролайн запаниковала, слишком резко повернувшись на своем месте. Она споткнулась о борт. Судно покачнулось от внезапного толчка.
Энни вцепилась в сиденье. На борту все перетасовалось и перемешалось, как костяшки домино, заставляя лодку снова накрениться (один из моряков неправильно управлял веревками, и шлюпка качалась), и тут же Кэролайн споткнулась. Она ударилась о борт лодки и упала назад через край.
Ундина была все еще у нее на руках.
Не переводя дыхания, Энни бросилась к борту как раз вовремя, чтобы увидеть белую пену там, где Кэролайн упала в черную воду. Запах соли разлился в воздухе как вздох моря.
Ундина.
Не было ни колебаний, ни раздумий. Энни прыгнула за ними через борт.
Ледяной холод. Пузыри дразнили ее, как будто кто-то дышал в шею. Вкус соли и грязи заполнил рот, как глубоко запрятанное воспоминание. На какое-то мгновение вода окутала ее, темная, похожая на утробу. Затем Энни всплыла на поверхность.
Кругом была кромешная тьма. Энни взмахнула руками. Волны продолжали плескаться над ней, поднимаясь вокруг во мраке ночи. Она прислушалась к звуку панических шлепков, попыталась определить направление, откуда они доносились, но повсюду слышался шум: движение других спасательных шлюпок, плещущихся в море, предметы, летящие с верхних палуб «Титаника».
Люди прыгали вниз, потому что больше не могли бороться со страхом. И над всем этим раздавалось какое-то низкое, чавкающее шипение – ужасающее и всеобъемлющее. Звук самого корабля, отяжелевшего и обреченного. Поддающегося зову глубины.
Энни держалась на холодной воде, медленно вращаясь. Кэролайн не могла быть далеко – если только она уже не ушла под воду. И тут она услышала его, самый отчетливый звук в этой какофонии: детский плач. Он раздавался прямо перед ней. Энни уверенно поплыла на звук: она рассекала океан словно тюлень. Вода была ее стихией, так было всегда. Прямо впереди качалась Кэролайн, посиневшие руки женщины держали ребенка над плещущимися волнами, хотя сама она тонула.
У Энни был выбор. Протяни руку, и через мгновение Ундина окажется в ее объятиях, а Кэролайн утонет в волнах. Или…
Энни потащила Кэролайн из воды, стараясь, чтобы ее лицо просто оставалось над поверхностью.
– Держите Ундину, миссис Флетчер, а я буду держать на плаву вас.
Она спасет их обеих.
Что бы Кэролайн ни сделала, она не заслужила смерти. А если и так, то судить об этом должна была не Энни, а Бог и закон. Но Кэролайн прочистила горло и закричала, едва удерживая равновесие. Она бросила ребенка Энни.
– Ты не сможешь. На мне нет спасательного жилета…
Сквозь клубящуюся темноту Энни увидела вихрь тяжелой ткани. Полотна пастельных цветов колыхались, как промокшие призраки. Одно из любимых платьев Кэролайн. Энни знала, что мокрая шерсть тяжелая, как мешок с песком; с таким же успехом она могла завернуться в якорную цепь.
Энни держала Ундину на плече; ребенок плакал ей в ухо, но она не слышала звука – мир погрузился в тишину. Кэролайн что-то говорила, но Энни не могла разобрать, что именно.
– Спаси ее, – одними губами повторяла Кэролайн. – Спаси ее.
Энни кое-что вспомнила, пока пыталась тащить Кэролайн за воротник, удерживая лицо женщины над солеными волнами. Кэролайн устала. Она выглядела измученной и наглоталась воды…
Он имел в виду: Бог не может спасти нас всех.
Он имел в виду: либо ты, либо я.
И он выбрал.
Над головой внезапно вспыхнули и зашипели аварийные ракеты, осветив море, и на мгновение Энни показалось, что лицо Кэролайн изменилось. Вода, плескавшаяся над ней, искажала ее черты, так что трудно было сказать наверняка, но она выглядела совсем другим человеком. Хорошенькая девушка, чье лицо было изуродовано жуткими порезами. В голове всплыло имя: Лиллиан.
Узнавание настолько поглотило Энни, что она вскрикнула и выпустила Лиллиан.
Нет, Кэролайн.
И тут Энни поняла. Лиллиан преследовала их, потому что хотела вернуть свою дочь.
Вода заставила ее проснуться и ожить, казалось, впервые за несколько дней.
К этому времени шлюпка была уже на воде и направлялась к двум женщинам. Двадцать метров, пятнадцать… слишком поздно. Они не доберутся вовремя.
Лиллиан исчезла, и перед Энни была Кэролайн. Только она ушла под воду, выскользнув из рук. Ее глаза закрылись, и лицо оставалось полностью под водой. Энни ахнула, удерживая ребенка, и беззвучно кричала, пока развевающееся платье и темные волосы Кэролайн, кружась в чернильно-черной глубине, словно последний флаг капитуляции, не исчезли.
Уильям Стед перегнулся через перила. Было почти невозможно понять, что происходит. Он знал этих людей всего несколько дней, но чувствовал близость к ним, и теперь они были в опасности.
Стед с трудом мог поверить в то, что только что увидел: его стюардесса отважно выпрыгнула из спасательной шлюпки, чтобы спасти Кэролайн Флетчер и ее ребенка. Вместе со всеми остальными людьми по левому борту он наблюдал, как Энни Хеббли пыталась удержать голову Кэролайн над водой, задерживая дыхание, когда волны снова и снова их накрывали. Он прищурился, чтобы сфокусироваться на лице Кэролайн, боясь за нее, желая ее запомнить… И был удивлен, когда ему показалось, что вместо нее он увидел Элизу Арм-стронг. Элиза покачивается в воде. Элиза выскользнула из рук Энни Хеббли…
Похоже, глаза сыграли с ним злую шутку – или это его разум. Там, в воде, Элиза, и она в опасности. По мнению Стеда, она всегда будет в опасности.
– Почему она не передаст ребенка в шлюпку? – проворчал мужчина рядом с ним. – Мать – безнадежное дело. Это чертовски безответственно с ее стороны. Они все могут утонуть.
Они все могут утонуть. Это была пощечина Стеду, заставившая его проснуться.
Отважная юная леди могла утонуть.
Неужели, кроме нее, на корабле не найдется героя?
Спасательный жилет висел у него в руке, Стед не успел его надеть. Он сорвал с себя пальто и отбросил в сторону шляпу, затем накинул на плечи неуклюжий спасательный жилет. Стед перелез через перила и, прежде чем кто-либо из стоящих рядом с ним людей понял, что он делает, прыгнул.
Он даже не мог сказать, когда в последний раз заходил в воду. Лет десять назад Уильям ездил в отпуск в Брайтон и поплескался у берега. Он все еще помнил свой серый купальный костюм. Стед никогда не любил отпуск, не говоря уже о морском побережье. Это нарушало привычный порядок вещей.
Вода была ледяной настолько, что он с трудом мог в такое поверить. Удивительно, что у него не остановилось сердце. Стед прыгал с открытым ртом и наглотался морской воды. Все это не имело значения.
К счастью, он был недалеко от Энни Хеббли. Она отказалась от попыток спасти Кэролайн Флетчер и – Стед с ужасом осознал это – по какой-то непостижимой причине пыталась доплыть до «Титаника». Она могла грести только одной рукой, второй прижимая к плечу ребенка и удерживая голову над водой.
Стеду удалось подплыть к девушке.
– Мисс Хеббли, что вы делаете? Меньше чем в десятке метров позади вас шлюпка – вы должны плыть к шлюпке.
На ее лице появилось странное выражение, которого он прежде не видел.
– Нет, я должна вернуться на корабль. Я должна добраться до Марка.
– Подумайте о ребенке. Ребенок умрет.
Стед видел, что девушка думает, усталая и ошеломленная.
Слушает. Он смог подтолкнуть ее к спасательной шлюпке, которая упрямо гребла к ним. Вдвоем они удерживали голову ребенка над водой. Но как только Стед передал девочку в протянутые руки людей в лодке, стюардесса отвернулась и снова направилась к «Титанику».
Что-то мелькнуло над головой в свете с корабля – шезлонг. Кто-то сбросил его, возможно, думая, что Энни Хеббли сможет поплыть на нем, но шезлонг упал на нее сверху. Девушка явно такого не ожидала и исчезла под ним. На одно долгое, ужасное мгновение Стед затаил дыхание, ожидая, появится ли она снова. Но ничего не было, только деревянный шезлонг, покачивающийся на волнах.
Он поплыл к ней так быстро, как только мог. К тому времени, как он добрался, Энни уже всплыла на поверхность. Ему удалось сорвать с себя спасательный жилет и надеть на нее. Спасательный жилет быстро становился бесполезным, но он поможет ей некоторое время удержаться на плаву. Она была без сознания, поэтому Стед поплыл обратно к спасательной шлюпке, таща ее за собой.
Женщины перегнулись через борт лодки и втащили Энни к себе. Но когда Стед начал переваливаться через борт, матрос у руля его остановил:
– Боюсь, в лодке для вас нет места, – сказал он. – Она и так переполнена.
– Но он герой, – сказала одна женщина. – Мы должны его взять.
– Держитесь за борт, – сказала ему другая женщина. – Вы будете в безопасности.
Стед знал, что женщина понятия не имела, насколько холодна вода. Она была не права, до смешного не права. Его зубы неудержимо стучали, пока он барахтался. Разум начал затуманиваться. Было так холодно, тело ослабело, что Стед не чувствовал собственного тепла. Начало клонить в сон. Он потерял счет времени, которое провел в воде. Десять минут?
Он пытался наблюдать за событиями, разворачивающимися на корабле. Спускали спасательные шлюпки. Борьба на «Титанике» все больше ожесточалась по мере того, как начиналась паника, когда люди понимали, что в последнюю минуту спасения не будет.
В конце концов смотреть на это стало слишком больно, и ему пришлось отвернуться.
Он держался за спасательные тросы, свисавшие с борта лодки, пока она стремилась прочь.
– Вы же не хотите, чтобы нас засосало под воду, когда корабль пойдет ко дну, не так ли? – раздраженно рявкнул мужчина у румпеля женщинам, которые решили, что следует остаться и спасти еще больше прыгунов, когда два члена экипажа взялись за весла.
Спор продолжался. Пальцы Стеда соскользнули со спасательного троса, и никто не заметил, как он отстал и погрузился под воду.
«Я любил тебя, Элиза», – была одна из его последних мыслей.
И еще: «Я бы защищал тебя вечно. Я всегда хотел, чтобы ты это знала».
Дневник Лиллиан Ноттинг
Моя дочь.
Наконец-то ты здесь.
И теперь, когда ты здесь, я могу только удивляться, как я могла так бояться тебя, бояться того, что ты значишь в моей жизни. Моей и твоего отца.
Как ты прекрасна. Ты заслуживаешь большего. Я знаю, что подумают о тебе люди, если я оставлю тебя у себя. Ты проведешь остаток своих дней, опозоренная клеймом незаконнорожденной, и к тебе будут относиться по-другому из-за этого. Это так ограничит твои возможности. Твой мир будет настолько меньше и сложнее.
Как несправедливо, и все из-за меня.
Как я, твоя мать, могла так поступить с тобой?
Вот почему я соглашаюсь на свою часть Сделки.
Ты заслуживаешь быть в лучшем месте, чем это.
Я надеюсь только на то, что прошлое, которое привело тебя сюда, не запятнает тебя. На то, что ты всегда останешься невинной, в безопасности – чего не смогла я.
20 ноября 1916 г.
ГСЕВ «Британник»
Руки Энни дрожат, когда она несет дневник Лиллиан Ноттинг к краю перил. Под ней мерцает темное море. Она прочитала все записи, вплоть до последней, датированной январем 1912 года. Всего за три месяца до того, как «Титаник» отправился в свое первое плавание.
Энни не вынесла бы смену после ссоры с Марком, по-этому сказала сестре Меррик, что плохо себя чувствует, и попросила отгул на вечер, прежде чем выскользнуть из палаты под подозрительным и настороженным взглядом надзирательницы.
Энни подумывает перелезть через перила и прыгнуть в море.
Стоя без плаща, она обхватывает себя руками, чтобы согреться. Как она могла быть такой глупой, чтобы питать какие-то надежды? Очевидно, Марк никогда ничего к ней не чувствовал.
А без него она чувствует себя потерянной. После прочтения дневника все потеряло смысл. Мир перевернулся с ног на голову. Она открывает дневник и в тусклом свете одного из ближайших окон еще раз просматривает отрывки.
Судьба пощадила меня, хотя я и не знаю почему.
Всех моих самых близких подруг больше нет. Бет, Тэнси, Маргарет. Я все время думаю о маленьком сыне Маргарет. Теперь он остался без матери. Думаю о том, как, должно быть, кричала Тэнси. Она была такой робкой, боялась всего. Она говорила, что в здании небезопасно. Но я всегда считала, что она не права.
Теперь ничего не осталось от фабричных девушек, чьи голоса когда-то наполняли мои дни. От мельницы не осталось ничего, кроме обугленного кирпича.
Сегодня я кое-что поняла: я жива благодаря азартным играм Марка. Если бы не та его ужасная ночь – рыдания, просьбы простить, волны ярости, – я бы не осталась в таком отчаянии и без гроша в кармане. Пока у меня оставались скудные сбережения, у меня, возможно, никогда не хватило бы смелости попросить увеличить зарплату, а если бы я не попросила больше денег, меня бы не привели к самой хозяйке. Она не сочла бы меня достаточно «презентабельной», чтобы встречаться с клиентами, и не отправила бы в дом Кэролайн Синклер на примерку.
Я бы не стояла на коленях, подбирая подол миссис Синклер, когда на старой фабрике вспыхнул пожар. Я бы не сидела в ее гостиной, смеясь над ее остроумными замечаниями и жадно принимая подарки в виде конфет и похвал. Я бы не держалась за ее руку, пока она тащила меня по своему просторному особняку, демонстрируя покупки, сделанные во время европейского турне: огромное количество платьев всех цветов, сшитых по последней моде, о которых можно только мечтать.
Я бы не пила чай и не слушала с восторгом, как она излагает свою теорию о том, что жизнь нужна для того, чтобы жить, и что женщины имеют такое же право на жизнь и свободу, как и мужчины. Она сказала мне, что каждый предмет, который она заказала для себя, – это утверждение, что она имеет значение в мире. Я бы не смотрела на нее в зеркало, пока измеряла ей талию, не думала бы, что у встречи с Кэролайн Синклер был некий смысл, не ловила бы свое отражение рядом с ней, видя двух женщин, таких разных, но сразу же тянущихся друг к другу.
Вот так и Марк, и Кэролайн меня спасли.
Кэролайн снимает дом в Хэмпстед-Хит, на холме с видом на парк. Иногда мы часами сидим в гостиной, из которой открывается прекрасный вид на Кенвуд-хаус, – просто наблюдаем за людьми, приезжающими навестить знаменитую русскую пару, живущую там, и разговариваем.
Постоянно говорим: о любви, о жизни и о всех наших испытаниях. О ее покойном муже. Даже о сексе. Конечно, я тоже рассказала ей все о Марке. Мне нравится проводить с ней время. Мы даже не утруждаемся притворяться, что я шью для нее платья. Это простая формальность, крошечная часть того, что действительно нас объединяет.
И я влюбилась в этот дом, потому что это место, где живет она. Надеюсь, она никогда не вернется в Америку. Я уже запомнила все свои любимые места для отдыха, все ее лучшие платья – по одному каждого цвета, чтобы отпраздновать, по ее словам, современное вдовство.
Она может показаться грубой, но она совсем не такая. Сама по себе наследница, а теперь и наследница состояния покойного мужа, я знаю, что она, должно быть, невероятно богата, но в ней есть какая-то сладость, свежесть, которая кажется такой чистой, такой приятной. Так не похоже на светских дам, которых я знала в Лондоне. Я не могу отделаться от мысли, что одного из ее платьев хватило бы, чтобы погасить долг Марка. Не то чтобы я когда-нибудь говорила ей об этом. Мне не нужна ее жалость.
Это была моя судьба – выжить, говорит мне Кэролайн каждый день. Я не должна испытывать вину за то, что живу, когда умерли мои подруги. Но если это правда, то почему у меня каждое утро такие изнурительные боли? Болит голова, ломит кости, живот сводит спазмом. Я верю, что это вина, но Кэролайн не приемлет подобного. Она хочет, чтобы меня осмотрел ее врач, и настаивает, что все оплатит. Я должна отнестись к этому серьезно, убеждает она.
Итак, я сдалась. Завтра я должна встретиться с ее врачом.
Я еще не рассказала Марку. Произнесенное вслух только сделает все реальнее.
И, кроме того, я боюсь, что он догадается о той темной мысли, которую я постоянно прокручиваю в голове, о мысли, которой я поделюсь только на этих личных страницах. Мысль о том, чтобы от этого избавиться.
Я слышала о подобном. Знахари и им подобные, которые могут дать эликсир, небольшую дозу яда, достаточную, чтобы заставить нерожденный плод истечь из тела кровью. Болезненно, но пройдет через несколько недель. Хотя иногда говорят, что это может стоить жизни матери. Нет никакой уверенности, что это безопасно.
Кэролайн, милая Кэролайн. Она говорит, что поможет мне. Поможет нам. Она попросила Марка и меня переехать к ней. У меня будет лучший уход. И хотя это необычно – даже безумно, – я испытываю искушение согласиться.
Все это очень из ряда вон. Я знаю. Но последние месяцы были похожи на лето из очаровательного романа. Кэролайн беспокоится, что, как только ребенок родится, я могу передумать, но она ошибается. Она может дать ребенку жизнь, которую мы не смогли бы дать. А взамен у нас будет достаточно денег, чтобы жить вечно в комфорте, чтобы расплатиться со всеми долгами Марка и навсегда оставить позади безобразное прошлое. Это Сделка, на которую мы согласились. Я не откажусь от своего слова.
Марк тоже расцвел. Он уже больше двух месяцев не заходил в игорный дом. И хотя он пытался противиться проживанию под одной крышей, но наконец отказался от идеи возвращения в свою унылую квартиру по вечерам. Он оставался с нами, и это делает меня такой счастливой. Наши прогулки по саду. Поздние вечера в гостиной, полной диковинных произведений искусства, выходящей окнами на запад. И хотя Кэролайн выделила ему собственные комнаты, ночи он обычно проводит у меня.
Иногда мне кажется, что на лице Кэролайн мелькает что-то похожее на зависть, и я ее не виню. Купаться в такой любви, как наша, – это благословение. Я знаю, что это не похоже на то, что она испытывала с Генри, ее покойным мужем. Я знаю, что она тоже жаждет этой любви. Но в каком-то смысле у нее это уже есть, потому что я чувствую, как сердце Марка с каждым днем обращается к ней все больше и больше, как и мое. Мы любим друг друга и любим ее. Это прекрасно.
Тяжко. Не знаю, с чего начать. Во-первых, мое тело мне не принадлежит. Я ненавижу это гигантское существо, в которое я превратилась. Я жажду Марка больше, чем когда-либо, но мое тело отказывается от него. Я все время чувствую себя ограниченной и больной.
И легкость Кэролайн, то самое, что всегда заставляло меня так ее любить, теперь заставляет мое сердце страдать от ревности. Я не могу сказать, к чему именно. То ли к ее совершенному, безупречному телу, то ли к улыбке, которая никогда не знает сомнений и тревог, которые выпали мне. Или к тому вечному оптимизму, от которого несет избранностью. Или к тому, что Марк тоже все это видит, только с блеском в глазах и животной похотью. Всегда предупреждала, что могу читать его мысли, и я могу. Я знаю, чего он хочет.
Он хочет того, чего хочет каждый мужчина, – азартной игры, риска, острых ощущений от того, что рискует потерять все.
Он хочет того, чего не может получить.
Он хочет ее.
Они думают, что я не знаю. Это абсурдно, возмутительно. Марк говорит, что просто беременность выводит меня из себя. Он хочет, чтобы я сомневалась в себе. Как он посмел? После всего, через что он заставил меня пройти в прошлом? После того, как я соглашалась доверять ему снова и снова, независимо от его прошлых поступков, его пороков? Как я обнимала его, когда он плакал и извинялся. После того, как он потратил все мои деньги. После того, как он умолял меня принять его обратно. После того, как он бросался на пол и целовал мои колени. После того, как мы занимались любовью тысячу раз – в его квартире, в его офисе, когда остальные уходили на ночь, даже в парке один раз, в прошлом году. Своей любовью мы завоевали весь Лондон. Мы смеялись, держась за руки, и бежали по улицам, озаряя понравившиеся местечки нашей любовью. Он знает каждую частичку меня. Каждую своевольную, яростную, дикую и гордую вспышку в моем существе. Он видел мои лучшие и худшие стороны. Я буду любить его до конца света, и он это знает. Даже если он меня сломит. Не важно, что он сделает.
Что бы он сейчас ни делал. Я сделаю все, что угодно, – откажусь от всего. Отдам своего ребенка.
Я бы даже делила его с другой.
Так как же он смеет лгать мне?
Я знаю, что происходит.
И я знаю, что на месте Кэролайн я бы тоже не смогла устоять перед ним.
Это уже слишком. Энни снова захлопывает дневник и прижимает его к груди, чувствуя, что ей трудно дышать. Что с тобой случилось, Лиллиан?
Ребенок родился в январе. После этого записей нет, но Энни чувствует ярость, страх и любовь этой женщины, как если бы они были ее собственными, и это невыносимо. Лиллиан, возможно, заключила сделку с Кэролайн, возможно, пообещала отдать своего ребенка по доброй воле, но что-то изменилось. Она умерла, желая вернуть этого ребенка. Энни в этом уверена. Вот что держит ее здесь, возле Марка, все эти годы.
Она уже готова пустить страницы по ветру над Атлантикой, когда чувствует чье-то приближение и быстро засовывает дневник обратно в карман фартука. Энни оборачивается и видит Чарли Эппинга, радиста, который бочком подходит к ней, как обычно непринужденный и доброжелательный.
– Вышли подышать свежим воздухом, сестра Хеббли? – спрашивает он.
Радист бросает сигарету через перила, затем пристально смотрит на Энни, пытаясь понять выражение ее лица.
– Тяжелый день в отделении? Хотя, я полагаю, они все нелегкие.
Он приглашает ее выпить в радиорубку. Беспомощно, с пустотой внутри, она следует за ним. Возможно, призрак Лиллиан не сможет найти ее здесь. Возможно, ей просто нужен мужчина, который защитит ее от всего этого – даже от нее самой. От темноты и страха, которые окружают со всех сторон, когда она остается наедине со своими мыслями.
Радисты живут в радиорубке; это она тоже помнит по «Титанику». Особенность должности: кто-то должен все время находиться рядом с оборудованием. На госпитальном корабле есть только один радиотелеграфист, и поэтому Эппинг – единственный человек, кроме офицеров, у которого есть свое собственное жилище. Они быстро, молча идут через шлюпочную палубу в маленькую комнатку за первой трубой, в двух шагах от мостика. Чарли достает бутылку из одного из шкафов – в комнате явно имеется множество мелких тайников, в которых хранится всевозможное оборудование, трубочки, провода и тому подобное, – и наливает в два крошечных стакана янтарную жидкость.
Она принюхивается и морщится от лекарственного запаха, похожего на спирт, которым она обтирает пациентов и чистит столы и оборудование. Эппинг поднимает свой бокал, прежде чем одним махом его опрокинуть. Она делает то же самое.
Через несколько минут Энни кажется, что она плывет. Когда она поворачивает голову, вид меняется не сразу, а отстает. Все неестественно, отстраненно и абстрактно. Вес, который она обычно чувствует, который давит на грудь каждую минуту, исчез. Она начинает смеяться без причины.
Восхитительное чувство.
Эппинг наливает еще выпить.
Час спустя комната кружится. У Энни проблемы с крошечным откидным сиденьем рядом с рабочим столом Эппинга, и она внезапно соскальзывает с него, как будто корабль качается. Ей трудно расставлять слова в правильном порядке и выталкивать их изо рта, не хохоча. Кроме того, ей жарко. Пришлось снять фартук, расстегнуть воротник и стянуть накрахмаленный чепец. Волосы падают на плечи.
Чарли сидит по другую сторону стола, в пределах досягаемости. Его лицо покраснело, он вспотел, но улыбка широкая, свободная и непринужденная.
На нее давно никто так не смотрел. Не замечал ее. Не ценил. Не хотел. В течение четырех лет в Морнингейте она была невидима, как призрак. Она была не человеком, а тенью. Здесь, с Чарли Эппингом, она вышла на свет.
Остальное как в тумане. Его руки дергают за пуговицы, а она его не останавливает.
Его губы находят ее шею.
Даже когда он стонет, все, что она слышит, это голос Деса.
Она не уверена, сколько часов прошло. Энни просыпается от шепота Десмонда Фланнери, который все еще звенит в голове.
Она соскальзывает с койки и собирает свою одежду. Эппинг спит глубоким удовлетворенным сном. Энни медленно одевается, как будто с трудом вспоминает, как это делается. Ей нехорошо. У нее жар и ломота, даже подошвы ног болят.
Она делает шаг или два, опираясь на мебель, и ее рука падает на бумагу. Большой лист занимает четверть стола. В тусклом свете, льющемся из коридора, она видит, что это карта.
Это напоминает Энни о той ночи четыре года назад. Карты и координаты, а также точное знание того, где что находится, были очень важны. Она видела цифры, но не знала, как найти эти координаты на карте, поэтому, как только цифры забылись, знание тоже ушло… Энни все еще может представить себе эти крошечные белые квадратики, исчезающие в черноте Атлантического океана, и она все еще сожалеет о том, что сделала.
Ей кажется, что она все еще плывет по течению в опасном море, и что-то в карте заставляет Энни чувствовать себя в безопасности. Это защита, талисман вроде кроличьей лапки или четырехлистного клевера, поэтому она сворачивает карту, разглаживает ее ладонями, а затем складывает, пока карта не уменьшается настолько, что поместится в кармане ее фартука.
А потом она уходит.
До кают сестер милосердия еще далеко, когда Энни осо-знает, что у нее что-то вроде жара. Голова кружится, и девушка боится, что упадет в обморок, прежде чем доберется до своей комнаты, так что утром ее найдут распростертой на полу недалеко от радиорубки. Энни боялась не смерти, а скандала. Боялась, узнают, что она сделала.
Рядом ванная комната, где пациентов погружают в воду, чтобы промыть раны и снять лихорадку. Внутри большая металлическая ванна и бочки с водой.
Обычно для пациентов воду нагревают, но Энни не утруждается этим: займет слишком много времени, и, кроме того, она вся горит. Меньше всего ей нужна горячая вода. Она снимает с себя мокрую от пота одежду и залезает в ванну. Вдруг вспоминает, как входила в воду дома, как море вгрызалось холодом в ступни, в лодыжки. Она опускается в воду, сначала медленно, потом рывком.
Сперва она чувствует себя хорошо, лихорадка отступает. На минуту она ощущает себя в идеальном равновесии. Но затем холод проникает в ее конечности, холодит пальцы рук и ног, покусывает ягодицы, щекочет подмышки.
Энни мечтает, чтобы холод забрал ее. Все кажется странно знакомым, как будто находишься в объятиях любовника.
Энни закрывает глаза и уплывает. Вокруг проступают обрывки воспоминаний. Мерцающая поверхность воды в ванне напоминает чашу для гадания, которую мистер Стед использовал для сеанса, ее блестящая перламутровая изнанка сверкает серебром и белизной… Серо-стальные и голубые раковины выбрасывало на берег возле дома ее детства… Ребенком она, казалось, мили могла проплыть с толстыми серыми тюленями, мимо крошечных скалистых выступов, которые усеивали побережье Баллинтоя.
Следующее, что Энни осознает, – она стоит, вода льет с нее, как дождь через водосточную трубу, капли ударяются о поверхность воды в ванне так громко, что болят уши. Зубы яростно стучат, губы онемели. Как долго она спала в холодной воде? Она могла замерзнуть насмерть.
А потом она видит свое отражение в стекле шкафчика, настолько хорошо отражающем, что это застает врасплох и солдат, когда они вылезают из ванны. Только в отражении не Энни. В отражении женщина с изрезанным лицом, ее волосы коротко острижены, как у заключенной или кающейся грешницы. Разъяренная девушка с жаждой убийства в глазах.
Энни, отшатнувшись, отступает на шаг, затем вылезает из ванны. Она сходит с ума. Должно быть, она сходит с ума.
– Это ты, – шепчет она. – Лиллиан.
– Нет, – отвечает насмешливо голос. – Это ты.
И голос доносится из-за спины Энни.
Энни оборачивается и видит призрак, поднимающийся из воды, фигуру женщины, которая ярко мерцает, как утренний свет на росе. Она стоит, возвышаясь над Энни. Ее вид парализует Энни, но отзывается в ней. Смутное, старое воспоминание проносится в голове.
Это та женщина, которую она встретила на пляже много лет назад, будучи ребенком. Дубеса из рассказов ее бабушки. Энни чувствует, как от этой правды у нее дрожат руки.
– Повернись и посмотри на отражение. Ты узнаешь это тело, не так ли, Лиллиан Ноттинг? Ты когда-то была ею.
Уставившись на нее, Энни тянется к своим волосам, готовая нащупать короткую стрижку, но в ее руке длинный, влажный пшеничный локон.
Это не отражение.
– Я здесь, чтобы напомнить тебе, кто ты, и о нашей Сделке. Я долго ждала, Лиллиан Ноттинг, но больше ждать не буду.
Ужасная боль в голове возвращается, боль, грозящая расколоть череп надвое.
Мерцание становится ярче, настолько интенсивным, что Энни не может на него смотреть.
– Это прекрасное тело – я подарила тебе его, помнишь? Твое было уничтожено… О, ты ужасно надругалась над ним, да? Ты так хотела вернуться, но тебе был нужен новый сосуд.
Энни проводит руками по своему обнаженному телу. Это ее тело, единственное тело, которое она когда-либо знала.
– Я Энни Хеббли, – говорит она больше себе, чем видению.
– Иногда, когда берешь другое тело, возникают проблемы. Старый дух не хочет уходить. Ум все еще загроможден прежней жизнью, прежними воспоминаниями. Все зависит от тебя, Лиллиан Ноттинг. Ты должна взять тело под конт-роль.
Боль становится сильнее, настойчивее, лишая Энни возможности думать. Она качает головой, как будто может избавиться от нее таким способом. Это не воспоминания; это просто истории, которые она слышала от Кэролайн или Марка, или даже, вполне возможно, читала однажды в книге или подслушала от соседа. Неважно, откуда они взялись: она знает, что она не Лиллиан. Это невозможно. Она – Энни Хеббли. Просто плохо себя чувствует.
На нее обрушились другие воспоминания, которые Энни так старалась забыть.
Из тех несчастливых времен в Баллинтое. Она помнит, как открыла старую жестяную коробочку с леденцами для горла, наполненную крошечными белыми таблетками, украденными у больного соседа. Она не знает, для чего нужны эти таблетки, только то, что они смертельны, если принимать их в большом количестве. В этом воспоминании Энни Хеббли хочет умереть. У девушки, опорочившей себя, со строгим отцом в маленькой ирландской деревушке нет будущего.
Не тогда, когда отец твоего ребенка – священник.
Но таблетки действуют не так, как она думала. У Энни начинает кровоточить между ног, и она знает, что это значит, такое слишком часто случается с женщинами ее деревни: у нее выкидыш. И в последнюю очередь она бы хотела, чтобы это произошло здесь. В доме. Ее мать и отец увидят доказательства и поймут, что их дочь – плохая девочка.
У нее нет другого выбора, кроме как спуститься на пляж, войти в шум прибоя и отдаться на милость моря.
Энни неуверенно покачивается. Мерцающая женщина в металлической ванне исчезла. Страшный образ, отраженный в стекле, тоже исчез. Энни одна, стоит в луже.
Была ли история, которую она только что видела, реальной? Или она просто выдумала все, чтобы не вспоминать о худшем? Она помнит, что доктор Элис Лидер сказала ей на «Титанике»:
«Беспокойный ум никогда не может познать самого себя. Это печальная правда безумия».
Она так устала сходить с ума.
Энни видит лишь один выход.
Только одно ей подвластно контролировать.
Враг воды – огонь. Дубеса может править водой, но у нее нет власти над огнем.
Сначала Энни надевает халат – берет из стопки для раненых. Он повисает на ней как попона, но, по крайней мере, он сухой – настолько сухой, что из него вообще-то получится хорошая растопка. Затем она обыскивает шкафы, пока не находит коробку спичек. У нее так сильно стучит в голове, что она едва может думать, но все в порядке. Она не хочет думать. Иначе она не решится пройти весь путь до конца.
Шик, шик. Энни проводит головкой фосфорной спички по полоске наждачной бумаги сбоку коробки. Искры летят многообещающе, но в последнюю секунду деревянная палочка ломается в ее руке. Она пробует другую. Следующая загорается, но так же быстро гаснет. Потом снова искры, снова сломанные спички. Она слишком сильно давит? Может быть, спички отсырели, испортились. Все идет наперекосяк. Она не замечает слабого ветерка с океана, проникающего из-под двери, который, кажется, задувает каждую спичку прямо перед тем, как она загорается.
Должна погибнуть в огне. Эта мысль проходит сквозь нее, дымная и головокружительная. Огонь. Пожар на фабрике, в котором погибли все эти женщины – все, кроме нее.
Все, кроме Лиллиан.
Она смотрит на свои дрожащие руки и на мгновение видит не спичечный коробок, а мужскую бритву, острую и блестящую.
Она кричит.
20 ноября 1916 г.
Баллинтой, Ирландия
Мелкий песок с пляжа в доме повсюду, даже в комнате, которой не пользовались четыре года, думает миссис Хеббли, проводя метелкой из перьев по комоду. Раньше она стирала его тряпкой, но тогда песок царапал дерево. И пусть мебель не особо красивая, но это все, что у нее есть, муж новую не купит.
Она в комнате дочери. Собирается убрать вещи Энни, чтобы сюда могли переехать двое сыновей. Самый младший, Мэтью, стал таким большим, что это действительно наказание – заставлять его делить одну комнату с тремя братьями.
Наконец-то настал день, когда Тереза Хеббли готова отпустить Энни.
При этой мысли ее сердце сжимается.
Она до сих пор помнит, когда в последний раз видела дочь. Энни лежала в этой самой постели. Разумеется, девочка могла просто спать, но мать чуяла. Это был не сон. Была середина дня. Тереза стянула одеяло, чтобы разбудить ее, и увидела ужасное. Что это были за таблетки, Тереза Хеббли понятия не имела. Она не верила в современные лекарства. Они были делом рук дьявола, и вот – доказательство.
На простынях была кровь. Откуда? На Энни не было ни царапины, ни пореза, ни синяка. Тереза Хеббли трясла и шлепала дочь, пытаясь разбудить ее. Но разбудить ее было невозможно.
Она умерла? Тереза не знала. Дома никого не было. Мальчики ушли на подработку, а Джонатан все еще был на работе. Тереза понятия не имела, что делать. Бежать к соседям? Женщину подспудно грыз стыд. Как объяснить, что Энни в таком состоянии? Может, спрятать таблетки? И она ненавидела себя за нерешительность, за то, что не знала, что делать.
«Сходи за доктором», – была следующая мысль, но доктор в Дансеверике, в добром часе пути пешком.
Она так разволновалась, что сделала то, что всегда делала в минуты стресса и нерешительности: пошла в церковь, чтобы помолиться о наставлении. Джонатана не было, чтобы сказать, что делать, поэтому она будет обращаться к Богу. Церковь стояла не так далеко, и Тереза побежала. Вниз по улице, так быстро, как только могли нести ноги. Тихий молодой священник, недавно приехавший в город, отец Десмонд, был там. Он менял свечи и обратился к Терезе с вопросом, чем ей помочь?
Она не могла заставить себя сказать ему об этом, потому что он был так молод. В его возрасте просто невозможно стать полноценным священником. И Тереза не хотела позорить Энни перед незнакомцем.
Потому что знала, зачем дочь приняла таблетки.
Кровь, так много крови – без порезов или ран – означала, что женщина слаба и опозорена. Она опустилась на колени на скамью перед алтарем, закрыла глаза и начала мысленно читать молитву Господню. Повторение знакомых слов утешало. Они помогли успокоить сердцебиение и замедлить дыхание. Теперь ее сердце не сжималось так сильно. И как только все замедлилось, она была почти уверена, что услышала, как Бог говорит с ней, и он говорит ей вернуться домой. Сейчас она была нужна дочери.
Тереза побежала обратно по улице, уверенная, что соседи (если кто-нибудь видел ее) подумали, что она сошла с ума, бегая туда и обратно в церковь, словно за ней гнался сам дьявол.
Когда она добралась до ворот, то осознала ужасную правду. Она помнит это и по сей день: белые занавески хлопают на ветру, входная дверь приоткрыта. Маленькие следы на песке – маленькие, как у Энни, – идущие от дома к кромке воды.
И ничего, кроме моря.
В течение четырех лет это воспоминание преследовало ее. Она плакала каждый раз, когда вспоминала, но сегодня она заставляет себя не плакать. Она всегда говорила Джонатану и мальчикам, что Энни не умерла, но теперь Тереза начала позволять себе верить, что это неправда. Она знает, что подвела дочь в тот день, и пришло время начать признавать это и принимать назначенное наказание – она никогда больше не увидит свою дочь.
Она хотела бы знать отца нерожденного ребенка Энни, но никто так и не пришел. Никто не подошел к двери с бледным лицом и шляпой в руке, спрашивая, куда ушла Энни и есть ли способ связаться с ней. Никто в деревне вообще не спрашивал об Энни, кроме отца Десмонда, и она уверена, что это только из уважения к ней – он видел, как Тереза каждый день молится за душу дочери в тихом уединении церкви.
Тереза Хеббли считает отца ребенка трусом – это просто и очевидно.
Она открывает ящик тумбочки. Внутри лежат девчоночьи вещи, вещи, которые Мэтью и его брат Марк не захотят видеть – они будут только напоминать им о потерянной сестре. Ленты и заколки для волос, рисунки красивых платьев или причесок, вырванные из газеты или журнала. Единственная белая перчатка, предназначенная для церкви, ее близняшка потерялась. Маленькая баночка кармина для губ – не то чтобы Джонатан одобрял, что его дочь пользуется косметикой.
В дальнем углу ящика лежит Библия Энни, та самая, которую ей подарили на первое причастие много лет назад. Простая кожаная обложка высохла и потрескалась, тонкие страницы пожелтели. Тереза Хеббли поднимает ее, вспоминая, как много раз она видела Энни склонившейся над книгой – та читала ее не потому, что была такой уж набожной, а потому, что в доме больше нечего было читать. Она так жаждала историй, особенно после того, как отец запретил ей навещать бабушку, мать Терезы, потому что та забивала ей голову всякой чепухой. Феи, шелки, дубхеса.
Из книги выглядывает оторванный край газетной бумаги. Еще одна картинка, которая понравилась Энни, думает Тереза и открывает книгу, чтобы посмотреть, что это такое. Но это не картинка, а статья.
Статья, написанная незадолго до исчезновения Энни, о пожаре на фабрике в Лондоне. Трагическая история, понимает Тереза, читая. Сотни девушек погибли в огне, не сумев вовремя выбраться из смертельной ловушки. Невольно она задается вопросом, почему дочь сохранила статью. Может, Энни думала сбежать в Лондон и работать на такой фабрике, но передумала, когда увидела эту историю? Маловероятно, однако с тех пор, как исчезла Энни, мысли миссис Хеббли разбегаются в тысяче разных направлений. Она знает, что это всего лишь отказ разума принять правду и желание матери, чтобы дочь была жива, наплевав на доказательства.
Когда Тереза хочет вложить вырезку обратно в Библию, она замечает, что на ней есть примечания. Выцветшие чернила подчеркивают имя: Лиллиан Ноттинг, единственная выжившая в пожаре. Могла ли ее дочь знать эту женщину, задается вопросом миссис Хеббли. Невозможно; как Энни могла познакомиться с лондонской девушкой? И за все время, что Тереза жила в деревне, Ноттингов в Баллинтое не было.
Так что, должно быть, она просто понравилась Энни. Еще одна девушка, которая пережила такое же ужасное испытание, как и она сама. Своего рода героиня.
Тереза засовывает вырезку обратно в Библию, с трудом сглатывает и продолжает готовить комнату для сыновей.
21 ноября 1916 г.
ГСЕВ «Британник»
Дверь за дверью заперты. Этот проклятый госпитальный корабль заперт на ночь, и неуклюжие поиски алкоголя привели Марка в длинный пустой коридор, темный, если не считать одной мерцающей лампочки в дальнем конце.
Виски «Глен Олбин» давно выветрился, и Марк не может выбросить из головы настойчивый шепот Энни. Ее обвинения, ужасные и все же недалекие от его собственных подозрений.
За исключением того, что он подозревал в преступлении не Кэролайн. Нога скользит по мокрому полу, Марк сжимает трость, и на какое-то мгновение ему кажется, что корабль идет под воду. Что они тонут.
Но нет – вода просачивается из-под закрытой двери. Может быть, из лопнувшей трубы или резервуара? Он толкает незапертую дверь и натыкается на Энни без сознания на полу. От потрясения у него перехватывает дыхание. Вокруг девушки множество сломанных спичек, ее униформа валяется, промокшая насквозь.
– Энни? – Марк откладывает трость на пол и опускается на колени рядом с ней.
Вода, теперь он видит, она льется из переполненной ванны, впитывается в его брюки.
Марк закрывает все еще открытый кран, затем пытается поднять Энни в вертикальное положение, мягко хлопая по щекам и пытаясь разбудить. Он улавливает от нее слабый запах алкоголя, что-то сырое и неприятное.
Энни внезапно приходит в себя, резко дернувшись, и с удивлением смотрит на него. В этот момент она так хрупка и напугана, что темные подозрения, которые он питал всего несколько мгновений назад, улетучиваются. И Марк желает только защитить ее.
– Что ты здесь делаешь?
Энни оглядывается, осматривая беспорядок: повсюду вода, запасы сбиты с полок, аптечный шкафчик перевернут. Должно быть, с ней случился припадок – другого объяснения не находится.
Ее начинает трясти. На мгновение у Марка щемит в груди, когда он вспоминает о своих словах. Она призналась, что любит его, а он бросил ей все в лицо. С другой стороны, нельзя было просто отмахнуться от ее безумных разглагольствований о Кэролайн. Он должен напомнить себе, что Энни плохо воспринимает реальность.
Она опасна.
Марк осторожно накрывает девушку полотенцем.
– Давай отведем тебя в комнату.
Энни всхлипывает. Ее глаза покраснели, мокрые волосы растрепались. Губы обкусаны, а обычно бледная ирландская кожа пылает и покрыта пятнами. Трудно представить, что это та самая девушка, которую он встретил на «Титанике».
– Пожалуйста, попытайся мне поверить, – Энни сжимает предплечья Марка, как будто боится, что он убежит… Словно ждет, что он попытается убежать. – Я не Энни, я Лиллиан.
Он замирает.
– Что?
Она продолжает рассказывать историю о призраках, морских духах и других ирландских суевериях, но Марк не следит за ее мыслью, потому что поражен до глубины души.
Он уверен, что никогда не называл при Энни ее имени. Откуда она знает? Мурашки пробегают по спине, и он выпускает Энни из рук, словно она охвачена огнем или опутана змеями.
– Энни, послушай меня… Тебе нужна помощь.
– Мне нужна
Он не верит ни единому слову. Все это чепуха, детские фантазии.
Ей нужен врач. Он подержит ее в покое до утра, пока врачи не вернутся на дежурство. Если станет известно, что сестра милосердия сошла с ума, это деморализует пациентов…
Но куда ее отвести? Марк не может привести ее в комнату сестер. Сначала ей нужно успокоиться, прежде чем ее увидят коллеги. В поисках выпивки Марк миновал несколько пустых помещений. Никому не придет в голову искать там сестру.
Когда они заходят в пустую комнату, Марк пытается уговорить Энни попробовать заснуть, обещая присмотреть за ней. Он смахивает пыль с походного стула и садится, прислонившись к стене, чтобы наблюдать за Энни, пока она спит.
Что случилось с этой девушкой? Марк вспоминает письмо, которое нашел в камине курительной комнаты «Титаника». Оно порядком обгорело, многого было не разобрать, но Марку достаточно было одной строчки, чтобы понять, в чем дело. «Я был не прав, оставив тебя разбираться с этой конкретной проблемой в одиночку». Она забеременела, и ее бросили.
Марк беспокойно смотрит на спящую девушку. Энни перепутала в уме всю историю, думает он, смешав свое прошлое с тем, что случилось с Лиллиан. Она хочет забыть свое собственное прошлое, вступив в жизнь другого человека.
Но он не верит в это, как бы ему этого ни хотелось.
Марк встает со стула и ищет, чем заняться. Он развесил мокрую одежду Энни, и теперь трогает юбку и фартук, проверяя. Все еще влажная. В кармане фартука лежит что-то громоздкое и жесткое. Марк достает неуклюже сложенный лист. Карта Эгейского моря – точнее, канал Кеа, через который корабль должен пройти, чтобы добраться до Мудроса. Вчера вечером он разговаривал с одним из офицеров, пока они курили на набережной, и тот говорил, что канал труден для навигации, полон узких проливов и скалистых отмелей. Но все это отмечено таинственными символами и кодами.
Желудок Марка сжимается, когда он снова смотрит на Энни. Он помнит, сколько раз она готовила теплое молоко для Ундины. Помнит, как Ундина казалась такой больной, такой… изменившейся. Он помнит опасения Кэролайн. Марк думал, что это просто еще один случай женской ревности. Теперь задается вопросом, не ошибался ли?
Марк понятия не имеет, что делать с заявлениями Энни и почему девушка хочет думать, что она Лиллиан. Что-то, связанное с ним, без сомнения. Она хочет оказаться на месте Лиллиан. Иногда разум может творить ужасные вещи. Он видел, как люди сходят с ума в окопах, внезапно веря, что им снова семь лет, они играют в прятки в лесу, пока мамы их ищут.
В конце концов он берет в пример ее собственные действия и точно знает, что делать. Марк тянется к ремню.
Она помнит, как Марк вел ее по коридору: ее рука лежала у него на плече, а ноги едва касались пола. Затем Энни осторожно опустили на кровать. И на этом ее сознательная память заканчивается.
Энни становится пассажиром в собственном теле, когда погружается в сон. Не в состоянии говорить, не в состоянии контролировать мысли, не в состоянии заставить тело повиноваться.
Образы появляются в ее сознании – она сразу понимает, что это воспоминания Лиллиан Ноттинг, – как движущиеся картинки, словно их прокручивают специально для нее.
Прикроватная тумбочка на стороне Марка. Книга лежит под углом, как будто ее недавно бросили. Простой кремовый конверт торчит между страниц. Она не помнит, чтобы Марк читал вчера вечером или когда-либо еще… В последнее время он не приходил в ее спальню, и поэтому она прокралась в его. Только Марка здесь нет. Она знает, что это должно означать. Она знает, где он должен быть.
С Кэролайн. Она дотрагивается до книги – без сомнения, одолженной ему Кэролайн, – и когда она поднимает ее, конверт выпадает.
Она поднимает конверт с пола. В левом верхнем углу написано «Уайт Стар Лайн».
Внутри лежит билет. «Титаник». Пассажир первого класса: мистер Марк Флетчер.
Красный оттиск, растянувшийся над словами: ОПЛАЧЕНО.
Она проводит большим пальцем по красным чернилам. Лиллиан знает, у кого еще есть билет.
Ее пронзает боль, сильная и резкая, как кинжал, вонзившийся в сердце. Опасная бритва Марка невинно лежит в пределах досягаемости. Она делает это не только для того, чтобы освободиться от мучений – кровь отвлекает ее от внутренней боли, – но и для того, чтобы бросить вызов миру. Вот тебе и женская красота.
Без нее мы ничто.
Затем волосы – они обрезаны грубыми клочками, руки Лиллиан дрожат от раскаленной добела ярости, которая сжигает отчаяние, превращая его в решимость, в странный и жуткий источник силы.
Вот так, чудовищем, она выходит из дома. Идет по дорожке на всеобщее обозрение.
Все происходит как в тумане. Крики и всхлипы тех, кто ее замечает. Но никто не может ее остановить. Сейчас она мчится, обезумевшая, все еще истекая кровью, и люди отступают, когда она проходит мимо, кошмар во плоти.
Она следует за запахом воды на ветру. Стоит на мосту, ветер гуляет над ее обезображенной головой.
Прохлада там, где раньше было только пламя агонии, приносит мгновенное облегчение. На мгновение Лиллиан улыбается. Вот что такое свобода.
А потом она делает шаг в пустоту. Люди на улице ахают, когда…
Она ныряет в холодную Темзу. Безжалостная вода немедленно ее окружает. Она цепляется за ночную рубашку и тянет вниз, вниз…
Лиллиан глотает ледяную воду, втягивает еще больше в легкие…
Сознание наполняется паникой, борется, чтобы заставить проснуться…
Марк – это все, о чем она может думать, все, что она может видеть. Даже сейчас она прощает его…
Она хочет все вернуть: своего мужчину, своего ребенка, свою жизнь…
Но давление в груди невыносимо. Она пытается пробиться на поверхность, но, кажется, погружается все глубже и глубже…
И затем, в темноте, среди разрывающей легкие боли, раздается голос, чистый, как музыка, сладкий, как у ангела. Голос, который звучит как сама невинность.
– Я могу дать тебе второй шанс, – говорит голос.
Это голос воды, голос чего-то огромного и невидимого. Но на последних вздохах Лиллиан видит блеск зеленых глаз, прядь растрепанных волос. Морская богиня или последняя галлюцинация, мимолетное видение – она не знает точно.
Лиллиан открывает глаза и видит, что стоит перед сходнями, ведущими на «Титаник». В руке потрепанный чемодан, на ногах старые босоножки Рионы, тети Энни. Это воспоминания Энни: как она встретилась с Вайолет Джессоп. Как выбрала более тесную из двух коек в крошечной каюте, которую они должны делить, чтобы снискать расположение Вайолет. Как примеряла униформу стюардессы «Уайт Стар Лайн». Как прятала золотое распятие за воротом, чтобы никто не увидел. Как училась складывать салфетки, застилать постели и подавать чай в манере «Уайт Стар». И как стояла на палубе 10 апреля 1912 года и наблюдала, как пассажиры первого класса поднимаются по сходням, гадая, кто из них займет порученные ей двенадцать кают первого класса.
Именно в этот момент она видит Марка Флетчера, такого респектабельного в прекрасном новом костюме, который купила для него Кэролайн. Мужчина отвлекается, потому что ребенок у него на руках срыгивает ему на пальто.
Этот ребенок – Ундина.
Энни просыпается в холодном поту. Но даже наяву образы продолжают стоять перед мысленным взором. Ночами она писала себе записки, отчаянно пытаясь сказать своему бодрствующему разуму правду. Ночами она бродила по кораблю в поисках Марка, слушала Марка, ждала Марка. Как она наслаждалась тем, как он держал ее в своих объятиях.
Дубеса права.
Энни – это Лиллиан.
Все это время ее не преследовали призраки. Это она преследовала живых.
Она вернулась – не за ребенком, которого забрала Кэролайн. Но за мужчиной.
Она вернулась за Марком.
Но самая тошнотворная мысль – о том, чем она согласилась пожертвовать ради любви. Ключевое воспоминание – самое важное с самого начала – брошь. Брошь, которая все это время лежала у нее в кармане, с маленькой потайной защелкой.
Защелка, которой она рассеянно играла, пока работала. Потому что когда-то брошь принадлежала Лиллиан. Это был маленький подарок от Кэролайн.
А потом наступает самое худшее, темная, тошнотворная волна правды, когда Энни наблюдает, как она – Лиллиан – наливает и согревает молоко для ребенка утро за утром. И днем тоже. В укромном уголке кухни «Титаника», чтобы не мешать повару.
Очень осторожно открывая брошь и добавляя порошок в теплую белую жидкость.
По щепотке каждый раз.
Да, это она. Это все время была Лиллиан.
Она представляла опасность для ребенка.
Она пыталась выполнить обещание.
В конце концов она должна была отдать дубхесе ребенка. Невинного. Такова была Сделка.
Она помнит, как подошла к Марку, отчаянно пытаясь привлечь его внимание. Говорила Марку, что он не обращает внимания на свою дочь. Тебе не кажется, что Ундина нездорова? Я думаю, ей стало хуже.
Но сейчас… Она пытается вскочить с кровати, найти Марка и заставить его понять. Он должен помочь ей покончить с этим кошмаром.
Но что-то удерживает ее. Ремень, туго обмотанный вокруг запястий. Она привязана к кровати.
Или, по крайней мере, Энни Хеббли привязана.
А Лиллиан Ноттинг – нет.
Марк поднимает бутылку скотча и встряхивает над стаканом, цедя последние робкие янтарные капли. Виски был хорош, бутылка нашлась в ящике стола в одном из кабинетов врачей. Мужчина склоняется над картой, которую нашел в кармане Энни. Она почти просохла и разложена на столе. Углы прижаты книгами. Кое-где карта сморщилась, а чернила немного растеклись, но все можно разобрать. Марк рассматривал ее в течение последнего часа и думает, что разобрался: это карта канала Кеа у греческого побережья. Это на Кикладах, имеющих репутацию ветреных и опасных. Древние греки считали их проклятием для моряков. Он не моряк, но маршрут, безусловно, выглядит очень коварным, усеянным множеством островов, а пространство между ними отмечено быстро меняющимися глубинами и промерами. Больше всего Марка беспокоят недавние, сделанные вручную пометки. Как можно понять, они обозначают расположение морских мин. Марк слышал, что немецкие мины представляют все большую угрозу для кораблей в этом районе.
И «Британник» в эту самую минуту идет на юго-восточное побережье Греции, приближаясь к Кикладам. Капитан должен немедленно увидеть эту карту. Сворачивая карту, Марк задается вопросом, откуда она у Энни. Он выходит в боковой коридор, гадая, где искать капитана Бартлетта в утренние часы, когда слышит приглушенное пение. Он узнает мелодию: это «Ближе, Господь, к Тебе». Марк тут же вспоминает, что идет утренняя месса – вероятно, в столовой, самом большом помещении. Капитан Бартлетт наверняка там, возможно, даже ведет мессу.
Марк одергивает одежду, которую не менял со вчерашнего дня. Он чувствует себя мятым и неопрятным, разум плавает в виски. Марк пытается пригладить волосы. От влажности они завились, и сейчас он похож на сумасшедшего, одного из многих неопрятных контуженых солдат на корабле. Он торопится, насколько позволяют его травмы. Не так-то легко ходить по кораблю с тростью, пару раз Марк едва не падает, зацепившись тростью за перила или дверной порожек.
Спускаясь по лестнице, он нервничает от того, насколько этот корабль похож на «Титаник», даже без изящных деталей, слуг и музыкантов, дам в шелковых платьях и шляпах с дикими перьями, алкогольных паров, сигарного дыма и духов. Как будто он вернулся назад во времени… Или он сам призрак, преследующий сегодняшний день. Звуки слышнее, теперь Марк может разобрать слова:
Марк чувствует, что за дверьми множество людей, может представить, как они сидят на скамейках. Моряки в униформе, сестры милосердия в передниках и платках, солдаты в халатах, с подколотым рукавом или штаниной из-за потерянной ноги или руки. В воздухе витает запах давно прошедшего завтрака. Жареная рыба с фасолью, кофе и чай. Человеческие запахи. Поклонение Богу – квинтэссенция человеческого. Колеблющийся звук песни без аккомпанемента.
Там, за дверью, была жизнь – жизнь и вера, – а он мертв и холоден, и так было все эти четыре года после смерти Лиллиан.
Энни, Лиллиан, его дочь. Марк крепче прижимает свернутую карту к груди и тянется к двери.
Но она не сдвигается с места. У него не получается ее открыть.
Дверь не может быть заперта, во всяком случае не дверь в часовню. Это невозможно. Там всем рады.
Марк пытается снова, но ручка просто поворачивается в руке. Свободно вращается. Он стучит по дереву. Внутри должно быть слышно – так почему никто не открывает?
Но ничего не происходит; они словно не слышат его, как будто он в другом измерении. Как будто он призрак.
Или как будто часовня не хочет его впускать.
Марк помнит из детской сказки, что ведьмы и демоны не могут переступить порог священного места.
Но Марк точно знает, что это не так.
Он снова колотит в двери, снова дергает ручки, но никто по-прежнему не приходит ему на помощь. Отчаявшись, он ковыляет обратно в коридор. То, что несколько мгновений назад звучало по-человечески, теперь звучит жутко, угрожающе и оглушительно громко. Какофония невинности.
Пока сознание мечется в отчаянье и замешательстве, в голове Марка проносится безумная идея.
Более того – возможно, она не единственный призрак.
В голову приходит новая мысль, и он оживает. Может быть, еще есть шанс на искупление. Это он виноват в смерти Лиллиан, он знал это всегда. Он жил с чувством вины и пытался заглушить его, женившись на Кэролайн. Он убил Лиллиан своим пренебрежением. Эта дубеса, морская ведьма, или как там ее называла Энни, возможно, и претендовала на Лиллиан, но судьба дала ему шанс спасти свою дочь. Что там говорила Энни… Морской ведьме нужны ее невинные дети? Ундина невинна, но будь он проклят, если море заявит на нее свои права.
Если утром все на службе, то, значит, в рубке и на мостике почти никого. На пути никто не встанет. Марк знает, что нужно сделать. Чтобы наконец покончить с этим проклятием. Чтобы покончить со всем этим.
Вот почему карта оказалась у него – важно, чтобы он знал, где находятся морские мины.
Снова поднявшись на ноги, Марк Флетчер направляется к мостику. И к своей судьбе.
Энни пытается согнуть руку, напрягая мышцы. Она дергается на привязи, словно собака на цепи. Запястья обмотаны кожаным ремнем, другой конец привязан к металлической раме кровати. Она тянет с нарастающей яростью, но рама прикреплена к стене и не поддается.
Энни не помнит, как сюда попала. Не может вспомнить, на каком корабле находится. Время слилось воедино, ее жизни перетекают одна в другую. Она помнит чувство парения, когда ноги не касаются пола. Как она дрейфует по коридорам «Титаника», а не «Британника» – об этом свидетельствуют прекрасные декорации. Вокруг корабль во всей его красе – Энни видит людей, которых знала тогда, теперь мертвых и покинувших этот мир.
Они оборачиваются, когда она проплывает мимо, Уильям Стед, Бенджамин Гуггенхайм, Джон Джейкоб Астор. Оглядываясь назад, она жалеет их: такие самоуверенные мужчины, державшие лицо до самого конца. Если бы они знали, что им осталось жить всего несколько дней, что они изменили бы?
И тут появляется Кэролайн – ее милое личико, обращенное к ней, сияет искренней любовью. Ее любимая подруга. Боль пронзает грудь Энни. Душевная боль, мучительная и настоящая.
И теперь она видит себя со стороны, привязанную к кровати, с растрепанными волосами, похожими на птичье гнездо, с грязным лицом и полосами слез. Как она может это видеть? Потому что она не Энни. Сейчас она – Лиллиан.
Словно в ответ на внезапное осознание она ощущает легкость. Энни чувствует себя… свободной. Напряжение в запястьях ослабевает. Сначала почти незаметно, затем настолько, что девушка может освободить руки.
Она и в этом теле, и нет.
Энни садится, потирая запястья, и оглядывает комнату. Она видит свою одежду, разложенную для просушки, видит, что карта исчезла. И мгновенно понимает: ей даже не нужно догадываться, кто ее взял.
И что она должна сделать.
Она идет к мостику, будто не касаясь пола ногами. Забавно, но для большого корабля здесь удивительно тихо и пусто, как будто колдунья наложила на это королевство чары, сонное заклинание.
Она уже знает, что увидит на мостике. Все так и есть: Марк стоит за штурвалом, разглядывая карту в руках. На полу у его ног растянулись двое мужчин, которые оставались дежурить. Двое мужчин, которые тоже попали под чары и теперь спали. Или он причинил им вред?
Марк поднимает взгляд, когда она входит, но удивление и замешательство быстро сходят на нет. Она знает, что он видит не Энни, а Лиллиан. И не злую, мстительную Лиллиан, которую он предал, а прежнюю Лиллиан. Красивую и сияющую, без шрамов, с блестящими, высоко уложенными темными волосами, прекрасную, как рассвет.
Марк тянется к ее руке, его глаза широко раскрыты и полны слез.
– Это ты.
Она видит, как покраснели его глаза, – знает, что он выпил.
Знает, что он едва держится. Впрочем, она уже много раз видела его таким. Он всегда нуждался в ней. Нуждался в ее прощении.
Их пальцы переплетаются. Его – теплые и сильные, а ее кажутся слабыми, словно вода. Ей хотелось бы крепче прижаться к нему. Они вместе. Наконец. Наконец-то он видит.
– Я никогда не оставляла тебя, – говорит она, понимая, что это правда. – Ты всегда был главным, Марк. Ты – все, что имеет для меня значение. Ты же знаешь.
Энни не понимает, произносит ли она эти слова или они просто каким-то образом передаются ему. От сердца к сердцу. Через необъяснимую связь, которая всегда была между ними.
И хотя она едва чувствует тело, в котором находится, все же что-то сжимает горло. Что-то болезненное и жесткое.
– Я отдала все, Марк. Я отдала… Я отдала своего ребенка.
– Но мы оба на это согласились.
– Не Кэролайн, Марк. Не ей. Я отдала Ундину дубесе, разве ты не понимаешь? Это было мое… мое обещание. Сделка.
– Не понимаю, – тихо шепчет он, глядя ей в глаза, словно ее взгляд не дает ему сдвинуться с места.
– Чтобы я могла вернуться к тебе, понимаешь? Чтобы мы снова могли быть вместе. Окончательно. Навсегда.
На лице Марка мелькает беспокойство, но только на секунду. Ундина. Его ребенок, которого он не видел уже четыре года. Ее мать, однако, стоит перед ним. Держа его за руку.
Он притягивает ее в свои объятия, прижимая ее тело – нет, это тело – к своему. Руки Марка ощупывают подбородок, затылок, волосы, как всегда, когда она была жива, и ей кажется, что она сделана из чистого пламени. Она так долго, так долго ждала этого. Мысль о нем – потребность в нем, во втором шансе, в этом – пульсировала и болела внутри.
– Я люблю тебя, – снова шепчет он, словно все еще не веря своим ушам. – Ты вернулась за мной, и я люблю тебя. Я тебя так люблю.
Когда его губы касаются ее – соленые от слез, – она чувствует, как поцелуй снова делает ее легкой, словно ветер. Чувствует, что из нее словно вытягивает что-то, чувствует, что ее душа находит его и кружится в нем. Вся боль, весь гнев и страх, все компромиссы и предательства, все ожидание. Ужасное темное обещание, которое она дала. Все это привело к этому.
А потом… потом она отступает назад. И вместо мгновенного блаженства есть только одиночество.
– Верно, – говорит Марк, не замечая перемены в ней.
Его глаза изучают ее лицо, впитывая его, словно умирающий от жажды долгий глоток воды.
– Ты единственная, Лиллиан. Ты всегда была единственной, – Марк почти смеется. – Всегда все дело было в нас. Ты была права. Ты права.
Одной рукой все еще обнимая Лиллиан за талию, Марк тянется к штурвалу корабля, его глаза сверкают и почти бе-зумны:
– Так давай закончим с этим.
– Марк, подожди. Что ты имеешь в виду? Что ты…
– Так будет лучше и для Ундины, – бормочет он, снова изучая карту. – Она в безопасности. Девочка знает лишь одну семью. Будет лучше, если она никогда не узнает о нас.
И тут девушка понимает, что собирается сделать Марк. С резким вздохом Энни возвращается в свою собственную оболочку, борясь со скорбной болью Лиллиан внутри.
Однажды, когда Энни была ребенком, она купалась у берегов Баллинтоя. Ее подхватило волной и засосало под воду, она почувствовала, как воздух вырвался из груди, почувствовала, как солнечный свет исчез. Ее швырнуло вниз головой и выбросило далеко… очень далеко. Тогда она была слишком юна, чтобы думать о смерти. Она еще даже не придумала игру в исчезновение. Когда она барахталась под волнами, ее охватили паника и смятение… Но под всем этим было что-то неосознанное и постоянное – вера в поверхность, уверенность в том, что свет и дыхание вернутся. В детстве не представляешь себе ничего, кроме жизни, кроме света, кроме еще одного шанса, и еще, и еще.
В тот момент, когда Марк с дикими глазами хватается за штурвал, Энни снова приходит к этой уверенности. Даже сейчас, после всего, что произошло.
После ужасной ограниченности жизни под бдительным оком отца. После внимания Десмонда, его прикосновений, его окончательного предательства.
В ее душе все еще есть уверенность.
Энни цепляется за эту уверенность, когда ее сознание прорывается сквозь чары на поверхность. Она осознает, что творится вокруг, осознает истину.
Они находятся в канале. Девушка видит сердитые белые шапки, когда вода разбивается и кружится в узком проливе. Если корабль не наткнется на скалы, скрытые под волнами, он столкнется с одной из немецких мин.
Марк хочет уничтожить корабль. Обречь на проклятие тысячу душ на борту, спящих и не знающих, что их ждет. Как люди на борту «Титаника».
– Да, – говорит внутренний голос. – Мы всегда будем вместе. – Но это не мысли Энни. Это то, чего хочет Лиллиан, но Энни не может убить всех на борту этого корабля. Она не вынесет ответственности за столько смертей во второй раз.
– Марк, ты не можешь этого сделать, – говорит Энни, вырываясь из его рук. – Ты же не собираешься убить их всех. Они невиновны.
Его взгляд – чистое замешательство.
– О чем ты? Я делаю это для нас. Чтобы освободить тебя от этой Сделки. Это единственный способ для нас быть вместе, разве ты не понимаешь? Эта жизнь для меня окончена. Но для нас, для нас – это только начало.
Он полон решимости. Но Энни не может быть такой эгоисткой. Она хорошая девочка.
Она пытается, но не может вырвать штурвал из рук Марка. Это тело все еще не принадлежит ей, никогда не принадлежало. Возможно, с самого рождения. Может быть, женские тела всегда такие. Марк отталкивает девушку. Теперь уже маниакально, отчаянно пытаясь удержать штурвал в брыкающихся волнах, бьющихся о корабль. «Британник» поднимается, опускается и дрожит, как игрушечная лодка, пытающаяся плыть по бушующей реке. Мелькают вспышками воспоминания последней ночи «Титаника». Она падает, как от удара. Электрический заряд надвигающейся катастрофы потрескивает в воздухе.
Энни уверена, что чувствует запах взрывчатки за долю секунды до того, как они задевают мину.
В последний момент она делает единственное, что может сделать: освобождает зачарованных от чар, пробуждая их, чтобы они могли попытаться спастись. Возможно, она все сделала неправильно, но она все еще может сделать одну последнюю правильную вещь.
Тяги для тревожных звонков манят с дальней стороны пульта управления, переключатели и рычаги, шестерни и слайды, которые капитан и команда используют для управления кораблем. Она бежит к ним, молясь, чтобы Марк не бросился за ней, чтобы он не попытался остановить ее, не успел.
Энни хватается и дергает за веревки, продолжая, даже когда по всему кораблю раздаются тревожные колокола, их резкие крики прорезают туман чар.
Даже когда они разрывают ее собственное оцепенение.
Даже когда первый из взрывов сотрясает борт корабля.
Она будет бить тревогу, пока вода не заберет ее, пока колокола и она вместе с ними не перестанут кричать.
Пока она больше не сможет держаться.
Пока она не перестанет быть Энни или Лиллиан.
Пока все не закончится.
Госпитальный корабль потоплен торпедами
53 погибших, число растет
Лондон, четверг, 23 ноября 1916 года
В результате ужасной трагедии – правительство воспринимает это как личное оскорбление – Госпитальное судно Ее Величества «Британник» было потоплено 21 ноября немецкими минами у острова Кеа в Эгейском море, сообщает корреспондент «Дейли Миррор» в Афинах. Судно было поражено и начало набирать воду в 8:12 утра и, как сообщается, затонуло в течение часа. Считается, что две немецкие подводные лодки дожидались в канале Кеа знаменитый госпитальный корабль, побратим трагически известного «Титаника» и самый большой госпитальный корабль британского флота.
Это последнее немецкое преступление против человечества тем хуже, что корабль, направлявшийся на север, еще не принял на борт полный комплект раненых солдат, поэтому на борту находились в основном не военные – врачи, сестры милосердия и экипаж.
Выжившие сообщили, что корабль затонул очень быстро, и в общей сложности прошел час с момента, когда началась эвакуация, до того, как он скрылся под водой. Из-за быстроты не все спасательные шлюпки смогли вовремя развернуться, и это отчасти стало причиной гибели людей. Выжившие приписывают относительно ограниченную гибель людей – всего 53 человека на данный момент – тому, что в момент поражения минами на мостике прозвучал сигнал тревоги. Без сигнала, все выжившие соглашаются, потери были бы значительно больше, возможно, даже приблизились бы к катастрофическим потерям на корабле-побратиме. Считается, что на борту судна находилось около 100 врачей, 200 медсестер и 200 членов экипажа, а также около 500 раненых, взятых на борт в Неаполе, Италия. Корабль, рассчитанный на перевозку до 3000 человек, направлялся в Мудрос, чтобы забрать еще 1000 раненых, когда по нему был нанесен удар.
Наш корреспондент поговорил с одной из выживших, медсестрой Вайолет Джессоп, которая также была на «Титанике» во время его крушения. Она сообщила, что по сравнению с ним потопление «Британника» было более жестоким.
– Был сильный взрыв, потом второй. Корабль раскачивался, как игрушечная лодка в детской ванне. Мы все были в столовой на ежедневной службе и побежали на шлюпочную палубу. Вот тогда-то нам и сказали, что мы тонем и что нам нужно занять спасательные шлюпки.
Однако мисс Джессоп обнаружила, что ужасы еще не закончились, когда ее спасательная лодка попала под одну из массивных лопастей винта, торчащую из воды. Женщине пришлось прыгнуть, чтобы не погибнуть, она ударилась головой и чуть не утонула.
– Кто-то вытащил меня из воды. Я ничего не помню, – сказала мисс Джессоп о пережитом страшном опыте. – Кроме того, что я слышала, как женщина кричала на «Британнике», когда он погружался. В то время я думала, что это невозможно, так как женщин эвакуировали первыми, но позже я узнала, что одна из медсестер пропала без вести. Самое ужасное, что это была одна из моих самых близких подруг, Энни Хеббли.
Из-за угла попадания все, кто находился в тот момент на капитанском мостике, погибли. Капитан заявил, что уцелел чудом – он проводил мессу и поэтому выжил.
Эта оконченная версия книги «Барон с улицы Вернон», написанная в память о наших родственниках, семье Гудвин: Фредерика Джозефа Гудвина (родного брата моей прапрабабушки Марии (в крещении — Елизаветы) Карловны Квитки, урождённой Флоренс Эмелины Мэри Гудвин), его жены Августы, и его детей — Лиллианы, Чарльза, Уильяма, Джесси, Гарольда и Сиднея, погибших на «Титанике» в ночь с 14 на 15 апреля 1912 года.
Мы должны помнить всех своих родных, чтобы потомки помнили нас!
«Титаник» давно превратился в корабль-легенду. И всё, что мы знаем о «Титанике», это также набор легенд и мифов, в которые верят даже те, кто серьёзно интересуется этой катастрофой. Книга, которую вы держите в руках — одна из историй «Титаника», что давно превратилась в легенду. Но реальные события были куда более трагичными.
«Титаник» стал первым масштабным кораблекрушением, открыв их скорбный список в ХХ веке. Именно в связи с многочисленными человеческими жертвами «Титаника», были составлены новые Морские Законы и правила спасения человеческих жизней, которые так и именуют — «Законы „Титаника“». Однако он оставил после себя много тайн и загадок, одна из которых изложена в этой книге — первой в трилогии «Барон с улицы Вернон».
В этой книге рассказывается о семье Гудвин. Она и есть настоящий символ этой катастрофы. А самый младший Гудвин, Сидней Лесли Гудвин — стал именем этой трагедии. Поэтому его могила стала памятником всем детям «Титаника», И она теперь — одно из самых посещаемых мест в Канаде и США.
Однако, кроме красивой легенды была ещё и неприятная правда, ставшая причиной этой катастрофы. Жертв могло бы быть значительно меньше, по крайней мере среди женщин и детей, находившихся на лайнере. Возможно их и не было бы совсем, если бы не ряд обстоятельств. Этот вопрос поднимался лейбористской прессой Британии сразу после крушения. Увы, все вопросы тогда растворились в родившихся легендах, мифах и откровенной лжи.
Попытаемся развеять романтический дым и ответить, почему так получилось? Можно много говорить о «человеческом факторе», «отсутствии бинокля», «стремлении к роскоши и гордыни», но нельзя отрицать такие моменты: жертв могло бы быть в разы меньше, если бы не социальный фактор, не пренебрежение жизнью «плебса» во имя спасения так называемой «элиты».
Англия конца 19-го начала 20-го столетий нам знакома, как правило, по чудесным советским кинофильмам. Мы судим о ней по экранизации бессмертного Артура Конан Дойла: викторианский домик, ажурные лесенки, туманные садики, Шерлок Холмс играет на скрипке, доктор Ватсон слушает и размышляет, а старенькая миссис Хадсон подаёт чай. Но других описаний той эпохи нет даже у жителей самой Британии. Почему же англичане так не любят вспоминать некоторые моменты из собственного прошлого?
В книге «Вернуться на „Титаник“» показаны истинные реалии Англии 1912 года, без прикрас и лоска. Католики, фактически лишённые каких-либо гражданских прав и свобод. Безработица, обусловленная этой же самой религиозной дискриминацией. Для населения Британии, в которой традиционализм всегда играл существенную роль в укладе, менталитете населения, это грозило обернуться масштабной национальной катастрофой. Национальная нетерпимость к ирландцам и шотландцам со стороны англичан, считавших себя хозяевами своей и чужой жизни, встречала аналогичный ответ со стороны католического большинства. Здесь, во втором издании книги, показано зарождающееся рабочее движение в Великобритании. Борьба профсоюзов за права рабочих на фоне разобщённости британского общества.
Английская правовая и общественная система была основана не на Римском Праве, а на прецедентах. И это не могло не сказаться в переломные годы окончания старой аристократической Англии и начале капиталистического уклада жизни. Практически поголовное обнищание населения породило рост преступности в небывалых масштабах. Задолго до гитлеровской Германии произошла вспышка национализма и одновременно религиозного фанатизма. Это явление переросло в открытое насилие и настоящее противостояние. Католикам, даже образованным и известным во всём мире людям, невозможно было устроиться на приличную работу. Детей католиков, хотя закон об образовании гарантировал обязательное обучение всех детей до 12 лет, выживали из школ всеми возможными методами. Католических школ было очень мало и они находились на полном самофинансировании, то есть были не по карману большинству населения.
Усилившееся организованное рабочее движение окончательно поставила Англию на грань революции.
Фактически, нормальная жизнь в таких условиях для очень многих семей была невозможна. Вспомним и другой момент: страшное перенаселение страны. Поэтому, жители Британии стремились выехать в относительно свободные США и страны Европы. Ещё в 19-м веке многие шотландские семьи поселились на севере России, а в США возникла огромная ирландская диаспора, играющая существенную роль в жизни страны до сих пор. Гигантский для того времени пароход, построенный по последнему слову техники начала 20-го века, не стал исключением. Три четверти пассажиров были переселенцами и ехали во втором и третьем классе.
Указанные выше факторы послужили основной причиной гибели пассажиров Третьего класса, запертых на своей палубе во время катастрофы «Титаника».
Некоторые эпизоды книги написаны на основе воспоминаний выживших пассажиров «Титаника» о тех, кто не пережил крушения, и в ней по словам автора нет вымышленных эпизодов.
Здесь впервые упомянут несправедливо забытый малолетний пассажир, Карл Торстен Скуг, истинный символ той катастрофы. Но о нём предпочли забыть буквально сразу, потому что память о Карле Скуге на протяжение более сотни лет бросает тень на репутацию общепризнанных «героев „Титаника“» из Первого класса. Собственно, автор ставит под сомнение «героизм» многих пассажиров, объявленных героями.
В книге упомянут и русский герой «Титаника», несправедливо забытый на Родине отставной капитан Русской Императорской Армии Михаил Жадовский. Это первое упоминание о нём за 106 лет.
В принципе, это первая в истории книга, написанная о пассажирах Третьего класса. Это историческая книга, написанная в научно-фантастическом жанре, поднимает важнейшие моральные и этические вопросы, острые проблемы общества, актуальные до сих пор.
Роману «Вернуться на „Титаник“» предшествовал рассказ «Кольцо Времени»; мальчик с «Титаника», и попытка экранизации этого рассказа.
Уже более сотни лет, рассказывая о «Титанике», нам навязывают, как символическую драму той катастрофы, сцену прощания юной Мадлен Фокс со своим мужем, Джоном Джейкобом Астором. Хотя истинная драма «Титаника» это совершенно другая сцена — трагедия семьи Гудвин из Третьего класса, когда родители не могли собрать своих детей, раскиданных по всему пароходу в разных каютах. И вряд ли они успели попрощаться друг с другом…
Книга посвящена Памяти этих семей: Гудвин, Сэйдж, Скуг и сотен других пассажиров «Титаника», погибших в полном составе во время крушения. Они погибли исключительно из-за средневековых национальных и религиозных предубеждений. Книга — в память о людях, оказавшихся запертыми на своей палубе только лишь потому, что они были не той национальности и не той конфессии.
Книга, хотя и написана в жанре научно-фантастическом, больше относится к историко-публицистическим книгам и станет заметным произведением о «Титанике».
— Виктор! Виктор! — прокричал молодой француз и сбежал вниз к морю по крутому обрыву, где два его товарища только что расположились отдохнуть и уже собирались угоститься отменным коньяком.
— Ни минуты покоя! Ну что за народ эти французы? — выругался бородатый американец и посмотрел на своего товарища.
— Зачем я вам понадобился, Антуан? — обернулся, не вставая с песка, Виктор.
— Ты же у нас физик? — подбежал Антуан к ним.
— Физик-ядерщик, — уточнил Виктор.
— Ну вот ты-то нам и нужен, — встал над ними Антуан.
— Я? На заброшенной ферме в глухой деревне? — уже было рассмеялся Виктор, но поднялся.
Бородач махом вылил себе в рот коньяк и встал вслед за Виктором.
— Чего вы там нашли? — спросил он у Антуана, — марсианские револьверы? Или…
— Или, — кивнул Антуан, — я бы на вашем месте, товарищи, в начале бы посмотрел на это добро, а потом смеялся.
— Ладно уже, пошли, — ответил Виктор, махнув Антуану, и все трое направились в сторону деревни.
В огромном сарае, на самой окраине, не было ничего примечательного. Виктор в недоумении посмотрел на голые стены, разбитые бутылки на полках, но Антуан указал ему вниз. В дальнем углу был спуск в подвал.
— Сюда, — позвал их Антуан и полез в подвал первым.
Два испанца, стараясь ничего не трогать, стояли посреди большой комнаты и разглядывали надписи мелом на школьной доске. В самой комнате был относительный порядок.
— Вначале мы подумали, что какой-то местный любитель оборудовал себе тут лабораторию, — говорил, спускаясь вниз, Антуан, — но потом я заметил кое-что интересное. Благо, я знаю английский, в отличие от бойцов, и сразу же решил показать вам.
Он указал на стол, остановившись у самого входа.
— Посмотрите эти записи. Виктор подошёл к столу и посмотрел на бумаги. Он взял одну из них и изменился в лице.
— Это же… — повернулся он к Антуану и чуть не закричал, — это разработки моего отца! Это его почерк! Он отправил эти бумаги во Францию, в 1912 году! Как они тут оказались?
— А твой отец сейчас где? — подошёл бородатый американец. Он взял тетрадь в кожаном переплёте со стола и начал её просматривать.
— Отец погиб… в том же 1912-м, — ответил Виктор, — насколько я знаю, он отправил эти записи доктору Кюри.
— Не удивительно, что они тут, — ответил Антуан и подошёл к друзьям, — архив доктора Кюри достался нацистам. Очевидно, что это он и есть. Но почему они прячут его в этом сарае, а не в Лейпцигском университете?
— Секретные разработки, — ответил ему Виктор, продолжая просматривать записи, — другого ответа нет. Лаборатория любого университета, и тем более специально построенный объект в Германии, это первые места, где будет искать их МI6. Они очень хотели заполучить их ещё тогда, когда отец был жив, а сами они были просто ищейки из SSB. Но ни они ни немцы, ничего не сделали бы.
— Почему? — удивился американец.
— Вторая часть дневников находится у меня, в Лондоне, — усмехнулся Виктор, — и очень надёжно спрятана.
Он посмотрел на бородача.
— Есть идеи, как это всё увезти, Эрнест?
— Идеи? — усмехнулся бородач, — идея придёт через два часа и она называется «Сандауэр». Не знаю насчёт Лондона, но до Ливерпуля эта посудина нас точно подкинет. А по дороге мы разберём, что тут писал твой покойный батюшка. И, кстати, ты что, по рождению Гудвин? — внимательно посмотрел он на Виктора.
— Гарольд Виктор Гудвин, — улыбнулся Виктор, — давно я не слышал этого имени!
— А я никогда и не верил, что ты немец! — разразился смехом Антуан.
— Вообще-то, тогда уж, еврей, — так же, усмехнувшись, ответил ему Виктор, — фон Готт, это фамилия человека, который вырастил и воспитал меня после «Титаника». Я вообще не знаю, что было бы со мной, не появись он тогда, в те дни, в моей жизни. Он был немец. А вот моя покойная мачеха была еврейкой, а мой сводный брат — раввин на Манхэттене. Но это дела не меняет.
Он положил бумаги и взял в углу огромный деревянный ящик.
— Давайте паковать это добро, пока есть время. Если нацисты это потеряли, то наверняка попытаются вернуться за этим сокровищем.
— Да что же тут? — бросился собирать бумаги и тетради Антуан.
— Отец был компаньоном Николы Теслы, — ответил, не глядя на Антуана Виктор, собирая бумаги, — они занимались подвижным магнитным полем. Представляете, что может случиться, если фашисты попытаются это использовать в качестве оружия?
— Гм, — проговорил Эрнест, не отрываясь от тетрадки в кожаном переплёте, — «чёрные дыры» и «кротовые норы»[106]? Я думаю, что твой покойный отец был гением, опередившим свою эпоху…
— Что значит «кротовая нора»? — не понял Антуан.
— А это значит, — ответил Эрнест, глянув на француза, — что если мы соберём по этим записям механизм, над которым работал отец нашего Гарольда, который сейчас Виктор, и запустим его, то выйдем отсюда не в сарай, а там, где захотим. И тогда, когда мы этого захотим. Например, сможем отужинать с Бонапартом, или собственными глазами увидеть смерть Цезаря.
— Что? — удивлённо глянул на Эрнеста Антуан, — так чего мы копаемся, товарищи? За таким они не просто вернутся, а на танках! Быстрее! И постарайтесь не потерять ничего!
Небольшая яхта почти причалила к маленькому деревянному пирсу.
— Чарли! Старина! — замахал руками Эрнест, завидев на мостике фигуру капитана.
— Здорово, Хемингуэй! Может скажешь мне, какого чёрта тебя занесло именно в эту деревню? — шутя ругался капитан, которого, как оказалось, звали Чарли.
Он подогнал яхту как можно ближе, спустился на палубу, и спрыгнув на пирс, не дожидаясь пока подадут трап, побрёл пешком к берегу.
Матросы бросили якорь.
— Чего это у вас? — указал он на огромный ящик, — и может познакомишь со своими товарищами? — обнял Хемингуэя капитан.
— Пустяки, — махнул рукой Хемингуэй, — это кое-какие бумаги, которые надо доставить в Ливерпуль вместе со мной и этим уважаемым журналистом, — указал он на Виктора.
— Надеюсь, это не то, что заинтересует пограничников? — посмотрел на ящик капитан.
Виктор хотел что-то ответить, но Хемингуэй опередил его.
— Ну что ты, старик, брось, какие пограничники? За ними немцы гоняются.
Капитан улыбнулся.
— Ну слава Богу, а то я уж начал волноваться, что это очередная партия рома для многострадальной Америки. Он посмотрел на Виктора.
— Капитан Чарльз Лайтоллер[107], — кивнул капитан.
— Виктор фон Готт, — ответил Виктор, — а Вы…
— Тот самый, но не хотел бы обсуждать это с журналистами, если Вы про «Титаник», — сказал спокойно Лайтоллер.
— Пожалуй, Вы мне не откажете в этом, — улыбнулся Виктор и протянул ему руку, — сегодня я второй раз Ваш пассажир.
— Да ну… — удивился Лайтоллер, — надеюсь, что в этот раз я Вас доставлю в порт назначения. И думаю, тогда нам действительно есть о чём поговорить…
Яхта отчалила через несколько минут. Антуан долго махал вслед руками своим друзьям и скоро вовсе исчез из виду.
Хемингуэй достал сигару, предложил другую Виктору, но тот отказался.
— Не люблю крепкий табак.
— А вот это ты зря, товарищ коллега, — ответил Хемингуэй. Он затянулся крепким дымом, подумал и закрыл глаза.
— Тишина-то какая, — проговорил Хемингуэй, — будто и войны нет.
— Тишина всегда обманчива, — ответил ему Виктор.
— Что верно то верно, — согласился Хемингуэй и посмотрел на Виктора, — а я не знал, что Вы старые друзья с Лайтоллером!
— Скорее друзья по несчастью, — согласился Виктор.
— Так получается, что ты был на «Титанике»? И там погиб твой отец?
— Да, — вздохнул Виктор, — и вся семья. Братья, сёстры и мать тоже там.
— Сочувствую тебе, дружище, — положил ему руку на плечо Хемингуэй, — знаешь? А у меня с собой замечательный бренди! Может по маленькой? И пусть нам всем повезёт!
Виктор рассмеялся.
— Я, когда нибудь составлю твой цитатник и буду повторять за тобой как попугай! Ты как скажешь что-нибудь, так это хочется запомнить!
Он повернулся к Хемингуэю и облокотился на борт.
— Пошли, мистер трезвенник!
Небольшой дом неподалёку от Санкт-Петербурга был почти неизвестен туристам, но, тем не менее, сюда время от времени приезжали небольшие экскурсии. Всё что тут было — фотографии в рамках на стенах по всем комнатам, экспонаты на самодельных, аккуратных витринах и стойках, а ещё была небольшая комнатка с видом на Финский Залив. Она точно воспроизводила рулевую рубку «Титаника». Именно там любили фотографироваться посетители, а детям было интересно покрутить штурвал и машинный телеграф, представляя себя настоящими матросами.
Это был частный музей, в котором и директором, и владельцем, и экскурсоводом был один-единственный старик, говорящий со странным акцентом.
Старик был старой закалки. Он всегда рассуждал не спеша и неторопливо. Всегда слушал внимательно и вникал в каждое слово. Отвечал только по существу. И спрашивал только по существу.
А ещё, он никогда не закрывал свой музей. Сюда могли прийти даже среди ночи и старик всегда был рад посетителям, приглашая их после экскурсии на чай, или просто погреться у камина и продолжить разговор.
Камин находился в соседнем доме. Там старик жил. Его дом был соединён с музеем длинной галереей, точно воспроизводящей променад Первого класса «Титаника».
Старик жил не один: взрослая дочка, зять — капитан дальнего плавания. А ещё было шестеро шустрых внуков, которые не давали скучать никогда. Мал, мала, и меньше.
Даже в этот вечер, когда он уже расслабился возле камина, накрывшись пледом, внучата шумно играли рядом и старик не сразу услышал, что в дверь позвонили.
— Папа, к тебе какой-то человек, — сообщила дочка.
— Человек? И почему я не удивлён? — оглянулся на дочку старик, — пусть проходит.
Старик встал и вышел в прихожую встретить ночного гостя.
— Здравствуйте, — кивнул ему молодой парень со шрамом на щеке.
— Доброго вечера, уважаемый! — подошёл ближе старик, — чем обязан в столь поздний час?
— Мне бы очень хотелось посмотреть на ваш музей, — ответил парень на чистейшем английском и улыбнулся, — я специально нанял машину, чтобы приехать к вам.
— Издалека, наверное, ехали? — так же по-английски, спросил старик.
— Издалека, — вздохнул парень.
— Надеюсь, вы отпустили машину?
— Нет, — покружил парень головой, — она меня ждёт за воротами. Планирую вернуться к утру. Дела, понимаете, не терпят.
— Ну, тогда и мы не будем терять времени? Пройдёмте, я думаю, через галерею? — предложил старик, — холодно нынче по ночам.
— Да уж, не жарко, — согласился парень.
Они прошли в музей. Старик включил свет.
— Так что же конкретно вас интересует, молодой человек?
— Да всё, что и любого посетителя, — ответил ему парень.
— Ну, тогда начнём? — предложил старик.
— Да, пожалуй, начнём, — согласился гость.
— Говоря о «Титанике», — начал старик, — прежде всего надо избавиться от мифов и легенд вокруг этого лайнера. Он не был самым большим, и не был самым роскошным и быстрым. Это был обычный пароход класса «Олимпик», который имел двух братьев-близнецов. А ещё несколько лайнеров, поменьше размерами, почти в точности повторяли его. Последний из этой серии, пароход «Адмирал Нахимов», в прошлом «Берлин», был спущен на воду в 1925 году и погиб 31 августа 1986 года так же, как и его брат «Титаник», столкнувшись с сухогрузом в Чёрном Море, и унеся с собой 423 жизни. Также надо признать, что вопреки мнению многих обывателей, крушение «Титаника» не было самой масштабной катастрофой на море. Тремя годами позже, брат-близнец «Титаника», британский пароход «Лузитания» был торпедирован немецкой подводной лодкой. Погибли 1198 человек, пассажиров и членов команды. Это немногим меньше, чем на «Титанике». Не помогли даже 48 спасательных шлюпок на борту… «Титаник» поразил умы не тем, что он был плавучий дворец. В часы крушения погибло много тех, кто не должен был погибнуть, кто вполне мог бы быть спасён, но спасён не был. Трагедия произошла из-за средневековых предубеждений, согласно которым, жизни пассажиров Третьего класса, ввиду их финансовой несостоятельности оплатить дорогой билет, не представляли ценности. Катастрофа «Титаника» заставила совершенно по-другому посмотреть не только на морские катастрофы. Она заставила понять ценность каждой человеческой жизни…
Старик говорил, а гость его внимательно слушал и только в конце задал один единственный вопрос.
— Что, всё-таки, является символом катастрофы «Титаника»? Точнее — кто?
— Это, бесспорно, Сидней Лесли Гудвин, — указал старик на фотографию маленького ребёнка, — его подобрали моряки только через несколько дней после крушения. Разумеется, замёрзшего. Мальчика хоронили за счёт команды, собирая деньги на памятник по всему порту Галифакса.[108]
— А родственники?
В ответ, старик только посмотрел на гостя и опустил глаза.
— Понятно, — покачал головой посетитель, — а что его семья?
— Его семья погибла. Вы спрашивали о символе той трагедии? Так вот, истинная трагедия «Титаника» это не овдовевшая Мадлен Форс, которую знают как Леди Астор. Она, простившись с супругом, благополучно спаслась и вскоре вышла замуж. Кстати, — посмотрел на посетителя старик, — второй брак также не был последним в её жизни. Истинная трагедия «Титаника» это гибель всей семьи Гудвин из Третьего класса: матери, отца и шестерых детей. Там вряд ли кто успел проститься.
— Неужели все погибли? — спросил, немного помолчав, посетитель.
— Все, — ответил старик, — гениальный учёный, вынужденный работать в Англии простым электриком, его прекрасная жена и все эти дети.
— Да, это действительно трагедия… — посмотрел на фотографию семьи человек.
— У них просто не было шанса спастись, — сказал старик.
— Но почему? Ведь наверняка был такой шанс!
— Шанс был бы, — ответил старик, — если бы их семью не раскидали по разным каютам, в разных частях парохода. Родители, просто не успели отыскать детей.
— Откуда известны такие подробности? — спросил посетитель.
— Друг вот этого мальчика, Гарольда, Фрэнк Голдсмит[109], — показал старик на сидящего в центре фотографии мальчика, — ехал вместе с ним в одной каюте. Он и его мать, Эмили Браун, смогли сесть в последнюю шлюпку. Фрэнк оставил после себя богатейшее наследие по истории «Титаника». Этот ребёнок, когда вырос, описал последние часы жизни семьи своего друга со всеми подробностями которые были ему известны.
— Фрэнк? Фрэнк Голдсмит? — переспросил посетитель.
— Да, — кивнул старик, — ведущий авторитет и бесспорный специалист в исследованиях «Титаника». Лучший в мире. Был. Он умер почти сорок лет назад.
— То есть, — уточнил посетитель, — семья погибла из-за нелепого стечения обстоятельств…
— Да, — согласился старик, — из-за нелепого стечения обстоятельств.
— А в какой области работал мистер Гудвин? — посмотрел на старика посетитель.
— Он был физик. И в своё время работал с доктором Теслой, — тихо ответил старик, — он представлял интересы этого учёного в Соединённом Королевстве. Область его исследований мне неизвестна. На этот вопрос уже вряд ли кто ответит, к сожалению.
— А мальчик, который в центре фото, это Гарольд? — переспросил, снова посмотрев на фотографию, посетитель.
— Да, сын Фредерика Гудвина, — кивнул старик в ответ, — Гарольд Виктор Гудвин. Он тоже погиб в ту ночь.
— Как?
— Вы хотите знать, как именно? Этого уже не узнает никто, — ответил старик.
— То есть ни потомков, ни родственников у них нет? — посетитель отошёл от фото и задумался.
— Откуда? — старик присел в кресло, стоящее под стенкой, — так, или иначе, нам удалось отследить судьбы всех сестёр и брата Фредерика Гудвина. Из наиболее близких к Фредерику Гудвину родственников, только две сестры и брат заслуживают внимания историков, занимающихся генеалогией великих личностей прошлого. У брата Фредерика Гудвина, Томаса, к которому семья ехала по приглашению, дела шли неплохо, пока не началась «великая депрессия». Его семье довелось хлебнуть немало горя и лишений, чтобы встать на ноги и лишь к концу 50-х годов вернуться в то состояние, в котором их предок находился в 1912 году. Сёстры, как вы понимаете, носили другие фамилии и… — он подумал, — две младшие сестры не пережили черты 10-х годов. В смысле, для истории, чтобы о них можно было что-либо говорить. Обычные семьи, большинство которых быстро забывают родство. Нет, они остались живы, но их следы теряются и биографии очень мало примечательны. Что касается двух старших сестёр, то сын одной из них, жившей в Англии, погиб в Первую Мировую, в самый конец войны, едва его призвали в армию. А его сын, который так и не узнал своего отца, в свою очередь был убит во время высадки англо-американских войск в Нормандии в 1944 году. Недалеко от того места, где в 1916-м был убит его отец. Фатально. К несчастью, своих детей у него не было. Дочка со своими детьми погибла во время бомбардировки Лондона немцами… А что касательно второй, самой старшей сестры, то она вышла замуж за одного русского дворянина ещё в 19-м веке, жила под Харьковом. Счастливая семья, любящий муж, словно традиционно — шестеро детей. После известия о трагедии, произошедшей с семьёй брата, её парализовало. Следы этой сестры и её сыновей теряются после революции 1917 года. Известно, что её младший сын, Пётр, до 1912 года посещал Англию, и в частности, семью своего дяди, Фредерика. После событий 1917 года он воевал в Армии Колчака и в 1936 году был ещё жив. Пятеро остальных воевали в Гражданской Войне, кто за красных, кто за белых. Кто не погиб на фронтах — погиб в сталинских репрессиях, не оставив потомства. Внук, Николай, сын Петра, сгорел в танке в мае 1945 года, под Дрезденом. Там и похоронен на военном мемориале. Таким образом, с его смертью, память об этой семье исчезла из истории. И осталась только эта фотография, да ещё памятник малышу Сиднею на кладбище в Галифаксе, который стал памятником всем детям, погибшим на «Титанике».
— Печальная история, — произнёс, немного помолчав, парень.
Экскурсия закончилась поздно. Старик проводил гостя к выходу и подождал, пока тот не вышел со двора. За стальными воротами послышался гул заводящегося двигателя. Машина тронулась с места. Гул становился всё тише и вскоре исчез совсем.
Старик продолжал стоять на пороге.
— Тебя что-то обеспокоило, папа? — подошла дочка.
— Да, дочка, — старик обернулся к ней, — позвони мистеру Гудвину. Скажи, что дело очень серьёзное. Он должен немедленно оставить всё и приехать сюда.
— Хорошо, — ответила дочка и вернулась в дом.
— Дочь, — остановил её старик, — звони только с моего смартфона, который в сейфе. С обычного телефона ты не дозвонишься…
После полудня, ближе ко второй половине дня, в дверь снова позвонили.
— Здравствуйте, — представился с порога высокий человек в старомодном кожаном пальто и шляпе, — вы мне ночью звонили и просили, чтобы я немедленно приехал. Моя фамилия Гудвин. И я так понимаю, что говорил с вами? — улыбнулся он дочери старика.
— Да, — удивилась она, — но папа сказал, что вы в Лондоне?
Гудвин говорил на прекрасном русском, без всякого акцента. Иностранца в нём было невозможно узнать, даже если очень этого захотеть. Манера держаться, говорить, лишь слегка выдавала человека из другой страны.
— Совершенно верно, — снял он шляпу и приветственно кивнул, — был, но как вы понимаете, миссис…
— Быстрицкая, — покраснев, ответила женщина.
— Миссис Быстрицкая, — кивнул он снова, — век научно-технического прогресса. Самолёт летит из Лондона всего шесть часов, с ожиданием в аэропорту. Как мне и было сказано, я бросил всё и немедленно ринулся к вам.
— Заходи, дружище! — показался старик.
— Здравствуйте, мой друг, — помахал в ответ рукой Гудвин.
— Заходи, — позвал его старик, — ты знаком с моей дочерью, Вероникой?
— Уже познакомились, — улыбнулся тот.
— Главное не шуми, внуки набегут и не дадут нам поговорить. Им в таком возрасте всё интересно, особенно гости в доме. А поговорить нам с тобой очень нужно, — сказал старик.
После чая, когда остались наедине, старик достал флешку и протянул её Гудвину.
— Вот, смотри. Остальное, я думаю, не стоит даже пояснять.
— Что здесь? — спросил Гудвин. — Это видеозапись с ночным посетителем нашего центра.
— И что в ней странного?
— Не в ней, а в нём. Тебе понравится, — ответил старик.
— Посмотрим. Гудвин достал планшет и вставил в него флешку. Посмотрев минуту, он остановил запись, приблизил изображение и обомлел.
— Но этого не может быть… Это бесспорно он! Шрам на щеке — это след от сорвавшегося с двигателя винта. Он заработал его второго апреля 1912 года в Фулеме. Но, он же погиб на «Титанике»!?
— Вот именно, мой мальчик, — указал старик на экран планшета, — всё было бы ничего, если бы это не был Эннис Гастингс Уотсон, задающий вопросы, которые для всех погибли вместе с ответами, на «Титанике» в 1912 году, и чудесно сохранившийся для своих 125 лет…
Уильям Сейдж приехал в Россию по очень странному приглашению. Оно было странным само по себе, неожиданным, и в нём не было ничего конкретного. Обычно, на такие приглашения не отвечают, но почему-то Уильям Сейдж сразу же заказал билет и выехал в аэропорт. И уже через несколько часов сходил по трапу в аэропорту Санкт-Петербурга. Единственное, что он понял из письма, это то что его ждут и прибыть надо незамедлительно, что пригласившие его — друзья, а его личное присутствие крайне важно, просто необходимо. И всё это не требует отлагательства.
Кто его ожидал? Этого Уильям Сейдж не знал.
— Рад Вас видеть, мистер Сейдж, — подошёл к нему в аэропорту старик, хотя и достаточно пожилой, но довольно бравый, подтянутый и по-молодецки живой. В лице, осанке и взгляде старика Уильям Сейдж угадывал нечто до боли знакомое, но также и до боли далёкое. Он попытался вспомнить, но не смог где и при каких обстоятельствах он он раньше уже видел этого старика.
— Мы были знакомы с Вами раньше? — не вспомнив ничего, наконец, решился спросить Сейдж.
— Не трудитесь вспоминать, пожалейте свою память, — ответил ему, улыбнувшись, старик, — лично с Вами мы ни разу не встречались, никогда, хотя обо мне Вы много раз слышали. Здесь, в России, меня зовут Карл Быстрицкий. Я старый моряк и старый исследователь гибели лайнера «Титаник», и специалист по другим морским катастрофам, консультант тех кто занимается расследованиями в этой области. Но, пожалуй, нет на свете человека, которому бы «Титаник» был роднее чем мне.
Старик снова улыбнулся.
— В молодые годы мы были очень дружны с Вашим дедом, а после мы дружили с Вашим отцом, мистер Сейдж. И, в том числе поэтому, я рад Вас видеть.
— Я много раз слышал о Вас от своего отца, мистер Быстрицкий, — ответил Сейдж, — но я до сих пор не могу понять причины того, почему я должен был так внезапно бросить всё и приехать в Россию.
— Причина важная, мистер Сейдж, — сказал старик, — она любого из нас выдернет куда угодно, где бы мы не находились. Это «Титаник», а если быть более точным, это ночь с 14 на 15 апреля 1912 года.
— «Титаник»? — удивился Сейдж, — но… «Титаник» и Россия…
— Они больше связаны между собой, чем многим хотелось бы, — кивнул в ответ старик, — я пригласил Вас потому, что Ваши родственники были пассажирами во время того единственного рейса. И надеюсь, они не забыты Вами, мистер Сейдж?
— В нашей семье принято помнить всех, — ответил Сейдж, — там никто не выжил, — уточнил он.
— Я знаю, — кивнул старик, — нас всех связывает одна и та же трагедия. Я думаю, что лучше если мы поедем ко мне домой и дождёмся ещё одного человека.
— Благодарю Вас за приглашение, — кивнул Сейдж, — а кого мы, если не секрет, должны дождаться?
— Мистера Гарольда Виктора Гудвина, — ответил старик.
— Гудвина? — удивился Сейдж, — он родственник той самой погибшей семьи? Насколько мне известно, из них тоже никто не выжил и родственников, по крайней мере близких, у них не осталось.
— Это не совсем так, — улыбнулся старик, — эти слухи изначально были слегка преувеличены. Мистер Гудвин прибывает ближайшим рейсом из Лондона, но он не очень любит когда его встречают в портах. В том числе и в аэропортах.
— Человек с претензиями? — усмехнулся Сейдж.
— Тяжёлые воспоминания из детства, — улыбнулся старик…
…Уильям Сейдж был исследователем, как и его отец. И пытался докопаться до истины, чтобы восстановить справедливость, как и его дед. Он продолжал расследование начатое 106 лет назад и продолжающееся по сей день. Но шли годы. И истина отдалялась всё дальше и дальше, а вопросов становилось всё больше и больше. Благородный порыв призвать виновных к ответу, со временем превратился в семейную традицию. И Уильяму Сейджу начинало казаться, что ни он, ни его дети, ни его внуки ещё не родившиеся, никогда не увидят торжества той самой справедливости, за которую начинал бороться ещё прадед. Сейдж начинал понимать, что имена виновников гибели его родных никогда не будут названы.
Со временем, ему стало ясно, что он превратился в обыкновенного коллекционера. И разочаровавшись в том, что он делал, Сейдж начинал подумывать, что из него вышел бы неплохой писатель. Этим он и планировал заняться остаток своей жизни.
Уильям Сейдж грустно взирал на тысячи фотографий в альбомах и на стенах своего дома, полки, на которых были сложены папки и ящики с документами, и молча перелистывал страницы томов исписанные мелким почерком: свидетельства, показания, снова рассказы очевидцев… Может быть поэтому, письмо из Петербурга, от этого старика, показалось Уильяму Сейджу проблеском последней надежды в мрачном туннеле безысходности, лабиринте без выхода.
Старик был прав. Название «Титаник» это было единственное, что могло заставить Сейджа нырнуть даже в могилу самого «Титаника», на дно Северной Атлантики, туда где нет ничего живого, а не только умчаться на край света, в чужую страну в которой никогда раньше не был…
В этом Сейдж был похож на очень немногих, кто за столетие не сложил рук.
— Я думаю, Вам понравится наше предложение, мистер Сейдж, — вёл машину по заснеженной трассе и одновременно говорил старик, не глядя на Сейджа, — пожалуй, очень многие хотели бы иметь такую возможность.
— Возможность? — удивлённо посмотрел на старика Сейдж, — то есть речь идёт не просто о какой-то находке?
— Не просто, — кивнул старик, — нам в этом здорово помог оригинал дневника Эдгардо Эндрю. Я думаю, он Вас тоже заинтересует.
— Как он у Вас оказался? — спросил Сейдж.
— Мой друг! — рассмеялся старик, — Вас, может, и не поразит мой музей, но многое в нём может удивить!
Старик улыбнулся и, первый раз за всё время в машине, глянул на Сейджа.
— Мистер Гудвин расскажет и покажет гораздо больше.
— Почему я никогда не слышал о нём? — спросил Сейдж, переведя взгляд на дорогу.
— Думаю, что он сам этого не хотел, — ответил старик так же сосредоточившись на дороге, — хотя он постоянно посещает встречи потомков тех кто выжил, и родственников тех кто не выжил, и не пропустил ни одного мероприятия посвящённого «Титанику», он никогда не представлялся своим именем. Лишние вопросы, лишние ответы, лишнее внимание, знаете ли. А особенно лишнего внимания — он очень не любит. Он больше слушает, наблюдает. Он это не я, который даже в советское время, как тут в России называют эпоху СССР, много раз ездил в США, Великобританию, Канаду, встречался с Фрэнком Голдсмитом и провожал в последний путь старину Джозефа Боксхолла. С ними я был очень дружен!
— Искренне завидую Вам, — улыбнулся, посмотрев на старика, и кивнул в ответ Сейдж, — а я о них только слышал от отца.
— Ну, не так уж и только! — рассмеялся старик, — на Вашем первом в жизни причастии Вас держал на руках Фрэнк Голдсмит, если мне не изменяет память? Правда, тогда Вы были совсем маленький. И получается, что от семьи Гудвинов, и от всех Ваших двоюродных дедушек и бабушек, которые так и не стали ни чьими отцами, матерями, дедушками и бабушками, от их родителей, Вас отделяет всего лишь одно единственное рукопожатие. И от «Титаника» Вы находитесь всего лишь в одном единственном шаге. И ответы на все вопросы находятся совсем рядом, даже ближе чем Вы думаете. Просто не все видят эти ответы. А некоторые и не хотят, чтобы их видели. Ведь если внимательнее присмотреться к тому, что нас окружает, то можно увидеть целый мир зовущий нас, даже по именам. Этот мир мы несправедливо считаем исчезнувшим. Ведь большинство из нас просто не готовы понять, что он живой, такой же реальный как и мы с Вами. И даже более того. Многие просто не хотят его принять и хотели бы, чтобы все верили в то, что он действительно «исчез».
Машина остановилась около высоких железных ворот. Ворота открылись и старик загнал её во двор.
— Добро пожаловать ко мне в гости, мистер Сейдж, — остановил старик машину, заглушил двигатель и посмотрел на Сейджа…
…Гудвин появился меньше чем через час. Едва войдя в зал музея, он улыбнулся Сейджу, подошёл и подал ему руку.
— Моё почтение, мистер Сейдж, — кивнул он, — Гарольд Гудвин.
— Очень приятно познакомится с Вами, мистер Гудвин, — пожал ему руку Сейдж, — я так понимаю, Вы Гарольд Гудвин — второй? — переспросил он.
— Нет, — ответил Гудвин, — на сегодняшний день первый, и единственный.
— Понимаю Вас, — кивнул Сейдж, — очевидно утрата для нас всех незабываема даже черед столетие, что Вас назвали этим именем?
— Верно, мистер Сейдж, — сказал Гудвин, — есть те, о ком нельзя забывать.
— Джентльмены, — прервал их беседу старик, — мне кажется, нам уже можно пройти к доктору Симховичу, чтобы не терять понапрасну время и успеть к вечернему чаю. Ты готов, Гарри? — положил он руку на плечо Гудвину.
— Всегда, старина, — ответил Гудвин усмехнувшись и снова посмотрел на Сейджа, — успеем пообщаться, мистер Сейдж. В начале, лучше займёмся делом. Нам многое предстоит решить.
— А кто такой доктор Симхович? — спросил Гудвина Сейдж, но ему ответил старик.
— Доктор Симхович — физик, учёный, раввин, и просто хороший человек. Он ждёт нас в лаборатории музея…
…Лаборатория находилась на заднем дворе. Это была двухэтажная постройка напоминающая бетонную коробку, первый этаж которой уходил в землю и поэтому она казалась меньше дома.
Старик провёл всех вниз и Сейдж увидел, что первый этаж был на самом деле огромным ангаром, светлым и просторным, с белыми стенами. Из-за белого пластика стен, ангар казался не просто светлым. Тут было ярко, что даже утомляло глаза.
— Гарри, привет! — махнул Гудвину рукой человек лет тридцати, в белом халате, вышедший навстречу из глубины ангара.
— Здорово, Михаэль, — поравнявшись с ним обнял его Гудвин.
— Я вижу, ты совсем местным стал? — улыбнулся Гудвин Симховичу.
— Да ну брось, Гарри, — протёр запотевшие очки Симхович, — я всю жизнь мечтал заниматься своим делом, без перерыва на молитвы и шаббат, и не сравнивать результаты своих исследований с теилим.
— Слышал бы это наш дедушка! — усмехнулся ему Гудвин.
— Наш дедушка и благословил нас на то, чем мы тут с тобой занимаемся, — ответил, так же улыбнувшись, Симхович, — и кстати, как его здоровье?
— Дедушка передавал тебе привет и просил сообщить ему как пройдут испытания, — сказал Гудвин, — он очень хотел бы своими глазами увидеть то, о чём он только слышал всю свою жизнь.
— Скажешь ему, что это будет очень скоро, — Симхович улыбнулся, кивнул и посмотрел на Сейджа.
— Мистер Сейдж, я так полагаю? Я доктор Михаэль Симхович, и надобно сказать, что это именно я настоял, чтобы Вы приехали в Россию и приняли участие во всём, что тут произойдёт.
— Польщён вниманием, — пожал руку Симховичу Сейдж, — а чем вызвано это внимание ко мне?
— Это долго рассказывать, поэтому я предлагаю пройти к машине, чтобы вы всё увидели своими глазами, — ответил ему Симхович и пригласил всех в глубину ангара.
Машина, о которой сказал Симхович, оказалась небольшой камерой стоявшей у стены. Внутри камеры находились несколько капсул. Они напоминали капсулы для сна. Внутри камеры горел очень яркий свет, а сама она была заперта и открывалась только снаружи.
— Вот наша совместная работа, джентльмены, — восхищённо указал на камеру Симхович, — мы собрали её и она работает! Это гениальное изобретение для… — посмотрел он на Гудвина, — для начала ХХ века, не правда ли?
— Вы хотели сказать ХХI-го? — поправил его Сейдж.
— Нет, — ответил Симхович, так же восхищённо улыбаясь, — именно ХХ-го!
Он глянул на камеры, затем снова посмотрел на всех.
— Комплектующие и дизайн, джентльмены, несомненно современные, — Симхович поправил очки, — но все разработки принадлежат началу прошлого века. Интересно другое, что собрать её можно было исключительно в нынешних условиях. И остаётся загадкой как и откуда им, жившим тогда, стали известны некоторые открытия наших дней. Но оставим этот вопрос на потом. Работа над этой машиной, и её первые ходовые испытания были завершены в начале 1912 года, уважаемым доктором Фредериком Джозефом Гудвином, — посмотрел он на Гудвина, а затем на Сейджа.
— Я не ослышался? — удивился Сейдж глянув на Гудвина, — вашим родственником погибшим на «Титанике»? Но он же был простым электриком!?
— Нет, — вмешался в разговор старик, — доктор Гудвин был ещё и гениальный учёный, и успешный коммерсант. Он ремонтировал электроприборы, машины, принимал заказы как простой электрик и даже принимал участие в строительстве «Титаника». Освещением судна ведь занимался именно он. На «Титанике» была испытана система плавких предохранителей, которая используется сейчас повсеместно. Это изобретение гения Фредерика Гудвина. Другое дело, что происхождение и религиозная принадлежность не давали ему возможности работать в Британии легально, заниматься физикой, а не поломанными велосипедами. Потому он и покинул Англию и погиб, вместе со своей супругой и почти всеми детьми. И то что перед Вами сейчас, мистер Сейдж, есть ни что-иное, как самое великое изобретение доктора Фредерика Гудвина. Правда, Михаэль и Гарри всё-таки внесли некоторые коррективы, — уточнил он, — наука ушла вперёд и нам сейчас известно многое из того, чего не было известно доктору Гудвину в начале прошлого века.
— Почти всеми детьми? — удивился Сейдж, — но ведь все его дети погибли!
— Нет, — покрутил головой старик, — выжил один из его сыновей, а именно Гарольд. Больной, ослабевший, с тяжелейшей душевной травмой и заново учившийся ходить, но выжил и стал человеком.
Старик подумал.
— Я полагаю так, что нам лучше обсудить это за чашкой чая. Доктор Симхович нас пригласил не для того, чтобы мы вспоминали прошлое, а для того чтобы мы его увидели воочию. Так что, Вам слово, доктор Симхович, — кивнул старик Симховичу.
— Спасибо, — улыбнулся Симхович, — я предлагаю Вам, мистер Сейдж, испытать эту машину. Нет никакой опасности для здоровья и жизни, я Вас уверяю. Она работает по принципу томографа в клинике и в случае неудачи Вы просто полежите пятнадцать минут в одной из этих капсул, — указал он на камеру.
— А в случае удачи? — спросил Сейдж.
— Это в начале будет как сеанс гипноза, — улыбнулся Симхович, — Вы впадёте в состояние напоминающее гипнотический сон. Тут пройдёт не более пятнадцати минут, а там…
— Там? — перебил его Сейдж.
— Да, там, — кивнул в ответ Симхович, — в том промежутке пространства-времени, в той реальности частью которой Вы станете, может пройти вся Ваша жизнь. Вы там можете состариться, увидеть своих внуков, правнуков и… — Симхович подумал, — второго себя. Точкой возвращения является смерть в том времени.
— Времени? — подошёл к камере Сейдж и заглянул в неё, — или, всё же, гипнотранса?
— Времени, — уточнил Симхович, — это не гипнотранс и не гипнотический сон. В состоянии гипноза невозможно видеть обычные сны, когда засыпаешь, так сказать, «там». Засыпание в состоянии гипноза является сигналом к просыпанию, возвращению в реальность. В нашем случае, как пишет доктор Гудвин, описывая принципы работы машины, точкой возврата сон, или кодовое слово, не являются. Но эту точку можно установить заранее.
— Так что это за машина? — спросил Сейдж.
— Это одна из моделей машины времени, о которой знают спецслужбы, но к которой они лишь мечтают получить доступ, — ответил Симхович, — и только одна из спецслужб смогла создать прототип её другой модели. Это РСХА, в гитлеровской Германии. Но их эксперимент, если это был, конечно, эксперимент, очень удачно провалился не без участия Гарольда, сына доктора Гудвина. В 1937 году он лишил их всего архива мадам Марии Кюри. А ведь именно в нём и находились ключевые разработки доктора Гудвина! Их лишились нацисты — и их получили мы!
— Одна из моделей? Их несколько? — не понял, удивившись, Сейдж.
— Да, именно, несколько! — кивнул Симхович, — и я обещаю посвятить Вас в подробности своей работы, если не будет возражать мистер Лайтоллер.
Симхович посмотрел на Сейджа сквозь очки.
— Лайтоллер? — удивлённо глянул на старика Сейдж, начиная понимать почему старик показался ему настолько знакомым, — Вы удивительно похожи на Второго Офицера Лайтоллера. Вы его родственник? Судя по возрасту — племянник?
— Родственник, — ответил старик, — но давайте мы ответим на эти вопросы после дела, если Вы не против?
Он подошёл к камере и положил руку на дверь.
— Первое, что нужно знать, мистер Сейдж, — сказал Лайтоллер, — что происходящее будет не сон, а реальность. Порежете палец — будет больно. Просто Вы будете видеть всё глазами Энтони Уильяма Сейджа, несчастного мальчика погибшего на «Титанике» в ту ночь. Вы хотите спросить почему Вы, и почему он? На это есть две причины. Первая, потому что он Ваш родственник, очень близкий. И я думаю, что так было бы лучше для Вас, и удобнее. И во-вторых, потому что ничего нельзя менять. По крайней мере нельзя менять до тех пор, пока мы не найдём ответы на все интересующие нас вопросы. И на самый главный вопрос: кто и зачем это сделал? Ну, и в конце-концов, насколько мы обладаем информацией, на «Титанике» Энтони был как-то связан с семьёй Гудвинов. Правда, мы не знаем как именно, но это Вы и выясните и для нас, и для себя.
Лайтоллер отошёл от машины и подошёл к Сейджу.
— В двенадцатилетнем возрасте Вы ничего не сможете изменить. И хотя Вы будете всё осознавать, помнить всё что связано с Вашей жизнью здесь, знать будущее, двенадцатилетнему мальчику будет невозможно вмешаться в ход истории. Есть ещё один момент который Вы должны знать. Вы будете помнить всю жизнь Энтони Сейджа которую он прожил до момента вашего перемещения. Вам добавится память Энтони. Поначалу будет очень тяжело. Но потом Вы привыкнете. Страх, боль, радость, в общем всё что связано с ним, с Энтони Уильямом Сейджем, всё передастся Вам. С этим багажом памяти Вы и вернётесь сюда. Можно, конечно, сказать, что с Вами вместе сюда придёт Энтони, и продолжит свою жизнь уже в Вашем теле. Только здесь главным будете Вы. Далее: там, как я уже сказал, личность Энтони будет подавлять Вашу. Вы инстинктивно начнёте вести себя как ребёнок, хотя осознание событий будет как у взрослого человека. Ваша память останется вместе с Вами. Но всё равно, там, в том времени, главный он, а не Вы. Ну, и самое главное, учитывая то что Вы будете знать всё наперёд, не надо пытаться предотвратить катастрофу. Вам это не удастся. Невозможно изменить то, что должно произойти. Мы это уже проверяли, поверьте. Это лишнее. Сосредоточьтесь на том, как вытащить оттуда Энтони и, по возможности, всю его семью. У Вас будет шанс. Результат будет зависеть только от Вас.
— Я не хотел бы погибать, — подумал Сейдж, — я думаю, история не сильно изменится если я выберусь с «Титаника» и помогу вытащить хоть кого-то из своей семьи? Или кого-то другого?
— Как знать, как знать, — покачал головой Лайтоллер, — если бы было всё так просто, то я бы вернулся туда и заставил бы Мёрдока и Уайлда сбавить ход до десяти узлов, чтобы мы могли тогда сманеврировать. Потом бы раздавили с ними бутылку крепкого рома и успокоили нервы, — посмотрел он на Сейджа.
— Почему? — спросил Сейдж, — почему Вы не исправите ошибку Вашего родственника?
— Историю не изменить, — ответил Лайтоллер, — как не пытаться её менять, она не изменится. И время заберёт своё. Если в дверь должен войти один человек — то войдёт только один человек. Если из неё должны выйти двое — то выйдут только двое. И если суждено умереть одному, то и умрёт только один.
— А если полутора тысячам, то… — посмотрел Сейдж на Лайтоллера.
— Время заберёт полторы тысячи, — кивнул Лайтоллер, — если Вы избавите от мучительной смерти в ледяной воде Энтони, то время заберёт другого, взрослого, ребёнка, старика. И неизвестно кто это будет. Просто вы решите теперь, будет это Энтони или кто-то другой, неизвестный вам человек.
— Ладно, — положил руку Сейджу на плечо Гудвин, — встретимся на «Титанике».
— А как я узнаю Вас, мистер Гудвин? — спросил, посмотрев на него, Сейдж.
— Я сам Вас найду и не думаю, что будет ошибка, — усмехнулся Гудвин, — на «Титанике» был только один Энтони Сейдж и только один Гарольд Гудвин.
— Пора, джентльмены, — поторопил их Лайтоллер, — и да поможет нам Бог…
— Нет! Не хочу! — плакал Гарольд, стоя на мостке старой водокачки, который возвышался над водой аж на два метра.
— Прыгай! Давай! Ну! — звал его из реки старший брат Чарли, а Уильям, второй старший брат, только удивлённо смотрел как Гарольд то подступает к краю, то отходит назад дрожа и губами, и коленками и вообще весь, от страха.
— Ты чего боишься? — закричал Чарли.
— Я боюсь… я ударюсь… я не хочу… — начал перечислять все причины, чтобы не прыгать в воду Гарольд, глядя вниз.
— Тут же не высоко!
— Нет… высоко… — дрожа в голосе ответил мальчик.
— Ой ты… — поплыл Чарли к берегу.
— Я утону… — чуть слышно прокричал Гарольд ему вслед.
— Что??? — рассмеялся Чарли и встал. Воды было меньше чем по пояс, — тут даже кошка не утонет!
— Мыыыыы… — заплакал Гарольд, представив как тонет кошка.
Он развернулся и потопал на берег.
Чарли вылез из воды и начал собирать разбросанную на берегу одежду.
— Ты воды боишься как огня, — одеваясь смеялся Чарли над стоящим рядом Гарольдом, который то тупо смотрел в землю, то отворачивался, чтобы не глядеть в глаза братьям.
Вылез Уильям и ехидно улыбнувшись заглянул в лицо Гарольду.
Мальчик отвернулся, но Уильям словно преследовал его лицо.
— Ой, девочка Гарри! — смеялся Уильям, — вы только посмотрите! Мы боимся водички! Нам страшно прыгать с мостика! Мы можем ударится и будем плакать!
— Сам ты! Ты..! Ты сам девочка! — закричал обиженно Гарри, схватил свою одежду и гордо направился в ближайший лесок.
— Штаны не забудь одеть, когда домой пойдёшь! — крикнул ему, хохоча вслед, Уильям.
Гарольд остановился, развернулся, показал брату язык и пошёл дальше своей дорогой.
В леске он оделся и решил домой идти сам.
Нахлобучив кепку на самые глаза, Гарольд, высоко задрав нос, рассматривал из под козырька дорогу. Внезапно его внимание привлёк огромный обрыв над рекой…
Он подошёл к обрыву и посмотрел вниз. Внизу была грязь, пара огромных луж и много всякого интересного.
— Я покажу им! — сказал сам себе Гарольд, решив что сейчас он проверит, боится он высоты или не боится.
Встав на четвереньки мальчик долго рассматривал, что же там такого внизу. Потом развернулся задом в сторону обрыва, уцепился руками за траву, ногой нащупал небольшой выступ, на который можно было встать чтобы не сорваться. Потом поставил туда же вторую ногу и медленно, держась руками за траву, начал спускаться вниз.
Сердце в груди ёкнуло и тревожно забилось. Гарольд понял, что не удержится. Он повис над обрывом медленно сползая вниз…
На дороге показались Уильям и Чарли.
— Э… — хотел их было позвать Гарри, но подумал, что может опозориться ещё больше чем на речке.
— Гляди! — закричал Уильям увидев Гарольда, едва державшегося на обрыве.
— Ох… мама моя… — прошептал Чарли и мальчишки бросились на помощь Гарольду.
— Уйди! — закричал Гарри.
— Ты что тут делаешь!? — спросил у него Чарли, остановившись перед самым обрывом. Он наклонился чтобы схватить брата, но в этот миг трава сама вырвалась с корнями из земли и Гарольд полетел прямо в огромную лужу…
— О нет! Гарри! — закричал Уильям готовый броситься за братом, но Чарли не дал ему этого сделать.
— Свинтус! — крикнул он Гарольду вслед, увидев что тот влетел в самую грязную лужу и поднялся весть в тине, ряске и чёрной-пречёрной грязюке, посмотрев вверх на братьев…
— А ты бутылка! Вот ты кто! — не найдя других слов от обиды и досады крикнул в ответ Гарри, гордо стоя по колени в грязи…
Домой его привели под руки, зарёванного, но с гордо поднятой головой.
Августа потеряла дар речи увидев сына. Джесси, сестрёнка Гарольда, потеряла дар речи следом за ней, а маленькая чёрненькая собачка, бегавшая во дворе, до сих пор лаяла не веря что это и есть Гарольд.
— И что это, с позволения сказать, за представление? — тихо спросила у сыновей Августа, — как мне показалось, вы попросились купаться на речку, а не на болото? И почему вы трое напоминаете трубочистов?
— Этот… — отпустил Чарли Гарольда и ткнул ему в кепку пальцем, — купаться не захотел, а сиганул с обрыва прямо в болото! Его пришлось вытаскивать!
— Они назвали меня девочкой! — заплакал Гарольд.
— А кто ты есть! Ты боялся спрыгнуть с мостика в воду! — начал кричать в ответ Уильям.
— А вот и не боялся! — громко возразил Гарольд ему.
— Боялся! — не унимался брат.
— Не боялся! — он посмотрел на Августу, — а ещё они сказали что я боюсь!
— Боишься! Боишься! — дразнил его Уильям.
— Тихо! — прикрикнула Августа, — подите в дом, — приказала она Уильяму и Чарли и посмотрела на Джесси.
— Принеси брату переодеться, — сказала она Джесси и глянула на Гарольда.
— Что это было?
— Я доказал им, что я не трус, — пробурчал Гарольд, отвернувшись.
— Ты доказал, что ты поросёнок! — высунулся, громко рассмеявшись, из-за угла Уильям и тут же спрятался.
— Вот видишь, мамочка! — заплакал Гарольд, — они смеются надо мной! А я не хочу прыгать в воду! Она — холодная!!! — крикнул он трагическим голосом.
Августа вздохнула и аккуратно, взяв двумя пальцами за козырёк, сняла с сына кепку и бросила её на пол.
— Снимай всё здесь и марш в ванную… — вздохнула она, — и чтобы это было в первый и последний раз. Прошу тебя, Гарри.
Гарольд вздохнул, молча снял с себя пиджак и небрежно бросил его на пол. Затем вытащил полы рубахи из штанов. На пол полилась грязная жижа… Именно в этот момент, вниз по лестнице, со второго этажа спустился папа. Он молча, с ног до головы рассмотрел чумазого как сам чёрт Гарольда.
— Купались? — спросил папа с невозмутимым спокойствием в голосе?
— Купались, — вздохнул Гарольд и громко разрыдался…
Молча оценив всю комичность ситуации, в которую попал его младший сын, Фредерик направился к себе в мастерскую…
Старенький домик из красного кирпича, аккуратно заштукатуренный жёлтым мелом, стоял в самом конце улицы. Он назывался Дом Уотсона[110], как и квартал где жил Гарольд со своей большой семьёй: папой, мамой, братьями, сёстрами… Кто такой был этот Уотсон, и как его звали, и когда он жил, Гарольд не знал. Хотя мальчику это было очень интересно.
Перед домом, за невысоким забором, раскинулся маленький палисадник. В этом маленьком палисаднике рос большущий абрикос и маленькая, тоненькая вишня. А ещё цветы жёлтые, цветы красные, просто цветы…
Абрикосы не растут в Англии. Но этот прижился. Неизвестно откуда он взялся, и кто его посадил возле дома. Эту тайну знал только абрикос…
Узенькая улочка вела от дома к другому дому, большому, с аркой. А через эту арку можно было выйти на главную улицу города. В этом большом доме был салон и швейная мастерская, в которой работали мама и сестра. Это была их мастерская. К ним постоянно приходили заказывать новые платья, шляпки, сумочки. Всё чаще к свадьбе. Поэтому и салон называли свадебным.
А на самой улочке, прямо друг напротив друга, были два огромных сарая. В одном отец Гарольда оборудовал себе лабораторию, а в другом ремонтировал велосипеды и даже собирал мотоциклы… Там было много интересного, постоянно пахло керосином и дымом. Гарольд не любил мастерскую. В мастерской вечно что-то шумело, гудело, сверлило, что хоть уши затыкай.
А вот сбоку от дома было деревянное крылечко. Через эту дверь никогда и никто не входил в дом. И не выходил из него. Всегда ходили через другие двери, через кухню. Поэтому Гарольд давно облюбовал это крылечко для своих игр. И дом казался очень большим, просторным и уютным.
Так казалось Гарри. Ведь он был ещё маленький. Точнее — когда он был совсем маленьким. А когда начал подрастать, то дом становился меньше и меньше. И Гарри всё больше и больше времени проводил, играя в садике, прямо перед тем самым деревянным крылечком, где в друзьях у него был старый садовый гном, узенькая лавочка и какая нибудь книжка. А книжек было много. Они стояли в огромном старом шкафу, перешедшем в собственность к Гарри от папы…
Нет, нет! Папа был жив и здоров, как вы поняли! И он даже не догадывался, что Гарольд считает всё это достояние своим…
Коротко о самом Гарри. Ему было девять лет. Спокойный, слегка важный и серьёзный молодой человек. Он старался быть аккуратным, что у него не всегда получалось. И всегда переживал, когда над ним смеялись. Тогда жизнь была потеряна и он очень стеснялся выходить из детской.
Гарольд был не темный и не светловолосый, сероглазый и совсем не похож на своих братьев, папу, маму и сестёр. Наверное, он единственный из семьи был не похож на всех остальных. Это породило кучу сплетен в Эдмонтоне, в городе, где раньше жила его семья, и слухи докатились до Мелкшама, после того, как папа тут купил дом. Это дало повод бабушке, папиной маме, выговаривать маме Гарольда разные гадости. Но он всё равно любил бабушку. Но ещё больше он любил маму.
Гарольд, собственно и поэтому тоже, предпочитал «гулять» на лавочке, а не с мальчишками. Тут он постоянно перелистывал страницу за страницей то у одной, то у другой огромной книжки с цветными картинками. Это считалось, что он читает. Хотя он читал и перечитывал по нескольку раз всё то, что ему попадалось под руку. Он знал на память всех великих рыцарей Круглого Стола, мог рассказать без подсказки о каждом из них, об их подвигах, о короле Ричарде Львиное Сердце и подвигах Робина Гуда. Даже выдумывал новые подвиги и прослыл величайшим фантазёром на всей улице.
Правда, учитель в школе сказал, что из Гарольда получится или знаменитый писатель, или большой лодырь.
С последним был согласен и сам Гарольд, и папа, и мама, и старший брат Чарльз, и старшая сестра Лилли, и даже Джесси, которая была всего на год старше своего братишки. Про Уильяма вообще не хотелось даже думать. Он, то понимал Гарольда, то смеялся над ним. Ну, во всяком случае Уильям не рассказывал папе, что Гарольд лазит к нему лабораторию, где было ещё больше интересного, чем в библиотеке. Потому что всеми этими проводками и непонятными штучками со стрелочками за стеклом, и без стрелочек, Гарольд с удовольствием делился с самим Уильямом.
Но почему-то никто не считал, что из Гарольда получится писатель. Кроме самого Гарольда…
А вот папа никого не слушал. Гарольд у него был самым любимым сыном. Потому что когда Гарольд родился, как говорили тётушки Гарольда, папины сёстры, то был вылитый папа! И Гарольд это знал!
«Бумагомарака». Так его в шутку называл папа, и подарил ему настоящую печатную машинку, оставшуюся от дедушки. Дедушка, как и раньше мама Гарольда, был учителем, он содержал свой пансион для мальчиков, под Эдинбургом. В этом же пансионе когда-то учился и папа. Мог бы учиться и Гарольд, и Уильям, и Чарли. Но получилось так, что ещё до рождения Гарольда папа и мама уехали из Шотландии. И про Шотландию Гарри знал только по рассказам своих родителей.
После смерти дедушки осталось много интересного. В том числе и эта печатная машинка. Её прислали вместе с книгами и бумагами. И теперь Гарри неумело, осторожно, стучал по клавишам, представляя, что пишет книги. Хотя все его книги были детскими сказочками. Он их прятал в стол, и только «по большому секрету» читал маме. Мама его ласково называла поэтом, в душе гордясь Гарольдом, уже представляя его знаменитым, когда сын вырастет.
А вот Чарли над ним смеялся. Не злобно, по братски. Но Гарольд краснел, и ему бывало по-настоящему стыдно. И как тут не будет стыдно? Возьмётся Гарольд скамеечку починить, замечтается, задумается и ещё больше поломает, да ещё молотком себе все пальцы отобьёт! Попросит его мама посуду помыть, так и чашки с тарелками все грязными останутся, и вода по всей кухне, хоть кораблики запускай. А если Гарольд принимал участие в мытье полов в доме, то можно было кричать «Караул!», потому что там где прошёл Гарольд со шваброй, полы нужно было не просто перемывать, а сушить, да ещё оттирать грязные следы от башмаков Гарольда. И приблизительно по этой же причине, ему никогда не доверяли уборку даже в детской. Ну не мог он понять, что распихивать по углам вещи и игрушки это не наведение порядка! Всё у него было из лучших побуждений, а получалось так, сяк да наперекосяк! Вот Чарли и говорил, что у Гарольда руки-крюки, и не из того места растут. Гарольд обижался, потому что руки у него росли из того места, и он очень хотел уметь мастерить, чинить, быть прилежным, аккуратным, но никто не хотел его учить этому. Мама то понятно, она просто любила Гарольда и сдувала с него пылинки. Папа, если не в отъезде, то запирался у себя в мастерской на целый день, а Чарли с Уильямом больше хихикали над младшим братишкой, а с их смешками да усмешками Гарольд просто не хотел чтобы они его чему-то учили.
Коротко о Чарли. Это старший брат Гарольда. Серьёзный и важный, но в душе остававшийся ребёнком. Чарли самому ещё хотелось играть с младшими братьями, но он заставлял себя этого не делать. Ещё бы! 14 лет! Совсем взрослый!
Гарольд боялся его, но очень любил. Боялся не потому, что Чарли мог его обидеть, а боялся опозориться перед старшим братом. А любил так, что старался во всём походить на Чарли. И если куда надо было идти, то без Чарли… В общем, не любил Гарольд где-то появляться без брата. Он гордо ходил за ним в школе, на улице… впрочем, на улице Гарольду было более скучно, чем кому-то другому.
Гарольд жил в своём мире, который был очень не похож на тот, что его окружает. И тут, в садике, было то самое место, где Гарольда редко кто находил, даже если очень этого хотел.
А ещё, папа сделал Гарольду настоящий дорогой подарок. К школе. Настоящий фотоаппарат, с которым мальчик теперь никогда не расставался. Ему казалось, что он никогда с ним не расстанется. Даже если в фотоаппарате не будет плёнки. А плёнка у Гарольда была, хотя и не часто. Это было дорого, поэтому мальчик чаще просто носил на плече свой подарок, и только уж если очень было нужно, тогда фотографировал. Чарли его научил эту самую плёнку заряжать, а вот насчёт всего остального… в общем, фотокарточки печатать у Гарри не получилось с первого раза. Теперь он часами ждал когда Чарли и папа, в тёмной-тёмной комнате, доведут до совершенства его творения.
Потом родился ещё и Сидней, и жизнь пошла совершенно по другому… Рождение младшего брата было долгожданным, но вот всё что за этим последовало, перевернуло жизнь Гарольда. Он очень любил маленького братика. Но ещё больше — очень любил поспать. По утрам. Особенно когда нужно было идти в школу. А с малышом, который теперь просыпался раньше всех, случайно школы не проспишь!..
…Фредерик только что пришёл в мастерскую и готовился заняться разбитым велосипедом, когда услышал, что к нему пришёл посетитель. На самом входе стоял не кто-нибудь, а секретарь мэра города.
— Здравствуйте, мистер Гудвин! — поздоровался с порога мастерской секретарь мэра, как-то растянув своё «здравствуйте», и притворил двери.
— О, мистер Лэрд! — отложил в сторону инструмент Фредерик и вытерев руки об фартук, смутился.
— Простите, не могу подать Вам руки. Весь в мазуте!
— Ничего, ничего, — прошёл Лэрд и присел на стул, — нас никто не слышит, мистер Гудвин?
— Ну, — подумал Фредерик, — мой помощник уже ушёл домой, а я задержался, как и всегда. Жена сюда не заходит, детям я запретил тут появляться и поэтому тут легко думается, мистер Лэрд.
— Понимаю Вас, — кивнул Лэрд, — у меня серьёзный разговор и не хотелось бы, чтобы нас услышали.
— Сразу к делу? — присел напротив Фредерик, — что-то серьёзное?
Лэрд кивнул.
— Что-то связанное с моей семьёй? — спросил Фредерик.
— Нет, — ответил Лэрд, — я не знаю чем Вы занимаетесь, мистер Гудвин, но знаю Вас как хорошего человека, и вашу семью как порядочных людей. И поэтому посчитал своим долгом сообщить Вам, что сегодня приезжал некто Марлоу, представившийся инженером гражданского флота работающим в Бэлфасте.
— Марлоу? — подумал Фредерик, — я знал одного Марлоу, Джозефа Брюса Марлоу.
— Мэр не стал с ним разговаривать о вас, — протянул Лэрд Фредерику конверт, — но я нагнал его уже на улице и сообщил, что знаком с Вами.
Фредерик взял конверт и открыл его. Там лежало письмо написанное мелким почерком.
— Да! Это его почерк! — обрадовался Фредерик, — спасибо Вам, мистер Лэрд! Чем я вам обязан?
— Ничем, — развёл Лэрд руками, — простите мэра. Он думает не своей головой, а мозгами пастора их церкви. Так, а что же пишет Вам, мистер Марлоу?
— Меня пригласили на работу, — улыбнулся Фредерик, — и благодаря Вам моя семья не останется без хлеба!
— В Бэлфаст?
— Да, — ответил Фредерик, — у них проблемы с электрикой на новом пароходе, и наш общий друг, мистер Эндрюс, вспомнил о моём изобретении, которое я представил в их компанию много лет назад. Тогда его подняли на смех и назвали нерентабельным! А сейчас оказалось, что изобретение не такое уж и нерентабельное. И они его требуют на свой новый пароход!
— Поздравляю Вас, мистер Гудвин, — улыбнулся, кивнув, Лэрд, — и вдвойне поздравляю если это тот пароход, о котором все только и говорят.
— Спасибо, мистер Лэрд, — ответил Фредерик…
…Через час Фредерик занёс ключи помощнику, и едва пришёл домой сказал Августе, что немедленно собирается в дорогу.
— В Бэлфаст, — радостно ответил Фредерик на вопрос куда он уезжает, — на несколько дней. Точнее, пока не закончу работу. Не думаю, что это надолго.
— Ну, — вздохнула Августа, — только обещай писать письма, в которых ты будешь сообщать как у тебя идут дела. Хорошо?
— Каждый день! — ответил тихо Фредерик, — может заработанных денег хватит, чтобы мы немножко обставили этот дом?
Фредерик обнял на прощание детей и уже через час был на пути в ближайший порт…
В Бэлфасте Фредерик направился на верфь даже не заходя в гостиницу.
— Гудвин! — рассмеялся Эндрюс, отбросил карандаш на чертёж, и подойдя к Фредерику схватил его в объятия и долго не отпускал.
— И сколько лет мы не виделись? — спросил Эндрюс, наконец отпустив Фредерика.
— Пожалуй… десять, Томас! Это точно! — усмехнулся Фредерик.
— Ты уже устроился? — спросил Эндрюс, посмотрев на Фредерика прищурив глаз.
— Я сразу сюда, как только Марлоу появился в нашем боро, — ответил Фредерик.
— Это правильно, — кивнул Эндрюс, — не стоит тратить деньги на гостиницу! Я сам устрою тебя, за счёт компании. Ну, а чем занимаешься? — спросил он.
— Да всё тем же, — ответил Фредерик.
— Изобретатель и рационализатор, не так ли? — усмехнулся Эндрюс.
— Ну, как-то так, — подумал Фредерик.
— Посмотри сюда, — позвал его к чертёжному столу Эндрюс.
Фредерик поставил маленький саквояж у порога, и подошёл к столу, на котором Эндрюс раскладывал новый чертёж.
— Наш электрик сделал всё по старинке, — сказал Эндрюс, — но в этой всей схеме есть один изъян. И он серьёзный. И уже даёт о себе знать. Тут сотни лампочек в каждом помещении на «Титанике». Но мы не можем себе позволить по одному выключателю на каждую из них. Логично? Это глупо, Фредерик, согласись!
— Во всяком случае неудобно, — кивнул ему Фредерик, — то есть компания вспомнила про мою систему плавких предохранителей?
— Совершенно верно! — ответил Эндрюс, — и не только! Мы хотим доверить тебе всю систему обеспечения парохода электроэнергией.
— Заманчиво звучит, — удивился Фредерик, — но на это понадобится много ресурсов.
— Не вопрос, — ответил Эндрюс, — я рассказал о тебе Пирри, и он в приказном порядке распорядился выдернуть тебя сюда на любых твоих условиях. Сроки уже поджимают. «Титаник» уже спущен на воду, но стоит в полной темноте.
— Понимаю, — сказал Фредерик, — я сделаю всё что смогу. Но согласится ли на мои условия владелец верфи?
— Я познакомлю тебя с Пирри, — ответил Эндрюс, — с ним можно договориться и запомни, что он не жадный! Можешь смело заказывать всё, что тебе нужно, и говорить сколько тебе будет нужно рабочих…
…Лорд Пирри был уже старый человек. Немногословный, можно сказать лаконичный и рассудительный. Он больше слушал, чем говорил и больше давал ответы, чем спрашивал.
Вот и сейчас он долго выслушивал Эндрюса, потом перевёл взгляд на Фредерика и кивком головы показал ему, чтобы тот говорил. И слушал Фредерика ещё дольше чем самого Эндрюса. Больше молчал, переспрашивая лишь время от времени о терминах казавшихся ему непонятными.
— И так, мистер Гудвин, — наконец выслушал он Фредерика, — сколько Вам понадобится рабочих и сколько нужно средств, чтобы осветить «Титаник» полностью?
— Пожалуй, милорд, начну со средств, — протянул Фредерик, лорду Пирри, свёрнутый вчетверо лист бумаги, — мы с мистером Эндрюсом, сразу после моего прибытия на верфь, уже подсчитали смету расходов. Тут данные без учёта заработной платы рабочим.
Пирри взял лист, развернул его и читая поглядывал то на Эндрюса, то на Фредерика.
— Нет проблем, — отложил он в сторону расчёты Фредерика, — Исмей оплатит всё что будет необходимо. Скажу вам по секрету, джентльмены, он болен идеей, которая мне совершенно не по душе. Исмей хочет построить тот самый пароход, «Титан», и я с трудом убедил его изменить, хотя бы, имя парохода.
— Из той книги? — переспросил Фредерик.
— Именно, и мы воплощаем фантастику, — кивнул Пирри, — не знаю к чему это приведёт, но автор заразил его своим фантастическим кораблём из «Тщетности».
— Недавно, я эту же книгу подарил своему сыну, — ответил Фредерик.
— Надеюсь, что он не заболеет так как заболел Исмей, — усмехнулся Пирри, — хотя, — подумал он, — у него всё впереди. По крайней мере он будущее будет строить в будущем и не станет пытаться победить время. Хотя Брюсу очень удобно побеждать природу на деньги мистера Моргана. А что ваш мальчик? Не изъявлял желания осуществить нечто подобное?
— Трудно сказать, что у него на самом деле на уме, — улыбнулся Фредерик, — пока что усиленно штудирует учебники по физике и механике.
— Вот это правильный подход, — кивнул Пирри.
Он помолчал.
— А Вы уже видели бригаду наших электриков? Что Вы о них думаете, мистер Гудвин?
— Да, я видел их и ознакомился с их квалификационными характеристиками, — ответил Фредерик, — скажу честно, что ни один из них не подходит для выполнения данной работы. Я хотел бы просить Вас, милорд, заменить их.
— Вот как? — удивился Пирри, — а есть другие кандидатуры?
— Конечно, милорд, — кивнул в ответ Фредерик, — при чём тут, в Бэлфасте. Понадобится значительно меньше людей и эти люди, я думаю, не откажутся нам помочь. Я говорю о сотрудниках инженерного бюро мистера Уильяма Парра.
— Кто такой мистер Парр и почему я о нём не знаю? — посмотрел Пирри на Эндрюса, — и чем его сотрудники лучше наших электриков?
— Мистер Парр, о котором идёт речь, — ответил Эндрюс, — набирает к себе на работу только специалистов высшего уровня, как правило с образованием и квалификацией. Его клиентами являются очень богатые люди со всей Ирландии и Шотландии. Он уже имел дело с электрификацией пароходов.
— Наших?
— Нет, наших конкурентов, — уточнил Эндрюс, — он работал на строительстве «Лузитании». Но наш проект на порядок современнее.
— Гм, — подумал Пирри, — и что же мешало нам задействовать в работе мистера Парра с самого начала? Почему такой специалист до сих пор не в нашем проекте и не в доле от нашего строительства?
Эндрюс криво улыбнулся и усмехнулся.
— Ну Вы же знаете ответ, милорд? Это совет наших директоров, которые очень далеки от кораблестроения, но зато близки к церкви.
Эндрюс немного помолчал.
— Мистер Уильям Парр — католик, и предоставляет работу только католикам, и надобно сказать, что проблем с кадрами у него нет и не было никогда.
— Зато они есть у нас! — усмехнулся Пирри, — из-за идиотского кадрового подхода членов совета директоров! Мы строим корабль, а не собор!
Пирри рассмеялся.
— Немедленно заключайте контракт с мистером Парром и всей его бригадой! Ходовые испытания должны пройти в срок и дату первого рейса «Титаника» из-за религиозных убеждений и атавизмов общества ни я, ни Исмей, ни Морган, переносить не собираемся!
Он посмотрел на Фредерика.
— В Ваших руках судьба «Титаника», мистер Гудвин. С этой минуты, доктор Гудвин, Вы главный инженер-электрик строящегося лайнера и подчиняетесь непосредственно мистеру Томасу Эндрюсу. Я думаю, что ирландцы Вас полюбят.
Пирри подумал и перевёл взгляд на Эндрюса.
— Остальные электрики теперь просто помощники новых. Сообщите им, что на заработную плату это никак не повлияет. Удачи, джентльмены и я верю в вас…
В тот день, Гарольд допоздна перелистывал очередную огромную книжку с красивыми картинками в садике.
Фредерик показался в переулке ближе к вечеру.
— Папа! — заметил отца Гарольд и гордый от счастья, что именно он первый увидел папу, а не Уильям и не Джесси, бросился к отцу через весь переулок.
— Сынок! Гарри! — остановился Фредерик, поставил чемодан и на ходу поймал сынишку, подхватив его словно маленького.
— Я так соскучился, папа! — обнял отца Гарольд и повис у него на шее.
— А ты больше не поедешь никуда? — спросил Гарольд стараясь пожурить Фредерика.
— Никуда, — ответил Фредерик, — ну давай я поставлю тебя на землю, а ты поведёшь меня домой? Здоровый ты уже стал! — рассмеялся он и опустил Гарольда на дорогу.
— Что дома? Больше не прыгал в грязные лужи? — спросил Фредерик, подмигнув сыну.
— Не-а, я теперь с ними на речку не хожу! — торжественно объявил Гарольд и потащил Гарольд Фредерика за руку домой…
…Наверное, быстрее чем сейчас, старый почтальон Френсис Даллес ещё никогда не бегал. Он проделал путь от почты до мэрии, где у него сломался велосипед. Френсис упал на дорогу, спешно собрал разлетевшиеся по улице письма и газеты, после чего бросил своего «железного коня» и побежал дальше пешком.
Почти не разбирая дороги он влетел в арку, за которой начинался Квартал Уотсона и остановился только увидев Фредерика, которого тянул домой Гарольд.
— Мистер Даллес? — остановился, услышав что его окликнули и удивлённо посмотрел на почтальона Фредерик.
— Иди домой, я сейчас зайду, — сказал Фредерик сыну.
— Ну папочка! Пошли! — остановился обижено мальчик.
— Скажи маме, чтобы готовила чай, — подмигнул ему Фредерик и Гарольд, тяжело вздохнув, послушно направился к дому один, оборачиваясь в сторону оставшегося на улице Фредерика.
В ответ, почтальон протянул вперёд руку, тяжело дыша, стараясь что-то сказать.
— Вам плохо, мистер Даллес? — подошёл ближе Фредерик к почтальону.
— Мы можем с Вами где-то поговорить, мистер Гудвин? — словно выдохнул почтальон, стараясь говорить как можно тише.
— Пройдёмте в дом? Отдохнёте, выпьете с нами чая, — предложил Фредерик, но почтальон замахал рукой и закружил головой.
— Нет… мистер Гудвин… так, чтобы никто нас не услышал, — прохрипел он и посмотрел назад, — это вопрос жизни и смерти… он касается всех вас….
— Ну… — подумал Фредерик, — идёмте в мастерскую?
— Отлично, — вздохнул почтальон, кивнув, — идёмте… скорее…
Фредерик повёл его к мастерской и заведя внутрь усадил на стул.
— Что случилось, старина? — спросил Фредерик подав старику стакан воды.
Почтальон жадно выпил воду, вернул стакан Фредерику и глянув на двери молча указал, чтобы Фредерик их закрыл.
— Заприте, — прошептал почтальон.
— Что такое? — закрыл двери Фредерик и присел напротив Даллеса.
— Вам нужно уезжать, мистер Гудвин, — тихо сказал почтальон глядя на Фредерика, — и срочно. Вас ищут.
— Кому я понадобился? — не понял, удивившись, Фредерик.
— Не знаю кто именно они такие, но явно не полицейские, — ответил полушёпотом почтальон.
— Что случилось? — изменился в лице Фредерик, — неужели настолько серьёзно?
— Серьёзно, — кивнул почтальон, — сегодня на почту, где-то час назад, заехали трое в штатском, не местные, местных, даже из графства, мы всех знаем, — постучал он пальцем у виска, — вели себя нагло, я бы сказал — как у себя дома! Наш начальник был бледный, словно мальчишка перед поркой. Они перерыли все журналы регистрации корреспонденции и выписали всё что касается Вас лично и Вашей достопочтенной супруги. Особенно их интересовала Ваша переписка с мадам Кюри и доктором Николой Теслой.
— Гм, — удивился Фредерик посмотрев в пол, — а они спрашивали что-то?
— Спрашивали, — кивнул почтальон, — читаем ли мы Вашу переписку с заграницей, как полагается. Каждой курице известно, что мы этого не делаем из уважения к своим соседям, но начальник соврал, занервничал и разумеется ему не поверили. Я его спас, сказав, что не разбираемся мы в ваших научных терминах и не можем сказать о чём вы там переписываетесь. Но и тут они не поверили. Они всё про нас знают! Про каждого! И потребовали, чтобы мы впредь пересылали все Ваши письма к ним в Лондон.
— И кого же я так заинтересовал? — расстроился Фредерик.
— Я скажу кого, — шепнул почтальон, — это были ищейки военного ведомства. И настроены они были очень недружелюбно.
— Контрразведка? — посмотрел на него Фредерик.
— Они самые, — кивнул почтальон, — вам нужно бежать, куда нибудь подальше, на самое дно. Я знаю Вас и Вашу семью как порядочных людей. И прекрасно вижу, что из Вас такой же шпион, как из меня принцесса Мозамбика. У Вас замечательная супруга и прекрасные дети. Страшно представить их судьбу, если с Вами что-то случится. Бегите, мистер Гудвин!
— Что же мне делать? — растерялся Фредерик, — незаметно не уехать из Мелкшама.
— Ну, если Вы решили бежать тихо и быстро, — прищурив глаз посмотрел на Фредерика почтальон, — даже прямо сегодня, то я поговорю со своим братом, Эдди. Он доставит Вас туда куда скажете, абсолютно безвозмездно.
— Да ну мы заплатим… — начал было Фредерик.
— Прекратите это, мистер Гудвин, — успокоил его почтальон, — ваша семья столько для нас сделала, что пожалуй вы на сто лет вперёд оплатили даже молебны за ваше здравие в нашей церкви.
— Главное, чтобы не мессу за упокой, — проговорил расстроенно Фредерик, — спасибо Вам, мистер Даллес, — посмотрел он на почтальона, — я думаю, поговорите со своим братом. Пусть запрягает дилижанс и подъезжает к нам сегодня в полночь.
— Да, мистер Гудвин, — кивнул почтальон, — как скажете.
Он поднялся и подошёл к двери.
— Мистер Даллес, — окликнул его Фредерик не вставая.
— Да? — обернулся старик.
— Прошу Вас, отправьте телеграмму моей сестре, в Фулем, — попросил Фредерик, — напишите, что мы погостим у неё до Пасхи. Выезжаем срочно, всей семьёй. Адрес не сложный. Улица Вернон, дом 10.
— Замечательно, мистер Гудвин, — кивнул, облегчённо улыбнувшись, почтальон, — я рад, вам есть куда ехать и самое главное. Буду знать, что говорить если спросят куда же вы все пропали так внезапно.
— Именно, — ответил Фредерик.
…Гарольд проснулся от того, что его разбудила мама и сразу же приказала одеваться.
В детской было темно, и Гарольд сквозь тусклый свет падающий в окна из ночи рассмотрел Уильяма и Чарли, которые молча собирали в темноте свои вещи.
— Мамочка, что случилось? — испугался Гарольд и посмотрев на двери заметил стоявшую там, перепуганную Джесси.
— Я боюсь, мамочка, — прошептала Джесси и у Гарольда сильно заколотилось сердце.
— Быстрее, Гарри, — ответила Августа поднимая мальчика.
— Зачем мы встали среди ночи? Мы куда-то едем? — проговорил тихо мальчик.
— Да, мы уезжаем, срочно, — сказала Августа.
— Но почему? — удивился Гарольд.
— Так надо, — ответила Августа, — надо срочно уехать.
Гарольд встал, подошёл к стулу на котором были свалены в кучу его вещи и обернулся к маме.
— Но я не хочу никуда ехать! — заявил он, но голос Джесси заставил его проснуться и начать быстро одеваться.
— В доме привидения, — заплакала Джесси и подойдя к Августе прижалась к ней.
— Привидения??? — испугался мальчик, — но я их не видел!
— А их не нужно видеть, — ответила ему Августа, — они хотят вас украсть.
Гарольд осмотрелся.
— Уилл! Ты слышал!? — чуть не закричал он.
Уильям уже собрался и вслед за Чарли направлялся к дверям.
— Ты если сейчас будешь нюни распускать, то я сам тебя украду! — сказал Уильям и важно проследовал за братом.
— Не надо меня воровать! — проговорил испуганно Гарольд и почти на ходу одеваясь побежал за братьями.
Августа присела на кровать Гарольда и прижав к себе Джесси, заплакала.
— Мамочка, что это? Почему мы уезжаем? Это игра такая? — прошептала девочка уткнувшись лицом в маму.
— Игра, — вздохнула Августа, — пойдём, дорогая. Дилижанс не будет нас долго ждать…
…Дилижанс пронёсся по ночному городу и уже через несколько минут растворился в безлунной, пасмурной, осенней ночи.
Гарольд выглянул в заднее окошко и мысленно попрощался с Мелкшамом, который он так любил и который так спешно, непонятно почему, должен был покинуть.
Уильям заснул сидя, прислонив голову на плечо Чарли. Джесси уже давно спала, а Гарольд крутился, крутился, пока ему это не надоело. Он удобно расположился между папой и мамой, и как-то незаметно для себя, заснул.
Его разбудил Фредерик, когда на улице уже было светло и шумно. Они приехали в какой-то город. В какой именно Гарольд не знал.
— Вставай, соня, — услышал мальчик голос отца, — теперь мы будем жить тут…
Бросили всё. И садик. И дом. И свадебный салон, в котором Лилли и мама обшивали местных модниц. И мастерскую с лабораторией. Всё было брошено, продано за бесценок и Гарольд опомнился только на новом месте, в небольшом доме у своей тётушки, почти рядом с Лондоном… Там не было ни садика, ни садового гнома, ни огромного абрикоса. Даже лавочки не было. Потому что сразу за порогом уже была улица.
На вопрос Гарольда «почему?» папа сказал, что в их доме завелись привидения, страшные, и что эти привидения могут Гарольда украсть.
Гарольд даже испугался, и теперь, по ночам он вздрагивал от каждого шороха. Но этими шорохами всегда оказывался Уильям или Чарли.
В общем, в папины привидения поверили только Гарольд и Джесси. Почему так быстро собрались и уехали, Гарольд так и не узнал.
— Ну, уж погостим у тебя, сестра, — с порога поздоровался с сестрой Фредерик.
Сестра только неловко улыбнулась.
— Здравствуй, милый брат! — выдавила из себя она и обняла Фредерика, — не ожидала, ей-богу не ожидала, что этот старый дом снова оживёт!
— Ах племянники, родные вы мои! — посмотрела она на детей и бросилась обнимать всех.
Эта тётушка, не худая и не толстая, в шляпке, под которой были спрятаны чёрные вьющиеся волосы, почему-то всегда казалась Гарольду и хорошей и плохой одновременно. Он не любил её взгляда, напоминавшего взгляд змеи, особенно когда она смотрела на Гарольда.
Но ещё больше он не любил, когда тётушка начинала его поучать, обязательно посмеиваясь и язвительно унижая мальчика, всегда стараясь вызвать у него чувство вины за то, что Гарольд нет-нет да оказывался умнее и сообразительнее её детей.
Её дети и сейчас выглядывали из-за спины, вроде и радостно, но в то же время Гарольд без труда мог прочитать в их глазах недовольство и раздражённость.
Это были Алэсдэйр, или просто Алэс, и его сестра Нормина. Алэс был слегка нагловатый, а Нормина всегда больше молчала и буквально убивала своей немногословностью. Даже со своей матерью она разговаривала в полголоса и глядя исподлобья. Вот и сейчас она смотрела на Гарольда исподлобья, и Гарольд даже отвернулся, чтобы она не разглядывала его.
— А где Стини? — услышал Гарольд голос отца.
Стини — это был муж тётушки, дядюшка Гарольда. Гарольд, когда был совсем маленький, любил своего дядю и всегда с нетерпением ждал встречи с ним. Но потом понял, что дядюшка вовсе не желает его видеть. Хотя он никогда не обижал Гарольда, но чем старше Гарольд становился, тем злее ему казался взгляд дядюшки.
Когда-то дядюшка Стини был моряком. Потом нанялся на королевскую службу и стал лесником. Он убивал зверей, а Гарольду было очень жалко зверушек. И каждый раз, когда дядюшка возвращался из леса, принося убитых птиц и зверей, Гарольд ночь напролёт плакал. Его никто не понимал и ругали за то, что мальчик плачет, мешая спать другим. И Гарольду всё больше и больше начинало казаться, что вокруг все люди злые. Поэтому он становился всё больше и больше нелюдимым и ни с кем не хотел дружить…
— Ну уж извини, у него служба, — ответила Фредерику тётушка, — ну вы проходите, размещайтесь, заносите чемоданы. Или так и будете стоять в дверях?
В дверях никто стоять не хотел и дом очень быстро оживился.
— Пока вы тут, — услышал Гарольд голос тётушки, — мы переезжаем в дом к Элизабет. Вы люди городские, к садам непривычные, а там надо работать каждый божий день!
Этот «божий день» был произнесён так торжественно, что Гарольд чуть не засмеялся. Ему стало понятно, что тётушка решила прибрать к рукам большой особняк другой отцовой сестры, которая жила в России, и лишь наездами навещала бабушкино и дедушкино имение под Эдинбургом. А всю его семью тётушка решила затащить сюда, в малюсенький домик, в бедный район, где жили только протестанты.
— Зато к столице ближе! — радостно улыбаясь, продолжала говорить тётушка, — народ тут деловой и тебе, Фредерик, будет тут удобнее заниматься своими науками, чем в провинции.
Отец только соглашался, а тётушка не давала никому вставить в разговор слова, сразу же перебивая и начиная расхваливать дом и этот грязный городишко с названием Фулем.
Гарольд постоял, послушал тётушку и махнул рукой. Он не любил шум. Шум очень раздражал мальчика. Голова начинала кружиться, а потом болеть. Он оставил взрослых и поднялся на второй этаж, где Уильям уже осваивал детскую.
Гарольд открыл шкаф и тут же отскочил. Дверь захлопнулась прямо у него перед носом, вырвавшись из руки.
— Не лезь сюда! — оттолкнул его Алэс, — пока тут мои игрушки — не лезь сюда! — повторил Алэс и снова толкнул Гарольда.
— Да не очень-то и надо, — отвернулся, обидевшись, Гарольд и отошёл.
— И вообще, чтобы на моей кровати не спал! — крикнул ему вслед Алэс, — это мой дом и мои вещи!
— Но вы же уезжаете отсюда, — совсем обиделся Гарольд. Он и так не любил своего двоюродного брата, потому что тот был, как ему казалось, жестоким. А тут ещё и такая обида.
Гарольд надулся.
— Ничего, что я вообще приехал со своей семьёй? Может мне лучше было остаться в Мелкшаме?
— Лучше бы оставался! — ухмыльнулся Алэс, — да ты вообще не Гудвин и только случайно носишь нашу фамилию!
— Чего??? — опешил Гарольд и глянул на оторопевшего Уильяма.
— Ну, ты это, — посмотрел Уильям на Алэса, — говори, да знай меру.
— Случайно! — повторил Алэс, — и поэтому ему нечего спать на моей кровати! Пусть на ней лучше Чарли спит!
— Не очень-то и хотелось! — кинул ему в лицо Гарольд и отвернулся.
— Хм… — снова ухмыльнулся Алэс.
— Ты чего такой злой, когда видишь брата? — посмотрел Уильям на Алэса, — не смей обижать Гарольда!
— Гарольда! Брата! — злобно рассмеялся Алэс, — если бы он был наш, то его назвали бы Гарри!
— Он и так Гарри! — закричал Уильям.
— Он Гарольд! — смеялся в ответ Алэс.
— Замолчи!
— Сам замолчи!
— Ты тупая деревенщина!
— А ты подстилка протестантов!
— Мы католики!
— Заткнись!
— Сам заткнись!
Мальчишки уже готовы были подраться, но тут они замолчали. Гарри заплакал, растолкал их и выбежал из комнаты, побежав в дальний угол коридора, и забился там за огромный комод.
Скандал прекратился. Через несколько минут послышались шаги, голоса тётушки и отца, и в детскую вошла тётушка Гарольда, а следом за ней Фредерик.
— Что случилось? — услышал Гарольд.
— Алэс сказал, что Гарольд только случайно носит нашу фамилию… — услышал голос Уильяма Гарольд.
— Неправда, он не мог такого сказать, — спокойно ответила тётушка.
— Не мог! Не мог! — закричал Алэс, — это неправда! Я не это имел ввиду!
— Ну он же сказал… — виновато произнёс Уильям.
— Ладно, — послышался голос Фредерика, — думаю дети разберутся сами.
— Я тоже так думаю, — ответила тётушка, — ну, счастливо вам оставаться, идём Алэс.
Они вышли из коридора. Когда взрослые скрылись на лестнице, Алэс повернулся к Гарольду и показал ему язык.
— Бастард! — громко прошипел Гарольду Алэс и побежал следом за матерью…
Фредерик не сразу нашёл заплаканного от обиды и оскорбления Гарольда. Гарольд не хотел выходить из своего укрытия и отворачивался от отца, не давая себя даже тронуть.
— Ну что ты, Гарри, — присел Фредерик.
— Ты… как ты мог… — заплакал Гарри.
— Ну, ну, — наконец обнял сына Фредерик, — есть моменты, когда лучше не спорить.
— Он сказал ужасные вещи про меня, и значит про нашу маму… — прошептал Гарольд, прижавшись к отцу, — он сказал, что я не твой сын…
— Это неправда, — ответил Фредерик.
— Что неправда? Он это говорил! — сказал Гарольд.
— Я верю, что он говорил, — сказал, успокаивая его, Фредерик.
— А почему ты не поверил Уильяму?
— Я поверил. Но нам не нужен был скандал с твоей тётушкой.
— Но он такие гадости мне говорил… Я его ненавижу! — стиснул зубы Гарольд.
— Ты мой сын, — обнял его Фредерик, — и всегда им был.
— Правда? — посмотрел в лицо Фредерику Гарольд.
— Правда, — улыбнулся ему и кивнул Фредерик, вытерев Гарольду слёзы, — ты мой самый любимый, и самый лучший сын.
— А Уильям, Чарли и Сид? — спросил мальчик.
— И они тоже, самые любимые и лучшие! Ведь у меня других, кроме вас, нет? — снова улыбнулся Фредерик.
Гарольд прижался к отцу и заплакал. — Я тебя так люблю, папочка…
…В новой школе, в этом небольшом городке со странным названием Фулем, который называли то Фулемом, то Фулхэмом, то Фулхеймом, Гарольда встретили неприветливо. Первый день в новой школе запомнился ему навсегда.
— Фууу! Католик-вонючка! Католик-вонючка! — хором разразился класс, едва Гарольд переступил порог.
Он застыл, посмотрел на других детей и опустил глаза.
— А ну тихо! — крикнул на всех учитель и класс замолчал.
— Садись сюда, — указал Гарольду на свободное место учитель и едва мальчик сделал первые пару шагов между рядами, как тут же упал, споткнувшись о чью-то ногу.
Все опять громко засмеялись. Гарольд встал и посмотрел на обидчика, а потом на учителя.
— Прекратите! — крикнул учитель, — присаживайся, — спокойно он сказал Гарольду.
Гарольд молча кивнул и присел за самую заднюю парту.
— Вам было дано задание учить шестьдесят шестой сонет Уильяма Шекспира, — начал учитель и присел на своё место, посмотрев на учеников, — есть смелые?
Класс молчал.
— Хорошо, — открыл он классный журнал.
— А пусть новенький покажет! — крикнул кто-то с места и дети снова засмеялись.
Гарольд почувствовал себя смешной картинкой из газеты. Он опустил глаза и покраснел.
— Новенький? — переспросил учитель, — это кто там такой умный? — посмотрел он снова на класс.
— Может ты будешь проводить урок?
Умный моментально затих.
— Ну хорошо, — согласился учитель, — Гарри, ты можешь рассказать этот сонет?
— Да, сэр, — поднялся с места Гарольд.
— Прошу, — кивнул учитель.
— Зову я смерть, я до смерти устал, — начал Гарольд, — от гордости, идущей в приживалки…
Поняв, что его слушают, он заговорил громче…
— Молодец, — немного помолчал учитель, — садись.
Гарольд присел на своё место. Учитель посмотрел на класс.
— Судя по всему у других нет смысла спрашивать? — он обвёл глазами детей, — стыдитесь, англичане…
…Едва прозвенел звонок с урока, и учитель вышел из класса, как Гарольда обступили мальчишки.
— Ты чего тут умничаешь! — начал один из них, — хочешь показать, что ты умнее нас?
— Ничего я не хочу… — ответил Гарольд, не вставая с места, только испуганно поглядывая на своих новых одноклассников.
— Ты откуда вообще приехал! — наперебой начали орать другие.
— Из Мелкшама…
— Ну и вали к своим католикам в Мелкшам!
— Чего ты к нам приехал!
— Разве я виноват… — начал было оправдываться Гарольд.
— Католик-вонючка! — закричал кто-то.
Гарольд попытался встать, чтобы выйти из класса и найти Уильяма, но тут же получил удар кулаком в лицо и был сбит с ног.
— А! — закричал Гарольд и закрыл руками лицо.
Его прижали к полу и начали бить ногами, очень сильно и больно. А после удара в живот у него перехватило дыхание и кричать он уже не мог.
— Снимайте с него штаны! — услышал он чей-то крик, — шотландцы ходят в юбках, как девчонки! Дайте ему юбку!
— Вот тебе юбка! — швырнули ему на голову половую тряпку.
Гарольд почувствовал, что с него стягивают штаны, а кто-то задирает ему в подмышки рубаху, и сейчас наступят минуты страшного позора. Он убрал руки от лица, схватился изо всех сил за штаны и потянул их назад, вверх.
Швы на штанах затрещали, но даже после того, как ему ударили каблуком прямо под глаз, он не отпустил их… Сильнейший удар в живот заставил его сжаться. Мальчик стиснул зубы и не издавал ни звука.
В коридоре прозвенел спасительный звонок…
— Ну ты зверь… — затихли мальчишки.
Гарольд лежал в тишине.
— Что тут происходит? — услышал он голос учителя и медленно поднялся, одной рукой придерживая рваные штаны, а другой вытирая кровь с лица.
Он глянул на всех и направился к выходу из класса.
— Тьфу на тебя! — крикнул кто-то.
— Иди, целуй башмаки своему Папе! Тьфу!
— Тьфу! Вали к своим католикам!
— Тьфу на вонючку!
— Пошёл отсюда, католик!
В Гарольда начали плевать. Он ничего не говорил и старался не смотреть на своих обидчиков. Он даже не заплакал. Подойдя к двери, Гарольд остановился, посмотрел на учителя и молча вышел из класса…
По улице мальчик шёл медленно, делая вид, что никого не замечает. Холодок бил в разбитый нос и Гарольду хотелось побыстрее спрятаться и никого не видеть, и чтобы его никто не видел. Ему было и стыдно, и обидно, и страшно…
Дома он молча заперся в детской и, злобно швырнув курточку прямо на пол, забрался под кровать, где его, как показалось мальчику, никто не сможет найти…
Мама вернулась не скоро. Под кроватью Гарольда обнаружила Джесси, очень испугалась и начала кричать и звать маму. Только тогда Гарольда вытащили и мама сама закричала и заплакала, увидев жестоко избитого Гарольда…
Он долго сидел и ничего не рассказывал, мама быстро успокоилась и делала ему примочки, но глаз всё равно заплыл и распух.
Штаны зашили, курточку отстирали, а фингал так и продолжал сиять. А ближе к вечеру домой вернулся папа.
— Гарри, — посмотрел он на сына, — я сегодня видел учителя, — и Гарольду показалось, что его душа упала в пятки.
— Ты должен был сегодня пойти в школу, — продолжал отец, — а в школе тебя не было. Это как?
Гарольд опустил глаза и поднялся со стула.
— Ну и зачем мы молчим? — посмотрел Фредерик на сына.
— Ага! — разразился Чарли, — я же говорил, что он врёт! В нос на улице от местных получил и боится! Трусишка! Неужели не можешь сдачу дать! А?
Гарольд глянул на брата.
— Я не боюсь… — пролепетал он и снова опустил глаза.
— Что случилось? — спросил Фредерик, присев на корточки возле Гарольда, глянув ему в лицо.
— Учитель врёт! Они били меня за то, что я неправильный, — расплакался Гарольд, — и плевали в меня. А он ничего не сделал!
— Ну и? Ты не мог просто убежать?
— Не мог, — покрутил Гарольд головой, — их было много, папа! Их было человек двадцать! А он просто смотрел! Что я им такого сделал!?
— Мда, — поднялся Фредерик, — после такого, я думаю, в школу ты больше не пойдёшь.
Гарольд взглянул на отца.
— Буду как Джесси?
— Джесси тоже не пойдёт. Прежде всего потому, что тут нет школ для девочек, а ближайшая аж в Лондоне, — ответил Фредерик, — она будет туда ездить с мамой, а вот что с тобой делать? — снова глянул он на сына.
— Не знаю, — ответил Гарольд и опять расплакался, — папочка, прости меня за то что я такой неудачный!
— Ха! — рассмеялся Чарли, — ещё и нюня!
Уильям молча слушал и смотрел на братьев, то на одного, то на второго.
— Чего головой крутишь? — спросил его Чарли.
— Да вот думаю, — ответил Уильям, — а если мы этих шпингалетов поодиночке выловим и надаём им тумаков за Гарри, ты со мной?
— Хм, — не то усмехнулся, не то прорычал Чарли, — чтобы они потом на нас своих папочек натравили? Это тебе не Мелкшам, Уилл![112]
— А ещё говорил, что я трус! — вскричал Гарольд, рассерженно посмотрев на Чарли, — да ты сам трус! Ты не можешь защитить меня, а только смеёшься, когда мне больно! Зачем я вообще родился!? Чтобы меня все пинали за то, что я католик? Да? Был бы у меня настоящий брат, он бы так не говорил!
Гарольд убежал наверх, захлопнул дверь в детскую и, упав на кровать, расплакался.
— Приезжать сюда было нельзя, а оставаться там тоже было нельзя, — расстроенно проговорил Фредерик и присел за стол.
— Не смей его обижать, Чарли, — строго произнёс Фредерик, глянув на старшего сына, — он не такой как все. Он мечтатель. Он добрый и наивный. И привык доверять людям. Это моя вина в том, что он стал таким. Что из него теперь вырастет?
Отец задумался.
— Давай лучше мы будем тебе в мастерской помогать? — тихо попросил Уильям отца.
— Чтоб в мастерскую — ни ногой! — глянул в ответ Фредерик.
— Почему? — не понял Уильям.
— Потому что я так сказал, — в пол голоса ответил Фредерик и на минуту замолчал, — если хочешь мне помочь, — добавил он, — иди успокой Гарри.
— Да, папа, — кивнул Уильям и пошёл в детскую, вслед за Гарольдом.
— Что у тебя? — Фредерик перевёл взгляд на Чарли.
— А мне что делать? — ответил Чарли, — меня взяли учеником на завод, в соседнем квартале.
— Хорошо, — Фредерик облегчённо вздохнул, — поработаешь пока, а там будет видно.
— Почему это, пока? Разве нам не нужны деньги? — удивился Чарли.
— Мне нужно, чтобы ты защищал своих братьев, а не унижал бедного Гарри, — словно не слыша его сказал Фредерик.
— Но он должен расти мужчиной, папа! — воскликнул Чарли.
— Если его унижать, из него вырастет тряпка. Понял? — посмотрел Фредерик на сына.
— Понял, — пробурчал Чарли в ответ.
На следующий день Гарольд в школу не пошёл. Он вообще две недели не выходил из дома, стесняясь своего фингала. Потом фингал начал сдуваться, исчезать и скоро пропал совсем.
Тогда Гарри начал гулять. Сада тут не было, было шумно, и мальчик полюбил ходить за город, где обнаружил небольшой родник из которого бежал тонкий ручеёк.
Гарольд попытался там строить плотину, но это ему скоро надоело. Он просто сидел возле родника, смотрел на воду, и вдруг он обнаружил у себя необычный талант. Он умел сочинять настоящие стихи! Маленькие, простенькие, но самые настоящие. Не такие как раньше. Они ему понравились. Мальчик решил сюда приходить каждый день, подумав, что этот родник волшебный. И конечно же без Уильяма. А Джесси и сама не могла. Она сидела с младшим братиком. Что делала Лилли, Гарольд не знал, потому что Лилли никогда ему ничего не рассказывала, а друзей больше у Гарольда и не было.
«Плохой город», — решил Гарри и размечтался, как он обязательно когда-нибудь, уедет из Фулема, встретившего его так неприветливо…
…После Мелкшама и его приветливых соседей с их посиделками и тортиками, фулемские обыватели стали откровенным шоком для Августы и всех, без исключения, детей. С первого же дня местные барышни Августу долго изучали, провожая взглядами, молча, после чего шёпотом принимались её обсуждать, не особо подавая признаки хоть малейшего дружелюбия. И предметами разговоров становилось всё. От шляпки до походки, от возмущения появлением католички до откровенной зависти. И каждый поход в лавку за продуктами становился настоящим испытанием. Особенно угнетало то, что зачуханые обитатели улочки, в рваных башмаках и с грязными ушами, корчили из себя «белую кость и голубую кровь».
Читать тут никто не умел, но вот писать не уставали…
Где-то через неделю в дверь постучали. На пороге стоял полицейский. Он молча оценил Августу и так же молча, кивнув, прошёл в дом.
— Здравствуйте миссис Гудвин, — хмуро поздоровался полицейский, — на вашу семью поступают жалобы.
— Жалобы? — удивилась Августа.
Выбежавшая с кухни Джесси обняла мать и молча уставилась на полицейского.
— Да, жалобы от вашей соседки, мисс Фриды Хокинз, — ответил полицейский доставая из папки бумагу исписанную с обоих сторон.
Августа опешила.
— Пройдите на кухню, присядьте, — проговорила Августа.
— Благодарю Вас, миссис Гудвин.
Полицейский прошёл на кухню, осмотрелся и присел на табурет за стол.
— И так, — начал он, мисс Хокинз утверждает, что Ваша дочь, мисс Джесси Гудвин, два дня назад, в двенадцать часов по полудню вернулась из школы и громко кричала на всю улицу, колотила ей в окно и всячески оскорбляла пожилую даму…
— Бред какой-то… — проговорила растерявшись Августа.
— Мамочка! Это неправда! — чуть не закричала Джесси, но полицейский указал чтобы Джесси помолчала.
— Далее, — продолжал он, — вчера в первом часу по полудню было слышно, что кто-то из ваших детей колотил мячиком об стену, а через пол часа были слышны звуки льющейся за стеной воды. Так же, в два часа по полудню была слышна ругань и грохот бьющейся посуды, — полицейский посмотрел на Августу и прокашлялся.
— Это неправда, — начала оправдываться Августа прижав к себе дочку, — у нас ванная комната с другой стороны дома и… Джесси не учится в школе… пока что. Мы совсем недавно приехали сюда из Мелкшама и там были на хорошем счету, сэр.
— Я понимаю, — ответил полицейский спрятав в папку донос, — кроме того мисс Хокинз совершенно глухая и я не понимаю почему она вдруг решила донести на вашу семью весь этот бред. Главное, не получите в результате соседства с ней нервное расстройство, миссис Гудвин. Думаю, что предупредить Вас о том, что с вашей семьёй соседствует такая особа это мой долг.
Он встал, попрощался кивком головы, и молча вышел.
— Мамочка! — прошептала Джесси, — что это сейчас было? Давай отсюда непременно уедем прям завтра!
Августа только молча присела на тот же табурет на котором сидел полицейский и схватилась за голову.
— Джесси, я думаю тебе не стоит брать во внимание разных сумасшедших старух, — посмотрела она на Джесси и закрыла глаза.
…Непонятно кто больше радовался поездке в Лондон, Джесси или Сид. Джесси, толкая впереди себя коляску с Сиднеем, шла рядом с мамой. А Сиднею было явно интересно крутиться, прыгать и мешать Джесси. Хотя Джесси это только веселило. Её забавляли выходки младшего брата и на каждую из них она только весело смеялась, и тут же делилась своей маленькой радостью с мамой.
Пока добирались до Лондона на дилижансе, Сидней спал. Но едва только ступили на городские улицы, как малыш тотчас проснулся и оказалось, что ему интересно всё и все вокруг.
Осенние листья кружили, поднимаемые лёгким ветерком. День был солнечный и на удивление тёплый для этой поры. Августа только что приехала в Лондон и шла в городской совет, где её уже ждал инспектор школ.
— Ой мамочка, смотри, он смотрит на голубя! — то и дело раздавался вокруг, привлекая внимание случайных прохожих, звонкий голосок Джесси.
— Ой, смотри, он повернулся ко мне!
— Гляди, гляди! Он здоровается с этой тётенькой! Он машет ей ручкой! — Ему нравится этот домик, мамочка! Давай мы тут постоим? — Мамочка, он что-то говорит! Да не мне, а вон тому котику! — и большой серый кот, лежащий на подоконнике, брезгливо и удивлённо глянув на маленького мальчика, нервно забил хвостом и важно отвернулся…
…Августа с детьми свернула в узкий переулок, в конце которого стояло двухэтажное здание из красного кирпича. Вход немного возвышался. К нему вели две узкие лестницы, а само крыльцо напоминало широкий и просторный балкон.
Возле этого дома они остановились.
— Погуляйте тут, — попросила Августа, поправляя Сиднею одеяло.
— Хорошо, мамочка! Тут так красиво! Только возвращайся побыстрее! — ответила ей девочка, весело улыбнувшись и помахав рукой, когда Августа уже поднималась по ступенькам в здание.
Огромный кабинет на втором этаже был прокурен. Затхлый воздух ударил в лицо. Через грязные, посеревшие от дыма и пыли окна, пробивался тусклый свет. Запах пыли и табака проел тут всё. Шторы, книги, портреты, ровно висящие над головой немолодой дамы, сидевшей за широким столом в старом кресле.
— Ну? — посмотрела на неё дама, не выпуская из рук мундштук с вонючей дешёвой папиросой, — это Вы миссис Гудвин? — спросил она, выдохнув дым изо рта.
— Да, мэм, — ответила Августа, — обо мне должны были сообщить из школы Мелкшама. Я привезла рекомендательное письмо и диплом, как Вы и просили.
Дама позвонила в колокольчик. Следом за Августой вошла ещё одна, худощавая рыжая женщина в богатом платье.
— Это миссис Милтон, — сказала дама, — она наш методист.
— Очень приятно, миссис Милтон, — посмотрела Августа на вошедшую даму и поздоровалась с ней кивком головы.
— А я, как вы понимаете, инспектор школ для девочек в нашем боро[113], — глянула на Августу дама с папиросой, — прошу называть меня мисс Партон. И что Вам нужно, миссис Гудвин? Мисс Партон оценила Августу недовольным взглядом.
— Мне сказали, что вам нужна учительница в школу для девочек, — ответила Августа, почувствовав себя неловко.
— Нужна, — выдохнула мисс Партон дым. Миссис Милтон перебирала рекомендации Августы, бегло и небрежно рассматривая их и швыряя на стол.
— Миссис Гудвин, — спросила она, — а чем Вы занимались последние пять лет?
— Я работала учительницей в Мелкшаме, — начала говорить Августа.
— Гм… — ухмыльнулась Милтон, — и как же, мне интересно, Вас, католичку, приняли в школу?
— Я окончила учительский колледж в Эдинбурге. И в Мелкшаме мне никогда не задавали вопрос о религиозной принадлежности.
— Они знали, что Вы католичка? — исподлобья посмотрела на неё мисс Партон.
— Прекрасно знали. И в Эдмонтоне тоже об этом знали, — Августа так и продолжала стоять и смотреть на то, как эти дамы переглядываются и обмениваются ухмылками, рассматривая её документы.
— Странно, — снова ухмыльнулась Милтон, — почему-то я не помню Вас.
— Но как же, — опешила Августа, — вы инспектировали мои уроки… два года назад.
— Ах, да, — не глядя на неё, небрежно швырнула на стол бумаги Милтон, — но никакого результата на вашем уроке я не увидела.
— Как не увидели результата? — изменилась в лице Августа, поняв, что на работу её никто не примет, — шесть работ моих девочек Вы представили к ученической королевской премии. У меня есть благодарственное письмо — от Вас, миссис Милтон.
— А чьи работы я должна была выписать? Учителя физики? — чуть не рассмеялась в лицо Августе Милтон, переглянувшись с Партон.
— Вы работали над чем-то? — прохрипела Партон, — есть ваши публикации в каких-нибудь издательствах? Хоть где-нибудь?
— Конечно, — Августа указала ей на свои бумаги, — около месяца назад я отправляла свои проекты в школьное издательство. Вы же смотрите ответ…
— А почему Вы отправили его только месяц назад? — не дала ей договорить Милтон, — чем Вы раньше занимались?
— Думаете, — посмотрела она на Партон, — она нам подойдёт?
— Сможет ли она преподавать, хотя бы рукоделие, — перевела она взгляд на Августу, рассматривая её с ног до головы, — и какое право Вы имели преподавать одновременно географию и словесность?
— Я? — чуть не заплакала от обиды Августа, — я двадцать лет работала в школе. Из каждой есть рекомендательные письма…
— Молчать! Здесь я разговариваю! — закричала Партон, — в какой деревне Вам их писали!
Августа испуганно вздрогнула.
— Простите, — проговорила она. Августа забрала со стола свой диплом, рекомендательные письма, и ничего не сказав, вышла.
На улице её ждала Джесси, качая в коляске Сиднея. Джесси, как всегда с улыбкой на лице, радостно помахала рукой. Августа остановилась на пороге. Комья подступили к горлу. Обида и разочарование словно сдавили грудь, но она заставила себя улыбнуться в ответ дочери.
— Мамочка! Ты не заболела? На тебе лица нет! — прокричала Джесси и подвезла Сиднея.
— Ну что ты, дочка, — улыбнулась Августа, — всё так, как и должно быть.
— Тебя взяли учительницей? Я буду опять учиться в школе? — обрадовалась Джесси, но ответ Августы заставил её печально опустить глаза.
— Будешь… когда нибудь обязательно будешь. А пока что, учить тебя буду я… — ответила ей Августа…
…Уильям терпел насмешки и откровенные издевательства от одноклассников по новой школе молча. Казалось, его ничто и никто не мог разозлить. Ни пощёчины и пинки на перемене. Ни вылитый на голову стакан воды прямо на уроке. Класс громко рассмеялся обзывая Уильяма, но мальчик только покраснел, достал носовой платок и ничего не говоря, даже не посмотрев в сторону обидчика, молча вытер воду с парты.
Учитель ударил указкой по столу и все утихомирились.
Через несколько минут прозвенел звонок с последнего урока.
— Католики воняют! — нюхал Уильяма рыжеволосый мальчишка, подойдя к нему едва закончился урок.
Уильям посмотрел назад. Позади кучковались другие новые одноклассники, переглядываясь и тихо хихикая.
— За собой смотри, умник! — словно отрезал Уильям и встал из-за парты.
— Эй! Ты куда! — хотел было усадить его силой на место рыжий, но Уильям перехватил и слегка вывернул ему руку.
— Ай! — запищал рыжий.
— Ты знаешь кого нюхать будешь? — посмотрел ему в лицо Уильям, — иди под хвостом у кобылы понюхай! Там тоже вкусно пахнет!
— Пусти! — взвизгнул рыжий.
Остальные никак не решались броситься ему на помощь. Уильям перевёл взгляд на них.
— Ну чего встали? Если двинетесь с места — я сломаю ему руку! Поняли?
— Угу, — кивнул один из них испуганно, и удивлёнными глазами, глядя на Уильяма.
— Вот и хорошо, — ответил Уильям, — а теперь пошли, рыжик! — потащил он рыжего за собой в коридор.
Рыжий, осторожно переставляя ноги, согнувшись в три погибели, плёлся за Уильямом.
— П… пусти… пожалуйста… — пищал мальчишка.
— Фух! Как ты мне надоел своим нытьём, — вздохнул Уильям, — давай, кричи на всю школу, что католики самые лучшие и я отпущу тебя к мамочке, — посмотрел он на рыжего продолжая тащить за собой.
— Не буду, — надул губы мальчик.
— А чего так? — усмехнулся Уильям.
— Мой папа — пастор…
— Гы, — рассмеялся Уильям, — тем более кричи.
— Ну… — заплакал мальчик.
— Что, больно, да? — спросил, с ухмылкой, Уильям.
— Угу… — рыжий умоляюще смотрел на него.
— Чего хотели? — спросил Уильям.
— Мы побить тебя договорились, — плакал мальчик.
— Чего? — остановился Уильям и ещё больше скрутил руку рыжему.
— Ай! — пискнул мальчишка, — побить!
— Зачем?
— Потому что ты католик, а католиков нужно бить!
— Слышь, ты, сын пастора, — подтянул рыжего к себе Уильям и глянул ему в лицо, — если хоть какая-то вошь из вас будет прыгать в мою сторону, я тебе сломаю руку. И ты не будешь упираться. Договорились?
— Да, — плакал рыжий.
— И теперь ты будешь делать всё что я тебе прикажу. Ясно? — спросил строго Уильям.
— Хорошо… только пусти… — разревелся рыжий.
— Кричи, что католики самые лучшие! И что я над тобой главный! Давай! — улыбнулся Уильям.
Рыжий посмотрел на Уильяма, потом на друзей, которые осторожно следовали за ними и зажмурил глаза.
— Ай-ай-ай! Католики самые лучшие! Я буду делать всё что ты скажешь! Ты главный! Признаю! — закричал рыжий.
Уильям отпустил его, пнул под зад и рыжий упал распластавшись по полу. Затем он поднялся вытирая слёзы и посмотрел на стоявшего над ним Уильяма.
— Извини, пожалуйста, — проговорил рыжий.
— Иди к мамочке, — похлопал его по щеке Уильям, — и трижды подумай прежде чем лезть ко мне. И не таких видали.
Напоследок плюнув под ноги рыжему Уильям победоносно направился к выходу…
Лавка находилась за углом, на соседней улице. Походы туда стали ежедневной обязанностью Джесси и Гарольда. Как и в этот день.
Брат и сестра выходили всегда вместе и всегда старались быстрее пройти улочку. По крайней мере когда рядом с Джесси шёл Гарольд. Он старался вообще не выходить из дома, с тех пор как его побили в школе, чаще играя возле двери, сидя на лавочке и спешно заходил в дом едва замечал своих самых страшных врагов, братьев Сэмюэлсов: Оливера, Томаса и Томми. Мальчишки были старше его и постоянно старались надавать Гарольду тумаков и что— нибудь отобрать.
Вот и сейчас Джесси заметила эту троицу и дёрнула Гарри за рукав.
— Чего? — не понял Гарольд и остановился, посмотрев на сестру.
— Знаешь? Давай обойдём? Вернёмся и пройдём через парк? — указала Джесси на Сэмюэлсов.
Гарри тоже посмотрел на них и ступил шаг вперёд.
— Не успеем, — ответил он Джесси, — они нас уже увидели…
— Давай убежим, — сказала девочка, — пожалеем маму! Нам опять тебе примочки делать, чтобы синяков под глазами не было…
— Опять… — вздохнул Гарольд и пошёл вперёд, надеясь быстро добежать до лавки.
— Подожди меня! — побежала за ним Джессии и взяла брата под руку. Сэмюэлсы уже приближались, перейдя через дорогу.
— Ну и кто же у нас это такой? — толкнул Гарольда в плечо самый старший из них.
— Пропустите нас! — попросил Гарольд и попытался обойти.
— Ой, вы только посмотрите! — рассмеялись Сэмюэлсы, — он умеет разговаривать!
— Давай шиллинг! Тогда пройдёшь по нашей улице! Для католиков тут проход платный! — преградил Гарольду путь второй из братьев.
— Я… у нас нет шиллинга… — проговорил в ответ Гарольд но обидчик его толкнул к Джесси.
— Остановитесь! Возьмите ваш шиллинг! — заплакала Джесси и полезла в корзинку за деньгами. В этот момент Сэмюэлс замахнулся, чтобы ударить Гарольда в лицо.
— Ну? — произнёс старший Сэмюэлс глядя на Джесси, — или мне немного разукрасить твоего братца?
— Не надо! Прошу вас! Не бейте его! — заплакала девочка протягивая мальчишкам деньги.
— Так-то лучше! — ухмыльнулся тот, забрал монеты и положил их в карман, — а теперь пошли отсюда! — крикнул он брату и сестре и дети побежали обратно домой.
Позади раздался свист и смех. Гарольд и Джесси остановились только возле своего дома. Тут Джесси увидела, что Гарольд плачет.
Он отвернулся.
— Ну, чего ты? — подошла к нему ближе Джесси, пытаясь посмотреть брату в лицо.
— Прости… я никудышный… от меня никакого толка… — отворачивался мальчик.
— Не говори так! — чуть вскрикнула Джесси, — ты не виноват! Они старше, а значит сильнее тебя! — но Гарольд не унимался.
— Я сожалею, что я родился католиком и не имею права заступиться за тебя. Даже если бы я схватил палку и побил их, то был бы виноват…
— Мама говорит, что мы никогда не бываем правы, и католики никогда не бывают богатыми. Ты привыкнешь. Это наша судьба.
Тут Гарольд заныл и, присев на ступеньки, швырнул корзинку на тротуар.
— К дьяволу судьбу! Зачем мы вообще сюда приехали… я не хочу тут жить… я вообще не хочу жить… что мы им сделали? Что?
— Мы католики, — присела рядом Джесси, посмотрев на брата, — они считают, что мы в чём-то виноваты, наверное.
— Наверное мы перед ними настолько виноваты, что они нас никогда не простят? — посмотрел на сестру мальчик.
— Никогда… — вздохнула Джесси и показала ему несколько монеток, лежавших в её ладони.
— У нас больше денег нет… Пошли купим хоть что-нибудь…
Фредди Сейдж только что погасил печку на кухне, когда в дверь паба даже не застучали, а заколотили. Парень глянул на часы висящие на стене. Время было за полночь. Он прошёл в зал и подошёл к двери.
— Закрыто уже! Мы не обслуживаем по ночам! — громко прокричал он и отчётливо услышал, что за дверями не заблудившийся забулдыга, а несколько человек. И они были вовсе не запоздалыми посетителями.
— Что вам нужно? — растерялся Фредди.
— Открывай! — услышал он в ответ грубый голос и рука сама потянулась к засову.
В паб, отпихнув от входа Фредди, ввалились вооружённые люди. Следом за ними двое внесли раненого, а последний зашедший закрыл и запер двери.
— Чего встал? — глянул он на Фредди и парень понял, что это главный, — неси воду и дай мне выпить. И бегом! — прикрикнул он на Фредди.
Раненого взвалили на стол. Один из тех кто его нёс присел рядом. Остальные разбрелись по пабу бесцеремонно беря выпивку, а главный, откупорив самый большой бутыль с ромом, махом сделал несколько глотков и подозвал перепуганного Фредди.
— Кто тут хозяин? — спросил тихо главный.
— Мой отец, сэр, — ответил заикаясь Фредди, — Джон Джордж Сейдж.
— Зови его, — проворчал главный и снова сделал глоток рома.
— Да, сэр, — растерялся парень, поняв что неприятности только начинаются.
— Немедленно! — крикнул главный и Фредди сорвался с места и со всех ног кинулся к двери на лестницу. Их семья жила на втором этаже.
— Отец! Отец! — разбудил Фредди не только отца, но поднял с кроватей всех кто в их доме был, — там партизаны! Они с оружием! С ними раненый!
— Кто, Фред? — ворчал Джон вставая с кровати.
Фредди зажёг свет.
— Да просыпайтесь же! — закричал он от отчаяния.
— Что случилось? — поднялась следом мать.
— Спи, Анна, — раздражённо приказал ей Джон, глянув сердито на сына, — ты какого чёрта разбудил всех за полночь?
— Там партизаны, — тихо проговорил Фредди и мать подскочила с кровати.
— Да угомонись ты, дура старая! — крикнул ей, накидывая халат, Джон и вытолкав сына из спальни погасил свет.
— Все по комнатам! — закричал он, увидев разбуженных и напуганных детей, едва вышел в коридор.
Вместе с Фредди Джон спустился вниз, в паб, где остановился возле барной стойки.
Джон молча рассматривал ночных посетителей. Так же молча, заметно нервничая, рядом с ним стоял Фредди.
Наконец, главный посмотрел в их сторону.
— Я, так понимаю, Вы и есть мистер Джон Сейдж? — подошёл главный дыша Джону в лицо.
Джон попятился назад от перегара которым тот дыхнул на него.
— Знаешь кто я? — спросил главный.
— Не мудрено догадаться, — ответил Джон, — и не скажу, что рад вашему визиту, сэр Генри Кнак по прозвищу Стрелок.
— Ну вот и познакомились, — усмехнулся Кнак отойдя от Джона, — мы оставим тебе на попечение нашего солдата. Свободная Ирландия не забудет твоей услуги оказанной нашему общему делу борьбы за независимость, мистер Сейдж. А после победы мы возместим все убытки причинённые тебе сегодня ночью. Будь добр, присмотри за парнем, — указал он на истекавшего кровью раненого.
Джон подошёл к раненому солдату.
— Ему нужен врач, а не пивовар, — оценил Джон рану и глянул на Кнака.
— Мы знаем, — ответил Кнак, — и потому мы оставляем его тебе. Ты же знаешь, что врач будет первый к кому нагрянут англичане? Постарайся, чтобы врач появился, старина Сейдж, — усмехнулся Кнак.
Он подошёл к Джону и положил ему руку на плечо.
— Я знаю, ты постараешься, — глянул Кнак Джону в глаза и изменился в лице, — просто дочки у тебя красивые.
Кнак убрал руку, повернулся к солдатам и прошёл к выходу.
— Пошевеливайся! — прикрикнул он, — ночь не вечна, ребята!
Ночные гости ушли так же как и появились, внезапно. Джон остался стоять посреди паба, где уже валялись окурки и пустые бутылки. На столе, прямо перед ним, лежал раненый солдат. Джон снова посмотрел на него.
В паб вбежала Анна.
— Кто это был? — тревожно, едва сдерживая крик, схватила она за руку Джона.
— Ты слышала кто это был, — тихо ответил Джон.
— Республиканцы? — охнула Анна.
— Да, республиканцы, — сказал Джон, — Кнак Стрелок, собственной персоной. Оставил нам подарок. Добрались таки они и до нашей семьи.
— Я сколько раз тебе говорила, что надо уезжать к моему брату в Лондон! — вскрикнула Анна, но муж одёрнул её строго посмотрев.
— Что мы теперь будем делать? — не успокаивалась Анна.
— Для начала позови мальчиков, — ответил Джон, — пусть перенесут его в подвал и перевяжут рану. А девочки пусть уберут тут всё. Я останусь здесь и посчитаю убытки. Утром пошлём за доктором, а там будет видно. Хотя… — он помолчал, — хотя что там считать? И так всё ясно, что будет теперь.
— Может вызвать полицию? — предложила Анна.
— Что ты говоришь, дорогая? — посмотрел спокойно на неё Джон, — один факт того, что этот парень здесь, уже повод нас выбросить на улицу, позови ты хоть самого короля! Какая разница кто нас сожжёт? Полиция, республиканцы, военные? Давай не будем раньше времени звать их с факелами к себе в дом?
…Солдаты ворвались утром и сволокли в семью в этот же самый паб. Стояла такая тишина, что было слышно даже мух бьющихся об стекло в окне.
Офицер прохаживался по залу, время от времени поглядывая на Сейджей выстроенных в ряд лицом к стене.
Солдаты выволокли из подвала раненого и швырнули на пол, на середину зала.
— Итак, — начал офицер, — значит вы все как один утверждаете, что этот раненый бандит, всего лишь неизвестный вам человек, которого вы нашли на пороге своего дома, ночью?
Он встал над раненым и посмотрел на него. Смотрел долго, несколько минут показавшихся вечностью.
— И кто же это, всё-таки? — повторил свой вопрос офицер.
— Мы не знаем его имени, — выдавила из себя Анна, — мы не можем Вам его назвать, сэр.
— Не знаете имени, не знаете кто это, и тем не менее он оказался в вашем доме? — усмехнулся офицер и пнул раненого.
Раненый застонал.
— Мы всего лишь проявили христианское милосердие, — ответила старшая дочь Джона и Анны, Стелла.
— Христианское милосердие? — словно удивился и поверил офицер, подошёл к дрожавшей Стелле и заглянул ей в лицо, — хорошо, — кивнул он, — умница, мисс.
Он схватил её за волосы и потащил на середину зала. Стелла упала и закричала от боли, а следом за ней закричали и заплакали от ужаса дети, младшие сёстры, Дороти и Констанца, и младший брат Энтони.
— Я ещё раз повторяю свой вопрос! — закричал на Стеллу офицер, — кто его приволок сюда и почему он в вашем доме!?
Стелла молчала закрыв глаза, стараясь сдержать крик и страх, и не смотреть на своего мучителя. Офицер наотмашь дал ей пощёчину и поставил на колени.
— Значит будем продолжать молчать? — спокойно сказал он.
— Я не… я не знаю кто это… — простонала девушка.
Плач детей не прекращался.
— Заткнули свои хлебоприёмники, щенята! — заорал он.
Дети испуганно затихли, а Дороти даже зажала себе рот ладонью.
Офицер снова посмотрел на Стеллу.
— Хочешь, я отдам тебя солдатам на часок? — усмехнулся он, отпустил волосы девушки и вытащил к ней за косы Дороти, которая тут же снова начала кричать и плакать.
— Могу на пару с сестрёнкой, чтобы вам не было скучно, мисс, — усмехнулся офицер, — ну как? Память освежилась?
— Пожалейте её, — выдохнула сквозь слёзы Стелла, — ей всего четырнадцать… Она ещё ребёнок…
— Негры долго не живут, — усмехнулся офицер, — а вы хуже негров. Вы ирландские шлюхи. Такие же как и на Гаити. Хочешь, я вас обоих отправлю туда, улучшать породу черномазых обезьян? А твоему братику выпишу направление на рудники в Канаду, где его запрягут в коляску, вместо ослика. И будет он таскать уголь из шахты, пока сам не забудет как его зовут! Выбирай, детка.
— Нет… — прошептала сквозь слёзы Стелла.
Раненый зашевелился и простонал.
— Он приходит в себя, сэр, — указал на него один из солдат.
— Вижу, не слепой, — отшвырнул Дороти офицер и пнул её сапогом, — пошла проч, ирландская мартышка!
Дороти упала, привстала и плача отползла обратно к стенке, прижавшись к ногам матери.
Раненый открыл глаза, осмотрелся, полез за пазуху и молча вытащив оттуда револьвер выстрелил себе в горло.
Он тут же замер там где и лежал.
— Вашу мать! — закричал офицер на солдат, — вы что, не могли его обыскать?
— Да кто же знал, сэр, — начали оправдываться солдаты.
— Одни предатели вокруг! Тотальное предательство! Сплошное предательство! — заорал офицер глянув на солдат и на Сейджей.
— Вы тоже не знали про револьвер!? — ударил он наотмашь Джона.
Джон упал на пол.
— Я не имел права его обыскивать… Вы же знаете, сэр, — поднялся Джон, стараясь не смотреть на офицера.
— Вас всех следует расстрелять, по законам военного времени, — вытянул наган из кобуры офицер.
— Прошу Вас, сэр… — упал на колени Джон, повернувшись к нему, — убейте меня, но пожалейте мою жену и детей. Они ни в чём не виноваты. Это я позволил себе проявить милосердие к этому заблудшему человеку. Прошу Вас о милости…
— Пшол вон! — снова ударил его офицер. Джон упал. Офицер обернулся к солдатам.
— Дом сжечь, — приказал он, — а этих вышвырните куда нибудь с моих глаз. И позаботьтесь, чтобы свидетелей не было.
— Помилуйте, сэр, — простонал, поднимаясь, Джон, — я всего лишь торговец. Мы не партизаны и никогда не сочувствовали Шинн Фейн, мы не бунтовщики…
— Дом сжечь, — повторил офицер, и посмотрев на Джона тихо проговорил, — и если уважаемый мистер Сейдж не хочет, чтобы его семья стала жертвой этого… случайного пожара, он заткнёт свой рот. Так и сообщим журналистам: случайно проезжали мимо, но ни кого не успели спасти из огня.
Солдаты подхватили Джона под руки и вышвырнули во двор. Следом вытащили Стеллу, а Анну, прижимавшую к себе плачущих детей, Фредди и Джорджа, вытолкали прикладами.
Офицер вышел, пнул лежавшего у порога Джона и молча направился к стоявшему неподалёку бронеавтомобилю.
Дом занялся огнём быстро. И так же быстро от него осталось тлеющее пепелище.
Никто ничего не говорил. Все молчали глядя на пожар, а после, на то что осталось от дома. Джон сидел на старой коряге. Рядом, опустив голову, плакал Фредди, а старший сын, Джордж, нервно курил папиросу за папиросой. Стелла сидела на коленях, прямо на дороге, её успокаивала Анна. До сих пор перепуганная Дороти забилась под телегу, где прижимала к себе чудом уцелевшего в пожаре щенка. Двенадцатилетний Энтони и восьмилетняя Констанца, просто стояли взявшись за руки, стараясь ничего не говорить и ничего не спрашивать у старших.
Сгорело всё нажитое за долгие годы…
Энтони посмотрел на тлеющие угли и тихонько запел…
— Глупый мечтатель, — прошептал Джон посмотрев на младшего сына, — он представляет себя пиратом. И как назло любит петь.
— Это лучшее что ему остаётся, — ответил отцу Джордж, закуривая очередную папиросу, — делает что умеет лучше всего.
— Ты нервничаешь, сын, — посмотрел на него Джон, — дай-ка и мне одну.
— Я не помню, чтобы ты курил, отец, — протянул Джону папиросу Джордж.
— Тут не вспомнишь дурные привычки молодости, — ответил Джон.
— Это я виноват, — заговорил, до того тихо плакавший Фредди, — простите меня, если можете, — это я их впустил. Я трус. И это всё из-за моей трусости!
— Да полно тебе, сынок, — обнял его Джон, — все живы, все целы, не так как тогда, когда шла война.
— А что это, если это не война, отец? — посмотрел Фредди на Джона, — это ты называешь миром? К нам врываются партизаны, следом англичане. Шинн Фейн убивают нас за то, что мы не убиваем англичан! Англичане, потому что у нас не хватает смелости в них стрелять! Я уйду в партизаны. Сегодня же, папа!
— Тихо, тихо, не горячись, — прижал к себе сына Джон, — если бы хотел, то давно бы ушёл, молча, без истерики.
— А? — глянул на отца Фредди и кивнул на Энтони, — вон, поет. Он умом не двинулся?
Фредди глянул на на Энтони.
— Эй, певец! Замолчи, и без тебя тошно!
Энтони замолчал, переглянулся с Констанцей и так же, держа сестру за руку, подошёл к отцу и братьям.
— Вот, — достал он из-за пояса небольшой свёрток и протянул его отцу.
— Что это? — взял свёрток Джон.
— Мамины и бабушкины украшения, — вытерев слёзы с лица, проговорил виновато мальчик отворачивая глаза.
— Да что ты говоришь, сын! — воскликнул Джон, — какой ты у меня умница! Откуда они у тебя?
— Анна! — позвал он жену, — идите все сюда, скорее! Энтони нас всех спас!
— Что? — подошла Анна и присела рядом с мужем, — мои украшения? Сынок, ты успел забрать мои украшения?
Она крепко обняла сына и поцеловала сына.
— Умница, расскажи, где ты их взял? Откуда они у тебя взялись?
— Простите нас, мамочка, папочка, — виновато опустил голову Энтони, — мы с Констанцей вчера играли в пиратов и это были наши сокровища. Я положил их себе в куртку и думал незаметно подложить обратно к тебе в шкатулку, мама. Но забыл. А утром пришли солдаты…
— Стоп! — остановил его рассказ Джон и посмотрел на жену, — думаю, что мы прощаем им все шалости на год вперёд! Правда, Анна?
— Правда, — кивнула в ответ Анна и снова обняла Энтони, а другой рукой прижала к себе Констанцу.
— Это настоящие пиратские сокровища, сынок, — улыбнулся Джон глядя на украшения, — вы спасли нас от разорения, дети.
Джон обратно завернул их в свёрток и посмотрел на жену.
— Что думаешь, Анна?
— Я их всё равно никогда не одевала, — ответила Анна, — наших детей надо похвалить. Через них нам помог Бог. И первое, что мы сделаем, пошлём старших мальчиков к ростовщику. Пусть он всё это купит по той цене, по которой захочет. И сегодня же уедем отсюда. Я не хочу тут оставаться ни дня. И девочки со мной согласны.
— И куда же мы? — вздохнул Джон.
— В Лондон, — решительно ответила Анна, — туда куда ты не хотел ехать, потому что не слушал меня! Видишь, что получилось из-за твоего упрямства, Джон? Думаю, что мой брат ещё не продал домик тётушки Розалии? И англичане пусть они понимают, что мы им не враги. А в Лондоне всегда можно найти работу, хотя бы временную. А потом уберёмся подальше из этой проклятой страны. Твои племянники уже давно в Нью-Йорке! И нас звали, а ты упёрся и не поехал! Неужели непонятно, что тут ничего хорошего не будет?
— Не слышал, чтобы Лондон нуждался в пивоварах и пекарях, — усмехнулся Джон в ответ жене, — а тем более Нью-Йорк!
— Зато там всегда нужны швеи, — улыбнулась Анна, — а тебе, мой супруг, пора бы привыкать сидеть дома, чтобы потом нянчить внуков и не думать о работе. Хватит, наработались уже с тобой.
— Внуков? — удивился Джон.
— Наши дети выросли, Джон, если ты не заметил, — ответила Анна…
— И что ты умеешь делать, молодой человек? — смотрел на Чарли старый мастер сверху вниз.
Чарли смутился и опустил глаза. Это был его первый рабочий день не только на этом заводе, но и вообще в жизни. Раньше он никогда не нанимался на работу и не нанялся бы и сейчас, если бы семье не нужны были деньги. Вся жизнь Чарли до отъезда из Мелкшама составляла — дом, школа, опять дом, уроки и маленькая компания лучших друзей. Но друзья остались позади, о школе пришлось забыть и после недолгих поисков мальчика пропустили через проходную этого шумного и пыльного завода на окраине городка.
— Понятно, — вздохнул мастер, — не красней, юноша! Все мы приходим сюда от мамкиной юбки ради куска хлеба и кое-кто даже выбивается тут в люди, а кое-кто остаётся тут навсегда, чтобы учить других таких искателей заработка!
Мастер перекрикивал шум станков и перебивающийся ударами сотен молотков. В цеху стояли невыносимый гул и раздражающий слух гам.
— Ты работал раньше хоть где-то? — спросил мастер.
— Нет, сэр, — ответил Чарли, — я учился в школе, окончил шесть классов…
— Окончил? — переспросил мастер.
— Не совсем, — смутился Чарли и снова опустил глаза.
— Ладно, ладно, — успокоил его мастер, — читать и писать умеешь?
— Умею, сэр, — обрадовался Чарли.
— Хорошо, — позвал его за собой мастер, — иди за мной и постарайся не потеряться тут.
Он провёл его через весь цех и завёл в дальнюю коптёрку, в углу которой стоял огромный дубовый стол, за которым виднелся серый, узкий сейф и пахло бумагой и мазутом.
Когда мастер закрыл за собой дверь, тишина как будто ударила по голове.
Усатый рабочий, сидевший на скамейке перед большим раскрытым ящиком в котором лежали готовые блестящие болты, глянул на Чарли и мастера сквозь очки и кивком головы поздоровался.
— Джек, — окликнул мастер рабочего, — парнишка грамотный и совершенно не подходит для цеха. Думаю, тебе он будет сподручнее чем токарям?
— А что я могу ему предложить? — указал Джек на Чарли.
Он окинул Чарли оценивающим взглядом с ног до головы так, что Чарли даже покраснел.
— Не знаю, — ответил мастер, — но мне он нравится. От него не будет проблем, как я думаю. Поручи ему подписывать бирки и выписывать накладные, под твою диктовку. И ещё пусть займётся маркировкой ящиков.
Мастер глянул на Чарли и похлопал его по плечу.
— Добро пожаловать на завод, мистер учётчик. И в конце рабочего дня не забудь зайти ко мне за оплатой. Иначе может получиться, что день потратишь в пустую.
— Понял, сэр, — кивнул Чарли.
Мастер оставил их вдвоём и хлопнув дверью вышел.
Джек вздохнул, молча указал на табурет возле стола и положив перед Чарли пачку бланков и перо постучал пальцем возле чернильницы.
— Мне не интересно кто ты и что ты, и что ты ел сегодня на завтрак, — произнёс равнодушно Джек, — тем более мне это не интересно в рабочее время. После работы можем поговорить о чём угодно. А сейчас — меньше болтай и больше пиши что тебе я скажу. И пиши без ошибок и разборчиво. Каждая ошибка стоит одну маленькую монетку, которая могла бы оказаться у тебя в кармане, а окажется у кого-нибудь другого.
— Я понимаю, сэр, — ответил Чарли глядя на Джека.
— Меня зовут Джек Томпсон, — усмехнулся Джек, — кто такой мистер «сэр» я не знаю. Тут тебе не школа, мальчик. Привыкай к тому что с тобой будут разговаривать хамски и на «ты». Поэтому имей чувство юмора и острый язык. И сам говори на «ты». Но никогда не хами. Иначе ты никогда тут не станешь своим.
Чарли молча кивнул, продолжая глядеть на Джека.
— Вот и хорошо, — ответил Джек, — теперь, порядок такой: я говорю, а ты записываешь, всё что я тебе говорю, вот в эти бланки. Они называются у нас бирками, а правильно — техническими паспортами изделия. В них нельзя делать помарок, ошибок и исправлений. Одна такая, никому не нужная, бумажка стоит один пенни! Понял, сынок?
— Да, с… Джек, — приготовился писать Чарли и окунул перо в чернильницу.
…Пролетела осень. Как-то незаметно и быстро. Следом, так же незаметно и быстро наступила зима и приближалось Рождество. И маленький дом на улице Вернон преобразился, украсился гирляндами и свечами на камине, на подоконниках, на столиках, у зеркал, ангелочками и звёздочками то тут то там. Но свечи ещё нельзя было зажигать и Гарольд поэтому только поглядывал на них, мечтая о том, что завтра именно ему разрешат зажечь эти маленькие огоньки в прозрачных красных, синих, жёлтых, зелёных скляночках и окунуть дом и всю его большую семью в праздничное, волнующее чудо Рождества.
Джесси вполне разделяла мечты младшего брата и тихонько шушукалась с ним про то кто начнёт первым, и какие свечи будут чьими. Дети пытались угадать что мама завтра поставит на стол и будет ли их любимый яблочный пирог, и вообще как начнётся праздник. Тогда можно будет долго не спать, загадывать желания и прислушиваться к каждому шороху на крыше, и даже ни чуть не бояться этих шорохов, ожидая Святого Николая.
А вот Уильям был равнодушен. По крайней мере он казался таким. Не потому, что не верил в Рождество, а потому что знал, что подарки тайком положит папа, а мама будет отвлекать всех их, троих, уведёт под любым предлогом подальше от камина. И Уильям даже знал кому что подарят в этом году на Рождество, потому что подарки уже были спрятаны в шкафу у мамы, куда никто не лазил.
Он делал вид, что ему совершенно всё равно о чём там шепчутся Гарольд и Джесси между собой и Уильям незаметно подглядывал за ними, делая вид что усердно пишет письмо Святому Николаю.
Гарольд верил, что это письмо непременно доставят куда-то далеко-далеко и его прочитает сам Святой Николай. Поэтому он старался не мешать брату. Джесси тоже старалась не мешать. И даже Лилли, проходя мимо детской остановилась и тихонечко прошла мимо, не поздоровавшись громко, как это делала всегда, а махнув брату и сестре рукой, просто приветливо улыбнулась.
Уильям пыхтел, краснел, чесал то затылок, то лоб, но письмо всё-таки дописал. Он аккуратно сложил его вдвое и запечатал в огромный самодельный конверт. А там где обычно писали адрес аккуратно вывел: «Святому Никалаю!!!».
— Всё! — торжественно объявил Уильям.
— Почему так долго? — искренне возмутилась Джесси.
— Ну я же не виноват, что писать надо «Манчестер», а читать «Ливерпуль»? — ответил, даже возмущённо, Уильям.
— А что ты там написал? — воскликнул Гарольд обидевшись, что брат не прочитал им с Джесси письмо и рассказывает про какие-то Манчестер с Ливерпулем…
— Ну ты же знаешь, что это секрет! — округлились глаза у Уильяма, когда он удивлённо глянул на Гарольда, не поняв почему это Гарри вдруг обижается.
Гарольд обиженно отвернулся.
— Вдруг ты забыл, что…
— Тихо! — прервал его Уильям, — нельзя желания произносить вслух до наступления Рождества!
Гарольд вздохнул, сложил руки на груди и насупившись посмотрел на брата.
— И не буду! Но ты не забыл, то о чём я тебя просил?
— Не забыл, — серьёзно ответил Уильям.
— Уилл, а про то что я просила? — проговорила тихонько Джесси.
— Да как тут забудешь! — усмехнулся Уильям, — ты наговорила в сто раз больше чем Гарри и всё об одном и том же!
— А про Сида? — словно испугалась Джесси, — вдруг он забудет про Сида?
Уильям выдохнул глядя в потолок и отложил перо.
— Джесси! — чуть не закричал он, — ну почему бы я вдруг забыл попросить Святого Николая про нашего, самого любимого, младшего братика? Ну? — посмотрел он на сестру.
— Прости, Уилл, — опустила глаза девочка, — мне показалось, что мы постоянно забываем о нём, прости.
— Ладно тебе, — поднялся Уильям разгладив ладонями колени брюк, — я понёс письмо папе, а он отправит его Святому Николаю.
— А где живёт Святой Николай? — вскочил вдруг Гарольд.
— Вспомнил! — остановился усмехнувшись и обернулся к брату Уильям.
— А можно я отнесу? — подскочил к нему Гарольд и попытался отобрать конверт.
Уильям поднял конверт над головой как можно выше и улыбаясь наблюдал, как Гарольд тянется на цыпочках за конвертом вверх, подпрыгивает и кряхтит изо всех сил, стараясь достать его.
— Ладно уж, на, — опустил конверт Уильям и Гарольд схватил его.
— Спасибо, Уилл! — крикнул мальчик с коридора и со всех ног помчался к папе и маме на кухню.
— Папа! Папа! — подлетел Гарольд к Фредерику, — мы написали! Уилл тут все наши желания написал! Ты отправишь это письмо Святому Николаю?
Гарольд отдал Фредерику письмо и встал глядя на отца.
— Конечно, сын, — улыбнулся Фредерик, — и? Чего мы хотим?
— А ты честно отправишь? — прошептал Гарольд воодушевлённо как никогда, — ведь мы не написали адрес? А Уилл не знает где он живёт, я спрашивал!
— Почему ты так думаешь? — улыбнулся Фредерик.
— А я у него спросил, а он не знает, — ответил Гарольд.
— В мире только один Святой Николай, — успокоил Гарольда Фредерик, — только один, которому пишут письма дети.
— И ты писал? — спросил серьёзно Гарольд.
— И я писал, — кивнул в ответ Фредерик.
— И он их исполнил?
— Исполнил.
— Все?
— Все!
— Ура! — вскрикнул Гарольд и пулей побежал в детскую, чтобы сообщить Джесси и Уильяму эту чудесную новость услышанную от папы…
…В цеху уже не было никого. Джек продиктовал Чарли последние данные для бирки и мальчик устало отложил перо.
— Ты тоже выдохся, Чарли? — спросил Джек.
— Есть немного, — кивнул Чарли, глянув на него.
— А ещё говорят, что мы меньше всех работаем, потому что, мол, мешки не ворочаем, — усмехнулся Джек.
— Иди домой, — сказал он Чарли, — уже девятый час. Завтра Рождественский Сочельник и тебя наверное заждались?
— Нет, — покружил головой Чарли, — я там буду только мешать. Какой от меня толк сейчас? Дома уборка, а я буду телом спящим на койке.
— Что верно — то верно, — покачал головой Джек и посмотрел на Чарли, — и куда же ты сейчас?
— Ну, немного пройдусь, — пожал Чарли плечами, — зайду в трактир, куплю гостинцев братьям и сестре и потом немного передохну в парке. А домой пойду когда все лягут спать.
Джек вздохнул посмотрев на мальчика.
— Не трать ты деньги на трактиры, сынок. Придёшь за леденцами детворе, а какой-нибудь умник с нашего цеха обязательно тебе пинту пива сунет. Первой угостит, а вторую и третью за твой счёт выпьет, вот увидишь. Нехорошо это, — он подумал, — если есть пара свободных часов, то лучше пошли в наш клуб. Познакомишься с людьми, угостим чаем и потом проводим тебя домой.
— Я слышал, что в клуб не всех пускают, — немного удивился Чарли.
— Ну ты же со мной придёшь? — улыбнулся Джек, — только не забудь забрать свои гроши у нашего скряги-мастера…
…Клуб находился недалеко от завода. Это был огромный зал уставленный лавками и стульями. А у стены напротив входа была трибуна, над которой Чарли увидел огромный красный транспарант с белой надписью «ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!».
Прямо за трибуной стоял флаг. Тоже красный. И так же как и на транспаранте на нём красовалась белая надпись: «Британская Социалистическая Партия»…
Когда Чарли и Джек зашли в зал и заняли места, там было немного людей. И люди были разные. Не только рабочие. Кое кого из них Чарли знал. А некоторых увидел в первый раз.
Где-то через четверть часа людей стало больше. Они продолжали приходить и очень скоро здесь не осталось свободных мест. Люди стояли вдоль стен и даже в проходе. Но шума не было. Никто не разговаривал громко. Все только перешёптывались и Чарли понял, что ждут кого-то очень и очень важного.
Чарли почувствовал себя неуверенно и смутился. Но его смущение вмиг развеялось, когда в зал вошёл человек и с порога поздоровался со всеми. Зал разразился аплодисментами, люди встали с мест, а те что были в проходе расступились пропуская вошедшего.
Человек, здороваясь со всеми, прошёл к трибуне и повернувшись в зал поднял руку прося тишины.
Зал затих.
— Прошу, товарищи, присаживайтесь, — негромко начал человек, — я очень рад вас всех видеть и ещё больше рад тому, что могу передать вам всем привет от наших русских товарищей. Я только что прибыл из Праги с партийной конференции, и спешу всем сообщить, что русские рабочие объединились в единую партию — Российскую Социал-Демократическую Рабочую Партию (большевиков)! Пора и нам, товарищи, объединяться, чтобы мы, как и наши русские братья, наконец стали единой силой! Нам необходима наша, единая коммунистическая партия — Коммунистическая Партия Великобритании!
Зал снова разразился аплодисментами и криками «Правильно!»
— Кто это? — шепнул на ухо, сидевшему рядом Джеку, Чарли.
— Это руководитель местного комитета социалистической партии, — ответил Джек, — потом я тебя с ним познакомлю.
— Завтра первый день Рождества, товарищи, — продолжал человек, — завтра, вероятно единственный праздник, когда все наши семьи просто обязаны собраться вместе. Так того требует традиция. Мы просто обязаны дарить подарки своим самым дорогим людям. Завтра день, праздник, сам смысл которого — подарить близким счастье! Не правда ли, товарищи? И хотя мы, коммунисты, всегда говорили и будем говорить, что богов и религии мы выдумали сами, но разве мы имеем право отобрать единственный в году светлый день и веру в счастье у наших детей? Я хочу спросить у вас, товарищи! Чьи дети завтра будут беззаботны и счастливы? Чьи жёны завтра не будут плакать от того, что не смогут накрыть праздничный стол и повести вечером детей на народные гулянья? Чьи матери завтра не будут до глубокой ночи ждать своих сыновей из стен этого завода, чтобы разделить всей семьёй рождественский ужин? И я отвечу! Тут таких нет!
— Правильно! Верно! — выкрикнул кто-то из зала и зал взорвался одобряющими оратора криками людей.
Человек поднял руку вверх и снова наступила тишина.
— И даже больше! — продолжал он, — лишив вас законного выходного дня в Рождественский Сочельник, владельцы завода намерены вызвать ваши стихийные волнения, чтобы обвинить католиков в беспорядках на Рождество! Они намерены стравить между собой простых людей. И малограмотные церковные кликуши завтра, в угоду владельцам завода, опять начнут подстрекать одних людей против других людей! Здесь, в Фулеме, нам нужна кровь? Нет! Нам нужна кровь в Англии? Нет! Нам нужна кровь на наших улицах и площадях? Нет! Правительство и сам король активно используют ваши религиозные убеждения, религиозные убеждения ваших соседей и друзей, ваших врагов и неприятелей, лишь ради того чтобы как можно сильнее держать вас всех в страхе и зависимости от себя, в узде! Когда нет единства среди трудового народа — никогда трудовой народ не добьется ни справедливости, ни достойной жизни, и с ним никогда не будут считаться! Что может быть страшнее религиозного фанатизма в этом случае? Национализм! Дикий, людоедский, средневековый национализм! Плюс к религиозному противостоянию они пытаются подбросить в умы рабочих мысли о том, что чья-то культура выше, чей-то народ лучше, а чей-то хуже! Это неправда, товарищи! Мы все одинаковы! Мы одинаковы в своих кандалах и в своей заработной плате! Мы одинаковы перед своими матерями, жёнами и детьми, когда приносим домой жалкие гроши и когда нам стыдно смотреть им в глаза за то, что мы, кормильцы, не можем прокормить свои семьи! Кто может гордиться своим происхождением, своей кровью, в такие минуты? Только человек без чести и без совести! Рассказывающим о национальном и религиозном превосходстве одной части народа перед другой, лицемерным толстосумам с гладкой кожей, чьи руки никогда не держали молота, на самом деле наплевать на любую религию, любой народ, любого человека! Им не место в нашем обществе! Мы должны понимать, что любой шовинизм — позор для любой нации! Я знаю, что многие из вас искренние прихожане своих церквей и готовы возмутиться и швырять камни в окна заводоуправления. Но, я призываю вас, товарищи рабочие! Завтра, в положенное время явиться на рабочие места, но явиться лишь для того, чтобы принять участие во всеобщей стачке рабочих Британии! Не дадим им дневной прибыли! Мы потеряем по одному шиллингу. Но они потеряют — миллионы из своих кошельков! Это будет наш ответ, наш подарок им на Рождество! Они лишили наши семьи праздника в наших домах — мы лишим их миллионов фунтов в их сейфах! Пусть знают, благодаря кому они купаются в роскоши!
— Да здравствует стачка! — снова взорвался зал, но человек опять попросил тишины.
— Завтра с утра, наши агитаторы, в сопровождении рабочих дружин должны выйти в город и пресекать любые попытки религиозного насилия, — произнёс он, — владельцы заводов активно использовали против нас религиозных фанатиков! Завтра мы должны выступить перед прихожанами обоих церквей и разъяснить народу смысл нашей борьбы! Дать понять, что среди нас есть и католики, и протестанты, и евреи, и даже те кто не ходит ни в одну из церквей! Эта всеобщая стачка должна объединить всех простых британцев в борьбе за свои права, и стать началом массового рабочего движения, началом нашего единства и первым шагом в борьбе за светлое будущее грядущих поколений, товарищи! И мы не позволим завтра, обнаглевшим барыгам, гордо именующих себя бизнесменами, просто так взять и лишить наши семьи праздника, и вынудим их понести убытки…
Человек выступал, люди, время от времени одобряли его криками и возгласами, а когда он закончил и сошёл с трибуны его моментально обступили рабочие задавая вопросы на которые он тихо и размеренно отвечал.
— Идём, идём, — потянул за собой Чарли Джек.
Они протиснулись сквозь плотно обступивших оратора людей. Джек вытолкал Чарли вперёд.
— Товарищ Томпсон! — увидел Джека оратор и попросил, чтобы его пропустили.
— Здравствуйте, товарищ Галлахер, — пожал Джек руку оратору.
— Очень рад, Томпсон, увидеть тебя, — обнял Галлахер Джека и посмотрел на Чарли.
— Ну, а с Вами, молодой человек, как я понимаю, я просто обязан познакомиться? — Галлахер протянул Чарли руку, — Уильям Галлахер.
— Очень рад, мистер Галлахер, — растерявшись, пожал руку Чарли, — меня зовут Чарльз Гудвин… Вы говорили… вы говорили прям как я думаю!
— Мы все тут так думаем, — рассмеялся Галлахер, — и сколько же тебе лет, парень?
— Уже четырнадцать, мистер Галлахер, — неуверенно произнёс Чарли.
— Четырнадцать, — покачал головой Галлахер, — а почему ты не в школе, а тут, на заводе? Почему ты пошёл работать, а не учиться?
— Я учился, — опустил голову Чарли, — я очень хочу учиться. Но мы не можем ходить в школу, потому что нам не дают этого делать. В школу ходит только один из моих братьев. Он может за себя постоять, а вот младший нет.
— Прискорбно, — ответил Галлахер, — ну а сам? Хочешь угадаю?
Чарли посмотрел на него.
— У вас большая семья, — сказал Галлахер, — мама не может найти работу, потому что ходит не в ту церковь, отец еле справляется, а ты решил помочь им и пошёл на завод? Верно?
— Верно, — кивнул Чарли, — откуда вы знаете про церковь?
— Ты правильно сделал, хотя дети на заводах и в шахтах это чудовищно. У всех детей на фабриках и заводах одинаковая судьба, — ответил Галлахер, — я пришёл на завод когда мне было десять. Чего тут угадывать, если все мы повторяем путь друг друга?
— А я могу вступить к вам в партию? — спросил Чарли, — я услышал то, что сам давно говорю отцу и матери. Отец согласен со мной, но мне кажется, что он боится.
— Он осторожный и боится за тебя и твоих братьев и сестёр, — ответил Галлахер, — а коммунистом ты стал давно, едва только начал думать и действовать как твои товарищи по заводу.
— Разве? — удивился Чарли.
— Не думаю, что тебе прям сразу нужен партийный билет, — усмехнулся Галлахер, — их нет и у половины членов нашей партии. А если тебя сюда пригласили, то можешь считать, что тебя приняли в местную организацию. А значит сочли достойным. И это значит, что ты уже коммунист.
Чарли улыбнулся.
Галлахер достал из внутреннего кармана куртки книжку и протянул её Чарли.
— Эта книга называется «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения». Её написал наш товарищ из России, с которым я очень дружен уже несколько лет. Его зовут Владимир Ульянов. Но он известен под другой фамилией, Ленин. Прочти её, а потом с тобой обсудим его мысли.
— Спасибо, сэр, я буду осторожен с ней, — ответил Чарли аккуратно взяв книжку…
Фредерик молча сидел в спальне закрыв двери, низко опустив голову и подперев её руками. Возле него лежал раскрытый конверт и письмо Святому Николаю от детей…
Вошла Августа и присела рядом.
— Фрэд? — спросила Августа, потормошив муже и перевела взгляд на письмо.
— Да? — посмотрел Фредерик на жену.
— Что случилось? — спросила Августа.
Фредерик молча подал ей лист исписанный каракулями Уильяма.
— Ну что сказать? — вздохнула Августа отложив письмо детей, — можно было бы улыбнуться, чтобы не заплакать…
…Тед Холли был огромным и толстым, и сказать что он был просто здоровый телом во всех отношениях, это не сказать ничего. Постоянно бривший голову, Тед казался всем страшным. Здоровенное тело казалось каменной глыбой, движущейся медленно но уверенно, не замечающей ничего и никого на пути. Но на самом деле это было не так. В этом огромном теле билось доброе и чуткое сердце, отзывчивое и даже нежное. Стоило только заговорить с этим человеком, как можно было понять насколько обманчива бывает внешность.
Когда-то он служил в полиции, был детективом, а лет десять назад, может больше, Тед Джон Холли вдруг для себя понял, что служить больше не может. Тогда он попытался перевестись на службу более мирную и спокойную, но спокойствия не было в его душе. И сейчас нашёл себя в роли адвоката. Надо сказать, что это был единственный адвокат защищавший рабочих практически безвозмездно, то есть даром. Он был единственным на весь Фулем кто осмеливался защищать и католиков, и бедноту, и не боялся говорить то о чём другие предпочитали молчать.
Все знали и обратную сторону его жизни. И полиция, бывшие коллеги Теда Холли, и протестанты, и казалось сам король. Он, Тед Холли, командовал рабочими дружинами. В манифестациях он участвовал, но бывший детектив Тед Холли был вторым после Галлахера человеком в партии.
— Да, молодой человек? — посмотрел он Чарли едва мальчик открыл двери кабинета.
Холли сидел за длинным столом обложенный папками и бумагами.
— Здравствуйте, сэр, — поздоровался Чарли остановившись на пороге.
— Заходи, заходи, — с каким-то странным акцентом позвал его Холли, — чего тебе, дорогой?
Чарли прошёл и присел на стул возле стенки.
— Мне сказали, что Вы тут главный и я могу стать членом профсоюза, — проговорил Чарли глядя на Холли как на знаменитость.
— Профсоюза? — рассмеялся Холли, — ну конечно! Позволь угадать, что тебя привело, малец?
Чарли смутился. Его ещё никто не называл мальцом.
— Да, — кивнул он опустив глаза.
— Ой, только не надо плакать, юноша! — так же весело сказал ему Холли и Чарли вновь воспрянул духом.
— Давай так, дорогой, — положил на стол Холли бланк, — я знаю, что у вас очень большая семья и у тебя куча младших братьев и младшая сестра и ты не будешь чувствовать себя человеком, если они не получат подарки на Рождество! И тебе подсказал Томпсон, что подарки организует только профсоюз, но в него надо вступить! Верно?
— А как Вы угадали? — снова покраснел от стыда Чарли.
— Сейчас все с этим ко мне приходят, братишка, — ответил, успокаивая Чарли Холли, — ты мне напишешь сейчас вот эту бумагу, и поговорим, идёт?
— Идёт, — кивнул Чарли и подвинув стул к столу, взял бланк. Это была анкета.
В дверь постучали и в кабинет, в начале сунув голову и рассмотрев что тут происходит, вошёл аккуратный молодой человек в светлом пиджаке.
— Ну чего ещё!? — чуть вскрикнул Холли, — неужели непонятно, что я ответил уже этому негодяю Минду, что ноги его тут не будет и его сына тоже!
— Мистер Холли, здравствуйте, — прошёл молодой человек и присел за стол напротив Чарли, — Минд подал на нас в суд.
— Вот дурак! — рассмеялся Холли и посмотрел на Чарли, — представляешь, мы забрали у него этот дом за долги, а он ещё и в суд на нас подаёт? Будто это был его дом! Это помещение принадлежит профсоюзу рабочих нашего завода! А он тут частную лавочку развёл!
— Понимаю, сэр, — прервавшись кивнул Чарли, слегка улыбнувшись.
— Вот, — показал Холли бумагу, — дом был куплен у заводоуправления для нужд профсоюза! А Минд тут что делал? Собирал вечеринки и пропивал со своими дружками наши деньги! Рабочие, понимаешь, без помощи адвоката, без защиты своих прав, а Минд только взносы собирает. Мы у него ещё их отсудим и он нам за всё заплатит, мальчик! Вот скажи, у тебя большая семья?
— Да, сэр, — кивнул Чарли, — нас шестеро у родителей.
— Вот! — указал пальцем вверх Холли, глянув на молча сидевшего молодого человека, — шестеро! А у Минда один засранец и тот не работает, а привык жрать за чужие деньги в ресторанах! Сколько Минд нам должен ещё?
— Пятьдесят тысяч, — сказал человек, — фунтов.
У Чарли от услышанного перехватило дыхание. Он вновь глянул на Холли, потом на молодого человека.
— Понимаешь, сколько Минд у вас украл? — посмотрел Холли на Чарли и рассмеялся, — по пять сотен фунтов у каждого рабочего! Я этого Минда выпотрошу как мешок с капустой и он каждому из нас ещё судебные издержки заплатит, негодяй! Пятьсот фунтов у каждого украл, понимаешь?
— Да, сэр, — кивнул неуверенно Чарли и протянул Холли заполненный бланк, — вот, я всё правильно написал?
Холли бегло просмотрел бланк и улыбнувшись, не вставая с мечта подал Чарли руку.
— Поздравляю, сынок! Теперь ты член профсоюза! И не переживай. Скажешь братикам и сестрёнке, что встретил Святого Николая который покупал для них подарки!
— Спасибо, сэр! — обрадовался Чарли, — с Вашего позволения, я немедленно им об этом сообщу! Мама и папа уже не знали, что делать!
— Беги, сынок! — рассмеялся Холли, — сегодня будет в вашей семье праздник!
— Восемь на труд! Восемь для сна! Восемь делай что хочешь! — скандировала огромная процессия двигавшаяся по центральной улице Фулема.
Гарольд бежал следом держась за руку Уильяма.
— Где он?! — кричал Гарольд брату, но Уилл молчал, будто его не слышал.
— Где?! — снова громко спрашивал, стараясь перекричать толпу Гарольд, но Уильям только всматривался в людей, не останавливаясь, волоча за собой брата.
— Я его вижу! — наконец закричал он и замахал кому-то рукой в толпе.
— Чарли! Мы тут! — потащил Уильям за собой Гарольда и мальчики вклинились в процессию.
— Вы… вы какого чёрта тут делаете!? — опешил Чарли, не останавливаясь и высоко поднимая над собой красный флаг.
— Мы с тобой хотим… на эту… на демонстрацию, — продолжали идти за ним братья.
— Это вам что, месса!? А ну марш домой! — приказал Чарли, но его крик затерялся в криках людей.
— А мы что? Мама сказала тебе за нами присматривать, вот и присматривай! — ответил ему Уильям.
— Мама сказала чтобы вы из дома сегодня не выходили! — крикнул в ответ Чарли.
— Но мы… — хотел что-то сказать Уильям, но Чарли перебил его.
— Ты зачем его сюда приволок? — строго посмотрел Чарли на Уильяма, указав взглядом на Гарольда.
— А ты ему скажи сам! Он меня уже на перекрёстке нагнал! — поднял руку Гарольда Уилл.
— Отпусти! — хотел было вырвать руку Гарольд, но Уильям сжал ладонь ещё сильнее.
Процессия остановилась. Все замолчали. Улицу перегородили солдаты.
— Разойтись! Всем разойтись! — услышал Гарольд и увидел сквозь людей, в десяти шагах от себя, офицера и солдат с оружием наготове.
— Мы не уйдём! — ответил один из демонстрантов, одетый в рабочую куртку.
— Не уйдём! Проч с дороги королевские псы! — закричали люди.
Один из рабочих выбежал вперёд и поставил на мостовую стул. Другой человек, в рабочей куртке с красным бантом на груди, вылез на него и обернулся к демонстрантам.
— Товарищи! — начал громко говорить он, — товарищи! Сегодня мы вышли на законную манифестацию с требованием восьмичасового рабочего дня и справедливой оплаты нашего труда! Они, те кто считает себя нашими хозяевами, имея харизму улитки и мозги курицы, бросили против нас, против наших детей и жён вооружённых солдат, готовых в нас стрелять и избивать нас! Мы не должны поддаваться на их провокации! И мы не покажем страха! Мы не уйдём отсюда до тех пор, пока наши законные требования не будут выполнены владельцами завода!
— Не уйдём! Не уйдём! Достойная оплата за достойный труд! — закричали все.
Человек поднял руку вверх.
— Они стравливают нас между собой! Им выгодно, чтобы католики и протестанты, евреи и пуритане враждовали между собой! Каждый избитый католик — на совести владельцев завода! Каждый убитый еврей и ирландец — на совести владельцев завода! В нашем городе не должно быть места религиозной и национальной нетерпимости! И нетерпимости не должно быть места — во всей нашей стране! Только вместе мы сила! Они боятся нашего единства! Долой власть помещиков и капиталистов! Да здравствуют советы рабочих депутатов!
— Вся власть советам! Долой капиталистов! — подхватили люди.
— Жируя на нашей шее, — продолжал человек, и рабочие снова затихли, — они не заботятся о наших семьях! Хотя мы обеспечиваем достойную жизнь и образование им и их детям! А наши дети — прозябают в нищете, и завтра пойдут побираться на улицы! Потому что с их условиями работы — мы не можем прокормит наши семьи! Мы готовы работать, но готовы работать только в условиях, когда наш труд ценится! Мы рабочие, а не бесправные рабы!
— Мы не рабы! — подхватила толпа, и в этот момент солдаты начали наступать и сбили выступавшего со стула на мостовую. Поднялись крики и рабочие бросились на солдат. Завязалась драка. Гарольд опешил на миг, увидев, что рабочих бьют прикладами и колют штыками.
— Бегите! — крикнул братьям Чарли и вытолкнул мальчишек из толпы.
— Бегите домой! — закричал он вслед и тут позади грянул оружейный залп и мальчик, схватившись за руку, упал на тротуар…
Гарольд и Уильям бросились со всех ног куда глаза глядят. Гарольд уже не понимал кто кого тащит за собой, он Уильяма, или Уилл его. Они побежали даже дальше чем домой…
Дом они пробежали, с перепугу не остановившись, свернули в переулок к школе, и нырнув в старый парк спрятались в кустах.
Мимо бежали люди. Много людей. Многие были в крови. С центральной улицы донёсся ещё один ровный залп, заложивший уши и нагнавший страха.
— Это война? — прижался к Уильяму Гарольд и зажмурил глаза.
— Нет… наверное… — обнял брата Уильям, сам испугавшись выстрелов не меньше чем Гарольд.
Стреляли совсем рядом и стало жутко. Ещё больше было жутко от того, что через парк, в панике, от солдат спасались раненные и избитые рабочие, плакали дети и кричали женщины, повсюду были слышны слова проклятия и стоны о помощи. При каждом выстреле Гарольд вздрагивал и в конце-концов тихо заплакал.
Наконец всё стихло…
— Ты чего плачешь? — прошептал Уильям.
— Там Чарли, — сквозь слёзы ответил Гарольд.
— Пошли. Надо его найти, — сказал Уильям и братья тихо выбрались из своего укрытия.
Выйдя на улицу мальчики услышали те же проклятия и стоны вокруг. Улица была полна людей. Люди искали друг друга, потом расходились кто куда, а Гарольд искал Чарли.
— Сожжём этот завод к чертям! — слышал Гарольд.
— Контору пойдём громить! Покажем им кто есть кто! — отвечали другие голоса.
— Они бросили против нас солдат! Мы были мирной демонстрацией! — причитали третьи.
— Нужна революция! Нужно свергать короля, тогда что-то поменяется! Тогда они сами сбегут! — доказывал кто-то.
— У них армия… — отвечали ему.
— Армия такие же как и мы! — не соглашались другие.
— Она уже себя показала! Нам нужна своя армия, как в России тогда, в 1905-м! — продолжали настаивать первые…
Грозили солдатам, владельцам завода, самому королю и обещали разнести завод по кирпичикам и с ужасом Гарольд услышал, что оказывается, кого-то сегодня убили и рабочие обещали превратить похороны в настоящее восстание.
Сердце мальчика упало в пятки… Не потому, что рабочие обещали восстание. Он испугался что могли убить Чарли и мама будет плакать. Уильям прижал к себе напуганного Гарольда, видимо тоже услышав это и подумав точно так же, и мальчики медленно двинулись домой.
Навстречу им, покачиваясь, показался Чарли, держась за руку выше локтя…
— Чарли! — наконец вырвался Гарольд, и подбежав к старшему брату с лёту обнял его.
— Ай… — вскрикнул Чарли.
— Ты чего? — испугался Гарольд, посмотрел на Чарли и увидел что у него вся рука в крови, — ты ранен? Они тебя ранили?
— Идёмте домой, быстрее… — проговорил Чарли и прижал к себе Гарольда…
Домой они не просто пошли, а побежали так быстро как могли…
…Джесси чуть не закричала увидев раненного Чарли.
— Мамочка! Что случилось! — вскрикнула она с порога.
Чарли захлопнул двери и запер их на ключ.
— Молчи! — приказал он сестре.
Джесси нахмурилась.
— Да ты ранен! Ты был на демонстрации! Папа ведь тебе запретил!
Чарли скинул куртку и бросил её на пол.
— Спрячьте это… Забросьте к чёртовой бабушке на чердак! Чтобы не нашли!
— Ага, — поднял куртку с пола Уильям и встал в недоумении, молча моргая.
— Ну чего ты стоишь? — обернулся на него Чарли, — убери её, куда нибудь!
Уильям со всех ног побежал в детскую, унося с собой куртку.
— Чарли прошёл на кухню и упал на первый попавшийся стул…
— Воды принесите, — попросил он, — горячей и перевяжите меня чем-то…
Гарольд и Джесси, секунду постояв, бросились кто куда. Гарольд вытрусил половину комода, нашёл простыню и приволок её на кухню.
— Ну что ты делаешь! — закричала на него Джесси и мальчик опустил глаза, — дай мне, — забрала она у него простыню, взяла нож, надрезала край и оторвала от неё длинную белую полоску.
Закипела вода. Чарли снял рубаху и Гарольд увидел кровавую рану чуть ниже плеча брата…
— Помоги, не стой! — посмотрела на Гарольда Джесси.
Дети начали неумело перевязывать раненную руку Чарли. Тот стиснул зубы и как мог, другой рукой, помогал им.
Спустился Уильям.
— Ты спрятал? — посмотрел на него Чарли.
— Порядок! — заверил его Уилл, — а чего такого в рваной куртке?
— Да начхать мне на куртку! Там флаг! — ответил Чарли.
Замок щёлкнул. В дом вбежала Августа.
— Дети! Вы не выходили из дома… — начала она с порога, но увидев происходящее на кухне, лужу крови на полу, всё поняла.
— О Боже… — прошептала она, — да что же вы делаете! — бросилась Августа к Чарли и прогнала Гарольда и Джесси.
— Бегом за доктором, быстрее! — приказала она Джесси, — а ты, — посмотрела она на Гарольда, — быстро с Уиллом вымойте полы, чтобы тут и следа крови не было!
— Да мамочка… Да… — чуть ли не хором ответили дети.
Джесси, на ходу одевшись, побежала на улицу. Гарольд поплёлся в ванную за ведром и тряпкой.
— А мне что делать? — посмотрел на Августу Уильям.
— Ну, зная что Чарли сейчас начнёт говорить немножко неправду, — не глядя на Уильяма, заново перевязывала рану Чарли Августа, — рассказывай где и кто из вас сегодня был на демонстрации…
— Он… он не виноват, мамочка, — опустил глаза Уильям.
— Шалопай! — заплакала Августа, затянув, как можно туже, повязку, — что же теперь будет…
Чарли отвернулся и старался не смотреть на мать.
Гарольд ползал под столом и пытался вытереть кровь.
— Оставь, Гарри, — сказала спокойно Августа, — кровь не так просто отмыть. Принесите с братом циновку с чердака и постелите тут, чтобы никто не видел.
— Ага, — посмотрел из под стола Гарольд и бросив тряпку, выполз.
Отворилась дверь. Зашла Джесси. За ней шёл доктор.
Он присел рядом и молча развязал повязку на руке мальчика.
— Я вот что думаю, — посмотрел он на Августу, — я наложу ему нормальную повязку, но сверху сделаю гипсовую. Если полицейские спросят где он был, то скажете что упал и сломал руку. Открытый перелом. И потому столько крови.
— Спасибо Вам, доктор, — заплакала Августа.
Мальчики принесли с чердака циновку. Зашёл Фредерик, глянув на Чарли поздоровался с доктором.
— Здравствуйте, мистер Гудвин, — ответил доктор, — супруга Вам всё расскажет. Я не думаю, что если всё сделаете правильно, будут последствия. Вы поняли о чём я?
— Да, понимаю доктор, — кивнул Фредерик.
— Не ругайте вашего сына, — посмотрел на Фредерика доктор, — ему, на сегодня, хватит науки…
…Полиция пришла вечером, когда собирались ужинать.
— Мы ищем всех раненных, — не поздоровавшись прошли полицейские в дом и указали взглядом на Чарли.
— Прошу всех встать, — приказал полицейский и дети молча поднялись со своих мест.
— Что с рукой? Ты был на демонстрации? — спросил старший полицейский.
— Нет… с…сэр, — ответил Чарли глядя ему в глаза.
— Что с рукой? — повтори вопрос полицейский.
— Сломал… сегодня, — ответил растерявшись Чарли.
— Мы вызывали доктора, — сказала констеблю Августа, — он может подтвердить наши слова, джентльмены.
— Да у него гипс, сержант, — подошёл к Чарли другой полицейский, — если на пулевое ранение наложить гипс, то руки ему не видать через неделю-другую.
Полицейский постучал по гипсу пальцем.
— Да, гипс…
Сержант глянул на Чарли.
— Везунчик ты, паренёк, — он глянул на всех и взял под козырёк, — счастливо оставаться и приятного аппетита.
Как только полицейские ушли дом погрузился в молчание. Все сели и молча переглянулись.
— Мне кажется, наш доктор явно симпатизирует рабочему движения, — спокойно сказал Фредерик…
— А что мне теперь делать с гипсом? — растерянно спросил у Фредерика Чарли.
— Носить, — ответил Фредерик, — и понимать, что тебя только что пытались запугать, — добавил он.
Чарли покраснел и Гарольд впервые за много лет увидел в глазах брата слёзы.
Фредерик глянул на старшего сына.
— И не дай Бог я ещё раз увижу тебя на демонстрации с братьями…
— Их там не было! — попытался крикнуть в ответ Чарли.
— Нас там не было, папочка, — честными глазами посмотрел на отца Уилл, а Гарольд отвернулся.
— Зато я там был, — тихо сказал Фредерик.
— Братская солидарность это конечно хорошо, — добавил он, — но никогда больше меня не обманывайте. Хотя бы ради того, чтобы мы одинаково могли соврать полицейским…
…Утром на заводе было непривычно тихо. Рабочие собрались во дворе и гул был больше похож на непонятный шёпот, чем на голоса людей. В цеха не пускали солдаты.
Чарли протиснулся вперёд и увидел, что солдаты вооружены и на самом входе уложен бруствер из мешков, сквозь которые сморел ствол пулемёта. «Если сейчас начнётся будут стрелять», — понял Чарли и поспешил к Галлахеру.
— У них пулемёты, — шепнул мальчик.
— Да, мы видели, — кивнул ему Галлахер, — сейчас будем разговаривать с владельцами завода. Будем требовать выплаты компенсации для раненных и семей убитых.
— Холли убит! Убит Холли! — раздался чей-то крик.
Люди взволновались и расступились.
К Галлахеру бежал немолодой рабочий, тяжело дыша и схватившись за сердце.
— Товарищи! Они убили Теда Холли! Его нашли полчаса назад за городом, повешенным! — закричал он.
Гул перерос в шум.
— Сохраняйте спокойствие, товарищи! — крикнул Галлахер и вскочил на стоявший неподалёку ящик.
— Спокойствие! Они хотят нас лишить последней надежды! — ещё раз прокричал он и махнул рабочему, принесшему эту весть, рукой.
— Иди сюда, расскажи всем что случилось!
Рабочий вскочил на ящик рядом с Галлахером и прокашлялся.
— Убили Теда Холли, братцы! Мы с Джеком Робертсоном и Фрэнком Льюисом пошли к нему сегодня утром, как договаривались с вечера. А там бобби на карауле. Мы начали спрашивать что и как, и в начале не поверили. В общем нет его. Тело в морг увезли.
Рабочие снова заволновались.
— Тихо! — поднял вверх руку Галлахер, — я пойду разговаривать с ними! И если они не выплатят компенсации семьям убитых и раненным, если не выполнят наши требования, то мы свяжемся с угольщиками, и ни одна котельная в Англии не получит ни фунта угля! Посмотрим, что они смогут сделать когда мы едины! Когда мы едины — мы непобедимы, товарищи!
Это всё произошло мгновенно, не дав Гарольду опомниться. Будто вспышка молнии перед глазами. Провал. Полёт в никуда и сильный удар о тротуар. Спиной. Головой. Стон — и чьи-то руки поднимают его, пытаются поставить на ноги. Но ноги не слушаются. Они словно ватные, подкашиваются, а он судорожно что-то ищет руками перед собой и медленно открывает глаза.
— Гарри! Гарри, что с тобой? — слышит он мальчишеский голос и понимает, что зовут не его, хотя эти слова адресованы ему.
Свет ударил в глаза и мальчик осмотрелся. Улица. Дом. Вроде из снов. Знакомые и далёкие от его памяти. Он их помнит и не помнит. Крик девочки, стоящей на той стороне улицы и лицо держащего его за плечи мальчика. Круглые от удивления глаза и испуганные, не понимающие что могло случиться и… мальчик, почему-то выше его ростом и крепче. А он маленький, худенький. Мальчишка. Он мальчишка лет десяти. И мальчик, знакомый, но с трудом возвращающийся в память. Словно из далёкого прошлого. Как и девочка, бегущая к ним и называющая громко его имя.
— Гарри! — кричит мальчик, — что с тобой? Ты упал! Ты потерял сознание прямо тут!!! Ты меня слышишь?
— Уилл? — отзывается ему Гарольд и безразлично смотрит в глаза.
— С тобой всё в порядке? — спросил Уилл и ещё раз потормошил Гарольда.
— Да… — ответил он, — где я?
— Ты на улице, Гарри, — ответил Уильям и отпустил его плечи.
— Гарольд! Гарольд упал! — подбежала испуганная девочка.
— Джесси..? — глянул он на девочку, а та бросилась к нему.
— Гарольд, я так испугалась за тебя! С тобой всё хорошо? — обняла, буквально схватила она Гарольда.
— Где я? — снова спросил Гарольд.
— На улице! На улице, возле своего дома! — чуть не вскрикнул Уильям.
— Какой сейчас… день?
— Ну, ты… тебе надо домой, отведи его, Джесси, — сказал Уилл, не сдвинувшись с места.
— Идём, братик, — сказала Джесси и повела Гарольда через дорогу. Он оглянулся на Уильяма. Тот провожал их взглядом, удивлённым и напуганным.
— Какое сейчас число? — спросил Гарольд у Джесси.
— Второе апреля, — ответила она.
— А год?
— Ты забыл год? Ты заболел? Тебе плохо? — заговорила Джесси, остановившись и посмотрев в лицо Гарольду.
— Год… — проговорил он.
— Одна тысяча девятьсот двенадцатый.
— Двенадцатый?
— Да…
— А где я?
— В Фулеме… На улице Вернон… Ты помнишь, как тебя зовут?
— Да, — прошептал он, — Гарольд… Гарольд Виктор Гудвин…
С порога Гарольд услышал запах печёных пирожков, а крик Джесси оглушил мальчика.
— Мамочка! Мамочка! Гарольд упал! Он ударился! Он всё забыл!
— Сыночек! Мальчик мой, Гарри! — Августа выбежала навстречу и схватила сына.
— Что случилось, Джесси?
— Он просто упал! Упал! Мы играли в мяч, когда он просто упал и ударился головой! — сквозь слёзы заговорила Джесси.
— О Боже! — вскрикнула Августа, пытаясь отыскать кровь на голове у Гарольда. Но крови не было. Августа успокоилась и прижала к себе мальчика. Лилли, старшая сестра, увидев такую картину, просто остановилась посреди кухни, пытаясь разобраться, почему Джесси плачет, а Гарольд, в недоумении, пытается успокоить маму и сестру…
— Да… всё нормально… — говорил Гарольд, — можно я пойду к себе? Мне надо полежать.
— Да угомонитесь вы! — наконец не выдержала Лилли, — дайте вы ему сказать, мама, Джесси! Прекратите истерику!
Те замолчали и наконец обратили внимание на самого Гарольда.
— Я пойду наверх, к себе, — махнул рукой Гарольд.
— Тебя провести, сынок? — взволнованно спросила Августа, но Гарольд качнул в ответ головой.
— Пусть Джесси проведёт.
— Хорошо, — вздохнула Августа, хватаясь за сердце, — только обещай, что ляжешь и будешь лежать. А я пошлю Лилли за доктором. Договорились?
— Угу, — кивнул Гарольд и посмотрел на Джесси, — отведи меня?
— Конечно, пошли братик, — заплакала девочка и взяла Гарольда под руку, будто он не мог ходить сам.
В детской Гарольд прилёг на кровать. Джесси стояла над ним и продолжала причитать, что Гарольда очень сильно раздражало. Он уже не понимал, почему у него болит голова. То ли сама от удара об тротуар, то ли от причитаний сестрёнки.
— Гарри! Гарри! Что же теперь будет? Ты теперь будешь больной. Не переживай, я буду ухаживать за тобой! — словно успокаивала его Джесси.
— Джесси, — схватился Гарольд за голову, — помолчи, прошу! Голова болит!
Джесси замолчала и удивлённо посмотрела на брата.
— Это кровать Чарли, он будет ругать тебя, — сказала девочка.
— Я знаю, — ответил Гарольд.
Джесси указала на верхний ярус кровати напротив.
— А ты должен лечь туда.
— Чарльз переживёт, закрыл глаза Гарольд, — доктор же не полезет наверх?
— Пусть будет так, — кивнула Джесси, — я ему не скажу, но только ты заправь, как было? Хорошо?
— Хорошо… — надул губы Гарольд.
Он встал, когда Джесси вышла. Подошёл к большому зеркалу у стены и посмотрелся в него. Стянул с себя куртку и свитер, аккуратно сложил их на стул и, сняв ботинки, прилёг на кровать и заплакал.
Гарольд попытался задремать, и почти заснул, но едва он проваливался в сон, как тысячи голосов из ниоткуда начинали ему что-то шептать, неразборчиво, хором, сразу и все, звали на помощь, вопили, кричали и это были предсмертные крики сотен людей. Мальчик испугался. Но успокоился, когда один из этих голосов он услышал ясно и понял, что это голос друга, который пришёл ему помочь. В начале этот голос произносил только одно слово, которое Гарольд ясно понимал: «Титаник»… Новый друг говорил что-то ещё. Сначала Гарольд не мог этих слов разобрать. Слова звучали глухо, медленно, протяжно, но вскоре мальчик понял их смысл…
…Доктор пробыл не долго. Он осмотрел глаза Гарольда, потом голову и нащупал небольшую шишку на затылке.
— С вашим сыном всё в порядке, миссис Гудвин, — сказал доктор Августе, — небольшая шишка на затылке, судя по всему, получена вовсе не сегодня.
— Но он без причины упал и потерял сознание, доктор Келли, — ответила ему Августа.
— Обмороков без причин не бывает, — посмотрел на неё доктор Келли и снова начал рассматривать глаза мальчика, — мальчик растёт, и это надо учитывать. Пусть немного отлежится. Удар головой был не сильный, миссис Гудвин. Конечно, он ударился, и у него лёгкая контузия. Но сознание он потерял не потому, что ударился, а наоборот. Он у вас сильно переутомлён! И это должно быть Вам заметно без моего вмешательства. Ему бы выспаться не мешало.
Доктор оставил Гарольда в покое и уже просто сидел над ним, разговаривая с Августой.
— Он постоянно читает, — словно пожаловалась Августа, — порой мы его застаём за этим занятием даже среди ночи.
— Плохо, — ответил доктор и глянул на Гарольда. Гарольд смутился.
— Читать можно только при хорошем свете, молодой человек, — спокойно проговорил доктор Келли и встал.
— А при свете керосиновой лампы? — виновато спросил Гарольд.
— Если Вы хотите носить очки — тогда можно, — кивнул доктор Келли.
— Я не хочу носить очки, — Гарольд даже испугался.
— Читайте днём, мистер Гудвин, — ответил ему доктор, посмотрев на мальчика, — и в Вашем возрасте нужно хорошо спать, если Вы не хотите опять где-нибудь упасть в обморок.
Гарольд больше молчал, слушая доктора Келли.
— Ну, мне пора, миссис Гудвин, — откланялся, наконец, доктор, — кстати, буквально перед визитом в ваш дом, я был у вашего супруга в мастерской.
— Что с ним случилось? — Августа испугалась, а у Гарольда тревожно заколотилось сердце.
— С ним? — переспросил спокойно доктор Келли, — ничего не случилось. С его помощником, мистером Уотсоном, произошёл несчастный случай. Эта механика… — помолчал он, — она ни к чему хорошему не приведёт, я уверен. И поэтому предпочитаю медленные кабриолеты всем этим современным скоростным мотоциклетам.
— Я надеюсь, с мистером Эннисом Уотсоном всё в порядке? — успокоилась Августа, но по прежнему тревожно слушала доктора Келли.
— Можете даже не сомневаться, — успокоил её доктор Келли, складывая свой саквояж, — молодой мальчишка, восемнадцать лет и без шрамов? Ему рассекло щеку винтом. Он сам плохо его закрепил, и винт сорвался с двигателя. А Ваш супруг попросил вас предупредить, что в качестве компенсации он пригласил его на вечерний чай.
— Бедный мальчик, — вздохнула Августа, — он же собирается куда-то ехать? Что же теперь?
— Да, я слышал, — задумался доктор Келли, — на этом большом пароходе. Как его? «Титаник»! Но уверяю Вас, что к тому времени от его ссадины останется разве что шрам. Пришлось зашивать. Когда доктор ушёл, мальчик задремал и встал как раз к вечернему чаю.
Гарольд спустился на кухню, где одновременно была и столовая в этом небольшом доме. Мама наливала чай и, улыбнувшись, пригласила Гарольда сесть за стол. Собралась вся семья. Ждали отца и гостя. Они с минуты на минуту уже должны были прийти.
Гарольд улыбнулся маме в ответ и кивнул. Мальчик, немного постояв в дверях, переступил порог кухни и, подойдя к столу, посмотрел на маленького Сида, сидящего на детском стульчике у стены.
— Привет, — подошёл к нему Гарольд и присел напротив, — а тебя-то я узнаю.
Сид засмеялся в ответ брату, а Гарольд помахал ему рукой. Потом поднялся и сел за стол, на своё привычное место.
В этот момент зашёл отец. За спиной у него стоял молодой парень с перевязанной щекой, как будто у него болели зубы.
— Здравствуйте всем, — раздался громкий голос Фредерика.
— Здравствуй, папа, — встал Гарольд.
— Ну… здравствуй, сынок, — удивлённо посмотрел на сына Фредерик.
— Он ударился головой, пап, — сообщил Уильям.
— Доктор говорит, что контузия, — перебила его Лилли.
— Последние мозги отшибло, теперь чудит, — почти культурно ответил Чарльз, ехидно посмотрев на старшую сестру.
— Молчи уже! — вскрикнула ему в ответ Джесси.
— Стоп, стоп, стоп, — поднял руки вверх Фредерик и прошёл на кухню.
— Садись, сынок, — погладил он Гарольда по голове, — у нас сегодня гость, мой помощник Эннис Уотсон. В каком доме мы жили в Мелкшаме, Гарри?
Фредерик внимательно посмотрел на Гарольда.
— В Доме Уотсона, — ответил уверенно Гарольд.
— Умница, всё знает. И как видим — всё помнит, — рассмеялся Фредерик, — ну так вот Эннис, он тоже Уотсон!
Эннис Уотсон[114] переминался с ноги на ногу, немного стесняясь. Он был почти мальчишка. Его рабочий комбинезон пропах керосином, а огромная кепка была явно не его размера. Впрочем, всё её предназначение было — спрятать огромный узел бинтов на голове.
— Я понял так, что тут были приключения? Что случилось, Августа? — посмотрел Фредерик на жену.
— Доктор сказал, что ничего страшного, — ответила Августа, — со временем пройдёт, но нашего мальчика лучше лишний раз не тревожить.
— И что с ним? — удивлённо спросил Фредерик.
— Обморок от постоянного недосыпания, — вздохнула Августа, — и вдобавок, он ещё и ударился головой.
— Ерунда, — махнул рукой Фредерик обняв сына, — все мальчишки, рано или поздно, расшибают себе лбы и коленки. И если переживать по поводу каждой шишки, то лучше не рождаться мужчиной. Правда, сынок? — они с Гарольдом переглянулись.
— Конечно, папа, — кивнул ему Гарольд, и победоносно бросил взгляд на Чарли.
— Ну, вот и хорошо, садись, — отпустил его Фредерик, — но спать мы будем теперь ложиться раньше.
Фредерик по-дружески похлопал Энниса по плечу.
— Располагайся тоже, Эннис. Собственно, с нашей семьёй ты знаком, так что представлять тебя нет нужды и секретов от тебя тоже нет!
Эннис сел за стол.
— Как чувствует себя ваша матушка? — спросила Августа, наливая Эннису чай.
— Спасибо миссис Гудвин, она в порядке и каждое утро просит вам кланяться от неё, — ответил Эннис.
Августа улыбнулась и кивнула в ответ.
— Прошу кланяться от нашей семьи. Последнее время я всё реже вижу мисс Уотсон.
— Да, она захворала слегка. Возраст, знаете ли, шестой десяток, — сказал Эннис.
— Я слышала, что вы куда-то собираетесь? — Августа посмотрела на Энниса, выдержав паузу.
— О, да, миссис Гудвин! — радостно воскликнул Эннис, — предложение поступило от маминого кузена, мистера Уильяма Парра, из Бэлфаста. Он подал прошение о включении меня в гарантийную группу на новый пароход, тот самый, о котором писали в газетах! И ему ответили согласием!
— «Титаник»? — словно уточнила Августа.
— О, да, это просто чудесно! — восторженно ответил ей Эннис, — представляете? Я своими глазами увижу Америку! А ещё, дядюшка сказал, что если всё будет в порядке, то я могу остаться работать у них в компании!
— Это хороший заработок и поддержка вашей матушке, — спокойно согласилась с ним Августа.
— Ну, она очень рада, — быстро сменил восторг на такт Эннис, — жаль только, что меня не берут в матросы. У них выше жалование, но и платят его не зря.
— А почему тебя не берут в моряки? — влез в их разговор Чарли.
— Понимаешь, — подумал Эннис, — говорят, что нет вакансий. Но я знаю, что они врут.
— Почему врут? — без малейшего удивления в голосе спросил Чарли.
— Мне же надо платить? — усмехнулся грустно Эннис, — а им не хочется платить.
Потом разговор зашёл ни о чём. Новостей было не много. Гарольд больше слушал и мало говорил, постепенно понимая, что ему просто становится скучно. Кроме того, Чарли каждый раз вставлял свои реплики. И постоянно намекал, что Гарольд теперь «забыл всё» и, как казалось мальчику, Чарли это даже смешило. Пару раз Гарольду хотелось заткнуть рот брату, но он сдерживался.
Наконец, тихонько поставив чашку на блюдце, Гарольд решился заговорить.
— Папа, я хочу у тебя серьёзно спросить, — сказал Гарольд посмотрев на отца.
— Да, сынок, — ответил Фредерик.
— Пап, а почему мы католики? — спросил Гарольд с серьёзным видом.
— Ой, у него точно с мозгами будут проблемы! — рассмеялся Чарли, но строгий взгляд Августы заставил его замолчать.
— Ты шотландец, сынок, — ответил сыну Фредерик.
— И?
— И это значит, что ты католик. Так получилось.
— Почему так получилось?
— Наши предки в Шотландии остались верны апостольской церкви в Риме, — Фредерик отставил чашку с чаем, — а королевская семья решила сама править церковью в Англии. А потом Шотландию…
Фредерик подумал. — Шотландия и Англия стали одним королевством, — добавил он.
— А почему из-за этого со мной не хотят дружить? — снова посмотрел Гарольд на отца, совсем отодвинув от себя чашку вместе с блюдцем и отложив печенье.
— Не все люди понимают, что ты ничем не отличаешься от протестанта, — попытался объяснить Фредерик, — многие думают, что ты хуже чем они. Но на самом деле это их заблуждение.
— Ой, папа! Да скажи ты ему правду как есть! — раздался возмущённый голос Чарли, и все посмотрели в его сторону.
— Чарльз, — спокойно произнёс Фредерик, останавливая сына, — я не знаю, где ты нахватался лейбористских убеждений, но я попросил бы в нашем доме не проводить агитации среди младших братьев и сестры.
— Да я и не агитирую, — спокойно сказал Чарльз в ответ, — и что такого, если Гарольд узнает, что Англия, на самом деле, захватила Шотландию и южане к нам и к ирландцам относятся как к неполноценным людям? Он же уже столкнулся с этим!
— Не думаю, что ему стоит об этом напоминать, — не согласился Фредерик.
— Да он и без нас это помнит! — громко продолжал, не обращая внимания на отца, Чарли, — а разве ты, инженер, окончивший Сорбонну, не работаешь простым электриком? А нашей маме разве не указали на дверь в городском совете? А всё почему? Да потому что Англия не просто гниёт, а уже воняет!
— Простите, — Чарли тут же осёкся и посмотрел на маму и Лилли, которые только испуганно переглядывались между собой.
— Я работаю электриком, чтобы обеспечить будущее вам, — спокойно ответил Чарльзу отец, — это называется бизнес. А мама сидит дома с Сиднеем. А все эти католики, протестанты и прочие — суеверные условности для неграмотных людей.
— Суеверные условности избили Гарри в первый же день в школе. И теперь он не учится нигде, — со злостью и обидой словно выстрелил словами Чарльз, — а все эти пэры, лорды и король только и рады, когда мы бьём друг друга. Они от этого становятся сильнее и им легче выжимать из нас последний шиллинг. Чем они лучше нас? Мы трудимся по двадцать часов в сутки лишь ради того, чтобы они разъезжали на шикарных тильбери и бездельничали в своих офисах и дворцах. И ещё указывают нам, кто из нас католик, кто протестант, а кто еврей, и кто кого и когда должен бить! Лучше бы я родился евреем! Евреи, хотя бы, не бьют друг друга!
— Чарли, нужно хоть немного быть патриотом, — спокойно выслушал его Фредерик, — если все мы будем говорить как ты, то ничего хорошего не произойдёт с Британией.
— А что плохого произойдёт? Революция? Да я первый на баррикады пойду, как тогда рабочие в России![115] — усмехнулся Чарльз, — патриотизм? Да я патриот больше чем любой протестант! Только для меня патриотизм — это когда мама счастлива, ты счастлив, Гарри и Джесси счастливы, а не тогда, когда счастлив гладкий дядька в орденах и лентах, который считает себя хозяином всех людей вокруг, как будто мы его личные вещи!
— Чарли, — отставил чашку Фредерик, — революция это кровь, часто безвинная и напрасная. Следом за ней придёт война. Зачем нам нужна тут война? Ты представляешь судьбу своих братьев и сестёр, если на улице начнут стрелять и убивать всех подряд?
— Вот как раз благими намерениями пацифистов и выстелена дорога в ад войны, — ответил Чарли.
— Кто тебе вбил в голову эти идеи? — спросил, вздохнув, Фредерик, — и хотя ты в целом прав, но всё же я не хочу увидеть своего сына в полицейском участке и в зале суда.
— Думаешь, что меня будут судить за мысли Томаса Мора? — усмехнулся отцу Чарли.
— Нет, — ответил Фредерик, — я не хочу чтобы ты окончил свои дни так же, как и Томас Мор.[116]
— А в Америке не бьют за то что ты католик? — влез в их разговор Гарольд.
— В Америке? — посмотрел на него Фредерик.
— Ну, да! Там, куда собирается Эннис! Он был так рад! Вот я и подумал, что там католикам хорошо.
— Везде люди одинаковы, — ответил, подумав, Фредерик, — в Америке меньше обращают внимание на то, кто ты и откуда. Там ценят твои руки и твои знания. Но это вовсе не значит, что богатство посыпется на тебя с неба, а ты будешь сидеть и ничего не делать.
— Мне кажется, что дядя Томас должен был тебя пригласить к себе, — сказал уверенно Гарольд, — разве ему не нужен инженер на его электростанции?[117]
— Впервые слышу, сынок, что дядя Томас, которого ты, к слову, никогда не видел, — улыбнулся Фредерик, — вообще нуждается в моей помощи.
Он налил себе чая и снова посмотрел на Гарольда.
— Да и вообще, вряд ли он обрадуется от появления нашей большой семьи в своём доме.
Гарольд тяжело вздохнул.
— Но папа… Если дядя Томас живёт в Америке и очень богатый, то значит католикам там хорошо! И он бы мог нам купить новый дом! И мы бы тут не мучились!
— Никогда не считай чужие деньги, сынок, — строго посмотрел на Гарольда Фредерик, — дядя Томас, конечно, вас всех очень любит. На расстоянии. Но не настолько, чтобы делать нам дорогие подарки.
В дверях зазвонил колокольчик.
— Ну, мне пора, — извинился Эннис, поблагодарив за чай и попрощавшись кивком головы со всеми, — до завтра, мистер Гудвин, — пожал он руку Фредерику и указал на перевязанную щёку, — думаю мы успеем закончить этот грузовик до того, как «Титаник» прибудет в Саутгемптон?
— Определённо! — ответил рассмеявшись Фредерик, — я провожу тебя, дружище, а заодно гляну, кто там к нам пожаловал.
Эннис ушёл. Отец вернулся воодушевлённый и показал огромный конверт.
— Письмо от дяди Томаса, из Америки! — радостно сообщил он.
— Давайте прочитаем его после чая? — предложила Августа.
— Давайте! Давайте! — подхватили дети, а Чарльз глянул на Гарольда.
— А что думает наш Гарри Гудини?[118]
— Почему ещё Гудини? — обиделся Гарольд.
— Ну ты заговорил про дядю Томаса, и от него сразу принесли письмо! — рассмеялся Чарли, — давай признавайся, что ты ещё и фокусник!
— Я не фокусник! — обиженно крикнул Чарльзу Гарольд.
— Гарри, ну, пожалуйста! Ну угадай, что там! — начала просить Гарольда Джесси.
— Мне всё равно, — ответил Гарольд, посмотрев на Джесси, — но для тебя я попробую угадать.
— Ура! — захлопала в ладоши девочка, — ну давай, Гарри, я знаю, что у тебя получится!
Гарри закрыл глаза и, улыбнувшись, рассмеялся.
— А чего ты смеёшься? — услышал он голос Джесси.
— Колдует, — усмехнулся Уильям и толкнул Чарли ногой.
— Не толкайся! — не удержался от смеха Чарльз и чуть не подавился печеньем.
— Ну, я так не играю! Вы мешаете! — обиделся Гарольд и открыл глаза.
— И что же ты видел? — присел на своё место Фредерик, стараясь казаться серьёзным.
— Он предлагает тебе работу, — ответил Гарольд, — вот увидишь!
— Почему ты так думаешь?
— Потому что он жадный!
— Почему жадный?
— Ну, ты сам сказал, что он не любит делать дорогие подарки? Нанимать другого инженера дорого, а тебе можно меньше платить. Ты же его брат?
— Ну… — подумал Фредерик, — кто тебе сказал, что мы вообще собираемся куда-то ехать? Тебе что-то приснилось? И причём тут дядя Томас? Он давно запустил свою электростанцию и вообще мы с ним не виделись с тех пор, когда он бросил Шотландию. Думаю, что он просто хочет узнать как у нас дела. Не более. Вот вырастешь и поедешь к нему. Смышлёные помощники всегда нужны. А ты парень умный, и в политику не лезешь, как твой старший брат.
— Ой, да ладно… — еле слышно пробурчал Чарли.
— Ну, пусть будет «ладно»… — ответил ему Фредерик, — но четырнадцать лет, всё равно, ещё не возраст для митингов. Тем более для участия в революциях, сын.
— А мне кажется, что самый возраст, — не согласился Чарли.
— Сынок, когда я был студентом, — спокойно сказал Фредерик, — многие мои друзья, грамотные, перспективные молодые люди предпочли митинги учёбе. И остались никем, потому что отправились на рудники. А если бы они немного потерпели, выучились, то сейчас бы занимали высокое положение и могли бы мирно строить то, за что воевали в молодости.
Чарли только тяжело вздохнул и опустил глаза.
После чая Фредерик торжественно открыл конверт и достал письмо от своего брата…
—
Фредерик на минуту замолчал и посмотрел на Гарольда.
—
— Гарольд, — глянул Фредерик на сына, — что это значит?
В комнате воцарилось молчание…
— Ничего… — ответил испуганно Гарольд, — я ничего не знаю… честное слово, папочка…
— Во-первых, откуда ты всё это знаешь? И во-вторых, кто тебе сообщил, что на почте вскрывают письма?
— Никто… — испугался мальчик.
— Ты чего-то боишься? — Фредерик встал и подойдя к Гарольду, присел на корточки.
— Никто… — посмотрел на него Гарольд.
— Тебя опять обидели? Тебе угрожает кто-то? Ты узнал, что почтальоны читают переписку с заграницей?
— Это полиция! — вскрикнул, почти уверенно, Чарльз, — это они читают, а Гарри, видимо, нечаянно услышал разговоры «бобби» на почте! И теперь боится! А когда упал, ему память отшибло, и теперь он не помнит!
Отец поднялся.
— Что бы ни было, я думаю, надо ехать… Три тысячи в год это даже в Америке баснословная сумма! Возьмём в долг на дорогу у моих сестёр… Что думаешь, Августа?
— А что я думаю? — ответила она спокойно и не обращая внимания на оживившихся от такого поворота событий детей, — нам не привыкать… мы приехали из Шотландии, вначале в Эдмонтон… потом был Мелкшам… Переживём и ещё один переезд. Ты муж, ты отец, тебе решать…
Энтони еле досидел до конца церковной службы. Ничего нет на свете скучнее и нудней чем времяпровождение в церкви. Но, тем не менее, он каждый раз сопровождал Стеллу, Дороти и Констанцу во время их похода в Церковь Святой Марии. Наверное, ничего более унылого, для шустрого и весёлого двенадцатилетнего мальчишки, который никогда не мог долго усидеть на одном месте, нельзя было придумать. Однако, почему-то, по приезду в Лондон, эту обязанность старшие братья сразу же возложили на Энтони.
Заунывное пение, монотонный орган и не менее скучные люди вокруг, то тут, то там, сидевшие на лавках, из-за которых нельзя было выйти и погулять хотя бы возле церкви. Энтони не мог понять зачем он тут, почему он тут и, самое главное, в чём смысл его нахождения среди этих людей. Обязательно нужно было делать грустное лицо и изображать из себя саму серьёзность.
Энтони крутился, вертелся, потом ему это надоедало и, чаще всего, едва заканчивалась служба, он первым бежал к выходу, манил сестёр рукой и улыбался. Как и в этот раз, когда на мгновение мальчик увидел лица Стеллы, Дороти и Констанцы, и яркий свет вспыхнул перед глазами.
Энтони не успел вскрикнуть, только почувствовал, что падает в какую-то пропасть. Потом — удар об пол и чьи-то невнятные крики вокруг.
— Мальчишке плохо! У парня обморок! Скорее за доктором! — слышал Энтони как бы из ниоткуда, но совершенно чужие воспоминания вдруг нахлынули изнутри и очень испугали Энтони. В них было всё непонятное, другое, неизвестное, чему мальчик не мог дать объяснения. Он не понимал кто те, кого он вдруг начал вспоминать, мог назвать по именам и ему становился понятен и непонятен смыл странных вещей, не менее странных машин и причудливые здания восхитили и одновременно напугали его. Энтони понял, что это видит и помнит он и не он, а кто-то другой, кто пришёл к нему из другого, совсем непонятного ему мира.
Вдруг всё исчезло. Он вернулся в себя, медленно поднялся и осмотрелся вокруг, сидя на холодном полу. Теперь тут ему всё показалось странным, чужим, не тем к чему он привык. И, так же одновременно, таким родным и до боли знакомым. Будто бы он не видел этого сотню лет. Всё что он понимал, это то, что он помнит и знает обо всём что будет, так как будто это уже произошло. Энтони изменился в лице, побледнел и его охватил непонятный ужас…
— Тони! Тони, братик мой, — чуть не кричала Стелла поднимая его с пола, а Констанца, хныкала прижавшись к Дороти, тупо глядевшую на Энтони.
Люди столпились вокруг. Сквозь них протиснулся священник и бросился помогать Стелле.
У Энтони сильно кружилась голова и казалось он ничего не понимал, только испуганно озирался на людей, которых не мог вспомнить, как ни старался.
— Сынок, — наконец произнёс священник, — с тобой всё в порядке? Тебе позвать доктора?
— Нет, — выдохнул Энтони, — какое сегодня число?
— Второе апреля, — ответил священник, усадив мальчика на лавку.
— Второе? Двенадцатый год? — посмотрел на него Энтони недоумевающими глазами.
— Именно так, — кивнул священник, — одна тысяча девятьсот двенадцатый год от Рождества Христова, второе апреля.
Энтони молча посмотрел на священника, резко перевёл взгляд на Стеллу.
— Стелла? — удивлённо спросил он.
Люди вокруг оживились и начали успокаиваться.
— О Боже, — услышал Энтони вскрик Дороти, — ему нужен доктор!
— Не надо доктора, — будто отрезал Энтони, поднялся с лавки и тревожно направился к выходу.
Выйдя из церкви, он присел на паперть и схватился за голову.
Так он сидел молча, пока не подошли сёстры.
— Что случилось, Энтони? — услышал он голос Стеллы.
— Ничего, — посмотрел Энтони в ответ на сестру, — просто закружилась голова, — сказал он, — просто закружилась… и я упал. Просто упал.
— Ты не похож на себя, Энтони, на тебе нет лица. Ты выглядишь, будто ты увидел призрака! — ответила ему Дороти.
— Так и есть, — кивнул Энтони, — наверное я увидел призрака.
— Где? В церкви? Какого? — испугалась Констанца.
— Идёмте домой, — тихо ответил ей Энтони встав с паперти.
Всю дорогу Энтони молчал, глядя то себе под ноги, то по сторонам, как-то неуверенно и удивлённо. Потом снова смотрел под ноги будто боялся споткнуться и упасть.
Войдя в дом, Энтони, ничего не говоря, закрылся в детской и долго молча смотрел в окошко, не отвечая ни на какие вопросы ни мамы, ни сестёр, ни братьев, и только когда вернулся отец, мальчик вышел в гостиную.
— Джонни! Ну что? Получилось? — услышал Энтони из гостиной голос матери.
— Да, и сейчас похвастаюсь, как я удачно их купил! — рассмеялся Джон.
Энтони остановился в дверях, молча глядя на отца. Тот скинул плащ, повесил на крючок кепку и торжественно бросил на огромный круглый стол несколько билетов.
— Вот, дорогие мои! Денег хватило пенни в пенни! — сообщил Джон.
— Да ну! Отец, ты будто банк ограбил! — не вставая с кресла-качалки проговорил Джордж.
— Правда у нас совсем не осталось теперь денег, — огорчил его Джон, — но я думаю, до десятого числа мы перетерпим.
— Ты думаешь, мы перетерпим неделю без еды на пароходе? — посмотрела Анна на мужа, не отрываясь от вязания свитера для Энтони, — ну, тут у нас осталась кое-какая еда, но я не смогу приготовить в дорогу на целую неделю.
— Всё равно на этом пароходе кормят всех бесплатно, — махнул ей Джон, — потому и остановил я свой выбор на «Уайт Стар». Так и сказали, что комфорт у них превыше всего, даже для таких нищих из Третьего класса, как мы тут все.
— Ну, нищих может это и утешит, — кивнула Анна.
— Правда кормят только три раза, — уточнил Джон, — а через три недели мы уже будем в Америке и откроем новый паб.
— На какие деньги, папа! — продолжал раскачиваться в кресле Джорж, — разве что мы продадим всё барахло, которое привезём с собой, если прихватим ещё и хозяйское.
— Не твои заботы, сын, — пригрозил ему пальцем Джон, — у нас, ирландцев, находчивость и упорство — наша национальная черта! Так что, просто делай как я говорю и всё будет в порядке.
— Как скажешь, папа, — равнодушно пожал плечами Джордж.
— Мы уже уезжаем? — проговорил, спокойно наблюдавший за всем происходящим, Энтони.
— Что уже, мальчик мой? — обернулся к нему Джон, — разве ты забыл, что мы давно говорим об отъезде в Америку?
— Нет, — покрутил головой Энтони, — мы поедем на «Титанике»?
— Ну конечно же! — рассмеялся Джон, и подойдя к Энтони обнял сына, обернувшись ко всем, — ты только посмотри как угадал наш сынок, Анна! Конечно же, — прижал он Энтони к себе, — на «Титанике»! Я взял билеты на тот самый пароход и нам очень повезло, что я успел их перехватить у какого-то русского!
— Да уж, повезло, папа, — вздохнул Энтони и убрав руку отца со своего плеча, подошёл к столу, взял билеты и показал их отцу, — может сдадим эти и возьмём на другой пароход? Я хотел бы тут побыть ещё немного…
— Ну уж нет! — строго сказал Джон, забрав билеты у Энтони, — я отдал последние деньги за них! Ты же знаешь, как зарабатываются эти гроши?
— Знаю папа, — вздохнул Энтони и опустил голову.
— Ну вот и молодец, — сказал Джон, — и выкинь из головы эти глупости. В этой стране ничего хорошего не будет, — потрепал он волосы сына, — иди умойся и отдохни, на тебе лица нет.
— Стелла говорит, что ему сегодня в церкви плохо было, — сказал отцу Джордж.
— Да ну? — посмотрел на Энтони Джон.
Энтони поднял глаза на отца.
— Глупости, папа, всё нормально.
— Где Стелла? — глянул на жену Джон.
— Отправилась вместе с Фредди за врачом, — ответила Анна не глядя на мужа, — а девочки пошли прогуляться.
— Гм, — снова посмотрел Джоржд на Энтони, — ты это чего, сын?
— Ничего, — опустил голову Энтони.
— Да ничего, ничего, — усмехнулся Джордж, — потерял сознание после службы.
Джон облегчённо вздохнул и усмехнулся.
— А, вот оно что? Ну это я ещё понимаю, — сказал он и наконец присел.
В этот момент в дверях звякнул колокольчик и вошла Стелла.
— Проходите, доктор Келли, — обернулась девушка к выходу, — правда он уже встал.
— Ничего, ничего, — вошёл доктор Келли и вежливо, кивком головы, поприветствовал Джона и Анну.
— Доктор Келли, здравствуйте, — отложила вязание и поднявшись со стула вышла навстречу к нему Анна, потянув Энтони с собой за руку, — представляете, такое вот происшествие… Ни с того ни с cего, просто вдруг потерял сознание средь бела дня, да ещё и в церкви.
— И у него провалы в памяти? — поправил пенсне доктор, глянув на Энтони.
Энтони, молча, опустил голову и смотрел в пол.
— Ну-ка, молодой человек? Проведёте меня в вашу комнату? — спросил у Энтони доктор Келли.
— Да, мистер… доктор, — глянув на него, вздохнул Энтони.
Доктор Келли долго осматривал его глаза и нащупывал пульс в висках, время от времени поглядывая на Анну со Стеллой, которые стояли тут же, в дверях детской.
— Значит, говорите, мисс Сейдж, что Ваш брат, без всякой причины потерял сознание и уточнял даже день и год? — спросил доктор Келли Стеллу.
— Да, сэр, — тихо ответила Стелла, — он был весел, и казалось ничего не предвещало беды, когда вдруг просто упал в церкви, сразу после службы.
— В котором часу точно, мисс? — снова глянул доктор Келли на Стеллу.
— Около полудня, сэр, — уточнила тихо Стелла.
— Мда, — посмотрел на Энтони доктор Келли, — поразительно. И как он сейчас себя ведёт? — глянул на Стеллу и Анну доктор, — в смысле, поведение Вашего сына не изменилось, миссис Сейдж?
— Обычно он шалит, любит петь, шумно играть, — сказала Анна, — но сейчас он ведёт себя довольно странно. Он сидит очень тихо и смотрит в окно, не разговаривает ни с кем, и вышел только встретить отца.
— Это правда, мистер Сейдж? — глянул доктор Келли на Энтони, — в чём причина таких резки перемен? Не потрудитесь пояснить?
— Не могу, сэр, — ответил Энтони, — во всяком случае я, почему-то, не вижу смысла пустого времяпровождения. Лучше посидеть и подумать у окна. Из него красивый вид на улицу.
— Поразительно, — поправил пенсне доктор, — это второй случай за время моей врачебной практики, — глянул он на Анну и Стеллу.
— Второй? — спросила Анна, — скажите, это не опасно?
— Ну, в смысле, — уточнила Стелла, — очевидно это редкое заболевание?
— Да, второй, — кивнул доктор Келли, — и первый произошёл знаете когда?
— Когда?
— С таким же мальчиком, из такой же католической семьи как и ваша, Гарольдом Гудвином. Он чуть младше Энтони, — ответил доктор посмотрев на Энтони, — это произошло недалеко отсюда, в Фулеме.
— Давно это произошло? — спросила Анна.
— Сегодня, — посмотрел на неё доктор, — сразу после полудня, миссис Сейдж. Он просто упал на улице, но провалы в памяти его родные объясняют тем, что паренёк сильно ударился головой об мостовую.
— Боже… — вскрикнула Стелла, — с тем мальчиком хоть всё в порядке?
— Смею Вас заверить, мисс, он в полном порядке. Просто лёгкая контузия.
Анна вздохнула и подойдя к Энтони обняла сына.
— Разве такое может быть, сэр?
— Контузия у ребёнка? — переспросил доктор Келли.
— Нет, — ответила Анна, — два незнакомых друг другу мальчика, одновременно падают без чувств и забывают какой сегодня день и даже год! Может тут есть нечто не из этого мира, доктор? Я думаю, что стоит пригласить священника.
— Не думаю, что священник поможет в этой ситуации, миссис Сейдж, — ответил доктор Келли, — родители, даже всецело любящие, очень часто не замечают заболеваний своих детей аж до того дня, пока эти болезни не приковывают их чад к больничной койке. И смею Вас заверить, у Вашего сына нет тех болезней которых стоило бы опасаться.
Он подумал.
— Я дам вам такие же рекомендации как и миссис Гудвин, касательно её сына. Пусть Ваш сын, миссис Сейдж, немного отоспится и меньше нервничает. Очевидно произошло что-то, что заставило его сильно переживать. У вас было такое, миссис Сейдж?
— Да, доктор Келли, — прижала Энтони к себе Анна, — нашим детям пришлось пережить ужасное для их возраста.
— Ну вот видите, — кивнул доктор, — берегите Вашего сына от ужасных вещей. У него очень чувствительное сердце и ранимая душа.
Он посмотрел на Энтони и встал.
— Мне пора, — сказал доктор собираясь, — прошу Вас дать мне знать, если будет что-то странное в его дальнейшем поведении.
— А что с тем мальчиком, о котором Вы говорили? — спросила Стелла, — разве у него были потрясения как и у Энтони?
— О юная мисс, — повернулся к ней доктор Келли, — поверьте, он хранит весьма тяжёлый для девятилетнего ребёнка груз, в своей душе…
Гарольд неуверенно переминался с ноги на ногу и то и дело поглядывал на отца, который наоборот был весел и сходу начал обниматься с хозяином дома.
Эти люди жили по соседству. Дядя Виктор и тётушка Эйли МакТайд.
Мама давно дружила с сестрой дяди Виктора, Люси, постоянно грустной и постоянно внимательной и серьёзной. А Гарольд пытался подружиться с сыном этой маминой подруги, Эндрю, немного младшим самого Гарольда, но у него это плохо получалось. У Гарольда вообще плохо получалось с кем-то дружить. Дети хотели играть, шуметь, бедокурить, а Гарольд бедокурить не любил. Ему хотелось прогуляться в тишине, посидеть на лавочке под деревом, полюбоваться на облака и насладиться тем, как ветерок ласкает его.
В общем, друзьями у Гарольда были те, кого он сам выдумывал или представлял в своих мечтах.
Гарольд очень любил книжки. И как правило все его друзья были книжными героями. Так было лучше и спокойнее. По ночам Гарольд мечтал как он с ними разговаривает, играет, как вместе с ними живёт в этих самых книжках, а днём старался во всём на них походить. И даже подражать им. Но ни родные, ни близкие, ни знакомые Гарольда не понимали и считали чудаком.
— Ну? Прочитал уже «Тома Сойера»? — наконец посмотрел дядя Виктор на Гарольда.
— Ага, — кивнул Гарольд и протянул, очень даже нехотя, дяде Виктору книжку.
На самом деле у Гарольда была такая книжка, но он с удовольствием перечитал её ещё раз.
— Да, Марк Твен! — улыбнулся дядя Виктор, — писатель новый, малоизвестный, но чертовски хороший!
Он пригласил Фредерика и Гарольда в дом и Гарольд уселся в кресло слушая разговоры дяди Виктора и отца, в которых мало что понимал, но мальчику было очень интересно о чём они там говорят. Взрослые разговоры он слушать не любил, но когда куда-то приходил с папой, и оказывался невольным слушателем всех этих разговоров, Гарольд чувствовал себя совсем взрослым и очень важным. Словно вторым папой.
— Ты выбирай себе ещё одну книжку, не стесняйся! — окликнул его дядя Виктор.
— Можно? — удивился Гарольд.
— Вперёд! — усмехнулся дядя Виктор и Гарольд направился в библиотеку, которая занимала целую комнату.
Высокие полки, такие же высокие лестницы и книги, книги, книги, старые, новые, совсем старинные… И запах бумаги и тишина. Тут никто не мог помешать. Тем более Гарольд знал, что если папа приходил к дяде Виктору, то это надолго, до самого вечера, и вечерний чай будет здесь…
— Не знаю какой чёрт тебя сюда забросил, Фрэд, — доносился из гостиной голос дяди Виктора, — но в этой клоаке, которая называется Фулемом, никогда ничего хорошего не будет. Ну, разве что мяч они научатся лучше гонять. Ты не увлекаешься этим новым видом развлечения? Футболом?
— Нет, Виктор, — рассмеялся Фредерик, — какой смысл в том, чтобы отбирать друг у друга кожаный пузырь надутый воздухом? Не думаю, что когда-нибудь футбол станет популярным!
— Ну не скажи, не скажи! — усмехнулся дядя Виктор, — когда я служил в армии, мы даже и не знали что играем в футбол! Он здорово помогает забыться и расслабиться. А что нужно сейчас людям, у которых проблем выше крыши и никакого стимула в жизни?
— Очевидно, что заработок! — ответил Фредерик.
— Именно! — словно подчеркнул дядя Виктор, — у меня есть идея!
— Какая?
— А что если организовать все эти общества в один союз?
— Думаешь это хорошая идея?
— Думаю да, — сказал дядя Виктор, — одни смогли бы играть не просто так, а за деньги. А другие люди смогли бы делать ставки так, как они делают на скачках.
— В этом что-то есть, — подумал Фредерик.
— Я уже договариваюсь насчёт аренды старых заводских складов, рядом с твоей мастерской, — сказал дядя Виктор, — наведём там порядок и мальчишки смогут гонять мяч не на улице, откуда их постоянно прогоняют, а на нормальном футбольном поле. Рано, или поздно, вырастет команда. Назову её «Фулем»… Или «Фулхэм», как любят говорить англичане.
— Джентльмены, чай готов, — появилась тётя Эйли.
— Спасибо, дорогая, — не вставая с места кивнул дядя Виктор, — мы сию секунду явимся в столовую.
— А где Гарольд? — спросила тётя Эйли.
— На своём рабочем месте, в библиотеке, — услышал Гарольд голос дядя Виктора и слез с лестницы, прихватив книжку.
— Гарри, здравствуй, дорогой, — вошла тётя Эйли в библиотеку.
Она, как всегда, улыбалась и смотрела как-то по доброму, почти как мама и Гарольд её очень любил.
— Здравствуйте, миссис МакТайд, — поздоровался мальчик встав перед ней.
— Ну что же ты стоишь? Я приготовила для тебя твои любимые пирожные, — улыбнулась тётя Эйли.
— Спасибо, миссис МакТайд, — ответил Гарольд, — а я возьму у вас ещё одну книжку, если вы не против!
— Хоть все и каждый день, Гарри, — ответила тётя Эйли, — и какую же ты выбрал сегодня?
— «Удивительный волшебник из Страны Оз», — улыбнулся Гарольд показав книжку.
— Лаймен Фрэнк Баум? — взяла книжку тётя Эйли, посмотрела на жёлтую обложку на которой красовался лев с красной гривой и вернула её Гарольду, — думаю ты подружишься с сироткой Дороти, — улыбнулась она и вернула книжку Гарольду, — это чудесная и добрая сказка. И думаю что она тебя научит хорошему. А сейчас пошли пить чай…
Чай пили за маленьким круглым столиком. Дядя Виктор потягивал длинную трубку и то и дело прерываясь на размышления беседовал с Фредериком.
Гарольду, запах дыма со вкусом вишни, показался очень приятным. Мальчик даже наслаждался им. Дым был так не похож на тот табачный от которого выедало глаза и начинался кашель, едва его понюхаешь.
— Ой не знаю, — говорил дядя Виктор, — Америка, Фрэд, это хорошо. Но вот стоит ли вам сейчас уезжать? Билль о Гомруле многое изменит, вы можете вернуться в Мелкшам, или уехать в Ирландию и там будете чувствовать себя людьми.
Он посмотрел на Гарольда и перевёл взгляд на Фредерика.
— Мальчику не рано слушать такие разговоры? — спросил дядя Виктор.
— У нас уже политическая семья, — вздохнул Фредерик, — Лилли всё ближе склоняется к суфражисткам, Чарли лейборист и участвует в перестрелках с полицией, Уильям прячет красный флаг, а Гарольд, пока что просто уличный боец.
— Наслышан, — усмехнулся дядя Виктор, — ну так вот, тут скоро всё поменяется. Европа не может дышать спокойно и какая-нибудь глупость обязательно обернётся большой войной. Черчилль понимает, что если сейчас не провести революционные перемены в обществе сверху, то такие как Чарли и Лилли это сделают сами.
— Мы не можем оставаться, по крайней мере пока что, — ответил ему Фредерик, — к сожалению, как ты знаешь, моими работами заинтересовались не только научные круги.
— Знаю, — кивнул дядя Виктор, — думаешь там нет таких кругов? Штаты хороши когда с ними дружишь на расстоянии, Фрэд. Едва ты там пускаешь корни, как становишься их заложником, пусть даже и в золотой клетке. Поголовная нищета гордящаяся лишь тем, что они американцы. Они свободны. Они будут умирать от голода и гордиться тем, что умирают свободными. А если ты там имеешь дом, работу, заработок, ты уже не свободен. Ты раб. Чем выше твоё положение, тем оно более рабское. Там всё наоборот, не так как у нас. Это у нас степень свободы выбора равняется сумме у тебя в кошельке. А там эта сумма равняется весу твоих оков. И знаешь, что самое прискорбное в их ситуации?
— Что?
— Они этого не понимают. И ненавидят тебя тогда, когда ты им это говоришь, — сказал дядя Виктор посмотрев на Фредерика.
Этот день был сумасшедшим… Нужно было опять куда-то спешно собираться и быстро уезжать. Только мальчик успевал привыкнуть к чему-то, как с этим тут же приходилось расставаться. Прощаться навсегда. Он сходил на свой любимый родничок, немножко там посидел, поговорил с ним, словно с лучшим другом, и попрощался, тоже как с другом. Ведь Гарольд уезжал очень далеко, за океан, и не просто в другую страну, а в настоящий другой мир, как ему казалось. Он представлял Америку в своих мыслях огромной, красивой, совсем не такой как маленькая и тесная Англия.
Гарольд слышал про индейцев. Он читал про них и видел их на картинках. И ему казалось, что индейцы в Америке будут встречаться на каждом шагу. Но, пока что, для него они были тем же самым что гномы и эльфы из сказок. Скорее, даже как эльфы, потому что у них тоже луки и стрелы.
Гарольд всегда мечтал путешествовать. И хотя он жил совсем недалеко от моря, самого моря он никогда не видел. Даже моряков не видел. Не видел даже настоящего корабля. Это было самое первое, настоящее путешествие в его жизни, на огромном пароходе, которые Гарольд тоже видел только на картинках.
Перед отъездом в доме всё разбиралось, убиралось, выносилось и складывалось в ящики. А в комнатах, то тут, то там, раздавались стук молотков и ругань грузчиков, да такая неприличная, что хоть уши затыкай.
Дом быстро опустел. Теперь тут были только пустые шкафы, стулья, большой стол и неподъёмный диван. А все вещи увезли на пароход.
— Мы заберём их в Америке, — сказал Фредерик, глядя в след машине, на которой уезжала его библиотека, лаборатория, книжки Гарольда и игрушки Сида.
— А как мы их заберём? — посмотрел на отца Гарольд, — нам их отдадут? Не украдут по дороге?
— Да не бойся ты за свои книжки! — рассмеялся отец, взлохматив сыну волосы, — увидитесь в новом доме. А в Нью-Йорке, сфотографируешь нас всех возле Статуи Свободы своим фотоаппаратом!
— Какой Статуи? — не понял Гарольд.
— Статуя Свободы, глупый! — обнял сына Фредерик, — там не обижают детей за то, что они католики, и ты сможешь учиться. А мама будет работать учительницей. Чарли и Лилли поступят в университет. А потом ты станешь студентом, когда вырастешь.
— А почему я тут не могу? Ты же смог? — Гарольд и хотел и не хотел ехать.
— Я не тут смог, — ответил Фредерик сыну, почувствовав его сомнения, — где ты тут видел, чтобы католики учились в университетах? Тебе даже в школе жизни не дали! Вот поэтому мы и уезжаем, чтобы вы могли учиться и не бояться быть настоящими людьми.
Фредерик посмотрел на дорогу в даль.
— А университет я окончил, к твоему сведению, в Париже.
— А в Париже католики? — спросил Гарольд, посмотрев на отца.
— Католики, — ответил Фредерик, продолжая смотреть на дорогу.
— А почему мы тогда не поедем в Париж? — подумал Гарольд вслух.
— Потому, что дядя Томас нас ждёт в Ниагара-Фоллз.
Дядю Томаса Гарольд не знал. Он только слышал о нём. Но прекрасно понимал, что жизни тут не будет. И тот ужасный день в школе он забыть не мог. Хотя всех и простил в душе, но ни с кем тут не дружил. Да и с Гарольдом никто не хотел дружить. Да и не очень-то и хотелось.
Уильям был постарше, хитрее и так или иначе ему было легче. Уильям умел драться. А Гарольд не мог. Не хотел. Просто не знал как это делается. И никому его было не понять.
— Сходили бы вы с Джесси в лавку к мистеру Джеффу и прикупили бы что-то в дорогу? — сказал Гарольду Фредерик.
Гарольд посмотрел на отца.
— Но папа…
— Боишься своих «друзей»? — спросил отец.
— Да… — кивнул Гарольд.
— Вот потому у нас и всё плохо в этой стране, — вздохнул Фредерик.
— Хорошо папа… я не буду бояться… — ответил Гарольд и опустил голову.
В лавке, на самом углу с центральной улицей, Гарольд деловито рассматривал содержимое витрин, пока хозяин лавки небрежно швырял в корзинку к Джесси картошку.
— Три шиллинга! — громко сказал хозяин лавки и Гарольд подошёл к Джесси.
— За что три шиллинга? — удивился мальчик.[119]
Он достал из корзинки капусту и положил её на весы.
— Поменяйте это. Она гнилая и не весит даже двух фунтов! — потом взял в руки корзинку с картошкой и поставил её туда же.
— Вы хотите сказать, что тут целый стоун?
— Э… — оторопел хозяин, — это мой товар! И тут я устанавливаю цены!
— Гарри, не надо спорить… — виновато опустила глаза Джесси.
— А я не спорю насчёт цены, — смело ответил мальчик, — я прошу чтобы Вы заменили гнилую капусту на хорошую. И взвесили её и картошку без нашей корзинки!
— Одна картофелина весит четверть фунта! — чуть не закричал хозяин. Гарольд взял в одну руку большую картофелину, а во вторую маленькую.
— Вы хотите сказать, что они одинаковы?
— Гарри… — заплакала позади Джесси, — мне за тебя очень стыдно…
— Ладно, ладно… — быстро успокоился хозяин, — путь будет по-твоему, только не надо кричать, — отбросил он вилок гнилой капусты и положил в корзинку белый и чистый, — шиллинг и восемь пенсов, и никаких разговоров на улице! Договорились? — посмотрел он на Гарольда.
— Хорошо, мистер Джефф, — усмехнулся ему в глаза Гарольд, — никаких разговоров!
— Мне стыдно за тебя! — тихо сказала Джесси, когда они вышли на улицу.
— За что? — не понял Гарольд и посмотрел на неё.
— Ты нагрубил мистеру Джеффу, — ответила девочка.
— Я не дал нас обмануть! — чуть не засмеялся Гарольд.
— Но ты никогда таким не был… он теперь может отказаться с нами торговать, — опустила глаза Джесси.
— Мы всё равно уезжаем и плевал я теперь на мистера Джеффа! И на Сэмюэлсов тоже! — ответил Гарольд и забрал корзинку у сестры…
Уже за углом Джесси заметила Сэмюэлсов и дёрнула Гарри за рукав.
— А? — остановился Гарольд и в недоумении глянул на сестру.
— Опять они, — кивнула Джесси на Сэмюэлсов, — давай звать людей на помощь!
Гарри ухмыльнулся и ступил шаг вперёд.
— Пошли! — ответил он Джесси, — не собираюсь я из-за них ходить окольными путями!
— Как скажешь, — сказала девочка, — только они могут побить тебя. А папа зовёт нас в фотографический салон сегодня…
— Гм, — опять ухмыльнулся Гарольд и пошёл вперёд.
— Эй! — побежала за ним Джесси и взяла брата под руку. Сэмюэлсы уже увидели их и дружно обнявшись за плечи надвигались через дорогу.
— Ой, малыши-католики гуляют! — толкнул Гарольда в плечо Оливер, — в лавку ходили? Что-то вкусненькое несёте? — полез он в корзинку к Джесси.
— Они в Америку убегают! — рассмеялся Томас.
— Да ну! — посмотрел на Гарольда Оливер, — а на прощание не пройтись ли по роже этому красавцу?
— Уйди с дороги! — приказал ему Гарольд и попытался обойти.
— Ой, да мы уже дрожим! — захохотали дружно Сэмюэлсы, — он точно умеет разговаривать!
— Давай, как всегда, шиллинг и тогда пройдёшь по нашей улице! Католики платят за проход шиллинг, а евреи два шиллинга! — схватил Том Гарольда за руку.
— Вот ещё! С каких пор эта улица стала вашей! — вырвался Гарольд и оттолкнул обидчика.
— Остановитесь! Возьмите ваш шиллинг! — заплакала Джесси и снова полезла в корзинку за деньгами. В этот момент Сэмюэлс схватил Гарольда за горло и нацелил ему в лицо кулак.
Гарольд перехватил руку и, вывернув старшему Сэмюэлсу локоть, поставил ему подножку.
Сэмюэлс упал на спину и тут же получил удар кулаком прямо между глаз. Второй, пока соображал что произошло, получил от Гарольда с ноги в живот и улетел к ближайшему столбу, распластавшись по мостовой, а нос третьего, в этот же момент познакомился с локтем Гарольда.
— Бежим! — крикнул кто-то из них, и братья Сэмюэлсы бросились наутёк.
— Гарри… что это сейчас было? — проговорила Джесси, испуганно посмотрев на брата.
— Не знаю… — растерялся Гарольд, — пошли наверное? — глянул он на Джеси, — я думаю, теперь они долго не будут ни к кому приставать.
Дети двинулись дальше. Сэмюэлсы остановились только на той стороне улицы, спрятались за угол и с опаской поглядывали на Гарольда и Джесси, потирая побитые места.
Когда Гарольд и Джесси вернулись домой, весть о том что Сэмюэлсы, первые хулиганы и задиры на улице, получили тумаков от самого тихого мальчика во всём Фулеме, уже разнеслась повсюду.
— Мама! Мама! Гарольд подрался! Он подрался с Сэмюэлсами! — панически закричала с порога Джесси.
Гарольд остановился в дверях и виновато посмотрел в пол.
— Что? — бросилась к Гарольду Августа, но увидев сына в полном порядке, остановилась и удивлённо посмотрела на Джесси.
— Ты шутишь, Джесси? — строго спросила она.
— Нет! Он разбил нос Томми и набил синяков Оливеру! — заявила Джесси, — а Томасу так ударил ногой в живот, что тот аж улетел!
— Но… кто это сделал? Кто за вас заступился?
— Никто! Это сделал наш Гарри!
— Гарри?
— Да! Гарри!
В дверях зазвонил колокольчик. Августа открыла двери. На пороге стояла миссис Сэмюэлс со своими сыновьями, двое из которых, Томми и Томас были зарёваны, а Оливер постоянно отворачивался, чтобы не показывать фингалы под двумя глазами сразу.
— Ну, знаете! — начала миссис Сэмюэлс! — я думала, вы интеллигентная семья! А ваш мальчик, оказывается драчун и задира?! Он только что жестоко избил моих детей! Он налетел как коршун и напал на них!
— Вашим детям по двенадцать лет. А кое-кому уже тринадцать, — спокойно ответила Августа, — и когда они били его каждый день, я не ходила к вам домой и не жаловалась. Мне интересно, кто поверит, что девятилетний ребёнок побил сразу троих подростков, имея в руках только плетёную корзинку?
— А что теперь с этим делать? — схватила миссис Сэмюэлс Оливера за голову и развернула его лицом к Августе.
Нос Оливера распух, а под глазами красовались два огромных бланша…
— Не знаю кто это сделал, но рекомендую приложить капусту, — вежливо улыбнулась Августа, — и ремень, к другому месту, чтобы больше не отбирал у малышей деньги на улице. Всего доброго, миссис Сэмюэлс.
Августа улыбнулась и закрыла двери.
— Это правда!? Это правда!? — влетел после школы Уильям и, бросив портфель, уставился на Гарольда, который молча, ничего никому не объясняя, чистил картошку.
— Что правда? — посмотрела Джесси на Уильяма. Она сидела тут же и нянчила Сиднея.
— Ну, что Гарри навалял этой тройке? — переспросил Уильям, — всем и сразу? Как у него получилось?
— Они испугались и убежали! — ответил Гарольд, бросая последнюю очищенную картофелину в кастрюлю, и вытер руки.
— Оу! Гарольд? Чистит картошку? А где мама? — удивлённо осмотрелся Уильям вокруг.
— Мама отдыхает, — сказал Гарольд, забирая кастрюлю полную картошки со стола, — и вообще, ты не мог бы не бросать портфель у порога?
Уильям посмотрел на портфель и нехотя поднял его и взял в руки.
— Ты какой-то неправильный, Гарри, — сказал Уильям в ответ.
— А какой правильный? — ухмыльнулся Гарольд.
— Лентяй, замарашка, трусишка и нюня, как изнеженная девочка, — рассмеялся Уильям и направился в детскую.
— Гм, — возмущенно отвернулся Гарольд, — лучше ноги вытри, чистюля! Уильям послушно вытер ботинки и поднялся на второй этаж, где застал в детской маму. Августа быстро захлопнула альбом Гарольда и обернулась.
— Этот ты, Уилл? — спросила она, забрав альбом и прижав его к груди.
— Да, — ответил мальчик, — я вернулся, мама.
— Хорошо, — кивнула ему Августа, — я пойду готовить обед, а вы пока погуляйте на улице?
— А что случилось, мама? — спросил Уильям, заметив на лице Августы волнение.
— Ничего… совсем ничего, — ответила ему Августа, посмотрев куда-то в сторону, и вышла.
Фредерик вернулся как раз к обеду. Августа стояла у окна и смотрела на играющих на улице детей.
— Добрый день, — привычно поздоровался с порога Фредерик, — слышу вкусный запах? И что же у нас сегодня на обед?
— Как заказывал Гарольд, — вздохнула Августа.
— И? — спросил Фредерик, подойдя к жене.
— «Цыплёнок по-мерилендски», с картофельным пюре, — сказала Августа, посмотрев на Фредерика.
— Ничего себе! Королевское кушанье!? — удивился Фредерик, — а что случилось? На тебе лица нет, как в тот день, когда тебе отказали в работе учительницей.
— Я никогда это не готовила… И вообще, посмотри, — сунула она ему в руки альбом Гарольда.
Фредерик открыл его и увидел красивый рисунок. Корма парохода высоко возвышалась над водой. Пароход тонул. В воде тонули люди, а человек в шлюпке что-то кричал, подняв вверх руки… Тёмное небо говорило о том, что нарисована ночь.
— Гм… — удивлённо посмотрел на Августу Фредерик, — он боится долго путешествия. Это нормально для его возраста. Он ведь никогда не видел пароходов и моря.
— Нормально? Ты не заметил ничего странного в рисунке? — спокойно ответила Фредерику Августа, покачав головой.
Фредерик опять глянул на рисунок и прочёл название парохода.
— «Титаник»? Ну… дети часто рисуют в своих фантазиях кошмары, — подумал Фредерик, — «Титаник» настолько разрекламировали, что очевидно он решил, что раз «Титаник» большой пароход, то непременно утонет…
— При чём тут пароход, Фрэд! — чуть не заплакала Августа, — он никогда не рисовал! Он просто не умел рисовать!
— Тихо, тихо, — обнял её Фредерик, — такое бывает. Я слышал, что после ударов головой у людей часто открываются скрытые таланты. Он же начал писать стихи, после того, как его побили в школе? Стресс… переволновался… решил научиться рисовать и у него получилось…
— Я не знаю… — прижалась к нему Августа, — он и тот и не тот. Он начал мне помогать. Начал рано вставать и без напоминания умываться, чистить зубы. Это мне в начале понравилась. Но потом… он сегодня… он избил Сэмюэлсов, всех троих, и смотри что он делает!
— Играет с детьми, — глянул в окно и спокойно ответил Фредерик, — ну и что?
— Он никогда ни с кем не играл, — тоже глянула в окно Августа, — у него никогда не было друзей, а сейчас он просто счастлив.
— Разве это плохо? — спросил Фредерик.
— Хорошо… Но я не знаю как сказать… он говорит как взрослый, пытающийся казаться ребёнком. И это заметно. Он редко улыбается и ведёт себя не как ребёнок, — проговорила Августа.
— Гм? — глянул на неё Фредерик.
— Это не наш сын, Фрэд… — прошептала Августа, — это кто угодно в теле Гарольда, но только не наш сын… Он не помнит страхов нашего сына…
— Может ему просто надоело бояться? — усмехнулся Фредерик.
— Может… Но я не чувствую нашего сына, — ответила Августа, — он мне улыбается, обнимает меня как и раньше… Но это не он…
Они посмотрели в окно. Гарольд увидел их и весело помахал им рукой. Фредерик помахал в ответ и поманил домой, обедать…
…Около пяти часов вечера, уже в самый день отъезда, вся семья собралась возле фотографического салона. Решили сделать последний снимок в Англии, на память о Фулеме.
Все ждали Гарольда.
Ровно за минуту до назначенного времени Гарри показался в свете фонаря. Шёл медленно. Словно прогуливаясь. Гарри по деловому заложил руки за спину и, смотря только себе под ноги, приближался к своей семье.
— Вы только посмотрите, прямо истинный джентльмен, — рассмеялся Чарли, увидев брата.
— Истинный джентльмен даже не переоделся, — ответила ему Лилли, заметив ещё издали, что Гарри одет в своё привычное серенькое пальто, короткие запачканные штанишки и грязные башмаки. При этом, он лихо нахлобучил на лоб широкую, клетчатую кепку с большим козырьком.
— Ему не хватает только тросточки, — тихо рассмеялась Джесси, переглянувшись с Уильямом.
Отец немного опешил при виде сына, но не подал виду.
— Ну… в этом что-то есть, — сказал он, — Гарольд у нас всё-таки художник. А я слышал, что все творческие люди немного со странностями.
Подошёл Гарри. Он виновато посмотрел на отца и потупил глаза.
— Главное, что не забыл прийти, — сказал спокойно сыну Фредерик.
— Конечно, — усмехнулся Чарли, — как же без сюрпризов? Правда, Гарри? Гарольд ничего не ответил. Он посмотрел на Чарли, потом снова на папу и молча прошёл к входу.
— Этот ребёнок никогда не будет другим, — вздохнул Фредерик, — мы с мамой думаем, что у него большое будущее. Если, конечно, он немного поменяет своё отношение к жизни.
— Я зачитался! — развернулся Гарри, и снова повернувшись к входу, открыл дверь.
Молодой фотограф долго рассаживал всех, время от времени переговариваясь с отцом Гарольда.
— Теряем мы Вас, мистер Гудвин, — то и дело повторял фотограф.
— Не беда, — отвечал Фредерик, — я думаю, что в любом случае мы ещё увидимся.
— Я тоже на это надеюсь, мистер Гудвин, — говорил фотограф, — как же ваши исследования? Я бы хотел и дальше помогать Вам. Мистер Тесла знает о том, что Вы переезжаете в Америку?
— Я отправил ему письмо со своим новым адресом, — ответил Фредерик, — и не думаю, что мы с Вами перестанем быть партнёрами. Кроме того, я написал письмо мадам Кюри, во Францию, где упомянул о Вас. Она должна связаться с Вами в ближайшее время. Это наше общее дело, мистер Броксли.
О каком деле они говорили, Гарольд не успел услышать. Расплакался Сид.
— Давайте, я его подержу? — предложила Августе жена мистера Броксли и приняла у неё малыша.
Сид успокоился и с интересом начал рассматривать фотографии на стенах.
— Малыша сделаем отдельно. Подарок за счёт заведения уважаемому доктору Гудвину и его семье! — рассмеялся Броксли, и вспышка на мгновение ослепила всех.
Уже ближе к вечеру Фредерик наводил порядок в своей мастерской. Новый владелец, кроме ангара и всех инструментов, получал море незавершённых дел. Это тоже была потерянная Фредериком прибыль. Грузовик, так и не дождавшийся окончания ремонта, стоял посреди ангара, занимая почти всё пространство. Фредерик поглядывал на него время от времени. Дверь скрипнула. Фредерик посмотрел на вход и увидел Гарольда. Мальчик прикрыл двери, посмотрел на отца и приветливо улыбнулся.
— Привет, сын! — махнул ему рукой Фредерик, — заходи? Хотя я не разрешал вам приходить ко мне, но в последний день так уж и быть, тебе сделаю исключение.
— Мне стало интересно, папа, — ответил Гарольд и, зайдя в мастерскую, осмотрелся.
Прямо посреди большого ангара стоял грузовик.
— Ух ты! — радостно вскрикнул Гарольд, — а что с ним?
— Не заводится, — ответил Фредерик, не отрываясь от дел, — его притянули сюда тяжеловозами и мы с Эннисом пытаемся разобраться, что с ним случилось.
— И что?
— Не могу понять, — ответил Фредерик, — вроде всё в порядке.
Гарольд обошёл грузовик и поднял крышку двигателя.
— Эй, аккуратнее! — строго сказал ему Фредерик.
— Но там невозможно ничего сломать, папа, — ответил Гарольд и выкрутил свечу.
— Смотри, — показал он её Фредерику, — она совсем никуда не годная! Как вы могли этого не заметить?
— Погоди-ка, — взял свечу Фредерик и посмотрел на сына, — а ты как догадался?
— Да это же элементарно, папа! Первым делом проверяют зажигание, а потом лезут в двигатель! — усмехнулся Гарольд.
— Мотор… — поправил его Фредерик.
— Ну пусть будет мотор, — согласился Гарольд и подошёл к столу, — а что это у тебя? — увидел он длинный прибор в деревянном чехле, напоминавшем шкатулку. Гарольд открыл крышку и увидел, что к панели были присоединены переключатель мощностей и лампа во вращающемся патроне. К патрону лампы вели два провода, проходящие через небольшой прямоугольный конденсатор.
— Ничего, сын, — закрыл Фредерик крышку, — я хотел поговорить с тобой, — указал он Гарольду на табурет, стоящий рядом. Гарольд присел.
— Слушаю, папа, — кивнул отцу мальчик.
— Твои рисунки… — начал Фредерик, вновь занявшись делом.
— Напугали маму? — спросил Гарольд.
— Откуда ты знаешь? — не глядя на него, произнёс Фредерик.
Гарольд улыбнулся.
— Ну, я же не нашёл своего альбома? Кто его ещё мог взять? А раз решил поговорить ты, то значит он у мамы?
— Верно, — ответил Фредерик и подумал, — не надо так бояться пароходов, сын. Я уже переживаю за тебя. Ведь нам предстоит долгая дорога через океан. А ты уже нервничаешь…
— Я спокоен, папа, — ответил, покачав головой, Гарольд.
— Ну, а к чему эти рисунки? — посмотрел на сына Фредерик.
Гарольд улыбнулся и опустил глаза.
— «Титаник» утонет, — ответил он.
— Но он не может утонуть, — возразил Фредерик, — его конструкция очень надёжная. Я сам видел её в одном журнале, ещё тогда, когда «Титаник» только закладывали на верфи. Не забывай, что меня приглашали в Бэлфаст и я занимался электроснабжением «Титаника».
— Да, я помню, — ответил Гарольд, — ты сделал им освещение с автономными ячейками питания для каждого светильника, система плавких предохранителей. Если перегорает один светильник по цепи, то другие работают. Это твоё изобретение, верно?[120]
— А откуда ты это знаешь? — удивился Фредерик, — я никогда это никому не рассказывал.
— Даже маме? — опустил глаза Гарольд.
— Ну… не с такими же подробностями! — усмехнулся Фредерик, — ты опять рылся в моих тетрадях?
— Пусть будет так, — посмотрел на отца Гарольд, — но «Титаник» непотопляемый только теоретически.
— Умно говоришь, — кивнул Фредерик, — вижу ты начал понимать, что означают некоторые слова, которые написаны в книжках?
Гарольд снова усмехнулся и посмотрел в пол.
— Пап, — он перевёл взгляд на отца, — «Титаник» не утонет только в том случае, если пробоина в корпусе будет стандартной. Он не пойдёт ко дну даже если водой заполнятся четыре из пяти любых отсеков. Но затопит пять…
— Это невозможно, — рассмеялся Фредерик, — что может так пробить корпус? Что может сделать пробоину длиной в пять отсеков? Ты представляешь размеры «Титаника»? — он отложил инструмент и встав посмотрел на сына.
Гарольд смотрел на отца, улыбаясь.
— Пробоину сделает айсберг, — кивнул он, — а размеры «Титаника» такие: 269 метров 10 сантиметров в длину, 28 метров 19 сантиметров в ширину, 18 с половиной метров в высоту от ватерлинии, осадка 10 метров 54 сантиметра, мощность 55 тысяч лошадиных сил, скорость хода 23 узла. Три винта. Также, на нём паровая турбина и две четырёхцилиндровые паровые машины тройного расширения.
— Морган Робертсон, «Тщетность»[121], — присел Фредерик на другую табуретку и внимательно посмотрел на сына, — уже начинаю сожалеть, что подарил тебе эту книжку на прошлый день рождения. И что это за странные единицы измерения? Признавайся, нашёл у меня работы русского физика Александра Попова и решил передо мной похвастаться русскими терминами?
Вместо ответа Гарольд покрутил головой.
— А что же тогда? — смотрел на Гарольда Фредерик, не улыбаясь.
— «Титаник» утонет, папа, — сказал мальчик тихо, — мы не должны на него садиться.
— Но мы… — начал было Фредерик.
— Я знаю, ты взял билеты на «Королеву Элизабет», — ответил Гарольд, глядя на отца.
— Откуда? Я даже маме ещё не говорил! — удивился Фредерик, — я их забыл здесь! Ты когда успел тут побывать? Разве я не запретил вам приходить сюда?
— Я первый раз у тебя в мастерской, папа, — вздохнул Гарольд и, встав со стула, он снова открыл крышку прибора.
— Вот тут, — указал он на лампу, — должна быть не лампа, а стальной цилиндр, чем меньше тем лучше.
У Фредерика перехватило дыхание и казалось, он потерял дар речи. Фредерик только молча смотрел на то, как Гарольд включил в сеть его прибор и выжал ручку переключателя мощности. Лампа загорелась и начала вращаться. Датчики спидометра показали скорость её вращения.
— И тебе нужно увеличить мощность и напряжение, — серьёзно посмотрел на отца, постучав пальцем по датчикам, Гарольд, — нужно, хотя бы, 220 Вольт. А на 110 ты не добьёшься эффекта горизонта событий и возникновения поля пространства-времени. Скорость вращения напрямую зависит от напряжения. Чем быстрее вращается цилиндр с поданным напряжением — тем активнее подвижное магнитное поле, скорость которого должна превысить скорость света.
Гарольд посмотрел на вращающуюся лампу и перевёл взгляд на отца.
— Систему вычисления координат пространства-времени ты ещё не продумал?
— Я ничего не понимаю! — вскричал Фредерик, — ты… — посмотрел он на сына, — ты откуда знаешь про… — он замолчал.
— Ты рылся в моих дневниках? — удивлённо развёл руками Фредерик, — но как? Как ты открыл мой шкаф?
Гарольд покрутил головой.
— Я не рылся у тебя в шкафу, папа. И если ты ещё не понял ничего, то.. — глянул он на приспособление, — ты веришь в то, что ты делаешь?
— Я уже ничего не понимаю, — ответил удивлённо Фредерик, — ты… ты точно Гарольд?
— Я Гарольд, — кивнул мальчик, — и я не понимаю, почему вы вдруг начали меня бояться. Разве плохо делать всё то, что я делаю сейчас? Разве было лучше, когда я всего боялся? Я помогаю маме. Я убираю за собой и мою посуду, стал аккуратным и даже начал рисовать, чего раньше и не умел. Или ты подумал, — указал он на доску, — что я не смог бы оценить твоё изобретение, потому что мне всего лишь девять лет?
— Изобретение? — не понял Фредерик.
— Изобретение, папа, — присел на табуретку Гарольд, — разве ты стал бы заниматься чем-то пустым и ненужным, и прятать от нас что-то пустое и никому не нужное, в своей мастерской? Я думаю, что ты, и доктор Тесла, не просто так изучаете свойства подвижного магнитного поля. Ведь вы изобрели машину времени, но современные технологии не позволяют вам привести её в действие. Вот вы и пытаетесь достичь результата используя ранее созданные вами изобретения.
Фредерик даже не присел, а упал на табуретку.
— Ладно, — произнёс он тихо, — ну, а при чём тут «Титаник»?
— Если мы сядем на него, то мы все погибнем на «Титанике», — продолжал Гарольд, глядя на отца, — он утонет, и погибнет очень много людей. И мы в том числе. Разве я говорю что-то страшное и невероятное?
— Страшное? — едва не закричал на сына Фредерик.
— Да, страшное, — кивнул Гарольд в ответ, — я предвижу гибель «Титаника» и нашу смерть. И я очень ясно вижу катастрофу… и маму с Уиллом, Джесси и Сидом… когда «Титаник» тонет…
— Что ты такое говоришь, сын? — чуть не накричал на Гарольда Фредерик, — как тебе в голову могли прийти такие страшные мысли?
— Никто не выживет из нашей семьи если мы сядем на «Титаник», — ответил Гарольд, — но дядя Томас… — он помолчал и глянул на отца, — ты мне не веришь, папа?
— Ты сильно ударился головой… — начал Фредерик, — нет, ты умный и начитанный мальчик, но ты ударился головой и тебе кажется, что этот… будто кто-то сидит в тебе и что-то тебе говорит…
— Но это произойдёт! — обиделся Гарольд, — он утонет и я слышу голос которым мне это говорит! Это говорит мой друг! Его голос звучит как бы во мне, когда я ложусь спать… Я слышу и знаю всё что с нами будет. Это даже не голос в голове. Он звучит как бы из будущего! Это работает та самая машина, которую вы придумали с мистером Теслой!
— И ещё у тебя есть похвальная, но с другой стороны очень нехорошая черта, — словно уточнил Фредерик, — ты мальчик любопытный, и хорошо, что ты интересуешься наукой. Но не ройся в моих вещах, тем более в записях, без спроса! Хорошо?
Гарольд опустил глаза и кивнул.
— Хорошо папа… мне очень жаль, что ты мне не веришь…
— Это хорошо, что ты изменился в лучшую сторону, — усмехнулся Фредерик, — но никому не рассказывай, что в тебе кто-то сидит. Это напоминает сумасшествие и я тоже сейчас думаю, что тебя стоит показать врачу.
— Но папа! — возмутился Гарольд, — я просто стараюсь исправить свои старые ошибки! И он… и мы с ним хотим предупредить вас об опасности! Я ведь никому не рассказывал это кроме тебя! Я специально рисовал картинки и положил свой альбом на самом видном месте, чтобы он попал к маме!
— Ты уже предупредил! Ну, а что говорит тебе твой друг? Как мы окажемся на «Титанике»? У нас билеты на другой пароход, — улыбнулся и посмотрел на сына Фредерик.
— Нас не пустят на наш пароход, — сказал Гарольд, — мы ведь католики… — он помолчал, — у нас не останется выбора.
— И как же зовут твоего друга, который тебе всё это рассказывает? — снова улыбнулся Фредерик.
— Я знаю, кто он… но я не могу тебе этого сказать, — встал Гарольд, — потому что ты не поверишь мне, — Гарольд направился к выходу, но у самой двери обернулся и посмотрел на отца.
— Он говорит, что оставит меня тогда, когда тебе предложат купить билеты на «Титаник». Тогда он появится. А сейчас перемещаться сюда в физическом теле просто нет смысла. Он в барокамере, в 2018 году. Не бойтесь за меня, папа. Я не сошёл с ума. И не надо по поводу меня писать письмо мистеру Юнгу…[122]
Гарольд вышел. Фредерик посмотрел на грузовик.
— Нет, — усмехнулся он, — удары по голове часто бывают полезными…
Он встал и закрыл крышку мотора.
— Ну хорошо, — начал рассуждать сам с собой Фредерик, — про свечи он сто раз от меня же и слышал! Про машину времени прочитал в моих записках… Увлёкся парень, бывает. Про параметры «Титаника» он прочёл в газете. Про них ведь только ленивый не рассказывал, — рассмеялся он, — об этом писали много раз! Но откуда он знал, что я только что подумал про Юнга?
Фредерик ударил кулаком по грузовику.
— Откуда он знает, о чём я сейчас подумал? И откуда ему известно, что я вообще знаком с Юнгом, если мы с его матерью никогда об этом человеке даже не разговаривали! — вскричал Фредерик.
…Фредерик вернулся домой, когда уже было темно.
— Что дети? — с порога спросил он Августу, ждущую его на кухне.
— В детской, — коротко ответила она, посмотрев на мужа и слегка улыбнулась.
— А наш… прорицатель и уличный боец? — присел рядом с ней Фредерик.
— Развлекает их своими новыми сказками, — ответила Августа.
— Какими? — спросил Фредерик.
— Иди, послушай, — указала взглядом на второй этаж Августа.
Фредерик тихонько поднялся по лестнице и встал около приоткрытых дверей.
— Так я жил в одиночестве, — услышал он слова Гарольда, — и не с кем было мне поговорить по душам. И вот шесть лет назад пришлось мне сделать вынужденную посадку в Сахаре. Что-то сломалось в моторе моего самолета. Со мной не было ни механика, ни пассажиров, и я решил, что попробую сам все починить, хоть это и очень трудно. Я должен был исправить мотор или погибнуть. Воды у меня едва хватило бы на неделю. [123]
Итак, в первый вечер я уснул на песке в пустыне, где на тысячи миль вокруг не было никакого жилья. Человек, потерпевший кораблекрушение и затерянный на плоту посреди океана, и тот был бы не так одинок. Вообразите же мое удивление, когда на рассвете меня разбудил чей-то тоненький голосок. Он сказал:
— Пожалуйста… нарисуй мне барашка!
— А?..
— Нарисуй мне барашка…
Я вскочил, точно надо мною грянул гром. Протер глаза. Начал осматриваться. И вижу — стоит необыкновенный какой-то малыш и серьезно меня разглядывает.
— А почему малыш был в Сахаре? — услышал Фредерик жалобный голос Джесси.
Гарольд на секунду замолчал.
Фредерик зашёл в детскую.
— Разрешите? — улыбнулся он детям.
— Привет, папа! — помахала ему рукой Джесси.
— А Гарольд сказку выдумал! — так же улыбнулся Уильям и кивнул на Гарольда.
Гарольд смутился и отвернулся.
— Красивая сказка, — похвалил сына Фредерик.
Он присел на стул.
— Извините, — сказал он всем, — я хотел у Гарольда кое-что спросить.
— Да, папа, — посмотрел на него Гарольд.
Фредерик улыбнулся сыну.
— А эту сказку тоже придумал твой друг, или её выдумал ты? Ведь она непохожа на голос из снов?
— Я? — удивился мальчик, — я ничего не выдумывал, папа, — ответил он.
— Пап, Гарри сам придумал сказку, а сейчас просто кокетничает, — тихо сказала Джесси.
— Что? — не понял Фредерик.
— Он сам её выдумал, и она интересная, — кивнул Уильям.
— Это, на сей раз, правда, — подтвердил Чарли.
— Гм, — Фредерик удивлённо посмотрел на детей, качнул головой и, встав, вернулся на кухню.
— Давай дальше! Давай дальше! — услышал он позади себя детские голоса.
— А это и был Маленький Принц, — тихонько произнёс Гарольд и таинственно помолчав, продолжил, — я во все глаза смотрел на это необычайное явление. Не забудьте, я находился за тысячи миль от человеческого жилья. А между тем ничуть не похоже было, чтобы этот малыш заблудился, или до смерти устал и напуган, или умирает от голода и жажды. По его виду никак нельзя было сказать, что это ребенок, потерявшийся в необитаемой пустыне, вдалеке от всякого жилья.
— Ну, в этом что-то есть, — сказал Фредерик Августе.
Та подала ему чай и, присев рядом, посмотрела на мужа немного растерянно.
— Я не понимаю, что с ним случилось, и…
— Я понимаю, — тяжело вздохнул ей Фредерик, — он слышит какие-то голоса, которые ему что-то говорят. Но они рассказывают ему страшные вещи.
— Голоса? — схватилась за сердце Августа, — ты хочешь сказать, что…
— Нет, — успокоил её Фредерик, — остался таким же как и был. Но перестал бояться. И это хорошо! А голоса… Может они и к лучшему? Ты со мной согласна?
— Ты умеешь успокоить, — обняла его Августа, — и забыл только одно.
— Что? — посмотрел на неё Фредерик.
— Ключ от своего шкафа с книгами, на тумбочке в прихожей, пару месяцев назад, — улыбнулась Августа, — а наш сын его нашёл!
— И именно поэтому я сложил все свои записи в один маленький чемоданчик и запер его на другой ключ, которой теперь всегда буду носить с собой, — обнял жену Фредерик.
…Старый дворник, Питер Хед, сидел в полудрёме в своей сторожке, которая одновременно была и кухней в заводской столовой, и гостиницей для приезжих рабочих, и складом. Собственно и сторожки-то никакой не было. Он просто приходил сюда ночевать, и тут складывал свои вечные метлу, лопату, вёдра и скромные пожитки.
Дом делился на две части длинным коридором. По одну сторону был вход, справа от которого небольшая комната с кроватями. Неясно кто назвал её гостиницей, и почему. Слева та самая сторожка где сейчас дремал Питер Хед. А другая сторона коридора была занята душем и складом.
Сон Питера прервал стук в дверь.
— Дядя Питер? — зашёл Чарли, так и не достучавшись.
— А? — проснулся дворник, — а, это ты, Чарльз? Заходи! — приветливо махнул Питер и снова задремал.
— Ты не спи, дядя Питер! — унюхал Чарли запах перегара и присел рядом.
— Я по делу, дядя Питер, — потормошил дворника Чарли.
— А? — снова проснулся тот, — да я не сплю. Ты чего так поздно? Душ не работает. Воды нет. Всю израсходовали, а наносить некому, понимаешь.
— Понимаю, — кивнул Чарли, — я дома уже помылся. Я по другому делу.
— Чего надо? — в дрёме спросил Питер.
— На, спрячь это, — сунул ему Чарли свёрток.
— Чего это? Опять ваша газета? — глянул Питер на свёрток, но взял его и засунул за пазуху.
— Да ты получше спрячь, — сказал Чарли, — товарищ Галлахер заберёт намедни.
— Да я знаю я твоего Галлахера, — пробормотал Питер, — хороший парень, смышлёный такой, и говорит красиво.
— Ага, — кивнул Чарли, — а ты не забудешь? Мне ведь некому больше передать.
— Чтоб я забыл? — проснулся Питер, — Питер Хед никогда ничего не забывает.
— Это я знаю, верю, — улыбнулся Чарли.
— А вот ни черта ты не веришь, — сказал Питер, встал и сунул свёрток в сапог стоящий у самого порога.
— Он тут один стоит уже месяц, — вернулся Питер на своё место, — бобби ни за что не будут в нём искать.
— Это ещё почему? — не понял Чарли.
— Разит от него! Разве не слышишь? — посмотрел на мальчика Питер.
— Я слышу только то, что с утра ты будешь искать себе на пинту пива! — рассмеялся Чарли и сунул шиллинг в руку Питера.
— О! — обрадовался тот, — да отец тебя замечательно воспитал, дай Бог ему здоровья! Завтра голова не будет болеть, после моего визита к старине Шниберзону в паб! Знаешь какое у него пиво? — посмотрел он на Чарли.
— Не употребляю, мистер Хед, — смотрел на Питера мальчик.
— Гм-гм, — ухмыльнулся Питер, — красное! — указал он в потолок и глянул на Чарли, — похмеляться им нужно медленно, смакуя… ну, собственно мне с утра и некуда спешить. А вечером прибрал двор и отдыхай душа — радуйся Питер!
— Питер, а зачем ты пьёшь? — спросил Чарли.
— Кто пьёт? Я пью? — усмехнулся Питер, — это Билли Армен пьёт. И Гарри Пирри пьёт. А я радуюсь жизни. Сколько её осталось? Богу одному ведомо, сынок.
— Говорят, что Бога нет, — возразил Чарли.
— Врут, — отмахнулся Питер, — есть. Не было бы Бога, то жил бы я сейчас на улице.
— Может и не жил бы, — ответил Чарли.
— Старая дура меня выгнала из дому, — проговорил Питер, — и сынок, громила вырос. Ты бы поднял руку на отца?
— Нет, — покрутил головой Чарли, — на отца как можно?
— Вот видишь, — сказал Питер, — а это между прочим в Святом Писании сказано!
Чарли задумался.
— Там много чего сказано, — вздохнул он.
— Мой отец приехал сюда из Ирландии, — продолжал Питер, — не по своей воле. Он воевал против англичан. И дед воевал против англичан. Да тут мы и остались. Не будь Бога не выжили бы мы тут.
— Он сидел в тюрьме? — спросил Чарли посмотрев на Питера.
— Это не называлось тюрьмой, но было похуже тюрьмы, — ответил Питер, — это называется каторгой.
— Печально, — покачал головой Чарли.
— Ты это, — глянул на него Питер, — это неправда что они раны проверяют. Им всё равно какая рана и от чего шрам. Главное, чтобы руки не были в порохе. Иначе поставят к стенке и не спросят сколько тебе лет. Это я на будущее, сынок.
— Спасибо, дядя Питер, — вздохнул Чарли.
— А знаешь, — протянул ему Питер его шиллинг, — сгоняй-ка ты за бутылочкой к старой ведьме. Хоть ты и не употребляешь, а посидим тут, покумекаем о том о сём?
— Ладно, — вздохнул Чарли, — только я заскочу домой, прихвачу тебе чего нибудь поесть. Поди голоден с самого утра?
— Прихвати, — нахмурился Питер и улыбнувшись кивнул.
Чарли выбежал из сторожки, перемахнул через забор и быстро пробежав улицу забежал домой.
Собрав то что можно было найти из еды, он уже собрался было уходить, но его остановила Августа, внезапно появившаяся у входа.
— Мам, я отнесу поесть мистеру Хеду, — остановился Чарли глянув на мать.
— Ну зачем же так, тайком, будто воруешь? — улыбнулась Августа, забрав у Чарли котомку.
Она посмотрела на собранное Чарли, покачала головой и набрав в кастрюльку ещё тёплого супа, закрыла его и поставила в котомку. Сверху положила хлеб и несколько пирожков.
— Отнеси мистеру Хеду, только не задерживайся, — попросила Августа сына, — если тебя не будет до полуночи, то имей ввиду, что ночевать тебе придётся на заводе, а нам очень рано уезжать в Саутгемптон на пароход.
— Да, мама, — поблагодарил Чарли Августу, — я постараюсь туда и обратно! Но надо же выслушать мистера Хеда? Он ведь так одинок, — сказал Чарли.
— Иди, — кивнула Августа, проводив сына взглядом до двери.
Чарли, через четверть часа, уже сидел перед Питером и смотрел, как он любуется бутылкой самопального рома, крутя её в руках и цокая языком.
— Эх, — смеялся Хед, — я буду не я если оставлю хоть капельку.
— Да ты поешь, Питер, — отвечал ему Чарли, — мама передала суп и пирожки, а ещё вот колбаса, зелень, и котлеты. Правда они холодные, с утра остались.
— Храни Бог всех вас и вашу матушку, сынок, — покачал головой Питер.
Он налил в стакан рома и залпом выпил его, после чего принялся за закуску.
— Как у тебя, сынок? Что твои братишки с сестрёнками? — спросил Питер.
— Да, — махнул Чарли, — Гарри недавно ударился головой, теперь чудит не по детски.
— Да ну, — удивился Питер, — и как он чудит?
— Я же говорю! Не по детски! — посмотрел на него Чарли, — неделю назад начал спорить с отцом, и оказался прав. Представляешь, Питер, он будто ясновидящим стал!
— Это как?
— Он угадал что дядя Томас в письме нас пригласил в Америку, — удивлённо сказал Чарли, — ещё до того как почтальон принёс письмо! Хотя, я думаю тут удивительного ничего нет, правда?
— Правда, — кивнул Питер, — а почему удивительного нет?
— Ну, он мог подслушать разговоры бобби на почте.
— Малыш Гарри подслушивает разговоры на почте? — усмехнулся Питер, — я скорее поверю, что твой скряга-мастер это королева Занзибара, — проворчал Питер, не то усмехнувшись, не то равнодушно, — ты когда видел своего брата на улице?
— Сегодня, — ответил Чарли, — он навалял лещей Сэмюэлсам, всем троим, и поставил на место лавочника с главной улицы.
— Ого! — удивился Питер, — ну, этой троице давно пора было дать хорошего прочехвона! Молодец Гарри! И сдаётся мне, Чарли, парень немного устал.
— Это ещё почему? — не понял Чарли.
— Он устал быть забитым и сереньким, — ответил Питер, махнув второй стакан, — он хочет чего-то большего. Только в этой стране он никогда не добьётся этого большего. Ты посмотри вокруг. Тут много детей, но скоро их не будет совсем, потому что родители начинают думать чем их прокормить, ещё до их рождения. Потому что те кто есть, с каждым днём всё грязнее, беднее, голоднее. И не только внешне. Самое страшное, что таковыми детки становятся и в душе своей. А Гарри, Гарри не такой. Он из другого мира, как ангелочек упавший с неба. Он светится, но этому свету не дают сиять дальше пальтишка. Вот он и взрывается потихоньку. Потому что его не просто зажимают, пленят тиски этого серого общества, а бьют. Едва он всей душой бросается к людям, как его сразу же, цинично, с ухмылкой, пинком загоняют обратно. Ты вспомни себя в его годы?
— Мы жили в Уилтшире, мне было легче чем ему тут, — ответил Чарли.
— Ты жил в Уилтшире всю свою жизнь, пусть и короткую, — вздохнул Питер и закурил папиросу, — а Гарри хватило нескольких месяцев в этом проклятом городишке. Что он тут увидел? А он увидел тут всю нашу страну в миниатюре, так сказать. Богатые, напоминающие свиней у кормушки. Только вместо ботвиньи они жрут нас. Пожирают. Обнаглевшие приезжие. Чем их больше унижали на их родине, тем наглее они себя ведут по отношению к нам. Я уже не понимаю кто тут британец, мы, или цыгане на рынке. Ты думаешь, что? Ты наверное думаешь, что протестант это холёный фраер? Нет! Это биндюжник, блистающий своими коленками, и своим задом, сквозь рваные штаны. Он готов стелиться, унижено, рабски, перед своими лордами. И перед теми, кто пинком под зад ставит его в нужную позу. А свою неполноценность они, протестанты, вымещают на нас. Потому что у нас нет прав, сынок. А хотим ли мы их? Подумай?
— Хотим, однозначно хотим! — посмотрел мальчик на Питера, слегка улыбнувшись, но Питер покрутил головой.
— Это ты хочешь, Чарли, — сказал тихо он, — я хочу, твои отец и мать, братья с сёстрами. Те кто бегут отсюда — живут в своём мире. Там они становятся смелыми, клеймят позором здешних протестантов, их лакеев, шавок, проституток, короля и полицию, армию обвиняют в жестокости. И упрекают нас в том, что мы сидим на месте ровно и стараемся не дышать. Как легко быть смелым за океаном, который тебя защищает от ищеек короля! А ты вернись сюда и попробуй встать под красный флаг, хотя бы выйти на улицу и прокричать, что мол — «Достойная зарплата за достойный труд!». И что с таким смельчаком будет? Обыск, арест, каторга за то, что ты хочешь быть человеком! Если не пристрелят, или не порвут в клочья там же, на площади! А они, там, упиваются мыслью, что делают нечто великое! А нам что тут, от этого, их «великого»? Поразительно…. Ничего не делая, верить в то, что делаешь нечто! Когда я был мальчишкой английские солдаты бомбили ирландские деревни, вырезали людей просто как скот! Где были их фонды, лиги, профсоюзы осевшие в Америке и громко голосящие о любви к Ирландии, Шотландии, о верности Папскому Престолу и канонической церкви? Когда в наш дом под Куинстауном влетел снаряд выпущенный с британского фрегата, мне было шесть лет. Моя сестра погибла сразу, а брат навсегда остался калекой. А я пролежал в госпитале, при монастыре, больше года. Заново учился ходить и разговаривать. Но они даже не пошевелились, чтобы помочь нам! Что нам было от их месс и торжественных собраний? Что нам от того, что они убитых протестантами детей назвали «Ангелы Ирландии»? Сколько их, этих ангелов осталось под руинами когда шли последние бои? И сколько сейчас остаётся после карательных экспедиций, о которых никто не знает? По ним там, в Нью-Йорке, вчерашние ирландцы и шотландцы льют свои крокодильи слёзы… Трусы, рабы, лицемеры… Они собирают тысячи фунтов золотом на помощь нашему народу и где она, помощь? Где винтовки, патроны, где лекарства для больных и раненных которых прячут по монастырям наивные монашки, и не менее наивные интеллигенты и фермеры в своих домах? А к этим наивным вламываются королевские псы и просто ставят к стенке. Семьями. Кельями. Потому что сказочные идиоты там, за океаном, в своих газетах открыто публикуют, что мол «Семья одного фермера, спрятала у себя трёх партизан!». И всю семью поимённо, тут же, в ленте называют! А тут, снова горят деревни… И снова виселицы… И снова новые «Ангелы Ирландии». Как будто им, тех что есть, мало….
Питер помолчал.
— Они там живут, стараясь оправдать свою трусость, — произнёс он, — обрядить её в лавры героя. А герои, которые сражаются за свободу Ирландии, за права рабочих здесь, в Британии, умирают безвестными. Потому что им, там, пьющим дорогие вина и одевшим котелки и цилиндры вместо засаленных кепок, мы очень невыгодны. Мы обуза, которая мешает им купаться в лучах лживой славы… И Шотландия с Ирландией им не нужны. Если мы обретём независимость от протестантов, они потеряют смысл своего жалкого существования…
— Я согласен с тобой, Питер, — вздохнул Чарли, — самые смелые трусы всегда любят гавкать как вшивые маленькие собачки, из-за забора.
— Ну вот видишь, ты всё понимаешь, сынок, — ответил Питер.
В Саутгемптон приехали ночью, почти под утро… Пристань была ещё пустая. Огромной чёрной горой над пирсом возвышался «Титаник», неподалёку от которого пристроился пароход «Королева Элизабет». Он казался маленьким, и даже уютным на вид пароходом.
Выгрузив чемоданы с дилижанса и отпустив извозчика, Фредерик помахал перед носом Гарольда ладонью.
— Не спишь, прорицатель? — усмехнулся Фредерик.
Гарольд посмотрел на него, ничего не ответив.
— Да он никогда не спит, папа! — рассмеялся Чарли, готовый схватить самый большой из саквояжей.
— Поставь, — остановил его Фредерик, — успеем.
Он глянул на Августу.
— Вы постойте тут, а я пойду поищу грузчика.
— Папа! — начала Лилли, — неужели нельзя было остановиться возле самого парохода? До него ещё…
— Спокойно, дочь, — перебил её Фредерик, — в любом случае мы дойдём. И незачем было задерживать дилижанс. Въезд на пирс стоит денег, а лишних денег у нас нет.
Гарольд только молча смотрел на всех. Он махнул рукой и, устроившись на самом большом из чемоданов, прилёг и попытался задремать.
Фредерик уже ушёл, но Лилли не унималась и продолжала спорить то с Чарли, то с матерью.
Наконец все замолчали. Вернулся Фредерик, за которым шёл грузчик с огромной тачкой. Пришлось встать и отдать чемодан, такой удобный, чтобы на нём подремать.
— Я провожу вас до трапа, — сказал грузчик, — там у них свои докеры. Они вам бесплатно занесут всё в багажное отделение.
— Мы были бы признательны, — согласился отец.
Гарольда согнали. Чемодан погрузили на тачку и закидали другими пожитками. Повозка медленно, скрипя, направилась к трапу «Королевы Элизабет».
Сидней на руках у Лилли заволновался и заплакал. Лилли его попыталась убаюкать, но мальчик очень не хотел засыпать.
— Давай его сюда, — забрала Сиднея Августа, и в этот момент они подошли к трапу.
Грузчик начал выкладывать вещи из тачки, а Августа и Лилли по очереди укачивали малыша.
Гарольд постоял, посмотрел на зевающего Уильяма, потом на Джесси, которая без всякого приглашения заняла «его» чемодан. Вздохнул, уселся рядом с ней и посмотрел на отца.
— Ну? — спросил он.
— Что «ну», сын? — усмехнулся Фредерик, — вот увидишь, всё будет в полном порядке.
Он достал билеты и протянул их спустившемуся к ним билетчику. Билетчик взял билеты, посмотрел на них, потом глянул на Фредерика и вернул их ему.
— Прошу вас остановиться, господа, — преградил семье дорогу билетчик парохода, — вы не можете плыть на этом пароходе.
— В чём проблема, сэр? — остановился в недоумении Фредерик, — забастовка?
Дети устало, и удивлённо смотрели на билетчика и на пароход, на котором они уже не поплывут.
— Нет, у нас достаточно угля. Пассажиры отказываются с вами ехать. Кроме вас, на борту больше нет католиков, — коротко объяснил билетчик.
— Что за глупости! — чуть не закричала Августа, — тут шестеро детей!
— Я сожалею, — равнодушно глянул на неё билетчик, — но у меня распоряжение от портового начальства. Вы можете сдать билеты в кассе и вам вернут их стоимость.
— Это возмутительно, — начала было Лилли, но Фредерик одёрнул её и посмотрел на Гарольда. Мальчик, глядя ему в глаза, только покачал головой.
— Что теперь с нами будет? — произнёс тихо Гарольд. Фредерик подошёл к нему и наклонившись глянул в лицо.
— Что случилось, сынок? — спросил он.
— Нас не пустили на пароход, — грустно ответил Гарольд.
— Ничего удивительного в этом нет, — вздохнул Фредерик, — протестанты всегда так себя ведут. Глупо было ожидать чего-то другого.
— Давайте не будем мешать работе людей, — встал Фредерик и взялся за чемоданы.
Гарольд хотел было помочь отцу, но его опередил Чарльз.
— Сиди уже, Гарри Гудини! — хлопнул он Гарольда по плечу и мальчик сел на своё место.
— Я хочу спать, — проговорил он, — сильно-сильно, как тогда… Папа! — крикнул Гарольд, — подожди!
Он вскочил и догнал отца.
— Папа! Он большой! Он очень большой! Послушай меня, прошу! Он обязательно утонет! Мы все утонем!
— Кто он? — улыбнулся Гарольду Фредерик.
— «Титаник», — проговорил тихо Гарольд, — нам не нужно садиться на «Титаник», прошу тебя. Я не хочу умирать…
— Брось, сынок, — надвинул Гарольду кепку на лоб Фредерик, — даже если бы мы захотели, то не смогли бы позволить себе путешествие на «Титанике». Сорок фунтов на каждого у нас нет! Именно столько стоит билет, хотя бы в Третий класс, а не в Первый на этом пароходе, — указал Фредерик на «Королеву Элизабет», — где мы должны были плыть.
— И не надо… поплывём на другом пароходе… — заговорил Гарольд.
— На каком? — спросил отец.
— «Принцесса Ирландии» отходит завтра после «Титаника», — обрадовался Гарольд, — почти сразу. У нас хватит денег.
— Ой, Гарри, — рассмеялся отец, — и всё-то ты знаешь!
— И это он выдумывает на ходу! — Чарли перенёс самый большой чемодан, предварительно согнав Джесси.
— Иди давай, спи, пока спится, — сказал он брату.
Гарольд присел.
— Ты обещаешь мне… — посмотрел он на отца и у него закружилась голова. Гарольд медленно прилёг на чемодан и мальчику показалось, что он провалился в глубокую-глубокую пропасть…
— Я прошу прощения, — услышал Фредерик позади себя. Он обернулся и увидел старика в форме морского офицера. Старик протянул руку Фредерику.
— Михаил Жадовский.[124]
— Чем обязан, сэр? — спросил Фредерик, посмотрев на странного старика.
— Я невольно стал свидетелем вопиющей несправедливости по отношению к вашей семье и хочу сказать, что я возмущен до глубины души, — ответил Жадовский.
— Вы тоже католик? — глянул на него Фредерик, — тогда и я Вам сочувствую. Может, подскажете, как теперь нам уехать? Жить в этой стране не дают, и убраться из неё тоже не дают, как видите.
— Я не католик, — Жадовский посмотрел на спящего Гарольда и снова обратился к Фредерику, — я билетчик другого парохода. У меня к Вам предложение. Что если мы с Вами, сэр, сейчас пройдём к кассе и обменяем ваши билеты на наши билеты?
— Какой пароход? Сколько ждать посадки? У меня шестеро уставших детей, сэр! — растерялся от такого внезапного поворота событий Фредерик.
— Ждать не нужно, — успокоил его Жадовский, — вы можете садиться сразу и размещайтесь, укладывайте детей спать.
— Очень любезно с Вашей стороны, — удивился Фредерик, — а что за пароход? Там нормальные условия?
— «Титаник», вот он, — указал Жадовский на стоящий неподалёку пароход-гигант.
— «Титаник»? — оторопел Фредерик, посмотрел на лежащего на чемодане Гарольда и перевёл взгляд на Жадовского.
— Вас что-то удивляет? — спросил старик.
— Но… — потерял на мгновение дар речи Фредерик, — как такое может быть?
— Что именно? — не понял старик, — обычный пароход, только большой. Или вы боитесь, что придётся много доплачивать? Бросьте! — усмехнулся он, — у нас достаточно кают Третьего класса и не думаю, что доплачивать вообще придётся! Сдадите свои билеты и получите билеты «Уайт-Стар».
— Но я слышала, что билеты на «Титаник» стоят от сорока фунтов, — растерялась Августа, — у нас нет таких денег…
— Я вас уверяю, это того стоит, миссис..? — Жадовский перевёл на Августу взгляд.
— Гудвин, — ответила она, — миссис Гудвин.
— Миссис Гудвин, — продолжил Жадовский и приветственно кивнул, — только не в день отправления. Кроме того, в стоимость билетов включено питание пассажиров. На борту вы узнаете подробности. Этого нет на том пароходе, на котором вы собирались уходить. В любом случае, вы много не теряете.
— В любом случае, — кивнула Августа, — решение принимать моему мужу.
— Мама! Какое ещё решение? — вмешалась Лилли и тут Гарольд проснулся и испугался её крика. Он пришёл в себя и в недоумении глядел на всё происходящее.
— Гарри спит! Джесси засыпает, а Сидней устал и через пять минут начнёт вредничать! — заговорила Лилли, держа на руках Сиднея.
— Мистер Гудвин, — глянул на Фредерика Жадовский, — я не знаю, почему, но мне хочется помочь вашей семье. Доводилось бывать в Вашей ситуации, и скажу Вам, что она неприятная. Если что, я жду вас около билетных касс…
— Спасибо мистер Жадовский, — улыбнулся Фредерик, — мы никогда не забудем Вашей доброты к нам. Я буду у касс через пару минут.
…Дилижанс подвёз Сейджей почти к самому причалу и остановился через дорогу от трапа.
— Ну вот и доехали! — вылез из него Джон самый первый и глянул на стоявший совсем рядом «Титаник», — выходите! Посмотрите какой он огромный! Это просто чудо! Так что, если потеряемся — встречаемся на носу корабля!
— Не кричи так, — ответила ему тихо Анна, — разбудишь девочек.
— Всё равно им пора вставать! — ещё громче крикнул Джон, — эй, просыпайтесь, сони! — растормошил он уснувших в дороге Констанцу и Дороти.
— Джорджи, сынок, — махнул Джон старшему сыну, — вы тут с Фредди разберитесь с вещами, а я пойду спрошу где мы должны будем садиться и можно ли уже занимать свои места.
— Лучше узнай про грузчиков! — крикнула ему вслед Анна и погладила по голове дремавшую, прижимающуюся к ней Констанцу, — просыпаемся, милая, все ужасы позади. Скоро мы будем в Америке.
— В Америке? — спросонья ничего не понимала Констанца, глядя на суету вокруг.
— Ночь холодная, застегнись, а то простудишься, — улыбнулась ей Анна и поправила на дочери пальто.
Энтони, нехотя проснувшись, вылез вслед за старшими братьями и ахнул, едва глянул на причал.
— Это же «Титаник»! — развёл он рукам и начал медленно приближаться к нему, будто хотел обнять пароход.
— Эй! Ты куда!? — прокричал ему вслед Фредди, но Энтони, казалось, совсем не слышал его.
— «Титаник»… — шептал Энтони, и в этот миг в него кто-то врезался вскрикнув «Ой!».
— Простите… — мгновенно опомнился Энтони, посмотрев на того с кем столкнулся.
Очень смущённо моргая, на него глядела пара больших серых глаз из под огромного козырька такой же огромной клетчатой кепки. Мальчик лет девяти-десяти, в сереньком пальто с зелёным воротником и обшлагами, виновато вздохнул и криво улыбнулся глядя на Энтони, явно стараясь показаться важным.
— Извини, пожалуйста, — виновато покраснел мальчик, — я очень спешу. А то меня не пустят туда…
— Э… — хотел было что-то сказать Энтони, но все слова будто вылетели у него из головы и казалось он потерял дар речи.
— Тони! Тони! — услышал он позади себя крик братьев, и они оба, вместе с мальчиком, обернулись на эти крики.
Мальчик снова криво улыбнулся и посмотрел на Энтони.
— Это тебя, — вздохнул тяжело мальчик, — и мне пора, — он ещё раз улыбнулся, приветливо кивнул, и направился к трапу.
Энтони посмотрел ему вслед, увидев что мальчика тоже уже ждали и звали.
Энтони ещё немного постоял и вернулся к отъезжавшему дилижансу. Вещи уже были выгружены, сестры расположились на чемоданах, а мама ждала отца. Джордж посмотрел на Энтони и покачал головой.
— Ну и? — спросил Джордж, — ты что, пароходов не видел никогда?
— Не… — покрутил головой Энтони, виновато улыбнувшись.
— Всю жизнь у моря прожил, чудик! — рассмеялся Фредди, откинувшись на узлы с вещами.
— Перестань! — вмешалась Стелла, — он ударился головой!
— Он не бился головой! — посмотрел назад на Стеллу, Фредди.
Послушав их, Джордж махнул рукой и пошёл к трапу.
— Я за отцом, а вы не разбегайтесь никуда, чтобы мы вас не искали по всему порту!
— Да, Джорджи, — махнул ему вслед Фредди, закурив, — я прослежу.
Анна посмотрела на Энтони.
— Ты шёл очень невнимательно, сынок, — сказала она и Энтони виновато опустил глаза, — ты мог бы попасть под кэп, или под машину.
Энтони вздохнул.
— Но тут нет кэпов, мама! И машин тоже нет!
— Но ты ведь чуть не сбил с ног мальчика с чемоданом, — ответила мама строго посмотрев на него.
— Но это же был Гарольд Гудвин! — воскликнул Энтони.
— Гарольд… Гудвин? — отступила мама, — откуда ты его знаешь?
— Не знаю, — вздохнул Энтони и присел рядом с Фредди.
— Может ты прорицатель? — усмехнулся брат и хлопнул Энтони по плечу.
— Может… — пробурчал Энтони в ответ.
…Капитан Эдвард Смит был одним из тех моряков, которые прошли путь от простого юнги до капитана корабля. Он был уверен в себе. Он был уверен в себе всегда. И всегда в себе сомневался.
Он сомневался и сейчас, когда ему предстояло идти в свой последний рейс. После этого рейса Смита ждала почётная пенсия и почтенный отдых. На берегу. Он уже предвкушал, как будет сидеть возле своего дома и с чашкой чая в руке провожать взглядом уходящие вдаль корабли, слушать чаек и толковать со своими воспоминаниями о делах давно минувших дней. Может быть, даже писать мемуары. А ему было что рассказать.
Смит перелистывал страницы вчерашних газет, которые ему сунул прямо возле трапа этого парохода мальчишка-газетчик. Он и сам начинал верить в то, что «Титаник» непотопляемый.
— «Да что мы, по воздуху полетим что ли?», — спросил сам себя Смит и по привычке съел лимон в чашке с чаем.
Смит понимал, что это верх неприличия, но привычку он не мог перебороть с самого раннего детства, когда, на удивление всем, ел эти лимоны словно яблоки, чем приводил в ужас маму и вызывал смех у отца и друзей.
Смит отдался на минуту воспоминаниям, улыбнулся и… тут его пробудил от мыслей стук в дверь.
— Да? — спросил Смит, не вставая с места.
— Разрешите, сэр? — в двери прошёл человек в иностранной военной форме.
— Чем обязан, сэр? — встал Смит по привычке, увидев военного.
— Разрешите представиться, — прошёл к столу человек и встал перед Смитом.
— Прошу Вас, — кивнул Смит.
— Полковник Виктор фон Готт, — взял под козырёк военный, — я из России. Еду по заданию нашего Адмиралтейства, и с ведома вашего Адмиралтейства, в Североамериканские Соединённые Штаты, на вашем пароходе.
— Это честь для меня и для всей нашей команды, — кивнул Смит, — так чем обязан Вам, сэр?
— Видите ли, сэр, у меня очень необычная просьба, — сказал Виктор.
Смит посмотрел на русского полковника.
— У меня билет в Первый класс, — продолжал Виктор, — я хочу дополнительно получить место в Третьем классе, но чтобы об этом меньше кто… ну Вы понимаете?
— Ещё бы, сэр! — ответил Смит.
— Ну и решить трудности с проходом туда и обратно, — добавил Виктор, — насколько мне известно, у пассажиров Третьего класса нет права прохода в Первый и Второй?
— Да… эти… дамы высшего света… — понимающе кивнул, слегка усмехнувшись, капитан Смит, — лично я не вижу ничего плохого, если кто-то из пассажиров Третьего класса позволил бы себе посетить, скажем, курительный салон в Первом классе. Если, конечно, он может себе это позволить. Но я не думаю, что у Вас возникнут трудности. Я лично, как только мы встретимся с Вами на «Титанике», распоряжусь предоставить Вам место в Третьем классе, любое, которое Вы пожелаете. И дам команду второму офицеру обеспечить Вам право прохода. А разрешите полюбопытствовать?
— Конечно, спрашивайте, — ответил Виктор.
— Зачем офицеру Императорской Армии страны-союзника место в Третьем классе? Это что-то личное? — посмотрел на Виктора Смит.
— Не то чтобы личное, господин капитан, — сказал ему Виктор, — будут ехать несколько человек, с которыми очень хочется повидаться. И вряд ли дамам в Первом классе понравится их компания.
— О! Понимаю, понимаю! — рассмеялся Смит, — тогда до встречи на борту, сэр! И буду рад общению с Вами!
Виктор взял под козырёк, и вышел. Смит снял фуражку и положил её на стол.
— Русские… — усмехнулся он, — а по акценту так и не скажешь. Будто бы Уилтшир… Хотя нет, бред какой-то… Но, интеллигентное нахальство абсолютно шотландское…
Виктор, вышел на улицу, остановился и закурил. Он прислонился к фонарю и посмотрел в сторону, где увидел идущего вдоль пристани Жадовского.
— Ваше благородие! — окликнул его Виктор, — господин капитан!
— Я не понял? — резко остановился Жадовский, удивлённо оглянулся, обернулся и, приблизившись к Виктору, схватил его в дружеские объятия.
— Витенька! Капитан фон Готт! Да ты, я вижу, твоё высокоблагородие теперь?
— Здравствуй, старина! — радостно обнял его Виктор, — да вот так, Миша. И по окопам нынче не доводится грязь топтать!
Друзья расцеловались и снова обнялись.
— И что же Вы тут делаете, господин полковник? — спросил Жадовский полушутя, не желая выпускать Виктора.
— Следую в Нью-Йорк, по служебным делам, на вот этом вот… — указал Виктор на «Титаник», — с позволения сказать, пароходе. А Вы?
— А я нынче билетчиком на этом самом пароходе, — грустно сказал Жадовский, — не нашлось в старушке Англии иного места для капитана, офицера и дворянина. Хотя я и не жалуюсь!.. Ну, так что? Может, зайдёшь ко мне? Выпьем по маленькой, тряхнём стариной? Ведь с самого Мукдена мы с тобой и не виделись?[125] Сколько же лет прошло, а ты вроде и не изменился!
— Да всё одно, молодею, Миша, — махнул рукой Виктор, — а тебя, вижу, жизнь потрепала? Аж сюда занесла?
— Да уж, — вздохнул Жадовский, поправив фуражку, — ну так что? Ты всё тот же лихой драгун-сибирец?
— Да всё тот же, Миша, куда же мне деться?
— Ну, значит, не зря я припас на сегодня бутылочку «Царской»?
— А как же Анастасия Ильинична? Слыхивал она у тебя ух какая правильная!
— Ой, Витенька, да брось ты! — рассмеялся Жадовский, — Анастасия Ильини-ш-на в Нижнем Новгороде, великовозрастных деток нянчит сейчас! А я тут вольный казак, как Тарас Бульба на Сечи! И вообще, ты же так и не прибыл ко мне на Троицын День? Так что с тебя причитается, капитан!
— Ну, тогда идёмте? Грешно русскому человеку отказываться! — рассмеялся Виктор и старые друзья подались в ночь по пристани, весело и громко обсуждая всё на свете. Благо, русского языка тут кроме них никто не знал. Ну, разве что, уже собиравшиеся возле «Титаника» некоторые пассажиры, оживившиеся, едва заслышав родную русскую речь…
— Поторопись! Поспешай, сыночки! — кричал полковник Мадритов[126], сам едва уклоняясь от летящих комьев мёрзлой земли, вперемешку со льдом, снегом и вражескими осколками.
— Заряжааааай!!!! — орали то тут, то там командиры орудий, бивших в ответ по японским расчётам.
Пехота, спешенные драгуны, уклоняясь от огня, почти по пластунски выбиралась на передний край. Впереди виднелось ещё три ряда траншей, с которых их вчера выбили.
Мадритов заметил драгун поздно, только тогда, когда солдаты уже мелькали на самой передовой.
— Капитан Жадовский! — заорал Мадритов, но тут же понял, что Жадовский его не услышит.
Мадритов налетел на поручика!
— Уберите их с линии огня! Они же там все лягут!
— Батальон! — донёсся голос Жадовского даже сюда.
Жадовский встал в полный рост, вытянул саблю и лихо, по-драгунски, поднял её над головой.
— В шеренгу! За Веру! За Царя! За Отечество! За мно-ой!
Батальон, почти неуверенно, поднялся в стрелковую цепь и над полем боя разразилось русское «Ура!». Русская артиллерия, увидев своих, замолчала.
— Прекратить огонь! — немного запоздало выкрикнул Мадритов, — поручик Брусницкий! Может объясните мне, что там делает Жадовский? Тут ему не Плевна!
— Понятия не имею, господин полковник, — ответил поручик, глядя на то, как стрелковая цепь, приближается к японским расчётам почти без потерь. У японцев не хватало времени, чтобы навести орудия на прямую наводку.
— Судя по всему, — подумал он, — капитан Жадовский решил перейти в штыковую и захватить вражеские орудия!
— Что за гусарство? — выругался Мадритов, — это же равно самоубийству! Он у меня под трибунал пойдёт! И это что такое!? — указал он на правый фланг.
На правом фланге поднялся в наступление второй батальон.
— Кто приказал? Чьё это подразделение?
— Капитана фон Готта, господин полковник! — отрапортовал поручик.
— Обоих ко мне! Немедленно! — прокричал Мадритов и тихо добавил, — если живы останутся…
— Слушаюсь, господин полковник! — ответил поручик и бросился к лошадям.
Мадритов остался один, наблюдая в бинокль за тем, что происходило в это время на позициях японцев.
Минут через десять драгуны оттеснили японскую пехоту, которая сопротивлялась очень не долго. Не прошло и четверти часа, как японские орудия замолчали и были развёрнуты в сторону противника. С высотки застрочил пулемёт, а над русскими окопами пронеслось торжественное «Ура!»
— Черти, — усмехнулся полковник.
— Брусницкий! Вернись! — закричал он, и бросившись за поручиком, налетел на первого попавшегося солдата.
— Вестового вернуть! Немедленно!
— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — крикнул солдат и кинулся вслед за поручиком…
Виктор залёг под самой высоткой. К нему подполз Жадовский.
— Залечь! — скомандовал он, махнув рукой драгунам.
— Ну что? — спросил он Виктора.
С высотки, пулемёт прижал к земле их батальоны.
— Давай-ка, Миша, ты с левого фланга заходи, а я с правого. Там они слепы как крот ночью, — ответил Виктор, отцепляя связку с гранатами.
— Ну, помоги нам Пресвятая Богородица, — прошептал Жадовский, глянув на укреплённую пулемётную точку…
Мадритов, через бинокль увидел, что офицеры обошли дзот и забросали гранатами японцев, укрывавшихся в нём. Из окна вырвалось пламя и сюда донеслись раскаты глухих взрывов. Пулемёт замолчал.
— Черти! — вырвалось у полковника и только сейчас он заметил, что позади него стоит поручик Брусницкий.
— А, вы тут, Брусницкий? Видали? — указал он в сторону бывших японских позиций.
— Полк, в атаку! Выбить японцев из деревень окончательно, — приказал Мадритов, — а этих чертей к Георгиям, обоих!
— Слушаюсь, — ответил поручик, — но у Жадовского уже полный бант.
— Полный? — уточнил Мадритов.
— Так точно, полный, — кивнул поручик.
— Тогда обоих к Станиславу, за мужество. Оно того стоит. И отметить в рапорте Линевичу. И не мешкайте! Переходите в наступление! Наши офицеры там что, зря рисковали?
…Виктор и Жадовский сидели на патронном ящике возле разбитого взрывами японского дзота. Из дзота валил дым и огонь от загоревшихся брёвен. Тут становилось жарко, и Виктор даже расстегнул шинель, несмотря на двадцатиградусный мороз.
Передавая друг другу одну самокрутку, они больше молчали, обмениваясь короткими, шуточными репликами, в адрес убитых ими японских пулемётчиков.
— К земле они прижать нас хотели…
— Ага, забыли, что мы в воде не тонем…
— И в огне не горим…
— Фланги они забыли, не просматривались их фланги из окошка…
— Да и тыл…
— Ну да, видать думали, что земли за ними нет…
— С русскими тягаться надумали…
Подъехал поручик Брусницкий.
— Господа офицеры, — громко окликнул их поручик.
Только сейчас, Виктор и Жадовский заметили, что по обе стороны высотки движутся русские солдаты, а в воздухе висит тишина, изредка нарушаемая бранью и командами унтеров.
— Господа, — повторил поручик, — полковник Мадритов, вас срочно требует к себе.
— Ну всё, сейчас начнётся, — затянулся окурком самокрутки Жадовский. Виктор молча посмотрел на Брусницкого.
— Не думаю, — ответил Жадовскому Брусницкий, — он что-то говорил… — Брусницкий подумал и посмотрел вокруг, — в общем, сверлите в мундирах дырки для орденов, драгуны!
Брусницкий усмехнулся, пришпорил коня и погнал его вслед за войсками.
— Голова ты, Витенька! — хлопнул по плечу Виктора Жадовский, — был бы ты простым солдатиком, то в унтерах бы у меня ходил! И вообще, поехали ко мне в Нижний Новгород на Троицу?
Они встали и побрели через поле боя в сторону блиндажа Мадритова, не прекращая своей беседы.
— Доживём, так поедем, — глянул на Жадовского и принял окурок Виктор.
— Да ладно, поедем! — не отставал Жадовский, — правда супружница моя слегка вредная. Ну, так мы можем вниз, да по Волге, на пароходе погулять! От батюшки моего знаешь какой пароход остался? «Аннушка»[127] называется! Такой большой, с колёсами. Ты такие, поди, у себя в Могилёве не видывал!
— С колёсами? Не видывал.
— Ну так вот и покатаемся! Я цыган приглашу. Соскучился я по Волге, в этой Манчжурии…
Гарольд проснулся на чемодане и осмотрелся.
— Вставай давай! — толкнул его Чарли и Гарольд нехотя поднялся с чемодана.
— Что ещё? — посмотрел он на брата и потянулся.
— Бери свой саквояж и пошли! — услышал Гарри в ответ.
— Куда? — нехотя спросил Гарольд.
— Мы едем на другом пароходе!
— Каком?
— Большом, — торжественно объявил уже Уильям и Гарольд посмотрел на стоявший неподалёку «Титаник».
— Этом, что ли? — удивился мальчик.
— Да, папа поменял билеты и мы плывём на нём, — повернулся к нему Уильям.
Гарольд поднял единственный, оставшийся стоять, небольшой саквояжик, в который был уложен его фотоаппарат и несколько книжек, а так же ворох носовых платков, зубная щётка, зубной порошок, почему-то аж три полотенца, куча чистых носков и прочий, как ему казалось, ненужный в путешествии хлам.
— Ну вы подождите меня! — обиженно закричал Гарольд бросившись за братьями догонявшими маму и девочек.
Возле трапа «Титаника» ещё не было никого кроме горсточки пассажиров и скучающего билетчика. Было ещё совсем темно, почти ночь и Гарольду это нравилось. «Вот если бы я ещё путешествовал один! — подумал тут мальчик, — то это было бы здорово»!
Впопыхах, размечтавшись, Гарольд задел саквояжем незнакомого мальчика, удивлённо смотревшего то вверх, то на сам «Титаник».
— Ой! — испугался Гарольд.
— Простите… — проговорил мальчик, посмотрел на Гарольда и изменился в лице.
— Извини, пожалуйста, — покраснел Гарольд, — я очень спешу. А то меня не пустят туда…
— Э… — хотел было что-то сказать мальчик, но не сумел найти слов и к тому же его позвали.
— Тони! Тони! — услышал Гарольд со стороны.
Они оба глянули в сторону откуда звали мальчика, которого, как выяснилось, зовут Тони.
Гарольд увидел, что семья его нового знакомого даже больше чем у него и даже улыбнулся, поняв, что не так уж и надоели ему Чарли с Уильямом.
— Это тебя, — вздохнул Гарольд, — и мне пора, — улыбнулся он и пошёл на посадку, где все ждали его одного, а папа был готов предъявить билеты.
Уже на борту все остановились и Фредерик, чуть обняв Августу, улыбнулся ей.
— Ну ты не волнуйся за нас, всё будет в порядке. Будем приходить вас проведывать каждый час.
— Ну не стоит так тревожиться, — ответила Августа.
— А что? А что? — заволновался Гарольд.
— Проснулись! — перекривлял его Чарли, — с добрым утром, ваше величество!
Гарольд надул губы и отвернулся.
— Мама, Лилли, Сид и Джесси едут в своей каюте, а мы сами по себе! — сообщил ему Уильям.
Гарольд расстроенно посмотрел на маму, потом на братьев и снова на маму.
— Ты всё проспал, Гарри, — улыбнулась мама, наклонилась и поцеловала его, — пожалуйста, слушайся папу и Чарли. И не ссорьтесь с Уиллом. Хорошо?
— Угу, — кивнул Гарри, — конечно, мамочка, я обещаю.
— Умница, — ответила Августа и пригрозила пальцем Уильяму, — не обижай брата!
— Да не буду я его обижать! — махнул Уильям.
— Ну, давайте прощаться до завтрака, — поднял саквояж Фредерик, — увидимся в столовой ровно в восемь.
— Готовы? — посмотрел он на сыновей.
— Готовы, — словно выдохнули Гарольд и Уильям и пошли следом за отцом.
— Пока, мамочка! — помахал Гарольд матери и скрылся на широкой лестнице ведущей вниз, в каюты…
— Мам, — одёрнула задумавшуюся Августу Джесси, — а чего ты переживаешь? Они же не уезжают никуда?
— Я не переживаю, — вздохнула Августа в ответ и приняла Сиднея у Лилли, — идёмте девочки. До завтрака надо успеть отдохнуть, а нам ещё надо найти свою каюту…
Длинный коридор в каютах Третьего класса был пуст и только кое где встречались одинокие пассажиры искавшие свои каюты, точно так же, кто сам, кто с семьями.
Фредерик посматривал в билеты и искал каюту. Гарольд едва поспевал за отцом и братьями, и мальчику казалось, что папа и Чарли бегут впереди, Уильям пытается убежать от него, и поэтому он, то и дело начинал волноваться и канючить.
— Да угомонись уже ты! — остановился Уильям обернувшись к брату.
— Чего сразу так «угомонись»? — обиделся Гарольд, — вам хорошо, а я устал и хочу спать!
Фредерик, не обращая ни малейшего внимания на детей, остановился и поздоровался со стоящими возле одной из кают пассажирами, мужчиной, женщиной и мальчиком возраста Гарольда.
— Добрый вечер, — услышал Гарольд голос отца.
— Френсис Голдсмит-старший, — ответил ему мужчина, приветственно кивнув.
Гарольд, подойдя ближе, рассмотрел тех с кем им предстояло ехать вместе.
— А это младший, — указал мужчина на мальчика, а затем кивнул на женщину, — и моя супруга, Эмили.
— Браун, — ответила женщина, так же приветливо кивнув Фредерику.
— Фредерик Джозеф Гудвин, — поздоровался с ней Фредерик и пожал руку Френсису.
— У меня к Вам уже есть предложение, — неловко улыбнулся Френсис Фредерику.
— Слушаю вас, мистер Голдсмит, — кивнул Фредерик.
— Моя супруга едет на корме, вместе с другими женщинами, а у нас в общей сложности получается четверо мальчишек. Я думаю, что им интереснее было бы ехать вместе, вчетвером в одной каюте, чем со взрослыми? Что вы скажете, если я предложу Вам поменяться местами с моим сыном?
— Не имею возражений, — согласился, не споря, Фредерик и сунул Чарли маленький чемоданчик.
— Спрячь это надёжнее, Чарли, и никому не давай, особенно этому ходячему любопытству, — кивнул Фредерик на Гарольда.
— Без проблем, папа! — улыбнулся Чарли и зашёл в каюту.
Пока шёл разговор, знакомство, Гарольд и мальчик рассматривали друг друга оценивающе и то и дело переводили взгляд то на ботинки, то на кепки, то снова на ботинки.
— Мне кажется, что мы подружимся, — наконец, произнёс весело мальчик.
— Я тоже так думаю, — согласился с ним Гарольд.
— Френсис Джон Уильям Голдсмит-младший, — торжественно протянул Гарольду руку мальчик.
— Зачем такое вычурное представление? — удивился Гарольд, пожав ему руку.
— Гарольд Виктор Гудвин, — сделав как можно серьёзнее лицо произнёс Гарри.
— Привет, Гарри! — рассмеялся мальчик.
— Привет, Фрэнки! — улыбнулся Гарольд и увидел, что братья уже давно в каюте.
— Малыши на нижних полках! — раздался голос Чарли из каюты.
Гарольд заглянул в каюту и заметил как Чарли спрятал чемоданчик отца под подушку на своей полке.
— Ну! — обиделся Гарольд, привыкший, что всегда спит наверху.
— Хе! — лихо запрыгнул на верхнюю полку Уилл и ехидно посмотрел на Гарольда.
— Дома належался сверху! Теперь моя очередь!
Гарольд присел на своё место и посмотрел на Фрэнки.
— И вот так всегда! — обиженно вздохнул он.
— Не расстраивайся, — улыбнулся Гарольду Фрэнки, присев на своё место, — внизу меньше укачивает. Мы с мамой уже плавали в Америку и я это точно знаю.
— А я первый раз на таком большом пароходе, — вздохнул печально Гарольд.
— Тогда давай тут облазим всё! Тут должно быть много интересного! — пересел, буквально перепрыгнул, Фрэнки к нему.
— Самое интересное на носу, — шепнул он Гарольду на ухо.
— А что там? — удивился Гарольд и улыбнулся.
— А ещё можно что-нибудь пошвырять за борт! — продолжал Фрэнки.
— А не заругают? — спросил Гарольд удивившись тому, что можно так безнаказанно шалить.
— Не! Порядок! Я уже проверял! — усмехнулся Фрэнки по дружески обняв Гарольда.
С верхней полки спрыгнул Чарли.
— Не удивляйся, малыш, если что, — рассмеялся он Фрэнки, — он головой ударился недавно.
Фрэнк удивлённо посмотрел на нового друга, потом на Чарли и снова на Гарольда.
— Ты больше не будешь меня унижать! — возмущённо вскрикнул Гарольд, глянув на Чарли.
— Что??? — не понял Чарли.
Гарольд поднялся и ступил вперёд к Чарли.
— Я сказал, что ты не будешь больше меня унижать.
— Да иди ты, мелочь, — отмахнулся Чарли и вышел из каюты.
— А что с тобой случилось? — испугался за Гарольда Фрэнки.
— Да ничего не случилось, — ответил Гарольд, — это Чарли корчит из себя самого старшего.
— Ну, мне кажется он в этом прав, — посмотрел на Гарольда Фрэнки.
— А ты не хочешь погулять на палубе? — спросил его Гарольд.
— Буду рад составить тебе компанию, — почти по взрослому сказал Фрэнк и мальчики вышли следом за Чарли…
Время шло. Гарольд и Фрэнки вдоволь нагулялись на палубе, посмотрели на чаек, и вернувшись, в свою каюту успели даже поспать, чтобы не пропустить самый торжественный момент, когда «Титаник» должен был отчаливать и уходить в открытое море.
В каютах, коридорах, на палубе уже было шумно, и везде толпились, толкались и суетились пассажиры. Даже при всём желании теперь невозможно было отдохнуть.
— Господин барон? — радостно махнул рукой Виктору Астор, едва показавшись в холле у парадной лестницы.
— Джон! — развёл руками Виктор и ступил навстречу Астору, — я рад тебя увидеть тут. Честно признаться, я только на боту узнал, что ты тоже едешь этим рейсом!
— Да уж, — остановился Астор и слегка улыбнулся, — можно сказать это наше свадебное путешествие.
Он посмотрел на супругу, которую держал под руку.
— Разреши познакомить тебя со своей супругой, Виктор, — сказал Астор, — это Мадлен, моя новая и единственная спутница жизни.
— Очень приятно, — кивнул вежливо улыбнувшись Виктор, посмотрев на Мадлен, — для меня честь видеть Вас, леди Астор.
— Мой старый друг, барон Виктор фон Готт, — представил Астор Виктора, — ну, а остальное, я думаю, он сам про себя расскажет.
— Моё почтение, господин барон, — улыбнулась Мадлен, — я слышала, что Вы из России, и много путешествуете? Джон говорит, что вы вместе были в Египте?
— Да, леди Астор, — ответил Виктор, — в Египте и в Палестине.
— Мы там занимались поисками знаменитого Ковчега, но так ничего и не нашли, — уточнил Астор посмотрев на Мадлен и подмигнул Виктору, — а что ты скажешь, если сегодня мы выпьем с тобой по бокалу хорошего вина? — спросил он как-то непринуждённо и весело, — я везу с собой неплохую коллекцию настоящего бургундского, и душа мечется в сомнениях — пробовать, или не пробовать!
— Если только ты обещаешь рассказать мне о своей поездке в Египет и… — его прервал громкий женский голос.
— Боже ж ты мой! Кого я вижу! — выросла внезапно за четой Асторов средних лет дама с папиросой в мундштуке, — барон фон Готт тут и уже встречает старых друзей!
— Миссис Браун, — усмехнулся Виктор и мгновенно оказался в её объятиях.
— А ну признавайся, мой друг, ты знал что мы едем втроём и сядем на «Титаник»? — почти кричала радостно Маргарет Браун.
— Это было не трудно догадаться, — улыбнулся ей Виктор, — что может быть заманчивее «Титаника» в наши дни?
— Да мы и не думали на него садиться! Мы вообще хотели сдать билеты и прогуляться по Лувру, но твой дружок, этот настырный и любопытный полковник Астор, настоял на своём! — рассмеялась Маргарет Браун, — нет, ну до чего мне он всегда кажется родным, этот наш фон Готт! — сказала она весело Астору, — как будто мой родной сын, или племянник, или мальчишка которого я в детстве спасла от плохих полицейских! Что скажешь, Астор?
— Думаю, что мальчишка, которого ты ещё спасёшь, Марго, — рассмеялся ей в ответ Астор, — ну так что насчёт вместе отужинать и начать дегустацию моей коллекции?
— Я только за! — задорно кивнула Маргарет Браун, — я всю дорогу тебе говорила, что везти с собой выпивку за сотни миль и любоваться на неё, это высшей степени глупость! Ну согласись, Виктор? — посмотрела Браун на Виктора.
— Думаю, мы сегодня исправим ситуацию кивнул Виктор, — у нас неделя впереди!
Маргарет Браун замолчала и посмотрела на вход.
— Гуггенхайм, — прошептала она подмигнув Виктору, — и с кем это он?
Все оглянулись и посмотрели на приближавшегося к ним Гуггенхайма.
— Если мне не врут глаза, то это мадам Обар, — тихо сказал Виктор.
— И не смей осуждать его, — одёрнула его Браун, — он свободный человек. И недавно развёлся с женой, с которой уже два года жил порознь.
— Я слышал, он готовится к свадьбе? — спросил Астор.
— Я всегда в курсе таких событий и смею тебя заверить, что это так, — улыбнулась Браун и помахала рукой Гуггенхайму.
Тот, вежливо поклонившись, так же вежливо улыбнулся и проследовал на лестницу.
— Ну всё, — сказала Браун, — пропал наш Бени.
— Почему? — не понял Астор.
— Эти светские блюстительницы целомудрия его съедят, — усмехнулась она, — как будто человек не имеет право путешествовать с тем с кем хочет! Как крепнет нравственность когда дряхлеет плоть! — рассмеялась Маргарет Браун и взяла под руку Виктора, — ну, а ты барон, не хочешь стать моим компаньоном сегодня?
— Почту за честь, миссис Браун! — улыбнулся в ответ Виктор и в этот момент «Титаник» дал гудок к отплытию.
«Титаник» как раз отчаливал от пристани. Фредерик не вышел на палубу. Он раскладывал вещи. В этом не было особой необходимости и по крайней мере он этим занимался лишь для того, чтобы чем-то занять себя. Голдсмит тут же перелистывал в очередной раз одну и ту же вчерашнюю газету.
Уже когда отчалили из Шербура, дверь каюты открылась и снова захлопнулась. В каюту вошёл человек в военной форме иностранной армии. Человек был одет в длиннополую шинель с зелёными погонами. На погонах были видны два продольных оранжевых просвета. Он почти на глаза надвинул фуражку с маленьким чёрным козырьком и с овальной, серебристой блестящей кокардой на околыше. Сапоги сверкнули на фоне яркого света.
Новый пассажир лихо бросил небольшой саквояж на полку, так же лихо, туда же закинул шинель и посмотрел на своих спутников. Он поправил портупею, красный орденский крест у самого ворота, два серебряных креста на груди, аксельбант и приветственно кивнул.
— Приветствую, господа, — негромко произнёс Виктор, почти по-военному.
— Очень рады, — оторвался от газеты Голдсмит, а Фредерик оставил своё занятие, глянул на Виктора, и улыбнулся.
— Значит, едем вместе? — спросил Виктор, снял фуражку и положил её к саквояжу.
— Получается что так, — ответил Фредерик, присев на нижнюю полку.
Виктор сел напротив него.
— Нас некому представить, — начал Виктор, — давайте знакомиться? Виктор Иосифович фон Готт, полковник, из России, следую из Петербурга в Нью-Йорк. Наверное, самая занимательная часть путешествия будет проходить на этом пароходе.
— Полковник? И следуете Третьим классом? — оторвался от газеты Голдсмит и с интересом посмотрел на Виктора.
— Ну, знаете ли, — ответил, слегка улыбнувшись, Виктор, — не люблю Первых классов. Точнее не самих классов, а некоторых пассажиров. С ними не о чем поговорить. Все разговоры состоят в обсуждениях здоровья совершенно незнакомых мне людей и вчерашней мигрени какой-нибудь знатной мадам. Скучно, понимаете.
— Да уж куда лучше, — согласился с ним Голдсмит, — я Френсис Голдсмит, старший. Младший едет в соседней каюте. Имею небольшую мастерскую, делаю инструменты.
— Музыкальные?
— Совершенно верно!
— А я играю на скрипке, — сообщил ему Виктор и посмотрел на сидящего напротив него Фредерика.
— Фредерик, — протянул тот ему руку, слегка привстав, — Фредерик Гудвин. Можно просто Фрэд.
— Можно просто Виктор, — улыбнулся ему полковник.
— Знаете, — сказал Фредерик, — мне кажется, что мы с Вами раньше встречались… Ваше лицо…
— Знакомое?
— Именно. Только я почему-то не могу вспомнить, где именно мы встречались.
— Ну… — рассмеялся Виктор, — в одном из моих любимых романов главный герой сказал, что его физиономия имеет странную особенность. Всем кажется, что её раньше где-то видели! Так вот, в этом мы с ним очень похожи.
— И ваша улыбка… прям как у моего сына… — рассмеялся в ответ Фредерик, — на одну сторону…
— Кривая? Ну, вы тоже так улыбаетесь, — ответил Виктор, — вот и ваш сын так улыбается.
— Возможно, он ведь берёт пример с меня, — согласился Фредерик.
— А народ, господа, сейчас прощается с провожающими, — отложил газету Голдсмит, — поразительно! Они друг друга даже не знают! А столпотворение такое, что можно подумать, будто уехала одна половина Шербура, а вторая вышла её провожать.
— Да уж, — согласился с ним Виктор, — наверное, все они очень близкие родственники пассажиров Первого класса!
— Они даже не знают друг друга, — ответил ему Фредерик, — мы прибыли в Саутгемптон самыми первыми, когда пристань была совершенно пустая.
— Ночью? — переспросил Виктор.
— Ночью, и сели на пароход, — добавил Фредерик.
— Я вам сочувствую. Ночи холодные.
— Да ну, бросьте. Дети были только рады. Их ведь никто не отсылал спать. А сон на чемоданах, как я понял, им был более интересен, чем в кровати.
— Что верно — то верно, — согласился Виктор и потянулся за саквояжем, — ну, так может по маленькой, за встречу и… за приятное путешествие? У меня с собой замечательный бренди!
В дверь постучали. Вошёл стюард.
— Ваши билеты… Он собрал билеты, посмотрел на билет Виктора.
— Господин барон? Поразительно… В соседней каюте едет мальчик, с таким же именем, как и у вас… Это добрый знак!
— Ну, так… — пожал плечами Виктор, — я думаю, ему будет большое счастье!
— Приятного путешествия, господа, — стюард ничего не ответил, кивнул и вышел.
Фредерик посмотрел на Виктора.
— Зная всех детей в соседней каюте, я могу предположить, что этот мальчик мой сын. Он ведь тоже Виктор. Гарольд Виктор Гудвин. А вы тоже Гарольд?
— В той стране откуда я родом, говорят Харальд, — поправил его Виктор, — Харальд Виктор Фридрих Йозеф фон Готт.
— Вы, наверное, благородных кровей? Стюард назвал Вас бароном.
— Да ну, бросьте, — поставил на небольшой столик бутылку бренди Виктор, — все эти «фон», «барон» появились, когда после смерти родителей я оказался в приёмной семье, а затем в кантонистской школе. Это так у нас называются военные школы для детей. Фон Готт это фамилия моей мачехи. Душевная и добрая была женщина, мир её праху. Нужно было как-то выживать. А как выживать мальчишке, сыну простого инженера, во враждебном окружении? Только бить в зубы своим обидчикам и на ходу придумывать себе новую историю! Тогда и родился барон фон Готт. В моих детских фантазиях. А до этого был мальчик с буйной фантазией, которого звали Виктором, сын бедных папы и мамы бежавших на чужбину, росший в маленьком местечке, на городской окраине, на фабричной заставе. Лишившийся своей семьи, чуть сам не отдавший Богу душу и воспитанный безутешной вдовой с младенцем на руках, потерявшей мужа. И эта фантазия и вера в чудеса помогли мне выжить и стать тем, кто я есть сейчас.
— А почему вы пошли в военную школу? — поинтересовался Фредерик.
— Иначе было невозможно получить хорошее образование, — ответил ему Виктор, — военная школа мне дала возможность учиться дальше. Я окончил университет, юнкерское училище и даже успел повоевать в Русско-Японской.
— И какой факультет Вы окончили в университете?
— Я физик, военный инженер, — сказал Виктор, — учился в Сорбонне, но после неё ещё и в Александровском военном училище. Мой отец и предположить не мог, что я пойду его путём. Но пойду немного дальше, чем он.
— Очевидно там мы и встречались, но не обратили внимание друг на друга, — подумал Фредерик и даже обрадовался, — вот и мой сын фантазёр. И я часто боюсь за него. Он ужасно инфантилен, впечатлителен и… как бы это сказать?
— Сентиментален? Не от мира сего, как говорят в России?
— Именно. Вы правильно выразились, — согласился Фредерик, — он постоянно расстраивается по таким мелочам, на которые можно было бы не обращать внимания.
— Я вас успокою, — ответил ему Виктор, — я видел много солдат. Такие вот впечатлительные, инфантильные, сентиментальные мальчики совершали самые безумные и отважные поступки, героические подвиги. Спасали жизни ближних, друзей, даже совершенно незнакомых людей, часто при этом не щадя своих жизней. Наверное, они мало задумывались о себе…
Он помолчал.
— А те, кто в детском возрасте хвастаются перед девочками своими мускулами, как правило, всегда бежали первыми, бросая всех, забывая даже о родных людях. Так что, ваш сын в своей грядущей жизни, будет борец. И борец этот уже борется не за одного себя.
— Хотите сказать, что он будет солдатом? — спросил Фредерик.
— Возможно. Если он останется романтиком, — ответил Виктор, — а если он им останется, то полковник Гудвин лет через тридцать будет писать об этом лайнере свои мемуары, которыми будут зачитываться внуки тех, кто едет с ним на одном пароходе в Первом классе.
Он опять помолчал.
— Знаете? А вообще это будет интересно! Внуки Джона Джейкоба Астора, который в настоящий момент со своей новой супругой пьёт кофе тут, в «Парижском Кафе», будут гордиться тем, что Ваш сын и их дед плыли вместе на «Титанике»!
— Наверняка они, хотя бы тогда, поместят Гарольда и наши с Фрэнком семьи в каюты Первого класса! — рассмеялся Фредерик.
Виктор тоже засмеялся и разлил бренди по стопкам.
— За встречу, господа! И пусть вам всем повезёт…
…Столпотворение и толкотня в коридорах уже были позади и «Титаник» уже давно ушёл в открытое море. Пассажиры высыпали на палубы и там снова было не протолкнуться, как и в те минуты, когда покидали Саутгемптон. Это вселяло надежду. Можно было спокойно, лишь изредка встречая одиноких пассажиров и натыкаясь на суетливых стюардов, искать нужную каюту.
— 13… 15… 17… — тихонько считал Энтони и наконец нашёл то что искал, — 21…
Он постучал в двери и осторожно их открыл.
— Привет, — дружно кивнули ему Гарольд и Фрэнки, оторвавшись от толстого журнала с картинками, когда он заглянул в каюту и улыбнулся.
— Э… м… — не мог найтись в себе Энтони, — а можно к вам в гости?
— Заходи, — весело махнул Фрэнки, — а ты наш сосед?
— Почти, — пожал плечами Энтони, — если вы не будете против, я хочу познакомиться с кем нибудь. Дело в том, что оба моих брата старше меня, а сёстры предпочитают играть отдельно.
— Вот здорово! — встал с полки Фрэнки и подойдя, по деловому протянул ему руку, — я Фрэнк, а это мой друг, Гарольд! Ты проходи, — тут же он потянул Энтони за собой, — мы сейчас читаем журнал Географического Общества! И там много картинок! Ты любишь смотреть картинки? — не унимался Фрэнки усаживая Энтони рядом с Гарольдом.
Гарольд криво улыбнулся посмотрев на обескураженного Энтони.
— А я тебя помню.
— Я тоже, — улыбнулся в ответ Энтони, — я тебя чуть с ног не сбил, когда любовался «Титаником» на причале.
— Мне показалось, что это я чуть не сбил тебя, — снова улыбнулся Гарольд, — я часто бываю рассеян, ты извинишь?
— Конечно, — кивнул в ответ Энтони, — а что вы читаете?
— Вот, — протянул ему журнал Гарольд, — здесь про Америку. Фрэнки прихватил его с собой из дома, чтобы не скучать в дороге.
Энтони взял журнал и пролистал его.
— Должно быть интересно? Но тут много преувеличений и фантазии.
— Почему? — удивились мальчики.
— Гм… — указал Энтони на рисунок Статуи Свободы, — её ночью не подсвечивают прожекторами. Это будет лет через десять, если не позже. И надземного метро в порту нет. Так что обманывает ваш журнал!
Фрэнки вздохнул и расстроенно глянул на Энтони.
— А что такое метро?
— Метрополитен, — отдал ему журнал Энтони, — подземные или наземные поезда. Обычные ездят по земле, а метро под землёй, или всегда над землёй.
— Я никогда такого не слышал! — покрутил головой Гарольд, едва не вскрикнув от удивления, — а разве поезд может ходить под землёй?
Энтони усмехнулся и улыбнулся.
— Ну в туннелях же они ходят? Когда-нибудь и под Ла-Маншем пророют туннель. И из Лондона в Париж можно будет доехать на поезде, даже без остановок!
— Вот здорово! — влез с ногами на койку Фрэнки и присел на коленки, — только дыма там будет огого!
— Почему дыма? — спросил Энтони.
— Ну так от паровоза! — ответил, подумав, Фрэнки, — он же это… чух-чух-чух, — изобразил он паровоз.
Энтони рассмеялся.
— Скоро и паровозы без дыма будут бегать!
— Да ну, — махнул Гарольд, — ты прям как мой папа! Тот тоже всё время рассказывает про то что будет, и знаешь, — глянул он на Энтони, — а я ему верю!
— А кто твой папа? — спросил Энтони облокотившись на стенку и повернувшись к Гарольду.
— Он… — подумал Гарольд, — он учёный! Правда работает, почему-то, электриком. И он тоже строил этот корабль. Его зовут Фредерик Гудвин! Правда ты его не знаешь.
— Ну почему же… — подумал Энтони, — он строил «Титаник»?
— Ага, — кивнули в ответ Фрэнки и Гарольд.
— Он тут всю электрику делал, — сказал тихо Гарольд.
— Во дела… — удивился Энтони посмотрев куда-то вниз.
— Ребята! — хлопнул себя по лбу, как-то внезапно, Фрэнки, — нам же надо показаться нашим мамам! По крайней мере я обещал, и забыл совсем! Ты не обещал, Гарри? — спросил он у Гарольда.
— Я? Нет, но думаю, что это хорошая мысль, — он посмотрел на Энтони и приветливо улыбнулся, — ты не против, если мы пригласим тебя пройтись в гости нашим мамам и моим сёстрам? Я уверен, что вы подружитесь с Джесси. Просто вряд ли тебе понравится компания Уильяма и Чарли.
— Я не против, — согласился Энтони, — а почему мне не понравится компания, как я понял, твоих старших братьев? Неужели ты с ними не дружишь?
— Они зануды, — ответил Гарольд и вздохнув добавил, — серьёзно, жуткие зануды.
Фрэнки, глядя на Энтони, закивал головой соглашаясь с Гарольдом.
— Ну ладно, — рассмеялся Энтони, — идёмте уже, парни!
…Августа стелила постель для Джесси на верхней полке, когда двери открылись и шумный голос Фрэнки огласил прибытие мальчишек.
— Фрэнки, — одёрнула сына Эмили Браун и пригрозила ему пальцем, — веди себя прилично! Это что ещё за крики?
— Ну мамочка! — будто виновато остановился Фрэнки посреди маленькой каюты, хитро поглядывая на маму, — мы с мальчиками решили вас проведать и посмотреть как вы тут устроились!
— Проведали? — строго посмотрела на него Эмили Браун, — теперь сядь и веди себя прилично.
— Здравствуй, милый мой, — улыбнулась Августа стоявшему в дверях Гарольду, из-за которого робко выглядывал Энтони.
— Здравствуй, мама, — вздохнул Гарольд.
Фрэнки плюхнулся на полку рядом с Эмили Браун и вздохнул громче чем Гарольд говорил.
— Ну, познакомь с другом? — обернулась к нему Августа, отложив плед.
— А… — вдруг вспомнил Гарольд, — это Энтони, — пропустил он Энтони вперёд, — он тоже едет в Нью-Йорк… мы с ним сегодня подружились.
— Рада, что ты хоть с кем-то подружился, — улыбнулась Августа, — наверное произойдёт что-то невероятное?
— Невероятное уже произошло, — выглянула из-за Августы Джесси, качавшая в коляске Сиднея.
Энтони посмотрел на Джесси слегка смутившись.
— Ой… — опомнился Гарольд, — Джесси, это Энтони, — указал он на друга.
— Я уже слышала, — встала Джесси рядом с мамой, — а ты хочешь познакомиться с Сидом? — глянула она на Энтони.
— Сиднеем? — удивлённо переспросил Энтони, — д…да, — кивнул он неловко.
— Поздоровайся с ним, — сказала Джесси и присела обратно на полку.
Энтони подошёл к коляске, наклонился к Сиднею и помахал ему рукой.
— Привет… — тихо сказал он, — таким я тебя и представлял, малыш… Ну? Так ты и есть Сидней Лесли Гудвин?
— Да, — улыбнулась Джесси, — правда ему идёт это имя? Как ты думаешь, ему нравиться его новый медвежонок?
Сидней улыбался Энтони, играя синеньким пушистым медвежонком с грустными глазками из пуговичек.
— Да… — вздохнул Энтони посмотрев на Джесси, — и медвежонок кажется… знакомым таким…
— Ты прям как Гарри, — рассмеялась Джесси, — ему тоже всё казалось знакомым, когда он ударился головой об мостовую. Но сейчас это прошло.
— Наверно да, — опустил глаза Энтони, — а как зовут медвежонка?
— Мистер Дружок! — улыбнулась Джесси, — это Гарольд придумал. Теперь медвежонка зовут Мистер Дружок.
— Чудесное имя, — согласился Энтони.
— Ну, нам пора! — раздался громкий голос Фрэнки, — идёмте, ребята! Я вам покажу где можно посмотреть на котлы!
— Френсис Голдсмит! — вскричала Эмили Браун на сына, и Фрэнки обернулся на крик, моментально изменившись в лице, — не дай Бог я узнаю, что ты повёл мальчиков в котельную! Проявлять своё любопытство будешь в моём присутствии, или в присутствии отца!
— Ну мамочка… — глаза Фрэнки вмиг стали удивлёнными и обиженными. Он грустно опустил голову и поплёлся к выходу. Гарольд, оглядываясь на Энтони, пошёл следом за ним.
— Мне пора, — снова посмотрел на Джесси Энтони, — мисс, Вы не будете против, если я приглашу Вас, как нибудь, прогуляться по палубе?
— Я не возражаю, если мамочка разрешит, — улыбнулась Джесси глянув на Августу, — ты же разрешишь, мамочка?
Августа вздохнула и погладила её по голове, после чего улыбнулась Энтони.
— Разрешу, но только после вечернего чая и под присмотром.
— Спасибо, миссис Гудвин! — обрадовался Энтони и побежал догонять друзей.
В коридоре, улыбаясь, Фрэнки что-то шептал на ухо Гарольду.
Гарольд только соглашался, кивая головой.
— Эй, ты с нами? — позвал Фрэнки вышедшего из каюты Энтони, едва тот закрыл за собой двери.
— А что? — тихо спросил Энтони.
— По канату лазить, — шепнул Фрэнки.
— Ну… — подумал Энтони, — какому ещё канату?
— На кране! — шепнул, расплывшись победоносно в улыбке, Фрэнки, — там такой здоровенный канат натянут. Я только что придумал, что мы на спор над палубой пролезем, кто быстрее!
— Скорее уж, кто до конца пролезет, — подумал Энтони, — а ничего, что он липкой смазкой смазан? Прилипнешь так, что отдирать с самим канатом придётся!
— Какой ещё смазкой? — усмехнулся Фрэнки, — нет там никакой смазки!
— Ну… — снова задумался Энтони, — в принципе я не против, но ты полезешь первым.
— Здорово! — обрадовался Фрэнки, — мы мигом, туда и назад! Никто ничего не узнает!
Энтони осмотрелся. Гарольд задумчиво стоял и чесал затылок.
— Я вот что подумал, — сказал Гарольд, — я на вас лучше снизу посмотрю.
— Почему это ещё? — удивился Фрэнки.
— Я это… — покраснел Гарольд, — в общем… должен же кто-то судить, как я понимаю?
— Ага! — рассмеялся Фрэнки, — ты просто боишься высоты!
— Угу, — кивнул Гарольд опустив глаза.
— Ладно, пойдёмте уже, — обнял Энтони за плечи, смущённого насмешками Фрэнки, Гарольда и мальчики шумно двинулись по коридору.
Энтони усмехнулся глянув на Фрэнки.
— Так ты Фрэнк Голдсмит?
— Ну, — кивнул Фрэнки, — а кто же ещё? Тут только два Фрэнка Голдсмита! Я и мой папа! И кстати, а ты никогда не был на самом носу корабля?…
…Над прогулочной палубой, где было не так уж и много народа, раздался дикий крик, больше напоминавший визг, или даже писк.
— Ой мамочка!!! — вопил Фрэнки, повисший над палубой на длиннющем канате грузового крана, — ой мамочка! Я прилип! Я совсем прилип!!!
— Ты чего там кричишь? — удивлённо смотрел на висевшего вверху друга Гарольд, переглядываясь с Энтони, — ты же обещал пролезть по канату и спрыгнуть вниз!
— Я прилип! Я совсем прилип! Я не могу оторвать от него руки! — заплакал Фрэнки, — ой что теперь будет! Снимите меня отсюда, немедленно! Я не хочу тут больше лазить!
— А я тебе говорил! — развёл руками Энтони, — и как мы теперь тебя снимем? Так что, давай сам теперь ползи назад!
— Как я могу ползти, если я прилип!? — крикнул в ответ Фрэнки и заплакал, не столько от страха, сколько ради того, чтобы его услышали.
Вокруг уже собирались любопытные пассажиры, указывая на висящего над палубой Фрэнки пальцами и толкующие, что неплохо было бы попросить у матросов лестницу.
Фрэнки понял, что оказался в центре внимания и изо всех сил старался изобразить невозмутимость, но комичность ситуации взяла верх и он даже зажмурил глаза от стыда.
— Эй! Мартышка! Ты там крепко держишься? — услышали Гарольд и Энтони позади себя чей-то голос.
— Я не держусь! Оно само меня держит! — пропищал в ответ Фрэнки.
— Ну я даже не сомневаюсь! — ответил кто-то сзади, — канат для того и смазали липкой смазкой, чтобы по нему мартышки, вроде тебя, не лазили!
Мальчики оглянулись.
— Ой! Офицер Лайтоллер! — воскликнул Энтони, — а Вы не поможете его снять?
— Молодой человек? Мы знакомы? — чуть улыбнувшись, посмотрел на Энтони Лайтоллер.
— Пока что нет, но уже да! — ответил Энтони.
— «Пока что нет, но уже да», это надо запомнить, — рассмеялся Лайтоллер и полез на кран.
Он вылез по корпусу крана к канату, перехватил Фрэнки и снеся его вниз на плече, поставил на палубу.
— Смотри мне, мартышка! — пригрозил он Фрэнки пальцем.
— Спасибо, сэр, только маме не говорите. Она же меня убьёт! — взмолился Фрэнки, стараясь оттереть руки от смазки, но ладони липли друг к другу и со стороны казалось, что Фрэнки о чём-то сильно умоляет Лайтоллера.
— Убьёт, — согласился с ним Лайтоллер, — поэтому, если не хочешь получить хорошую взбучку, бегом отмывать руки. А я обещаю, что никому ничего не скажу.
— Да сэр, мы ему поможем! — кивнул с каким-то задором Лайтоллеру Энтони.
— Только его маме не говорите, — проговорил Гарольд, — она у него знаете какая?
— Какая? — улыбнулся Лайтоллер.
— Ууууу! — показал кулак Гарольд.
— Понятно, — строго кивнул Лайтоллер и через миг, улыбнувшись Гарольду, взял под козырёк и пошёл по своим делам.
— Бегом мыть руки! — схватил Энтони, за плечи, Фрэнки и буквально потащил его в к спуску в каюты…
«Титаник» ушёл в открытый океан. Плавно, словно стрела скользя по волнам в сопровождении чаек, четырёхтрубный красавец уносился на запад будто бы догоняя солнце.
Было тепло, даже казалось жарко. Лёгкий ветер, вперемешку с неповторимым запахом моря выгнал пассажиров на палубы.
Молодой человек вышел на корму и осмотревшись нашёл свободную лавочку. Он подошёл к ней, постоял, немного подумал и присев достал из кармана пиджака толстую тетрадку в твёрдом кожаном переплёте. Открыл её и вытащив из другого кармана острый карандаш он принялся писать.
Он писал долго, листок за листком, страницу за страницей, время от времени останавливаясь и глядя на океан о чём то начинал думать. Потом снова писал. Улыбался себе, изменялся в лице и снова улыбался.
Он был молод. Совсем ещё ребёнок и на вид ему можно было дать пятнадцать лет, с большой натяжкой. И ребёнок угадывался почти сразу. Если бы не серьёзные глаза, и не взрослый деловой серый костюм, что был пошит явно не по его размеру, то можно было подумать, что это школьник делает домашнее задание просто примостившись на лавочке.
— И что мы пишем? — услышал молодой человек рядом с собой голос девушки.
— Ой… простите… — оторвался он от своей тетрадки, чуть не выронив карандаш, — я должно быть поступил очень бестактно, заняв единственную свободную лавочку…
Парнишка встал и увидел Лилли.
— Да сидите Вы, — рассмеялась Лилли, присев на лавочку, — ну? Я Вас напугала?
— Позволите? — присел рядом парнишка.
— Разумеется, — ответила, слегка улыбнувшись, Лилли.
— Разрешите представиться? — снова встал парнишка, — Эдгардо Эндрю, — кивнул он, — я следую в Нью-Йорк на этом пароходе.
Лилли улыбнулась.
— Ну я заметила, что пароход следует именно в Нью-Йорк. Я Лиллиана Гудвин и тоже еду в Нью-Йорк, на этом же самом пароходе.
Она снова улыбнулась.
— Вы так и будете стоять, или присядете?
— С Вашего позволения, мисс Лиллиана, — присел Эдгардо.
— А что Вы пишите? — посмотрела Лилли на тетрадку Эдгардо.
— О, пустяки мисс, это мой дневник и я начал вести его совсем недавно, — ответил, покачав головой Эдгардо, — я уверяю Вас, там только приличные вещи и ничего крамольного.
— А Вы воспитаны, мистер Эдгардо, — улыбнулась Лилли, — судя по всему Вы немного ошиблись классом, или у Вас не хватило денег на билет.
— Судя по всему, — опустил глаза Эдгардо.
— Я думаю Вы сын богатых родителей и родители не совсем в курсе, что Вы тут находитесь? — спросила Лилли.
— Да, Вы правы мисс, — ответил Эдгардо, — папа и мама не знают что я уехал в Америку.
— Сбежали из дома, или из школы? — спросила Лилли доброжелательно, стараясь приободрить Эдгардо.
Тот усмехнулся и посмотрел на Лилли.
— И тут почти угадали, — ответил он рассмеявшись, — из пансиона Святого Томаса. Родителям написал, что не приеду на Пасху, а в пансионе отпросился к родителям. А сам добавил себе возраст в метрике и взял билет на этот пароход. Благо, какой-то старик был добр ко мне и помог взять билеты в кассе.
— И что думаете делать в Америке? — поинтересовалась Лилли.
— Известно что! — радостно произнёс Эдгардо, — я стану журналистом! У меня уже есть опыт! Я вёл нашу стенгазету и умею красиво писать!
Лилли засмеялась, и даже отвернулась, чтобы Эдгардо не увидел как она смеётся. Парнишка был смешной и глупый, как ей показалось. Но потом повернулась к нему.
— Вы прям как мой младший брат. Он такой же серьёзный, когда его ловят на наивнейшем вранье, в которое он верит сам. Только ему девять, а вам сколько? Пятнадцать?
Эдгардо опустил глаза и вздохнул.
— Да мисс, только никому не говорите, прошу Вас. Иначе меня высадят с корабля.
— Куда же Вас высадят? Мы уже прошли Куинстаун, так что следующая остановка Галифакс и Нью-Йорк, — улыбнулась Лилли, — не думаю, что кому-то будет интересно, чтобы вылавливать Вас и уличать в подлоге документов.
Она посмотрела на океан.
— Что Вы скажете, если я попрошу Вас сопровождать меня во время прогулке по палубе? — спросила Лилли.
— О, я буду только рад стать Вашим сопровождающим! — обрадовался Эдгардо.
— Хорошо, — улыбнулась в ответ Лилли, — только имейте ввиду, что я симпатизирую суфражисткам и что у меня большая семья. Так что глаза будут везде. Не удивляйтесь, если мы встретим мою матушку, или какой-то парень поинтересуется вашей личностью. Это будет Чарли, мой брат. Но самое страшное это три шпиона девяти, десяти и двенадцати лет, которые могут появиться из ниоткуда и в любой момент.
— Не думаю, что им придётся волноваться, мисс, будьте уверены, — улыбнулся Эдгардо спрятав дневник в карман пиджака..
…Эмили Браун уже битый час пыталась отмыть чёрные от смазки и мазута руки сына.
— Вы непослушный, хулиганистый мальчишка! — приговаривала она, стараясь казаться как можно более строгой, а Фрэнки поглядывал на переминающихся с ноги на ногу друзей, стоявших у входа. Гарольд, то и дело тупил взгляд в пол, а Энтони только печально вздыхал и старался не смотреть на Эмили Браун.
— Вот вы только посмотрите! — не обращала на них внимания Эмили Браун, — вот мальчики — не полезли на этот кран, а Вы, мистер Голдсмит? Я непременно скажу Вашему отцу, чтобы он наказал Вас, как следует!
Фрэнки знал, что если мама сердится на него, она всегда начинает обращаться к нему на «Вы».
— Не надо ничего говорить папочке! Мамочка! — взмолился Фрэнки, готовый заплакать, — давай ему ничего не скажем, и он ничего не узнает!
— Если бы от твоих выходках уже не гудел бы весь пароход, то возможно это бы и помогло, — строго ответила Эмили Браун, и Фрэнки облегчённо вздохнул. Мама уже не ругалась.
Он посмотрел на свои чёрные от липкой смазки ладони и глянул на маму, стараясь как можно милее улыбнуться.
— Мамочка, а можно мы пойдём погуляем?
— Ну уж нет! — пригрозила пальцем сыну Эмили Браун, — мальчики могут гулять сколько угодно, а ты, хулиган, сиди в каюте и отмывай свои руки.
— Ну почему, — обижено спросил Фрэнки.
— Потому что у мальчиков хватила благоразумия не лазить там, где нельзя играть детям! — ответила Эмили Браун, — а вот Фрэнсис Голдсмит слишком любопытен для своих восьми лет!
— Эх, — простонал расстроенно Фрэнки и попытался хлопнуть в ладоши.
Ладошки тут же слиплись.
— Мамочка, они опять слиплись, — всё-таки заплакал Фрэнки и показал руки маме…
Утром Гарольд проснулся от того, что в каюте стояли шум и гам. Он встал, посмотрел наверх и увидел, как Уильям дерётся подушками с каким-то мальчишкой.
— Эй! — закричал им Гарольд, — немедленно прекратите безобразничать! Я сейчас же папе расскажу!
Но Уильям посмотрел на него и, получив подушкой по голове, принялся заново колотить друга.
— Ах, ты так! — вскрикнул Гарольд не столько от злости, сколько от обиды. Он схватил свой фотоаппарат и мальчиков осветила яркая вспышка.
— Ну! Ты чего! — прекратили они играть.
— Я вот всё папе покажу, как вы балуетесь! — ответил Гарольд.
— Да ну тебя, репортёр! — шутя ответил Уильям и соскочил на пол.
— Генри! Айда за мной! — позвал он за собой мальчика.
Генри, так звали нового друга Уильяма. Он слез вниз. Они с Уильямом обнялись и повернулись к Гарольду.
— Ты как хочешь, а мы на нос. Там канат будут таскать! — сказал Уильям брату.
— А зачем его таскать? — удивился Гарольд.
Мальчики уже подошли к дверям. Они снова обернулись и посмотрели на Гарольда, стоявшего в недоумении посреди каюты.
— Будут силой мериться! — ответил Генри. Дверь захлопнулась. Гарольд немного постоял, а потом со всех ног бросился за ними.
— Подождите! Я с вами! — закричал он на весь коридор, догоняя их.
На прогулочной палубе шумел, кричал, толпился народ. По всему было ясно, что идут соревнования. Несколько мужчин разделились на две команды и перетягивали канат.
Гарольд попытался протиснуться сквозь зрителей, но у него не получилось. Он только понял, что там происходит нечто интересное, и что этого интересного он не увидит.
Мальчик попробовал забраться повыше, на лестницу, но даже оттуда увидел только головы в кепках, шляпах и без них.
Он обиженно топнул ногой, расстроился и побрёл восвояси, но в этот момент ему в голову пришла замечательная идея.
— Уилл! — закричал он брату, сидевшему аж на ограждении между променадом и палубой. Получилось так, что Уильям сидел выше всех остальных зрителей.
— Уилл! Иди сюда! — позвал его мальчик. Уильям показал Гарольду, что ничего не слышит.
— Ну, иди сюда, — махнул ему рукой Гарольд, и не дождавшись ответа, побежал к нему сам.
— Можешь меня сфотографировать, как я смотрю на состязания? — попросил Гарольд.
— Ну давай, — согласился Уильям и взял у Гарольда фотоаппарат.
— Только так чтобы меня было видно! — попросил снова Гарольд.
— Да будет тебя видно, — заверил его Уильям.
— И маму! — указал Гарольд на стоявшую внизу Августу.
— И маму, — согласился Уильям.
— И чтобы состязания было видно! — добавил Гарольд.
— Иди уже, а то не буду снимать тебя! — крикнул Уильям и Гарольд сбежал вниз.
Он немного постоял, посмотрел и поднял взгляд на брата.
— Ну? — спросил он, не столько голосом, сколько жестами. Уильям махал ему рукой.
— Мамочка! Я пойду погуляю! — прокричал Гарольд Августе, и не дождавшись ответа подбежал к Уильяму.
— На, уже, — сунул ему Уильям фотоаппарат, — только не фотографируй почём зря. Я хочу, чтобы папа меня в Нью-Йорке сфотографировал, как только мы приплывём.
— Спасибо, Уилл! — обрадовался Гарольд и со всех ног бросился вперёд по променаду, заметив вдали идущего в его сторону Фрэнки.
Фрэнки шёл на нос «Титаника» держа в руках футбольный мяч.
— Там, говорят, интересно? — серьёзно спросил он у Гарольда, едва тот подбежал к нему запыхавшись.
— Не-а, — покрутил головой Гарольд, — там ничего не видно. Знаешь сколько там людей? Нам там нечего делать! Там места нет!
— Правда? — расстроился Фрэнки, — а взрослые ещё и кольца у меня забрали и сами их бросают.
— Я не против просто посидеть и поболтать, — предложил Гарольд.
— Да ну! — ответил Фрэнки и немного подумал, — хотя знаешь, мне кажется у нас не остаётся выбора. А ты как думаешь?
— Я тоже думаю, что мы могли бы пойти почитать. Я взял с собой «Дети капитана Гранта». Ты не читаешь Верна?
— Жюля Верна? — обрадовался Фрэнки, — это же замечательно! Чур, я начну, а ты будешь следующий.
— Ну хорошо, ты будешь первый! — обрадовался Гарольд.
Мальчики развернулись и направились обратно в каюту. Проходя мимо лавочек на прогулочной палубе, на корме, внимание Гарольда привлёк одиноко сидевший беловолосый мальчик, одинакового с ним и Фрэнки возраста.
Он часто видел этого мальчика здесь. Мальчик постоянно сидел один и никогда ни с кем не играл, больше смотрел на то, как играют другие дети. А ещё, что удивило Гарольда, этот мальчик постоянно сидел на одной и той же лавочке, которая ближе всех стояла к спуску в каюты.
— Погоди, — остановил он Фрэнки.
— Чего? Ты передумал? — в недоумении остановился тот.
— Нет, — ответил Гарольд, — давай пригласим его в гости? — указал он на мальчика.
— Я не против, — согласился Фрэнки, — Уилл каждый день приводит Генри. Разве мы не можем пригласить к себе друга?
— Я думаю, мы имеем полное право, — заявил Гарольд и направился к лавочке, где сидел незнакомый мальчик.
Они подошли к нему. Он только посмотрел на них, ничего не говоря. Гарольд приветливо улыбнулся и протянул ему руку.
— Меня зовут Гарольд. Нас некому представить, — сказал он, вспомнив, как обычно в таких случаях говорит папа, — поэтому прошу простить меня за бестактность.
— Привет, Гарольд, — спокойно ответил Гарольду мальчик, — я Карл Торстен Скуг.
— Ты Чарли? — не понял и уточнил Гарольд.
— Нет, — улыбнулся мальчик в ответ, — Карл, я из Швеции!
— Ух ты! — не сдержал восхищения Гарольд, — я про Швецию только читал. А ещё на глобусе видел.
Он указал на Фрэнки.
— Это мой друг, Фрэнки. Мы едем в одной каюте и захотели познакомится с тобой. Ты тут каждый день сидишь, а мы тут каждый день ходим и видим тебя.
— Очень приятно, Фрэнки, — кивнул Фрэнки Карл и снова посмотрел на Гарольда, — не думаю, что вам понравится моя компания, — слегка улыбнувшись, сказал он.
— Почему? Мы хотели тебя пригласить почитать, — в недоумении ответил Карлу Фрэнки.
— Вы не поняли, — вздохнул Карл, — вам придётся возиться со мной, а не всем это нравится.
Он достал из под лавочки костыль и показал ребятам.
— Что с тобой? — смутился Гарольд, — ты болен?
— Нет, — покачал головой Карл и посмотрел на Гарольда, — два года назад мне переехала ногу вагонетка. И теперь я только так могу ходить. Хорошо, что нога на месте осталась.[128]
Гарольд и Фрэнки растерянно переглянулись. Карл понял, что его новые друзья немного смущены, и снова посмотрел на них.
— Ну что? Ещё хотите со мной дружить?
— Хотим, — в один голос ответили мальчики и присели рядом с Карлом.
Он удивился, но ничего не сказал.
— Это наверное было больно? — проговорил Фрэнки, будто виновато.
— Больно и сейчас, особенно по ночам, — ответил ему Карл, не то успокаивая, не то рассказывая, — но я привык. К этому привыкаешь и очень скоро тебе становится всё равно.
На палубе показалась Джесси, толкающая перед собой коляску с Сиднеем. Она весело улыбнулась и помахала рукой Гарольду и Фрэнки.
— Привет! Джесси! — крикнул Гарольд, — иди к нам!
Джесси покрутила головой и указала на Сиднея.
— Мы заняты! — ответила она и пошла дальше.
— А это кто? — спросил Гарольда Карл.
Он вздохнул.
— Это моя сестра и мой брат, Джесси и Сид, — ответил Гарольд.
— Вот и у меня есть брат и сестра. И брата зовут как и тебя.
Карл взял костыль и ловко вскочив на одну ногу, развернулся к мальчикам.
— Ладно, если я вам не буду досаждать своим присутствием, то пожалуй мы сможем дружить. Вы хотели меня куда-то пригласить? Я согласен!
— Здорово! — хлопнул в ладоши Фрэнки, — теперь мы больше прочитаем!
Он бросил о палубу мяч. Мяч отскочил от неё, снова ударился и вылетел за борт. Фрэнк печально посмотрел в след своему мячику…
— Это был второй, — грустно вздохнул он. «Титаник» стремительно шёл на полном ходу и мячик Фрэнки очень быстро исчез из виду.
Энтони так же проводил взглядом уплывающий мячик Фрэнки, потом так же грустно вздохнул. А едва Гарольд и Фрэнки, под руки стащили Карла к каютам, Энтони набрался всей своей смелости и неловко подошёл к Джесси, которая толкала коляску с Сиднеем к свободной лавочке.
— Здравствуйте, мисс, — кивнул мальчик, но заметил, что не может даже улыбнуться от волнения.
— Ой, мистер Сейдж? — весело посмотрела на него Джеси и помахала рукой, — не желаете присесть? — села девочка на лавочку, приглашая Энтони. Но Энтони так и остался стоять рядом с ней.
— Спасибо мисс, если Вы не против, я постою, — ответил он.
— Почему? — удивилась Джесси.
— Неприлично сидеть в присутствии дам, — ответил серьёзно Энтони, — а я боюсь показаться Вам невоспитанным.
— Глупости, — улыбнулась в ответ Джесси, — вокруг достаточно пар и джентльмены сидят в присутствии дам.
— Простите, — вздохнул Энтони и опустил глаза.
— Я Вас смутила? — удивилась Джесси, — бросьте, не стоит так краснеть.
Энтони посмотрел на Джесси и улыбнулся.
— Простите, — ответил он, — я подумал, что Вам было бы приятно, если бы Вас поздравили со Светлым Христовым Воскресением? Я подумал, может Вы любите шоколад?
Он достал из кармана курточки небольшую коробку и протянул её Джесси.
— Вот, я думаю Вам очень понравится! Это мой любимый, с изюмом!
— Ой, спасибо! И мой тоже! — радостно захлопала в ладошки Джесси, — а как Вы угадали? — прищурив глаз, посмотрела она на Энтони.
— Я не знаю… — вздохнул Энтони, — а я могу Вас пригласить сегодня вечером на прогулку?
— Я думаю, что с удовольствием прогуляюсь с Вами, — ответила девочка, — если только не долго и недалеко.
Энтони наконец улыбнулся и радостно кивнул.
— Я думала, что никогда уже не увижу Вашей улыбки, мистер Сейдж, — рассмеялась Джесси, — и так, во сколько и где Вы будете меня ждать?
— В шестом часу, прямо возле входа, — радостно заколотилось сердце у Энтони, — тогда, если Вы позволите, я пойду готовиться к нашему сегодняшнему вечеру? — спросил он.
— Позволяю, — кивнула Джесси и в этот миг подошла Августа, уже давно наблюдавшая за детьми.
— Ой, мамочка? — удивилась Джесси.
— Ой, миссис Гудвин? — испугался Энтони, но Джесси, уловив его испуг, опередила ход его мыслей.
— Мамочка, — сообщила она торжественно, — мистер Сейдж приглашает меня сегодня на прогулку, в шестом часу, сразу после вечернего чая. Поэтому мне нужно быть опрятной и красивой. Ты же поможешь мне собраться?
Августа немного опешила, но глянув на Энтони и увидев его растерянный вид, даже улыбнулась.
— Я думаю, что с таким замечательным молодым человеком я отпущу тебя, — кивнула Августа, — и какова же будет программа Вашей прогулки, разрешите поинтересоваться?
— Я ещё не решил, — вздохнул Энтони, — но обещаю Вам, миссис Гудвин, что я не обижу Джесси.
— Ладно, — улыбнулась Августа, — в шестом часу, значит в шестом часу. Вы хотя бы на виду будьте, — усмехнулась она.
— Обещаю Вам, миссис Гудвин! — радостно воскликнул Энтони и побежал в сторону выхода к каютам.
— Я буду ждать! — крикнул он уже у самой лестницы и махнул Джесси рукой…
…Виктор облокотился на перила борта и рассматривал океан. Тут даже не ощущалось качки. Людей было мало и только редкие пассажиры нарушали тишину. Ну, ещё чайки кричали и кружились, догоняя пароход. Виктор поймал взглядом одну из них и долго провожал её, пока она не исчезла из виду.
— Скучаете? — услышал он голос капитана Смита.
— Здравствуйте, капитан, — обрадовался Виктор, повернувшись к капитану Смиту.
— Погода обещает быть хорошей? — спросил его Смит.
— Солнце в облаках, — ответил Виктор, — легко думается, спокойно как-то.
— Да, я вот тоже не привык к тишине, — сказал Смит, — чаек много. И погода, на удивление спокойная. Так что, мы ждём полный штиль. Я даже хотел задействовать все котлы, но Мёрдок отговорил меня.
Смит встал рядом и тоже облокотился на перила.
— Позволите?
— Конечно, — ответил ему Виктор, — это я, скорее, боюсь, что Вам помешаю.
— Да ну, что Вы, барон, — как бы успокоил его Смит и перевёл разговор на другую тему, — видел вчера Вас в компании с Гуггенхаймом. Представляю, каково ему слушать у себя за спиной фырканья дам, по поводу его спутницы. Все, почему-то решили, что он не имеет права влюбиться в мадам Обар. Если бы не мои годы и не моя верная супруга, миссис Смит, то я и сам бы в неё влюбился.
— Да, я тоже могу ему только посочувствовать, — согласился с капитаном Смитом Виктор, — но надо отдать должное, он держится как ни в чём ни бывало, чего не скажешь о мадам Обар. Заметно, как она нервничает, когда «светские львицы» изображают из себя блюстительниц целомудрия.
— О, да! Как крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть! — согласился Смит, — я слышал, что отец Бенджамина Гуггенхайма нищенствовал в молодости.
— Ну, не все из нас аристократы, — посмотрел на капитана Смита Виктор, — из всех графов, настоящим, порой, оказывается только Монте-Кристо.
— А как дела в Третьем классе? — поинтересовался капитан Смит.
— Там? — переспросил и немного подумал Виктор, — да в принципе то же самое что и в Первом. Люди воодушевлены, мечтают, строят планы. Всем почему-то кажется, что они непременно станут миллионерами в США. Причём, сразу, как только приедут. Святая наивность… Им даже не хочется верить в то, что Америка не стелется золотом и доллары не растут на деревьях как листья.
— Что верно, то верно, — согласился капитан, — везде одинаково. Отличаются разве что флаги и язык, на котором разговаривают. А люди одни и те же, во все времена. Мы такие же, как и наши прадеды. И отличаемся от них только тем, что научились пользоваться сливным бачком в уборной! — указал он пальцем вверх.
Смит помолчал.
— Знаете, порой мне кажется, что времена никуда не уходят, а существуют рядом с нами.
Он посмотрел на Виктора.
— Цезарь сейчас завоёвывает Галлию, а Наполеон выступил в поход на Россию. И Авраам Линкольн только пишет свои прокламации. Иначе, почему ничего не изменилось? — спросил Смит, будто бы сам себя.
— Вероятно, вы правы, — согласился с ним Виктор.
— Я, наверное, кажусь сумасшедшим стариком? — усмехнулся капитан Смит, посмотрев на Виктора.
— Ну, что вы, ни в коем случае, — успокоил его Виктор, — я с детства увлекался историей. И знаете, заметил одну закономерность в ней. Я сделал вывод ещё тогда, будучи мальчиком, что история всегда повторяется. И скажу с полной уверенностью, что какой-нибудь новый Цезарь сейчас в Вологодской губернии даже не помышляет о том, что в скором времени станет править огромной страной. А его имя будет внушать страх врагам даже после смерти. А какой-нибудь новый Наполеон — сейчас нищий, никому не известный художник, продающий в Вене свои картины только ради того, чтобы выжить. Он даже не знает, что не пройдёт и пары десятков лет и его имя прогремит, как и имя Бонапарта. Только и конец будет таким же… А новый Линкольн в Швейцарии готовит к выпуску свою новую газету, и его словам внимают те, кто считает себя порабощёнными.[129]
— А мы? Чью нишу заняли мы? Какова, по-вашему, наша роль? — спросил у Виктора Смит.
— А мы с Вами, капитан, и все эти люди, рисуем пограничную черту между двумя эпохами. Эпохой «до» и эпохой «после», — спокойно ответил ему Виктор.
Солнце ещё только клонилось к горизонту и даже не помышляло краснеть. Они ещё постояли, поговорили, потом Смит извинился и оставил Виктора.
Виктор посмотрел ему в след, обернулся на океан и поправил фуражку. Он глянул на часы. Был пятый час пополудни…
— А у нас будут вечером подавать сливовый пудинг и варёную кукурузу… — сказал он сам себе.
— Чарли, ты куришь? — опешил Гарольд при виде Чарли, спрятавшегося за подобием шкафа, или комода в курительной Третьего класса.
Чарли испуганно обернулся и пригрозил Гарольду кулаком.
— Понял? — спросил Чарли грозя кулаком.
— А ты зачем куришь? — спросил мальчик и встал перед братом заведя руки за спину, словно обиженно глядя на него.
— Слушай, мелочь пузатая, кыш отсюда! — ответил Чарли.
— И никакая я не мелочь! — обиделся Гарольд и пошёл прочь.
Выйдя на палубу он сел на лавочку и подперев рукой голову принялся думать о том, что Чарли курит и это очень плохо. Тут его и нашёл Фрэнки.
— Осмелюсь предположить, что у тебя случилось что-то не очень хорошее, — сказал Фрэнки.
— Случилось, — вдохнул Гарольд, — представляешь, — развёл он руками, — Чарли, оказывается курит, а мама с папой ничего не знают. И я не знаю что делать!
Фрэнки подумал, присел рядом, снова подумал и хлопнул Гарольда по плечу.
— Забудь!
— Ты думаешь, что это поможет? — пробурчал Гарольд.
— Ага, я точно знаю, — кивнул Фрэнки, — взрослые мальчики они такие, вечно пытаются подражать взрослым дядькам. А потом жалеют.
— А что может случится с Чарли? О чём он будет жалеть? — испугался Гарольд.
— Ну… — подумал Фрэнки и посмотрел в небо, — потом будет пытаться бросить и не сможет.
— Совсем? — ещё больше испугался Гарольд.
— Совсем, — вздохнул Фрэнки.
— Почему?
— Потому что никотин это яд, как говорит моя мама! — тяжело вздохнул Фрэнки.
— Ой! Побудь тут! Я мигом! — вскочил Гарольд и побежал обратно в курительный салон.
— Эй! Ты куда! — прокричал вслед Фрэнки, но Гарольд только махнул в ответ рукой и скрылся на лестнице.
— Не везёт мне на баб, — не отставал со своими откровениями от Джорджа Сейджа полупьяный англичанин, куривший одну папиросу за другой, — появилась было одна толстуха, жёнушка моего собутыльника. Сидели мы, выпивали у него в конуре в Ливерпуле, так едва бедняга повалился спать под стол, как она на меня полезла и начала: ой, родненький! Это же ты не к моему Билли приходишь! Тебе ром и подавно противен! Этот ты ко мне приходишь! Я всё знаю!
— Ну? — смотрел широко открытыми глазами и удивлённым взглядом на нового знакомого Джордж.
— А что ну? — разбавил пиво ромом тот, лихо вылив в наполовину опустошённый бокал остатки рома, — еле я сбежал тогда он неё. Но она знаешь что натворила?
— Что?
— А что? Утром слышу — тарабанят в дверь. Открываю, а там моя толстуха со своим выводком. И сама прибежала, и детишек приволокла. А где у меня жить-то? Так и прожили пять лет в моей курилке, штабелями на полу спали.
Мужичок одним махом опустошил бокал и с грохотом поставил его на стол.
— Всё бы ничего! — дыхнул он на Джорджа перегаром, — да потом тот толстяк Билли как встречал меня, так и смеялся в глаза. Говорил, мол, что, умыкнул жёнушку у меня? Я её двадцать лет терпел! Теперь и ты потерпи!
— Поругались с Билли? — спросил Джордж.
— Ой, да я тебя умоляю, дружище! — рассмеялся мужичок, — ещё большими друзьями стали!
— Как так? — удивился Джордж.
— Да он аж расцвёл! Она ведь ни жрать не умела приготовить, ни убрать в доме, ни постирать. В общем весь выводок её на мне так и повис.
— И где она сейчас? — кивнул Джордж, улыбнувшись?
— Померла, — вздохнул мужичок, — детишки выросли, разъехались кто куда. Теперь вот и я… разъехался кто куда, — посмотрел он пьяным взором на Джорджа, — не везёт мне на баб, — добавил он и задремал там где и сидел.
Джордж встал и пересев на другую лавку закурил.
Его внимание привлёк прятавшийся от всех паренёк, на вид которому можно было дать лет 13–14. Паренёк боязливо озирался, прятал в руке папиросу и старался покуривать незаметно для других.
Джорджу стало смешно наблюдать за этим мальчишкой, прятавшим и папиросу, и глаза, думавшим, что его никто не узнает…
Гарольд влетел в курительный салон и остановился только когда снова нашёл Чарли, едва не сбив его с ног….
— Прекрати! Немедленно прекрати! — громко приказал Гарольд, вырывая из рук Чарли папиросу.
— Да… да уйди ты… — спасал Чарли папиросу пытаясь увернуться от брата, — ты что творишь, чудик!
— Отдай! — не унимался Гарольд.
Вокруг, народ с интересом наблюдал за этой «битвой», уже весело хохоча.
— Да уймись! — краснел от стыда Чарли, но Гарольд не отступал.
Наконец, вырвав папиросу из рук старшего брата, он ловко бросил её в ведро с водой и обернулся к опешившему от произошедшей наглости Чарли.
— Никотин яд! — громко объявил ему Гарольд и, с важным видом, гордо направился на палубу.
Раздался дружный хохот свидетелей всего произошедшего. Кто-то даже начал хлопать в ладоши и Гарольд ощутил небывалый прилив радости. Наконец-то он по настоящему развеселился.
— Мама дорогая… — схватился от стыда за голову Чарли и упал на скамейку.
— Ладно, парень, — подошёл к нему Джордж, — младшие братья они такие! Но порой это здорово выручает! — похлопал он Чарли по плечу и сунул ему другую папиросу… — как тебя звать-то?
— Чарли, — вздохнул мальчик и сунув папиросу в рот начал искать в карманах спички.
— А я Джордж. Не напрягайся, — прикурил ему Джордж.
— Спасибо, — кивнул Чарли, едва сдерживая слёзы от обиды, — это был мой брат. Он чудной немножко. Ты не обращай внимания, хорошо?
— Да ладно, — усмехнулся Джордж, — на самом деле тут никому нет дела. Ну посмешил твой братишка народ? Всё нормально, Чарли!
— Да я понимаю, — кивнул Чарли стараясь не смотреть на людей.
— Но курить для тебя рановато, и тут даже я согласен с твоим братишкой, — сказал Джордж, слегка улыбнувшись.
— Да я понимаю, — вздохнул Чарли, — поэтому я от отца и прячусь, и не дай Бог мама узнает. Они расстроятся.
— Не ловили раньше с этой гадостью? — улыбнулся Джордж.
Не, — покрутил головой Чарли, — страшно даже представить, что будет с ними тогда!
— Ну с ними-то ничего, — усмехнулся Джордж и откинулся на спинку, заложив ногу на ногу, — когда меня мой отец поймал с папиросой первый раз, то отходил ремнём так, что я до сих пор помню. А сейчас и курим вместе.
— Я не курил раньше, — вздохнул Чарли, — на заводе приучили. Не курящие работают во время пятиминуток. Сам понимаешь.
— Понимаю, — усмехнулся Джордж, — на заводе работал?
— Угу, — кивнул Чарли, — бирки выписывал. Нас всего двое на весь цех умели грамотно писать, понимаешь?
— Понимаю, — ответил Джордж, — по всему видно, твои отец и мать землю не пахали и мешки не ворочали?
Чарли молча кивнул.
— А мои от сохи, — ответил Джордж, — я помню когда мы простыми фермерами были. А вот младшие братья и сёстры уже не привыкли спать на рогожке и укрываться тряпьём. Они даже не знают как работать мотыгой и никогда не стригли овец.
— Я тоже никогда не стриг, — вздохнул Чарли.
— Счастливчик! — усмехнулся Джордж, — чего же вы уехали в Америку?
— Мы бы не поехали если бы маму взяли на работу учительницей словесности, а папа мог бы преподавать в университете физику, а не паять перегоревшие провода в домах у зажравшихся англичан.
— Gaeilge? — посмотрел Джордж на Чарли.
— Tha sinn nan Albannach, — ответил Чарли невозмутимо.
…Выйдя на палубу, Гарольд, с выражением лица победителя сел на лавочку рядом с Фрэнки и заметил как Лилли, под руку с Эдгардо, удалялась в сторону променада…
— Я хочу быть врачом, — говорила Лилли своему другу, — в Англии это оказалось невозможно.
— Почему? — удивился Эдгардо, — я слышал что девушки учатся, и даже становятся учителями и врачами.
— Всего одна единственная школа на всю Британию, — грустно улыбнулась Лилли, — и то, так получилось, что мои паны пришлось перенести на следующий год. А в следующем году было бы то же самое, и ещё через год снова, и снова. И так до бесконечности. Мы раньше неплохо жили. Но всё пришлось бросить. Мы с братом вынуждены были искать работу, потом работать.
— Я очень сочувствую Вам, мисс, — ответил Эдгардо.
— Ах, Эдгардо, не сочувствуйте. Уже всё в прошлом, — улыбнулась Лилли, — я поступлю в университет и сделаю это первым делом, едва мы только устроимся на новом месте.
— Я тоже, — улыбнулся в ответ Эдгардо и посмотрел на Лилли, — интересно, какими мы станем через пять лет! Я буду журналистом, Вы врачом. Сможем ли мы так беззаботно гулять и мечтать, как сейчас? Не правда ли, тут, даже в Третьем классе, он кажется прекрасным? Как Вы думаете, почему?
— Наверное, потому что тут все мечтают о добром? — ответила Лилли, — добрые мысли, добрые надежды, все едут за счастьем и думают только о грядущем счастье, о том, что ждёт их там, впереди?
— Я тоже так думаю, — согласился Эдгардо, — а ещё я думаю, что мы обязательно будем вместе! — улыбнулся он, — Вы мне очень нравитесь, мисс Гудвин, и я хочу чтобы Вы это непременно знали!
Лилли улыбнулась.
— Не сомневайтесь, это взаимные чувства, — ответила она, — и я думаю, мы будем вместе.
— А как же Ваша матушка? — спросил Эдгардо, — она не станет ругаться на Вас?
— Какой же Вы ещё мальчик, — рассмеялась Лилли, — я рассказала ей о Вас. И она хочет с Вами познакомиться.
— Правда? — удивился Эдгардо.
— Правда, — вновь улыбнулась Лилли, — и она сказала, что пока Вам не исполнится восемнадцать, Вы будете жить у нас. И обязательно должны окончить школу!
Эдгардо покраснел, взял Лилли за руку и они остановились.
— С… спасибо Вам, мисс! Вы мой ангел-хранитель! Как я хотел бы, чтобы Вы оставались им всю жизнь, навсегда!
— Да ладно Вам, Эдгардо! — вновь взяла его под руку Лилли, — идёмте, Вы обещали сопровождать меня, не забыли?
— Конечно же, мисс! — кивнул радостно Эдгардо, — я хотел сказать… я очень рад быть с Вами. А хотите я Вам расскажу про чаек? Они ведь такие красивые птицы…
— Мелкшам, знаете-ли, не лучшее место оказалось для нас, — сказал Виктору Фредерик после третьей стопки бренди в курительном салоне Третьего класса.
— Вот как? И почему же? — как бы недоумевал Виктор.
— Долго объяснять, — равнодушно ответил Фредерик, — мы с супругой сменили несколько городов, в каждом из них Бог нам даровал детей. Мой отец родом из Эдинбурга, я уже провёл свою молодость в Бермондси, Лиллиана родилась в Ньюингтоне, Чарли, Джесси и Гарольд уже в Эдмонтоне, а в Мелкшаме Сидней. Всю жизнь я стремился только к тому, чтобы мои дети чувствовали себя полноценными людьми и не стыдились того, что они не настоящие англичане, не в ту церковь ходят, и не чувствовали своей вины за то, что читают псалмы и молитвы на латыни, а не по-английски… Я выучился, заработал денег и в Мелкшаме открыл своё дело, маленькую мастерскую на два ангара в переулочке. Хватило денег, чтобы выкупить несколько зданий в квартале Уотсона, прямо в центре того городка. И у нас появился свой дом, красивый, двухэтажный, с садиком. Но вместо того, чтобы заниматься наукой, мне пришлось собирать велосипеды и чинить разную технику, от этих же велосипедов и мотоциклов до старых бричек и дилижансов. Наука осталась для свободного от работы времени… Лилли подросла и стала обшивать местных леди. Мы даже открыли свой салон. Августа бросила учительствовать и занялась с дочкой изготовлением шляпок, корсетов, шили платья и костюмы на заказ.
— И почему же вы сорвались с места? Почему бросили всё? — спросил его Виктор.
— А как бы поступил на моём месте любой другой отец? — Фредерик махнул ещё одну рюмку бренди, — дело процветало, пока моими исследованиями не заинтересовались они.
— Кто?
— Конкуренты, работавшие с одним военным учреждением, так выражусь.
— Конкуренты? — не понял Виктор.
— Ну да, такие которые умеют хорошо стрелять и готовы пойти на всё чтобы добиться того чего им хочется, — сказал, намекая, Фредерик, — а тут ещё Чарли…
— Что Чарли?
— Чарли, мой старший, связался с лейбористами. Начал клеить листовки… Точнее, я даже не знал об этом, пока не обнаружил у него пачку революционных прокламаций!
— Ну, молодой, растущий человек, — усмехнулся Виктор, — я понимаю его, но понимаю и Вас. И из-за этого вы уехали?
— Нет…, — покачал головой Фредерик, — в один прекрасный момент мне сделали предложение, напоминающее ультиматум. Тогда мы собрали вещи, продали по самой дешёвой цене все, что у нас было, и бежали в Фулем, к моей сестре. Детям сказали, что в доме завелись привидения… Младшие в это даже поверили, а старшие…, — махнул он рукой, — старшие всё понимают и так.
— И чем же вы так заинтересовали… SSB?[130] — в полголоса спросил, посмотрев на Фредерика, Виктор.
— Ну… — усмехнулся Фредерик, — вы слышали про доктора Николу Теслу?
— Ещё бы! Теория вращающегося магнитного поля! — воодушевлённо ответил Виктор.
— Да! — указал вверх Фредерик, — только уже не теория! Это реальность! Это… у нас… получилось! Понимаете? Мы смогли его использовать, и у нас получилось установить мгновенную связь между Англией и США, в реальном времени! Телеграф, даже беспроводной телеграф, для этого требует массу оборудования и коммуникаций. И по беспроводному телеграфу не поговоришь, а мы с доктором общались голосом! Нам хватило двух приспособлений, нечто вроде рации, но гораздо меньшего размера! Они в кармане помещаются, верите?
— Охотно, — согласился Виктор, — продолжайте…
— Хе! — усмехнулся Фредерик, — им даже не нужны станции. Доктор Никола Тесла выдвинул теорию, что вокруг Земли существует собственное вращающееся магнитное поле…
— Но оно существует, — ответил ему Виктор, — и более того, его можно создать вокруг любого предмета при определённых условиях. Оно так же может использоваться как приёмник, хранилище и передатчик информации и энергии, если рассматривать информацию как тип энергии. Верно?
— Верно, — удивился Фредерик, — откуда Вам это известно?
— Я военный инженер… — ответил ему Виктор, — а военный инженер не просто военный… но и не просто инженер.
— А что? Возможно ли, по Вашему, обеспечить каждого человека на Земле такой вот… связью? Как Вы думаете, господин полковник? — поинтересовался Фредерик, посмотрев на Виктора с интересом.
— Я думаю, это будет, обязательно… — уверенно заявил Виктор, — я бы назвал это, например, мобильная связь!
— Мобильная? — задумался Фредерик, — ну, что-то в этом названии есть.
— Так, а что привидения? Они были? — спросил улыбнувшись Виктор, прервав размышления Фредерика.
— Да какие там привидения, — рассмеялся Фредерик, — Гарольд поверил, как мне кажется, даже больше чем Джесси.
Виктор усмехнулся и разлил остатки бренди по стопкам.
— Жестоко вы, господа родители… с ребёнком-то!
— А что поделать? Мне больше ничего в голову не пришло, — ответил Фредерик, что-то вспомнив, и усмехнувшись от собственных воспоминаний, — поселились в Фулеме у моей сестры. Разумеется, вынудив её переехать в домишко другой моей сестры. Та давно уехала к Вам, в Россию. Она вышла замуж за какого-то русского или поляка из Харькова. Так что мы тоже немножко русские. Поработал я электриком, Августа пыталась вернуться на учительскую работу, но ей прямо указали на её место среди протестантов. Они, скорее доверят учить детей проституткам, чем католикам. Гарольда избили в школе в первый же день, лишь за то, что он католик. А Лилли нанялась прислугой к одной пожилой леди. Старушке не нужна была служанка. Она просто сжалилась над нашей семьёй. И буквально пару недель назад Томас, это мой брат… прислал письмо с приглашением на работу и сообщил, что купил нам целый особняк! Что бы вы сделали, если бы узнали, после таких унижений, что вас вдруг ждут на другом конце света, помнят и ценят?
— Я бы поехал! — ответил ему спокойно Виктор.
— Вот и я поехал! — так же спокойно сказал Фредерик, — надеюсь, что будущее у человечества более доброе и там есть место всем. Хотелось бы на него взглянуть, именно сейчас, а не под старость. А Вы как думаете, мистер Готт?
— Отчасти не соглашусь, — ответил Виктор, улыбнувшись Фредерику, — будущее, оно не настолько радужно, как нам с Вами хотелось бы, но там, я думаю, будет очень много хорошего. Люди покорят небо и будут пересекать всю нашу планету за считанные часы на огромных воздушных кораблях! Я связан с воздухоплаванием, и мне эта тема более понятна, чем тема моря. Я думаю, что где-то в середине столетия человек уже полетит в Космос и мы узнаем какая она, наша планета, с очень большой высоты и даже высадимся на Луне, начнём программу покорения Марса! Мы научимся лечить неизлечимые болезни, но у нас появится много других, в том числе и тех, которые можно отнести к заболеваниям духовным. Мы не сразу поймём, что это болезни, но они станут настолько опасными, что под угрозой окажется само существование человечества.
— Вы имеете ввиду душевные, мистер Готт? — спросил Фредерик.
— Нет, именно духовные, — уточнил Виктор, — человеку свойственно стремление к совершенству. Давайте представим огромную мусорную кучу из черновых рукописей, в которых копошатся люди. Что-то ищут, галдят, орут друг на друга, дерутся. Сопоставляют записи, пытаются склеить обрывки листов в книги… Это наше человечество. Вся суть развития цивилизации. И вот, кто-то нашёл чьи-то черновые наброски. Нашёл и кричит во всеуслышание, что, мол, «ЭВРИКА!». К нему подбегают другие. Кто-то пытается вырвать у него из рук его находку, а кто-то громко просит поделиться со всеми той мудростью, откровением, которое он нашёл. Он становится в круг, читает и все подхватывают его — «ЭВРИКА!» и решают жить по этим правилам, сделать их обязательными для всех. Потому что они отличаются от тех, что приняты в их обществе. Люди это делают… Кто-то не хочет. Его бьют. Принуждают, заставляют, силой, террором, страхом… Только люди не понимают, что бесценные откровения не выбрасываются на свалку истории и не попираются ногами… Они бережно хранятся, пусть даже в пыльных шкафах, на книжных полках, в умах тех, кого не слышат галдящие искатели истины на свалках истории.
— Рукописи не горят. И рано или поздно, всё, что ценно и достойно, предстанет перед человечеством, как предстал «Титаник», — ответил Фредерик, — в «Титаник» ведь тоже никто не верил, мистер Готт. Все говорили, он обязан утонуть во время спуска на воду, но он, как Вы видите и чувствуете, летит полным ходом к своей пристани по ту сторону океана. И мы на нём! А ведь он тоже был отверженной мыслью, которую решили воплотить! Вы в курсе как он появился?
— Поведайте! — улыбнулся Виктор.
— Четырнадцать лет назад один писатель, некто Морган Робертсон, написал книгу про чудо-пароход. Она называлась «Тщетность», — Фредерик посмотрел на Виктора, — кстати, а Вы не наш родственник?
— Нет, — улыбнулся Виктор, — вряд ли мы родственники.
— Странно, — удивился Фредерик, — я готов поспорить, что это не так! Если бы Вы имели меньше волос на голове и были бы старше на несколько десятков лет, то я бы мог вас перепутать в толпе со своим дедом.
— Или он был бы моложе? — рассмеялся Виктор.
— Ну, думаю, что так было бы лучше всем! — усмехнулся Фредерик.
— Ну и что же такого написал Робертсон? — спросил Виктор.
— Ах, да, — вздохнул Фредерик, — он назвал этот пароход «Титан». Его пароход, в книге, пошёл через северную Атлантику и погиб…
— Почему?
— Столкнулся с айсбергом. И затонул.
— Печальная книга, — вздохнул Виктор, — наверняка многие плакали над ней?
— Нет, — покрутил головой Фредерик, — она впечатлила только моего сына, совсем недавно. Он прочитал её на днях и решил, что «Титаник» тоже, всенепременно, должен утонуть, столкнувшись с айсбергом.
— Ну, впечатлительный ребёнок, — согласился Виктор.
— И знаете почему кроме Гарольда она никого не впечатлила? — посмотрел на Виктора, усмехнувшись, Фредерик, — Робертсон морской офицер, а не писатель. Книга получилась провальной! Он издал лишь несколько экземпляров, за свой счёт, и раздал их друзьям. Один из этих друзей тоже, как и Гарри, увлёкся идеей этой книги. Это знаете кто был?
— Кто?
— Брюс Исмей, хозяин этого самого «Титаника», — указал на пол палубы Фредерик, — они построили тот самый «Титан», только чуть изменили имя, и думаю, что прибытие «Титаника» станет триумфом Робертсона!
— Рукописи не горят, — вздохнул Виктор, — но невостребованные временем и людьми — гниют…
Эннис Уотсон только что закончил работу и направлялся в курительный салон. Уже в дверях он столкнулся с Фредериком и Виктором.
— Мистер Гудвин? И Вы тут? — удивлённо остановился Эннис и даже растерялся.
— Эннис, прости, я и забыл что ты здесь! — виновато улыбнулся Фредерик.
— Да ну, полно Вам, мистер Гудвин, всё равно у меня работы выше крыши, — успокоил его Эннис.
— Познакомься с мистером фон Готтом, — представил Фредерик Виктора.
— Здравствуйте, мистер Готт, — неловко кивнул Уотсон, — для меня честь быть знакомым с другом мистера Гудвина. Знаете, он мне как второй отец!
— Приятно это слышать, — улыбнулся Виктор в ответ, — а Вы сюда по делу, или просто отдохнуть?
— Да хочу расслабиться после работы, — ответил Уотсон, — моя вахта закончилась, и теперь там мой дядюшка. Он тоже едет в гарантийной группе.
— Так вы вы в гарантийной группе? — удивился Виктор.
— Да, иначе у меня не хватило бы денег на билет, — ответил Уотсон, — будь я простым пассажиром, то наверное тоже отдыхал бы с Вами. С мистером Гудвином интересно общаться. Он большой учёный!
— Так уж и большой, — рассмеялся Фредерик, — ну, если у тебя будет желание, то присоединяйся к нам на палубе.
— С радостью, мистер Гудвин, — обрадовался Уотсон, — я только покурю здесь. На палубах не разрешают курить. Хотя эти лорды из Первого класса курят даже в каютах. Хотелось бы и мне курить в каюте, хоть когда-нибудь.
Фредерик махнул на прощание рукой.
— Ну, мы тебе будем рады.
— Конечно, мистер Гудвин, — кивнул в ответ Уотсон.
Он проводил их взглядом, пока они не скрылись за выходом на палубу. Уотсон перекурил и направился в каюты. Проходя мимо каюты Гарольда, он остановился, подумал и заглянул внутрь.
Гарольд, Карл и Фрэнки по очереди читали книжку друг другу.
— Привет. Гарри! — махнул мальчику Эннис.
— О, Эннис? Я так рад! А мы тоже тут, — ответил Гарольд, приветливо улыбнувшись Уотсону.
— Да, я вижу, — кивнул Эннис, — а отец где?
— Или в соседней каюте, — указал Гарольд на стенку напротив, — или где-то тут.
Он махнул пальцем над головой.
— Ясно, — рассмеялся Эннис, — ну я пошёл, у меня дела.
— Пока! Ты заходи, если что. А то Чарли нас совсем затиранил.
— Я ему затираню! — ответил шутя Эннис и закрыл двери.
Он подошёл к соседней каюте, на которую указывал Гарольд, открыл дверь и зашёл внутрь. Там не было никого. Эннис присел на полку и осмотрелся. На вешалке висели плащи Голдсмита, Фредерика, а на верхней полке напротив лежал саквояж Виктора.
— Мда, — проговорил Эннис. Он встал и потянулся за саквояжем. Поставив саквояж на стол, Эннис его открыл и увидел, что кроме нескольких книжек там ничего нет.
— Они что, вообще деньги с собой не возят? Ну, хотя бы часы, или хоть что-то ценное, — сам себе сказал Эннис и уже собирался закрыть саквояж, но тут его взгляд привлёк широкий, продолговатый кожаный чехол.
— Это ещё что? Сигары, что ли? — усмехнулся Эннис и вздохнул, — ну хоть покурить будет.
Он взял чехол и открыл его.
— Матерь Божья… — удивлённо прошептал он, — что это?
В чехле лежал тонкий, продолговатый предмет со стеклянным, почти зеркальным, экраном. Эннис случайно коснулся экрана. Экран засветился.
Уотсон прочитал загоревшиеся зелёным цветом буквы: «Здравствуйте. Для создания временного портала необходимо идентифицировать вашу личность. Проверяется роговица глаз».
— Что? — не понял Эннис и снова коснулся экрана. «Возраст субъекта 125 лет. Мужчина. Европеец. Субъект не опознан. Программа завершает свою работу», — прочёл Эннис, судорожно закрыл чехол и положил его на место.
Он захлопнул саквояж и поставил его на ту же полку, с которой взял. Уотсон побледнел. Он присел и посмотрел на плащ Фредерика.
— Так значит это, правда? — тихо проговорил Эннис, — вот почему тобой интересовались военные?… И ты создал то, о чём трепался постоянно? А я думал, ты мне сказки рассказываешь? Это и есть то, что ты от всех скрывал? И теперь кто-то, тот кто живёт в начале двадцать первого века, прибыл сюда навестить тебя? Вот кто был этот военный! А я ещё подумал, что-то рожа у него не такая, как у всех…
— Ладно, — вздохнул он и встал, — если у тебя есть такая штука, и я не могу ей воспользоваться сам, то я могу воспользоваться ей с твоей помощью. Верно? Это же, как пить дать! И есть место, где ты живёшь. Верно? Это даже мне понятно. И разработки мистера Гудвина тоже у тебя, там, дома? И стоить они будут ой как дорого… Нет, дорогой наш, — усмехнулся Эннис, — отсюда мы уйдём только вместе.
…Энтони старался не показывать волнения, хотя переминался с ноги на ногу, краснел и даже дышал, как ему самому казалось, не очень-то и ровно. А когда на лестнице показалась Джесси в сопровождении Августы с Сиднеем в коляске, мальчик и вовсе растерялся.
— Мне кажется, твой кавалер слегка волнуется, — улыбнулась Августа Джесси, глянув на дочку, — ладно, оставим вас наедине, — подтолкнула она вперёд коляску с Сиднеем.
Энтони посмотрел ей вслед, потом глянул на Джесси, хотел то-то сказать, но тут же растерялся и забыл все слова.
— Мне кажется, Вы немного волнуетесь, — улыбнулась Джесси, — не хотите ли прогуляться на нос корабля и обратно?
— С радостью, мисс Джесси, — кивнул мальчик и подал ей руку.
— Ого, — удивилась Джесси, взяв его под руку, — Вы прям как настоящий джентльмен, и я право польщена таким вниманием.
Они медленно направились в сторону носа «Титаника».
— А почему Вы так волнуетесь? — посмотрела Джесси на Энтони.
— Я … я право, боюсь… — не находил слов Энтони, — я боюсь показаться глупым…
Джесси рассмеялась.
— Боже, какой Вы смешной и милый! Да Вы не кажетесь мне глупым! Зря Вы себя так тираните!
— Правда? — посмотрел, чуть улыбнувшись на неё, Энтони, — и Вы не будете надо мной смеяться?
— Нет, — улыбнулась Джесси, — мне кажется, Вам больше понравилась компания моего младшего брата, чем старших? Вам нравится возиться с малышами?
— Что Вы, право! — ответил Энтони, — Гарри очень хороший, спокойный и умный. И с ним вовсе не надо возиться. Правда!
— А вот Чарли с Вами не согласился бы, — сказала Джесси, — хотя, как только я вас увидела вместе, то поняла, что ваша встреча не случайность.
— Как? — удивился Энтони, — то есть… я хотел сказать… почему Вы так думаете?
— Наверное Вы тоже мечтатель и фантазёр? — посмотрела на него Джесси, — мой брат, он сказки придумывает, и недавно начал рисовать.
— Сказки? — спросил Энтони.
— Да, — кивнула Джесси, — правда говорит, что это не он.
— То есть? — не понял Энтони.
— Он говорит, что придумывает их не он, а какой-то его друг, который приходит ночью и рассказывает ему разные интересные вещи.
— Вот как? — удивился Энтони, — может это… может это кто-то…
— Кто-то страшный? — рассмеялась Джесси, — вовсе нет! Нет никого! Гарри просто стесняется самого себя и для него, признаться что он лучше чем есть на самом деле, это натуральная пытка. Совсем недавно он придумал новую сказку, и даже записал её в тетрадку. Мама эту тетрадку спрятала и мы везём её с собой. Когда Гарри вырастет, мы ему её вернём и заставим напечатать книжку.
— Сказку? А какую? — спросил Энтони.
— Она называется «Маленький Принц»! — ответила Джесси.
— «Маленький Принц»??? — надрал воздуха в грудь Гарри, — этого не может быть!
— Почему? — удивилась Джесси.
— Я… я просто удивлён, что он в девять лет пишет сказки, — проговорил Энтони, — а он их раньше писал? — спросил он.
— Больше придумывал, — сказала Джесси.
— Наверное ему очень повезёт, — остановился Энтони и посмотрел на Джесси, — я не думал… я наверное ошибался в нём, принимая его за обычного мальчика.
— Конечно же он необычный! — улыбнулась Джесси, — он очень талантливый, только ему надо поверить в себя и ещё очень многому научиться. В Америке всё будет по другому! Вот увидите!
Энтони посмотрел в сторону, потом перевёл взгляд на Джесси.
— У него… как я понимаю… да, всё будет по другому, — вздохнул он, — знаете, мисс, — сказал Энтони как-то тихо и грустно, — жизнь очень коротка на самом деле, и порой мы не догадываемся насколько она может оказаться короткой. Я накопил несколько шиллингов и я очень хочу пригласить Вас в столовую, чтобы угостить мороженым. Я узнавал. Там сегодня есть мороженое и лимонад, в честь Пасхи.
— Вы серьёзно? — охнула Джесси, — я согласна… только…
Энтони кивнул.
— Вы не переживайте, мы скажем Вашей матушке, чтобы она не волновалась…
На прогулочную палубу, ту что была на носу, мальчики пришли уже ближе к вечеру. Они не спешили. Карл не успевал за Гарольдом и Фрэнки, прыгая на костылях. А те не хотели обижать нового друга. Гарольд, всю дорогу рвался ему помогать. Но Карл старался успевать и не подавал виду, что устал. И только перед лестницей остановился.
— Ты же не спустишься! — опомнился Фрэнки.
— Да, тут для меня высоко, — покачал головой Карл, но Гарольд взял его под руку.
— Давай мы тебя снесём?
— Я тяжёлый, наверное, — возразил Гарольду Карл.
На помощь пришли два пассажира, которые шли следом за ними. Они снесли Карла вниз. Там мальчики немного постояли, решая чем тут можно вообще заняться. Гарольд хотел было вернуться к лавочкам, но Фрэнки сразу же нашёл развлечение. Оно понравилось всем.
— Пойдём на нос! — громко объявил Фрэнки.
— А чего там? — спросил Гарольд.
— Матросы! И вперёд можно посмотреть! — уже рванул вперёд, но остановился и указал на нос «Титаника», Фрэнки.
— Красота! — вырвалось у Гарольда. Он вопросительно посмотрел на Карла. Карл глянул на него и кивнул.
На нос «Титаника» пассажиров не пускали, но матросов там было не меньше чем людей на прогулочной палубе. А ещё, любопытные знакомые и незнакомые ребята, от маленьких до подростков, облепили перегородки и висели на перилах.
Протиснувшись через них, друзья почти вылезли на нос, и уже открыли решётку, но тут же были остановлены боцманом.
— Вам тут нечего делать, — сказал он мальчикам, выгоняя их обратно на лестницу.
— Ну, мы хотим… — начал было Фрэнки.
— Можете постоять возле решётки, — строго ответил боцман, — с той стороны. А тут нельзя.
— Ладно, — Фрэнки виновато опустил глаза.
Мальчики встали за решёткой. Фрэнк с интересом разглядывал, как матросы сматывали канаты, а Гарольд смотрел вперёд, воображая, что «Титаник» летит по небу туда, за горизонт.[131]
Нос было видно хорошо и ему показалось, что «Титаник» действительно летит, а он сам улетает в небо вместе с ним, прямо к солнцу.
— Пошли… — прервал его мечты голос Фрэнки.
— Куда? — посмотрел Гарольд на друга.
— Куда-нибудь, — сказал Фрэнки.
— А куда тут идти? — вздохнул печально Гарольд. Фрэнки сбежал вниз, потом быстро поднялся наверх и снова сбежал вниз. Он не мог придумать, как снести вниз Карла. Карл просто стоял и смотрел себе под ноги, а Гарольд держал его под руку. Фрэнки искал хоть кого-нибудь, кто мог бы снести Карла вниз, но как назло тут были одни женщины и малыши.
Гарольд посмотрел на пассажиров и увидел неподалёку Чарли, в компании старших ребят.
— Эй! — крикнул он брату, — Чарли! Чарли! Помоги нам слезть вниз!
Но Чарли его не слышал. Фрэнки сообразил, чего именно хочет Гарольд. Он осмотрелся, но Чарли не увидел.
— Чарли!!! — завопил тогда Фрэнки на всю палубу.
Его крик здорово напугал людей, однако цель была достигнута. Чарли моментально, даже не подбежал, а подлетел к ним и глянул на Гарольда, потом на Фрэнки, оценил взглядом лестницу и уже хотел было сказать что-то неприятное в ответ, но заметил в руках у Карла костыли.
Он молча поднялся, так же молча поднял Карла и снёс мальчика вниз. Гарольд сбежал следом и встал рядом с Фрэнки.
— Вы что? С ума сошли его таскать за собой? — пожурил Фрэнки и Гарольда Чарли.
— А что? — не понял Гарольд его возмущения.
— Его наверное обыскались, — строго сказал Чарли Гарольду, — немедленно покажитесь его папе и маме. Они же знают, что он не может сам спускаться и подниматься по лестницам! Представляешь, что они передумали?
У Гарольда тревожно заколотилось сердце. Как раз об этом он и не подумал, и Карл половину дня провёл вместе с ним и Фрэнки.
Чарли отошёл, но потом вернулся.
— Давай я тебе помогу? — предложил он Карлу.
— Если тебя не затруднит, — обрадовался Карл.
Чарли занёс мальчика наверх, на променад, и пригрозив Гарольду пальцем, вернулся на палубу.
Гарольд вздохнул и виновато посмотрел на друга.
— Прости, Карл, теперь тебе из-за нас попадёт!
— Да ну, брось, — ответил ему Карл, — это из-за меня тебя брат ругал.
Гарольд махнул рукой.
— Пошли покажем тебя твоим папе и маме, а потом ещё погуляем там, где тебе разрешат?
— Это будет здорово! — улыбнулся Карл, — я давно уже ни с кем не гулял! Они обрадуются, что у меня теперь есть друзья!
Солнце покраснело и медленно опускалось за горизонт. На палубе, ватага мальчишек гоняла мяч.
— Давай сюда! Пас! — закричал Фрэнки, замахал руками и бросился к ним.
— Мне жаль, вам приходится со мной возиться, — сказал Карл, посмотрев вслед Фрэнки и затем на Гарольда, — если ты хочешь, то можешь идти играть, а я тут посижу, посмотрю.
— Да ну, брось, Карл! — ответил ему Гарольд, — если ты не можешь, то и я не буду, чтобы ты не расстраивался. Кроме того, мне не нравится футбол.
— Спасибо, — благодарно улыбнулся Карл.
В них полетел мяч. Следом за мячом прибежал Фрэнки, поймал его ещё на лету и подал с ноги мальчишкам. Те зашумели, а Фрэнки махнул Гарольду рукой.
— Идёшь в футбол играть?
— Не… — покрутил головой Гарольд, — мы тут посидим… или… или если что, найди нас… где-нибудь!
— Я, когда приеду в Америку, — громко сообщил Фрэнки, — вступлю в футбольную команду! И стану футболистом! Буду играть на стадионах! Обожаю стадионы! Там все кричат, радуются и так здорово, когда вот это — «Гооооол!» — попытался он изобразить шум толпы, но тут же осёкся, поняв, что выглядит смешно.
— Да? — задумался Гарольд и вздохнув отвёл глаза, — может быть…
— Хорошо! — крикнул, Фрэнки, — увидимся в каюте! Пока, Карл! Заходи тоже! — и побежал к друзьям.
Фрэнк был и похож на Гарольда, и не похож. И вообще Гарольд не понимал, как они могли так быстро подружиться, стать лучшими друзьями и найти что-то общее друг в друге, если этого общего у них вообще не было! Настолько они были разные.
Фрэнк был шумный, шустрый, быстрый и непоседа. Гарольд был полной противоположностью. Как чёрное и белое. Чтобы на что-то решиться, мальчику надо было долго думать и рассуждать с самим собой. В результате, конечно же, он ничего не мог довести до конца.
Фрэнку хватало пары минут, чтобы настроение изменилось. Гарольд, если обижался, то обижался надолго. Он, в своих размышлениях над планами, мог проходить целый день и результате ничего не сделать…
Фрэнк ориентировался в любой ситуации, нравилось ему это или не нравилось.
Если же чего-то не хотел Гарольд, то его невозможно было заставить это сделать. Как выражался папа, и мама была с ним согласна, — «На Гарольда где сядешь — там и слезешь!».
Вот и сейчас, ему просто не хотелось играть в футбол, потому что футбол он терпеть не мог… По крайней мере, так он считал.
Карл был больше похож на Гарольда. Он любил поговорить о чём-то и мог слушать Гарольда очень долго, с интересом и восхищением внимая каждому слову своего друга. А слушателей Гарольд очень любил. Ему их постоянно не хватало, потому что дома его никто не хотел слушать. А тут — целый Карл!
Они посидели на лавочке, немного помечтали, Гарольд делился своими мечтами и выдумывал на ходу целые истории, а потом сам слушал рассказы Карла про Швецию, про Америку и про то, как интересно в Монтане. Оказывается, Карл прожил в Америке целый год, а потом они уехали домой, в Швецию. Но папины сёстры уговорили их вернуться обратно и сейчас ехали вместе с ними.
— Наверное они любят тебя? — спросил Гарольд про тётушек Карла.
Карл поморщился.
— Они такие противные. Они скучные, и все разговоры только о Боге и заставляют молитвы читать, — вздохнул он скорее раздражённо, чем с сожалением, — а что мне их читать? Бог мне ногу не исцелил. А значит — нет Его! Был бы Бог, он бы не дал той вагонетке переехать меня!
— Чарли с тобой бы согласился, — кивнул уверенно Гарольд.
— Почему?
— А он тоже в Бога не верит.
— А ты как думаешь? Он есть? — посмотрел на друга Карл.
Гарольд замотал головой.
— Я не знаю. Я не помню, чтобы те, кто читает молитвы, делали что-то хорошее. Наверное нет…
…Солнце опустилось. На «Титанике» зажгли свет. За Карлом пришла мама, а Гарольд побрёл по палубе, любуясь не то себе под ноги, не то разглядывая вечерний океан. Вдруг, мальчик уткнулся в кого-то, не заметив перед своим носом человека.
— Ой… — испугавшись, остановился Гарольд.
— Да пустое, — обернулся к нему человек.
— Ой, здравствуйте! — улыбнулся вежливо Гарольд и так же вежливо начал оправдываться, — а я Вас знаю, вы в соседней каюте, с папой едете! Мне право неловко. Простите меня за мою нерасторопность…
— Да ладно тебе, Гарольд, — рассмеялся Виктор, — рад встрече! Не ожидал! Я и сам задумался, если честно.
Он протянул Гарольду руку совсем по-взрослому. Гарольд даже смутился. Он не привык, что взрослые первые здороваются с ним, и как-то неловко пожал руку Виктору.
— Гарри… — серьёзно ответил мальчик.
— Очень приятно, — ответил Виктор, — меня зовут Виктор фон Готт.
— Взаимно, сэр, — вежливо кивнул Гарольд.
— Ну вот, инцидент исчерпан, — сказал Виктор, — как насчёт идеи, чтобы немного прогуляться? Твой папа не будет тебя ругать?
— Что Вы! — ответил Гарольд, — он же Ваш друг теперь? Да и вообще, он никогда не ругает меня. Значит, не будет.
— И куда ты хотел бы пойти? — спросил Виктор.
— Я не знаю, — подумал и вздохнул Гарольд, — мне кажется, тут и идти некуда.
— Да уж, это точно, — ответил, усмехнувшись, Виктор, — знаешь, у меня к тебе есть предложение!
— Какое? — с интересом посмотрел на него Гарольд.
— Идём, проберёмся в Первый класс и там немного погуляем?
— А можно?
— Со мной — можно, — улыбнулся Виктор и поманил мальчика за собой.
В «Парижском Кафе» было тихо и даже почти пусто. За столиком, в другом конце зала, сидела пожилая пара, а официант скучал у стойки.
Виктор подал стюарду свои шинель и фуражку, а затем кепку и курточку Гарольда.
— Проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома, как ни в чём ни бывало, — подтолкнул в зал Гарольда Виктор.
Пройдя к одному из столиков, они присели и через минуту возле них вырос официант.
— Мальчику мороженого и… — посмотрел Виктор на Гарольда.
— Что ты будешь? — спросил он у него.
— Я не знаю… — растерялся Гарольд.
— Ладно, — подмигнул ему Виктор и глянул на официанта.
— Маринованную сельдь, будьте добры, пирог с телятиной и ветчиной, а на горячее «Цыпленка по-мэрилендски». Да, и ещё яблочную меренгу и пудинг с заварным кремом.
— Сию минуту, сэр, — ответил официант и словно испарился.
— Не робей, — снова подмигнул Виктор мальчику.
— Я даже не слышал про такую… такие… — покраснел Гарольд, — боюсь Вас опозорить, сэр. Я даже не знаю как себя вести в таких заведениях.
— Было время когда и я этого не знал, — ответил, шутя, Виктор, — но рано или поздно надо учиться.
Гарольд улыбнулся в ответ.
— Спасибо, сэр. А тут тихо, не так как у нас.
— По вечерам тут играет музыка. Прекрасный скрипач и просто замечательный человек, Уоллес Генри Хартли со своим оркестром[132], — вздохнул Виктор и указал взглядом на пожилую пару.
— А этих видишь?
— Да, — обернулся на стариков Гарольд. Старики сидели, ничего не заказывая, и почти неслышно разговаривали о чём-то своём.
— Супруги Штраус, — произнёс тихо Виктор.[133]
— Я знаю, был такой композитор, в Германии. Это он? — удивился Гарольд.
— Нет, — усмехнулся ему Виктор в ответ, — он давно умер. А это другая семья. Евреи. Очень хорошие и добрые люди, благороднее многих лордов и пэров.
— Они евреи? — ещё больше удивился Гарольд.
— Да. Это я к тому, что не имеет значения кто ты, католик, протестант, или еврей, русский или американец, англичанин или немец.
— Чарли так же говорит, — вздохнул печально Гарольд, — люди вокруг так не считают.
— Он прав, — улыбнулся в ответ Виктор, — а люди часто бывают просто несправедливы.
Принесли заказ. Шло время. Гарольд вкусно и не спеша поел, оприходовал пудинг, чуть растянув удовольствие, и благодарно кивнул Виктору.
— Спасибо Вам, сэр, вы очень добрый человек.
— Да ну брось, малыш, — ответил ему Виктор, с лёгкой улыбкой, — дети должны хорошо кушать. И больше я ничего не знаю.
— А у нас будут вечером подавать сливовый пудинг и варёную кукурузу, — сказал Гарольд, — а я уже и не знаю, что сказать маме, почему я не голоден.
— Ну, мы так и скажем маме, — ответил шутя Виктор.
В этот момент позади Гарольда остановился капитан Смит.
— Рад встрече, господин барон, — кивнул Смит.
— Сэр! — встал Виктор, приветствуя капитана Смита, — так же рад видеть вас. Мне кажется, мы не встречались целую вечность.
— Целых три часа, — уточнил капитан.
— Позвольте Вам представить своего племянника, — указал на Гарольда Виктор, — Гарольд Виктор Гудвин. Оказалось, что их семья так же едет на этом пароходе. Присядете?
— С удовольствием, — поблагодарил и присел капитан.
— Что слышно, капитан? — спросил Виктор.
— Да что слышно, полковник? Лайтоллер забыл забрать ключ от сейфа с биноклями, зато не забыл револьверы, — вздохнул Смит, — а проходящие судна передают, что на нашем маршруте большое скопление… айсбергов и битого льда. Без бинокля, знаете ли, несколько неудобно.
— Что решили делать?
— Скорее всего, я отдам приказ увеличить обороты. Попробуем проскочить ледяные поля, хотя Мёрдок уже выступил против двадцати двух узлов.
— Мёрдок?
— Да, мой первый помощник, — кивнул капитан Смит.[134]
— Может быть…
— Здравствуйте, капитан! — прервал их беседу женский голос.
— Миссис Браун! — встал капитан, приветствуя даму.[135]
— Ничего не могу поделать с собой! — объявила Браун, — мне категорически нельзя находиться в курительной!
— Почему? — не понял её капитан Смит.
— Так и манит играть в покер с этим шулером Астором, — ответила Маргарет Браун.
— А что ж, разве плохо играть в покер? — посмотрел на Браун Виктор, — не вижу ничего плохого в даме, играющей в покер!
— Барон, но видели бы Вы глаза миссис Гордон, — рассмеялась Маргарет Браун в ответ, — такое ощущение, что она монашка, а я увела мужа у Мадлен Форс. Кто? Я? Да посмотрите на меня и на леди Астор!
Она присела рядом с капитаном и достала папиросу, вставив её в мундштук.
— Вы позволите, господа?
— Конечно, — прикурил ей капитан.
— А кто же это у нас такой? — посмотрела Маргарет Браун на Гарольда.
— Я не знакомил Вас со своим племянником? — извинился перед ней Виктор, — миссис Браун, познакомьтесь, это Гарольд, он очень серьёзный и очень скромный молодой человек.
— Какой милый мальчик, — улыбнулась Маргарет Браун.
— Официант! — окликнула она белую фигуру у стойки, — быстренько малышу лимонад и мороженое, за мой счёт! И будьте добры, чтобы мороженое было самое вкусное, что у вас есть!
— Когда мне было столько же лет, сколько этому мальчику, я и не знала, что на свете есть мороженое и лимонад, — посмотрела Маргарет Браун на Гарольда.
— Почему? — удивился Гарольд, — их не было?
— Да уж, Гарри, — вздохнула она, — в трущобах Ганнибала, в штате Миссури мы думали, что чёрный хлеб с ломтиком сахара это самое вкусное лакомство на белом свете. По крайней мере, у родителей только на это и хватало.
— Разве Вы… — удивился Гарольд.
— Ты думаешь я всегда была такой богатой и ужинала в дорогих кафе? — рассмеялась Браун, — мальчик мой, когда я родилась, родители только что приехали из Ирландии и у них из всех вещей была одна сковородка и дырявая крыша в конуре, где ютились они и мы, шестеро голодных детей! Я читать училась по обрывкам газет, а писать — углём на старых ящиках.
— Вы из Ирландии? Вы… — Гарольд замолчал, его губы задрожали, а в глаза набежали слёзы. Он перехватил дыхание чтобы не заплакать.
— Католичка, — кивнула ему, улыбнувшись, Браун.
— Но… этого не может быть, — не поверил мальчик.
— Может, — погладила его по голове Маргарет Браун, — вижу тебе тоже довелось хлебнуть горя?
— Угу… — кивнул Гарольд.
— Ты главное верь, что ты лучше тех, кто тебя обижает, — сказала Браун, — и у тебя всё на свете получится!
Принесли мороженое и лимонад.
Гарольд не вникал в разговор взрослых. В кафе пришёл оркестр и заиграла музыка. Гарольд любил слушать красивую музыку. Не с граммофонных пластинок, а настоящую. В Мелкшаме он часто прятался за дверью в зал и слушал, как мама играет на рояле. А после того, как из Мелкшама уехали, Гарольд скучал за маминым роялем и мелодиями, которые мама наигрывала детям, или просто так, каждый вечер. Особенно Гарольду нравились спокойные и грустные вальсы. Под них можно было мечтать.
Но оркестр играл что-то весёлое.
— Ну, господа, разрешите откланяться? — встал Виктор, глянув на часы, — нам уже пора!
— Очень жаль, барон, — поднялась Маргарет Браун, — я думаю, что мы в скором времени с вами увидимся? Вы часто очень внезапно исчезаете!
Она посмотрела на вставшего следом Гарольда.
— И с Вами, молодой человек, тоже буду очень рада увидеться, — сказала Маргарет Браун.
— Благодарю Вас, миссис Браун, — вежливо ответил ей Гарольд.
— «Осень», господа! — крикнула Маргарет Браун музыкантам.[136]
Оркестр на мгновение затих, Хартли поклонился, потом опустил на струны смычок и послышалась мелодия.
Гарольд на минуту остановился в дверях кафе и обернулся в зал, услышав эту музыку. Он её раньше никогда не слышал. Ему показалось, что она была самой красивой из тех, что он когда-либо слышал.
— Это Штраус? — спросил он, посмотрев на Виктора.
— Арчибальд Джойс, — ответил Виктор, — правда красиво?
— Да, сэр, — согласился мальчик.
— Мой любимый вальс, — сказал ему Виктор.
— Мой тоже… наверное… теперь, — заслушался Гарольд.
Маргарет Браун подала руку капитану Смиту, приглашая старого капитана на танец. Гарольду захотелось тут остаться, он поднял глаза на Виктора и увидел, что тот тоже стоит, глядя на Смита и Браун, так же слушая музыку.
Миссис Браун посмотрела в сторону мальчика и улыбнулась. Гарольд улыбнулся ей в ответ и приветливо помахал рукой.
Вальс был красивый, торжественный, и мальчик совершенно забылся. Шли минуты…
Виктор положил ему руку на плечо.
— Идём?
— Идёмте, сэр, — взглянул на него Гарольд.
Они вышли из кафе и направились к выходу на палубу Третьего класса. А Гарольду казалось, что он до сих пор слышит мелодию вальса и видит перед собой благородного и доброго капитана Смита и ту богатую леди, что была родом из городских трущоб незнакомого ему городка.
Августа и Лилли возвращались с вечерней службы. Они остановились недалеко от входа на палубу Первого класса, как раз когда Гарольд и Виктор выходили оттуда.
— Нас заждались? — громко спросил Виктор, заметив их первый.
— Мама! А угадай где я сегодня был? — подбежал Гарольд к Августе, обнял её и, улыбаясь, обернулся к Виктору.
— И где же ты сегодня был? — спросила мама, тоже обняв сына.
— Мы слушали красивую музыку, и я познакомился, знаешь с кем? С самим капитаном! — радостно сообщил мальчик.
— С самим капитаном? — рассмеялась Августа сыну в ответ, в начале не поверив ему.
— Да! — не мог угомониться от радости Гарольд, — и ещё с одной леди! Она мне такие слова сказала! Она сказала такое!
— И что же она тебе сказала? — Она сказала, сказала… в общем, теперь мне не стыдно за то, что я католик!
— Сынок… — прижала к себе Августа сына и благодарно посмотрела на Виктора.
— Здравствуйте, леди, — медленно подошёл Виктор, остановился и вдруг почувствовал, что замер, когда Августа приветливо улыбнулась.
— Спасибо Вам за нашего мальчика, — сказала она, — очевидно, прогулка в Первый класс дорого обошлась?
— Не берите в голову, — выдавил из себя Виктор и перевёл взгляд на Лилли.
— Моё почтение, мисс.
— Вы рисковали, очевидно? — спросила его Лилли.
— Нет, вовсе нет, — ответил Виктор, — мы знакомы с капитаном.
— Давно?
— Относительно, — сказал Виктор, — но там никто, ни о чём не догадался, кроме этой самой леди, о которой говорит Гарольд.
— Она не выдала вас?
— Зачем? Она ирландка, родом из семьи бедных эмигрантов, — улыбнулся Виктор, — да и капитан не из лордов.
Он поправил фуражку.
— Позвольте оставить Вас, дамы? Не буду докучать своей компанией.
— Вы не докучаете, — ответила Августа, — и ещё раз, спасибо за Гарольда.
Виктор, по-военному кивнул на прощание и направился на нос «Титаника». Там он постоял у борта и послушал тишину.
Ночь была как никогда спокойной и тихой. На верхней палубе продолжал играть оркестр. Звуки вальса доносились даже сюда. Тут же, кроме влюблённой пары, приютившийся на противоположной стороне, больше не было никого.
Виктор перевёл взгляд обратно на океан и закрыл глаза.
— Сэр… — услышал он позади себя голос Лилли и обернулся.
Лилли стояла и казалась немного растерянной.
— Сэр, кто Вы? — спросила удивлённо она.
— Полковник Виктор фон Готт, — ответил девушке Виктор, — а что именно Вас интересует, мисс?
— Но ещё Вас зовут, насколько я знаю, так же как и Гарольда. Отчего такое совпадение? Может, я что-то не знаю про своего брата?
— Да ну бросьте, мисс, — неловко рассмеялся Виктор, — что Вы можете не знать про него?
— Ну, например, я не знаю, почему вы с ним внешне так похожи. Невольно даже напрашивается мысль, что…
— Мисс, — остановил её Виктор, — я сегодня впервые увидел вашу матушку, поверьте мне.
— За… много лет? — уточнила девушка.
Виктор опустил глаза.
— Кое-чего не скрыть, — сказала Лилли, — и это кое-что — ваша реакция на встречу с матушкой.
— Но тогда реакция должна быть обоюдная, если Вы подумали что-то нехорошее, — усмехнулся Виктор.
— Именно. Мама тоже растерялась. И растерялась вовсе не немного. Очевидно только я рассмотрела и Вас и Гарольда в профиль, и заметила родинку на Вашей левой щеке.
— Ну… может, — поправил фуражку Виктор.
— Не нервничайте, — улыбнулась Лилли, — вы хотите сказать, что это просто совпадение?
— Именно, — ответил ей Виктор.
— Нет, — покрутила головой девушка, — это не родинка. У Гарольда лопнул сосудик на щеке, когда ему было два годика. Потом синячок превратился в маленькую звёздочку. А потом стал родинкой. Вы этого не знали?
— Нет… — удивлённо посмотрел на неё Виктор.
— И Гарольд этого не знает, — ответила Лилли, — зато знаю я, и мама с папой. Просто мы ему этого не говорили никогда.
— Почему? — удивился Виктор.
— Зачем мальчику знать про то, что у него болезнь, которой в семье больше ни у кого нет? У него недавно случился обморок, и я очень за него теперь переживаю, — ответила Лилли, немного помолчав и подумав.
— У него нет болезни, — успокоил Виктор, — это дисания.[137] Она бывает у маленьких детей. Так их организм реагирует на стрессы. Не будет стрессов, он будет нормально спать и прекратятся обмороки.
— Никогда не слышала про дисанию, — удивлённо ответила Лилли, — знаете, я хочу пойти учиться на врача и прочитала много медицинской литературы, но этот термин слышу впервые. Вы не похожи на военного.
Виктор посмотрел на неё и улыбнулся.
— Вы много чего ещё не слышали, даже из области медицины.
— Я выписываю самую передовую литературу, — улыбнулась в ответ Лилли, — в нашей семье наука и образование на главном месте.
— Я знаю, — ответил ей Виктор, — и считаю это правильным.
— Прямо как наш отец, — сказала девушка, — только Вы, похоже, несколько решительнее его.
— Ну что Вы, — улыбнулся ей Виктор, — он у Вас замечательный человек. И мне искренне жаль, что его не оценили в Англии и вам пришлось уехать.
— Думаю, это только к лучшему, — ответила Лилли, — в Америке у нас есть хоть какое-то будущее, а в Англии мы не помним ничего хорошего. Тот же Гарольд. Он не рассказывал вам, как его побили в школе за то что он католик?
— Нет, — ответил Виктор, — но не трудно догадаться, что ему пришлось многое пережить для своего возраста. Он уже не изменится. Разве что из этого идеалиста вырастет матёрый волк, способный постоять за себя и за ближних. Это я знаю наверняка, — кивнул он, глядя на Лилли.
— А вы? Тоже были таким? Вы узнали в Гарольде себя? — спросила Лилли, посмотрев на Виктора и встав рядом, к кромке борта.
— Вы удивитесь, мисс, — ответил ей Виктор, — но это так.
Он посмотрел на Лилли.
— И поэтому я знаю про него всё, что было и что будет.
Лилли подумала и немного помолчала.
— Я знаю, что этого не может быть, — сказала Лилли, — я просто пытаюсь понять, почему папа и мама буквально влюблены в Вас, хотя раньше никогда не видели. А у Гарольда сегодня все разговоры только про Вас.
— Он впечатлительный. Возможно, он сегодня услышал ответ на вопрос который терзал его уже очень давно, — ответил Виктор, — а я просто стал тем, из-за кого это случилось.
— Да, он именно такой и есть, — согласилась Лилли, — он никогда ни с кем не общался и первые друзья у него появились только тут, на «Титанике». И один из них теперь Вы, — она рассмеялась, — осторожнее, он умеет садиться на голову.
— У него ещё будет много друзей, — ответил ей так же с усмешкой Виктор, — и они будут хорошими и порядочными людьми. И он научится различать добро и зло. У него всё впереди.
— Теперь, благодаря Вам и той леди, я в этом не сомневаюсь, — сказала Лилли, — он стеснялся своего происхождения и себя самого. Видели бы Вы его сейчас! Он окрылён, горд и даже смотрит по другому!
— Это хорошо, — развеселился Виктор, — только я здесь не причём. Он сам понял, что во многом лучше других. Наверное у него появилась мечта?
— Появилась, — кивнула Лилли.
— Да? И какая же? — поинтересовался Виктор, — о чём же он мечтает?
— Он никогда этого никому не говорит, — посмотрела на Виктора Лилли, — но ведь и Вы немного загадка для всех?
— Загадка, — усмехнулся Виктор, — только наше будущее. Причём, исключительно ближайшее.
— Почему загадка? Через три с половиной часа я буду спать, если меня Эдгардо не пригласит прогуляться по палубе, — ответила весело девушка.
— Эдгардо? — спросил Виктор и посмотрел на неё, — у Вас есть возлюбленный?
— Да, Эдгардо Эндрю, очень милый молодой человек, — произнесла Лилли, — он постоянно что-то пишет в своём дневнике.[138]
— Простите, — извинился Виктор, — я не хотел Вас смутить. Просто не знал, что вы с кем-то встречаетесь.
— Да ну, что Вы, оставьте, сэр, — улыбнулась в ответ Лилли, — мы с ним познакомились только на пароходе. Он недавно окончил школу и решил сам, не сказав отцу и матери ни слова, уехать в Америку. Я думаю поговорить с папой, чтобы он предложил ему работу на электростанции.
— Я думаю, что он пригласит Вас сегодня ночью прогуляться, — ответил девушке Виктор.
— Почему Вы так думаете?
— Небо сегодня звёздное, как никогда, — снова ответил и глянул на небо Виктор.
— Вот вы где, мисс? — послышался неподалёку мальчишеский голос.
— Ой… Эдгардо? — удивилась Лилли, обернувшись на голос парня. Девушка глянула на Виктора.
— Вы как будто знали?
— Ну что Вы? — усмехнулся Виктор, — когда-то мне тоже было шестнадцать лет!
Подошёл Эдгардо.
— Простите, сэр, — поздоровался он с Виктором и взял под руку Лилли.
— Здравствуйте, молодой человек, — дружески кивнул ему в ответ Виктор, — ну, я думаю, что не стану вам мешать, и оставлю вас?
Он поправил фуражку и кивком головы попрощался.
— Только очень прошу Вас, сэр, — неловко посмотрела на Виктора Лилли, — не говорите ничего моему отцу.
— Я не скажу, — заверил её Виктор и направился на променад.
— А кто это? — шёпотом спросил Эдгардо, когда Виктор скрылся, поднявшись по лестнице.
— Я подозреваю, — ответила Лилли, — что это настоящий отец Гарольда.
— Твоего младшего брата? — опешил Эдгардо, — но как такое может быть? А ваш папа?
— Они с Гарри похожи как две капли воды, — ответила девушка, — у них даже повадки одни и те же. Даже улыбаются одинаково.
— Наверное ты права, — согласился, немного подумав, Эдгардо, — таких совпадений не бывает, если конечно он не ваш родственник.
— Родственник? Да ну брось! Ты знаешь кто он? — рассмеялась Лилли, — он в Первый класс ходит как к себе домой, сегодня ужинал с капитаном и брал с собой Гарольда. С чего бы это? Просто так? Он русский барон, а у нас в роду все из-под Эдинбурга! В нашем классе он едет просто по своей прихоти.
— Ну, русский поэт Лермонтов был шотландцем, — не согласился с ней Эдгардо.
— Правда? Я не знала, — удивилась девушка.
— И русский путешественник Миклухо-Маклай тоже. И кстати, они тоже были баронами!
— Ты меня успокоил по поводу матушки, — ответила Лилли, — видимо он действительно наш дальний родственник. Скорее всего папин. Они с папой часами вместе говорят про физику и последние научные открытия. Мне кажется, что этот русский, который шотландец, знает даже больше папы. Я вчера подслушала ненароком их разговор, и услышала, что он рассказывал отцу про какой-то колл… — Лилли подумала, — коллайдер. Это что-то связанное с теми исследованиями, которые проводит папа вместе с доктором Теслой и мадам Кюри.
— Ничего себе… — проговорил Эдгардо, — он наверное учёный. А что твой папа говорит?
— Да ничего он не говорит, — ответила Лили, — представь как он был рад узнать, что его открытие значит гораздо больше, чем он думает сам?
— Наверное это его обрадовало, — согласился Эдгардо.
— Ещё как обрадовало! — воскликнула Лилли.
— Вход пассажирам на рубку запрещён, — остановил Виктора Мёрдок жестом руки.
— У меня имеется право прохода, сэр, — ответил Виктор и протянул Мёрдоку бинокль, — вы не это ищете?
Мёрдок глянул на бинокль.
— Не совсем, но такой, точно такой же… предмет.
Он взял бинокль и посмотрел на Виктора.
— Спасибо, сэр.
В это время три раза ударил колокол в Вороньем Гнезде и раздался треск телефона. Офицер Муди поднял трубку.
— Что? Что вы видели?
Он повесил трубку и глянул на Мёрдока:
— Прямо по курсу айсберг, сэр!
— Лево на борт! — приказал Мёрдок, разглядев впереди стремительно приближающиеся силуэты айсберга, и переведя ручку машинного телеграфа в положение «Стоп машина», выжал её до «Полный назад».
Огромная ледяная гора быстро приближалась к «Титанику».
— Выворачивай! Выворачивай! — словно умолял «Титаник» Мёрдок, но айсберг стремительно приближался…
Не прошло и минуты, как ледяная гора ударилась о правый борт и страшный грохот заставил всех на мгновение оцепенеть.
— Право на борт! — снова крикнул Мёрдок.
Рулевой закрутил штурвал, но айсберг медленно, словно железо по стеклу, прополз вдоль «Титаника».
— А я что говорил!? — Мёрдок с укором посмотрел на старшего помощника Уайлда…[139]
Уайлд смолчал, отведя глаза…
— Задраить водонепроницаемые перегородки! — приказал Мёрдок и с сожалением глянул на Виктора.
— Вы опоздали…
— Я понимаю, — ответил Виктор, — чем могу быть полезен?
Мёрдок посмотрел на нос «Титаника», потом на Виктора.
— Обратитесь к капитану, сэр, и вступайте в должность ещё одного офицера. Боюсь, что уже ничем…
— Разыщите капитана Смита, — обернулся он к офицеру Муди, — доложите о том, что случилось.
…Гарри снился очень странный сон. В этом сне он видел облака, птиц. И он летал словно птица. Потом Гарри начал очень быстро падать вниз. Всё ниже, ниже, но страха не было. Страх словно остался там, в облаках, среди синевы и радуги, сиявшей всеми своими цветами на ярком солнце.
А внизу был океан. И их огромный, важный, красивый корабль… пароход… просто большой пароход, дымил своими трубами и громыхал своими винтами. И Гарри быстро летел, парил над пароходом, всё ближе и ближе… Он уже был над палубой, мчался по коридорам мимо спящих стюардов и озабоченных пассажиров… А грохот был сильнее… сильнее… ещё сильнее..!!!
И Гарри проснулся и вдруг понял, что грохот был вовсе не во сне. И именно он разбудил его.
Гарри открыл глаза. Просыпаться не хотелось. Но загоревшийся свет окончательно разбудил мальчика. Прямо на него с полки напротив, точно так же проснувшись от грохота, смотрел Фрэнки.
— Тебе страшно? — полушёпотом спросил Фрэнки.
— Мне да, — ответил Гарри так же полушёпотом, — а что это было?
— Я не знаю… — прошептал Фрэнки.
— Пошли, посмотрим? — предложил Гарри, услыхав в коридоре одиночные крики пассажиров и стюарда, который пытался кому-то что-то объяснить.
— Да спите вы уже! — с верхней полки раздался громкий крик возмущённого Уильяма.
Уильям не столько успокоил младших мальчиков, сколько разбудил Чарли. Гарри молча смотрел, как Чарли медленно слез со своего места над Фрэнки и так же молча только быстро оделся и уже от двери каюты пригрозил Гарри пальцем.
— Только выйди мне, хулиган. Я пойду, гляну что случилось, а ты, — указал он на Гарольда, — ложись спать!
— Эй! — вскочил и встал у него на пути Гарри, — ты никуда не пойдёшь!
— Да отойди с дороги, — отодвинул его Чарли.
— Нет… нет, нет, нет…. — повторял Гарри, толкая Чарли назад, — ты никуда не пойдёшь без нас!
— Эй… ты это куда собрался? — слегка толкнул Чарли Гарольда, — ложись спать. Как прибудем в Нью-Йорк, я скажу папе, что тебя нужно показать врачам!
— Как прибудем — так и скажешь, — пробурчал Гарри в ответ брату, не обращая внимания ни на кого.
— Я тоже пойду туда… — сказал обиженно мальчик.
— Чего!? — рассмеялся Чарли, — сиди на месте ровно! — снова толкнул он брата на его место.
— Я сам схожу, а вы тут сидите, малыши!
— Я не малыш! Мне уже десять лет! — обижено произнёс Гарри.
— Вот когда будет десять, тогда и будешь командовать… Фрэнки, — улыбнулся Чарли и вышел в коридор.
Гарри поднялся и подошёл к двери, приоткрыл её, посмотрел в коридор и убедившись, что Чарли ушёл, захлопнул.
Мальчики бросили ночные сорочки прямо на пол и спешно оделись. Но едва они подошли к двери, с верхней полки раздался крик Уильяма.
— Эй! Вы куда! Я всё… я всё папе расскажу! И твоему тоже, Фрэнки! Вам Чарльз приказал быть тут!
— Ябеда-беда! — обернулся к нему Гарри.
— Ну можно и я, хотя бы, с вами пойду? — уже не угрожающе попросил Уильям.
— Ладно, уж, ябеда, — ответил ему Фрэнки, — только быстро, чтобы никто не заметил.
— Да, — кивнул Гарри, — мы быстренько сходим, быстренько вернёмся и ляжем спать. И ты никому не расскажешь.
— Болтун… — пробурчал Уильям, спрыгивая вниз.
— А ты слышал грохот? — спросил Гарри Уильяма, присев на место, — мне кажется, что «Титаник» во что-то врезался.
— Что было? — не поверил словам брата Уильям.
— Мы врезались во что-то, в большое, — уточнил Гарольд, — и теперь мы стоим на месте. Ты слышишь, какая тишина?
Уильям послушал. Действительно было тихо, двигатели заглушили. Он отчётливо расслышал голоса людей в коридоре и посмотрел на Гарольда.
— Прости, Гарольд, но часто ты бываешь… немного странным, — ответил Уильям.
— Но разве он мог просто так взять и встать посреди океана? — заговорил Гарольд то ли с мальчиками, то ли сам с собой, — а вдруг что-то случилось, а из-за Чарли мы ничего не узнаем!?
— Да! Там наверное сейчас интересно, а ты тут копаешься! — поддержал Гарольда Фрэнки.
— Чего? — плюхнулся рядом с Гарольдом Уильям и засмеялся, — что там может быть интересного? Так и скажите, что решили ночью на море посмотреть!
— Даже если и на море… — хитро улыбнулся Фрэнки.
Уильям начал одеваться быстрее, поглядывая искоса на Гарольда, который сидел на своём месте, и в ответ, осторожно поглядывал на него.
— Гарри, ты сошёл с ума! — не унимался Уилл, — мне вот… мне вот влетит по самые уши!
— Но мы никому не расскажем, — стараясь выглядеть важно, ответил Гарри, застёгивая последнюю пуговицу на жилетке.
— Да, никому… — соглашаясь с ним, кивал Фрэнки.
— В начале от Чарли, — не слушал его Уилл.
— Вот ещё! — возразил Гарольд.
— Вот ещё — это ты папе потом скажешь, — застегнул рубашку Уильям и накинул пиджак, — а Фрэнки от мамы влетит! Знаешь, какая она у него? Ууууу! — показал он кулак.
Он не успел договорить. Дверь распахнулась. В каюту вошла, буквально влетела, мама Фрэнки.
— Фрэнки, быстрее иди со мной, там оденешься, — быстро проговорила она, забирая пальто и кепку мальчика.
— Что случилось, мамочка? Где папа? — нехотя ответил Фрэнки, — я хочу быть с мальчиками! Сейчас… это самое… вернётся Чарли и расскажет нам что-то интересное…
Мальчики молча смотрели на Фрэнки…
— Френсис Голдсмит! Немедленно прекрати пререкаться! — вскрикнула мама Фрэнки.
— Ты меня пугаешь, мамочка! Что случилось? — моментально подскочил Фрэнки, вырывая у неё из рук свою кепку.
Эмили Браун не ответила ничего. Она взяла сына за руку и обернулась к мальчикам.
— Будьте тут. За вами сейчас придут…
— Да, конечно, миссис Голдсмит, — удивился Гарри и поднялся.
Мама Фрэнки обернулась и посмотрела на мальчика.
— Браун, — строго поправила она Гарольда.
— Да, конечно, — извинился Гарольд, — миссис Браун…
— За вами придут папа, или мама, — так же строго произнесла мама Фрэнки, — просто дождитесь их, — выдавила она из себя и вышла, захлопнув двери.
— Нет… — прошептал Гарри и сел, почти упал, обратно на своё место, — нет! Нет! Нет! Нет! — ударил себя мальчик нервно по коленкам.
— Что такое? — посмотрел на брата Уильям, — тебе кошмар приснился?
— Мы тонем! А она нас бросила! Просто — бросила! — крикнул Гарри.
— Гарольд, — испуганно ответил Уилл, — мне кажется, что ты очень перенервничал из-за дурного сна. Просто, видимо, что-то случилось такое, что…
— Случилось! — не дал ему договорить Гарри, — этот грохот! Моторы молчат! Люди в коридоре ночью кричат! И ещё она! Она просто прибежала, забрала Фрэнки среди ночи и убежала! А нас — бросила!
— Ой, ты, — усмехнулся Уильям, — ну ты всегда был чудной! А я вот не верю в сны…
— Да какой там сон! — чуть не закричал Гарри, — какой ещё сон, Уилл! Неужели ты настолько слеп?! Ну что мне сделать, чтобы ты хоть раз мне поверил!?
— Ничего, — спокойно ответил Уильям, — а я вот пойду и узнаю, что там произошло. А ты подожди тут папу и Чарли.
— Нельзя ждать… надо бежать отсюда… — чуть не заплакал Гарри.
— Замолчи! — крикнул Уильям в лицо брату.
— Сам замолчи!
— Ты… Я всё расскажу папе, что ты у него порох крал!
— Ну, ну… — пробормотал Гарри в ответ.
В каюту пошла вода… Гарольд вскочил и схватился за руку Уильяма. Мальчики прекратили ругаться и замолчали на мгновение…
— Мы тонем… — прошептал Гарольд и, отпустив Уильяма, молча сел на своё место.
— Так… — сказал Уильям, глядя на воду, — я старший, а значит, ты должен меня слушаться…
У Гарри перехватило дыхание. Эти слова никогда ничего хорошего не предвещали. Уильям спокойно, как ни в чём ни бывало, направился к выходу.
— И не спорь! Я пойду, спрошу что случилось, а ты будь тут, пока я не приду! — обернулся Уильям…
— Нет… пожалуйста, нет, не бросай меня, прошу… — прошептал Гарри в ответ.
Уильям только махнул рукой из дверей и закрыл каюту… Гарри остался один. Он чувствовал, как бьётся сердце, прижал руки к груди и не то молился, не то умолял, не то плакал без слёз… Из коридора доносились крики и мольбы о помощи…
— Мамочка… мама… я не хочу умирать… — проговорил мальчик и тихо заплакал…
…Джон Сейдж проснулся от того, что его кто-то толкал, при чём толкал грубо, буквально колотил по нему.
— Проснись! Проснись, папа! Проснись же! — услышал Джон голос младшего сына.
Над ним стоял Энтони, одетый в тёплую куртку поверх свитера, а вокруг шеи мальчика был обмотан длинный шарф.
— Ты что? С ума сошёл? — выругался Джон, — ты куда так вырядился среди ночи?
— Мы тонем! Вставай! Они меня не слушают! — прокричал Энтони, — надо будить маму и девочек и бегом бежать к шлюпкам!
— Да он тут достал нас всех ещё с вечера! — крикнул с верхней полки Джордж, — сегодня он уговаривал Фредди не ложиться спать, а сидеть на лестнице возле выхода к шлюпочной палубе.
Джон глянул вверх, откуда кричал старший сын и цыкнул на Энтони.
— А ну пошёл на своё место, убогий! Утром я с тобой разберусь! — и отвернувшись к стенке попытался задремать.
— Мы столкнулись с айсбергом! — прокричал, отбежав к двери Энтони, — мы тонем! Тонем! Они нам ничего не скажут до последнего!
Энтони выскочил в коридор, откуда уже доносились редкие голоса.
— От чертёнок… — выругался Джон и встал. Он зажёг свет и выглянул в коридор, куда выбежал его сын.
— Фрэд! Вставай! — растормошил он среднего сына.
— Ну папа… — простонал Фредди, нехотя поднимаясь.
— Иди ищи этого юродивого, — указал на дверь Джон, — и чтоб без него не возвращался. И не отходи от него до самого Нью-Йорка.
— Как? — слез с полки Фредди.
— Да как хочешь, — посмотрел Джон на сына, — привяжи его к себе.
Фредди оделся и вышел в коридор. Он остановился у самой каюты, постоял и вернулся обратно.
— Пап? — глянул он на отца.
— Чего? — кивнул ему Джон.
— А мы действительно тонем… — ответил Фредди.
— Надеюсь ты тоже сошёл с ума, как и твой брат? — наконец поднялся из постели Джон и строго посмотрел на сына.
— Там полно людей… — проговорил Фредди, — и на них спасательные жилеты. Думаю и нам стоит выйти.
Джон встал и выглянул в коридор. Людей было немного и все они куда-то спешили.
— Одевайтесь, — махнул он рукой старшим сыновьям, — ты марш за девочками, — указал он на Джорджа, — а ты, — кивнул он Фредди, — отыщи этого… не знаю как теперь Энтони даже назвать…
…Шлюпочная палуба напоминала муравейник. А скорее даже не муравейник, а базарную площадь, на которой очереди между собой ругались за право стоять именно здесь. И если бы не оцепление матросов, то некоторые пассажиры взяли бы шлюпки штурмом. Другие, в особенности женщины, просто не хотели в них садиться. Кто-то понимал, что именно случилось. Кто-то спорил с ними и не хотел им верить. То же самое происходило и на другом борту «Титаника».
Мёрдок не мог уговорить женщин сесть в шлюпки. Детям это было вроде очередного приключения, но их матери даже не хотели слушать офицеров. Уже непонятно кто больше уговаривал, Мёрдок, мужья или дети. Дамы только презрительно рассматривали шлюпку, в которую их приглашали и бросали небрежные взгляды на матросов.
На палубе появился оркестр и заиграл весёлый танец «Орфей». Напряжение немного спало. Люди развеселились и даже перестали ругаться.
— Мисс, так надо, понимаете?… Нет, мы не тонем, это на всякий случай… Понимаете? — убеждал Мёрдок, но это мало помогало.
— Мамочка, ну давай туда сядем! — вторил Мёрдоку какой-то ребёнок, — мы же будем качаться как на качелях, а потом покатаемся на лодке! Это же здорово! Ну, пожалуйста!
Мамочка только возражала, смеялась в ответ и возмущалась, что их выгнали из тёплой каюты на холодную палубу.
Тогда Мёрдок принимался убеждать вторую женщину.
— Прекратите, Мёрдок, — подошёл капитан и обратился к женщине, рядом с которой стоял малыш с гипсом на руке.
— Миссис, что с Вашим мальчиком? — спросил невозмутимо, но настойчиво, капитан.[140]
— Он недавно сломал руку, — ответила охнув женщина.
— Надеюсь, он выздоравливает? — спросил с интересом Смит.
— Конечно, мы в ближайшее время будем снимать этот гипс, — сказала женщина, прижав к себе ребёнка.
— Это хорошо, — кивнул Смит и вздохнул, посмотрев на мальчика, спокойно переведя взгляд обратно на его мать, — нас может сильно трясти, потому что мы откачиваем воду из трюма и если мальчик упадёт, то не хотелось бы, чтобы гипс слетел раньше времени. Прошу Вас, сядьте в шлюпку.
Женщина согласно кивнула и направилась к шлюпке, ведя мальчика за руку. За ней последовали и другие.
Смит постоял, подождал пока шлюпка заполнится, и направился на капитанский мостик.
— Сэр, — догнал его Виктор, — я жду Ваших распоряжений.
— Хорошо, что Вы здесь, полковник, — остановился Смит и посмотрел на Виктора, — я направляюсь туда, где должен… умереть.
— Умереть? — не понял Виктор.
— Да, именно, — ответил Смит спокойно и невозмутимо, — у нас чуть больше пары часов. После этого «Титаник» пойдёт на дно. А ближайшее судно, которое выдвинулось к нам на помощь, может подойти сюда только через четыре часа, в лучшем случае.
Он по дружески взял Виктора за плечи и покачал головой.
— Мёрдок был прав, — добавил он, — впрочем, как и всегда. Он на этой палубе неплохо справляется. Помогите лучше Лайтоллеру? Им с Лоу там сложнее.
— Да, сэр, — кивнул Виктор.
— Третий класс. Их заперли и не выпускают.
— Что? Кто распорядился? — удивился капитан, — немедленно откройте людей! Они же обречены…[141]
— Так точно, сэр, — взял под козырёк Виктор.
Смит ещё постоял, отошёл несколько шагов и снова обернулся к нему.
— Вы были правы, барон, насчёт черты «до» и «после»…
Капитан отдал честь Виктору и молча удалился…
Виктор проводил его взглядом и направился к выходу в Третий класс.
— Барон! — услышал он позади себя, когда проходил через шлюпочную палубу, и обернувшись, увидел Астора.
— Не хотите присоединиться к нам? Выпивка сегодня за счёт заведения! — пригласил его Астор, держа в руке бокал полный бренди.
— Вода нынче холодная, — усмехнулся Астор, — а так, будет море по колено!
— А где Ваша супруга? Вы успели её посадить? — подошёл к нему Виктор.
— Да, — махнул Астор в сторону борта, — она не долго упиралась.
— Ещё бы, — усмехнулся Виктор, — обязательно присоединюсь к Вам, как только выполню поручение капитана. Выпущу пассажиров Третьего класса и посмотрю, что там у Лайтоллера.
— В этом случае поспешите, барон, — сказал Астор, — шлюпок у них мало. Я бы сказал, что в принципе их нет.
— Что верно, то верно, — согласился с ним Виктор.
— Удачи, дружище! — махнул рукой Астор, — и я Вас жду! Не хочу отправляться на тот свет в окружении гражданских!
— Даже в моей кампании? — подошёл Гуггенхайм со своим камердинером.
— Ну, Вы вне конкурса, Бенни! — весело рассмеялся Астор.
— Здравствуйте, барон, — поздоровался с Виктором Гуггенхайм.
— А где ваши женщины? — спросил у него Виктор.
— Всех усадили, одели и отправили подальше, — словно доложил Гуггенхайм, — а Вы, барон? Я слышал у Вас где-то здесь родственники? Мне сообщила миссис Браун, что Вы тоже не один.
— Как раз за ними направляюсь, — спокойно ответил ему Виктор.
— Тогда поспешите, — указал пальцем в палубу Гуггенхайм.
— Ну, хоть Вы присоединитесь ко мне, Бенни? — не унимался подвыпивший Астор.
— С удовольствием! — произнёс торжественно Гуггенхайм, — мы только переоденемся во что-нибудь приличное. Как-то неудобно предстать перед Всевышним в одних подштанниках!
Астор, в знак согласия с ним, рассмеялся и одним махом выпил бокал бренди.
— Увидимся, господа! — махнул Виктор и удалился…
— Поразительный человек этот русский! — посмотрел ему в след Гуггенхайм.
— Знаете, — глянул он на Астора, — а ведь он тоже наш, еврейский мальчик!
— Почему вы так решили, Бенни? — удивился Астор, — мне кажется, что он настоящий аристократ!
— Я общаюсь со многими аристократами Европы и Азии, — произнёс Гуггенхайм, — но я не слышал, чтобы в Германии был барон фон Готт. Но в Нью-Йорке, у моего отца, — взял он под руку Астора и повёл в сторону курительного салона, — был друг детства, с такой же точно фамилией. У него есть внук по имени Яков. Когда мне было лет десять, внук этот только родился. Чудесный мальчик, как говорил покойный дядя Яков. И кто знает! Может это и есть наш барон?
Они оба остановились и посмотрели вслед Виктору.
— Не знаю насколько он еврей, — ответил Гуггенхайму Астор, — но барон он самый настоящий!
Стюард как мог перекрикивал шумную толпу, но люди не унимались. Все уже понимали, что «Титаник» идёт на дно. С каждой минутой это становилось очевиднее и даже чувствовалось. Пол стал неровным, и с полок в столовой Третьего класса с грохотом посыпалась посуда.
Люди закричали.
— Откройте эту решётку! — крикнул кто-то и все бросились к выходу.
— Выпустите, хотя бы детей!
Поднялся шум. Стюард прижался к решётке и выставил вперёд руки.
— Остановитесь! Стойте!
Кто-то из пассажиров вырвался вперёд и начал успокаивать остальных.
Пассажиры замолчали и остановились. Плакали дети. Женщины причитали и поэтому тише не стало. Ругань стихла, но начались мольбы и слёзы.
— Уйди с дороги! — закричали стюарду в готовности вынести решётку вместе с ним.
— Стойте, — ответил стюард, — я не имею права без приказа…
— Какого приказа? Мы тут все утонем вместе с тобой! — закричали на него в ответ сразу все, не подбирая выражений.
— Пусть дети выйдут вперёд, — сказал громко стюард, — только матери с детьми!
Толпа моментально замолчала и расступилась, пропуская вперёд детей. Стюард открыл решётку. Он выпустил женщин с детьми и захлопнул её за последним ребёнком, который шёл позади всех на костылях.
— Папа! — закричал Карл и бросился назад, но ударился об решётку.
— Пропусти, — почти дыхнул в лицо стюарду отец Карла, — он же инвалид! Он не сможет сам даже подняться по лестнице!
— Папочка, — заплакал мальчик, услышав слова отца.
— Так, у него будет хоть какой-то шанс, — тихо шепнул стюард отцу Карла, — вас обоих в шлюпку не пустят, это точно. С Вами мальчика не подпустят к ней!
Карл вцепился в решётку и не хотел никуда идти.
— Карл, — наклонился к нему отец, — иди, ты же сильный, ты сможешь пройти эти чёртовы ступени. И мама должна быть уже там. Ну? Помнишь как я брал тебя в шахту?
— Помню, — сквозь слёзы проговорил Карл, посмотрев на отца.
— Это не страшнее, чем когда мы спускались под землю, сынок, давай…
— Но как же ты? — заплакал мальчик ещё сильнее.
— Беги, спасайся, скоро увидимся, я тебе обещаю, — умолял его отец.
— Да, папа, если ты так хочешь… — проговорил мальчик и, вытерев рукавом слёзы, встал на костыли.
— Беги, сынок! Обо мне не думай! Найди маму, Харальда и девочек, и садитесь в шлюпку! — услышал Карл позади себя.
Он обернулся, прощаясь с отцом. Затем, неуверенно направился на лестницу, выводящую к шлюпочной палубе.
На шлюпочную палубу он вышел позже всех. Успокоился и осмотрелся. Никого из знакомых мальчик не увидел. Вокруг стояли богачи и играл оркестр. Что-то происходило, но что именно, Карл не видел. Тут не было ни ругани, ни волнения, ни стюардов, которые не выпускали людей к шлюпкам.
Перебирая костылями по неровной палубе, Карл приблизился к людям и дёрнул за пальто мужчину, стоявшего у края борта.
— Простите, мистер, а мне можно сесть? — спросил его мальчик.
В зубах у мужчины дымила сигара. Он выпустил дым, помолчал и брезгливо посмотрел на Карла.
— Сомневаюсь, молодой человек, что Вас посадят.
— Почему? — удивился Карл.
— Садят Первый класс, — ответил мужчина, — можете сесть сразу после нас. Карл вздохнул и отошёл. Он решил просто постоять и дождаться своей очереди.
Прислонившись к стене, мальчик молча наблюдал как наполняется шлюпка. За ней подали вторую. Она тоже быстро заполнилась.
— Есть ещё женщины и дети!? — услышал он голос офицера.
— Женщины есть? — повторил вопрос офицер. Тот самый мужчина с сигарой, нерешительно осмотревшись, подумал. Затем, подойдя к шлюпке, молча забрался в неё.
— Мерзавец… — услышал мальчик ропот, и как понял, эти слова адресовались именно тому мужчине.
— Подождите! — закричал Карл и замахал рукой.
— Иди сюда! Чего ты там стоишь!? — крикнул ему офицер.
Карл вскочил на костыли и медленно пошёл в сторону шлюпки.
— Помогите ему! Ну, же, господа, принесите мальчика! — крикнул офицер.
Мужчины глянули на Карла, но никто не тронулся с места.
— Если Вы не заметили, мистер Мёрдок, он не из нашего класса! — ответил кто-то офицеру.[142]
Офицер сплюнул и, злобно глянув на них, сделал шаг навстречу Карлу. Вдруг палуба вздрогнула и накренилась к носу ещё сильнее. — Опускай! — закричал офицер и махнул рукой матросам. Карл поскользнулся и упал… Стоявшие вокруг посмотрели на мальчика и отступили дальше. Карл перевернулся на спину и заплакал не столько от боли, сколько от обиды, едва успев схватить костыли, чтобы те не улетели вниз. Он зажмурил глаза и попытался встать. Но нога, как назло, заболела сильнее, чем обычно. Спрятать слёзы, чтобы никто не видел, как он плачет в таком беспомощном положении, мальчик не сумел. Вместо этого они потекли пуще прежнего.
— Ну что же ты, парень, — поднял его кто-то и поставил на ноги. Карл посмотрел на своего спасителя. Это был тот самый офицер. Он подал ему костыль и поправил на мальчике шарф.
— Прости, дружище, — извиняясь, вздохнул офицер, — это была последняя. Что же ты там стоял? Просто подошёл бы, а я бы тебя подсадил!
— Мне сказали, что садят только Первый класс, — проговорил Карл, немного успокоившись.
— Что за глупости? Тебя обманули! — ответил офицер, — но ещё можно сесть на корме. Давай я понесу тебя?
— Спасибо, мистер, но я пойду искать маму, — вздохнул Карл, — она должна быть где-то здесь.
— Я уверен, она ждёт тебя в шлюпках, — уговаривал Карла офицер.
— Нет, мистер, она не могла меня бросить. Не могла… — мальчик побрёл вверх по палубе.
— Удачи… — с сожалением посмотрел ему вслед Мёрдок…
Карл медленно шёл на прогулочную палубу Третьего класса. Позади оркестр заиграл знакомую ему с самых малых лет песню. Эта музыка звучала только на похоронах. И Карлу стало страшно от мысли, что она играет по нему…
Вокруг метались и кричали люди, и мальчик был уже никому не нужен, и прекрасно это понимал. Он также понимал, что маму, тётушек, брата и сестёр он уже никогда не найдёт. И может быть если очень повезёт, его отыщет папа. Но отыскать его могли только на одном единственном месте. Если, конечно, это место ещё существовало…
Карл шёл долго. Добравшись до палубы он сел на свою привычную лавочку и посмотрел на звёзды.
— Какая сегодня чудесная ночь! — прошептал Карл и снова заплакал…
Пока Виктор добрался ко входу на палубу Третьего класса, тому, что был ближе к носу судна, сам нос уже порядочно ушёл под воду.
С той стороны, у выхода, так же толпился народ. Тут было спокойнее. Выход перекрыл матрос, который просто молчал в ответ на все мольбы людей, нервно дёргая лицом, стараясь не смотреть в глаза пассажирам.
Виктор подошёл к перегородке и обратился к матросу.
— Немедленно откройте перегородки, — приказал он ему.
— Но сэр, у меня приказ от начальника, — равнодушно ответил ему матрос.
— А у меня приказ от капитана, — так же равнодушно сказал ему Виктор.
— Пусть мне прикажет капитан Смит, — усмехнулся в ответ матрос.
Виктор дёрнул решётку на себя. Слабый замок щёлкнул и перегородка открылась.
— Сэр! Это имущество компании «Уайт Стар»! Вы будете отвечать за порчу…
— Замолчи и выполняй приказы, когда тебе говорит офицер, — тихо ответил ему Виктор на угрозу, — отойди и пропусти людей. И сам двигайся на палубу, если хочешь жить.
Матрос выругался и отошёл в сторону. Люди побежали на палубу, не обращая внимания ни на Виктора ни на матроса. А Виктор искал среди них Августу, но вместо неё подошла Лилли под руку с Эдгардо.
— Где мама? — изменился в лице Виктор, — я думал вы вместе!
— Я не могу найти ни её, ни Джесси, ни Сиднея, — ответила так же удивлённо Лилли, — а Вы не видели её? А где Гарольд? Где мальчики? Где папа?
— С Гарольдом будет всё в порядке, но… — Виктор задумался, — не думайте ни о ком! Бегите к шлюпкам!
Лилли посмотрела на Эдгардо.
— Что? — удивлённо спросил Виктор.
— Мы решили, что останемся до последнего, — ответила решительно Лилли.
— Что ещё за глупости? — чуть не закричал Виктор, — последнее уже случилось!
Эдгардо достал из кармана тетрадку в твёрдом кожаном переплёте и показал Виктору.
— Я пишу всё, что тут происходит, сэр, — сказал торжественно Эдгардо, — и про то как они нас заперли, и про то как ничего не говорили и врали, пока мы сами не поняли, что тонем. Должен же кто-то всё это описать, чтобы владельцы ответили за преступление против этих людей? Ведь обязательно они попытаются открутиться и всё переврать! Правда? Вы же знаете это! Я думаю, что мои записи пригодятся в суде! А я обязательно подам в суд на них и отсужу компенсацию для себя и для родителей Лилли!
Виктор выставил руку ладонью кверху.
— Что, сэр? — не понял Эдгардо.
— Дневник, — сказал Виктор, посмотрев Эдгардо в глаза.
— Зачем? — растерялся Эдгардо.
— Карандашом пишешь? — спросил Виктор.
— Да сэр, — ответил, не поняв вопроса, юноша, — у меня не хватило денег на чернила и хорошее перо. А карандаш даже лучше. Он не боится времени.
— Отдам при встрече, — сказал спокойно Виктор, — и если ты не хочешь, чтобы эти записи оценили археологи лет через сто, а не судьи через неделю, то сейчас ты забираешь мисс и ведёшь её к шлюпкам. Иначе твоей правды о том, что произошло, никто может и не узнать. Ты согласен?
— Да, сэр. Я верю вам на слово, сэр, — сунул ему Эдгардо свой дневник, потом взял Лилли под руку и вывел её на палубу.
Виктор спрятал дневник в карман шинели и глянул на матроса. Тот продолжал стоять у выхода, прислонившись к стене и скрестив на груди руки.
— А ты чего стоишь? Жизнь не дорога? — спросил Виктор у матроса.
— Жду вашего приказа оставить вахту, сэр! — ответил матрос, искоса глянув на Виктора.
— Только что ты говорил, что тебе может приказать только капитан Смит, — встал рядом с ним Виктор.
— Я вижу, что Вы действительно от него, — ответил спокойно матрос.
— И как ты понял?
— А вы не спешите спасаться вместе со всеми. Наверняка сейчас пойдёте туда, — указал матрос в сторону кают.
— Иди, ты нужен на палубе, — сказал ему Виктор, а сам направился вниз, в каюты.
…Время шло. Наступила такая тишина, что Гарольд слышал даже своё сердце. Каждый звук, доносящийся из коридора, заставлял его вздрогнуть и сжаться от испуга. Свет стал тусклым, почти серым, и Гарольду стало совсем страшно…
— Папин чемоданчик! — вспомнил он и полез на полку Чарли.
Мальчик взял чемодан и спустился вниз. Дверь открылась… В каюту влетел Эннис Уотсон.
— Гарри? Быстрее пошли, что ты тут делаешь? — заговорил, почти закричал он, тяжело дыша, — давай я тебя вытащу отсюда…
— Эннис? Я никуда с тобой не пойду, — ответил мальчик, — спрятав чемодан за спину.
— Что это у тебя? — схватил его Эннис за плечо и начал вырывать из рук чемоданчик, — давай я его понесу!
— Отдай! Это папино! Он сказал никому не давать! — закричал Гарольд и схватился обеими руками за ручку чемодана.
— Ты не дури! Скоро эта посудина нырнёт глубоко-глубоко. И все, кто тут, отправятся кормить рыб. Так что пошли, — потянул он Гарольда за собой, поняв, что чемоданчик Гарольд добром не отдаст.
— Пусти меня! — закричал Гарольд, вырываясь, — я никуда с тобой не пойду!
Эннис выволок его в коридор и потащил не к выходу, а совсем в другую сторону. Гарольд изо всех сил упирался, но ноги только скользили по сильно наклонившемуся полу. Из кают доносился грохот падающей мебели. Гарольд не знал что делать. Он сильно растерялся и понимал, что идти с Эннисом нельзя…
— Отпусти его! — раздался крик позади и Эннис остановился. Он схватил Гарольда за воротник и сильно дёрнул. В глазах помутнело, но мальчик устоял на ногах. Эннис развернулся на крик и выставил Гарольда перед собой, немного приподняв над полом.
Гарольду стало трудно дышать. Он набрал в грудь воздуха и изо всех сил дёрнулся, сорвав пуговицу с воротника рубашки. Ноги встали на пол. Но Эннис снова приподнял его так, что мальчик беспомощно повис в его руке.
Прямо перед своим носом Эннис увидел револьвер.
— Отпусти мальчика, — приказал Виктор.
— Опусти револьвер, — ещё выше поднял за воротник Гарольда Эннис, — иначе сейчас он просто умрёт.
Мальчик сжался и почувствовал, что коленки задрожали, а руки сами собой сейчас отпустят папин чемодан.
— Тогда ты сам отправишься на корм рыбам, Эннис, — ответил Виктор.
Уотсон отпустил Гарольда и отшвырнул от себя. Гарольд упал на пол, вскочил и спрятался за Виктором, не выпуская чемоданчик.
Он схватился за своего спасителя, прерывисто дыша, и теперь выглядывал из-за спины Виктора, глядя на Энниса.
— Чего ты хочешь, Уотсон, — спросил Виктор, не отводя револьвера.
— То же что и все, — ответил с ухмылкой Эннис, — спастись! Только не в шлюпках, а уйти с тобой! Ведь ты же имеешь отсюда выход? Мгновение — и ты там, где сухо и тепло. Правда?
— Я не знаю, о чём ты говоришь, Уотсон, — спокойно сказал ему Виктор.
— Ой, да ладно, сэр! Или кто ты? Ты ведь спокоен, и это трудно не заметить! И я знаю почему! Я видел твой аппарат, у тебя в саквояже! И я понял, что ты не просто пассажир! — крикнул Эннис.
— Ну и кто же я? — усмехнулся Виктор.
— Я догадываюсь, кто ты, — рассмеялся Эннис в ответ, — пару минут назад я думал, что ты просто кто-то, кто завершил работу мистера Гудвина! Только вот я не мог понять, кто именно! Было очевидно, что тебе в руки попали его записи, которые вон в том чемодане, — указал взглядом на чемоданчик Эннис, — и только что я понял, как именно они попали тебе в руки! Не правда ли, малыш Гарри? — посмотрел он на Гарольда, — уж ты точно продолжишь работу своего папы, если выберешься отсюда. А с таким покровителем ты точно выберешься!
— Уходи! — закричал Эннису Гарольд, ещё сильнее прижавшись к Виктору.
— Ты знал, — продолжал Эннис, не обращая внимания на крик Гарольда, — что все погибнут, и пришёл за ними? Решил их спасти? Или не так? Ты ведь не зря пришёл из будущего! Ты же знал, что произойдёт? И, судя по всему, раз ты до сих пор не забрал с собой мальчишку, то ты не можешь его забрать по какой-то причине? А причина понятна даже мне! Если ты его заберёшь, и он не останется в этом времени, то… — он помолчал, — не будет никакого аппарата! А ведь через полчаса, дело будет даже хуже, чем я думаю, правда?
— Что же, — ответил Виктор глядя Эннису в глаза, — ты хотел убить мальчика ради этого чемодана? А ты не подумал, что тогда тоже не было бы никакого аппарата для перемещения во времени?
— Убить его? Один он и так был бы обречён! А вылезти отсюда я бы вылез, — рассмеялся Эннис, — и сделал бы то, что сделал он! — указал Эннис взглядом на Гарольда.
— А если там плюшевый мишка!? — спросил с ухмылкой Виктор.
— Плюшевый мишка!? — громко рассмеялся Эннис, — ты хочешь сказать, что отец сунул сыновьям чемодан с плюшевым мишкой? Или с детской книжкой? И сказал никому не отдавать его? Да ты сам-то веришь в то, что говоришь? Ты так и не научился врать! Ты видишь, как он его защищает? Он готов был умереть из-за этого чемодана!
— Ладно, — спокойно остановил его Виктор, — у нас мало времени! Если ты включал экран, значит в базе данных ты уже есть.
Он достал смартфон и показал его Уотсону.
— Когда я его включу, чтобы вернуться в своё время, ты переместишься вместе со мной. Я тебе обещаю. Но сам решай свою судьбу. И молись, чтобы я это сделал как можно быстрее. Уходи… — он спрятал смартфон в шинель.
— Уходи! — крикнул Виктор и вскинул револьвер. Уотсон отступил шаг назад, развернулся, отбежал и снова повернулся к Виктору.
— Ты это… — проговорил Уотсон, посмотрев на Гарольда, — там твой друг с мамашей… застряли на выходе к шлюпкам. Может успеешь?
— Как они могли застрять?! — вскричал Виктор.
— О, да Вы и это знаете, сэр? Не должны были? А я немного задержал их… это было несложно, — ответил Эннис и побрёл по коридору.
Виктор не ответил ему ничего. Он спрятал револьвер, схватил Гарольда на руки, почти взвалил его к себе на плечо, и направился в сторону выхода на шлюпочную палубу.
Не доходя до выхода на палубу, Виктор опустил Гарольда на пол.
— Сэр, — проговорил сквозь слёзы мальчик, — что это было? Что он такое говорил? Как это, умерли? Они не могут умереть! А как же я? И ещё, он… он такой бред нёс, что мне кажется, что он сильно болен!
Гарольд заплакал.
— Ты главное останься жить любой ценой, понял? — вытер ему слёзы Виктор.
— Да, — кивнул Гарольд, — спасибо Вам большое за всё, что Вы сделали для меня.
— Гарри! Гарри! — подбежал Фрэнки, вырвавшись у мамы.
— Привет, Фрэнки, — повернулся к нему Гарольд, вытирая рукавом слёзы, — а ты не видел Уильяма?
— Он ушёл с тем электриком, который заглядывал к нам, когда мы читали «Дети Капитана Гранта»! — доложил Фрэнки.
— Чёрт! — тихо выругался Виктор и, присев, развернул к себе Гарольда.
— Слушай, — сказал он тихо, — я не знаю, увидимся ли мы ещё, но… пожалуйста, выживи. Любой ценой! Забудь обо всём и спасай себя! Тебе всё ясно?
— А мама… Джесси и Сид… — проговорил Гарольд, глянув на Виктора.
— Сейчас ты важнее всех, — ответил ему Виктор, — а мама, и Джесси, и Сид, и Уилл с Чарли это уже мои заботы. Ты мне доверяешь?
— Угу, — кивнул Гарольд в ответ.
— Вот и хорошо, — обнял Гарольда Виктор, — что бы ни произошло, пожалуйста, не бросай Фрэнки и не отходи от его мамы. Не отходи от мамы Фрэнки, пока за тобой не придёт мама. Или папа. Или я. Договорились?
— Да, сэр, — согласился Гарольд. Виктор взял из рук мальчика чемодан, встал и посмотрел на миссис Браун.
— Здравствуйте, миссис Голдсмит.
— Браун, — поправила его мама Фрэнки.
— Да, конечно, — ответил Виктор и подтолкнул мальчиков к ней, — миссис Браун, позаботьтесь о Гарольде, прошу Вас.
Мама Фрэнки прижала к себе обоих мальчиков.
— Я не брошу его, можете не сомневаться.
— Возьмите это, — протянул он ей чемоданчик Фредерика, — отдадите Гарольду в Нью-Йорке.
— Конечно, — ответила она и взяла чемодан.
Виктор улыбнулся ей, молча прошёл сквозь толпу и так же молча, ничего не объясняя, взял стюарда за горло и прижал его к решётке.
— Что ты себе позволяешь, — пробормотал стюард, — убери руки! Руки убери!
— Значит так, потенциальный ужин осьминога, — Виктор достал револьвер и, глянув прямо в глаза стюарда, приставил ствол его к подбородку, — или ты сейчас откроешь эту решётку, или я размажу по ней твои мозги и всё равно открою эту чёртову перегородку. Тебе выбирать. Это будет больнее, чем утонуть, правда. Не веришь?
— Верю… — пролепетал стюард и достал ключи.
— Дай сюда, — вырвал их Виктор и, оттолкнув от себя стюарда, повернулся к людям.
— Слушайте все! — крикнул Виктор.
Люди затихли и смотрели на Виктора.
— Женщины и дети вперёд, — сказал громко он, — мужчины отойдите назад. Как только выйдут женщины с детьми — следом идут мужчины. Если не успеете сесть в шлюпки на палубе, это можно будет сделать из окон променада Второго класса. Быстрее!
Он открыл решётку и отступил в сторону, выпуская людей.
— А Вы, сэр? — подбежали к нему Гарольд и Фрэнки.
— Бегите, — ответил им Виктор, — за меня не беспокойтесь.
— Мы ещё увидимся? — спросил его Гарольд.
— Конечно.
— А мы не погибнем?
— Я ещё угощу тебя мороженым, — усмехнулся Виктор, и повернув Гарольда и Фрэнки в сторону выхода, легонько подтолкнул мальчиков вперёд…
Через несколько минут Виктор остался один. Он спрятал связку ключей в карман и направился вниз, к каютам, что были ближе к носу «Титаника»…
Там прибывала вода. Виктор услышал детский плач. В конце коридора, возле одной из кают, прямо в воде сидел Уильям.
Виктор поднял его из воды. Мальчик равнодушно посмотрел на него.
— Это конец? — прошептал он, — мы теперь все погибнем, сэр?
— Ты что тут делаешь? — спросил его Виктор.
— Я пошёл искать папу… и не смог его найти… — виновато ответил Уильям сквозь слёзы, — я бросил Гарри… бросил его, своего младшего брата… я негодяй, сэр…
— Гарри уже садится в шлюпку, — успокоил его Виктор, — чего ты тут сидишь?
— Я никуда не пойду, сэр. Боюсь, что я сломал ногу.
Виктор посмотрел на ноги Уильяма.
— Как это получилось?
— Я бежал. Потом поскользнулся и упал. Потом встал и не смог идти, — ответил плача Уильям.
— Ну-ка, давай, иди сюда, — взял Виктор на руки Уильяма, занёс в ближайшую каюту и усадил на полку.
Он бегло прощупал его ногу. Нога была целая.
— Брось, братишка! — успокоил Уильяма Виктор, — перелома нет, а вот ударился ты, похоже, сильно.
Он взвалил мальчика на плечо и понёс с собой.
Пройдя в другой конец коридора, они услышали крик и глухие стуки в двери одной из кают.
— Откройте! Эй! Есть тут кто!?
— Чарли! Это Чарли! — закричал Уильям, — пожалуйста, сэр, не бросайте моего брата!
Виктор остановился возле той каюты, усадил Уильяма на пол и ударил кулаком в двери.
— Ты тут!? — спросил, крикнув, Виктор.
— Да! Здесь совсем темно! — ответил ему Чарли.
— Отойди от дверей в сторону! Я буду стрелять! — снова прокричал Виктор.
— Хорошо! Я отошёл! — послышалось из-за двери.
Виктор достал револьвер и, выстрелив в замок, выбил ногой двери. Навстречу ему вышел Чарли.
— А ты что тут делаешь? — посмотрел Чарли на Уильяма, — как ты мог бросить Гарри?
— Я пошёл узнать что случилось… — начал оправдываться Уильям и на минуту замолчал.
— Он же там совсем один! — закричал Чарли на брата.
— Прекратите ругаться! — остановил их Виктор.
— Простите, сэр, — посмотрел на Виктора Чарли, — я от волнения забыл Вас поблагодарить за своё спасение.
— Позже поблагодаришь, — ответил ему Виктор, — Гарольда я отправил к шлюпкам, вместе с Голдсмитами. А Уильям… — он глянул на сидящего в воде мальчика, и подумав, сунул в руку Чарли связку с ключей, — в общем, держи ключи от палуб. Выпусти людей. Это будет самое большее, что ты сможешь сейчас сделать.
— Спасибо, сэр, я ваш должник, — сказал Чарли, — а что с Уиллом?
— Он не сможет сам идти, — взвалил Уильяма на плечо Виктор, — у тебя меньше чем полчаса, Чарльз.
— Да, сэр, я понял, — ответил Чарли и побежал к выходу.
— Сэр, — обернулся Чарли, — а это правда, что вы настоящий отец Гарри?
— Кто тебе сказал? — рассмеялся Виктор, посмотрев на Чарли.
— Лилли, — ответил Чарли, слегка, улыбнувшись.
— У вас с Гарольдом улыбка, как и у вашего папы, — спокойно сказал Виктор, — а вот как ты оказался в этой каюте, ты не объяснишь?
— Я встретил Энниса Уотсона, когда пошёл посмотреть, что случилось. Он стоял у нас в коридоре и убеждал маму Фрэнка пойти не через камбуз, а к выходу на палубу. Ну, и мне он сказал, что мы тонем. Я не знаю, где едут девочки. И тогда он вызвался мне показать. И запер тут, — ответил Чарли.
— Он что-то спрашивал у тебя?
— Не давал ли мне что-то папа, — ответил Чарли, — но я же не дурак! Я ему сказал, что он ничего мне не давал!
— Правильно, молодец, брат, — улыбнулся ему в ответ Виктор, — это что-то у Гарольда. А ты беги к выходам на шлюпочные палубы и открой людям перегородки. Две я уже открыл. Тебе осталось немного. Но ты справишься, правда?
— Конечно, сэр! — кивнул Чарли.
— Беги, брат, — сказал в ответ Виктор и указал Чарли взглядом в сторону выхода из коридора, — увидимся когда нибудь.
Чарли кивнул и побежал в сторону кормы. Он пару раз оглянулся на Виктора…
Виктор медленно, по колено в воде направился туда, где ехали Джесси, Сид и Августа…
Он быстро нашёл каюту Августы и девочек. В каюте на нижней полке сидела Августа. На коленях она держала Сиднея, убаюкивая его. Джесси обнимала маму и тихонько, почти неслышно что-то ей говорила, так же неслышно плача. Девочка посмотрела на вошедшего Виктора.
Виктор подошёл и усадил Уильяма рядом с Августой.
— Мама… — заплакал мальчик, прижавшись к матери.
Августа, благодарно и равнодушно кивнула Виктору.
— Почему вы ещё тут? — спросил Виктор.
Августа только вздохнула, спрятав слёзы.
— Я не знаю, — проговорила она, — я не могу найти Фредерика. Он так и не пришёл.
— Мне кажется, вам лучше выйти на палубу, — предложил ей Виктор, — я донесу Уильяма.
Августа покачала головой.
— Вы же лучше меня знаете, что мы обречены. Там будет страшнее умирать. И дольше. Вода ведь холодная? А они дети…
— Но там… — Виктор замолчал и опустил глаза.
— Там я их могу потерять, — ответила ему Августа, глядя в сторону, чтобы не показывать слёзы, — а тут они рядом со мной. Лилли и Чарли о себе смогут позаботиться, и может быть даже спасутся. С Лилли её парень, а Чарли… Он всегда был сильным. И не сдастся просто так, вы же его знаете.
Она немного помолчала.
— Какой смысл спасаться, если я не могу спасти своих детей?
— Не говорите так, — возразил ей Виктор, — у вас ещё Гарольд. И Фредерик не может не искать вас…
— Если бы он был жив, он бы был сейчас с нами, — спокойно ответила Августа, — я его хорошо знаю. И мои дети всегда идут ко мне, когда у них случается беда и им грозит опасность. Уильям хоть с вашей помощью пришёл. И если тут нет Гарольда, значит с ним всё хорошо. Я это чувствую.
— Идёмте, я помогу вам выбраться, — снова предложил Виктор, присев напротив Августы.
— Только глупец не понимает, чем всё это закончится, — спокойно ответила ему Августа.
— Да, я отправил Гарольда к шлюпкам, — сказал Виктор, — он должен сесть в одну из них. Он обещал, что это сделает и выживет любой ценой.
— Я уверена, что он это сделает, и что с ним всё будет хорошо, — не смотрела на Виктора Августа, — он всегда был послушный, даже больше чем Джесси.
Она помолчала и закрыла глаза, и еле сдерживая слёзы, заплакала.
— Я это знаю, потому что Гарольд сейчас тут…
— Что? — не понял Виктор.
— Потому что ты тут, живой, взрослый… — проговорила Августа, — вернулся за нами…
Она посмотрела на Виктора.
— Разве мать не узнает своего… своего сына???
…У выхода на палубу было не протолкнуться. Джон оценил ситуацию рассмотрев толпу у входа и решил сложить вещи немного дальше, прямо в коридоре.
Ругаясь с пассажирами, он поставил два чемодана у стенки, свалил на них, с плеч, огромный узел и крикнул жене.
— Будьте здесь, Анна! Я вернусь за другими вещами! — и направился обратно в каюту.
Анна усадила Констанцу и Дороти на узел, а сама пошла к выходу. Но сквозь толпу было просто не пробиться. Немного постояв, она вернулась к дочерям и переглянулась со Стеллой.
— Наверное тут не пройти, — вздохнула Анна, — может попробуем предложить отцу другой выход?
— Я не знаю, — покрутила головой Стелла, — я сейчас просто надеюсь, что Фредди найдёт Энтони и мы все будем вместе.
— Ага, вот и я! — внезапно появился Джон тащивший огромный мешок. За ним шёл Джордж, неся на плече огромный ящик и рюкзак за спиной.
Джордж поставил ящик, скинул с плеч рюкзак и выругался.
— Не смей ругаться при девочках! — осадил его отец.
— А что тут делать остаётся, папа? — усмехнулся Джордж, — мне кажется, что мы не тем занимаемся.
— Это наши вещи! — словно подчеркнул Джон и посмотрел на семью.
— Фрэд и Энтони не возвращались? — спросил он у Анны.
— Пока ещё не было, — кивнула жена.
— Ладно, — успокоил её Джон, — в случае чего, Фрэд знает куда надо идти. Побудьте тут, а я сейчас вернусь.
— Куда ты? — спросила Стелла.
— Поговорить со стюардом, узнать когда нас выпустят, — обернулся Джон и начал протискиваться сквозь людей.
Люди толкались, шумели и ругались и Джон с трудом прошёл к закрытому выходу возле которого, перегораживая проход, стараясь сохранять невозмутимость на лице, стоял худой стюард.
Стюард пренебрежительно посмотрел на Джона.
— Сэр, когда мы сможем пройти? — спросил Джон.
Стюард вздохнул.
— Я жду команды вас выпустить. Сохраняйте спокойствие и не создавайте паники.
— Что произошло, сэр? — поинтересовался Джон.
— Ничего страшного не произошло, — ответил стюард отвернув лицо.
— Ничего страшного! — вырос рядом Джордж и набросился на стюарда, — ты хочешь сказать, что мы тонем, да? А ну открывай эту чёртову решётку!
Толпа зашумела, но стюард не двинулся с места.
— Да как ты можешь! — оттянул сына Джон, — а ну пошли!
Он выволок Джорджа обратно к вещам.
— Ты что творишь, Джорджи? — тихо пожурил сына Джон, — ты хочешь, чтобы тебя забрала полиция и посадила до конца рейса в кутузку?
— Какого рейса, папа? — рассмеялся Джон, — мне кажется, или ты один тут не понял, что мы идём ко дну?
— Стюард лучше знает! — пригрозил кулаком сыну Джон, — и даже если это так, он тут служит и знает что делает. А такие как ты, только и делают, что создают бунты и волнения. Надо сохранять спокойствие и держаться всем вместе.
— Вот именно, всем вместе! — крикнул в ответ Джордж.
— Где Энтони и Фредди? Куда они делись? — раздался голос Констанцы.
Джон посмотрел на дочку.
— Всё будет в порядке, дорогая, они скоро придут.
— Придут, — выругался Джордж, — они хоть знают куда им идти?
— Ну, — подумал Джон, — когда мы садились на корабль, мне кажется, я говорил, что если мы потеряемся, то встречаться будем на носу корабля?
— Лучше ты ничего не мог придумать, — ответил Джордж и направился к выходу на нос.
— Эй, ты куда? — окликнул его отец.
— Пойду покурю, — ответил Джордж, — а заодно посмотрю что там происходит.
— Но на палубе нельзя курить! — попытался остановить его отец, но Джордж только равнодушно отмахнулся.
— Знаешь, — глянул Джон на жену, — пожалуй наш сын прав. Надо идти на нос. Мальчики наверняка там появятся.
— А если откроют выход и начнут выпускать? — спросила Анна, одевая на себя рюкзак, который тащил Джордж.
— Если откроют, то откроют все выходы, а не один, — вздохнул Джон, — идите за Джорджем, а я сам тут управлюсь с этими вещами.
Джон выволакивал пожитки на палубу к носу судна, то и дело приободряя перепуганных дочерей и жену, тут же стороживших мешки с тюками.
— Чего встал? — прикрикнул он на Джорджа, курившего папиросу за папиросой у самого борта, — иди помоги! Там ещё два чемодана!
— Да кому это надо, отец? — равнодушно ответил Джордж.
— Что значит, кому это надо? — подошёл к нему Джон, — это всё что у нас осталось, понимаешь?
— Понимаю, — вздохнул Джордж, — но за чемоданами не пойду.
— Это ещё почему? — не понял Джон.
— Вон, — кивнул Джордж в сторону шлюпок, — в них садят без чемоданов. И с этой стороны я насчитал уже десять. Держу пари, что с другого борта такая же картина.
— Что ты хочешь этим сказать? — ответил ему Джон.
— Я насчитал на «Титанике» всего шестнадцать шлюпок. И говорили, что тут вроде ещё четыре разборных. Вместо того, чтобы таскать это барахло, ты лучше бы набил морду этому доходяге стюарду и отправил маму с девчонками на шлюпочную палубу, — сплюнул Джордж.
Джон присел на тюк и схватился за голову.
— Какой же я был дурак, — заплакал он.
— Энтони и Фрэд так и не появились, — подсел к нему Джордж, — надеюсь им удалось прорваться туда? — кивнул он наверх.
— Я погубил вас всех, — посмотрел на сына Джон и глянул на жену и дочерей, — прости меня, дорогая… простите, девочки.
— Папочка, — бросились девочки к отцу, — что теперь будет… — заплакала Констанца.
— Ничего, — погладил её по голове Джон, — просто… давайте все вместе помолимся и помните, что вокруг ничего этого нет.
— Ничего? — вытерла рукавом слёзы Констанца.
— Ничего, доченька, ничего, — ответил Джон, — прости меня, дорогая.
— Я тебя люблю, папочка! — бросилась к нему на шею Констанца.
Джон заплакал…
— Прекрати! — пожурила мужа Анна и обняла его, — ты боролся до последнего. Боролся. Сколько было сил…
— Никогда не думал, что буду просить тебя об этом, — посмотрел на жену Джон, — прошу. Прочитай молитву, Анна…
— Отче наш… — начала Анна, — иже еси на небесех…
— Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет Воля Твоя, яко на Небеси и на Земли… — подхватили молитву дети…
Вода, водопадом хлынула сверху, через борт, потоком вырвалась из трюма, со страшной силой смывая всё и всех на своём пути. Воздух разорвал ужасный грохот, гул и крики отчаяния…
Энтони толкался то у одного выхода на палубу, то бегом возвращался ко второму, в надежде увидеть знакомые лица, но никого не находил. Всюду толпились совершенно незнакомые ему люди, которым не было никакого дела до Энтони. Никто не отвечал на вопросы мальчика и Энтони стало даже горько и обидно.
Потом «Титаник» резко накренился. Энтони едва удержался на ногах, схватившись за кого-то, но тут же резко отскочил и был схвачен за ворот Фрэдом.
— Вот ты где? — выругал Энтони Фрэд, — отец тебя приказал найти и привести к нему. Ты будешь наказан за своё поведение!
— Это ещё почему? — вскрикнул Энтони, — или я что-то неправильно говорил?
— Правильно, — отпустил брата Фредди, — но всё равно пошли. Нам нужно держаться вместе.
Энтони присел прямо на ступеньку лестницы.
— Никуда я не пойду!
— Это ещё что? — развёл руками Фредди.
— Я не пойду без Джесси, — заплакал Энтони, — и я не могу найти её.
— Чертёнок, — присел рядом Фредди.
— Чего тебе? — глянул на него обижено Энтони.
— А каюте искать не пробовал? — тихо спросил Фредди.
— В какой? — кивнул сквозь слёзы Энтони.
— У неё, в каюте, — улыбнулся Фредди.
Энтони опустил глаза.
— Я не подумал… — вздохнул он.
— Забирай свою Джесси и бегом на нос, — положил руку Фредди брату на плечо, — помнишь, что говорил отец?
— Если потеряемся, то встречаемся на носу корабля, — проворчал Энтони.
— Так что, давай быстрее, — потормошил брата Фредди.
— Нос уже под водой, — посмотрел на него Энтони, — он утонул. Ты разве не чувствуешь, что мы ползём прямо и вниз?
Фредди изменился в лице, опустил голову на колени и покачал головой.
— Фрэд, — толкнул легонько его Энтони, — что мы теперь будем делать, Фрэд?
— Спасай свою девочку, братишка, — глянул на него Фредди, — у вас больше шансов попасть в шлюпку. Не веришь?
Энтони кивнул глядя на брата.
— Поспеши. Может успеешь, — вздохнул Фредди.
Нос «Титаника» уже полностью ушёл под воду, когда Виктор вышел на палубу. Повсюду стоял крик. Оставшиеся на борту пытались бороться с надвигающейся смертью. Каждый по-своему. Одни искали спасения во всём что могло, как они думали, удержать их на воде. Другие молились. Прощались. Говорили последние слова друг другу. С палубы уже можно было разглядеть людей в воде. Но там, за бортом, стоял тот же крик отчаяния. Ледяная вода оказалась страшнее тонущего гиганта и убивала быстрее, но гораздо мучительнее… То, что должно было спасти, оказалось истинным убийцей обречённых на смерть.
Возле самой кромки борта стоял Жадовский и курил трубку.
— Господин капитан? — подошёл к нему Виктор, — а почему ты тут, Миша?
Жадовский обернулся и приветливо махнув рукой, выдохнул дым.
— Не смог я, Витя, — ответил он, — как офицеру этого парохода мне предложили место в шлюпке. Но тут подбегает какая-то мадам с двумя детками, не из этих шикарных голубушек, а простая баба. Понимаешь? Ну и встала перед глазами моя Анастасия Ильинична. Что я мог сделать? Остановил я матросиков, да усадил её на своё место. А сам вот стою, вспоминаю как мы тогда с тобой, под Мукденом… Помнишь?[143]
— Помню, Миша, помню, — встал рядом, схватившись за кромку борта, Виктор, — так может со мной?
— Куда? — равнодушно ответил Жадовский.
— Да послужим мы ещё Матушке-России, Миша! Ну? — дружески потормошил его Виктор.
— Тут сейчас мой батальон, — посмотрел на него Жадовский, — и коли велел Бог тут сгинуть, то так тому и быть. Видать тут и есть мой конец. Помру как драгун, спокойно глянув смертушке в глаза.
— Что я могу сделать? — грустно спросил его Виктор.
— Ты, когда окажешься в Нижнем Новгороде, — затянулся Жадовский трубкой и посмотрел в небо, — кланяйся Анастасии Ильиничне да скажи, что последние мои мысли были про то, как мы от её папки с мамкой по реке на лодке убегали, на первом нашем свидании. А моим мальчишкам скажи, что их отец жил как русский офицер, и умер как русский офицер, не посрамив их… Без страха!
— Сделаю, Миша, — ответил Виктор и обнял на прощание друга.
— Ну, полно тебе, Витенька, — рассмеялся, заплакав, Жадовский, — поспеши, тебе ещё в Нижний Новгород добираться!
Чарли выбежал на палубу, когда нос «Титаника» уже исчез под водой. Кто-то его толкнул, он скатился вниз, но чьи-то руки подхватили его и удержали, не дав сорваться.
— Аккуратнее! — услышал Чарли и посмотрел на человека, схватившего его.
— Простите, сэр, — ответил он офицеру Лайтоллеру.
Офицер Лайтоллер облокотился на стенку и помог Чарли подняться.
— Внимательнее, молодой человек, — сказал он, перекрикивая людей, — если собрались умирать, то давайте это сделаем как мужчины, без истерики.
— Согласен, сэр, — ответил Чарли и встал рядом с Лайтоллером, тоже облокотившись на стенку.
— Ну? — спросил Лайтоллер, глянув на него, — у нас есть ещё одна шлюпка. Но её надо опрокинуть на палубу и правильно спустить на воду.
— Ещё одна? — обрадовался Чарли, — так почему мы стоим, сэр?
— Она над нами, — указал Лайтоллер вверх.
Чарли посмотрел наверх. Прямо над ними на шлюп-балке он увидел шлюпку.
— Что мне нужно сделать, сэр? — спросил мальчик.
— Я тебя подсажу, — сказал Лайтоллер и сунул мальчику кортик, — перережешь канаты и столкнёшь её на меня. Ну и сам там не задерживайся, сразу прыгай вниз.
— А мы не можем просто подняться к ней?
— Для этого надо пройти половину «Титаника», — ответил Лайтоллер, — а времени у нас несколько минут.
— Я понял, сэр, — крикнул Чарли, — я готов!
Лайтоллер ловко подсадил Чарли. Мальчик уцепился за канаты, удерживавшие шлюпку, и вылез наверх.
Канаты он перерезал сразу. Чарли спрятал кортик в карман пиджака и, набравшись сил, начал толкать шлюпку.
— Давай! — крикнул ему Лайтоллер.
Чарли собрался силами и сдвинул тяжёлую шлюпку с места, сбросив её вниз. Падая, шлюпка перевернулась и легла вверх дном. Чарли сорвался вслед за ней.
Его снова поймал Лайтоллер.
— Не падай больше, — крикнул Лайтоллер, — целый?
— Целый! — кивнул Чарли.
— Давай скорее перевернём эту дуру! — прокричал Лайтоллер.
Возле шлюпки без всякой команды уже собрались люди. ‘Они пытались её поднять и перевернуть.
— Навались! — скомандовал Лайтоллер, схватил весло и поддел им кромку борта шлюпки.
Шлюпка поддалась. Она не была тяжёлая, но пол на палубе стал скользким. Вода прибывала. Палуба резко задрожала и люди упали. Шлюпка снова легла вверх дном, но уже в воде. Все старания оказались напрасными.
— Давай, давай, парень! — вскочил Лайтоллер и помог Чарли подняться из воды.
— Да сэр, она стала тяжёлая… — навалился на шлюпку мальчик и, скользя ногами в воде, вновь схватился за кромку борта, стараясь выдернуть шлюпку.
— Навались! — скомандовал Лайтоллер и люди снова поставили шлюпку на бок.
— Ещё немного!
Чарли тоже что-то закричал и из последних сил толкнул шлюпку…
Нос медленно тонул. Как ни старались люди удержать шлюпку, она сползла вслед за носом, вырвавшись из их рук. И снова легла вверх дном, уплывая.
— Все на днище! Держись! — услышал Чарли голос Лайтоллера и, пробиваясь сквозь борющихся за жизнь и друг с другом людей, бросился в ледяную воду, стараясь схватиться за своё единственное спасение.
В этот момент «Титаник» задрожал и корма поднялась так высоко, как могла. Все, кто был на палубах, полетели вниз, сбивая с ног тех, кто ещё мог устоять. Родители, поняв, что наступили последние минуты, от отчаяния и в надежде спасти бросали за борт детей, а сами, не успевая прыгнуть за ними, уносились вниз, хватаясь за всё, за что можно было держаться… За борт прыгали и те, кто удерживался на самой корме. Но это было последнее, что они успели сделать в своей жизни…
С грохотом рухнула труба. Раздался жуткий вой… Тут же в котельной прогремел взрыв. Взорвались котлы. Повсюду погас свет. «Титаник» разорвало на две половины. Всё вокруг закричало, завопило и взвыло.
Корма вздыбилась и рухнула обратно на воду, а нос пошёл на дно, отделившись от неё.
Обвалившаяся труба подняла волну. Эта волна отнесла Чарли в сторону и накрыла с головой.
Сколько прошло времени, Чарли не знал. Он старался выплыть наверх, но натыкался на живых, на мёртвых, на вещи пассажиров, а кто-то хватался за него самого.
Когда мальчик вынырнул, он увидел, что корма возвышается над водой словно огромная гора, медленно опускаясь вниз, под крики замерзающих в воде людей.
Крик стоял не страшный, а ужасный… Мальчику стало жутко, и это чувство заглушило даже боль по всему телу от впившейся в Чарли ледяной воды.
Чарли осмотрелся и увидел неподалёку ту самую шлюпку. Она казалась единственным островком спасения в этом ледяном аду. Шлюпка так и плыла вверх дном. Люди пытались взобраться на неё, срываясь обратно в воду.
Чарли, превозмогая боль и холод, поплыл к ней.
Он снял ботинки. Они стали тяжёлыми и только тянули вниз. Чарли не сдавался. Он боролся, но судорога внезапно свела ногу.
Чарли вскрикнул, ухватился за кого-то, простонал, и тут ужасом увидел, что держится за человека в спасательном жилете. Лицо человека было искажено болью и ужасом. И этот человек был мёртв.
«В воде я покойник…», — понял Чарли и вскрикнул, испугавшись. В этот момент возле него вынырнул офицер Лайтоллер.
Крики и стоны вокруг становились тише. Чарли понял, почему люди замолкают и больше не зовут на помощь. Он посмотрел на Лайтоллера.
— Помогите, — первый раз испугавшись проговорил мальчик.
— Опять ты? — ответил ему Лайтоллер, и схватив Чарли, потащил его к перевёрнутой шлюпке.
На шлюпке уже сидели несколько человек. Они приняли Чарли и помогли выбраться самому Лайтоллеру.
Очень долго сидели молча. Вокруг всё стихло. Встала гробовая тишина. Подплывали и другие. В основном те, кто уже умер. Живые хватались за шлюпку и умоляли вытащить их. Но держались они очень недолго. Скоро они исчезали, уходя на дно…
— Тепло, — прошептал Чарли, — мне уже тепло… и спать хочется…
Он уже ничего не чувствовал, только понимал что замерзает…
— Только не спи, парень, — аккуратно удерживал его, боясь пошевелиться, Лайтоллер, — тебя хоть как зовут, герой?
— Чарли… — ответил мальчик.
— Прям как и меня. Ты ведь спас всех этих людей, Чарли… — сказал Лайтоллер.
— Я должен был… — проговорил Чарли и замолчал.
— Держись, держись моряк, — Лайтоллер услышал, что мальчик не дышит.
Чарли не ответил ничего. Его открытые глаза смотрели в никуда.
— Он умер, офицер Лайтоллер, — сказал кто-то, — я думаю, парень был бы не против, чтобы мы отпустили его и подняли из воды того, кто ещё жив.
— Да, конечно, — закрыл Чарльзу глаза Лайтоллер и опустил мальчика в воду, — он заслужил того, чтобы его погребли в море, как настоящего матроса…
— Только женщины и дети! Женщины и дети! — кричал Мёрдок, остановив спуск шлюпки с палубы, у окна променада. Но его мало кто слушал.
Шлюпка висела, качалась, и матросы наверху удерживали её из последних сил. Время шло на секунды.
Крики людей глушили слова Мёрдока. Он достал револьвер и выстрелил в окно. Люди замолчали.
— Мужчины назад! Подходят только женщины и дети! — снова крикнул Мёрдок, — здесь есть ещё женщины?!
Женщин не оказалось.
— Дети?! — прокричал Мёрдок.
— Женщины с детьми! — закричали ему в ответ. Со стороны выхода на палубу Третьего класса выбежали десятки людей.
— Скорее! — замахал им рукой Мёрдок. Пассажиры расступились, пропуская Третий класс. Началась быстрая посадка. Стоявшие ближе к окнам бросились помогать.
Эмили Браун уже усадили в переполненную до отказа шлюпку. Фрэнки взяли на руки и подали матери. Матрос нагнулся, чтобы поднять Гарольда, но мальчик вдруг отбежал в сторону.
— Нет! Как мы могли забыть про Карла! — закричал он Фрэнки и, вырвавшись у пассажира, пытавшегося его удержать, побежал наверх, к корме, на прогулочную палубу, где был спуск к их каютам.
— Гарри! — буквально завопил Фрэнки, вырываясь из шлюпки, чтобы броситься за другом. Две женщины с трудом удерживали бьющегося в истерике мальчика.
— Подождите! Это мой ребёнок! Остановите его! — закричала Мёрдоку Эмили Браун, указывая на Гарольда. Она даже поднялась и хотела выйти назад. Но матросы уже не пустили её обратно.
— Пора опускать, — шепнул Мёрдок матросу, командуйте, иначе шлюпка сейчас треснет.
— Давай! — махнул кому-то наверху матрос, и шлюпка начала быстро спускаться к воде…
Мама Фрэнки кричала. Ещё громче и сильнее кричал и плакал сам Фрэнки, глядя наверх. Мёрдок посмотрел на них сочувственно, и только проводил взглядом мальчика, бегущего вверх, к корме, что уже вздыбилась над водой, и была готова обрушиться и разломить «Титаник» надвое…
— Это последняя, — услышал Мёрдок слова матроса рядом с ним, и его охватил ужас…
— Слушайте все! — крикнул Мёрдок людям и снова выстрелил в окно.
Услышав выстрел, люди замолчали.
— Всем собраться на корме и ждать помощи! — прокричал Мёрдок, — всем идти на корму!!! Шлюпок больше нет!!! С этой минуты — каждый сам за себя!!!
Поднялся крик и началась паника. Кто-то побежал на корму, кто-то бросился к окнам и начал прыгать в воду. Кто-то просто остался тут… Теперь никто никого не слушал и уже никто никого не слышал…[144]
Энтони бежал по коридору уже с трудом держась на ногах, постоянно обо что-то спотыкаясь, скользя вниз и падая в воду.
— Один… два… три… нет, вот третья… четыре… — считал каюты мальчик, тяжело дыша.
Он остановился напротив одной из них, взялся за ручку и посмотрел на двери.
— Господи… сделай так, чтобы они успели… чтобы их здесь уже небыло, прошу, — проговорил Энтони и разбежавшись толкнул двери каюты…
— Вы… почему вы тут? — опешил Энтони увидев Августу, Уильяма, Джесси и Сида, — почему вы не ушли?
Августа протянула Энтони руку. Он взял её за руку, подошёл и присел рядом с Джесси, обняв её.
— Почему ты тут? — тихо спросила у Энтони Августа, — разве тебя папа с мамой не ищут?
— Позвольте мне вывести вас из этого места, — посмотрел в ответ мальчик на Августу, — я уверяю Вас, миссис Гудвин! Ещё можно выбраться…
В это время, в коридоре послышались чьи-то голоса.
— Вот видите? Люди ещё стараются спастись! Давайте и мы пойдём с ними?
В каюту заглянула перепуганная молодая женщина.
— О Боже! Что вы тут делаете? — прокричала она, — мисс! У Вас же четверо детей!
— Их на самом деле шестеро. И мы никуда не пойдём без моего мужа, и без их отца, — спокойно ответила ей Августа.
— Берта! Берта! Быстрее! — окликнули женщину голоса из коридора…
Женщина на мгновение оцепенела. И ушла…
Время тянулось…
— Вы были правы, Энтони, — вздохнула, сквозь слёзы Джесси, — мы часто и не представляем насколько короткой может оказаться жизнь… Но мороженное было очень вкусное, — улыбнулась сквозь слёзы девочка, — меня ещё никто не угощал мороженым и никто не приглашал никуда, ни разу. Спасибо Вам, — тихо сказала она и крепко сжала Энтони ладонь.
Энтони прислонил голову к её плечу. Раздался страшный, ужасный грохот переросший во взрыв. «Титаник» резко швырнуло вперёд. Августа прижала к себе детей.
— Господи… — прошептала она и закрыла глаза…
В каюту, сметая всё на своём пути, хлынула стена воды…
— Карл! Карл! — закричал Гарольд, увидев своего друга, одиноко сидевшего на своей привычной лавочке…
Карл держался за перила, чтобы не съехать вниз. Гарольд подбежал и сел рядом.
— Я обещал, что не брошу тебя! — сказал Гарольд, глянув на Карла.
— Спасибо, — кивнул ему приветливо Карл, — теперь мы умрём вместе!
— Давай попробуем выбраться отсюда? — предложил Гарольд, перекрикивая вопли людей вокруг, — я тебя вытащу! Честное слово!
— Меня не пустили в шлюпку, — ответил обижено Карл, — наверное просто им было лень меня подсадить.
— Но как они могли! — возмутился Гарольд.
— А когда я упал, — продолжал Карл, — они даже побрезговали меня поднять, хотя офицер попросил, чтобы они принесли меня!
— Это возмутительно, Карл! — вскричал Гарольд и крепко обнял друга, зажмурив глаза…
Раздался страшный грохот, и жуткий вой пронзил душу… Мальчики крепко обнялись, прижались друг к другу и кубарем слетели вниз, прямо по лестнице, пролетев по ступенькам…
Всё вокруг стремительно летело, клонилось, улетало вперёд и становилось на дыбы. «Титаник» погибал…
Гарольд ухватился за поручни лестницы и схватил Карла за руку, пытаясь подтянуть его к себе.
— Держись! Прошу, держись! — кричал Гарольд, понимая, что наступил конец.
Он едва удерживал друга, изо всех сил стараясь вытащить Карла, не давая ему сорваться дальше вниз, в коридор.
— Карл!!! — кричал Гарольд, сам с трудом держась за перила рукой. Он чувствовал, что силы его покидают.
Карл смотрел на Гарольда, что-то ему говорил, но Гарольд не слышал Карла. Слова Карла сливались с общим рёвом и грохотом. Гарольд всё понимал, но решил не сдаваться.
— Прости..! — прокричал Карл и отпустил руку.
— Неееееет!!!! — закричал Гарольд, видя, как его друг улетает вниз. Он разжал ладонь и бросился следом за ним. Но в этот миг погас свет, что-то загремело, взорвалось, и Гарольд вдруг увидел, что не летит в бездну, а падает на пол. А пол подбросил его с такой страшной силой, что мальчик, подлетев кверху, ударился об потолок, перевернулся и снова больно упал на спину…
Корма вновь начала подниматься, но гораздо быстрее чем раньше. Гарольд попытался схватиться хоть за что-то, за что мог бы удержаться, но не видел ничего в кромешной темноте. Он сначала сползал вниз медленно, но потом быстрее, быстрее и уже через минуту оказался в ледяной воде.
Вода показалась Гарольду даже горячей. Он подумал, что это кипяток, но вдруг понял, что на самом деле это обман и сейчас он может замёрзнуть в ледышку. Но не чувствовал ни боли ни страха. И страх, и боль, и вся жизнь промелькнули в голове. А Гарольду казалось, что это не вода кружится вокруг, затягивая его, а воспоминания из совсем недавнего прошлого.
Гарольд собрался с мыслями, набрался сил и понял, что Карла уже нет среди живых, что его друг погиб. И сейчас, если он не будет бороться, то погибнет и сам.
Ему не хотелось в это верить. Он, пока это было можно сделать, выныривал из воды глотнуть воздуха и продолжал звать своего друга, искать его, чтобы спасти, но… Вдруг Гарольд вспомнил слова Виктора. Мальчик решил, что надо плыть хоть куда-то, хоть из последних сил, но только не сдаваться этому страшному водовороту, начинавшемуся вокруг него! И он начал беспорядочно махать руками, пытаясь вырваться из смертельной ловушки… Но как ни старался, «Титаник» не хотел отпускать его… Гарольд, вынырнув последний раз, набрал в грудь как можно больше воздуха и, оттолкнувшись ногой от чего-то твёрдого, решил просто плыть наверх…
Вдруг всё закрутилось со страшной силой, закружилось, начало разваливаться и разлетаться в разные стороны. Теперь вода хлынула отовсюду, унося Гарольда за собой. И даже в воде мальчик слышал ужасный грохот и рёв, понимая, что «Титаник» погиб. Его охватил ужас от мысли, что сейчас он задохнётся раньше, чем замёрзнет… Этот страх заставлял его бороться за себя ещё сильнее и не думать больше ни о чём…
Что-то громыхнуло словно гром, только прогремевший совсем рядом. Этот гром будто заложил уши, сильно ударив по голове… Корма начала разлетаться на части. И тут, мальчика будто выстрелило из коридора и выбросило в океан…[145] Он почувствовал, что летит в воде один, непонятно куда и зачем… А потом его вытолкнуло из этой воды на жуткий холод, где он услышал тысячи криков, сливавшихся в единый рёв…
Мальчик открыл глаза и начал жадно дышать…
— Карл!!! — что есть силы закричал Гарольд, едва опомнился от страха быть затянутым на дно…
Но ему ответили множество голосов, и каждый из них кого-то звал… Гарольда никто не слышал… Но он слышал всех… Холодный воздух словно ударил в лицо и Гарольд понял, что сейчас он будет замерзать… Медленно, как будто подло холодная вода окутывала Гарольда и не давала дышать, плыть, и даже чувствовать…
«Это смерть», — догадался Гарольд.
Гарольд не умел плавать. Он осмотрелся, стараясь просто удержаться на воде. Рядом искали спасение и бились в панике другие пассажиры. Взрослые. Дети. Знакомые. Совсем незнакомые ему люди. И вдруг, в одно мгновение, лёд вонзился в тело тысячами лезвий. Гарольд беспорядочно забил руками об воду, он хотел сбросить с себя эту резкую, обжигающую боль и пытался звать на помощь, сам не понимая кого и зачем. Сейчас он ничего не понимал. Крик превращался в хрип, и стало ясно, что кричать совершенно бесполезно…
Он начал в панике биться об воду, пытался вытолкнуть себя из неё, вспомнить, как нужно плавать, но все мысли перемешались и Гарольду оставалось только беспомощно кричать…
Чудо. Наверное, оно бывает не только в сказках. Рука ударилась о что-то твёрдое, но мальчик даже не почувствовал боли. Он схватился за это что-то, внезапно вынырнувшее из воды рядом с ним. Это всплыл разбитый шезлонг…
Гарольд оттолкнулся из последних сил от воды и поймал его. Он лёг сверху и посмотрел на небо…
«… звёзды…» — вздохнул он, стуча зубами от дикого холода и жуткого страха. И всё вокруг поплыло…
— Фрэнк…. Фрэнки… прости меня, — прошептал Гарольд, словно молитву. И закрыл глаза…
Он на мгновение провалился в никуда и пришёл в себя от того, что в рот полилось что-то противное, горькое и, как показалось, даже горячее.
Гарольд выплюнул это. Вдруг он почувствовал, что кто-то бьёт его по щекам. В темноте мальчик открыл глаза и увидел над собой тёмные фигуры.
«Ангелы…», — подумал Гарольд, но свет фонаря его разбудил от наступавшего сна и заставил отвернуться…
— Он жив, офицер Лоу! — услышал Гарольд над собой.
— Как тебя зовут!? Ты можешь сказать!? — кричал Гарольду человек.
— Скорее! Снимайте с него всё, иначе он замёрзнет! Одеяла! — закричал офицер Лоу и разорвал на Гарольде холодную как лёд рубаху, — бренди! Куда вы дели бренди!? Растирайте его как можно сильнее!
Гарольд только тупо смотрел и не понимал что происходит, кроме того, что его вытащили из воды и теперь он не умрёт, что он не в каюте… и что «Титаник» утонул…
Вначале он не ощущал ничего. Потом, слабо почувствовал тепло, растекающееся по телу. Сильно заболели пальцы рук и ног, как будто кто-то выламывал их. Гарольд сжался и тихо простонал.
— Будешь жить… — проговорил офицер Лоу, укутывая Гарольда в тёплый плед…
Гарольд лёг на дно шлюпки, поджал ноги, сжался и, стуча зубами, закрыл глаза, словно хотел заплакать. Ноющая боль свела руки и ноги. Он хотел заплакать, закричать, но не смог.
«Я жив…, — думал он, — я жив… жив…». И ему стало тепло. Боль отпустила. Он понимал, что не умер. Он понимал, что в шлюпке он один. А все, кого он знал, умерли. И этот русский пожертвовал собой ради его спасения.
Потом наступили часы тишины. Гарольд лежал и слушал. Стихло всё. Редко раздавался чей-то голос. В шлюпке даже говорили полушёпотом. Будто боялись разбудить тех, кто уснул в воде… Только время от времени, то один человек, то второй, то третий наклонялись над Гарольдом и слушали его, каждый раз укутывая теплее и теплее…
Рано утром подошла «Карпатия»… Гарольд помнил только как его посадили в мешок и подняли на борт. И он не мог стоять на ногах. И у него совсем не было одежды кроме этих двух пледов, в которые его укутали ещё в шлюпке.
Мальчик упал, едва его поставили на ноги. Точнее, он хотел сесть, но просто закружилась голова и он упал. Больше ничего не помнил. Не помнил, как его подняли, как его отнесли в лазарет и уложили на полку возле печки.
Потом он будто бы заснул возле чего-то тёплого, и это его грело, как дома зимой грел камин… Это было единственное место, где он, наконец, по-настоящему согрелся.
Казалось, что он спал. Ему снился Уильям, Чарли… Папа… Мама… Он играл с Джесси и Сидом и бегал по палубе «Титаника», гоняя мяч вместе с Фрэнки, читал книжку на лавочке вместе с Карлом… и даже во сне его не покидало чувство, что сейчас он проснётся и снова окажется в своей каюте и всё повторится сначала.
Так он провёл в беспамятстве до тех пор, пока не очнулся и не увидел над собой врача.
— А ну, поднимайся, — спокойно сказал врач, — Вам надо бы одеться, молодой человек.
Врач положил перед Гарольдом сухую одежду. Мальчик хотел одеться быстро, но ни руки ни ноги не слушали его. Они были будто не его, будто ватные, Гарольд их не чувствовал, а в глазах всё двоилось и плыло.
— Ну… так мы будем долго, — сказал врач и помог Гарольду натянуть одежду.
Он посмотрел мальчику в лицо.
— Ты помнишь, как тебя зовут? Кто твои родители? Ты помнишь, что тебя вытащили из воды? Помнишь где?
— Да… — хотел сказать Гарольд, но получилось несвязное мычание.
— Как тебя зовут? — спросил ещё раз врач.
— Га…р…, — прохрипел мальчик.
— Гарри? Тебя зовут Гарри? Откуда ты?
Вместо ответа Гарольд прилёг обратно на полку и закрыл глаза.
— Расслабьтесь, молодой человек, — услышал он, — я Вам сделаю укол. Это успокоит Вас, и лучше Вам ещё поспать.
Мальчик ничего не почувствовал. Ему показалось, что он уснул, прежде чем врач сунул под кожу иглу…
Он не помнил свой сон. Когда он проснулся, ярко светило солнце в тусклый иллюминатор. Гарольд попытался встать, чтобы подойти к двери и посмотреть, что там снаружи.
Он с трудом поднялся, прошёл два шага и упал у самой двери. Снова поднялся. С трудом. Уцепившись за дверную ручку. И даже приоткрыл двери.
Ноги были непослушные. Гарольд даже не почувствовал их. Зато сильно болела спина…
На палубе, приоткрыв дверь, он увидел людей. Там повсюду были люди. Они стояли, смотрели на море, сидели прямо на палубе и везде, где можно было присесть.
И было тихо. Почти никто не разговаривал. А те, кто говорил, старались переговариваться шёпотом…
Гарольд схватился за косяк двери, чтобы не упасть и посмотрел на море, потом в небо и увидел чайку. Ему показалось, что стало даже лучше, когда он поймал её взглядом. Так он провожал её полёт, пока она не исчезла из виду.
Голос врача словно второй раз разбудил его.
— Мы уже ходим? Ударился?
— Угу, — кивнул Гарольд, глянув на врача.
— Идём, — сказал врач и аккуратно взял Гарольда под руку и повёл обратно в койку, — ложись и лежи. Не нужно вставать в твоём состоянии. К тебе сейчас придут.
Сердце Гарольда тревожно заколотилось.
«Кто? Может мама спаслась? Или Чарли всё-таки прорвался к шлюпкам? Или Лилли?».
Он был хоть и маленький, но понимал, что женщин и детей должны были спасти!
«Это было бы несправедливо, если бы позволили умереть Сиду и Джесси! Они ведь были в своей каюте и им, конечно же, сказали, что нужно бросать всё и бежать…», — подумал Гарольд.
«За ними, наверное, пришли и отвели к шлюпкам… И Джесси меня ищет», — решил Гарольд, и с этой мыслью лёг на койку…
Но зашла Маргарет Браун.
«Вот так встреча… Откуда она знает, что я тут?», — подумал он, глядя на неё.
— Привет, — как-то просто поздоровалась она, присела рядом и заставила себя улыбнуться.
Гарольд хотел было улыбнуться в ответ, но у него не получилось. Комья подступили к горлу и дыхание перехватило…
— Ну, здравствуй, Гарольд, — сказала она, — ты смелый мальчик, раз выплыл сам в холодной воде!
Гарольд закрыл и открыл глаза снова, дав Маргарет Браун понять, что благодарит её за такие добрые слова.
— Я поняла, — улыбнулась Маргарет Браун, — ну, а разговаривать мы разучились?
Гарольд отвернулся. Он больше не хотел разговаривать.
— Не нужно так, — наклонилась Маргарет Браун над Гарольдом и погладила его по щеке, — ты единственный ребёнок, который здесь без родителей. Точнее, не единственный, но имена остальных мы знаем и их встретят родственники. А про тебя я ничего не знаю, кроме того что ты Гарольд. А между прочим, я составляю списки тех, кто спасся, а радист передаёт их в Нью-Йорк. Вдруг тебя там кто-то собирается встречать и не знает, жив ты или нет?
Гарольд повернулся к ней.
— А среди тех детей, которые без родителей, есть Карл Скуг? Он не ходит сам, он был на костылях! Я держал его до последнего и мы упали в воду почти вместе!
Маргарет Браун грустно опустила глаза.
— Я понял, — ответил Гарольд, — можете не отвечать.
— Ты благородный человек, — сказала Маргарет Браун.
Гарольд посмотрел на неё и тихо проговорил.
— Наш дядя Томас, брат папы, должно быть очень переживает за нас.
— Ну вот, молодец, — улыбнулась в ответ Маргарет Браун, — настоящий маленький герой! Ведь тебя вытащили из воды почти в миле от корабля! И тебе повезло, что ты доплыл до шлюпок, сам или с Божьей помощью. Взрослые не смогли этого сделать. Я обязательно расскажу репортёрам, как ты пытался спасти своего друга! Но как зовут нашего героя?
Гарольд посмотрел на неё.
— Никакой я не герой. Я ведь его не спас? А вы… Вы сестра миссис Эмили Браун?
— А ты знаешь её? — спросила Маргарет Браун.
Гарольд медленно кивнул в ответ.
Маргарет Браун встала.
— Я скоро приду, — сказала она и, грустно улыбнувшись, вышла.
Прошло где-то четверть часа. Дверь открылась. На пороге стояла мама Фрэнки. Она была уставшая, побледневшая и отрешённо смотрела на Гарольда.
— Здравствуйте, миссис Браун, — прохрипел Гарольд и виновато заплакал…
— Глупенький… — проговорила мама Фрэнки, присев возле мальчика, — ну, что же ты так?
— Я его потерял… уже в воде… — ответил тихо Гарольд…
Мама Фрэнки вздохнула, взяла Гарольда за руку и, прижав её к своим глазам, тихо заплакала.
Гарольд улыбнулся ей, потом закрыл глаза. Голова закружилась и он куда-то полетел — или вверх или вниз… Но глаза мальчик больше не открывал…
Мама Фрэнки что-то закричала и на её крик прибежал врач. Следом за ним Маргарет Браун, которая так же бросилась к Гарольду, пытаясь привести его в чувство…
— Он умер… у него остановилось сердце, — услышал Гарольд голос доктора сквозь беспамятство, — мне очень жаль, леди…
«Я умер…» — пронеслось в мыслях Гарольда и его охватило совершенное безразличие…
— Да он живой! — закричал один из матросов, увидев кровавую струйку, идущую из носа мальчика, лежавшего среди тел погибших пассажиров «Титаника».
Бросив всё, матрос выбежал на палубу.
— Капитан Ростон![146] У нас живой! — закричал матрос и Ростон бросился на его крик.
Они быстро сбежали в трюм и замерли, глядя как мальчик пытается подняться.
— Позовите доктора, — повернулся к матросу Ростон, — принесите сухую одежду, любую! Носилки сюда! Всё, что найдёте, чёрт побери! Только бегом!
Матрос выбежал. Ростон спустился в трюм и приподнял мальчика.
— Э-эй, дружище! С возвращением с того света! Ну и напугал ты нас, сорванец… — произнёс Ростон.
В этот вечер «Карпатия» гудела. Оживший покойник, по крайней мере тот, кого таковым считали, был мальчик лет девяти. Он не разговаривал, а только испуганно смотрел на всё вокруг, не понимая, что происходит.
В лазарет, чтобы посмотреть на того, кто вернулся с того света, приходили даже с других кораблей. А когда его выносили на носилках по трапу и увозили в клинику, матросам и полиции приходилось теснить репортёров.
Весть быстро разнеслась в порту. «Наш малыш». Так мальчика назвали моряки, моментально начав сбор денег для того, «чтобы врачи хорошо его подлечили».
Он несколько дней пролежал, тупо глядя в потолок. Затем начал приподниматься и пить. Тяжело дыша. Испуганно, но понимая, где он. Даже пытался что-то сказать. И только через неделю доктор смог его разговорить.
Точнее, не разговорить. Мальчик с трудом мог назвать своё имя, на выдохе, и не мог успокоиться, вздрагивая от каждого грохота, доносившегося из порта.
— Как тебя зовут? — спросил доктор, — ты помнишь своё имя? Ты можешь рассказать, хоть что-нибудь?
Мальчик кивнул.
— Назови своё имя? — попросил доктор.
Сестра милосердия, стоявшая позади доктора, приготовилась писать.
— Гарольд, — проговорил мальчик.
— Очень хорошо, — кивнул доктор, — тебя зовут Гарольд. А как зовут твоих папу и маму?
Мальчик, испуганно посмотрел на доктора.
— Где я?
— Ты в Нью-Йорке, — ответил доктор.
— Но я же был на корабле… совсем только что…
— Тебя принесли с «Карпатии». Ты пришёл в себя, но потом потерял сознание и корабельный врач посчитал, что ты умер…
— «Титаник»?
— Утонул, — вздохнул доктор, — мне очень жаль…
— Миссис Браун… она наверное плачет, из-за меня, — проговорил тревожно мальчик, попытавшись подняться, но доктор остановил его.
— Миссис Браун? Ты знаешь её? — удивился врач и переглянулся с сестрой милосердия.
— Конечно… она мне как… она у меня теперь вместо мамы…. — ответил Гарольд и сам чуть не заплакал, — скажите ей, что я не умер, прошу Вас…
Гарольд закрыл глаза и слёзы набежали сами собой.
— Тише, тише, скажем обязательно, — услышал он голос врача.
— Принесите успокоительное, — сказал врач сестре милосердия, — и побыстрее!
Через минуту Гарольд почувствовал укол… Глаза начали слипаться и сильно захотелось спать…
Утром он проснулся и увидел над собой старого мужчину, с чёрной по самую грудь седоватой бородой. Толстая серебряная цепочка карманных часов на жилетке также сразу бросалась в глаза. Пожалуй, именно цепочка была первым, что Гарольд увидел, когда проснулся. Он минуту её рассмаривал, стараясь вспомнить что это такое, и уже только потом обратил внимание на мужчину.
Мужчина сидел на стуле и смотрел на него. Он поправил пенсне, посмотрел на часы висящие на этой цепочке, и спрятал их в кармашек жилетки.
— Здравствуй, Гарольд, — слегка улыбнулся он мальчику, — моё имя Оскар Грузенберг[147]. Я занимаюсь вопросами помощи пассажирам «Титаника». Не всем, а только тем, кто в этом нуждается и не может помочь себе сам.
— Вы дарите деньги? — удивлённо посмотрел на него Гарольд.
Грузенберг усмехнулся.
— Нет, я адвокат. И меня наняла миссис Маргарет Браун.
— Чтобы помогать мне? — удивился Гарольд ещё больше.
— И тебе тоже, — кивнул Грузенберг.
— А где она? — спросил мальчик.
— Она сейчас очень занята, но как только сможет, обязательно навестит тебя, — ответил ему Грузенберг, — ведь теперь она, вроде как, капитан утонувшего корабля. Ну, это чтобы тебе было понятнее.
— Я понимаю, — кивнул Гарольд и попытался привстать, но Грузенберг положил ему на грудь руку и остановил его.
— Лежи, доктор Соломон говорит, что ходить тебе пока что очень рано.
— А что со мной? — спросил тревожно Гарольд.
— Ничего, так надо, чтобы потом ты смог бегать, — ответил Грузенберг.
— А я смогу играть в футбол? — спросил Гарольд больше с сожалением в голосе, — Фрэнки любит играть в футбол, а я так и не поиграл с ним.
— Думаю, что я с удовольствием даже постою в воротах, когда ты мне будешь забивать мячи, — улыбнулся Грузенберг мальчику.
Он снова поправил пенсне.
— Ты не думаешь, Гарольд, что за тебя кто-то переживает? Наверняка тебя ищут?
— Думаю, — согласился с Грузенбергом мальчик, — я всё время об этом думаю. Брат моего папы, Томас Гудвин. У него есть своя электростанция в Ниагара-Фоллз. И ещё миссис Браун, мама моего друга, Фрэнка. Она была рядом, когда я вроде как умер. Пожалуйста, найдите её, сэр! И поищите, пожалуйста Карла Скуга, это мальчик на костылях. Он был рядом со мной, когда «Титаник» сломался.
— Сломался? — посмотрел на него Грузенберг с удивлением.
— Да, — кивнул Гарольд, — он сломался на две половинки. Я это сам видел. Там что-то как бабахнет! Мне аж уши заложило. И он сломался. А потом я ничего не помню.
— Наверное это было ужасно, — покачал головой Грузенберг.
— Очень страшно было, — ответил ему Гарольд, — я упал и долго летел. А потом всё бабахнуло. Но я уже упал в воду. Она была такая холодная. А потом я выплыл, а вокруг умирали люди. Все были убитые. И пассажиры и моряки. А остальное вы, наверное, знаете.
— Знаю, — кивнул головой Грузенберг, — а как зовут твоих папу и маму?
— А? — снова привстал Гарольд, — они меня ищут? Вот обрадуются! Папу зовут Фредерик, а маму зовут Августа. У меня есть братья Чарли, Уилл и Сидней. Сестра Лилли и сестра Джесси. Пожалуйста, скажите, а Вы их нашли? С ними всё в порядке?
Грузенберг подумал.
— Гарри, папу зовут Фредерик? Какая у вас фамилия, Гарри?
— Гудвин, — ответил мальчик и прилёг, — я Гарольд Виктор Гудвин.
— А миссис Браун тебе кто?
— Это мама моего лучшего друга, Фрэнки, Френсиса Голдсмита. Его папа делает скрипки. А мама, Эмили… она приходила ко мне, когда я был на «Карпатии». Вы их знаете?
— Знаю, — снова кивнул Грузенберг.
— Вот здорово! Значит Вы их найдёте? Найдите их, пожалуйста…
Грузенберг поправил мальчику одеяло.
— Всё с тобой будет хорошо, вот увидишь, Гарольд Гудвин. У тебя всё будет хорошо…
Грузенберг ушёл. Приближался вечер. Темнело, но свет в палате не включали… В коридоре раздался шум, чьи-то голоса, потом дверь открылась. В палату вошёл врач, а следом за ним какой-то человек в сером костюме и огромной кепке.
— Твой дядя, — указал врач на мужчину и обратился к нему.
— Общайтесь сколько вам нужно, а я буду у себя.
Дверь закрылась. Дядя прошёл на середину палаты, посмотрел на Гарольда и понюхал воздух.
— Так ты утверждаешь, что ты и есть мой племянник? — глянул он на мальчика.
— Вероятно, сэр, — ответил Гарольд и привстал, решив, что надо подойти и поздороваться с дядей, но остановился, едва сделав шаг.
— Вот именно, что только лишь вероятно! — махнул дядя рукой и отошёл к двери, даже не поздоровавшись с Гарольдом.
— Но… — проговорил Гарольд, провожая дядю взглядом.
— Мой брат и его дети погибли! И свидетели более чем подробно рассказали про то, как и почему Гарольд не сел в шлюпку! Гарольд не мог выжить! У него там просто не было шансов! — не дал ему сказать ни слова дядя, обернувшись от двери, — а кто ты такой, даже и близко не похожий на моего брата, я не знаю! Как ты можешь быть его сыном, если ты даже не похож на него?.. Мне нужно запускать электростанцию, а я тут разговариваю с тобой! Мне не нужен нахлебник, тем более, если он малолетний мошенник, выдающий себя за моего погибшего племянника!
Он вышел, хлопнув дверью. Гарольд так и остался стоять, потупив от обиды взгляд…
Мальчик снова присел на койку и заплакал… Теперь он понял, что остался совсем один…
— Лучше бы я погиб… — проговорил Гарольд, посмотрев в потолок. Слёзы сами текли. В глазах зарябило. Гарольд лёг и разрыдался…
Утром пришла полиция и Гарольду объявили, что он арестован как нарушитель границы.
Сержант бегло рассматривал его бумаги, и молча указал, чтобы мальчик одевался и собирал свои вещи. Гарольд оделся и просто встал, держась за перила койки, потому что вещей у него не было, а он сам еле стоял на ногах.
Нельзя сидеть, когда входят полицейские. Так его приучили с малых лет. К тому же Гарольд понимал, что дела у него плохи и что-то доказывать бесполезно. Всё равно сержант и двое полицейских его не слушали. Совсем… И жалеть они его тоже не собирались. За него некому было заступиться. Мамы больше не было. Где искать Грузенберга и миссис Браун, он не знал. И как сообщить им о том, что его арестовали, он тоже не знал. Он вообще не знал, что делать. И можно ли ему вообще говорить…
— Что вы себе позволяете! — вбежал в палату врач и, схватив Гарольда, прижал к себе.
— Мы всего лишь выполняем предписание нашего начальника, — сказал сержант, — этот ребёнок незаконно проник на территорию Североамериканских Соединённых Штатов и является нарушителем границы.
— Этот ребёнок ехал на «Титанике» вместе с родителями на законных основаниях! И на законных основаниях здесь находится! — закричал на полицейских доктор.
— Ну и где же его родители? — посмотрел на доктора сержант.
— Вы понимаете, что он больной осиротевший во время катастрофы ребёнок, сэр? — возмущённо заявил доктор, — он потерял всех своих родных и пережил жуткий кошмар для своего возраста! Его вытащили из ледяной воды в обморочном состоянии!
— Понимаю, но я ничего не решаю, — ответил с улыбкой сержант.
Он потёр руку об руку и посмотрел на Гарольда, переведя взгляд на доктора…
— В том-то и дело, что он без родителей. А въезд детям на территорию США без сопровождения родителей запрещён. Это нарушение границы.
— Но он болен! У него сильная контузия и обморожены руки и ноги! И он ехал сюда с родителями… — начал говорить доктор, но сержант перебил его.
— Возможно, — сказал сержант, глядя в лицо доктору, — но в любом случае, законы США не позволяют въезд детям без сопровождения взрослых. Я очень сожалею.
— Его родители погибли. У него погибла вся семья… Да свяжитесь, наконец, с адвокатом Грузенбергом! Это его личный адвокат!
— Личный? — брезгливо посмотрел на Гарольда, одетого в бедненькую одежду не по росту, сержант, — да и смерть родителей не подтверждена. Они не опознаны среди погибших. Так что он будет содержаться в тюрьме до выяснения всех обстоятельств. Факт тот, что он прибыл один, то есть незаконно, и должен вернуться в Британию.
— Мальчик никуда не пойдёт… — возразил доктор, — он пациент нашей клиники и его интересы представляет Маргарет Браун…
Сержант покрутил головой.
— Мальчик идёт с нами. И если Вы, доктор, будете препятствовать исполнению нами наших обязанностей, то и Вы отправитесь. Сомневаюсь, что миссис Браун есть дело до какого-то, — он снова брезгливо глянул на Гарольда, — нищего бродяги.
— Не унижайтесь, доктор, — посмотрел на доктора Гарольд, — вот увидите — всё будет хорошо. Я никогда вас не забуду. И спасибо вам за…. За всё, что вы сделали для меня…
Гарольд глянул на сержанта.
— Куда мне идти?
— Уведите! — кивнул на Гарольда сержант полицейским.
— Давай, пошёл! — грубо схватил Гарольда за плечо полицейский и толкнул к двери.
— Я сам, — огрызнулся Гарольд впервые в жизни и пошёл вперёд.
— Вы не имеете права! — услышал он позади голос доктора, но дверь закрылась, и мальчика повели на улицу, где их ждала полицейская машина…
Коридор, в портовом участке полиции был длинным, но его прошли быстро. Полицейский часто толкал мальчика, потому что Гарольд шёл с трудом.
«Наверное, он не знает, что мне трудно идти», — подумал Гарольд.
Он толкал его даже на лестнице, и Гарольд там упал, сильно ударившись коленкой. Но поднялся и, посмотрев на полицейского, вставшего над ним, пошёл дальше, ничего не сказав…
Двери камер были по обе стороны коридора в подвале…
— Лицом к стене! — крикнул полицейский, и Гарольд послушно остановился и отвернулся к стенке.
Замок щёлкнул раз, щёлкнул два, Гарольда взяли за воротник и буквально зашвырнули в камеру…
— Ну, заходи, — услышал Гарольд.
В камере были трое мужчин. Один старый, седой, с аккуратной бородкой. Он стоял у окна и курил папиросу. Второй — молодой парень, весь в шрамах и пальто, накинутом на майку. Третьего он не рассмотрел. Третий лежал на единственной койке и храпел.
— Оппа! — выступил вперёд молодой парень, — и кто же ты, красавчик?
Гарольд отступил, испугавшись. Горло будто сжалось, и он не мог произнести ни слова.
— Ты чего, язык проглотил? — подошёл совсем близко парень и почти прижал Гарольда к стене, — давай, выворачивай карманы!
Гарольд послушно вывернул карманы, показав, что у него ничего нет.
— От чёрт… опять нищету приволокли, — сплюнул парень и отвернулся. Но потом снова резко повернулся к Гарольду.
— А вещички не по росту? Магазинчик выставил, фраерок? Рубаху снимай, быстро!
— Зачем? — переспросил испуганно Гарольд.
— Снимай, я сказал! — замахнулся на мальчика парень.
Гарольда передёрнуло от испуга. Он послушно снял пиджак, потом свитер и рубаху.
Парень вырвал вещи у него из рук и сразу же, скинув пальто, напялил на себя рубаху и свитер Гарольда, а пиджак швырнул ему обратно в лицо.
— Хм… да будто на меня пошито! — погладил он свитер по бокам, — теперь штаны!
— Я не… не буду, — проговорил Гарольд, прижав к себе пиджак, и, дрожа коленками, потупил взгляд в пол.
— А ну, отстань от парня, — докурил старый арестованный.
— Чего? Дядя, я тут джокер, ты понял! И этот прюшун мой![148]
В этот момент старик резко развернулся и ударил парня в зубы. Парень отлетел к стене и упал лицом об пол.
— Ну, ты… ты… — хотел он подняться, но тут же получил удар с ноги в бок.
— Это я тебе объяснил, кто тут джокер, — тихо сказал старик, глядя на парня, — ещё раз подойдёшь к мальчишке — проснёшься с дыркой в боку. Ясно?
— Да понял, понял, дядя… — приподнялся парень, выплёвывая зубы.
— Вот и молодец, — сказал ему старик, — а теперь верни мальчику вещи.
— Да нет вопросов, что же ты сразу не сказал, что это твой и чтобы его не трогали, — отполз к койке парень, на ходу снимая свитер…
— Вот и ладно, — глянул на него старик и снова, подойдя к окошку, закурил.
— Чего ты там встал? — сказал он Гарольду, — заходи, располагайся. Правда, тут присесть даже негде, поэтому занимай любой угол… Но пол холодный, сразу предупреждаю.
— Спасибо вам, мистер, — ответил Гарольд, — я не боюсь холода.
Он подошёл к парню и с победоносным видом забрал свою одежду…
Время тут тянулось долго. Никто не разговаривал. Только храп арестанта время от времени нарушал покой. Но на него никто не обращал внимания. Старик курил папиросу за папиросой, парень злобно поглядывал на Гарольда, а тот испуганно смотрел то на парня, то на двери.
Наконец, замок щёлкнул и дверь открылась.
— Так, — показался на входе полицейский, — пошли, — указал он на парня пальцем.
— Ну всё, началось, — сплюнул тот и поплёлся к выходу.
Больше он не возвращался. Гарольд не знал сколько прошло времени до того, когда пришли и разбудили спящего.
Храпа больше не было. Было даже слышно, как билась об окно проснувшаяся на весну муха. А мальчик так и сидел, забившись в угол.
— Да не бойся ты меня, — отбросил окурок старик и указал Гарольду на койку.
— Хочешь — занимай. Я не привык спать на кроватях.
— Спасибо, мистер, — поднялся с пола Гарольд, обметая с себя пыль и мусор.
Он присел на койку и посмотрел на старика.
— Спасибо, что Вы заступились за меня.
— Хе, — усмехнулся старик и сел на пол, под стенку, там где только что сидел Гарольд.
— Я Дик Джонсон, — представился он, — одинокий бродяга и бездомный. Я так живу уже полвека и уже не помню, была ли у меня семья и был ли когда-то дом.
— Наверное я тоже это скоро забуду, — ответил ему Гарольд.
— Судя по твоему акценту, ты англичанин? — спросил старик.
— Мои папа и мама — шотландцы. Они из Эдинбурга… — ответил гордо Гарольд.
— Извини, — усмехнулся старик, — я часто забываю, что у вас это важно. А люди остаются теми, кто они есть, — вздохнул он, — тебя, за что сюда заперли?
— Они сказали, что я нарушил их границу, — ответил Гарольд, глянув в пол.
— Вот ненормальные, — рассмеялся старик, — когда-то сюда могли приезжать все, кому хотелось, и всех встречали с распростёртыми объятиями! Так приехал мой отец!
— Папа тоже говорил, что нам тут будут рады, — грустно вздохнул Гарольд.
— Да не рады они никому. Они только и выискивают возможность от тебя избавиться. Меня давно бы уже выперли отсюда, да у меня денег нет, — сказал старик.
— У меня тоже… — грустно ответил Гарольд.
— Ну и побирался бы ты в порту! Они выгоняют вас, да денег на пароход не дают. А куда людям идти дальше Манхеттена? Счастливчикам удаётся попасть в Большое Яблоко!
— Это куда? — не понял Гарольд.
— Ты точно не из местных… — рассмеялся снова старик, — это Нью-Йорк. Там находят себе работу… Если умеют что-то делать, конечно.
— Я не умею ничего… — вздохнул тяжело Гарольд.
— Нью-Йорк это как ад. Там каждому найдётся что-то, к чему он привыкает. Только это не счастье, мальчик. Это ты просто привыкаешь делать то, что тебе не нравится. Американская мечта это величайшая ложь, которую придумала ваша Европа.
— Значит, нас обманули? — посмотрел, расстроившись, на старика Гарольд.
— Да, сынок, обманули, незачем вам было сюда ехать. Всякий, кто добирается до Америки, это понимает буквально сразу. Счастливы те, кто не доехал до неё.
— Почему?
— Они никогда не узнают, что такое разочароваться во всём, во что верили.
— А что такое прюшун? — спросил Гарольд.
— Зачем это тебе, сынок? — ответил старик.
— Ну, этот, который отобрал у меня вещи и которого Вы побили, он назвал меня этим словом.
— Это нехорошее слово, забудь его, — покачал головой старик и посмотрел на Гарольда, — как только ты зашёл, я сразу понял, что ты совершенно домашний мальчик. И, как видишь, я не ошибся в тебе.
Он помолчал.
— Теперь ты знаешь, кого надо бояться в порту, — улыбнулся старик, глянув на Гарольда, — добро пожаловать в Америку, маленький лорд!
…Время тянулось. Они сидели и разговаривали. Старик ничего не спрашивал у Гарольда и больше рассказывал о себе. Рассказы были такие интересные, что Гарольд подумал, что когда-нибудь обязательно напишет о своём спасителе книгу.
Старик рассказывал как бы нехотя, но очень подробно. Уже под вечер снова щёлкнул замок и полицейский увёл старика. Больше Гарольд его не видел. Он остался один. Попробовал посмотреть в окошко, но не достал до него. Потом прилёг. Потом присел. И снова прилёг. Потом лёг и заснул. Но поспать ему не удалось…
Едва он задремал, его разбудили шум и крики в коридоре. Он не мог разобрать слов, но с отворившимся замком и распахнувшейся дверью Гарольд понял всё. Сейчас он не только останется в США, но ещё из-за него влетит всем полицейским в порту Нью-Йорка… И не только полицейским!
— Это что вы себе позволяете!? — кричала женщина из коридора, даже когда двери уже были распахнуты настежь, а вбежавший полицейский виновато поглядывал то на Гарольда, то на коридор.
— Ребёнок остался сиротой! Вы смеете сироту бросать на произвол судьбы?
— Ну что Вы, миссис Браун….
— Выбрасываете обратно в море ребёнка, который был спасён в морской катастрофе??!
— Боже упаси…
— Да что там спасён! Он плыл целую милю в ледяной воде! Вы плавали в ледяной воде???
— Нет… миссис… мисс…
— Значит — поплывёте!
— Как скажете, миссис Браун…
— Если можно — мэм!
— Да… мэм… — виновато расшаркивался перед Маргарет Браун капитан…
Гарольд встал. В комнату влетела взбешённая Маргарет Браун. Следом за ней, под три яркие вспышки фотоаппарата, влетели три журналиста и Грузенберг…
— Я вас всех отдам под суд! Вот личный адвокат этого мальчика! — тыкала в грудь старику Маргарет Браун, — а ещё, я доложу о вашем поведении в Конгресс! Вы знаете Президента? Нет? Я с ним сегодня вечером ужинаю! И он узнает о том, что вы арестовываете сирот с «Титаника»!
Толстоватый начальник участка, капитан полиции, покраснел и виновато потупил взгляд.
Маргарет Браун прекратила кричать.
— Мальчик мой! Гарри! — протянула она руки к Гарольду и буквально зажала его в объятиях.
— Позвольте уточнить, господа, — достал Грузенберг из кармана часы на серебряной цепочке и, открыв их, посмотрел время и глянул на капитана, — сколько вы уже незаконно удерживаете тут мистера Гарольда Виктора Гудвина?
— Незаконно? — опешил капитан, — с утра, сегодняшнего дня, — виновато ответил он и явно занервничал. На лбу у него выступили капельки пота. Он достал носовой платок и протёр лоб.
— Мэм… мы, право, не знали… мы даже подумать не могли…
— Да! Незаконно! — с победоносным видом глянула на начальника полиции Маргарет Браун, — этот мальчик тут удерживается незаконно! Без предписания прокурора и извещения судьи! Зато, нами судья уже извещён о вашем произволе в отношении пострадавшего в морской катастрофе ребёнка! И примет меры в отношении вас! А мы ему поможем вывести Вас и ваших подчинённых на чистую воду!
— То есть, вы хотите сказать, вы его забрали из клиники, где мальчик находился на излечении и куда он был доставлен с «Карпатии»? — уточнил Грузенберг у капитана, — небось держали его ещё и в камере со взрослыми?
— Ну… у нас не было свободных камер… — виновато потупил глаза капитан.
— Если мальчик хоть как-то пострадал, то вы предстанете перед судом округа, — спокойно сказал Грузенберг, — я ясно выражаюсь, капитан?
— Да… конечно, ясно, — проговорил капитан, глянув на Гарольда.
— Вы задержали моего клиента? — спросил адвокат.
— Ну… мы действовали согласно правил…, — попытался объяснить что-то капитан, — нам … у нас инструкции…
— Сути не меняет, — сказал Грузенберг, — вот постановление суда о немедленном освобождении моего клиента, — сунул он капитану бумагу.
Тот взял её трясущимися руками.
— Я заявляю, — сказал Грузенберг, — что вы не имели права задерживать моего клиента более чем на три часа, не попытавшись отыскать его родственников. Тем более забирать его из клиники. Доктор Соломон, как мне известно, протестовал?
— О, да! Несомненно! Но от мальчика отказался дядя..! — чуть не вскричал капитан.
— Дяди я не вижу, зато вижу своего клиента в подавленном состоянии и голодного, — ответил спокойно Грузенберг, — в законодательстве нет понятия «дядя», есть понятие родственника, опекуна, а также близкого лица, их заменяющего. И если один родственник отказался его принимать, вы обязаны были доложить о мистере Гудвине миссис Маргарет Браун, которая представляет его интересы в настоящий момент. Так как именно она руководит помощью выжившим жертвам катастрофы лайнера «Титаник» и представляет интересы всех пострадавших, а значит и моего клиента. Кроме того, законодательство воспрещает содержать детей совместно со взрослыми. Тем более арестовывать лежачих больных. И не кормить. Что вам помешало, господа, выполнить предписания закона? Мальчика забирает его законный представитель!
— Сэр… мистер… — замялся капитан, — я даю вам слово, что мы уладим это недоразумение.
— Недоразумение вы будете улаживать со своим начальством и судьёй округа, — ответил Грузенберг, — думаю, что прокурор в ближайшее время выдвинет вам обвинение. А сейчас мы забираем ребёнка. Нам необходимо решать юридические вопросы опеки и попечительства. Я ясно выразился, господа?
— Да… мистер… — глянул вопросительно на Грузенберга капитан.
— Грузенберг. Оскар Грузенберг…
Гарольд впервые после «Карпатии» увидел знакомое лицо. Он обнял Маргарет Браун и первый раз за всё время расплакался не от горя, а от счастья.
Полицейских как ветром сдуло! Остался только тот, который стоял у двери с ключами, виновато поглядывая на всех вокруг.
— Скажите, мистер Гудвин, вы родственник миссис Маргарет Браун? — заговорили в один голос журналисты, по очереди щёлкая фотоаппаратами и ослепляя Гарольда вспышками.
Мальчик даже отвернулся и уткнулся лицом в Маргарет Браун. Он и смутился, и чувствовал себя неловко и вообще впервые в жизни так близко увидел сразу трёх журналистов, которые, кроме того, пришли к нему.
Маргарет Браун обняла его, что-то отвечая репортёрам. Другой рукой она гладила его по голове. Гарольд её не слышал. Просто смотрел вокруг и хныкал. Во-первых, Маргарет Браун говорила громче всех, во вторых, на вопросы журналистов отвечал адвокат, а в-третьих, Гарольд просто не хотел ничего слышать. Он хотел скорее вырваться отсюда и отдохнуть от всего пережитого.
— Ещё какой родственник! — громко говорила, почти кричала, Маргарет Браун, — да, мы родственники! Мальчик — мой родственник! Мы все, кто с «Титаника» — теперь родственники! Спасибо этим негодяям из «Уайт Стар»!
— Как вы выплыли, мистер Гудвин? — наклонился над Гарольдом журналист.
— Я… было холодно…, — посмотрел на него Гарольд, — очень холодно… я выплыл на большом кресле… — проговорил мальчик.
— Вы умеете плавать?
— Нет… — ответил Гарольд и смущённо опустил глаза.
— Как же вам удалось выжить в холодной воде? Вам было страшно? Как же вы не погибли, если не умеете плавать?
— Я… — проговорил Гарольд, но на помощь пришла Маргарет Браун.
— Да потому что мы — непотопляемые! — словно прокричала она…
Раввин Афтаназ[149] был одним из тех людей, которых называют ребе. Много лет назад он приехал в Америку из Греции, и за долгие годы своей жизни в Нью-Йорке повидал и хорошие и плохие дни. Маленькая община Бруклина, на его глазах и его стараниями, стала большой и уважаемой.
Пожертвовав всем ради неё, он не уставал и даже в старости продолжал много трудиться, часто приходя на помощь тем, кому отказывали все.
В доме у раввина Афтаназа не было денег. Но тут было много книг. Но чаще приходили не за книгами, а за словами. И слова у него находились для всех. И не только слова. Он никому не отказывал в помощи.
Его дом благословился голосами детей. Но очень быстро опустел. Гражданская война между Севером и Югом забрала всех детей… Единственный внук вырос и уехал за океан, откуда часто писал письма. Последнее его письмо было радостным, но этот дом первый раз не дождался тех, кого здесь ждали…
Весть о смерти единственного внука и трёх правнуков, ехавших в гости из Германии, заставила раввина Афтаназа слечь, а слово «Титаник» он заставлял себя слышать через силу.
Грузенберга он встретил полулёжа. Но выслушав его рассказ, подумал, покачал головой и, поправив очки, поднялся и сел в кресло, в котором обычно встречал своих посетителей.
— Реб Оскар, не думаю, что ситуация нехорошая, — произнёс он тихо и задумчиво, — миссис… мисс Эмили Браун сейчас с трудом уживается с мыслью, что этого мальчика больше нет. И лучше, если она, и уж тем более её сын, Френсис, которого я знаю с момента его Брит-Милы[150], в ближайшее время не будут знать, что Гарольд жив. Да и самому Гарольду не стоит напоминать о той ужасной ночи. Они дети «Титаника». И «Титаник» это единственное, что может их соединить как братьев. Больше — ничего! А трагедия — не лучшее, что может объединять людей… Но дело даже не в том. Семья Голдсмит очень небогатая. Вдова с двумя детьми просто обречена на нищету. С мисс Браун ребёнок останется инвалидом на всю свою жизнь… Неизвестно когда он сможет нормально ходить. Это лечится в клиниках Европы, но не Америки. Но даже если мы все соберём нужную сумму, мальчику категорически сейчас нельзя даже и близко показывать корабли. Мы поможем, чем можем, но даже всех наших денег не хватит на то, чтобы Гарольда поставить на ноги волею врачей. И мальчик должен исцелиться сам, когда исцелит свою душу.
— Понимаю, рабби, — кивнул Грузенберг.
— Кроме того, что говорит доктор Соломон? Что именно с мальчиком? — спросил раввин.
— Точно неизвестно. Обмороки начались ещё в Англии. Католикам там живётся так же как и евреям в России. Это тоже сыграло свою роль, — ответил Грузенберг, — контузия не самая страшная. Он больше испугался, ровно настолько, что у него почти отказали ноги. И ещё он винит себя в том, что не смог спасти своего друга.
— Бедный ребёнок, — покачал головой раввин, — я ему сочувствую. И Вы представляете его в приюте?
— Нет, — категорически ответил Грузенберг, — в приют ему нельзя. Где Вы видели, рабби, чтобы мы отдавали своих детей в приюты? Теперь он наш ребёнок. Потому что он нам верит.
— Да, это так, — кивнул, соглашаясь, раввин, — хотя миссис Браун, которая Марго, вызвалась поддержать этого шотландского мальчика, это не значит, что она оплатит лечение несчастного ребёнка! Очень скоро она забудет его, как забыла его семью и десятки других детей на «Титанике». Рассовывая бренди миллионерам в шлюпки, она не побежала открывать запертых детей в Третьем классе. О них никто не вспомнил. Никто не вспомнил про моего внука и маленьких правнуков, которых я так и не увидел. Они так и погибли, не дождавшись спасения… Лучше, если Маргарет Браун пока не будет вмешиваться в его судьбу. Лучше пусть обеспечит ему учёбу в школе и дальнейшее образование. Он должен вырасти человеком достойным, реб Оскар, — посмотрел на Грузенберга Афтаназ и помолчал.
Он встал, прошёлся по комнате и вернулся в своё кресло.
— Выжил, — сказал Афтаназ, — но не для того, чтобы остаться инвалидом и нищенствовать. Есть мать, которая подарит ему свою любовь. Но это не Эмили Браун! С возвращением Гарольда в таком состоянии, она быстро возненавидит чужого ребёнка. Он, с обмороженными руками и ногами, контузией, сильнейшим нервным срывом, быстро станет ей обузой. А после матери его возненавидит и Фрэнк. Потому что это уже не тот мальчик которого они знали на «Титанике». Он уже видел смерть и не побоялся заглянуть ей в глаза.
— Согласен с Вами, — кивнул Грузенберг, — этим мы обречём их на нищету. Гарольд не найдёт там новой семьи. И это в лучшем случае.
— А в худшем?
— А в худшем, Гарольд отправится в Англию, в приют. Обратно в тот ад, из которого его пытались увезти отец и мать, — Грузенберг подумал, — и неизвестно, выдержит ли его сердце очередное морское путешествие.
Он посмотрел на рава Афтаназа.
— Что скажете, ребе?
— Миссис Маргарет в любой ситуации выйдет сухой из воды, — усмехнулся рав Афтаназ, — а где сейчас Эмили Браун и Фрэнки?
— Два дня назад, — ответил Грузенберг, — мы торжественно выдали им документы и я лично посадил их на поезд. Они уже должны быть в Денвере.
— Хорошо, — снова встал рав Афтаназ, — но в любом случае мы никогда не бросаем своих людей, — указал он вверх.
Раввин подошёл к столу, на котором лежали бумаги и, отложив некоторые из них в сторону, взял чистый лист, перо, пододвинул чернильницу и сел за стол.
Он долго что-то писал, не обращая на Грузенберга никакого внимания. Когда дописал, он встал и, выйдя из-за стола, протянул Грузенбергу письмо.
— Вот, реб Оскар, отдайте это Гарольду.
Грузенберг бегло прочитал письмо и посмотрел на Афаназа. Раввин вернулся в кресло.
— Жена моего внука, Сара, находится сейчас в этом доме, — сказал он, — она никуда не выходит. Её усадили в шлюпку с самым младшим моим правнуком, Михаэлем. А мой внук, Яков, сесть не успел. Он ехал в другой части корабля, со старшими мальчиками, ближе к корме.
— Да, рабби, если Вы предлагаете Гарольду новый дом и новую семью, то можно считать, вопрос с мальчиком решён?
— Именно, — сказал рав Афтаназ, — вопрос гиюра мы не будем поднимать. Пусть это решает сам Гарольд. Это должен быть сознательный выбор. Даже если он захочет остаться католиком, его здесь будут любить и тут будет его дом. С ним вернётся мой внук. А глядя на него, я буду видеть своих правнуков. Они где-то там, вместе с его братьями и сёстрами…
Он помолчал.:
— Вина мальчика была лишь в том, что он готов был умереть вместе с другом. А значит он хороший человек. И не важно, католик он, или станет евреем.
— Для него это трагедия, — тихо сказал Грузенберг, — но он оказался благороднее многих аристократов, как видите.
— Его можно назвать героем, — подумал рав Афтаназ, — многие негодяи из Первого класса заняли места, которые могли бы занять Карл Скуг со своей семьёй, Гарольд, сёстры и братья Гарольда, его мать, и другие женщины и дети. А наш Гарри, не имея ни малейшего шанса, бросился спасать того кто был обречён. И выжил!
Он снова тяжело вздохнул и встал.
— Ладно, я отдам распоряжение встречать нового жильца и пойду уведомлю Сару о том, что у нас появился новый член семьи, её новый сын…
Рав Афтаназ подошёл ближе и указал на письмо.
— Как я понимаю, у мальчика есть дядя? Подумайте, как уведомить его, чтобы он не пытался забрать своего племянника. Томас Гудвин быстро поймёт, что Гарольд настоящий, и что он зря тогда его обидел. Что на самом деле он действительно его родной племянник. Лучше скажите ему сразу, что возникло недоразумение и это не тот Гарольд Гудвин. И мальчик его понял и простил. Трудно не понять человека убитого горем. И Гарольд не нуждается в его извинениях, — раввин Афтаназ подумал, — хотя, я не понимаю, что было бы плохого, если бы он просто выслушал в тот день этого мальчика…
— Мы можем дать Гарольду новую фамилию, — предложил Грузенберг.
— Вряд ли его тут будут называть Гарольдом, — ответил рав Афтаназ, — но его второе имя, Виктор, как я понимаю, данное при католическом крещении, это вполне приличное имя для еврейского мальчика…
…Только в гостинице, которую оплатила Маргарет Браун для Гарольда, мальчик первый раз за всё время помылся в горячей ванне, выспался и почувствовал себя в безопасности.
Номер был большой, с двумя огромными кроватями и красивыми занавесками на окнах. Гарольд даже не знал, что комнаты могут быть такими красивыми и светлыми.
В их доме, когда они жили в Мелкшаме, тоже были большие комнаты, зал, посреди которого стоял мамин рояль, а шторы были украшены разными узорами. Но этот номер в гостинице показался ему и светлее, и богаче. И даже игрушки принесли. Плюшевого Мишку в алом передничке и книжку-раскладушку с красивыми картинками.
А портье, принесший игрушки, сказал, что Гарольд может оставаться тут сколько пожелает.
— За всё уплачено наперёд, — сказал портье, — завтраки, обеды, ужины, всё за наш счёт. К вечеру Вам принесут новый костюм, бельё и обувь. И если что будет нужно, можете говорить мне, а я выполню любое ваше пожелание.
— Благодарю, — ответил Гарольд, удивившись, что к нему обращаются как к взрослому, — очень хотелось бы… хотя нет, — подумал мальчик, — я позову вас, в случае чего.
— Если что — вот звонок, — указал портье на красивую кнопку возле двери и ушёл.
Гарольд полистал книжку, взял Мишку на руки и долго смотрел в окно. Потом он ещё раз принял горячую ванну, выспался, и утром около девяти часов, уже после завтрака, в дверь постучали.
Пришёл Грузенберг.
— Здравствуй, — с порога поздоровался он, — пришёл посмотреть, как ты устроился.
Гарольд очень обрадовался Грузенбергу. Мальчику было скучно и совсем не с кем было поговорить.
Грузенберг по-стариковски сел в кресло и поманил Гарольда.
— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил он, прищурив глаз.
— Спасибо, сэр, — подошёл Гарольд, — уже лучше.
Грузенберг усмехнулся.
— Тут не принято говорить это слово, «сэр», — улыбнулся он Гарольду, — привыкай к «мистер». А «сэр» только в армии или в полиции. Но полиция ведь плохие ребята? — подмигнул он.
Гарольд улыбнулся.
— Хорошо, сэр… мистер, — кивнул мальчик.
— Ну, я к тебе с предложением, от которого, я думаю, ты не откажешься, — посмотрел он на Гарольда.
— Я слушаю вас, — заинтересовался Гарольд.
— Я вот что подумал, — начал Грузенберг, — как старый еврей, потерявший всех, кто мне был дорог, во время погрома в Польше, я очень хочу помочь тебе. И не только я.
Он наклонился к Гарольду и начал немного тише.
— Мы очень сочувствуем твоей утрате, — сказал Грузенберг, — и сегодня я говорил с одним человеком. Его взрослый внук и правнуки погибли там же, где и вся твоя семья. Спаслась только жена его внука с маленьким ребёнком. И этот человек очень хочет, чтобы ты заменил ему его правнуков и приглашает в свою семью.
Грузенберг протянул Гарольду письмо рава Афтаназа. Гарольд открыл конверт, присел на стул и долго читал.
— Меня хотят усыновить? — не понял он сразу и посмотрел с удивлением на Грузенберга.
— Да, — кивнул в ответ Грузенберг, — и я очень прошу не отказываться. Люди убиты таким же точно горем, которое убивает тебя. Вам вместе будет легче это горе пережить и не дать друг другу упасть. А миссис Маргарет Браун уже дала согласие финансировать твоё образование и всегда будет рада видеть тебя у себя в гостях.
Мальчик улыбнулся и подумал.
— А Фрэнки? А его мама как же?
— Я думаю, — сказал Грузенберг, — будет лучше дать им прийти в себя. Они ведь считают тебя погибшим? Тебя все считают погибшим… Ты же не хочешь их напугать?
— Нет, не хочу, — покачал головой мальчик.
— Ну, вот и хорошо, — кивнул Грузенберг, — я думаю, что если вы с Фрэнки друзья, то обязательно с ним скоро увидитесь. Но не сейчас. Им тоже тяжело и они оплакивают смерть папы Фрэнки.
— Да, — согласился мальчик, — мне тоже надо прийти в себя.
— Ну, тогда мы всё решили, — ответил Грузенберг, — отдыхай, хорошо выспись, а вечером я заеду за тобой и поедем знакомиться с теми, кто принимает тебя в свою семью. Тебе как раз принесут новый костюм… — он помолчал, — они очень хорошие люди и я знаю их очень давно. Я думаю, что мальчику, который любит читать книжки и не любит драться, в этой семье очень понравится. Поверь мне. Я тоже осиротел в твоём возрасте. На моих глазах убили всех моих родных. В нашем местечке после погрома осталось много сирот. У многих из них, потерявших семьи, судьбы сложились куда трагичнее.
Гарольд помолчал, вздохнул и посмотрел на Грузенберга.
— Спасибо Вам большое. Если бы не Вы, то я не знаю, что было бы со мной.
— Ерунда, — махнул рукой Грузенберг, — может ты что-то забыл? У вас был багаж? Вы везли что-нибудь с собой?
— Да, конечно! — вдруг вспомнил Гарольд, — папа отправил сюда наши вещи, но на другом пароходе. Они уже наверное тут!
— Значит, заберём обязательно, — пообещал ему Грузенберг, — что-то ещё?
Гарольд подумал.
— У мамы Фрэнки остался маленький чемоданчик моего папы. Его отдал ей тот русский, который представил меня капитану Смиту своим племянником и познакомил с миссис Браун из Первого класса. Его можно забрать?
— Конечно, я заберу его и сразу же привезу тебе, — ответил Грузенберг, — а ты не знаешь что в нём?
— Нет, — снова покачал головой мальчик, — но точно не деньги. Наверно, я думаю, там дневники моего папы. Я очень хотел бы их вернуть. Это ведь память про него?
— Несомненно, — согласился с ним Грузенберг, — их надо вернуть! Грузенберг снова наклонился к Гарольду.
— Ну, а что ты скажешь, если мы тебе сменим фамилию?
— Если это нужно, — грустно ответил Гарольд, — а это обязательно?
Он в недоумении посмотрел на Грузенберга.
— Если это хотят люди, согласные меня принять, то я сделаю, как они хотят.
— Не думаю, что она тебе не понравится, — сказал Грузенберг, — во всяком случае, свою родную фамилию ты не забудешь и будешь помнить, и тебя никто не заставляет от неё отказываться. Но есть кое-какие нюансы, которые я тебе не могу сказать.
— Почему? — удивился мальчик.
— Ты просто этого не поймёшь, — сказал Грузенберг, — и дело не в том, что я что-то скрываю, или не хочу говорить. Пройдёт совсем немного времени и я расскажу тебе всё, что тебя интересует по твоему делу. Но сейчас, девятилетнему мальчику, будет трудно объяснить то, что порой не понимают даже некоторые взрослые люди.
— Да, — вздохнул Гарольд, — тут я согласен с Вами. Я ещё много не понимаю и хочу разобраться во всём.
— Гарри, — сказал Грузенберг, — я досконально изучил всё, что с тобой связано. И я уже встретился с другом твоего папы, который живёт в США. Ты знаешь, кто такой доктор Тесла?
— Я слышал эту фамилию, — кивнул Гарольд, — один раз. Это было, когда папа читал письмо от дяди Томаса, в котором он нас пригласил к себе. Он написал, что купил для нас дом! — возмущённо сказал Гарольд, — и ещё фотограф, мистер Броксли из Фулема, тоже про него что-то говорил.
— Не обижайся на своего дядю, — махнул рукой Грузенберг и улыбнулся мальчику, — его можно понять, прости его. Ты ведь знаешь, какие мысли тогда были в его голове? Он искал вас среди живых и надеялся до последнего, что хоть кто-то из вас, но выжил! А когда нашёл, он просто не поверил в свершившееся чудо… Мне очень жаль и я соболезную твоей и его, утрате. Пожалей и ты его?… Твои папа, мама, братья и сёстры, — продолжил Грузенберг, — всегда будут рядом с тобой. Я знаю, что такое иметь большую и дружную семью и потерять её в одночасье. Но тебе надо жить дальше, учиться и обойти лишние проблемы и трудности, которые могли прийти за вами следом из Англии. Сейчас ты должен принять самое важное решение в своей жизни. Оно определит твою судьбу дальше. Если мы попытаемся подать документы на твоё усыновление и сохранить твоё настоящее имя и фамилию, то нехорошие люди могут попытаться тебя найти, и тогда я не знаю, что может случиться.
— Нехорошие люди? — испугался мальчик.
— Именно, — кивнул Грузенберг, — твой папа погиб, скорее всего, не просто так. И он вряд ли дожил до гибели «Титаника» в ту ночь.
Гарольд опустил глаза.
— Я согласен… Если это нужно, то я готов взять другую фамилию.
Он посмотрел на Грузенберга.
— Я не буду создавать проблем тем людям… Честное слово…
Мальчик встал и подошёл ближе.
— А как теперь меня будут звать?
— Виктор фон Готт, — ответил Грузенберг…
У Гарольда перехватило дыхание.
— Этого не может быть… — проговорил он, — но кто же тогда был тот русский, так похожий на меня..?
Свет фар ослепил Энниса и он едва успел отскочить с дороги, скатившись кубарем в канаву. Потом встал, осмотрелся и услышал крик сверху.
— Эй! Ты там жив? Эннис ничего не понял. Это был не английский язык.
— Вы говорите по-английски!? — крикнул в ответ Эннис.
— Чего? Американец, что ли? — ответили сверху.
Немолодой мужчина кого-то позвал. На дорогу, к канаве, выбежала женщина.
— Что Вы тут делаете? — спросила она уже по-английски.
— Я не знаю, как я тут оказался! — ответил ей Эннис, — я не могу это объяснить.
— Выходите на дорогу! Мы подвезём Вас в город! — крикнула ему женщина.
— Спасибо, мисс! — ответил Эннис и начал карабкаться наверх. Уже через пять минут машина мчалась по дороге, а Эннис делал вид, что его ничего не удивляет.
Водитель что-то рассказывал, смеялся, а женщина, сидевшая на заднем сиденье, переводила Эннису то, что говорил мужчина.
— Откуда Вы здесь? — наконец, спросила она.
— Честное слово, я даже не понял, как я тут оказался, — ответил Эннис, — какой-то провал в памяти и я на дороге. И тут вы…
— Наверное, Вас просто ограбили! — предположила женщина, — мы могли бы Вас завезти в полицию, напишете заявление.
— Нет, нет! — возразил Эннис, — содержимое моих карманов в порядке. Если вы довезёте меня до города, я буду благодарен.
В карманах у него лежали кое-какие вещи, прихваченные с «Титаника». Если не считать денег, которые, как понял Эннис, уже превратились в пустые бумажки, то золото вполне можно было обменять. Как раз меньше всего ему нужна была полиция.
Наконец город. Он простился со своими спасителями и направился к первой же вывеске, горящей буквами
«ЛОМБАРД»…
Утром он проснулся в своём гостиничном номере. Пересчитав пачки с деньгами, Эннис рассовал их по карманам и, заперев номер, вышел на улицу.
Первое, что он посетил, это был музей. Он долго слушал рассказ экскурсовода, чтобы понять, насколько изменился мир. Потом, после экскурсии, долго сидел на лавочке и изучал местные газеты. Не надо было жить все эти годы, чтобы понять, что он попал в совершенно другой мир, незнакомый и враждебный ему.
Эннис встал. В его мыслях промелькнула догадка. Он выбросил газеты и опять зашёл в тот же музей.
— Здравствуйте снова, мэм, — поздоровался Эннис с экскурсоводом.
— Здравствуйте, — обрадовалась экскурсовод, — понравился наш музей?
— О, это было восхитительно! — ответил, не скрывая радости, Эннис, — у меня к вам вопрос. Тут есть что-то, связанное с историей флота?
— Военного? — спросила экскурсовод.
— Скорее нет, — подумал Эннис, — гражданского. Например, по истории круизных лайнеров, или что-то похожее?
— Ну, это лучше Вам в Питер, — ответила экскурсовод. В Ломоносове Вы вряд ли что-то похожее найдёте.
— Питер? — не понял её Эннис.
— Да, или даже Петергоф. Там замечательный частный музей, — уточнила экскурсовод, — но посвящён он, в основном, «Титанику».
— Почему «Титанику»? — удивился Эннис.
— Ну, знаете, — подумала экскурсовод, — из более, чем полторы тысячи погибших, было две сотни наших соотечественников, из которых двадцать две семьи погибли полностью. Это число немалое, согласитесь.
— Да, это большая трагедия, — покачал головой Эннис, — спасибо вам, и за интересную экскурсию тоже. А далеко отсюда до Петергофа?
— Час электричкой. А на такси быстро доедете…
…Виктор поймал машину на той же дороге, где опомнился Эннис.
— Ого! — ударил по тормозам водитель, — война, что ли?
— Война, война! Первая Мировая! — рассмеялся Виктор, — срочное донесение в штаб к Духонину!
— Привет реконструкторам! — водитель рассмеялся и открыл дверь, — играете?
— Да есть немного, — сел Виктор на переднее сиденье, — до Петергофа сколько возьмёшь?
— Для полковника бензина не жалко! — махнул водитель рукой, и машина помчалась по трассе.
…Старик встретил Виктора так же, как встречал обычно. После чая он молча позвал его за собой и повёл в музей.
— Я понял, что ты кое-что изменил, всё-таки? Не удержался?
— Я? Мистер Лайтоллер! — рассмеялся Виктор старику, — это ведь я устанавливал правило ничего не менять! А что изменилось?
— Я помню ту историю, которую пережил я, — ответил ему, слегка усмехнувшись, Лайтоллер, — кроме того, после твоего ухода я законсервировал в хранилище все данные. А как только ты вернулся, я выгрузил их и сверил с теми, что появились в настоящем времени, как результат твоего пребывания там. И судя по всему, изменений ты особо не внёс. Появилась информация про неизвестного русского офицера, выпустившего пассажиров Третьего класса на двух выходах, и про подростка с ключами от палубных перегородок.
Виктор уселся в кресло.
— В целом, я не вмешивался в события, — сказал он, — ну, разве что пара лишних выпитых бутылок бренди. А что Сейдж?
— Сейдж? — подумал Лайтоллер, — Сейджа сейчас твой брат отогревает чаем. И мистер Сейдж готов снова вернуться на «Титаник».
— Вот как? — удивился Виктор, — почему?
— Будучи мальчиком он влюбился в твою сестру, — ответил Лайтоллер, — точнее не он, а бедняга Энтони. И теперь мы знаем подробности их гибели.
Лайтоллер замолчал и подумал.
— Это печально, — махнул рукой Лайтоллер, — что произошло из того, чего не было? — спросил он, посмотрев на Виктора.
— Капитан Смит приказал мне помогать тебе на шлюпочной палубе, — начал рассказывать Виктор, стараясь вначале не вдаваться в подробности.
— Надеюсь, у тебя хватило ума этого не сделать? — ответил строго и обернулся к Виктору Лайтоллер.
— Конечно, я не выполнил этот приказ, — успокоил его Виктор, — иначе ты запомнил бы этого «неизвестного русского офицера»!
— Правильно, — кивнул Лайтоллер, — там не должно было быть другого, за исключением Жадовского. Был ещё Кучиев, но тогда офицером он ещё не был.
— Жадовский уступил место пассажирке Третьего класса с двумя детьми, — добавил спокойно Виктор, откинувшись на спинку кресла.
— А должен был уступить француженке из Второго класса! — строго посмотрел на него Лайтоллер.
— И что та француженка? — поинтересовался Виктор.
— Была жива, здорова по прибытию «Карпатии» в Нью-Йорк, — сказал Лайтоллер и заложив руки за спину, начал прохаживаться рядом с Виктором, — что ещё ты поменял?
— Ну, как ты догадался, это я выпустил Третий класс, — ответил спокойно Виктор.
Лайтоллер помолчал и снова посмотрел на него, остановившись.
— Я догадался, — сказал он, — но количество жертв от этого не изменилось. И твоя семья погибла в полном составе. Твой старший брат, Чарли, так же, как и тогда, умер у меня на руках. И как и в неизменённой истории, просто не хватило шлюпок. Но их бы и не хватило.
Он помолчал, о чём-то подумал.
— Соболезную, Гарольд. По крайней мере теперь мы знаем как погиб Чарли, и что это был именно Чарли, — добавил Лайтоллер, — а вот зачем ты отобрал дневник у несчастного Эдгардо Эндрю, я не понимаю!
— Ах, да! — вспомнил Гарольд, — держи, — вытащил он дневник Эдгардо из кармана и отдал Лайтоллеру, — но откуда ты знаешь про дневник и что в нём такого, о чём мы не знаем?
— Это как сказать, — Лайтоллер взял дневник, аккуратно его раскрыл и переворачивал страницу за страницей.
— Несчастный юноша описывал всё своё путешествие. Он был единственный из пассажиров и членов экипажа, кто догадался вести хронику крушения во время самого крушения, описывая всё подробно.
Лайтоллер замолчал. Он показал Гарольду одну из страниц дневника, исписанную автографами Эдгардо.
— Мальчишка учился расписываться. Он готовился ко взрослой жизни. Лайтоллер подошёл к витрине и положил дневник под стекло.
— Его дневник должны были найти в 2015 году, — сказал Лайтоллер, — бумага оказалась качественной и выдержала испытание водой. Парень писал карандашом, поэтому текст сохранился. Не было у него денег на чернила. Но ты добыл его дневник целиком, а не по частям, и теперь мы многое можем узнать о событиях той ночи. А откуда я знаю? Я подслушал его разговор с твоей сестрой на палубе, когда мы опустили последнюю шлюпку. Там прозвучала фраза про тебя и дневник. В хорошем смысле. Они тебе поверили.
— Я обещал ему вернуть дневник в Нью-Йорке, — проговорил с сожалением в голосе Гарольд.
— В этом нет необходимости, — подошёл к нему Лайтоллер, — Эдгардо погиб.
— Но я же отправил его и Лилли к шлюпкам, — изменился в лице Гарольд, — они были вдвоём!
— Они и пришли вдвоём. Но не сели в шлюпку, — ответил, покачав головой, Лайтоллер, — я помню как они подошли, постояли, помогали усаживать детей. А потом, когда я отдал команду спускать последнюю, он и Лилли просто сели на лавку, обнялись и… — Лайтоллер помолчал, что-то вспоминая, — я их больше не видел. Решили погибнуть вместе. И остаться вместе навсегда…
Он снова помолчал…
— Я помню как погиб Чарльз, твой старший брат. Он запомнился тем, кто выжил. Неизвестный герой «Титаника»… Так его назвали те, кто спасся благодаря его помощи… Что ещё было? Только не говори, что ты спас себя. Ты и не умирал. И не важно, как тебя вытащил из воды Гарольд Лоу. Он вытащил тебя из воды, в свою шлюпку.
— Но этого не может быть! — ещё больше удивился Гарольд, — я отправил себя маленького к шлюпкам, вместе с Фрэнки и Эмили Браун! И мы должны были сесть в шлюпку все вместе! Как я оказался в воде?
— А в неизменённой истории? Ты как оказался в воде? — невозмутимо спросил Лайтоллер.
— В неизменённой истории Фрэнки и его мама сели в шлюпку, а я вырвался и убежал спасать нашего третьего друга… — Гарольд подумал, — и не спас. Не сумел… У меня просто не хватило сил его удержать.
— Ты не изменил истории… — так же невозмутимо ответил ему Лайтоллер, — произошло то, что и должно было произойти. Может чуть иначе. Но что-то, очевидно, всё-таки изменилось.
— Иди сюда, мой мальчик, — позвал он Гарольда за собой.
Гарольд поднялся из кресла и Лайтоллер подвёл его к фотографиям.
— Смотри, — указал Лайтоллер на одну из них.
Гарольд взглянул на фото.
— Этого не может быть, — замер он, — но это я снимал! Мой фотоаппарат утонул вместе с этой плёнкой! Я даже не подумал о том, чтобы спасать свой фотоаппарат! Всё произошло так внезапно, что я просто не успел схватить его! Не до этого было!
— Твоим фотоаппаратом, Гарольд, — посмотрел Лайтоллер на Гарольда, — были сняты и другие фотографии, которые ты просто не мог сделать. Почти пять дней все считали что ты умер. Я помню, как тебя маленького уносили в трюм, накрыв простынёй. Фактически, у тебя остановилось сердце, а то что это был пост-травматический шок, просто никто не подумал. А про такое явление как спинальный шок, ещё не знали в 1912 году. Но, половина плёнки была отснята на «Карпатии»! Кто-то забрал твой фотоаппарат, и этот кто-то знал кому этот фотоаппарат принадлежит!
— Может какой-нибудь пассажир? — предположил Гарольд, посмотрев на Лайтоллера, и перевёл взгляд обратно на фотографию, где Уильям и Генри дерутся подушками, — вещь ценная для 1912 года, согласитесь!
— Правильно, ценная! — согласился Лайтоллер, — только я не припомню, чтобы воры орудовали в каютах Третьего класса! Есть два момента, которые покажутся тебе странными, если ты любишь думать и анализировать. Первый, это если предположить, что вор забрался в каюту Третьего класса, увидел фотоаппарат и решил его украсть. Но в таком случае, вор сам имел минимальные шансы спастись? Правда? Он ведь тоже ехал в Третьем классе? Но даже если бы и спасся, то ему пришлось бы прыгать за борт. Выжил бы он или нет, я не знаю. Но техника, по крайней мере плёнка, просто бы погибла в воде. Но мы видим фотографии, а это значит, что его похититель сел в шлюпку.
— Ты же не хочешь сказать, что фотоаппарат взяла женщина, или ребёнок? — удивлённо спросил Гарольд, продолжая рассматривать свои фотографии.
— Не будем исключать это, — ответил ему и продолжал говорить Лайтоллер, — это можно было бы утверждать, если бы не второй момент.
— Какой? — обернулся к нему Гарольд.
— Если бы женщина или ребёнок забрали фотоаппарат, — прошёлся по залу Лайтоллер, время от времени останавливаясь и оборачиваясь к Гарольду, — и продолжили снимать на «Карпатии», то новый владелец несомненно передал бы плёнку репортёрам или в полицию. Да той же Маргарет Браун, собирающей все улики касающиеся «Титаника», уже на «Карпатии». От свидетельских показаний до слухов и сплетен. А кроме Браун был ещё и Грузенберг, от которого ничто не скрылось! Изымались все фотоплёнки снятые на «Титанике», все записки и телефонограммы. Даже то, что можно было бы и не изымать! Новых обладателей фотоаппарата, пожалуй и не спрашивали бы, хотят они или не хотят отдавать плёнку.
Он остановился.
— Работа была проведена глобальная по тем временам, и это можно назвать уникальным, для своего времени, делом. Всё что могло рассказать о «Титанике», пассажирах и членах экипажа, было собрано в общую базу данных. Всё! Кроме этих фотографий! А ведь они уже тогда стоили больших денег? Даже одеяла с «Титаника» превратились в бесценные артефакты! А фотографии стали бы сенсацией!
Лайтоллер ненадолго замолчал, подошёл к Гарольду и заговорил немного тише.
— Но в том и дело, что фотографии появились только сейчас.
— То есть, кто-то их хранил больше сотни лет? — вначале не поверил собственным мыслям Гарольд.
— Да, больше сотни лет, — кивнул Лайтоллер, — или… — он замолчал.
Лайтоллер снова прошёлся по залу и снова, посмотрев на фотографии, обернулся к Гарольду.
— Или принёс их с собой…
— Но, — задумался на минуту Гарольд, — зачем ему был нужен мой фотоаппарат?
— Простой вор прошёл бы мимо вашей каюты, — прервал его мысли Лайтоллер, — воры были заняты в Первом классе. Самые смелые орудовали во Втором. Пробраться в Третий класс означало подписать себе смертный приговор. И все это понимали. Но он спустился, или уже находился там, и забрал его. Нет предположений, почему?
— А как ты думаешь? — посмотрел Гарольд на Лайтоллера.
— Он забрал то, за чем пришёл, — спокойно и убеждённо сказал Лайтоллер.
— За фотоаппаратом? — не понял его Гарольд.
— Нет, — посмотрел на Гарольда Лайтоллер, — ему нужна была твоя плёнка!
Гарольд упал назад в кресло. Лайтоллер подошёл к нему и положил руку на плечо.
— Ты тоже об этом подумал, Гарольд? Скорее всего, мой мальчик, твой отец жив и точно так же как и ты, безнадёжно вернулся на «Титаник» в надежде вас спасти. Но, внезапно для себя, он столкнулся с тобой взрослым. Я не знаю, — Лайтоллер отошёл от Гарольда и подошёл к фотографиям, разглядывая их, — но как по мне, он просто хочет видеть вас живыми, радостными, беззаботными. Такими, какие вы тут, какими он вас помнит. Я бы тоже так поступил на его месте. Да, в принципе, и ты так поступаешь. Но не эти фотографии были причиной его возвращения. Очевидно не зная сам, один раз ты запечатлел на плёнку то, что для него было очень важным, то что не должно было исчезнуть в глубине океана.
— Но там был только один мой отец, — проговорил в недоумении Гарольд, — второй, так или иначе, дал бы о себе знать! Не думаю, что он не попытался бы встретиться с матерью!
— Либо там и был только один твой отец, либо кто-то помешал ему это сделать, — проговорил, подумав, Лайтоллер.
— Кто, например? — спросил Гарольд.
— Этого я пока сказать не могу, но помешал точно не ты. Ты был меньшей из помех на его пути, — Лайтоллер замолчал и немного подумал, — но могу быть уверен, что скорее всего, он пошёл дальше, чем ты.
Гарольд отогнал от себя воспоминания.
— Ты думаешь, он усовершенствовал своё изобретение?
— Да, — сказал спокойно Лайтоллер, — но я пока не знаю как. Нам предстоит это выяснить.
— Вернуться на «Титаник»? — спросил тихо Гарольд.
— Боюсь, что так, — Лайтоллер подвинул стул и сел напротив него, — но не сейчас. Есть кое-что, что ты должен знать. Это поможет тебе модифицировать машину времени и получить более совершенный тип перемещений.
— То есть? — посмотрел на него Гарольд.
— Я ещё раз перечитал дневники твоего отца, — ответил Лайтоллер, — и пришёл к выводу, что он говорит не об одном, а как минимум о двух типах перемещения во времени. Первое — это то, что мы уже многие годы осуществляем с успехом. Мы перемещаемся физически в любую обозначенную на координатах точку.
Он помолчал.
— Не думаю, что это безопасный метод, и твой отец в этом со мной единодушен. Ведь мы не застрахованы от того, что в точке нашего появления не окажется бдительных религиозных фанатиков, не произойдёт взрыв, извержение вулкана или, в конце-концов, не будет торчать обычный колышек от забора, или простой пенёк, который остановит наше путешествие в самом начале.
— Согласен, — кивнул Гарольд в ответ, — но что ты имеешь ввиду?
— Твой отец, — продолжал Лайтоллер, — предусмотрел другой метод: метод перемещения сознания в заданную личность. Но изъяны этот метод тоже имеет. И я бы сказал, что несмотря на то, что он безопасен с физической точки зрения, сами изъяны более опасны для той личности, в которую ты перемещаешься.
— Но разве мы этим уже не занимаемся? — не понял Гарольд.
— Ну, — подумал Лайтоллер, — в случае с использованием нашей капсулы, субъекту, то есть тебе, не грозит ничего. Но у объекта может случиться элементарное раздвоение личности, провалы в памяти, обмороки, так называемые воспоминания о будущем и так далее. Поэтому мы и не рискуем перемещаться далее чем в самого себя, или в ближайших известных родственников. И только в прошлое. Твой отец пошёл дальше. Он нашёл путь обхода указанных проблем и минимизировал опасности для объекта. Собственно, он указал, что данных проблем можно избежать и контролировать человека, в которого ты перемещаешься, ровно столько, сколько тебе необходимо, не оставляя следов в его памяти. И это может быть не обязательно твой родственник.
— Любой человек? — не понял Гарольд, — то есть, я могу переместиться в капитана Смита и предотвратить гибель моей семьи?
— Не совсем, — уточнил Лайтоллер, — ты можешь частично контролировать его сознание в прошлом. Есть вариант воссоздания фантомного двойника, например, того же Смита.
— То есть?
— То есть — двойника, на очень короткое время, — уточнил Лайтоллер, — например, чтобы появиться там, где тебе нужно, чтобы передать ту информацию, которую тебе нужно передать.
— Или узнать, — продолжил мысль Лайтоллера Гарольд.
— Или узнать, — кивнул Лайтоллер.
— Теперь мне понятны кое-какие события из моего детства, — ответил Гарольд.
— Например? — посмотрел на него Лайтоллер.
— Это долгая история, перед самой посадкой на «Титаник», — вздохнул Гарольд, — тогда никто не понимал, что со мной происходит, и меня даже хотели показать врачам. Но я и сам не понимал. Я на некоторое время перестал бояться… Странно для мальчика-католика из Фулема? — посмотрел он на Лайтоллера.
— Вопрос в том, — уточнил Лайтоллер, — что мы с тобой не помним, чтобы мы это делали, Гарри.
— Интересно, — подумал Гарольд, посмотрев на Лайтоллера, — а что если он точно так же переместился в самого себя?
— Не исключено, — согласился с ним Лайтоллер, — но только не до посадки на «Титаник»! И он как-то вернулся, унеся с собой фотоаппарат! А это невозможно, если мы имеем дело с перемещением сознания во времени! И значит, там был он второй, или кто-то, который принёс сюда ему твой фотоаппарат. Ты виделся со своим отцом? — Лайтоллер снова встал и подошёл к Гарольду.
— Да, — ответил ему Гарольд, — мы с ним долго общались. Но у меня ничего не вызвало подозрений. И у него тоже. Он даже удивился, что я знаю про вращающееся магнитное поле. Человек из будущего сразу бы заподозрил неладное, если бы я заговорил о мобильной связи, интернете и дисании. Но он только удивился!
— Или не подал виду? — переспросил Лайтоллер.
— О вращающемся магнитном поле в то время знали только три человека во всём мире. Это был он, Кюри и Тесла. Больше никто! — возразил Гарольд.
— Да, — ответил Лайтоллер, — вряд ли бы он спутал тебя с Николой Теслой, и уж тем более не подумал бы, что ты мадам Кюри.
Он прошёлся по залу.
— Итак, что мы знаем? Твой отец жив и находится где-то рядом с нами, в этом времени. Иначе, как фотографии появились именно сейчас? И ведь все эксперты однозначно сказали, что они подлинные! Дальше! Твой отец обладает двумя моделями машины времени. Он завершил свою работу и успешно использует оба варианта перемещения, пытается спасти свою, то есть, вашу семью. Но по какой-то причине он не стал этого делать и вместо твоей мамы, братьев и сестёр, он забрал только твой фотоаппарат. И он не стал вмешиваться в твою судьбу. Хотя, находился рядом с тобой и даже был на «Карпатии», и наверняка знал, что ты находишься в лазарете. То есть, он знал о том, что ты в безопасности и ничего плохого, за малым исключением, с тобой не произойдёт. Он знает, кто тебя усыновил, как тебя зовут после крушения «Титаника» и всю твою дальнейшую судьбу. Возникает два вопроса: где он и как его найти? И второй вопрос — что же такого ты сфотографировал, что было ровно настолько важным, что за ним стоило вернуться даже на тонущий «Титаник»?
— Я займусь этим, мистер Лайтоллер, — сказал Гарольд, — и я выяснил, почему сюда пришёл Эннис Уотсон. На «Титанике» этот негодяй чуть меня не убил. Точнее не меня, а меня маленького. Пришлось применить оружие.
— Этот доходяга Уотсон чуть тебя не убил? — усмехнулся Лайтоллер, — не думал, что он с перепугу на такое будет способен, — присел он в кресло, — так что ему тут надо?
— Он пришёл за дневниками моего отца, — ответил Гарольд, — зная его, я думаю, что он хочет их выкрасть, вернуться в прошлое и продать. Считает, что ему много заплатят. Не знаю, как он собрался возвращаться, но он что-то говорил про то, что тоже может собрать машину времени. Я думаю, это просто мальчишество.
— Мальчишка, — усмехнулся Лайтоллер, — в 1912 году эти записи не смогут оценить по достоинству! А чтобы ему собрать машину времени, понадобятся технологии хотя бы 30-х годов. Первые исследования в этой области начнутся только в 20-е годы, и начнутся в России, почему мы тут, собственно, и находимся. Он это знает? Где сейчас этот авантюрист-неудачник?
— Ну, судя по навигатору, — посмотрел Гарольд на экран смартфона, — движется к нам.
Лайтоллер снова усмехнулся.
— Только не бей его! Этот дурак сам может погибнуть! Он долго не протянет без нашей помощи. Приедет — займёмся его обустройством. Электрики и сейчас нужны. А лучше — помоги ему поступить в какой-нибудь колледж.
— Хорошо, мистер Лайтоллер, это проще простого, — согласился Гарольд.
— Но Гарри, такой вопрос! — посмотрел на Гарольда Лайтоллер, — ты отправился туда потому, что тут уже появился Уотсон! Если ты приволок сюда этого только сейчас, то как появился тот первый, приехавший нас навестить до твоего отбытия в прошлое? И где он находится? Но есть ещё и самое главное! И я всегда об этом задумывался, но сейчас я убедился в том, что просто обязан спросить!
— Что именно самое главное? — спросил Гарольд.
— Если тебе пришлось себя спасать, чтобы ты выжил в этот раз, то кто же спас тебя самого? — глянул на него Лайтоллер и замолчал.
Гарольд задумался.
— Если Уотсон увидел машину только в изменённой истории, то…
— Вот именно, — произнёс Лайтоллер, — и должны ли были умереть твои братья и сёстры? Это только часть вопроса, на который у нас нет ответа! И у кого он мог увидеть машину времени в неизмененной истории, там, где ты один, и только девятилетний? Или история уже была изменена? И не является ли «Титаник», точнее его крушение и все мы, частью этой изменённой истории?
…Сейдж сидел на лавке в лаборатории, укутавшись в тёплый плед и грел руки об чашку с горячим чаем. Он молча, кивком головы поздоровался с вошедшим Гарольдом и так же молча, взглядом, пригласил его присесть.
— Ну что ты? — присел Гарольд.
— Так всё-таки это правда… — проговорил Сейдж, отпив чай.
— Правда, — кивнул Гарольд.
— Ты и есть тот мальчик с фото, сын Фредерика Гудвина, и тебе 116 лет? — посмотрел Сейдж на Гарольда.
Гарольд молча кивнул и опустил глаза.
— Там, на «Титанике», ты знал, что всё это произойдёт? — спросил Сейдж.
— Нет, — ответил Гарольд.
— Но ведь не я один знал, что будет катастрофа? — спросил Сейдж.
— Я взрослый там тоже был… — ответил Гарольд.
— Да, я знаю, — отпил глоток чая Сейдж.
— Холодно? — посмотрел на него Гарольд.
— И больно, — вздохнул Сейдж, — я пытался спасти твою сестру, Гарри.
Гарольд молча посмотрел на Сейджа.
— Твоя мама отказалась уходить без твоего отца… — продолжал Сейдж.
— И это я знаю, — кивнул Гарольд, — и знаю, что Энтони ухаживал за Джесси, на «Титанике».
— Теперь и я это знаю, — вздохнул Сейдж, — теперь я знаю, почему он погиб.
Гарольд посмотрел на Сейджа.
— Он погиб вместе с твоей сестрой, мамой и братьями, — сказал Сейдж.
— Мне жаль, — обнял за плечи Сейджа Гарольд, — прости.
— Нет, всё в порядке, — усмехнулся Сейдж, — как ты думаешь? Всё равно ведь, мы потеряем лишь каких-то пятнадцать минут? Что, если я попрошу вернуть меня на «Титаник», в тело Энтони, и попытаюсь спасти Джесси? Может у меня получится убедить твою маму сесть в шлюпку? Мы, точнее, они с Энтони, могли бы вырасти вместе… Они бы создали семью, у них были бы дети, внуки, а уже даже и правнуки…
Сейдж замолчал, увидев, что по щеке Гарольда пробежала слеза.
— Попробуй, — прошептал Гарольд, — может у тебя, что-нибудь и получится?
Он посмотрел на Сейджа.
— Знаешь, сколько я их не видел?
— Сколько? — кивнул Сейдж.
— Если не брать во внимание все эти перемещения, то… тридцать два года, — ответил Гарольд.
— Ты не разу не возвращался? — удивился Сейдж.
— Нет… — покрутил головой Гарольд.
— Почему? — не понял Сейдж.
— Я всё это время боялся увидеть их… — сказал Гарольд.
— Родных? — спросил тихо Сейдж.
Гарольд покачал головой.
— Мамины глаза… — прошептал он, — она ведь… она меня узнала…
…День клонился к вечеру. Гарольд вышел на порог дома и закурил. В его памяти всплывали жуткие картины той ночи…
Эннис выволок его в коридор и потащил к выходу. Гарольд изо всех сил упирался, но ноги уже только скользили по мокрому полу, а из кают текла вода, не давая удержаться на ногах.
— Отпусти его! — раздался крик позади и Эннис остановился, сильно дёрнув Гарольда за воротник, так, что мальчик чуть не задохнулся.
Они обернулись назад. Прямо перед глазами Гарольда стоял человек, но мальчик не мог поднять головы, чтобы рассмотреть его, потому что воротник сжимал шею так сильно, что не давал дышать.
— Отпусти его, — услышал он знакомый голос.
— Опусти револьвер, — поднял Гарольда за воротник Эннис, — иначе он просто умрёт!
Мальчик сжался и почувствовал, что коленки задрожали от страха, а ноги сами собой безвольно повисли. Ему стало трудно дышать. Он набрал в грудь воздуха и изо всех сил дёрнулся, сорвав пуговицу с воротника рубашки. Ноги встали на пол. Но Эннис снова приподнял его так, что мальчик беспомощно повис в его руке.
— Мне ничего не стоит вернуться назад, чтобы прикончить тебя ещё младенцем, Эннис, — ответил человек.
Уотсон отпустил Гарольда и отшвырнул от себя. Гарольд упал на пол, в воду, вскочил и спрятался за своим спасителем. Он обхватил его и теперь выглядывал из-за спины, глядя на Энниса, сжимая в руках чемоданчик отца.
— Чего ты хочешь, Уотсон, — спросил человек, не отводя револьвера.
— То же, что и все, — ответил Уотсон, — спастись. Только не в шлюпках, а уйти с тобой. Ведь ты же имеешь отсюда выход? Мгновение — и ты там, где сухо и тепло. Правда?
— Я не знаю, о чём ты говоришь, Уотсон, — сказал человек.
— Ой, да ладно, сэр! Или кто ты? Я видел твой аппарат! У тебя в саквояже! И я знаю, что ты не просто пассажир! — крикнул Эннис.
— Ну и кто же я? — усмехнулся человек.
— Ты не просто инженер, — рассмеялся Уотсон, — ты опередил время, не правда ли? И ты знаешь, что через полчаса дело будет даже хуже, чем я думаю. Правда? И ты пришёл их спасти, а меня ты решил бросить? Думал отделаться вечерним чаем, и — «Энни, я так тебе завидую! Ты поплывёшь на „Титанике“, который в первом же своём плавании нырнёт на дно!» Ну, уж нет! Я позаботился о том, чтобы никто из твоих детей отсюда не выбрался! А миссис Августа и сама без них не уйдёт. Вот только с малышом Гарри ты мне помешал…
— Что же, — ответил человек, — если ты включал экран, значит, в базе данных ты уже есть.
Он достал смартфон и показал его Уотсону.
— Когда я его включу, чтобы вернуться в своё время, ты переместишься вместе со мной. Но сам решай свою судьбу. И молись, чтобы я это сделал как можно быстрее. Уходи… — он спрятал смартфон в шинель.
— Уходи! — крикнул отец и вскинул револьвер….
© Лещенко В.В., 2019
© ООО «Издательство «Вече», 2019
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019
Жить – не обязательно.
Плыть – обязательно.
Поезд достиг Саутхэмптона в десять тридцать, опоздав на четыре минуты.
Город оказался ровно таким же, каким представлялся по картинкам и фото, и тем даже несколько разочаровал Ростовцева.
Аккуратные маленькие красно-кирпичные дома под красной же тронутой мохом черепицей, водосточные трубы и булыжник мостовых. Ухоженные крошечные садики и прекрасные английские газоны, своим качеством обязанные тому, что траву на них подстригают уже многие поколения обывателей. Прохожие на улицах – докеры, матросы, женщины в дешевых кричащих одеждах – и запах соли и йода, приносимый ветром с моря. Почему-то на этих улицах чужого города Ростовцев ощутил прилив сил, хотя дорога таки изрядно вымотала его. Он ведь без малого пять дней в пути.
Двое суток в комфортабельном купе берлинского экспресса, затем Париж.
В этой «столице Европы» он, впрочем, не задержался – лишь в вокзальном магазине купил разные дорожные мелочи да поменял рубли на фунты. Потом прокатился в подземке по маршруту «Де Венсен» – «Порт Майо» в забавном поезде из трех деревянных вагончиков на резиновых шинах, которые катились по специальным дорожкам, сделанным из бетона. Стоило это удовольствие всего пятнадцать сантимов – по курсу меньше гривенника.
По выходе из парижской «подземки» – пересадка уже на обычный поезд, идущий в Гавр, потом качка на маленьком голландском пароходике до Дувра – все по заранее купленным через контору искусника-Кука билетам.
Затем шумный и громадный Лондон. Юрий не упустил случая воспользоваться и тамошним метрополитеном – как-никак по-прежнему чудо прогресса (хотя уже полвека в следующем году исполнится!), о чем быстро пожалел.
Поездка через подземный лабиринт, лежавший «глубже, чем могилы», как говорил какой-то писатель, то на пыхтящем и дымящем паровозе, то на воющем и сыплющем синими искрами высоковольтном электрическом локомотиве изрядно вымотала, а заполнявший тоннели пахнущий серой угольный дымок вяз в зубах, словно бы он жевал спички.
Станция Бейкер-стрит, станция Уиллесден-Грин, станция Айлесбери-Таун и Уэрни-Джанкшен… Переходя с линии на линию то подземными тоннелями, освещенными газом, то по улицам, он затратил вместо двадцати минут, как в кебе (если верить путеводителю от все того же Кука), час с лишним и стал беднее на полфунта.
Если питерское метро, о котором все чаще поговаривают в столице, будет таким, ну его ко всем святым такую затею!
На Паддингтонском вокзале (начиналось утро, и в бледно-молочном лондонском тумане неясно рисовались силуэты прохожих и зданий) он сел в забавный трехосный вагон саутхэмтонского поезда Восточно-Английской железной дороги. Тот, признаться, удивил Ростовцева отсутствием коридоров и купе с дверями на перрон. И была трехчасовая поездка в обществе молчаливого датчанина и болтливой англичанки, миссис Гордии, из захолустного городка в Нортумберленде – какого-то Квортерширра. Дорожный досуг она посвятила перемыванию косточек земляков.
Рассказ ее создавал впечатление, что Квортерширр с его пятью тысячами жителей по части грехов и распутства заметно превзошел Содом и Гоморру. Выслушав повесть об обитателях сего града греха – от директора банка мистера Гарри Уэста, транжирящего сбережения клиентов на любовницу, артистку из бристольского кабаре, до портнихи Мэгги Уайт, родившей двух детей от родного дяди, приходского священника, и судьи сэра Робинсона – «содомита, каких поискать», можно было лишь удивляться, почему на Квортерширр еще не обрушился с небес дождь из огня и кипящей смолы.
Впрочем, за два с лишним часа пути список городских непристойностей в изложении почтенной вдовицы делался откровенно-скучным. И если поначалу сплетница даже развлекала Ростовцева, то под конец стала откровенно занудной.
Чтобы отвлечься, Ростовцев принялся смотреть в окно. Короткие вагоны катились вперед, побрякивая на стыках чугунных рельс. В широких окнах купе мелькали опрятные фермы, особняки, затем они уступили вересковым пустошам и дубовым и тисовым рощам.
Стоял пасмурный весенний день, в разрывы облаков выглядывало бледно-голубое небо.
«Красивая все же страна, – рассеянно подумал вдруг Юрий. – А еще удачливая – враг не ступал на ее землю восемь веков уже».
А потом на горизонте вдруг возникла серо-синяя полоска моря и замелькали дома и пакгаузы Саутхэмптона.
Сверяясь с картой путеводителя, Ростовцев прошел пару кварталов и, наконец, увидел цель своего путешествия – «Титаник», чей силуэт закрывал небо над очертаниями остроконечных крыш. По мере того как Юрий приближался к исполинскому кораблю, он явственно различал четыре огромные трубы, высокие радиомачты, вокруг которых кружились чайки, ярусы палуб и блеск огромных иллюминаторов.
И вот Юрий Викторович Ростовцев – тридцати двух лет, житель города Санкт-Петербурга и стряпчий по уголовным и гражданским делам – ступил на причал Саутхэмптона. И невольно замер. Он, конечно, представлял себе по описаниям и фототипиям корабль, на котором предстоит плыть. Но все равно еле сдержал восхищенный возглас. При взгляде на «Титаник» у него перехватывало дыхание. Это был чудо-гигант.
Высокие палубные надстройки «Титаника» возносились подобно утесам, а над ними вздымались темно-желтые трубы: на фоне низких облаков они напоминали колонны огромного храма. Высотой почти в десять этажей и размером в целый квартал судно буквально подавляло сознание. Рядом с ним маленькой лоханкой показался бы любой из виденных им судов – не только волжские пароходы и паромы, ходившие в Стокгольм из Гельсингфорса, но и броненосцы русского флота! Все прочие суда, стоявшие в гавани, казались рядом с ним игрушечными. Матросы, сновавшие по нижней палубе, выглядели такими маленьким по сравнению с колоссальным пароходом, что Ростовцеву пришло не очень-то почтенное сравнение – с блохами, скачущими по шкуре слона или скорее уж какого-то древнего левиафана. А тысячная толпа, заполнявшая пирс, выглядела рядом с «Титаником», как мыши, суетящиеся возле исполинского торта.
На пирсе собрались конные повозки, легковые авто и грузовики, которые медленно двигались сквозь плотную толпу, дудя в клаксоны. Люди со слезами прощания на глазах обнимались, махали руками, перекрикивая портовый гам, орали пожелания доброго пути друзьям и родственникам, что уже перебрались на палубы великана. Длинношеий, как журавль, подъемный кран не спеша опускал в широко распахнутый палубный люк размером с ворота замка связку мороженных мясных туш.
Ростовцев, чертыхаясь, лавировал между ручными тележками носильщиков, спешащими пассажирами и провожающими. Он пробирался среди суетящейся публики, мимо выгружаемых с повозок и грузовиков деревянных ящиков и бочонков, громадных куч чемоданов и кофров с цветными наклейками отелей половины мира – Каир, Рим, Дели…
Что по-настоящему изумило Ростовцева, так это количество подъезжающих дорогих машин – их тут было как бы не больше, чем во всем Петербурге.
Длинные «роллс-ройсы», похожие на кузнечиков «роверы», черные, основательные, как сундуки на колесах, «даймлеры», даже, кажется, мелькнул «руссо-балт».
Рядом с ними важно стояли шоферы – как на подбор в темно-зеленых и коричневых ливреях или в кожаных тужурках и крагах.
Были тут и паромобили – медленно, но верно сдающие позиции своим бензиновым собратьям. Ростовцеву только по дороге попалось три «стенли». Пару раз он заметил даже электроходы: австрийский «лорнер» и изящную американскую «коламбию». Из нее выпорхнула такая же изящная молодая дама в длинном зеленом платье в сопровождении горничной и болонки.
Неподалеку чумазый маневровый паровозик выволок на подъездные пути два роскошных пульмановских вагона – личный поезд какой-то важной персоны.
Их тут же облепили грузчики и посыльные и цепочкой, как муравьи, поволокли к лайнеру чемоданы, коробки… Юрий даже чуть задержался посмотреть, что за особа прибыла на собственном поезде, но из вагонов так никто и не появился, кроме пары ливрейных лакеев. Должно быть, граф или миллионер (или кто там еще) избрал другой маршрут, а это – всего лишь его багаж.
Обтекая машины, повозки и грузы, людской поток стремился на борт корабля, сталкиваясь с матросами, кочегарами, носильщиками и служащими компании «Уайт Стар Лайн».
– Ой, папа! Какой прекрасный корабль! Только подумать: на нем есть бассейн! А еще теннисные корты, театр, кафе, бары, оранжереи, даже магазины! А с палубы на палубу можно попасть на скоростном бесшумном лифте. О, это просто чудо! Как я рада, что мы поплывем на нем! – восторженно говорила девушка, вышедшая из наемного экипажа.
– Да я радовался бы еще больше, Дженни, если б не пришлось выложить за каюту восемь сотен фунтов, – озабоченно произнес отец семейства, по виду разбогатевший нувориш из низов.
– Не понимаю, из-за чего весь этот шум? – цедил в сторонке один джентльмен другому. – Он выглядит ничуть не лучше «Мавритании»! Да-да! Нужно было брать билеты на «Мавританию». И черта ж мне в этих турецкий банях, о которых корабельный агент прожужжал мне все уши?!
Но в основном толпа была настроена восторженно.
Слышались возгласы восхищения.
– Настоящий плавучий город!
– Погружено двести двадцать пять фунтов белужьей икры, тысяча центалов картофеля, тысяча сто центалов мяса, почти три тысячи дюжин свежих яиц…
– Корабль-великан, что и говорить!
Молодой моряк в обтрепанной куртке подошел к разносчику и небрежно выгреб из кармана горсть пенни.
– Эй, братец, налей пивка мне и моим друзьям! У меня в кармане еще звякает несколько медяков. Сегодня отчаливаем, так что когда, если не сегодня!
– Завидую тебе, будешь плавать на этом роскошном дворце! – бросил кто-то из товарищей лихого гуляки, не иначе напрашиваясь на даровое угощение.
– А главное – не потонет посудина! – хлопнул в ладоши моряк.
– А точно не потонет?
– Дожидайся! Непотопляемых судов не бывает!
– Не сомневайся, брат! – осклабился парень. – С нами плывет сам Джек Астор – миллионер каких поискать! Ты слышал, чтобы хоть один миллионер утонул?!
– Так-то оно так, – произнес подошедший немолодой моряк с обветренным, обожженным солнцем семи морей лицом. – Только я тут кое-что про этот кораблик слышал – это ж будет какой-то плавучий чемодан, набитый роскошью. По мне такое вообще не должно выходить в море.
Юрий прошел мимо толпы пассажиров третьего класса в грубошерстных потертых пальто, широких кепках и ветхих шляпах, выстроившихся в очередь внутри ограждения. Тут были все больше семьи ирландских эмигрантов. Было много маленьких детей – иные совсем крошки в пеленках.
Санитарный врач небрежно проверял их одного за другим, заглядывал в рот, выворачивал голову, изучая глаза на предмет трахомы.
«Как овцы в загоне на базаре!» – мимоходом пожалел бедолаг Юрий.
Тем не менее народ, похоже, был совсем не удручен.
Компания молодежи обоего пола выводила в разноголосицу под старую волынку:
У самой загородки высокий рыжий парень беседовал о чем-то со старушкой, рядом с которой торчала девушка лет шестнадцати с ребенком на руках – жена парня, а может сестра?
– И что теперь будет с нашим мерином? – вздыхал молодой человек.
– Не бойся, сынок, я его продам. Надо ж нам на что-то жить с Пэгги и мышоночком, пока ты обустроишься в этой Америке. Вот прямо как вернусь в Килкенни, так и сведу на Бойлскую ярмарку.
– Только осторожнее, там полно мошенников, – предупредил ирландец.
– Ой, и верно! Да и ты будь осторожнее, – произнесла старушка. – А то уж слишком корабль большой, может на что-нибудь налететь.
Один из ирландцев у самого трапа смачно сплюнул жеваным табаком на пирс.
– Ну, прощай, Англия, проклятый остров! Надеюсь, больше тебя не увижу!
И что-то добавил по гэльски, надо думать совсем уж нехорошее.
Носильщик компании «Уайт Стар Лайн» появился перед Юрием как из-под земли.
– Сэр, вам следует зарегистрировать ваш багаж на главном терминале, это совсем рядом. Иначе его могут не успеть погрузить…
– Весь мой багаж, мистер! – Юрий взмахнул чемоданом. – Но я буду благодарен, если вы поможете мне…
Монета в один шиллинг перекочевала в широкую ладонь носильщика.
– Да, сэр! Разумеется! Мое почтение, сэр! – тут же закивал тот.
Следуя за носильщиком, Юрий направился к высокой бетонной эстакаде для «чистой» публики, что поднималась над причальной суетой на высоте пятого этажа, и даже слегка запыхавшись («Стареем!»), перешел по широкому мостику прямо на верхнюю палубу. Немолодой моряк в безукоризненной форме проверил его билет и паспорт, сверился с каким-то списком и протянул ключ от каюты. Самый обычный ключ – похожим в его маленькой конторе запирался чулан. На латунной бирке значилось «А-204» – в полном соответствии с тем, что было указано в его билете.
Через пару минут Юрий уже переступил ее порог. При свете ламп в стенных бра ему открылось довольно просторное светлое помещение с дверью в уборную и вторую комнату – то ли кабинет, то ли помещение для прислуги. Высокая вычурная кровать, белые с золоченым узором панели, белый в золоченую клетку потолок, стулья с овальной спинкой и гнутыми ножками вокруг небольшого стола, кресло, комод красного дерева, картина с размытым лесным пейзажем. Имелся даже небольшой камин. Почти как номер в лучшем отеле – и все за сотню фунтов. Правда, это самая дешевая каюта первого класса; другие, в которых имеются шелковые гобелены, прогулочные веранды, спальни и гостиные, телефоны и маленькие лифты, через которые доставляют с камбуза заказанные блюда, те тянут и на тысячу, а то и больше.
Он раздвинул тафтяные портьеры на квадратном иллюминаторе, даже скорее окне, разместил чемодан в особом шкафу с креплениями, поставил на полочку в уборной дорожный несессер, купленный в Париже специально для этой поездки, и вышел в коридор. И тут же нос к носу столкнулся с мужчиной лет сорока с хвостиком, с нафабренными усами и крошечной эспаньолкой, в костюме безупречного покроя, лаковых туфлях и с гвоздичкой в бутоньерке.
Он протянул руку Юрию и коротко представился:
– Робер Монпелье!
– Француз?
– Да. А вы, судя по всему, русский, мсье сосед?
– Да, – несколько растерялся стряпчий, – имею, так сказать, счастье быть подданным русского царя… Юрий Ростовцев к вашим услугам!
– Вот видите, я угадал! – рассмеялся сосед, переходя на родной язык Юрия. – Ваш акцент ни с каким не спутаешь. Как-никак я прожил в Санкт-Петербурге три с лишним года, хотя по рождению и привычкам – парижанин.
В этот момент из-за двери шагах в двадцати высунулась крепко сбитая и одновременно гибкая девица неопределенного возраста – то ли двадцати, то ли тридцати лет. Лицо под вуалью, не скрывавшей, впрочем, яркой косметики, синее с серебром платье – слишком короткое, из-под которого выглядывали черные рейтузы и высокие ботинки.
Протянув Ростовцеву руку как бы для поцелуя, она томно изрекла на плохом русском:
–
– Не обижайтесь на мою ассистентку, мсье Юрий, – печально улыбнулся Монпелье, разводя руками. – Стелла по-русски знает только это слово да еще пару услышанных у кухарки выражений, которые не следует повторять в приличном обществе.
Между тем означенная Стелла, чуть поклонившись, скрылась за дверью.
– Что поделать, – продолжил Монпелье. – Она незаменимый помощник, но, увы, ее рассудок и поведение имеют некоторое… э-э-э… своеобразие. Я вынужден с этим мириться, тем более она дочь моей рано погибшей кузины…
Ростовцев вздохнул про себя: какие только знакомства не пошлет дорога?
Распрощавшись с вежливым французом, Юрий решил выйти на палубу – подышать напоследок воздухом земли, так сказать.
Посадка уже завершилась. А потом слабое подрагивание корпуса, передавшееся через каучуковые подошвы штиблет, сообщило, что в трюме заработали машины. На причале отдали швартовы, крепившие нос и корму к мощным береговым тумбам, и матросы быстро выбрали их, втянув на палубу с помощью лебедок, в то время как другие матросы, наоборот, разматывали буксирные концы, перекинутые на два подошедших с моря суденышка, «Гектор» и «Вулкан», как разобрал Юрий надписи на бортах.
И вот «Титаник» сначала еле заметно, а потом все быстрее начал удаляться от причала.
– Малый вперед! – донеслось с мостика, зазвонил судовой телеграф, а за кормой взбурлила вода – все три огромных винта провернулись на валах.
Волна, порождаемая движущимся вперед исполинским телом корабля, вспенила воды залива.
Из головы почему-то все не шел странный сосед и его спутница. Надо же, «презираю»! Кстати, а что значит ассистентка? Он врач? Или ученый? Ну, не фокусник же! С чего бы фокуснику ехать, точнее, плыть первым классом? Или, Юрий мысленно усмехнулся, может быть, дело обстоит несколько попроще, и господин из Парижа просто возит с собой любовницу под видом родственницы и помощницы? А даже если и в самом деле родственница, то в наше безумное и переменчивое время дальнее, так сказать, родство ничуть на теплоту семейных отношений не влияет.
Ну, да и бог с ними!
– Смотрите, смотрите!! – громко заорали почти у Юрия над ухом.
Очнувшись от пикантных мыслей, Ростовцев завертел головой и тут же замер, ощутив нехороший холодок под сердцем.
Пришвартованный у причальной стенки корабль, мимо которого они проходили, вдруг словно сам собой рыскнул в их сторону… Сухо треснули один за другим удары огромного бича, в воздух над причалом взвились со свистом пять или шесть гибких щупалец и хлестнули по разбегающейся толпе – это лопнули швартовые концы, каждый в шесть дюймов толщиной – по адмиралтейскому стандарту.
Освободившийся пароход, будто притянутый неведомой силой или толкаемый снизу огромным подводным чудовищем, неудержимо двинулся к «Титанику»…
Особенно жутким в тот миг Ростовцеву показалось то, что корабль противоестественно двигался кормой вперед, при этом безошибочно целя в котельное отделение. Юрий разглядел двух или трех бестолково мечущихся у фальшборта матросов и ровные золоченые буквы под урезом кормы – «Нью-Йорк».
Понять, что сейчас произойдет, было несложно – навалившись на корпус лайнера, «американец» проломит борт ко всем чертям и морская вода хлынет прямо к котлам, а те не замедлят взорваться…
Ревущий пар, вопли сваривающихся заживо пассажиров и команды, тяжело опускающийся в воды залива исполин…
– Стоп машина! – донесся отчаянный крик с мостика над головой Юрия.
«Не поможет!» – холодно прокомментировал внутренний голос.
Но люди на палубе «Нью-Йорка», подгоняемые выскочившими наверх офицерами, помчались на корму, готовую вот-вот ударить в корпус «Титаника», и начали сбрасывать за борт кранцы. Тут же «Гектор», который считанные минуты назад тащил «Титаник» от причала, зашел «Нью-Йорку» со стороны бака, и на палубу сорвавшегося со швартовых корабля полетел буксирный канат. Заклокотала вода, взбиваемая винтами «Гектора», тот во все свои лошадиные силы пытался оттянуть судно назад к берегу.
Какой-то миг Юрию казалось, что усилия буксира тщетны – непонятная сила все ближе подводила плавучий таран к их кораблю. Вот он совсем рядом…
«Нет, надо было брать билет на Гамбургские линии, говорили же умные люди!» – подумалось Ростовцеву.
Мелькнула и пропала мысль прыгнуть за борт. Тут высота в десяток саженей, не особо и попрыгаешь.
Истерично завизжали женщины в третьем классе…
Но в самый последний момент, когда Ростовцев уже вцепился в шлюпбалку в ожидании сбивающего с ног удара, лайнер проскользнул мимо кормы «Нью-Йорка», от которой его, казалось, отделяли считанные дюймы.
Неуправляемый «Нью-Йорк» развернуло бортом к волне, а потом инерция поволокла его обратно к пристани, где как назло под парами стоял еще один транспорт.
Вновь лихорадочно забегали матросы, вывешивая кранцы, вновь отчаянно запыхтел буксир. «Нью-Йорк» малым ходом уперся в борт товарища по несчастью, но, к счастью, похоже, ничего не повредил.
А «Титаник», вновь набирая ход, двинулся в открытое море, оставляя за кормой суету на месте своей возможной гибели. Юрий глубоко вздохнул, не без усилий разжав пальцы, впившиеся в сталь шлюпбалки. Команда и пассажиры вокруг него оживленно обсуждали едва не случившуюся катастрофу.
– Кто бы что ни говорил, – бормотал человек в пасторском облачении, – но не лучшая была идея давать кораблям имена языческих богов. Смейтесь, смейтесь! – отреагировал он на ухмылку соседа. – Но вот я в прошлом году осенью плыл на «Олимпике», так сказать, брате-близнеце нашего «Титаника», и как раз тоже в самом начале плавания у острова Уайт мы столкнулись с крейсером «Хок»! Помню белым днем и не самым полным ходом шли и, тем не менее, срубили бедолаге «Хоку» нос! А сами получили пробоину в пять сотен квадратных футов!
– Вы еще скажите, святой отец, что это Господь разгневался тогда на «Олимпик», а сейчас – на «Титаник», и невидимой дланью порвал швартовы «Нью-Йорка»! – пробурчал проходивший мимо моряк с нашивками старшего офицера. – Лучший корабль, на котором я плавал два года без единой аварии, вообще назывался «Каин»! Не следует, святой отец, впутывать небеса во все морские неприятности! Всего лишь законы гидродинамики, наши лайнеры просто увлекают за собой корабль меньшего размера, если те окажутся слишком близко! Ну и, конечно, неумехи за штурвалом и бардак на палубе! – желчно резюмировал он. – Да что говорить, вот на нашем «Титанике», как я только что выяснил, у впередсмотрящих нет биноклей, не выдали! Я так скажу: делай свое дело хорошо и Бог тебе поможет, не будь я Чарльз Лайтоллер!
Молоденькая дама с преувеличенно испуганным лицом прислушивалась к разговору.
Ростовцев, однако, обратил внимание не на нее, в которой, кстати, узнал хозяйку электромобиля, а на стоящего позади девушки человека в длинном плаще.
Почему-то его грубоватое лицо со сведенными нахмуренными бровями и белокурым волосами надо лбом привлекло его взор… Он, кажется, где-то его видел? Или похожего человека? Да нет, но вот этот взгляд и эта манера смотреть ему определенно знакомы…
– Это плохое предзнаменование, миссис… – зачем-то обратился незнакомец к ней.
А потом вдруг спросил:
– Вы любите жизнь?
– Что за вопрос? – ответила англичанка. – Хотя, – она игриво рассмеялась, – мой супруг сомневается в этом и твердит, что я когда-нибудь разобьюсь на своей машине!
– Как бы то ни было, будь вы моей женой, я бы посоветовал сойти с этого корабля в первом же порту – мы еще зайдем в Шербур.
Потом добавил:
– Если мы туда, конечно, доплывем!
– А вы? – с некоторым раздражением ответила та. – Вы-то сами собираетесь сойти?
– Я бы это сделал, если бы мог! – Странный тип повернулся и широким строевым шагом пошел прочь.
Суматоха улеглась, и пассажиры спустились внутрь корабля, а Ростовцев все стоял и с верхней палубы с каким-то непонятным щемящим чувством смотрел на уходящую за горизонт землю. Корабль плыл, а он все стоял и смотрел.
По правому борту тянулось скалистое побережье острова Уайт, а по левому открылся вход в гавань Портсмута, на выходе которой маячило три миноносца и канонерка.
Потом огромное судно двинулось вдоль восточного побережья острова на юг, в сторону Франции.
Постепенно пелена мелкого дождя закрыла берег…
У палубного служителя Юрий купил газету, отдав немало – три шиллинга, и наскоро ее пролистал. Газета издавалась на самом «Титанике», пошла такая мода на трансатлантических лайнерах, и именовалась «The Atlantic Daily Bulletin». В ней печатались свежие новости, поступавшие, как сообщала надпись, с берега посредством маркониеграмм, а также разные заметки, посвященные корабельным делам. Как узнал из газеты Ростовцев, с ним на борту оказалась целая толпа весьма богатых и известных людей.
Тут были и финансист Бенджамин Гугенхейм, прославившийся своей благотворительностью; владелец всемирно известной сети магазинов «Майсиз» Исидор Штраус (даже в Питере собирались вроде открыть такой), железнодорожный воротила Джон Тайер с семьей, стальной король Роублинг, банковский магнат Додж и еще толпа сильных мира сего…
«Да, – деловито подумал Юрий. – При случае надо будет кому-то из них втереть визитную карточку, авось пригодится…»
И улыбнулся своим мыслям.
Однако ж надо бы прогуляться и осмотреть этот плавучий остров, на который его занесла судьба.
По широкой лестнице он спустился на главную пассажирскую палубу. В верхней части лестницы в стену, отделанную ореховым деревом, были встроены огромные часы с обрамляющими циферблат бронзовыми фигурами двух полунагих женщин. Резная надпись гласила: «Honour and Glory crowning Time» – «Коронации честь и слава». Над всей лестницей возвышался внушительный стеклянный купол, поддерживаемый ажурными металлическими переплетами.
Воспользовался отличными бесшумно сновавшими между палубами лифтами (фирмы «Рэйлтон, Кэмпбелл энд Кроуфорд» (как гласил все тот же корабельный листок). Навестил читальный зал, курительный салон и зимний сад. Заглянул в кормовой ресторан в стиле Луи XVI с ореховыми панелями по стенам и шелковыми портьерами на огромных окнах. Почему-то стало слегка тревожно – пожар на таком корабле в случае чего потушить будет трудновато.
Соседнее «Кафе паризьен» с его вьющимися растениями в горшках, плетеными стульями и небольшими столиками и французскими официантами понравилось ему больше.
Помимо этого имелись еще венское кафе, бар в американском стиле «гриль-рум» и на палубе второго класса обширная «биргхалле» – попросту пивнушка. В ней он пропустил кружечку «лондонского» для успокоения нервов.
Еще наличествовали теннисный корт и плавательный бассейн, европейские и турецкие бани; циклодром для велосипедистов и одновременно для любителей бега на роликовых коньках, новомодного увлечения господ-«спортсмэнов», площадка для игры в гольф, спортивный зал с набором атлетических тренажеров – любому олимпийцу на зависть…
Из других заведений для приятного досуга имелись справочное бюро, которое могло соединяться с «Большой землей» посредством беспроволочного телеграфа, почтовое отделение, три библиотеки, парикмахерские, курительные салоны и даже, что показалось Юрию особенно трогательным, детская площадка с песочницей.
Создатели корабля предусмотрели все, даже особые салоны для лакеев миллионеров и камеристок их жен. Все сверкало изысканной роскошью и отличалось тонким вкусом.
Пожалуй, все это и в самом деле больше походило, как отметил неизвестный моряк, на чемодан, набитый роскошью, чем на океанское судно. Этакий себе плавучий дворец…
Все это оставило у Ростовцева некий осадок.
– Для полного счастья не хватает еще и казино, как в Баден-Бадене, да еще плавучего борделя, – пробурчал он и сам себе удивился.
Пробродив по этому современному Ноевому ковчегу часа два, Юрий вернулся в каюту «А-204», где позволил себе вздремнуть…
В шесть часов вечера в коридорах и переходах «Титаника» раздался звон горна, предупреждающий пассажиров о скором ужине.
Спросонья Юрий не понял, где находится, и на миг ему показалось, что он опять, как в дни своей молодости, лежит на нарах знаменитой Томской пересыльной тюрьмы – там сигнал к подъему тоже подавали горнисты (комендант ее, подполковник Чубеев, был малость с придурью).
Выйдя в коридор и выяснив причину шума у коридорного стюарда, рыжего ирландца в синей форме с ярко начищенными золотыми пуговицами, он прошел мимо важно дующего в медный горн мальчика в такой же синей форме и фуражке и вскоре уже спускался по уже знакомой монументальной мраморной лестнице.
Сверкающий севрским фарфором и серебром, украшенный цветами и ярко освещенный зал поражал воображение. На лакированном полу лежали толстые мягкие обюссинские ковры, в которых ноги утопали почти по щиколотку, вдоль стен стояли столы красного дерева. Столовая была отделана светлым дубом, с изящным резным орнаментом, белейшие скатерти, сияющие начищенной бронзой и сверкающие граненым хрусталем люстры на потолке.
Таков был корабельный ресторан «А ля Картэ».
Удобно устроившись в изящных креслах из красного дерева, обтянутых дорогой тканью, гости готовились к приему пищи, пока вокруг них суетились услужливые официанты.
Наметанным глазом Ростовцев определил, что основную часть пассажиров первого класса составили богатые американцы, закончившие свой зимний сезон в Монте-Карло, Ницце, Каннах и других курортах Ривьеры, мода на которые среди международных снобов в последние годы почему-то росла. Другие возвращались из знаменитых столиц «старой доброй Европы» – Рима, Вены, Берлина, Петербурга, Парижа.
Почти три сотни пассажиров первого класса, напоминали гостей какого-то важного приема при королевском дворе. Женщины в шляпках с широкими полями, чуть поменьше тележного колеса, украшенными пышными перьями, в вычурных платьях из муслина или атласа, отороченных дорогими мехами. Некоторые декольте были чрезмерными, но излишнюю откровенность нарядов сглаживали длинные атласные или муслиновые шарфы, отделанные льежскими и венецианскими кружевами. Мужчины во фраках, жилетах и галстуках, в черных длинных сюртуках и серых шелковых цилиндрах, при галстуках, заколотых бриллиантовыми булавками. Важно шествовали почтенные старцы в пошитых лучшими портными костюмах. В общем, высший свет.
Ростовцев даже слегка засмущался. В своем черном рединготе и полосатых фланелевых брюках он выглядел как-то бедновато, еще чего доброго за лакея примут или за дворецкого! Того и гляди подвалит какой-нибудь лорд или сенатор и осведомится эдак через губу: «Любезнейший… э-э-э… а как мне побеседовать с вашим хозяином?»
Усевшись за стол, уставленный серебряной посудой и хрусталем с золотой гравировкой, он ознакомился с меню.
Если верить ему, то на ужин им предстояло вкусить устриц, отварного лосося с муссом и огурцами, говяжье филе, зеленый горошек, жареного ягненка с мятной подливой и кресс-салат. Дополнительно можно было заказать спаржу и лобстеров в сливочном соусе.
Лобстера и икру Юрий проигнорировал, а вот лососю и ягнятине отдал должное.
После ужина многие гости направились в салон, чтобы выпить там кофе, к которому прилагались шоколадные эклеры и французское мороженое. Ростовцев присоединился к ним.
Салон на этом корабле имел даже собственное название: «Палм-Кор».
Тут давал концерт судовой оркестр, шла беседа между старыми и новыми знакомыми за коньяком и кофе, и вообще царила приятная атмосфера великосветского раута.
Пока одни пили кофе и беседовали, другие уже уселись за зеленое сукно и принялись раздавать карты. Юрий играть не любил, помня отцовскую науку. Податной инспектор Виктор Викторович Ростовцев любил повторять, что знает лишь один-единственный надежный способ встать из-за ломберного стола с тысячей рублей – сесть за него с двумя тысячами.
Тем не менее уходить не хотелось – было бы, в конце концов, глупо промаяться остаток вечера в каюте, уставившись в потолок или болтаясь на продуваемой весьма посвежевшим ветром палубе…
Внезапно он весь обратился в слух – до него сквозь оживленный гомон донеслась русская речь – два или три человека о чем-то оживленно беседовали, мешая русские слова с английскими.
Оглядевшись, он увидел неподалеку и говоривших. За резным столиком сидела и пила кофе (впрочем, не только кофе) довольно странная компания. Первый – высокий и худой, гладко выбритый мужчина в клетчатом спенсеровском пиджаке с типично немецким лошадиным лицом и редкими волосами. На переносице господина было водружено пенсне в золотой оправе, придававшее облику господина оттенок некоей надменности.
Второй – молодящийся полноватый мужчина лет за сорок с характерным семитским носом, аккуратно расчесанными бакенбардами и с сигарой в зубах. На мизинце его сверкал перстень с крупным бриллиантом, несомненно, настоящим. Одет представитель Израилевых колен был безукоризненно – смокинг, серый атласный жилет и белоснежный, накрахмаленный воротничок.
Третий… Третьей была дама, вернее, молодая девушка лет не больше двадцати трех.
На ней был светло-синий дорожный костюм с коротким жакетом, узкая юбка выгодно подчеркивала длинные ноги. Ее волосы, выбивающиеся из-под шляпки, отливали бледным серебром. Большие глаза, точеный изящный подбородок, яркие губы…
В руках у девушки была небольшая записная книжка на шнурке, свисавшем из кармана чуть ниже лифа, и золотой карандашик. Кто интересно из них русский?
– Вы позволите присесть? – подойдя к троице, осведомился он на английском, и зачем-то протянул иудею визитную карточку.
– Разумеется! – по-русски ответил незнакомец, мельком пробежав ее газами. – О, приятно встретить земляка на этом, так сказать, плавучем Вавилоне!
Он перехватил руку Юрия вялой ладонью и мелко ее потряс.
– Вы, стало быть, господин Юрий Ростовцев?! Представьте, наслышан! Дело братьев Поджигайловых… Здорово вы тогда управились с ними! Позвольте представиться – Бонивур Соломон Саулович! Коммерсант! Магазин готового платья в Гродно и антикварная лавка в Петербурге на паях с Ароном Гроссманом!..
«Вот даже как?» – Юрий тут же пожалел о решении присоединиться к незнакомцам.
Но тут в разговор без лишних церемоний вступила девушка.
– А я Элизабет Грей! – с очаровательным американским акцентом сообщила она. – Для друзей Лиз. Мистер Йурий, что вы думаете о порядках на нашем «Титанике»? Мы как раз обсуждали их перед вашим появлением. Я рассказала мистеру Питеру и мистеру Отто, что на «Лузитании» можно было выпить в любое время суток… – сообщила она. – А на нашем корабле свет в салоне погасят в одиннадцать часов и закроют в полночь.
Девушка нахмурилась.
– Этот распорядок выдумал какой-то старый зануда. Полночь – это слишком рано! Но умные люди готовы ко всему. – И хитро улыбнувшись, Элизабет вытащила из кармана на юбке плоскую серебряную фляжку. – Позвольте вас угостить в честь знакомства!
Проглотив горьковатое янтарное бренди из крошечного металлического стаканчика-крышки, Юрий мысленно покачал головой. В прежние времена курительные салоны на кораблях были не для дам, которые после трапезы чинно удалялись в каюты или свои дамские салоны пощебетать о модах и посплетничать. А мужчины могли спокойно вспоминать острые анекдоты с «merde» и «ass» и вкушать спиртное покрепче столового вина.
Теперь, выходит, времена другие, хотя в России, скорее всего, и сейчас пароходные служители вежливо попросили бы представительниц слабого пола покинуть неподходящую компанию.
Официант между тем поднес им еще кофе, не забыв и Юрия.
Кофе был приготовлен по-венски, украшенный взбитыми сливками и сопровождаемый стаканом воды со льдом. Такой кофе Юрий обожал, по его мнению, он вполне мог соперничать с настоящим кофе, какой заваривают турки и арабы. (Все прочие разновидности этого напитка рядом с ними – просто коричневая бурда.)
– Да! – воскликнула американка. – Я только что выслушала очень захватывающий рассказ мистера Отто. Как он плыл на маленькой шхуне по Ледовитому океану в Архангельск из… – она чуть запнулась, – D’judinki. Они попали в туман, сбились с курса и их выбросило на берег на острове Новая Земля. Они приготовились зазимовать на этом диком берегу, где их ждала смерть от голода и холода, но мистер Отто с тремя товарищами вышел на шлюпке в море и добрался до рыбацкого селения, и все были спасены!
– Ох, тысячу извинений, – видимо, она заметила недоумение на лице Ростовцева. – Я журналистка, потому иногда и кажусь бесцеремонной. Пишу для «Нью-Йорк Геральд», ну и для прочих журналов, но мечтаю создать свой!
Юрий про себя сделал зарубку на память. Журналистка, что ж тут удивительного, пишущие в газеты дамы теперь есть везде и даже в России.
– А еще мечтаю, – продолжила между тем американка, – в одиночку совершить кругосветное путешествие в семьдесят девять дней, посрамив мистера Жюля Верна! Но сперва, наверное, надо посетить вашу страну, вот мистер Нольде говорит, что мне нужно обязательно увидеть Сибирь!
«Нольде? Черт побери!! – Ростовцев только что не открыл рот от изумления. – Вот так встреча!»
Старший лейтенант Российского флота в отставке, кавалер ордена Святой Анны второй степени и ордена Святого Георгия четвертой степени, открыватель трех островов в северных морях и герой Цусимы барон Отто Оттович фон Нольде, покровительственно взирал на него из-под пенсне.
Этого человека Юрий видел только раза два и то мельком на заседании Географического общества шесть лет назад. Тот тогда, впрочем, был в мундире при орденах и с бородой…
– Простите, Отто Оттович. – Ростовцеву потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. – Я вас сразу не узнал…
– Да, господин Ростовцев, я вот вас тоже не сразу припомнил, – милостиво кивнул барон. – Мы виделись на докладе у Вилькицкого, нас даже представил господин Обручев… Ваша статья о географии Анабарского плато вызвала тогда немалый интерес!
– Так вы коллеги? О, я, оказывается, очутилась в компании знаменитых русских путешественников! – в восторге хлопнула в ладоши Элизабет.
– Ну… что касается меня, то я давно оставил стезю странника, – пробормотал по-прежнему растерянный Ростовцев. – Теперь у меня другие… дела: наследство, адюльтеры, потерянные завещания и сбежавшие приказчики.
– Я, кажется, догадалась, – хитро прищурилась Лиз. – Вы частный сыщик, мистер Джордж!
– Вы угадали, госпожа Грей! – улыбнулся Бонивур. – Причем сыщик, имеющий
– Не вводите даму в заблуждение, сударь, – растянул губы в улыбке Ростовцев. – В России не существует частного сыска…
– Да? – искренне удивилась соотечественница Ната Пинкертона. – А почему?
– Такова воля нашей верховной власти, – коротко ответил Юрий. – Так что я всего лишь стряпчий, скромный стряпчий по уголовным и гражданским делам, даже не аккредитованный при нашей городской судебной палате…
– Однако… – покачала головой Элизабет.
– Мистер Юрий немного преувеличивает, – встрял антиквар. – И верно, частного сыска в России не имеется, запрещен-с. Но вот частные сыщики имеются.
– Ну да! – кивнула Лиз. – Я помню, писали… А еще был этот… Ну такая странная фамилия… Пандорин? Фандурин?
– Неужели этот тип успел наследить и в Америке? – презрительно осклабился фон Нольде. – Помню, мой знакомый сочинил в свое время эпиграмму.
И с чувством продекламировал по-французски:
Элизабет совсем не смутилась, а звонко рассмеялась, а Ростовцев мельком посетовал на дамскую эмансипацию. Конечно, прогресс прогрессом, но всему же есть границы!
Нет, определенно был резон в том, что в прежние времена дам не пускали на подобные мужские сборища.
– Кстати, тот человек, о котором вы говорите, собственно и не сыщик, а всего лишь удачливый авантюрист, – продолжил Отто Оттович. – Я не знаю подробностей, но факт есть факт, все свои дела он провалил, – и Нольде как-то еле заметно подмигнул Ростовцеву. – Вот Юрий Викторович подтвердит…
– Я не интересуюсь великосветскими сплетнями, – покачал Ростовцев головой, не удержавшись, чтобы не подпустить шпильку. – Мое дело маленькое – поиски сбежавших невест и фальшивые векселя!
– Но в таком случае, что вы делаете на «Титанике», мистер Йурий? – осведомилась Элизабет.
– Я направляюсь в Нью-Йорк, как и вы, надо полагать.
– И зачем, если не секрет? Неужто какой-то русский приказчик ухитрился, прихватив кассу, скрыться в нашу страну?
«И чего пристала, егоза лакированная?» – сварливо пробурчал внутренний голос.
Но Ростовцев подавил минутное раздражение. Да и с чего сердиться-то в самом деле?
– Ну что ж… Хотя в мои обязанности не входит открывать секреты моих клиентов, но сейчас нет причины держать все в тайне. Вы правы, дело связано с бегством, вот только не приказчика…
…В одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году, – начал Юрий, поймав себя на том, что невольно подражает актерам-чтецам из летних театриков, – один петербургский гимназист, то ли начитавшись книжек про индейцев и пиратов, то ли еще по какой причине, сбежал из дома и палубным пассажиром добрался до Америки.
Где и как его носило первые пять лет, никто не знает. Но году, примерно, в восемьсот девяностом он прибыл в Нью-Йорк и занялся торговлей патентованными средствами и прочей аптечной ерундой – как-никак его отец был военным врачом, хоть и в отставке. Он сколотил себе состояние на разных шарлатанских снадобьях… – «которые так любят соотечественники мисс Грей», – мысленно добавил Юрий. – Потом спекулировал пшеницей на бирже. А деньги тратил не на карты, женщин и лошадей, как частенько бывает с богачами, а опять же вкладывал с умом. Скупал земельные участки на окраинах Нью-Йорка, а когда город приходил в те места, с выгодой перепродавал. Ну, там по мелочи: пастбища, строевой лес, рудники – все, что способно приносить звонкую монету.
Он так и не женился, возможно, было недосуг за всеми этими делами. К сожалению, даже богачей не щадит чахотка, и, умирая, блудный сын вспомнил об оставшейся в России родне. Так семейство небогатых охтинских разночинцев стало наследниками очень приличного состояния, примерно двести тысяч долларов. Правда, по большей части это вложено в разное добро – в акции, облигации, недвижимость и товары… И так вышло, что эта семья – мои хорошие знакомые. Кроме того, немногие из российских адвокатов знают английский, а я изучил его недурно.
Моя задача, – завершил рассказ Ростовцев, – превратить наследство в наличные деньги и перевести в Россию. Комиссионные обещаны приличные, так что я могу позволить себе быть мотом и прокатиться первым классом.
– Как прозаично! – вздохнула журналистка, не иначе ожидавшая романтической истории с любовью и кровью.
Она извлекла из перламутрового портсигара длинную пахитоску и прикурила от золоченой австрийской зажигалки в виде маленькой бутылочки.
– Вас не шокируют мои привычки, мистер Йурий? – запоздало осведомилась американка.
– Нет, что вы! Желание дамы – закон! – не удержался Юрий от комплимента.
Тем более его и в самом деле это не шокировало, он повидал на своем веку курящих женщин – от доморощенных курсисток до роскошных кокоток полусвета и от «марух» из сомнительных кабаков до сибирских туземок. Эка невидаль, право слово!
– А вот взгляните-ка туда, – вымолвила Лиз, выпуская дым.
В углу салона сидел джентльмен с усталым лицом.
– Это не кто иной, как Томас Эндрюс!
– Признаюсь, это имя мне ничего не говорит…
– Это главный строитель нашего корабля. Выходит в первое плавание на своем детище!
– Смело… – похвалил Нольде.
– У нас в России тоже есть похожий обычай, – припомнил к слову Ростовцев. – После того как заканчивают строить новый мост, спроектировавший его инженер с обнаженной головой становится прямо под ним, в момент, когда по нему проходит первый поезд. При этом перед ним ставят столик, на котором стоит полный венгерский стакан водки.
– О, йес wodka! – кивнула журналистка, наверное, уже наслышанная о данном русском национальном напитке. – А зачем, это такой древний русский обряд?
– Нет, просто после того, как поезд пройдет, он выпивает эту водку, чтобы успокоить нервы. Потому как если мост сделан плохо или в чертежи вкралась ошибка, то он рухнет прямо на голову строителя! – пояснил стряпчий.
Элизабет тут же вытащила книжечку и чиркнула там несколько слов, не иначе для будущего репортажа.
А Ростовцев задержал взгляд на странной броши под левой ключицей синего в искорку дорожного платья девушки.
Пластинка из бледного золота изображала не то кошку, не то тигра, сидящего на троне, вытянув передние лапы. Два грубо шлифованных ярко-зеленых глаза-изумруда придавали свирепой морде какое-то комичное выражение. Работа была явно старинной и незнакомой – не европейская, но и не восточная.
– Заметили? – спросила девушка. – Вот и мистер Бонивур тоже обратил внимание. Мой талисман! Это ягуар, древний символ индейцев майя до того, как их покорил Кортес. Его мне подарил в Мексике один революционер – настоящий джентльмен, поэт и генерал тамошней армии… – Девушка загадочно улыбнулась. – Между прочим, потомок последнего индейского короля этой страны! Он погиб почти на моих глазах, бедный благородный рыцарь…
– Ягуар, значит, – зачем-то повторил Ростовцев.
– Это такой зверь наподобие нашего горного льва или африканской пантеры.
– Да я знаю про них, – кивнул Ростовцев. – Хоть и прошло много времени, а гимназический курс географии не выветрился из головы.
И для чего-то добавил:
– У нас в России есть похожие, на Кавказе, да и в северных лесах тоже, рысь называется.
– О, r’yiss! – Элизабет опять что-то записала в книжечку.
Сказать по правде, рыси и пантеры с прочими кошачьими, хоть даже и золотые, Юрия сейчас не особо волновали. Куда больше его занимал другой вопрос: а что, собственно, тут делает его старый знакомый и в прошлом коллега по полярным странствиям барон фон Нольде, в данный момент опорожнивший уже третью или четвертую рюмку вермута?
Отставному офицеру не на что вроде шиковать в первом классе такого парохода! Если даже у него и есть какое-то имение на родине, то что с того? Знаем мы этих остзейских баронов – земли меньше, чем у иного полтавского куркуля, да и та камни да болота. Наследство, что ли, получил? Или выгодно женился?
– Видите? – прошептал Бонивур, отвлекая Ростовцева от финансов барона.
И показал кивком головы в сторону лестницы – там важно спускалась высокая дама лет сорока. Судя по элегантному парижскому туалету и обилию драгоценностей с яркими камнями, птица высокого полета. На груди ее покоился яркий сапфир, при виде которого любой индийский махараджа умер бы на месте.
– Это мадам Шарлотта Дрейк. Сорила миллионами по европейским столицам, а теперь возвращается к муженьку в Чикаго. Явилась на «Титаник» с дюжиной дорожных сундуков, полных платьев и палантинов, четырьмя чемоданами и тремя ящиками фарфора и антиков. Я, между прочим, в ее санкт-петербургский визит продал ей чудненькую демидовскую камею, – умильно облизнулся антиквар. – А вообще-то только дюжина самых богатых воротил, что плывут с нами, «стоит» сто девяносто один миллион долларов, то есть почти четыреста миллионов рублей золотом! Астрономические цифры! Воистину, чтоб я так жил!
– Оставьте, – махнула рукой мисс Грей. – Я сижу тут в компании двух путешественников и не желаю слышать о великосветских клушах и их набитых золотом мужьях!
– Тогда позвольте ненадолго откланяться, – церемонно произнес антиквар, поднимаясь.
– Мистер Нольде, а вы не расскажете, зачем плывете в Америку? – спустя минуту спросила Лиз. – Может, вы согласитесь дать интервью?
Барон отодвинул бутылку, с преувеличенной аккуратностью поставил рюмку на стол. Мимолетная дрожь руки выдала в нем человека, уже проигрывающего войну с зеленым змием.
– Вы слышали что-нибудь о Великом Северном Пути, мисс? – спросил он.
Журналистка, задумавшись, коснулась пальцем лба.
– Признаться, не очень… Хотя, кажется, припоминаю – экспедиция лейтенанта Джорджа Де-Лонга на «Жанетте», читала в каком-то старом журнале. Они вроде бы хотели найти короткий путь из Тихого океана в Европу?
– Вы, в общем, правы, – пожал барон плечами и налил себе еще вермута.
«А ведь ты, Отто Оттович, определенно спиваешься!» – не без сарказма отметил Ростовцев, услышав мелкую дробь бутылочного горлышка по краю рюмки.
– Если из Лондона до Шанхая через Индийский океан и Суэцкий канал путь составит двенадцать тысяч морских миль, то через арктические воды всего чуть менее чем шесть тысяч. Разумеется, путь этот не так прост, но теперь благодаря прогрессу и появлению ледоколов он видится вполне преодолимым. И я намерен провести переговоры в Северо-Американских Штатах на тему создания большой международной компании по эксплуатации арктических морских путей и освоению богатств северных берегов Сибири.
– Это каких же таких «богатств»? – не сдержал усмешки Юрий. – Неужто думаете соблазнить американских промышленников песцами и мамонтовой костью?
– Странно слышать это от вас, господин Ростовцев! – Нольде с высокомерной иронией уставился на него. – Неужели вы никогда не думали, что те заснеженные просторы, которые вам так хорошо знакомы…
– Любопытно… – покачал головой Ростовцев, отметив, что Элизабет не преминула сделать еще пару записей в свой миниатюрный блокнотик. – И что, вы сами взяли и решили, так сказать, проложить дорогу цивилизации в наши дикие северные пределы?
– Не один я, – в голосе барона прозвучало самодовольство. – Целый ряд уважаемых и состоятельных людей в России проявили интерес к этому проекту.
– Собираетесь, стало быть, вместе с ними продавать русское богатство иностранцам? – вдруг вырвалось у Юрия.
– Предрассудки! – высокомерно бросил барон. – Вам, Юрий Викторович, надо бы понять: иностранцы придут и уйдут, а вот освоенный полярный морской путь и все, что будет ими построено – города, порты, рудники, железные дороги, останется в России. И на пользу России. Кроме того…
Внезапно речь Нольде оборвалась на полуслове. Он привстал, внимательно глядя в угол салона. Барон чуть пошатнулся, как будто палуба ушла у него из-под ног.
Проследив его взгляд, Ростовцев не увидел ничего особенного, если не считать трех человек, мирно сидевших за кофейным столиком и поглощавших ароматный напиток.
Два джентльмена во фраках и манишках сидели к нему лицом, а третий в данный момент отвернулся. Тем удивительнее было то, как реагирует фон Нольде на эту безмятежную картину. Он побледнел, словно увидел привидение.
– Этого просто не может быть! – прошептал барон, еле шевеля губами, а затем встал и, не прощаясь, пошел прочь.
Несколько озадаченный стряпчий смотрел, как в боковом выходе исчезает высокая тощая фигура барона. Каким-то странным выходит плавание – старые знакомые и старые дела словно выплыли из океана жизни…
– С мистером Отто что-то не так? – озабоченно брякнула Элизабет.
«А вы проницательны, мадам щелкопер!» – вдруг с непонятным раздражением на вертихвостку подумал Юрий.
Вслух, однако, вежливо ответил:
– Возможно, господин барон несколько… м-м-м… перебрал и счел нужным покинуть нас. А скажите, мадемуазель…
– Мисс! – обидчиво скривив губки, бросила Лиз.
– Мисс Грей, а кто там за столиком? Вы не знаете?
– То есть, как это не знаю? – притворно обиделась девушка. – Это же Арчибальд Батт, советник президента Тафта и, между прочим, мой коллега-газетчик.
– Президента Северо-Американских Соединенных Штатов? – непритворно удивился Юрий. – Газетчик?
– Ну, разумеется же! А рядом с ним его старый приятель, наш знаменитый художник Френсис Миллет. А сейчас простите, мне надо подышать воздухом. – Она игриво усмехнулась и упорхнула.
Он еще раз посмотрел на пресловутого Батта, который в данную минуту большими глотками пил коктейль.
С чего бы барону так пугаться, пусть даже и советника президента?
За столиком Батта сидел, кроме художника, человек, в котором Юрий опознал того типа, который делал мрачные прогнозы после чуть не случившегося утреннего столкновения. Но даже если и так, что в нем такого ужасного? Странно все это!
Появился Бонивур и плюхнулся в кресло.
– Юрий Викторович, – чуть склонился он к уху Ростовцева. – Госпожа Грей нас покинула, так сказать, насовсем? Не знаете?
– Нет, – коротко ответил стряпчий.
– Послушайте совет старого ловеласа, Юрий, – ухмыльнулся антиквар. – Сегодня вечером, когда публика будет расходиться, попроситесь проводить нашу очаровательную собеседницу до каюты. Думаю, – он закатил глаза, – вас ждет весьма завидное продолжение… Да, готов поклясться! Женщина, которая имеет при себе фляжку с таким сногсшибательным напитком, каким она нас угостила, никогда не удовлетворится одним лишь бренди. Она наверняка готова зайти очень далеко… Увы, – развел руками Бонивур. – Потрепанные жизнью антиквары не для таких решительных молодых дам! Их больше привлекают загадочные сыщики-путешественники из далекой России. Пользуйтесь возможностями!
Он затараторил, рассыпая не слишком пристойные шутки и намеки и вспоминая Петербург и их возможных общих знакомых, и, в конце концов, вынудил Ростовцева изменить своим правилам безукоризненной вежливости в отношениях с людьми.
– Видите ли, Соломон Саулович, – усмехнулся Юрий. – Вы уж извините, но ваша дружба и общие дела с Ароном Гроссманом в моих глазах не лучшая рекомендация.
И глядя прямо в глаза оторопевшему негоцианту, произнес с расстановкой:
– Так вышло, что в «местах отдаленных», куда я на некоторое время угодил в юности за невоздержанность в мыслях и словах, я встретил одного человека, бедного старого ювелира Шломо Шмульца, которого по вашей милости закатали в якутскую ссылку. Где он и умер, всеми забытый и нищий. Скажу откровенно, мне глубоко плевать, насколько вы с Гроссманом облегчили французскую казну во время той аферы с фальшивым скифским золотом. Но Шломо был очень добрый и хороший старик, и никто из вас, господа, ни разу не прислал ему ни денег, ни даже мацы к празднику…
Он был талантливым художником и мог бы стать знаменитым хотя бы на склоне лет, но вы и Гроссман втянули его в свои дела и погубили. Поверьте ссыльному студенту, угодившему в тайгу прямо с университетской скамьи: умирать в Сибири за чужие грехи – это очень тяжело…
– Но… я не знал, – залопотал вмиг побледневший Бонивур. – Я думал… Это все Арон с его жадностью! – воскликнул он.
– Я не должен сомневаться в ваших словах, как-никак презумпция невиновности, – пожал плечами Ростовцев. – Но хоть немножко помочь бедолаге-то вы могли? Он писал письма – вам, Гроссману, просил позаботиться хоть не о нем, а о семье… Но и вы и ваш… сообщник предпочли забыть о старике… Вот так вот!
Оставив за спиной что-то бормочущего антиквара, Юрий покинул «Палм-Кор».
День выдался длинный и непростой, и как приятно отправиться, наконец, в каюту и хорошенько отдохнуть.
…На этот раз, следуя любезной подсказке стюарда, Ростовцев смог воспользоваться лифтом – большим, хорошо освещенным, обшитым панелями из палисандра, с зеркалами и начищенными медными пепельницами. Юноша-лифтер доставил его на палубу «А» и через пять минут, переодевшись в халат, почистив зубы и плеснув в лицо пригоршню воды, Юрий устроился на кровати.
Сон не шел, и стряпчий решил просмотреть повнимательнее давешнюю газету.
Ничего особенно интересного он там не нашел, разве что сведения, что в их корабле ровно восемьсот восемьдесят два фута длины. Примерно как в четырех городских кварталах, что в час его топки пожирают три вагона угля и что если поставить «Титаник» вертикально, то он будет почти вдвое выше знаменитого Кельнского собора и не менее знаменитой пирамиды Хеопса, и даже, как подчеркивала газета, самого высокого американского небоскреба «Эмпайр Стэйт Билдинг». Такое сопоставление слегка позабавило Юрия, но больше ничего интересного, кроме бесконечных биржевых сводок в «Атлантик дейли», не имелось.
Он уже начал погружаться в дремоту, когда в дверь кто-то коротко и настойчиво пробарабанил.
– Please! – коротко бросил Ростовцев. – Не заперто.
Когда петли заскрипели, он еще подумал, что, наверное, заявился коридорный стюард предложить сода-виски на ночь или осведомиться, не испытывает ли неудобств уважаемый пассажир?
И в самом деле, в дверях стоял стюард, правда, не знакомый ему, а кто-то из старших, и без подноса и бутылки.
Но вот рядом с ним маячил хмурый второй помощник капитана, как его, Лайтоллер?
– Вы – Джордж Ростовцэфф? – осведомился Лайтоллер.
На его грубоватом лице было написано угрюмое напряжение.
– Да, а, простите, чем могу быть вам полезен? – приподнялся Юрий.
Предчувствия, как назло, продолжали молчать, но вот рассудок упрямо подсказывал, что вряд ли к нему стали являться в такой час, чтобы пожелать доброй ночи.
Офицер промолчал секунд пять, намереваясь что-то сказать, но все не решался.
– Сэр, попрошу вас следовать за мной! – наконец произнес он, и щека его нервно дернулась.
Балам-Акаб[152], вел их, судя по всему, давно знакомым ему путем: вдоль озера, по пропитанной влагой глине, потом – с камня на камень, все дальше и выше, между каменных стен, уходящих во тьму. Вот миновали зал растущих прямо из пола каменных колонн-сталактитов. Вот свод стал ниже потолка, и пришлось пригнуться, чтобы не разбить лбы.
Это место, похожее на низкий погреб, одно из самых важных среди священных подземелий: здесь можно почувствовать, готово ли Сердце Скал принять тебя? Или лучше вернуться, дабы не прогневить богов.
Подземелья были невообразимо древними. Как говорят предания, когда люди впервые пришли сюда из северных пустынь и исполинских прерий, то уже обнаружили несметное число подземных крипт и храмов. Большая их часть обрушилась или была затоплена морем, но и то, что было доступно людям, не могло не поражать, и внушало трепет. Мало кто отваживался сюда спускаться, но Балам-Кице мог бы пройти эту дорогу с закрытыми глазами. Из внутреннего дворика за третьими воротами храма Властелина Смерти, под резным изображением священной битвы, в которой давным-давно близнецы-герои, Кукулкан и Тецкатлипока, Мастер Дымных Зеркал, убили чудовище хаоса Силпактли, а потом создали мир из его плоти и крови. Коридоры то радовали неровным диким камнем стен, то являли собой написанные в незапамятные времена фрески.
И Балам-Кице узнавал их сюжеты. То были старые и полузабытые уже предания времен, описанных в «Анналах Куаутитлана», гласящих о том, что во время Второй эпохи, или Второго Солнца, жили великаны, но потом они погибли, а их кости были разбросаны по ущельям.
Другие изображали жизнь при первых царях ольмеков и были смутными и неопределенными, как и все, что касается тех полузапретных времен.
Целая серия картин была посвящена полузапретному мифу о том, как те самые первые цари похитили или приманили несколько великанов где-то на севере в долинах Кускотололана. Эти великаны, называемые «к’хинаметин», по воле первых царей-еретиков построили пирамиды Теотиуакана, а великан по имени Шельхуа воздвиг теокалли в Шолулле.
По мере того как они углублялись в подземные галереи, живопись, видимая на стенах в свете факелов, становилась все более мрачной и пугающей.
Балам-Кице повидал немало, в том числе и вещей, которые обычный земледелец, рыбак или охотник даже шепотом вслух не назовет. В своих странствиях по делам храма и царства он видел места достаточно зловещие: места погребений ныне сгинувших народов, могильники в покинутых городах, древние крипты народа Крови в Алькоталлане. Но сейчас, глядя на танцующих спрутообезьян на стертых барельефах, жрец почему-то ощутил холодный страх. Балам-Кице усилием воли прогнал нарастающую робость. Все наставники постоянно твердили ему, что первое правило для мага и слуги богов – ничего не бояться. Страх лишает силы ноги, руки и дух, и этим сразу воспользуются все демоны и духи, что населяют окружающее. Они так и ждут момента, чтобы уничтожить тебя или сделать беспомощным, или поразить болезнью.
В небольшом подземном зале с бьющим фонтаном веселым источником, освещенном парой десятков факелов благовонной смолы, их с наставником встретили другие участники грядущего действа.
Первым был Олаиаль, Хранитель Священной Гробницы. Его одежда: большое покрывало, ниспадавшее широкими складками и украшенное внизу по кромке красными изображениями летучих мышей.
Невольно Балам-Кице вгляделся в его лицо – сухой аристократический лик отпрыска правящего дома, человека с кровью богов.
А Ики-Балам – человек совсем иного склада. Балам-Кице почти не видел его вблизи, за исключением ночи своего посвящения.
Почти голый, лишь в маленькой набедренной повязке, украшенной драгоценными камнями, мужчина высокого роста, упитанный, с обритой почти наголо головой, где на затылке осталась заплетенная в косу длинная прядь волос, уложенная в узел на темени. Лицо грубое, как у простолюдина, день за днем вскапывающего костяной мотыгой свой участок и проводящего жизнь в заботах о бобах и кукурузе.
Цепочка людей вошла в обширную пещеру, освещенную разложенными на полу большими кострами. Благовонный смолистый дым от них поднимался к своду и выходил через какие-то невидимые отдушины.
Тут же у стены находилась статуя не человека и не бога.
Создание, восседающее на каменной плите, было ростом с человека. Зеленовато-серая каменная чешуя, вытянутая вперед пасть, усаженная острыми зубами. Огромные когти на каждой лапе. Человекоящер присел, опираясь на длинный мускулистый хвост.
Балам-Кице знал, кого изображает изваяние.
Кух’атлакхатли, древние змеелюды, как люди, строившие города и летавшие в небесах. За злобу, нечестие и пороки боги поразили их в незапамятные времена небесным огнем, и кончилось их время, хотя до времени людей было еще много сотен столетий. Только в бескрайних лесах юга, среди влажного душного ада, их лишившиеся разума потомки еще изредка попадаются – как предостережение людям и свидетельство величия богов.
Говорили, что это тысячи лет назад созданное изображение принесено из другого мира под другими небесами.
А между костров их ждал еще один участник их встречи.
Звали его, тоже знакомого Балам-Кице, Маукута. Это было более чем серьезно, ведь он представлял тут племена горцев внутренних плато. Он не просто жрец или шаман, он носит особый титул – жрец-колдун. Как правило, такие, как он, ведут жизнь отшельников и между собой общаются редко.
Маукута обычно жил в развалинах древнего города в покинутом храме Отца-Симпактли, культ которого исчез век назад.
Жрец-колдун – это особая статья. Вызыватель демонов, умеющий подчинять их, изгонять и даже убивать – и по слухам, такие как Маукута, черпали свою силу прямиком из Нижних Миров. Горцы считали себя потомками от брака людей и духов, сошедших когда-то с небес, и в чертах их лиц нет-нет да и мелькнет нечто, заставляющее подозревать в них демоническую кровь.
Но именно горцы сохранили многое с тех времен, когда в эти земли пришли их предки. Пришли, ведомые жрецами, которым сами боги указывали дорогу.
Балам-Кице был в обиталище Маукуты всего один раз и то с наставником. Обиталище его имело вид небольшого святилища – зловещей комнатки со стенами, разрисованными непонятными рисунками и надписями, и обсидиановым алтарем с вечно дымящимся жертвенником. Под землей, в катакомбах храма, он проводил большую часть времени, а если и выходил наружу, то предпочитал делать это ночью. Произошло нечто серьезное, раз этот человек решил нарушить свое уединение.
Молча расселись они вкруг костра на светлом песке, принесенном тысячелетия тому назад подземными водами.
– Доброго здравия вам, собратья, – произнес Балам-Акаб.
– Я не вижу тут Камако, Пляшущего Орла, владыку таинств Укалькатамайо и высшего из Смотрящих в Дымные Зеркала, – желчно прокаркал Маукута.
– Наш почтенный собрат нездоров. – Наставник Балам-Кице чуть склонился.
– Да будет так… Хотя его слово и его мысль была бы нелишней в предстоящем разговоре. Ибо кому, как не слуге высочайшего из богов, растолковать жалким смертным, как и почему гибнет Мир Сей?! – сообщил свое мнение Ики-Балам.
Никто не проронил ни слова в ответ.
Конечно, в душе им всем хотелось бы не верить. Но уж больно угрожающими были видения, что зрели в священном трансе пророчествующие жрецы и шаманы, уж больно зловещие знамения читались гадателями и уж больно недобрые сны снились посвященным…
– Боги дали нам разум, и думаю, к нему надо обратиться, чтобы понять происходящее, – попытался развеять мрачное настроение Балам-Акаб.
– Ты прав, люди разумны, но разум их жалкий сравнительно с разумом истинных владык мира, – молвил Маукута. – Это нужно понять – человеки всего-навсего черви в теле мира, которым
Прежние эпохи завершались великими бедствиями – может, эта завершится мирной смертью – как умирает ягуар от укуса маленькой коралловой змейки? Но перемены грядут, нынешний порядок вещей будет сметен либо самим Кукулканом, либо некими непонятными сущностями – может быть, его детьми?
– Можно бы вопросить небесных владык в их царстве… – Маукута как бы размышлял вслух. – Но все вы знаете, не ты, а они говорят с тобой по своей воле, и лишь когда пожелают.
Присутствующие согласно промолчали. Впрочем, все они отдавали себе отчет в том, что, может быть, боги и всемогущи, но они далеко. И достучаться до них трудно.
Балам-Кице тоже мысленно согласился с чародеем. Люди есть люди, а боги есть боги. Их пути – не наши пути, вспоминал он слова старого учителя, Пальмы Ветров, Чтеца Знаков из Торваараля, разменявшего тысячу сто лун.
Есть, конечно, еще и
– Знание сокрыто от нас волей Небес. Но есть способ обойти запрет и установления, если на то есть нужда, – не без самодовольства констатировал жрец-колдун. – Со мной одна из сиуакоатль из Храма при Гробнице…
Из темноты вышла девушка в церемониальном плаще, блеснувшем радугой драгоценного пера.
Все присутствующие молча коснулись правой ладонью груди, приветствуя одну из «женщин-змей», а в ее лице – и ее Повелительницу.
– Она исполнит священный танец, дабы открыть на миг сокрытое за гранью. Исполни же, Бирюзовая Ящерка! Яви свое искусство! Ради Нее и ради всех нас.
Молодая женщина выступила вперед. В отблесках высокого пламени было видно, что она смуглолица и красива и при этом высокого для женщины роста…
Повинуясь молчаливому приказу, она остановилась рядом со жрецом-колдуном и сбросила с плеч плащ из птичьих перьев.
Ящерка стояла нагая босиком на выглаженном меловом полу пещеры и завороженно следила за руками жреца.
Гибкие пальцы выписывали перед ее лицом медленный танец. В ладонях его извивалось нечто вроде сверкающей змеи. Приглядевшись, Балам-Кице узнал ожерелье из прозрачных камней, нанизанных на нитку из человеческих волос.
Посвященные, невольно следившие за этими плавными завораживающими движениями, почувствовали одно и то же – медленное головокружение…
Откуда-то словно издалека донесся новый приказ:
– Танцуй! Я, именем Хозяина Миктооллана, призываю тебя, иди на Край Мира и веди нас. Яви нам истину!
Под невнятный, еле слышный рокот барабана юная Ящерица медленно закружилась вокруг костра. Движения сплетались воедино со звуками, и не было сил отвести взор.
Но такого желания не ощущалось, напротив, хотелось смотреть не отрываясь. И это им, людям, учившимся и знающим много, способным заворожить не только простого общинника, но и змею…
Ритм становился все отрывистей и быстрее, звуки все сильнее отдавались в голове, и все быстрее перебирали маленькие точеные ноги жрицы, все неистовее плясала блестящая змея в ладонях…
Жрец-колдун начал петь низким, не похожим на свой обычный голос, выкрикивая непонятные жуткие призывы:
– Хаарранг!! Хаарранг!! Хаарранг-Ра!! Ккхухтлан ха! Хаарранг! Аззад‘даг!..
А потом Балам-Кице понял, что начинает видеть Путь. Тот самый, что идет по грани миров. Что приоткрывается обычному человеку только в бреду, в агонии или уже после смерти. Тот, что он видел, причастившись запретных зелий. Правда, выглядел он теперь как-то совсем по-другому…
Ему показалось или свет факелов и в самом деле стал отливать черным ореолом? И почему он странно отражается на алтаре? Так, что его обсидиановая полированная поверхность, кажется, становится прозрачной, выбитые на нем знаки наливаются кровавым отблеском, и среди них один, неизвестный ему многоугольный изломанный символ, как бы мерцает и пульсирует в такт тяжелым, неумолимым словам, вырывающимся из уст жреца-колдуна…
– Гха‘асс!! Гха‘асс!! Гха‘асс-Раг‘гар! Ккхухтлан! Ккхухтлан нгл-тттар ральг‘х!..
Балам-Кице мнится, что окружающая их тьма смыкается. Они словно вдруг оказались в тесном подземелье, стены которого с каждым возгласом, падающим словно камни, сближаются и вот-вот раздавят ничтожных смертных…
– Аззад‘даг! Аззад‘даг! Аз Аззад‘даг!
А потом он оказался Извне… И вот он уже покинул Мир Сей. Он в том другом, невообразимом, клубящемся Мире, заполненном чуждыми существами, где нет ни «близко», ни «далеко», ни «здесь», ни «там», ни «вне», ни «внутри», ни «рано», ни «поздно». В Мире, заполненном звуками и красками, но такими, что неведомы человеческому глазу и слуху!
Тому, кто не способен выйти за пределы Срединного мира, Мира Сего, невозможно описать словами и объяснить, что это такое…
Твой дух перемещается в чудовищной завораживающей пустоте, которая смыкается с обычным мирозданием везде и нигде… Этот мир тысячекратно изменчив… Яркие краски, холодный металлический блеск, преломленные лучи радуги, в которой есть цвета, неведомые глазу обычного человека… Но там есть жизнь и движение. Ползают друг по другу черные и красные сгустки. Пульсируют, сжимаясь и разжимаясь, кольца цвета оникса. Внутри сотканных из света кристаллов пробегают изумрудные лучи.
А потом перед ним возникла черная дыра, воронкой сходящаяся книзу, если тут был низ. И Балам-Кице падал туда, стремительно и невесомо…
А еще через какое-то время понял он, что во Тьме еще кто-то есть.
Неслышные и невидимые. И, тем не менее, всем своим существом он ощущал их присутствие. Откуда-то из глубины подсознания, словно из мрака океанской бездны, всплывает чудовищный и прекрасный в своей отвратительности спрут.
А потом из бездны донеслись голоса. Не людские и монотонно бормотавшие на нечеловеческом языке. Да, наверное, они и не были звуками! Но то, что они говорили, ученик Балам-Акаба понимал.
–
Речитативом, как заклинания в Ночь Красной Луны или молитвы Нездешним в Ночь Малой Луны, звучали эти фразы в бездне…
Потом Балам-Кице с облегчением почувствовал, что неведомая сила отступила, что омерзительные и одновременно притягательные голоса больше не слышны.
И именно тогда перед очами его возникло Видение.
Сменявшие друг друга, они почти не задерживались в памяти, но всегда вызывали страх. Белокожие двуногие демоны, верхом на демонах четвероногих, стреляющие молниями в меднокожих нагих детей истинных богов. Руины городов и разбитые алтари и статуи богов. Порабощенные жалкие остатки великих народов… Другие города – невозможные, огромные с домами под небо. Они же – разрушенные и усыпанные костями… Но одно видение вдруг стало особо ярким.
Сперва холодный ветер повеял из тьмы. Затем из полумрака проявились белые склоны невысоких гор…
Холодный ветер гнал свинцовые волны на песчаный берег, срывая с гребней клочья белой пены. Жалобно кричали морские птицы. Серо-черные тучи низко нависали над морем и землей, и, казалось, в любой момент рухнут вниз… Высокие деревья темной зелени с непонятными острыми иглами вместо листьев. Темные неяркие краски… Серый, а не синий оттенок воды.
Вначале он решил, что находится в лесах Северного Предела. В этих страшных краях Балам-Кице, разумеется, никогда не бывал, но узнал его по древним преданиям и рассказам ходившего туда наставника, а также по описанным в легендах ало-крапчатым грибам, яд которых был прославлен в самых темных преданиях. Отвар этих грибов был первым снадобьем, с помощью которого шаманы предков научились покидать Мир Сей. Но только вот стоило ошибиться, и неудачника настигала смерть в мучительных корчах. Впрочем, лучше было умереть от волшебного гриба, чем встретиться с настоящим ужасом этих лесов – Тем-Кто-Идет-По-Ветрам или его детьми.
Но затем он взмыл вверх, узрев раскинувшиеся во весь горизонт ландшафты с бесконечными сверкающими ледяными горами, состоящими из одной лишь замерзшей воды, северными сияниями, полярными и белыми ночами.
Потом его дух помчался навстречу заходящему солнцу…
Неведомая земля, горы и реки, затем снова море и, наконец, знакомые берега Толлана…
Значит, это место не на севере, а за Большой Водой, на дне которой упокоилась Земля Крови.
И увидел огромный остров-скалу, идущий по воде между ледяных гор, извергавшую огромные дымы… Потом каким-то чутьем понял, что это не остров, а исполинский корабль – больше любого из дворцов владык Мира Сего. И внутри него таится неясное зло… Зло, которое есть Великое Искажение Мира… Потом его дух помчался навстречу заходящему солнцу… Неведомая земля, горы и реки, затем снова море и, наконец, знакомые берега Толлана… Значит, это место не на севере, а за Большой Водой, на дне которой упокоилась Земля Крови.
Потом его дух помчался навстречу заходящему солнцу…
Неведомая земля, горы и реки, затем снова море и, наконец, знакомые берега Толлана…
Значит, это место не на севере, а за Большой Водой, на дне которой упокоилась Земля Крови.
…Старая Бирюза не сразу понял, что вновь оказался в своем теле, в подземелье древнего храма, который построили неизвестно кто.
В кругу лежала недвижно Ящерица, и лишь еле видимое биение жилки на виске говорило, что девушка жива.
Молчание длилось долго и стало под конец вязким, почти как застывший мед.
– Я скажу, – начал, наконец, жрец-колдун. – Не знаю, что послужит тому причиной, но границы между нашим миром и иными распадутся. Зло, погребенное богами, на дальнем юге воскреснет, Великий Змей Времени поглотит нашу землю и настанут великий хлад, мор и бедствия… Предотвратить это не в наших силах…
– Кто же сможет такое совершить, ведь и боги не властны над Змеем? – прошептал наставник Бирюзы.
– Может быть, – подал голос Нефритовый Кайман. – Но быть может, они властны его обмануть.
– Но зачем?!
– Кто ж ответит? – желчно усмехнулся старец. – Вечные – не люди; их тропы – не наши тропы. Может быть, то, что враждебно одним из них, то радостно другим? Может быть, и у Великого Змея есть соперники? Мы знаем лишь краешек их Мира, но и то, что знаем… Они очень разные, духи, и вражда между ними… Люди давно живут под Луной, и боги не единожды возвышали их, чтобы, разгневавшись, втоптать в грязь.
Следы остались – заброшенные города в джунглях, опустевшие развалины, змеи, поселившиеся в залах некогда величественных дворцов и храмов. Или руины далеко на островах в океане, что к востоку от нашей земли. Или, – зловеще-многозначительная улыбка тронула его губы, – то, что сейчас покоится под Великими Льдами далеко к югу. В Мире Сем известны лишь отголоски войн между богами, теми, что со звезд, и теми, что Извне. Ну а уж война в их Мире… Никто из вас и представить себе не может, что это такое. Я не смогу это внятно объяснить, но сейчас люди, не только Люди Ягуара, а все в Мире Сем, стоят перед темным входом в непроницаемый лабиринт. И в глубине этой ночи, в которую предстоит ему войти, я видел красные глаза чудищ.
– Воля Тех, желания Тех, цели Тех людям недоступны! – внушительно промолвил жрец-колдун, воздев вверх указательный палец, кем-то наполовину обгрызенный в давние времена.
– А может быть, это лишь игра? – вдруг спросил Старая Бирюза. – Возможно, Могущественные тоже играют в свои кости и мячи из смолы чикле… На Земле Крови незадолго до ее конца, говорят, как-то поняли, что Мир наш круглый, как тот самый мяч… Значит, кто-то может им сыграть…
– Не думаю, что боги играют в кости, – возразил Белый Тапир. – Да и в мячи… Но ведь и боги не всемогущи, и вдруг им просто для чего-то потребовались те люди, чтобы они проложили новый путь для всех людей. Раз уж у богов не получилось… Ведь Бессмертные не раз показывали людям дорогу, хоть у нас, хоть в южных горных царствах, хоть на Восточном Острове, и лишь мы сами виноваты в том, что этого не делаем. Понимаешь?
– Выходит, наша гибель предопределена? – печально произнес молодой жрец.
– Я этого не сказал и даже не думал! – Белый Тапир даже рассердился. – Разве я тебе не говорил: предопределенности нет, но есть предопределение. И потом, не думаю, чтобы, пожелав погубить Мир Сей, боги избрали бы странный и невероятный способ. Они и сами бы смогли наслать волны до небес и огненные дожди, как это уже бывало.
– Как бы то ни было, это случится, – сварливо заметил Нефритовый Кайман. – Звезда Кими[153] скоро пересечет путь Солнца, и бактун придет к концу. Он умрет. И, видимо, наш Мир – тоже. Умрет, как умирает все на свете. Умирать он будет долго…
– Но ведь это случится не сейчас? – с надеждой молвил Старая Бирюза. – А через многие-многие годы. Нас, детей наших и даже праправнуков не будет…
Нефритовый Кайман печально усмехнулся:
– Безумец! Лишь проживший на свете такую малость лет, как ты, не понимает, что для Мира Сего год или тысяча лет – это как мгновение…
Тапир небрежно взмахнул рукой в ответ:
– Смерть старого мира уже не имеет значения. Важно, каким станет новый, тот, что родится после. И я думаю, что это в наших руках. Вспомните, собратья, великие бедствия разрушали жизнь и прежде, и, тем не менее, люди жили и живут. Но что, если только теперь в нашей власти не просто создать мир заново, но создать его лучшим?
Он промолчал какое-то время, обдумывая некую важную мысль, а затем продолжил:
– Думаю, нам нужно объединить наши силы с братьями из-за Великой Воды. В знак нашего расположения отошлем им «Черную Луну». – Он ткнул пальцем в дымное зеркало, безмятежно лежавшее у алтаря с грозным чудовищем. – Кто-либо из нас отправится вместе с ним. Нужно показать братьям то, что мы только что видели. Вдруг можно будет вылепить этот мир заново, как гончар лепит горшок из глины? И если надо будет это сделать нам, если такова воля богов, мы сделаем то, что хотят боги.
«Мы сделаем…» – эхом ответил внутренний голос Старой Бирюзы.
– Я готов отправиться за Великую Воду…
Присутствующие склонили головы в знак согласия.
Глубоко засунув руки в карманы легкого плаща, Ростовцев шагал по малолюдной в этот ранний час верхней палубе. Из серых волн на востоке поднималась заря. Ее перламутровый отблеск падал на темные клубы дыма, на трубы и надстройки исполинского судна.
Под порывами утреннего ветерка тихо скрипели тросы тяжелых спасательных шлюпок.
Мимо проследовал немолодой матрос, прячущий лицо за поднятый воротник бушлата.
– Все в порядке, мистер? – зачем-то осведомился Юрий.
– Все идет как по маслу, господин пассажир, – ответил тот, зевая. – Такое плавание вызывает страшную скуку – и слава всем морским богам и чертям! Извините, сэр!
– Ничего!
Моряк коснулся двумя пальцами бескозырки и ушел.
Вздохнув, Юрий спустился вниз.
По дороге он вытащил украдкой из кармана пару невзрачных продолговатых орешков.
Кола – средство чудодейственное, прогоняющее сон и наполняющее силой. Правда, доктор Грингмут, познакомивший Ростовцева с этим африканским зельем, предупреждал, что им нельзя злоупотреблять – организм быстро привыкает и пропадает весь эффект. К тому же расстраиваются нервы.
Но сейчас ему как никогда, пожалуй, требуется ясный ум и бодрость. Отсыпаться будем ближайшей ночью, а пока предстоят дела – большие и важные. Ибо за прошедшие семь с лишним часов в его жизни слишком многое изменилось, причем не в лучшую сторону.
Проклятое расследование, свалившееся воистину как снег на голову и за которое уже получен гонорар. А еще есть как минимум один труп и неведомый убийца на борту…
Да еще Елена, сейчас тревожно сжимающаяся от каждого шороха в его каюте… Вот еще проблема. И что с ней делать?
Корабль понемногу оживал. В буфетных рано вставшие пассажиры первого класса вкушали чай или кофе с фруктами и свежей выпечкой с разными сортами мармелада.
Даже к легкому завтраку господа и дамы выходили уже подобающе одетыми. Мужчины в костюмах из твида или фланели, обязательно с подходящими по цвету жилетками. Дамы – в шерстяных юбках пастельных тонов, некоторые в полосатых куртках. Впрочем, не все выглядели столь безупречно – хватало личностей с заметной небрежностью в одежде, что вполне объяснялось слегка помятыми после вчерашних возлияний физиономиями. Мелькали юные девушки в галстучках и беретах в шотландскую клетку. Иные появлялись на людях даже в домашних тапочках.
До завтрака пассажиры разошлись кто куда, соответственно своим интересам: кто-то расположился в библиотеке, кто-то направился в гимнастический зал. Любители двинулись в турецкие бани, попариться или поплавать в бассейне. Некоторые уселись в салонах за картами, то ли начав новую игру, то ли продолжив вчерашнюю. А кто-то просто прогуливался на верхней палубе или сидел в шезлонгах, укутавшись пледом, и попивал крепкий говяжий бульон, подаваемый предупредительными стюардами. Их примеру последовал и Ростовцев.
Устроившись в шезлонге и грея руки о чашку с бульоном, он принялся еще раз вспоминать все, что случилось с ним сегодняшней ночью…
Лайтоллер, за которым едва поспевали Ростовцев и стюард, выбрал какой-то непонятный маршрут – мимо широких освещенных коридоров первого класса. Какие-то боковые проходы, перегороженные палубы, крутые трапы, по которым надо было сперва подняться, а потом спуститься.
Но вот они у цели.
Неширокий коридор был освещен большой лампой на никелированном фигурном кронштейне над двустворчатой дубовой с бронзовой отделкой дверью капитанской каюты. Ковер под ногами – толстый, темно-зеленого цвета. Было тихо, даже шум машин сюда не долетал.
Юрий переступил порог.
За большим письменным столом красного дерева, заваленным бумагами, виднелись книжные полки.
В каюте было трое людей.
Первый, уже знакомый ему капитан Смит, в отглаженном мундире с несколькими медалями на груди, выглядящий даже в этот поздний час безупречно.
Вторым был человек, одетый в шелковый сюртук, с аккуратными усиками и идеальным пробором. И его Ростовцев тоже узнал по фото в корабельной газете и впервые встревожился по-настоящему: в капитанских апартаментах присутствовал не кто иной, как сэр Брюс Исмей – глава правления «Уайт Стар Лайн».
Третий – седой грузный человек в черном морском мундире, судя по отсутствию лычек и нашивок, птица не слишком высоко полета. Что ему делать в обществе лорда и капитана? Да и вообще, на взгляд Юрия, столь пожилому человеку уже пора бы сойти на берег…
Не менее удивительным было, что стюард, с которым он пришел сюда, тоже остался – скромно стал у двери, пока Лайтоллер уселся на диван.
– Присаживайтесь, мистер Ростовцефф, – произнес капитан с оттенком обреченности в голосе. – Присаживайтесь, разговор нам предстоит долгий и непростой…
Юрий не догадывался, что сейчас чувствует этот внешне несокрушимый морской волк.
А чувствовал капитан Смит себя очень скверно…
Восседая за особым «капитанским» столом в салонах лайнеров, которыми командовал, проводя вечера за коктейлями в роскошных салонах первого класса, он любил развлекать почтительно внимавших ему «тузов» и дам из общества байками о том, как тринадцатилетним мальчишкой сбежал в море, нанявшись в Ливерпуле юнгой. И как потом, ступенька за ступенькой, прошел нелегкий путь от матроса до капитана. Смит и в самом деле считался одним из лучших капитанов Британского торгового флота. Был накоротке со многими важными персонами – насколько в старой доброй Англии это возможно для вчерашнего простолюдина.
Он начинал службу еще на парусном флоте под началом тех знаменитых капитанов, о которых по сию пору рассказывают легенды в ливерпульских и саутгемптонских портовых кабаках. Он пережил и пожар на море, и кораблекрушение у необитаемого острова, трижды огибал мыс Горн под парусами. Одним словом, познал еще много такого, о чем не рассказывал, разве что в кругу таких же старых морских волков. И тогда в азарте стучал кулаком по столу, возвращаясь в дни лихой молодости, и слова, что срывались с его губ, вряд ли предназначались для нежных дамских ушек пассажирок первого класса.
В юности его шхуне «повезло» нарваться на последних магрибских пиратов, что и в эпоху броненосных крейсеров не оставляли своего промысла. Смит навсегда запомнил дикий вой лезущих на борт оборванцев, безумный блеск глаз под низко надвинутыми фесками, сверкание сабель и грохот выстрелов из допотопных кремневых пистолетов. Тогда они спаслись чудом, потеряв дюжину матросов.
Видел Смит и те таинственные и жуткие доказательства того, что человек в море – лишь слабый и не знающий ничего толком гость. То, о чем не знают ученые мужи, но о чем расскажут в любом матросской пивной. И трупы странных тварей, колыхающиеся на волнах. И исполинские водовороты, соперничающие со знаменитым Мальмстромом. И огромные волны высотой десятки футов, возникающие ниоткуда среди ясного дня при тихом ветре. И гигантские светящиеся колеса или спицы, вращающиеся с бешеной скоростью, и мерцающие полосы, перечеркивающие океан до горизонта; поднимающиеся из глубин столбы света и подобные лучам прожекторов.
Много раз его корабли натыкались на покинутые суда – их ведь намного больше, чем думает обыватель, представления не имеющий, сколько кораблей не возвращается в порт. А однажды видел нечто из ряда вон выходящее: предмет, похожий на тускло сияющую большую миску, что всплыл из глубины, а потом бесшумно взлетел в низкие облака, не оставив на воде ни волн, ни ряби…
Но как не без гордости подчеркивал Смит, он никогда не терял хладнокровия.
Даже когда на мостике барка «Ньюкасл» юнга прямо на его глазах зарубил топором изнасиловавшего его капитана, Смит не утратил самообладания и продолжал крепко держать штурвал на спасительном курсе между смертоносными мелями Доггер-банк, хотя его роба была забрызгана кровью и мозгами содомита.
Но вот теперь на него накатывало мутное липкое отчаяние.
Последний рейс! Перед почетной отставкой и щедрой пенсией. Многие ли из капитанов могут похвастаться пенсией от судовладельцев? Сколько их, вчерашних повелителей морей, умерло в нищете и безвестности, когда они стали не нужны хозяевам?
А теперь дай бог, чтобы кинули фунтов тридцать – сорок в год! Прощай слава и почет!
Про него будут говорить: «Это тот капитан, у которого в последнем рейсе убили пассажира!» И что хуже всего, все это на глазах Исмея, и тот уж точно не даст ему спуску!
И сейчас, поглаживая дремлющего у ног любимца Бена – русскую (вот опять, русскую!) борзую, Эдвард Джей Смит мучился глухой тоской.
Он поглядел на Лайтоллера – уже немолодой, тот считался человеком жестким, даже среди видавших виды моряков английского флота.
На его умение да еще на таланты этого странного русского, присоветованного корабельным казначеем, и была вся надежда.
– Итак, мистер Ростовцефф… – Смит не стал тянуть кота за хвост. – Дело в том, что у нас на корабле произошел весьма прискорбный… инцидент. Убит ваш соотечественник – барон фон Нольде.
– Как?! – только и спросил Юрий.
– Зарезан в собственной каюте, – пояснил капитан.
– Не может быть! – выдохнул стряпчий.
– Увы, Юрий Викторович… – грустно произнес по-русски седой, отчего Юрий окончательно растерялся.
– Позвольте представиться: Брюс Исмей, генеральный директор компании, – вступил в разговор усатый джентльмен. – Именно мне принадлежит идея пригласить вас сюда с подачи, разумеется, мистера Майкла…
– А это мистер Майкл Джадовски, – капитан указал на старика. – Казначей, вернее, второй казначей корабля. Мистер Майкл, объясните вашему земляку все, что знаете, будьте любезны, – предложил лорд.
– Да, позвольте представиться, господин Ростовцев, – продолжил по-русски странный старик. – Михаил Михайлович Жадовский, капитан лейб-гвардии в отставке, кавалер ордена Анны третьей степени и Станислава с мечами, но все это в прошлом. Ныне я служащий компании «Уайт Стар». Мы с вами знакомы заочно…
– Вот даже как? – озадаченно нахмурился Ростовцев.
Что на британских кораблях ходит сброд со всего мира, он знал и раньше, как-никак Петербург, где он вырос, тоже портовый город. Но чтобы русский офицер и дворянин занял должность на английском судне?! И что-то он не припоминал, чтобы хоть раз встречался с этим человеком.
Хотя… Жадовский! Ну конечно же!
– Простите, мистер… то есть Михаил Михайлович. А генерал Жадовский из Артиллерийского управления Генерального штаба, он вам не родственник? – полюбопытствовал Юрий.
– Это мой двоюродный брат. – Как ему показалось, старик был раздражен упоминанием родственника. – Собственно, благодаря письму от него я про вас и узнал, и вспомнил, когда решали вопрос, что делать дальше.
– Да, я понимаю, – кивнул Ростовцев, хотя ничего не понимал.
– Когда обнаружился… – Исмей помялся, – прискорбный факт насильственной смерти мистера Нольде, мне, разумеется, пришлось посвятить мистера Джадовски в детали случившегося, все-таки они с убитым из одной страны, и нужен был совет… А мистеру Джадовски я доверяю безоговорочно, иначе бы не назначил хранителем денег и ценностей на нашем, в некотором смысле, набитом золотом корабле. И именно он сообщил мне, что в числе пассажиров есть толковый сыщик, умеющий держать язык за зубами! – в голосе лорда прозвучало легкое аристократическое пренебрежение. – Что в свете необходимости сохранения в тайне всего случившегося особенно важно!
– В тайне?! – Ростовцев с недоумением посмотрел на Исмея, а потом на капитана. – Признаться, я не совсем понимаю…
– Именно, мистер Ростовцефф, именно!! Поймите меня правильно, – вещал Исмей. – Если о случившемся станет известно, то может начаться самая настоящая паника! Подумайте, как поведут себя люди, узнав, что по «Титанику» бродит убийца! – патетически взвизгнул он.
Вытащив из кармана платок, лорд стал нервно комкать его в руке.
– Я уж не говорю о том, какие катастрофические последствия для «Уайт Стар Лайн» будет иметь огласка! Представьте газетную травлю, которую начнут эти… – он на секунду запнулся, – акулы пера. Репутация компании рухнет, и наши конкуренты, те же немцы, уж поверьте, постараются выжать из произошедшего все, что возможно! Послушайте, – Исмей вытер испарину со лба, – в некотором роде от вас зависит судьба всех нас!
И тут Ростовцев осознал нечто удивившее его в первый момент.
Все собравшиеся в этой каюте – и важные господа в лице Исмея, и британские моряки, и даже Жадовский – были рады, что на борту оказался он, мастер сыскных дел. Что есть на кого свалить груз ответственности и, может быть, вины за провал?
А ведь они боятся! Черт возьми, боятся! И непонятно чего больше, огласки со скандалом, или того, что по кораблю в данный момент бродит беспощадный и неуловимый убийца. И как знать, кого он изберет своей следующей мишенью? Ладно, если ограничится бароном, а если нет? Вдруг ему придет в голову разделаться… ну, хоть даже и с тем же Исмеем?
– Хорошо… Но что требуется от меня, господа?! – как можно спокойнее справился Ростовцев. – Подозреваю, что господин Жадовский несколько преувеличил мои способности. Я ни дня не служил в полиции, и если проводил расследования, то обычно дел сугубо специфических, касающихся вопросов обмана компаньонов или, к примеру, адюльтеров.
– Ну, не прибедняйтесь, Юрий Викторович. – Жадовский смотрел на него почти с сочувствием. – Тем более, поверьте, у нас не было выхода…
– Но есть же, в конце концов, полиция! – осторожно заметил Юрий. – Может быть, привлечь их, согласно британским законам?
С его стороны это был изрядный блеф.
Официально никаких стражей порядка на «Титанике» не было. Прежде всего потому, что важные господа из первого класса пришли бы в ярость, узнав, что рядом шныряют полицейские ищейки. Люди, стоящие на самой высшей ступеньке социальной лестницы, жутко бы оскорбились при одной мысли о тайном надзоре!
(Именно поэтому шулеры и альфонсы могли чувствовать себя на таких судах в полной безопасности.)
Но кое-какие сведения о нравах судовладельцев у него имелись.
– Скотленд-Ярд? – подскочил сэр Брюс. – Это уже слишком! Вы понимаете, что будет, если властям станет известно о случившемся?! Хотя… признаюсь, у нас на борту присутствует под видом пассажира второго класса субинспектор Скотленд-Ярда, а два младших стюарда на самом деле его помощники.
Он в изнеможении провел ладонью по лицу.
– Когда дело касается имущества стольких богатых людей, я не мог взять на себя столь большую ответственность и оставить его без присмотра! Тем более у нас, кроме первого, есть еще и второй класс, и третий, населенный публикой вовсе не обязательно законопослушной…
Ростовцев подумал, что дело и вправду плохо, если уж вице-президент компании так разоткровенничался перед каким-то русским «пинкертоном».
– Но все же, в чем будет состоять моя роль?! – воскликнул Ростовцев.
– Я… – начал было сэр Брюс и поправился: –
– Но я право же не представляю, чем могу быть полезен! Если вы намерены замять дело, то должен предупредить: опыта в… сокрытии преступлений не имею.
– От вас этого и не потребуется! – живо вступил в разговор Смит. – Сохранение тайны
«Всего лишь!» – иронически прокомментировал Юрий про себя.
– Собственно, всю ответственность мы берем на себя! – продолжал вещать Исмей. – Мы, уверяю вас, найдем способ минимизировать огласку, если дело не выйдет за пределы узкого круга посвященных… Впрочем, еще раз говорю, вашим делом будет поиск и нейтрализация убийцы! Все остальное – наше дело!
– Я ведь даже не англичанин! – криво усмехнулся Ростовцев.
– Это никоим образом не помешает ни нам, ни вам! Ибо на судне, как гласят английские морские законы, высшей властью обладает капитан, – мистер Смит при этих словах важно кивнул. – И соответственно капитан вправе поручить расследование происшествия тому, кому сочтет нужным. Так же, как и скрыть его от всех прочих! – довольно резюмировал лорд. – Если вам потребуется письменное распоряжение, скрепленное судовой печатью, оно у вас будет!
– Но почему все же именно я? – гнул свое стряпчий.
– Видите ли, сэр, – процедил Исмей. – На это у нас есть свои соображения. Дело в том, что в последние лет десять убийства русских за границей – это чаще всего дело рук самих русских. У вас в стране не самые спокойные времена и поэтому я имею основания полагать, что убийца – один из имеющихся на борту подданных русского царя!
– Царя, значит? – зачем-то переспросил Юрий. – А скажите…
– Вы о гонораре? – встрепенулся Исмей, не скрывая радости. – Он, заверяю вас, не заставит вас сожалеть о согласии!
– А я еще не дал его! – неожиданно сам для себя бросил стряпчий, а затем встал и шагнул к двери.
– Э-э-э… – как-то слинял и поблек сэр Брюс.
– Так дела не делаются, мистер Исмей! – Внутренне Ростовцев ликовал, кажется, он нашел способ уклониться от этого сомнительного дела. – Сперва назовите цифру, и я подумаю, соглашаться или нет! Ибо господин Жадовский должен был вам сообщить, что я не имею привычки работать даром!
– Тысяча фунтов…
Молча покачав головой, Юрий сделал второй шаг к двери, отметив, что Лайтоллер собирается загородить ему путь.
– Две!
– Хорошо, половина сейчас и наличными! – не моргнув глазом, улыбнулся Юрий.
Сейчас его назовут наглецом и выгонят. Оно и к лучшему!
Но вместо этого, ни слова не говоря, капитан Смит переглянулся с Жадовским и тот достал из бюро конверт розовой бумаги.
– Вот, Юрий Викторович! – и протянул конверт оторопевшему Ростовцеву.
Тот машинально открыл его и пересчитал деньги.
Ровно двадцать купюр по пятьдесят фунтов – самая крупная банкнота, какую выпускало Соединенное Королевство.
Ростовцев стоял в нерешительности. Было еще время отказаться, бросить деньги на стол и уйти, не оборачиваясь.
Никогда ему не предлагали подобной суммы, тем более, сразу и без всяких расписок. Десять тысяч рублей – не шутка!
Но дело было даже не в деньгах. В конце концов, кто-то убил человека. Плох ли, хорош был барон фон Нольде, но убийство есть убийство…
– Ладно, будем считать, что мы пришли к соглашению. – Ростовцев опустил конверт в карман халата.
Еще подумалось, что наверняка у них в запасе был еще один такой же – с меньшей суммой.
«А ведь хорошо же вас припекло, господа!» – злорадно прокомментировал он про себя.
– Это все?
– Почти! – Исмей быстро подошел к Ростовцеву и взглянул ему прямо в глаза. – Кроме нас с вами, присутствующих здесь, о случившемся никто не должен знать. Никто, включая прочих офицеров «Титаника»!
– Ясно! – коротко ответил Юрий, чуть склонив голову. – А сейчас с вашего разрешения я хотел бы осмотреть… место происшествия.
– Да, разумеется, – кивнул лорд. – Мистер Макартур и мистер Лайтоллер вас проводят.
В безлюдных коридорах тускло горело ночное освещение. Вдоль темно-красной ковровой дорожки тянулись ряды белых двойных дверей с блестящими номерами. Ни один звук не проникал из апартаментов – их обитатели давно уже отошли ко сну. Слышен был только негромкий шум неутомимых судовых машин.
Пройдя все теми же узкими трапами и переходами, они оказались на палубе «В» в кормовом аппендиксе перед двойной белой дверью с прозаическим номером В-117.
Лайтоллер вытащил из кармана длинный и замысловатый «капитанский» ключ – от всех дверей на корабле, и они оказались в холле просторной каюты, заметно отличавшейся от той, в которой обитал Ростовцев. Несколько дверей в соседние помещения, большой камин, альков с двуспальной (хм) кроватью. Зеленая обивка стен с золотом, большое зеркало, в котором отражался желтоватый свет ламп.
Но посетителям было не до роскоши апартаментов.
Посреди каюты неподвижно лежало тело мужчины, из спины которого под углом торчала чуть изогнутая рукоять клинка с резной бронзовой гардой.
Помощник капитана и стюард старались отвести глаза от трупа, всем видом показывая, что их дело было доставить Ростовцева сюда и отныне ему предоставлена полная свобода действий.
Нольде лежал, вытянувшись во весь свой немаленький рост, и сейчас особенно было видно, насколько он худ и костляв. Сильно видать побила жизнь прежнего бравого офицера, любимца дам всех возрастов. На нем была дорогая чесучовая пижама темно-серого цвета. Юрий обратил внимание на шелковые серые носки и тонко вышитые ночные туфли.
Смерть настигла барона, когда тот собирался отойти ко сну… Собственно, он и отошел. Правда, сон оказался вечным…
Ну что ж, начнем, благословясь.
Для начала он открыл ведущие в каюту двери.
Миниатюрная гардеробная с двумя складными койками на стене (для прислуги), буфетная, туалет и ванная – отдельно.
Затем приблизился к мертвецу.
Тот лежал, уткнувшись лицом в ковер. Сквозь серые жидкие волосы просвечивала бледная лысина, свалившееся пенсне лежало на полу…
Пальцы правой руки, вытянутой вперед, были скрючены, отчего рука напоминала лапу хищной птицы; согнутые пальцы словно бы пытались вцепиться в нечто, но рука была пуста.
Юрий опустился на колени и взял еще не остывшую кисть Нольде, не без злорадства отметив, как вздрогнул Лайтоллер. А вот стюарду хоть бы что – вышколен на зависть.
На указательном пальце правой руки сиротливо посверкивал черный ободок кольца вороненой стали. Необычное кольцо, редкое. Даже не снимая его, Ростовцев знал, что внутри на золотой подкладочке вычеканен девиз Мальтийского ордена: «Мой Бог, мой король, моя дама!» Такие кольца носили выпускники Пажеского корпуса. Нольде, как он припомнил, начал подпоручиком по Адмиралтейству и лишь потом его произвели в мичманы именным указом – за арктические путешествия. Потом там была еще какая-то история, смутная и грязноватая, и в конечном итоге вместо Гвардейского экипажа барон оказался в отставке. Но что бы там ни было, вряд ли его убили из-за старых морских или военных дел. Хотя все может быть…
А вот орудие убийства – это уже любопытнее.
Юрий не был большим знатоком холодного оружия, но японский короткий «вакидзаси», парный кинжал к самурайской «катане», узнать мог – как-то попалась в руки книга о японской армии.
Он внимательно осмотрел рукоятку клинка. Шероховатая потертая кожа, кажется, акулья. Отпечатки пальцев не сохранились, хотя убийца, скорее всего, протер ее. Подобрав пенсне, Ростовцев посмотрел сквозь двояковыпуклое стекло на рукоять. Так и есть, ничего похожего на следы пальцев.
А вот то, как наносился удар, это еще интереснее.
Привстав, Юрий сделал замах правой, а затем левой рукой, в которых был зажат воображаемый клинок. Озадаченно наморщил лоб – выходило, что убийца бил левой рукой, сзади и наискось, причем сверху вниз, словно был великаном семи футов.
Стало быть, жертва повернулась к противнику спиной или боком. Из чего следует…
Да, собственно, ничего не следует!
Например, некто мог свободно войти в каюту хоть к Нольде, хоть даже к Ростовцеву и предложить, ну, пусть, партию в бридж. Кто заподозрит соседа по первому классу на роскошном лайнере?
– Вы что-нибудь обнаружили? – нарушил молчание Лайтоллер.
– Да, господин Нольде был убит японским кинжалом, – не моргнув глазом, ответил Ростовцев.
– Вот как? – нахмурился мистер Чарльз. – Нужно немедленно проверить списки пассажиров, не затесался ли в третий класс какой-нибудь япошка! А черт – во втором классе вроде как раз японец есть…
– В этом нет нужды, – молвил Юрий, поднимаясь с колен. – Барон фон Нольде участвовал в войне с японцами и даже был в плену. Этот кинжал вполне может быть сувениром в память о пребывании в стране микадо.
– Значит, убит собственным ножом? – пожал Лайтоллер плечами. – Бывает! Помню в Глазго… Впрочем, неважно! – пробормотал он полушепотом.
Стряпчий, тем временем поднявшись и смахнув с фланели брюк несуществующие пылинки, повернулся к маячившему у дверей стюарду.
– Мистер…
– Макартур, сэр! – откликнулся тот.
– Да, разумеется! Будьте добры, это ведь вы нашли труп?
– Не совсем так, сэр! Дело в том, что господин Нольде еще утром попросил обязательно его разбудить в определенное время. Он очень настаивал и даже дал заранее полкроны на чай. Когда пришел условленный час, я позвонил в каюту, но никто не отозвался. Я предположил, что с господином Нольде могла случиться какая-то неприятность, и обратился к мистеру Лайтоллеру, после чего мы открыли каюту и сразу доложили капитану о… случившемся.
– Кстати, вы ничего здесь не трогали? – осведомился Юрий у стюарда. – В смысле – тело?
– Никак нет, сэр, – коротко отрапортовал англичанин. – Я знаю правила на такой случай. Кроме того, я видел, что мистеру Нольде уже ничем не поможешь.
– А вы уверены, мистер… – пришла в голову стряпчего некая мысль.
– Макартур, сэр!
– Мистер Макартур, вы уверены, что он был мертв, когда вы вошли?
– Да, сэр! Я достаточно хорошо разбираюсь в покойниках…
И отвечая на незаданный вопрос, стюард уточнил:
– Бурская кампания, 2-й Королевский ланкастерский полк, сэр. Прошел от начала и до конца!
Ростовцев кивнул. Пожалуй, человек с таким послужным списком и в самом деле разбирался в покойниках.
– Как вы думаете, давно ли его прикончили? – вмешался Лайтоллер, обращаясь не то к Макартуру, не то к Ростовцеву.
– Труп еще не окоченел, стало быть, три или четыре часа тому назад. Хотя…
У мертвеца из кармана пижамы свисала часовая цепочка.
Вытянув золотой брегет на свет электрических ламп, Юрий увидел, что стекло циферблата треснуло от удара об пол. Стрелки остановились на 05.33.
– Вот как? А сейчас у нас сколько?
– Три часа сорок одна минута, – сообщил Лайтоллер, сверившись со своим морским хронометром…
– Старый, как мир, и тем не менее действенный прием, – прокомментировал Юрий.
Кто-то явно хотел запутать следствие.
Стоп, подумал он. А зачем вообще эта возня с часами?
Ростовцев подошел к иллюминатору, отдернул занавеску. Несколько секунд изучал толстое закаленное стекло в никелированной раме. Тронул фигурные оголовки болтов. Завернуты намертво! Странно, однако! Их даже не пытались отвинтить, а, казалось бы, выкинь труп в море – и воистину концы в воду! Или убийцу кто-то или что-то спугнуло? Впрочем, если убийство не было заранее обдуманным, преступник мог просто растеряться. Вспомнил уголовную хронику или полицейский роман, наскоро обтер рукоять, кокнул часы и сбежал.
Раздумчиво подойдя к столику, он некоторое время созерцал расставленные на нем предметы.
Фотография фон Нольде в рамке – видимо, уже давняя. На ней лощеный морской офицер выглядел косматым, заросшим, как медведь, бородачом-викингом. В грубом свитере и распахнутой штормовке он стоял у мачты какого-то судна. На заднем плане – низкий берег и черные заснеженные скалы.
Должно быть, снимок тех времен, когда старший лейтенант флота бороздил полярные моря. Юрий повертел снимок в руках и вернул на место, еще раз поразившись, как сильно изменился прежний здоровяк-моряк.
Открытый несессер, неприятно напомнивший Юрию его собственный, может, даже купленный в том же парижском магазине. «Вечное перо» Паркера.
Портмоне – проверив его, Ростовцев обнаружил в нем нетолстую пачку однодолларовых купюр, несколько десятишиллинговых британских банкнот, а в секретном отделении – аккредитив на Нью-Йоркское отделение Русско-азиатского банка и пару «петров»[154]. Значит, это не ограбление, если, конечно, барон не вез что-то более ценное.
Хотя грабители и воры вряд ли прошли бы мимо валяющего кошелька…
Он поглядел в сторону молча созерцавших его работу Лайтоллера и Макартура.
В России его бы давно замучили советами и вылили на голову ворох версий: кто убил, зачем убил и что все это значит. Юрий вспомнил непристойный анекдот про разницу между парижскими и питерским любителями свального греха.
А тут воистину настоящий английский характер – человек делает свое дело и нечего лезть с советами, куда не просят.
О, а вот это уже интереснее. На столике у фото лежала пара ключей со знакомой латунной биркой. Странно… Если, конечно, стюард не врет, то чем же тогда убийца запер дверь?
– А дверь точно была закрыта? – переспросил он зачем-то.
– Да, сэр! – Макартур сейчас был живим воплощением главного принципа британской прислуги: «джентльмен в услужении у джентльменов».
– А у кого еще есть ключи от пассажирских кают? – справился Юрий.
– Второй комплект ключей имеется у пассажирского помощника, мистера Лоу, но он только полчаса назад сменился с ходовой вахты, а до того все время был на мостике, – по-военному четко отрапортовал Лайтоллер. – Имеется еще мастер-ключ у капитана и старшего офицера. Еще иногда пассажиры доверяют ключи прислуге или стюардам, – при этом мистер Чарльз, как на миг почудилось Юрию, как-то нехорошо покосился на Макартура.
Сыщик поднял ключи и рассмотрел внимательнее. Замки тут, однако, довольно простые, сам Ростовцев смог бы за десять минут соорудить подручными средствами подходящую отмычку.
Впрочем, это как раз не показатель – наставником его в «науке» работы с ключами и замками был ни кто-нибудь, знаменитый питерский «маз» – домушник Иван Рыло, отчаянно маявшийся вынужденным бездельем в сибирской глухомани и от тоски взявшийся обучать барича-«политицкого» любимому делу.
– Мистер Макартур, – попросил он. – Все же попытайтесь вспомнить, было ли что-то еще в каюте в ваш утренний визит, чего сейчас нет?
Макартур сосредоточенно свел брови, обводя глазами роскошный интерьер.
– Кажется, был еще небольшой бювар темно-красной кожи. Да, он лежал на столе там же, где стоит фотография, – сообщил он минуту спустя. – Хотя простите, но с точностью утверждать не могу.
Взгляд Юрия уперся в сиротливо лежащую паркеровскую ручку, поблескивающую золотым пером. Накануне смерти Нольде, вероятно, собирался что-то писать.
Короткий осмотр чемоданов ничего не дал. Костюмы, хорошо пошитые и в меру дорогие, старинное лютеранское распятье из источенного червями дуба – не иначе семейная реликвия; белье, включая полосатый купальный костюм, две картонки со шляпами – в одной было три котелка, вдвинутых один в другой, как суповые тарелки.
Башмаки и летние туфли – все добротное и дорогое. Бамбуковая трость, в которой обнаружился острый двадцатидюймовый клинок. Лакированная японская коробочка, пустая, наверное, тоже память о плене.
А это что? Небольшая шкатулка – резная из слоновой – а нет – таки из мамонтовой кости. Тоже память о северных странствиях? Хотя вряд ли – рельефы на ней явно восточные – японские или еще какие в этом же роде.
На ней висел крошечный никелированный замочек, но отпертый. И ключик рядом – на связке… Осторожно открыл шкатулку.
В ней уютно устроились небольшие изящные вещицы – длинная, длиннее обычной, курительная трубка с крошечной нефритовой чашечкой на черепаховом мундштуке, обильно украшенная резьбой и инкрустацией позолоченная маленькая лампа на фарфоровой подставке и фарфоровая же пиала, – из которой сподручнее пить новорожденному котенку. Рядом – длинная бронзовая игла с бронзовым шариком на конце и потемневшим острием.
Трубку, что ли, прочищать?
Лайтоллер, заглянув через плечо, вдруг ухмыльнулся.
– Та-ак – протянул он, – а ваш кэптэн был еще и opium master?[155]
Видал я такое в портовых вертепах – и в Азии, и в Америке и в старушке – Англии.
Юрий неопределенно пожал плечами. Курение китайского зелья на Руси не особо привилось – наш человек все больше на горькую налегает. Но, видать, в своих плаваниях Отто Оттович подхватил и этот порок… Кто б мог подумать – блестящий офицер, дворянин и умница – и словно какой-то грязный рикша дурманит себе разум?!
Что ж, сдается, осмотр каюты больше ничего не даст.
Пресловутый Шерлок Холмс или давний и не очень добрый знакомец, петербургский полицмейстер Аркадий Кошко, может, еще чего и нашли бы, но приходится довольствоваться тем, что имеешь.
Например, тем, что нигде ни следа бумаг.
Версия напрашивалась одна-единственная: Нольде убили из-за пресловутого северного «прожекта».
И Ростовцев всерьез пожалел, что ввязался в это дело. Ибо с
Но что толку сожалеть? Ходу назад уже нет по многим причинам…
Кстати, вот еще вопрос…
– А что вы, простите, думаете делать с… э-э-э телом? – осведомился он у Лайтоллера.
Судя по сконфуженному лицу помощника, он угодил в самое больное место.
– Сэр, мы пока не пришли к однозначному решению. Но, я полагаю, самым целесообразным было бы нам всем вместе, я имею в виду посвященных в этот щекотливый вопрос, выбрав время, отнести покойного мистера Нольде в судовой холодильник, где он благополучно пролежит до Нью-Йорка… Ну, или до возвращения в Лондон. Холодильников у нас восемь больших, не считая обычных, в ресторанах и на камбузе, – почему-то сообщил он. – Кроме того…
Лайтоллер замер, невольно устремив взгляд в иллюминатор.
Юрий уже догадался, о чем в этот момент думает офицер. И он, и капитан Смит, а уж сэр Исмей особенно, наверняка были бы не прочь, если бы злосчастный мертвец куда-нибудь исчез. А куда лучше всего спрятать труп на корабле? Странный вопрос. Разумеется, в море.
Такой ход событий Ростовцеву не очень понравился. И не потому, что Нольде был его знакомым или соотечественником. Кроме всего прочего кое-кому могло показаться, что и слишком много знающему сыщику тоже невредно отправиться за борт.
Однако же и предложение Лайтоллера вызвало у него кривую усмешку. Он представил, как их «команда», состоящая из капитана, престарелого кассира, самого Лайтоллера, стюарда, ну и его, пассажира первого касса, потащит мертвяка на растянутом брезенте всеми этими корабельными закоулками. Послав вперед сэра Исмея, чтобы на пути не оказалось спешащего по своим делам матроса или пассажира…
Но, с другой стороны, покойник скоро завоняет. А ну как до Нью-Йорка учуют соседи подозрительный запах из каюты?
– Послушайте моего совета, мистер Лайтоллер, – вдруг пришло в голову Юрию. – Не надо никого никуда тащить. Просто пусть мистер Макартур переложит покойного барона в ванну и принесет из того самого холодильника полсотни фунтов льда. Найдутся ли на «Титанике» какие-нибудь резиновые мешки? Обложите ими барона, этого хватит до Нового Света.
– Да, сэр, – тут же откликнулся Макартур. – Имеются клеенчатые мешки, на шлюпках для продовольствия. Думаю, их будет вполне достаточно, сэр!
– Хорошо, действуйте.
– Что до меня, – продолжил Ростовцев, – то с вашего позволения я сейчас пойду к себе. Мне нужно все записать, обдумать и наметить план действий.
Откровенно говоря, Юрий собирался сейчас прийти и попробовать выспаться, а уже утром на свежую голову определиться с расследованием. Но сыщику положено поддерживать реноме неутомимого и упорного человека, внушать веру в свои силы (хотя сейчас эта вера не помешает и ему самому).
На прощание Лайтоллер вдруг спросил:
– Мистер Ростовцефф, я знаю, что это против судовых правил, но… У вас есть оружие?
– Я обычно не пользуюсь оружием, – качнул головой стряпчий. – Кроме, разве что, ума… – И выразительно постучал указательным пальцем по лбу.
– Тем не менее, если потребуется, у нас в оружейной кладовой имеются отличные «смит-вессоны» тридцать восьмого калибра. При необходимости обращайтесь прямо ко мне!
– Благодарю!
…Юрий открыл дверь каюты и вошел, предварительно повернув выключатель. Надо лечь и попытаться поспать. Думать и действовать будем завтра, а сейчас нужно набраться сил.
Он закрыл за собой дверь и только потом обнаружил, что в каюте не все в порядке.
– Эхм… – только и вырвалось у него.
Сидевшая до того в кресле незнакомка поднялась, умоляюще посмотрев на него, и приложила палец к губам.
«Вот и кончена жизнь!» – подумала Нефрет, сердце которой сжималось от обиды и боли.
Прошло всего полтора десятка лет с того времени, когда весь мир лежал у ее ног. Самое дорогое осталось для нее далеко, очень далеко, в детстве, когда все кругом было напоено солнцем, светом и теплом. Как она любила смотреть на Хапи, несущий свои воды от неведомых истоков к Великому Зеленому морю. Она вспомнила смех подруг, сладкие финики, пьянящий запах цветов лотоса…
Их было так много в ее покоях. Каждое утро слуги ставили в огромные вазы новые букеты лотоса. Эти цветы вплетались в прически и ими же украшались стены покоев. С того времени запах лотоса всегда напоминал Нефрет об утренней свежести и бесконечном счастье.
Счастье, ушедшем навсегда. Навсегда??
…Лучи утреннего солнца золотили комнату, бросали отсветы на стены, скользили по лазуритовым серьгам-скарабеям уже не юной, но все еще красивой женщины, на усталое и измученное, но по-прежнему прекрасное лицо. Она сидела, склонив голову, увенчанную синей короной с золотыми кобрами, и бессильно уронив на колени руки. Нефертити ждала гонца – тот должен был привезти ей ответ от фараона, который определит ее судьбу. Царица Та-Кемет уже провела много дней в томительном ожидании и все яснее начинала осознавать, что ответ ее господина вряд ли будет благосклонным. Зловещие предчувствия камнем давят на плечи…
В любое время может явиться посланник. Кто он будет? Вельможа, трясущий объемистым животом в осознании своей солидности и важности миссии? Надушенный благовониями евнух? Мальчишка-писец – преисполненный гордости, что ему доверено донести волю живого бога до отвергнутой женщины? Дворцовый раб – ему, жалкому невольнику, выпадет миссия стать вестником падения царицы? Или грубый, еле говорящий на языке Черной Земли наемник, вроде того ливийца, что стоит у ворот, опираясь на длинное копье?
Нефрет всхлипнула – она вдруг вспомнила, как на ее глазах такие же воины-иноземцы убивали священных кошек храма Баст – когда ее супруг объявил, что нет богов, кроме Атона – Солнца на небе и его – Эхнатона – на земле. Как, смеясь, накалывали на копья кричащих от боли и ужаса бедняжек – каких еще вчера никто бы не посмел и пальцем тронуть! По три-четыре извивающихся в агонии тельца на острие… Что им, дикарям с их дикарскими божками, древние боги святой страны? И что им царица – прикажут – и ее ждет такой же удар копья! Нефертити закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Тяжелой безнадежностью захлестнуло сердце. Жизнь кончена, сколько бы лет ни жило и ни дышало это тело.
Опальная владычица не будет видеть своих дочерей, может быть, только украдкой, издали… Ей – гордой Нефрет – владычице с чистой кровью богов в жилах, придется изо дня в день смотреть, как чувствует себя полновластной хозяйкой во дворце эта отвратительная распутная грязнокровка, неведомыми чарами прельстившая ее супруга. А как вытерпеть, что ее дорогие девочки, наследницы царского рода, прислуживают за столом этой самозванке, как сможет она спокойно наблюдать их склонившиеся в поклоне царственные головки?
Она не сумеет этого вынести. Лучше пусть судьба пошлет ей скорую смерть!
…Сколько себя помнит Нефертити, Владыка Верхнего и Нижнего царства – Жизнь-Здоровье-Сила – Аменхотеп всегда с восхищением смотрел на ее тонкие руки и изящную шею. Казалось, взгляд царевича устремлен в неведомую даль, куда нет доступа смертным! Нефрет привыкла к неземному взгляду и к тому теплому спокойствию, которое дает постоянство. Это было так естественно: они всегда рядом, всегда вместе, такие разные и столь необходимые друг другу. А потом супруг ее явил себя с совсем другой стороны…
День обнародования «великого повеления» стал днем скорби и печали для обеих земель древнего царства. Нефертити хорошо помнит, с каким непроницаемым лицом сидел на троне в то утро супруг, прижимая к груди священный жезл, каким раскатистым эхом разносилось в звенящей тишине каждое слово «сына Солнца» по всей державе. Она помнит немой ужас кормилицы, растерянные взгляды дочерей и внезапно закравшуюся в сердце тревогу. А потом она услышала слова невероятного, невозможного указа – которым Аменхотеп провозглашал единственным богом Атона – всетворящий, дарующий жизнь и смерть солнечный диск, а себя – его сыном, наделенным властью бога-отца. Весь остальной пантеон богов Черной Земли предавался забвению. Неповиновение каралось смертью. Вот тогда-то Аменхотеп, отрекшись от своего славного рода и имени, и стал Эхнатоном.
Храмы великих богов и богинь от границ Нубии до топей Дельты превращались в руины, среди которых завывали шакалы и рыскали прожорливые гиены. По царскому указу даже в самые отдаленные уголки страны к древним храмам снаряжались отряды карателей. Терзая зубилом и молотом священные камни, посланцы фараона уничтожали письмена, славящие опальных богов, и разбивали их статуи. Убивали и священных животных – ибисов Тота, крокодилов Ра, быков Хнума и кошек Баст… Убивали и тут же съедали их наскоро изжаренную на кострах плоть – что наемники: негры, ливийцы и «люди моря» – каких считали дикарями даже ливийцы; что рожденные в Черной Земле – словно мстя священным тварям за прежний трепет.
Немыслимо было перечить фараону: в те дни даже стены хижин простолюдинов имели уши. Никто не мог поручиться, что завтра к его дверям не придет конвой. Вероотступникам самое меньшее отрезали носы и били плетьми. Могущественные фавориты, еще вчера упивавшиеся властью и богатством, сегодня взирали пустыми от ужаса глазами на царя-бога. Придворные и вельможи спешно меняли имена, называя себя в честь всемогущего Атона. Нефрет же получила в дар от любимого супруга имя Нефр-Нефру-Атон.
Строительство новой столицы продвигалось быстро: тысячи рабов и простолюдинов согнали сюда со всех подвластных земель, работа не прекращалась ни днем, ни ночью.
И вот через два года в Град Атона вместе с Эхнатоном въехала на золотой колеснице Нефрет. Размах и красота ошеломили ее – и забылись ужасы богоборчества и страх, что разгневаются Девять Владык и сонм богов помладше…
Но еще до того Нефертити отбросила сомнения и полностью поддержала мужа и стала не менее убежденной сторонницей новой религии, чем сам Эхнатон. Ни одно из храмовых действ не могло происходить без нее, залога плодородия и процветания всей страны. «Она проводит Атона на покой сладостным голосом и прекрасными руками с систрами, – говорили о ней льстивые надписи, – при звуке голоса ее ликуют все». В то время щедр и великодушен был Эхнатон. Его жестокое сердце будто бы мягчилось… Привлеченные щедрыми посулами, отовсюду в Ахетатон спешили скульпторы, зодчие и живописцы – строили великолепные усадьбы и божницы, расписывали стены домов и гробниц яркими фресками.
Легко было в те дни на душе у Нефертити. Любовь фараона горела жарким незатухающим пламенем. Он осыпал жену пышными дарами: усадьбы, обширные виноградники, сады, зернохранилища и пивоварни. Велел построить для Нефрет личный флот и каждый корабль увенчать изображением ее прекрасной головки. А чтобы его возлюбленная была самой богатой царицей в мире, отдал Эхнатон в ее распоряжение треть казны.
Из уст в уста передавались легенды о богатстве и красоте царицы. Вся страна пела в ее честь гимны, именовали повсеместно «повелительницей всех женщин», «божественной, женой великой царевой, возлюбленной его». Ни властная Тия, обласканная Аменхотепом, ни мудрая Хатшепсут не достигли такого величия. Высоко вознесла воля фараона прекрасную Нефрет, и неслась она ввысь на крыльях его любви, не зная, что придется падать так, как не падала ни одна владычица черной земли Та-Кем… Беда пришла с той стороны, откуда ее не ждали. Шесть дочерей родила Нефертити, а долгожданного сына все не было. А боги (то есть бог Атон конечно) мог забрать к себе фараона в любой момент, и государство тогда останется без наследника.
Тут-то и подняли голову завистники и враги несчастной царицы.
Нашлись доброхоты, познакомившие Эхнатона с прекрасной юной наложницей именем Киа.
Когда та появилась при дворе, Нефрет теперь и не вспомнит. Только поразила она царицу бешеным разлетом черных бровей, жгучей красотой и диким блеском настороженных глаз. И хоть и была она чужда темной страсти, что питают иные женщины к себе подобным – все же на миг подумала, что неплохо быть мужчиной и овладеть такой красоткой. И назавтра забыла о смуглой дикарке. Да и разве был у Нефрет повод беспокоиться?! Сколько их было – звонкоголосых певиц, гибких танцовщиц, утонченных дочерей знатнейших вельмож и привезенных с военной добычей дикарок. Ho все эти женщины были вроде пиршественной песни: споешь ее, разгоряченный дурманом ячменного пива, и к утру забудешь. Она же – жена и царица – мелодия, которую сердце Эхнатона поет вечно.
А Киа как коварная хищница, словно выжидала своего часа. Мягкой кошачьей поступью подкралась она к стонущей груди фараона и похитила его сердце. Чем приворожила, чем привязала она его? Только все реже посещал супруг покои Нефрет. Теперь в почете была Киа. Все жаркие дни и темные ночи проводил Эхнатон с необузданной девкой. Не Нефертити, а строптивую полукровку осыпал теперь властитель пышными дарами. А Киа была в самом расцвете полнокровной чувственной красоты. Ей великий фараон теперь отдал тело и душу, а если бы мог, то положил бы к ее ногам и звездное небо, и священный Хапи. Своей дикой жгучей любовью эта дерзкая тварь испепелила счастье Нефертити: бессильна была Великая Царица Верхнего и Нижнего Египта противостоять столь огненному чувству.
И тогда Эхнатон вознес Киа выше венценосной Нефрет, сделав ее «Младшим Великим Домом – сыном Гора» – сыном, а не дочерью!
Он разделил с ней власть и отдал в руки полукровки древний трон великих правителей Египта. Если Нефертити была царицей, то Киа стала царем. Не царицей, а
У царицы перехватило дыхание… Что же теперь ее ждет?
Прикажет ли божественный супруг удалиться из столицы и провести остаток жизни в глухом селении, вдали от детей и близких? И тогда опальная и забытая, она быстро состарится от горя и безысходности: жаркий ветер пустыни – обиталища Сета Красноглазого (уж
А может, ей, как тысячам несчастных, посмевших быть неугодными всесильному фараону, суждено принять смерть?
Что старые боги, что Атон – в коего она уверовала со всей силой (ибо как не верить в бога, в коего верит муж?), не говорили с ней. Вот и сейчас высшие силы молчат, не желая подсказать своей верной дочери, что и как делать. Вот разве что спросить обо всем этом «Чашу Мрака»? В памяти ожило отрочество – рассказ ее наставника – старого уже верховного жреца Тота, его Начальника Мастеров[156], мудреца – Мекнеса. Вот он, рассеянно теребя в руках ритуальный парик, ведет рассказ, как, будучи еще молодым, был отправлен дедом Нефрет вместе с людьми фенеху в далекий, очень далекий Таршиш[157], чтобы узнать пути, какими в страны Великого Зеленого моря приходит олово, и нельзя ли купить его подешевле. Ну и заодно узнать о мире больше («Тогда еще, – вздохнул старик, – тяга к знаниям была свойственна жрецам, а ныне папирусы, содержащие мудрость веков, потихоньку истлевают в хранилищах, а жрецы лишь твердят обряды и магические формулы, думая, что вызубренные слова, а не истинное знание что-то значат»). Плавание было не очень удачным, и тайны морских дорог так и остались тайнами для сынов Черной Земли – хотя необычная страна и город, управлявшийся Сынами Океана – таков был титул царей Таршиша, – вызвали у него большой интерес. И вот в ожидании, пока корабли пойдут назад, он со спутниками прогуливался по берегу у столпов Мелькарта: так жители Тира и Сидона называют место, где Великая Зелень впадает в бескрайнее Западное море. И наткнулся на выброшенную морем ладью. Размером она была примерно такой же, как Ладья Вечности – на коей совершают свое торжественное плавание по Хапи владыки Верхнего и Нижнего царств. Но была она выдолблена из ствола огромного дерева, а не сбита из досок, как Ладья или корабли финеху. И мачта была сломана, хотя парус уцелел – рваный и истлевший. В ней не было живых – лишь дюжина трупов смуглых и скуластых людей, перед смертью испытывавших, судя по всему, голод и жажду. Сопровождавший их моряк с корабля финикийцев, родом экеуша или туруша[158], предположил, что лодку унесло штормом от берега далеко в море и те умерли от голода и жажды…
Правда, было непонятно, откуда их могло принести? На огромном южном материке, в восходном углу коего расположилась Та-Кем, живут черные и коричневые люди. В северных землях – белокожие и светловолосые. Есть вроде бы очень далеко, за страной ашшуров[159] и Баб-Илу[160] и даже за землей Бха-Рати, изобилующей золотом и слонами, и за тамошними горами страна, где живут желтокожие и скуластые, лицами подобные кошкам. Может быть, если правда, что, как говорят тайные свитки Тота, мир сотворен круглым, как яблоко, до их земли можно добраться через великое Западное море? И они не так далеки?
– Потом я расспрашивал у жителей Таршиша. Старые корабельщики, – журчала речь Начальника Мастеров, – утверждали, что море Тоталь, как еще говорят, – приносит много загадок.
Когда они ходят к островам олова, то в море встречаются стволы неизвестных деревьев и ветви с незнакомыми плодами – иные даже не очень сгнившие, и орехи какого-то странного дерева с терпким питьем внутри. Говорят, встречались в открытом море и лодки с людьми, каких никто до того не видел, но мертвыми…
…Спутники советовали Мекнесу столкнуть лодку в волны – отдав духам моря то, что они уже взяли. Но он, однако, как слуга бога письма и учености внимательно изучил тела и ладью – хотя трупы уже начали пованивать…
(«Словно храмовые пруды, где живут звери Себека»[161], – пошутил он тогда с легкой улыбкой.)
Он взял из лодки несколько ожерелий из цветных раковин и камней, в одно из них были вплетены маленькие золотые самородки; кувшин с цветным рисунком, топорики шлифованного камня… Взял также уцелевшую в мешке из лыка пригоршню странного зерна, похожего на мелкие желтые лошадиные зубы – думая его посадить (увы, видимо, морская вода повредила его и оно не взошло). И это зеркало – рука одного из мертвецов тянулась к нему в последнем жесте – словно бы он хотел увидеть в нем путь к спасению. Он изучал его долгие годы и в конце концов понял, что предмет и в самом деле необычный и может показать грядущее.
Она спросила у Мекнеса – смотрел ли он в зеркало. И тот вдруг горько разрыдался, сказав что «Чаша Ночи» (так он его называл) провозвестила немыслимые беды для государства. Но ничего толком не прояснил, а через четверть луны внезапно умер – впрочем, ведь он был уже стар…
А зеркало, согласно его воле, отослали в сокровищницу храма бога Ра, что в Иуну. Оттуда она зачем-то вытребовала его, когда старых богов отменили, – может, в память о наставнике. И вот теперь – может, оно даст ей шанс?
С опаской покосилась на темный каменный круг. Вопросить жутковатое зеркало или нет? Для ритуала, как говорил Мекнес, понадобится привязка «Чаши» к вопрошающему. Всего несколько капель крови. Боязно. Знать наверняка свою судьбу – это тяжкое бремя. Все время будет терзать искушение каким-либо образом переделать ее, предотвратить напасти и несчастья. А ведь нельзя, можно натворить еще больших бед. Рука все-таки потянулась к маленькому кинжалу, подарку мужа. Всего пару капель крови…
С того дня Нефрет вдруг перестала тосковать – чему-то улыбаясь иногда. Вельможи дивились этой перемене – ведь, казалось бы, царствованию Нефертити пришел конец, а она не печалиться. Но вскоре все удивились еще больше…
Киа была снова возвращена в гарем. О «младшем царе» словно и забыли.
Нефертити и Эхнатон вновь сидели на троне вместе, и никто не дерзал предлагать фараону наложниц. А когда льстецы поздравляли ее с избавлением от соперницы, Нефрет высокомерно молчала или говорила коротко: «Такова была воля Атона».
Однако счастье было недолгим.
Не прошло и двух лет, как умер Эхнатон. Трон унаследовал Сменхкар – племянник царицы, муж первой дочери. Вскоре Сменхкар умер и престол занял Тутанхатон, быстро сменивший свое имя на Тутанхамона – другой родич, женившийся на другой дочери фараона. Страна понемногу забывала бога Атона, насажденного Эхнатоном, снова поклоняясь Амону-Ра. Снова ожили храмы Тота и Нейт с Хнумом, а кошки Баст могли гулять, где вздумается, – отчего стало больше зерна в амбарах, ибо сильно сократились числом крысы и мыши. Столицей вновь стали Фивы, но Нефертити до последнего своего часа жила в Ахетатоне – столице своего мужа, которая строилась на ее глазах. Нефертити умерла в почти пустом городе. Ее торжественно похоронили, как она и просила, в гробнице рядом с Эхнатоном.
Имя мятежного фараона вскоре будет проклято, почти все его портреты и статуи уничтожат, память о нем предадут забвению. О некогда божественном «сыне Атона» станут говорить не иначе как о «враге из Ахетатона».
Память о Киа мстительные потомки Нефрет также сотрут – ее лишат даже собственного гроба.
Вспоминали и о зеркале – мол, царица увидела в темной глади зеркала свою собственную судьбу и участь супруга. Но вскоре об этом перестали говорить и «Чаша Мрака» сгинула в недрах дворцовой сокровищницы – до времени…
А потом в страну Хапи вторглись грубые персы под началом царя Камбиза…
Юрий так и застыл молчаливой статуей, оглядывая ладную фигуру девушки, на секунду задержавшись сначала на изящной округлой груди под темно-синей тканью простого строгого платья, а потом на мягких каштановых волосах. Затем некоторое время созерцал абрис тонких, красиво очерченных бровей, сосредоточив взор на миндалевидных глазах оттенка темного аквамарина, отметил изящные контуры высоких скул и остановился на ее полных розовых губах.
Девушка невольно вздрогнула, и на лице ее появилось странное выражение, совсем непохожее на страх или стыд.
– Что вы делаете в моей каюте, мадам? – наконец, осведомился Ростовцев, обратившись к ней на французском языке.
– В вашей каюте?! – зачем-то переспросила незваная гостья.
Говорила она по-французски правильно, но с каким-то акцентом, который был ему незнаком.
И продолжила уже по-русски, ввергнув его в полное изумление.
– Я просто услышала русскую речь и решила… Я вообще думала, что на корабле из русских я одна. Вы ведь русский? А, впрочем, не важно… – Казалась, она вздрагивает, как в лихорадке, от пережитого волнения.
– Как вы попали…
– Мое платье похоже на униформу горничных этого левиафана… Я увидела в порту двух девушек и решила попытать счастья… Прошла, повезло…
Вообще-то Юрий спрашивал о том, как она оказалась в его каюте.
И та, видимо, догадалась.
– Дверь была не заперта… Извините…
Видать, забыл закрыть дверь, когда выходил. Он и в самом деле не мог вспомнить, запер каюту или нет, уходя с Лайтоллером.
– Ой, простите, как вас зовут? – встрепенулась незнакомка.
– Ростовцев Юрий Викторович. То есть для вас, сударыня, – Юрий…
– Елена. А по паспорту госпожа Кнорринг… Так зовут… звали моего мужа…
– Он немец? – зачем-то спросил стряпчий, машинально проглотив «был».
– Подданный бельгийского короля, хотя какая теперь разница… Его даже не отпели, как самоубийцу…
– Сколько вам лет, Юрий Викторович? – вдруг спросила дама, пока он переваривал это известие.
– Тридцать три… э… – Юрий не мог преодолеть растерянность. – А вам?
Тут Ростовцев спохватился, что задал бестактный вопрос. Но гостья, казалось, не обратила на это внимания.
– Двадцать… три… почти… Вы не простой человек, господин Ростовцев, раз плывете в первом классе на таком корабле? – продолжила она.
– Это не совсем так. Я обычный судейский крючок, даже без диплома. Не закончил, знаете ли, по обстоятельствам, – добавил он, словно извиняясь.
– Ах, вот как!
Повисла пауза.
– Простите, я сейчас запру дверь, – пробормотал он.
Еще не хватало, чтобы сюда сейчас сунулся Макартур или Жадовский.
– Да, конечно… – шепотом молвила гостья.
А потом принялась тихо, сбивчиво рассказывать…
Была она единственным поздним ребенком в небогатой семье обрусевших московских немцев. Отец Елены, гимназический учитель-латинист, жил вдовцом – матушку ее унесла чахотка, когда Елене было шесть лет. А в двенадцать она осталась без отца – того хватил удар прямо на уроке. Воспитывала ее двоюродная сестра отца, старая дева-курсистка. Затем жизнь, казалось, повернулась к ней лицом. Когда ей исполнилось восемнадцать, на благотворительном балу она познакомилась с молодым бельгийским коммерсантом Мишелем Кноррингом. Тот возил в Россию шоколад и какао из Конго. Сыграли свадьбу. Больше всего радовалась даже не Елена, хоть и со всем восторгом юной души влюбившаяся в элегантного иностранца, а тетка, чье здоровье к тому времени пошатнулось, и она хотела увидеть будущее единственного родного человека обеспеченным.
Мсье Мишель увез молодую жену на родину…
И на этом счастье и кончилось.
Супруг оказался домашним тираном и бешено, не по-немецки ревнивым, к тому же скупым воистину, как Шекспировский Шейлок. Одержимый желанием стяжать богатство, он пускался в сомнительные затеи, быстро съевшие и без того невеликий капитал. Ее маленькое приданное и даже кольцо с бриллиантом, присланное из Америки тетушкой Мишеля, – все ушло в аферы и махинации. После двух лет брака, не увенчавшегося рождением детей, она была готова бежать, куда глаза глядят, но, как оказалось, это было лишь началом. Состояние катастрофичеси таяло, а ворох неоплаченных счетов рос. В доме появились новые знакомые мужа. Их он представлял как коммерсантов, но при взгляде на них Елена нередко ощущала безотчетный испуг. И вот супруг затеял очередную аферу и влез в долги, а отдавать было нечем… И тогда один из новых его компаньонов, некий Ван Фельден, темный и нечистоплотный делец, потребовал у Кнорринга молодую жену в уплату процентов…
– То есть как? – невольно вырвалось у Юрия.
(Слышать он про такое слышал – уголовные проигрывали в карты своих веселых девок, а купцы – любовниц, но законную жену?! В просвещенных Европах?!)
Елена всхлипнула.
Как-то под вечер ее муж явился в компании Фельдена, пьяный и рыдающий.
– Вы, мадам, поедете со мной, – глядя на нее масляно блестевшими глазами, сообщил с улыбкой Ван Фельден.
«Хелен, прости! Прости!» – пьяно бормотал супруг вслед, пока его компаньон уводил совершенно впавшую в прострацию Елену.
В гостинице Ван Фельден повалил ее на кровать, хрипло дыша и срывая с нее одежду.
И тогда девушка вырвалась и, изо всех сил стукнув насильника канделябром, убежала.
Вернувшись домой, она застала мужа уже остывающим. Тот выстрелил себе в висок, а в передней на столике лежала повестка в суд по делу о банкротстве.
Дальнейшие несколько дней пролетели как в каком-то полусне. Вагоны, дешевые гостиницы, ощущение подступающего безумия…
Пришла она в себя только в Шербуре, и первое, что увидела, был входящий в гавань «Титаник».
И бедняжка снова зарыдала.
– Вот, все что у меня есть. – Она сунула руку в карман платья и вытащила маленький кошелек из тисненой кожи.
Был он довольно тощ, и при движении руки в нем сиротливо звякнуло несколько монет.
– Десять фунтов всего… Все, что осталось… Немного, правда? – голос ее дрогнул, и Юрий только сейчас понял, что та держится лишь последним отчаянным напряжением сил.
Пересохшими губами девушка что-то слабо и еле слышно шептала. Сыщик наклонился и приблизил ухо к ее губам.
– Юрий, я должна вам сказать… Тебе сказать…
Она расплакалась, а потом вдруг прижалась к нему и принялась исступленно целовать.
– Люби меня… – прошептала она сквозь слезы. – Я хочу этого… Мне это нужно…
«Что за?.. Я не могу!.. Я не должен!!»
Но руки девушки уже лишили его воли: они скользнули по его спине и плечам, как по волшебству стянув с него рубашку. Сама Елена меж тем сбрасывала с себя одежды, пока на ней не осталось ничего.
Вот она перебросила через плечо платье, одним махом скинула нижнюю юбку и чулки с подвязками.
«Господи! Да что же я делаю?! Что за наваждение?..» – спросил сам себя стряпчий, да и замер, покорившись судьбе окончательно…
…Потом они тихо лежали рядом. Ростовцев смотрел в потолок. Елена рядом свернулась клубочком. Голова девушки расположилась у Юрия на плече, и он молчаливо наслаждался ощущением ее присутствия, легкостью тела, шелком волос на своей щеке.
Труп барона, страх мистера Смита и мистера Исмея и все прочее могли подождать.
Он и сам не заметил, как погрузился в сон…
Проснулся Юрий так же внезапно, как и заснул.
В каюте стояла тишина.
Елена лежала неподвижно, натянув одеяло до самой шеи.
Девушка медленно подняла густые ресницы, ее сапфирового цвета глаза были слегка затуманены.
– Вы, наверное, сочли, что я шлюха, раз легла в первый же день знакомства в постель к мужчине? Я прошу вас, поймите… У меня нет во всем мире ни одного человека, к которому бы я могла обратиться в эту минуту муки и страданий. Я еду к тетке мужа, от которого уже полгода не имею известий. Я даже не уверена, жива ли она? Что ждет меня в чужой стране? Помогите мне, господин Ростовцев… Юрий… – прошептала Елена. – У меня нет ничего, кроме себя самой… моего тела… Я же прошу так немного… До Нью-Йорка приютите меня в этой каюте, дальше я сама… Я смогу сойти с корабля незаметно… надеюсь. А если меня найдут сейчас, то наверняка вернут обратно… – собравшись с силами, вымолвила она еле слышно.
Юрий молча погладил ее по голове.
Он знал, что может ждать одинокую девушку в трущобах любого цивилизованного города, в лабиринтах сомнительных гостиниц и притонов. Что могут сделать с одинокой беззащитной молодой женщиной портовые грузчики, матросы или пьяные докеры. Над ней легко надругаются, а потом убьют, сбросив тело ночью с причала с камнем на шее… Или еще что-то…
Знал он это не из газет и даже не из полицейских отчетов.
В его практике был случай…
Тогда он разбирал дело мошенников из «Эмиритальных касс “Блаженный покой”», обиравших одиноких стариков, желавших обеспечить себе достойное погребение. Следом за жуликами Юрий отправился в Одессу и там через старого знакомого по Сибири заодно подрядился отыскать двух юных беглецов – гимназистку старшего класса, дочь греческого купца, и ее сверстника – сына комиссионера-еврея.
Парочка, как у Шекспира, полюбила друг друга со всем пылом юности (и отсутствием мозгов) и до времени сделалась четой – без обрядов и благословений. А поскольку семьи были категорически против, молодые решили в духе дурацких романов бежать. Само собой, прихватив наличность из родительской кассы – девушка одиннадцать тысяч, а гимназист – тринадцать.
И…
И все…
Думали ли юные создания начать новую жизнь с деньгами вдали от непреклонной родни и законов враждующих религий и племен, или просто желали пересидеть грозу, а затем пасть в ноги родителям, Ростовцев не знал, да и не важно это.
Но напрасно родители ждали возвращения блудных детей или хотя бы весточки, обещая негодникам то адские кары, то все простить. Юнец и дева как в воду канули. Сыскное отделение тоже ничего не добилось…
Юрий искал два месяца, но дальше того, что молодого господина, похожего на разыскиваемого Лазаря Ройзмана, видели на Молдаванке в кабачке, где бывают контрабандисты, не продвинулся. На этом все и кончилось.
Девушку нашли случайно спустя без малого год в стамбульском борделе – сломленную, больную, опустившуюся, пристрастившуюся к опию и гашишу… Она все же нашла в себе силы передать письмо в русское посольство. Сколько денег потратили родители несчастной, чтобы дело не получило огласки, один Бог знает. Уже в Одессе, как написал знакомый, она рассказала, что случилось с ее возлюбленным – турки, подрядившиеся переправить их в Стамбул, зарезали парня еще в море, перед этим гнусно надругавшись. И только потом взялись за рыдающую девушку…
– А есть еще мсье Ван Фельден… Он уже, вероятно, ищет меня… – сказала Елена. – Если вы мне не поможете, то, наверное, лучше будет сразу прыгнуть в океан и утонуть… – закончила она.
На ресницах дрожали слезы.
Юрий молча обнял ее. И сам не заметил, как вновь задремал, держа ее в объятиях…
…Сигнал к завтраку отвлек его от воспоминаний… И Юрий заспешил в столовую, по-прежнему пребывая в раздумьях, как ему выйти из того положения, в котором он оказался.
«И отчего же, черт побери, я не взял билет на германские лайнеры, как вначале собирался?..»
Завтрак на «Титанике» можно было без преувеличения назвать королевской трапезой. Как гласили пояснения в меню, именовался он «эдвардианским», ибо именно так любил завтракать недавно скончавшийся король Англии и император Индии Эдуард VII. Как смог убедиться Юрий, монарх четверти мира обычно на завтрак вкушал прозаическую треску, после нее мясо, жаренное на гриле, – стейки и охотничьи колбаски, яйца и напоследок – цыпленка на вертеле. Сам Ростовцев, несмотря на бессонную ночь и пережитые волнения, оказался неспособен поглотить такую гору пищи. А вот окружающие: и субтильные мисс, и упитанные красноносые джентльмены, и почтенные старцы, знай себе, уминали за обе щеки истекающее аппетитным соком мясо да запивали столовыми винами девяти, согласно меню, марок.
Впрочем, не все – сидевший за соседним столом в компании желчного сухопарого старика мальчик лет десяти страдальчески отворачивался от трески и канючил у деда, нельзя ли ему каши?
– Не капризничайте, Джерри! – строго цедил старик. – Вам следует радоваться, что мы можем так прекрасно питаться на этом великолепном корабле! Когда я был младше вас, а было это в одна тысяча восемьсот сорок восьмом году, пересекал океан на лучшем корабле того времени, «Британии», судне знаменитой «Кунард Лайн». Так вот, там ресторан напоминал здоровенный низкий гроб с маленькими окошечками, а лучшей пищей была переваренная баранья нога да скверно пахнущий десерт из яблок, винограда и подгнивших апельсинов! А каюта… Проще было жирафа усадить в цветочную корзину, чем человеку в ней устроиться. Не капризничайте, вы, в конце концов, джентльмен!
Сцена так заинтересовала Ростовцева, что, перехватив пробегающего официанта, он осведомился:
– Любезнейший, не знаете ли вы, кто сидит за соседним столиком?
– Знаю, мистер! – заговорщическим полушепотом ответил тот. – Этот старый господин с кучей денег, лорд Роджер Фаунтлерой-старший, везет внука в Бостон к матери. Сын его – покойный баронет Бенджамин женился на американке, кажется учительнице… Громкий скандал был! Помню лорда Роджера еще по «Мавритании» – вредный старик, всегда распоряжается так, как будто мы индусы какие-то, и почти что не дает чаевых!
За соседним столом слева две чопорные дамы, по виду старые девы, громко обсуждали кулинарные дела.
– Мой новый повар, – жаловалась одна, – совершенно бестолковый. Приходит и спрашивает: «Скажите, мисс Сэвидж, а вот когда мы готовим для гостей тарталетки с икрой на итальянском хлебе, какое масло лучше брать: голландское или французское?»
– Простите, милочка, но это смотря о какой икре идет речь? – ответила вторая, в чрезмерно смелом для ее возраста платье. – Если вы об иранской осетровой, то к ней, наверное, может подойти эльзасское фермерское масло и, конечно, не помешают аркашонские устрицы, без них как-то простовато! Если же говорить о русской белужьей икре, особенно о «golden caviar»[162], то о каком итальянском хлебе вообще может идти речь? Надеюсь, ваш повар не кладет «golden caviar» на итальянский хлеб? Впрочем, в наше время все может быть. Теперь в некоторых ресторанах даже подают белужью икру на серебре. Икра на серебре – это же полная бессмыслица!..
Пока те или другие сильные мира сего изучали карту меню и потягивали аперитивы, элегантно одетые официанты неслышно скользили от стола к столу, разнося блюда на коричнево-бирюзовых тарелках с эмблемой «Уайт Стар Лайн».
Юрий проталкивал в себя цыпленка, при этом не забывая зорко примечать окружающее. Ведь это был первый случай, когда он имел дело с миром настоящих хозяев жизни, замкнутых в себе, истинных господ, перед которыми меркнет блеск старых аристократов и даже монарших корон (и у которых те самые монархи в долгах как в шелках).
Ростовцева жизнь не единожды сталкивала и с крупными промышленниками, и с воротилами-миллионщиками, и с банкирами. Но
Эти люди не сидели в своих конторах помногу часов и не проводили дни на бирже, до хрипоты срывая голос выкриками: «Покупаю! Продаю!», лихорадочно сбрасывая растущие ценные бумаги и столь же жадно скупая падающие, чтобы через час или день так же избавиться он них. Нет, тут были птицы иного полета, не доморощенные российские Титы Титычи!
Они переезжали из одного роскошного отеля в другой, путешествовали на собственных яхтах и личных экстренных поездах, и вот так, за сигарой и бокалом шампанского, решали судьбы миллионов и запросто обсуждали сделки, суммы которых превышали бюджет иного государства.
Тем не менее, если верить мистеру Исмею, весьма вероятно, что злосчастного барона прикончил кто-то из этих важных господ. Зачем? Ответить на этот вопрос значило найти убийцу.
После завтрака все разошлись по делам.
Дети играли в серсо, мужчины чинно прогуливались, беседуя между собой, как на парижской Эспланде или лондонской Пикадилли, дамы за чашкой кофе обсуждали мужчин, наряды или суфражизм. Все выглядело таким удобным и приятным в этом плавучем городе.
Но Юрий чувствовал себя чужим на этом торжестве ленивой праздности и комфорта. Ему предстояло делать свое дело…
Лайтоллера он нашел в коридоре палубы «В».
Тот со злым лицом распекал какого-то молодого моряка с одной узкой нашивкой на обшлаге, пока Макартур скромно стоял у стены.
– Но, господин второй помощник! – оправдывался парень. – Я ничего такого не хотел! Я всего лишь собирался успокоить юное создание, она ведь первый раз на корабле…
– Мне не нужны жалобы… определенного рода! – поставил его Лайтоллер на место. – И не думайте, Моуди, что служанки наших пассажиров – это портовые девки. Иная служанка для хозяйки поближе родной дочери! Впрочем, если хотите, ступайте в третий класс: там полно дур, которые восхитятся вашим мундиром!
Дождавшись, пока получивший выволочку от начальства моряк уберется, Юрий поприветствовал старпома.
– Тут есть место, где мы можем поговорить без свидетелей? – сразу взял он быка за рога.
– Каюта дежурных стюардов, – кивнул Макартур. – Там вас никто не потревожит.
– Ну, давайте, ведите в эту вашу лакейскую…
«Лакейская» вырвалось у него машинально, как бы между делом, но стюард, видимо, не воспринял это как обиду.
Местная «лакейская» была размером меньше вагонного купе и выглядела, как ей и полагалось, скромно, но чисто.
Узкая койка с клеенчатой обивкой, столик у иллюминатора, табурет и медная раковина в углу. Правда, у раковины стояла почти пустая бутылка от «Macallan».
Юрий невольно улыбнулся. Вряд ли местные обитатели купили дорогое виски на свои деньги. Скорее по давнему обыкновению прислуги допивают за господами то, что те уже не в силах вылакать.
Лайтоллер сел на табурет, а Ростовцев примостился на койке. Кивок старшего помощника, и Макартур, чуть склонив голову, вышел в коридор.
– Итак, то, что вы просили, – проговорил между тем Лайтоллер. – Для начала вот вам список русских, пребывающих на борту «Титаника». Мистер Майкл постарался.
Юрий пробежал глазами угловатые рукописные строчки выписки из судовой роли, начертанные четким почерком бывшего офицера, и невольно приподнял брови.
Черт, а и много же русских подданных ищет счастье вдалеке от родной земли! Не ожидал, признаться…
Третий класс – почти две дюжины имен, говоривших, что их обладатели, как выражается Святейший Синод, «коснели» в иудейской вере. Чуть меньше, чем евреев, как следовало из списка, было финнов – в глазах рябило от всех этих Райно, Вяйно и Якко. Занятно, финнам вроде не с чего искать от добра добра. Такой свободы, как у Великого княжества Финляндского, в остальной России не будет еще лет пятьдесят, наверное. Да и живут они зажиточно – не то что не сравнить с Рязанской или Тамбовской губерниями, а и иным иностранцам не в пример. Уж определенно сильно получше тех же голозадых итальянцев, про болгар или сербов с прочей балканской босотой и не говорим.
А вот вполне русские – Епифан, Гурий, Авенир… Такие имена обычно дают в деревенских семьях. Кого это понесло третьим классом в Америку от родных изб?
Дальше… Ух ты, Евгений Драпкин, Геннадий Слоковский, Михаил Марков, Филимон Мелкевук, Петр Найденов, Михаил Денков, Дмитрий Маренко… и еще три строки убористым почерком. Ниже приписка: «донские казаки».
Целая семья Кучиевых – кавказцы, впрочем, помеченные как все те же казаки, но уже Терской области. Два армянина. Жемайт из Ковно по фамилии Монтвилло. О, и не просто жемайт, а еще и католический ксендз! И третьим классом? А наши черносотенцы все плачутся в своих листках, что у католиков денег много, а честные батюшки православные перебиваются с хлеба на квас! (Или патер таким способом борется с грехом гордыни и стяжательства?)
Буковецкий Сигизмунд. Несомненный поляк – и тоже подчиненный Ватикана. Служителей Божьих можно бы вычеркнуть из списка… им вроде как не по штату резать людей. Хотя – чего только не бывает.
В памяти невольно ожил читанный в отрочестве роман Крестовского – в нем злоклозненные иезуиты губили наивных девушек ради наследства и даже травили обывателей секретным ядом. Чушь само собой…
А это что? Раз, два, три, семь… Почти два с лишним десятка малороссийских имен. Ну, эти, наверное, плывут в Канаду, где уже угнездилось немалое число австрийских русинов.
И еще… И еще…
Под номером тридцать два в списке шла некая Бейла Мур, значившаяся как вдова и подданная императора всероссийского из города Тобольска с сыном семи с половиной лет, который носил имя Мейстер Мур. Что связывало мать и дитя с неприветливым каторжным краем?
Второй класс – три имени. Причем два инженера – Израэль Сергеевич Ниссон, инженер-электрик, двадцати шести лет, и Герман Робертович Регастик, инженер-строитель, тридцати лет, оба из Ревеля. Вместе с ними ехал Самуил Аронович Гринберг, пятидесяти двух лет, – разумеется, коммерсант.
Первый класс – старый знакомец Бонивур. Дальше, вот диво, два англичанина и при этом русские подданные. Артур Джи, пятидесяти пяти лет, и Эдвард Смит, сорока трех. В конце скромно было приписано: «Ростовцев Георгий Иванович, тридцати трех лет». Добросовестность не изменила старому вояке.
Еще отдельно был вписан швед, некий Эмиль Карлсон. Эти тут при чем?
– Насчет него у мистера Майкла есть свои соображения, но он обещал изложить их лично, – пояснил офицер.
Ростовцев спрятал список в карман.
– Далее, как вы просили, я побеспокоил господина Уорли из Скотленд-Ярда, разумеется, не сообщив ему, в чем дело.
Помощник капитана вздохнул.
– Согласно его конфиденциальным источникам, на борту «Титаника» находятся девять мошенников разного толка. Один торговец фальшивыми бриллиантами, один специалист по «бронзовым» векселям, один создатель дутых акционерных обществ, представитель большого контрабандного синдиката, орудующего в портах обеих Америк, и трое карточных шулеров. Кроме них имеется еще два брачных афериста. Один выдает себя за бельгийского маркиза, второй – за венгерского князя. Но не думаю, что подобные люди нас интересуют.
Сыщик молча кивнул. Жулики такого полета и в самом деле не убивают. Разве что контрабандист… А ведь Нольде вполне мог быть замешан в подобных делишках! Он ведь ушел с флота после какой-то истории, мысленно сделал заметку Юрий.
– Это в первом и втором классе. С третьим, сами понимаете, ничего сказать нельзя, кроме того, что примерно у двух сотен человек документы довольно сомнительного свойства.
Ростовцев понимающе кивнул.
– Дальше по тому, что вы просили… Насчет таинственных исчезновений членов команды, когда приходилось менять их в последний момент… Тут тоже все чисто. За три дня до отхода был нанят новый помощник старшего смазчика. Но тут ничего не попишешь, его предшественник сам поскользнулся на разлитом масле и разбил себе голову, так что пришлось увезти его в больницу.
Еще в последний день было принято трое кочегаров и два штивщика, но их нанимали не вместо кого-то, просто рабочих не хватало, их вообще часто не хватает. Плата маленькая, кормежка скверная, работа тяжелая – многие сходят в первом же порту, особенно на трансатлантических рейсах. Думают, в Новом Свете им медом намазано! – буркнул Лайтоллер. – У нас и сейчас кочегаров некомплект, как я уже говорил, и любой может наняться…
– Кстати, а вообще, что насчет экипажа?
– С командой пока что дела похуже… – крякнул старпом. – У нас девять сотен моряков и… прочих. И тут я могу ручаться лишь за тех, кого знаю лично…
И, уловив вопросительный взгляд Ростовцева, пояснил:
– Вы, само собой, не осведомлены, но достаточно любому прощелыге или даже грабителю с большой дороги поступить матросом на перевозящую вино и оливки с бананами шхуну где-нибудь в Бильбао, Палермо или Гаване, и через месяц он сойдет на берег с чистой матросской книжкой, которая вполне сходит за паспорт.
Конечно, компании вроде нашей «Звезды» стараются брать людей с рекомендациями и хорошими послужными списками, но если народу не хватает, особо перебирать не приходится. А еще добавьте, что в команде кого только нет. Ладно, англичане с прочими подданным нашего королевства, ну, норвежцы тоже, эти по бедности толпами в моря издавна ходили. А так кого только нет! – сокрушенно повторил он. – Почти со всей Европы, и это еще мало! Три испанки среди горничных. И даже из Аргентины и Бразилии парни имеются. Кубинец есть один, точно знаю. Негров вот нет, пассажиры не одобряют. А так воистину всякой твари по паре!
– Прямо команда пиратского судна получается! – невольно вырвалось у Юрия.
– Почему же пиратского? – нешуточно обиделся офицер. – Они ведут себя пока что благонравно и слушаются команд. Хотя вообще вы верно подметили… На «Титаник» набрали людей черт знает откуда. Команда толком не принимала корабль, чуть не треть здесь те, кто вышел в первый рейс, совсем желторотые. Молоко на губах не обсохло, а они, стервецы, уже думают, что им сам черт не брат! Людей снимали с других судов, даже и не думая, что к чему. Одних поваров мы везем шесть десятков! Шестьдесят голов кастрюльных командиров! На моем первом пароходе, «Ричарде», вся команда была меньше! Рейс у нас еще тот, в общем. Кочегаров в обрез, но до черта поваров!
– Коков, – зачем-то поправил Юрий.
Лайтоллер фыркнул:
– Именно что поваров, мистер! Кок – это парень, который готовит на камбузе честную простую стряпню для команды. А здешним пассажирам разные консоме и спаржу делает
– И что, на всем корабле нет ни одного бинокля? – озабоченно бросил Ростовцев.
Лайтоллер покачал головой:
– Только один и есть, у вахтенного офицера. Мистер Смит даже написал запрос в правление, но ему отказали. Компания богата, как бабушка самого морского черта, но денег на пару лишних биноклей не выделила!
«Хваленый британский флот! – мысленно возмутился Юрий. – Владычица морей, и весь сказ! Этак чего доброго сослепу врубимся в какую-нибудь “Бургундию”, греха не оберешься…»[163]
– А все-таки, – вернулся к главной теме сыщик. – Вот, к примеру, если бы кто-то из третьего класса или даже из команды задумал зачем-то расправиться с господином Нольде, он смог бы проникнуть в помещения… м-м-м… чистой публики?
– Но, мистер… – помотал головой Лайтоллер. – Из второго класса, может, и мог бы, но проходы из третьего надежно перекрыты. Там решетки, и ключи от них даже не выданы стюардам, обслуживающим нижние палубы.
– Ну а, скажем, какими-то другими путями? Через хозяйственные помещения, через всякие люки и вентиляционные шахты?
Офицер страдальчески вздохнул:
– Ну что вам сказать? Я, когда только попал на «Титаник», и то научился ориентироваться во всех этих переходах и отсеках только к концу второй недели… Но простой матрос или машинист, скорее всего, бы заблудился, не говоря о том, что проделать это незамеченным очень трудно. Вам, конечно, виднее, вы с преступниками больше дело имели, но еще раз повторю, не думаю, чтобы нашего барона зарезал матрос или там кочегар. Будьте уверены, это определенно кто-то из чистой публики! – решительно закончил мистер Чарльз.
Петербуржец был вынужден согласиться, представив себе нелепую картину…
Замызганный кочегар после вахты вытаскивает из сундучка костюм-тройку и цилиндр, вдевает в петлицу гвоздику, натягивает на мозолистые заскорузлые лапищи лайковые перчатки и, вооружившись самурайским клинком, идет убивать пассажиров первого класса…
– А что, и в самом деле из команды никто никогда не совершает преступлений против пассажиров? – тем не менее уточнил он.
– Вообще-то на море всякое случается! – Мистер Чарльз, похоже, был рад поговорить откровенно с новым человеком. – Но, сэр, поверьте старому моряку: за все время с тех пор, как ступил на палубу, помню лишь один такой случай. На «Ямайке» пьяный коммивояжер обозвал неподобающими словами матушку матроса-итальянца, вовремя не уступившего ему дорогу, и получил за это свайкой в печень. Мы не берем в ум, скажем, бунт на корабле, от чего убереги нас все морские боги! Но давно известно: если пассажира убили или обокрали, ищите другого пассажира. Всякое ведь бывает… Бывает, что после рейса недосчитываются пассажиров третьего обычно класса, – многозначительно ухмыльнулся офицер. – А бывает их толком и не считают, и что уж там у них происходит, бог весть. Только слухи, что на иных лайнерах парню, плывущему на нижних палубах, вполне просто не доплыть в пункт назначения. Нож в спину, ржавый колосник к ногам – и за борт. И все дела!
«А, ты как я посмотрю, мистер моряк, видал виды!» – про себя усмехнулся Юрий.
– Скажите, дружище, – вдруг кое о чем вспомнил Ростовцев. – А как насчет тех пассажиров, о которых не знает команда?
– То есть? – поднял Лайтоллер брови.
– Как бы это сказать, незарегистрированный пассажир, который тайно отсиживается где-нибудь в трюме.
– «Зайцы»? – понимающе кивнул Чарльз. – Случается, конечно. Всего-то и нужно дать взятку в пару-тройку фунтов боцману. Бывает так едут веселые девчонки, но там плата…кхм… – он погладил гладко выбритый подбородок, – другая. Да, в самом деле, об этом я и не подумал, мистер Ростофцэфф. Если на борту «заяц», то он вполне мог бы проткнуть барона и даже десяток баронов, если бы ему взбрела в голову такая блажь. Но вот с чего бы это ему было надо? Впрочем, на «Титаник», пожалуй, никто не мог подняться тайно, подходы к нему охраняла еще и портовая полиция…
Юрий кивнул, хотя как минимум один заяц на борту точно имелся.
– Тем не менее у меня будет еще просьба, – вслух высказался он. – Точнее, две. Во-первых, нет ли у вас в команде доверенного, я имею в виду среди матросов, который бы хорошо знал, что к чему, и которого я мог бы поспрашивать на тему обстановки на нижних палубах?
Лайтоллер несколько секунд задумчиво молчал.
– Ну, есть такой. Трюмный старшина Саймон О’Коннери. Мы с ним старые знакомые, так что сошлитесь на меня, если что.
– Второе, мне нужно будет опросить поподробнее стюардов и горничных.
– И стюардесс? А смысл? – удивился мистер Чарльз.
Юрию пришло в голову завернуть что-то глубокомысленное на тему секретов ремесла детектива, но он решил не изображать Великого Детектива из дешевой пьески.
– Понимаете, эти люди, как вы правильно отметили, не совсем моряки, и знают корабль не с точки зрения моряка, а с точки зрения лакея. Они ходят по каютам, все видят, и могли что-то заметить.
– Это верно вы говорите, а прибеднялись, что не сыщик! – улыбнулся Лайтоллер. – Но вы подумали о том, что надо сохранить тайну?
– Элементарно! – пожал плечами Юрий. – Я просто скажу, что пишу книгу о современных моряках. В крайнем случае, под большим секретом будет сказано, что у некоего важного господина или госпожи пропала ценная вещь и ее лучше вернуть.
– Вам виднее… – Ясно, что мысль об огласке заставляет Чарльза нервничать. – Есть тут одна особа, Вайолет Джессоп. Попробуйте поговорить с нею, скажите, мол, от меня… Ну и на всякий случай…
В ладонь Ростовцеву лег мельхиоровый диск с полтинник величиной – литой жетон с якорем и звездой – знаком «Уайт стар» и надписью по краю: «Detective service RMS “Titanic”».
– А что, у вас есть еще и корабельные сыщики? – удивился Юрий.
– Нет, в деле сейчас только Скотленд-Ярд, но вы же понимаете… – осклабился Лайтоллер. – Службу эту, по правде сказать, просто не успели создать. Таких жетонов сделали ровно три, и они валялись у капитана просто так. Вот я и подумал, что вам они пригодятся, тем более что с сегодняшней ночи вы состоите некоторым образом нашим сыщиком!
– Жаль, что без штатного жалования! – пошутил Ростовцев.
– Не жалейте! – осклабился Лайтоллер. – Компания «Уайт Стар» изрядно скуповата. Да и вообще судовладельцы не особо щедры к нашему брату моряку. Я вот ушел сюда на сорок фунтов в месяц, это ведь довольно завидный заработок, а до того мне предлагали место капитана сухогруза на Карибских линиях за двадцать фунтов. Зато корабельный шеф-повар получает больше, чем наш судовой инженер, и почти столько же, сколько старина Смит, не считая чаевых! – в голосе офицера звучала явная обида.
– Что-то еще? – после короткой паузы осведомился Юрий.
– Как будто нет. Кроме того, что завтра утром сэр Исмей хочет знать первые результаты вашей работы…
– Тогда позвольте откланяться, – поднялся Ростовцев с места. – Не будем терять времени…
Покинув палубу «В», Юрий отправился на поиски пресловутой мисс Вайолет. Почему он решил начать именно с нее, толком сказать не мог, уж точно пресловутое «чутье» и интуиция тут были ни при чем.
Пожалуй, потому что, во-первых, эту ниточку ему дал сам Лайтоллер, а во-вторых, с чего-то ведь надо начинать?
Изучение схемы корабля сегодня после пробуждения не пропало даром. Он довольно быстро проник в те помещения «Титаника», куда пассажирам обычно ходу не было.
Миновав огромную кухню – сейчас большинство поваров ушли отсыпаться, а их помощники с поварятами и посудомоями занимались приведением в приличный вид бокалов и тарелок и судовой пекарни, где пекари под началом шеф-пекаря занимались выпечкой булочек и свежего хлеба для ужина, он оказался возле жилища горничных, или, как их называли на американских судах, стюардесс.
Дортуар, так это помещение называлось официально, находился рядом с турецкими банями, сверкающими нарочитым великолепием, в интерьере которых викторианский стиль смешивался с восточными мотивами. Мозаичные полы, покрытые красно-синей плиткой стены, золоченые орнаменты на потолке, колонны с облицовкой из резного тика…
На поспешный вопрос появившейся у входа в коридор юной девицы: «Что угодно, сэр?» – Ростовцев деловито сообщил, что хотел бы побеседовать с мисс Вайолет.
Как и положено вышколенной прислуге, девица не стала задавать лишних вопросов, а исчезла, чтобы почти сразу вернуться в сопровождении плотной темноволосой дамы лет чуть за двадцать пять на вид.
– Вы искали меня? Я Вайолет Джессоп! Надеюсь, у вас нет жалоб?
– Обратиться к вам мне посоветовал господин Лайтоллер. Я русский журналист, буду писать книгу о «Титанике» и хотел бы как можно больше узнать о нашем судне и вообще о современном торговом флоте. Так сказать, со всех сторон, – как по писанному отбарабанил Ростовцев.
– Узнать, значит, со всех сторон? – В глазах мелькнула невеселая усмешка женщины, и в самом деле знающей эту самую жизнь со всех сторон. – Ну, пройдемте! Чарли… то есть мистер Лайтоллер просто так просить не станет!
Не туда! – остановила она Ростовцева, уже занесшего ногу над комингсом. – Сейчас отсыпается вторая смена стюардесс третьего класса – девушки вымотались, к тому же, извините, после душа они легли не совсем одетыми.
Вслед за госпожой Вайолет он прошел в небольшую кладовую, заваленную стопками простыней, фартуков и полотенец. Кроме них там были еще две горничных. Женщины мило пили чай и о чем-то оживленно разговаривали.
– О, Вайолет, привет, дорогая, – поприветствовала его спутницу одна из них.
– Констанс, мне нужно тут поговорить с джентльменом. Его прислал второй офицер. Можно вы на секундочку выйдите?
Обе стюардессы быстро и без звука исчезли.
– Так что бы вы хотели узнать?
– Ну… знаете, для начала это несколько необычно – женщины, да еще в таком количестве в экипаже корабля. – Юрий решил зайти издалека.
– Вы насчет того, что женщина на борту к несчастью? – осведомилась госпожа Джессоп и усмехнулась. – И где вы откопали этот старый хлам? Уж лет семьдесят, как на пассажирских судах начали нанимать служанок, да и до того тоже без них не обходились…
Вы, наверное, изучали жизнь по книгам? Не обижайтесь, конечно, но еще моя ирландская матушка рассказывала мне и про Грей О’Мелли, и про наших рыбачек, что ходили с мужьями до самого Ньюфаундленда за треской и кальмарами.
Прадед мой видел, как взорвался «Родней». На том линкоре среди тысячи погибших женщин было почти три сотни. А что творилось на кораблях, которые тащили ссыльных да каторжников в Австралию? Когда из-за дезертирства и цинги на паруса приходилось ставить трюмных жильцов – и женщин, и мужчин без разбора… Ну, да ладно, вы-то, верно, не это хотите спросить?
– Например, меня интересует, как обстоит дело насчет преступлений на пассажирских лайнерах? – поинтересовался Ростовцев как бы между прочим.
– А, это? – голос Вайолет поскучнел. – По всякому обстоит. Могу рассказать про бунт на «Геркулесе», когда от взбесившихся кочегаров нам пришлось забаррикадироваться в форпике. Знали, сволочи, что, если тронут пассажирок, особенно из первого класса, болтаться им в петле. А простых девушек не жалко, кому до них есть дело?
– Вот как? – искренне изумился стряпчий. – Признаться, не слышал про такое…
– Понятное дело, об этом газеты не так часто пишут. Видать, хорошо за молчание платят…
Они помолчали с полминуты.
– А скажите, миссис…
– Мисс… – сухо поправила его госпожа Вайолет.
– Да, простите, мисс Джессоп. Вопрос нескромный, но…
– Бывает ли так, что пассажиры позволяют себе лишнее в отношении горничных? – невесело улыбнулась она, окинув его взглядом умных ирландских глаз.
Юрий лишь кивнул, про себя подумав, что дама не так и проста, как кажется. Или он совсем не умеет скрывать мысли?
– Что тут скажешь! – продолжила Вайолет. – Раньше, когда я начинала работать, с этим было тяжелее. Корабли болтались в Атлантике, бывало, до двух недель, а не все мужчины согласны терпеть так долго. Ну а уж на Индийских и Австралийских линиях, то уж случалось, не знали, куда деваться! Кроме того, многие джентльмены привыкли, что горничная… – Вайолет печально улыбнулась, – это всего лишь горничная. Опять же, сами знаете, желающих много, а работы мало. Дашь по мо… извините, лицу важному господину, и вылетишь без рекомендаций! И куда идти, в веселый дом? Зависит от капитана, конечно. Есть и сволочи, прошу простить, а есть и те, что за своего человека заступятся… С другой стороны, гинея-другая – это немалые деньги для бедной девушки, – вновь последовала невеселая усмешка.
– А так, чтобы кто-то, скажем, пырнул пассажира, распустившего руки ножом или огрел по голове бутылкой?
– Вы почему спрашиваете? – подозрительно напряглась мисс Вайолет.
– Книгу, говорю, буду писать! – без запинки ответил Юрий.
– Все равно ведь правды не напишете! – в голосе проскользнуло затаенное презрение.
А потом добавила:
– Как-то года четыре назад на «Батавии» был случай. Нашли в собственной каюте труп лорда Бэксхэда-младшего, лейтенанта кавалерии Его Величества. Он, помнится, возвращался в метрополию из Малайи. Голого, как Адам, и с восточным ножом чуть повыше задницы! Извините, поясницы, – чуть смутилась Вайолет.
– Что вы говорите?! – Ростовцев едва удержался, чтобы себя не выдать.
– Что сама видела! – Глаза мисс Джессоп раздраженно прищурились. – Знаете, такой кривой азиатский кинжал с волнистым лезвием, тонкий, как бритва, а вот название что ни есть английское, навроде имени. Забыла, уж извините…
– Крис! – машинально подсказал сыщик, ощутив, как вспотели ладони.
– Верно, спасибо. Из собственного багажа покойника! Само собой шум, тревога; капитан дознание назначил, всех допросили по два-три раза, искали, кто там последний был в каюте. Да вот не досчитались Клэр Бойн – младшей горничной. Девчонка совсем, восемнадцать лет. Жених у нее был в Дублине, любила его очень сильно. Ну и подумали, видать, полез под юбку милорд, а она еще и католичка, как и я, если на то пошло… – Она запнулась, словно о чем-то вспомнив. – Вот и говорю – когда лорд тот к девчонке полез, та схватила нож этот, да и ударила, куда пришлось! А как прочухалась и поняла, что наворотила, решила, мол, чем на виселицу или двадцать лет каторжной тюрьмы, лучше сразу за борт. Только вот… – Мисс Вайолет вдруг, как ему показалось, улыбнулась краешком губ. – Говорили потом, будто не утопилась она, а припрятали ее подруги в закутке на нижней палубе, а в первом же порту тайно на берег отправили. Простые люди друг за друга держатся…
– Ну ладно, – кивнул Юрий, вставая. – Спасибо.
– Да не за что! Если у вас найдется еще о чем спросить, заходите в бельевую, там у нас для хороших людей всегда есть чай с ромом и пудингом.
В коридоре он подумал, что хоть в чем-то да не ошибся. Лакеи и в самом деле видят многое, хотя и не всем скажут.
Лакей, лакей…
Черт побери! Конечно же!!
Стряпчий только что не хлопнул себя по лбу.
Вот глупец! Ну разумеется! Кто может войти в каюту незамеченным, кого впустят и не спросят, кого не увидят, точнее, не заметят важные господа…
Стюарда, разумеется! Идеальный убийца – это стюард! Как он этого сразу не понял?
Уже у выхода на верхнюю палубу его остановила давешняя девчонка.
– Мистер, скажите, вы не хотите посетить турецкие бани? – игриво осведомилась она. – Я Мод Слоукум, массажистка! Если у вас возникнет такое желание, я охотно помогу вам отдохнуть. Массаж очень полезен для здоровья…
Юрий все понял и не удивился и не возмутился, в конце концов, еще римские термы кроме всего прочего были пристанищами разврата.
Он задержался лишь на пять минут в американском баре во втором классе, где купил плоскую бутыль джина и сунул в объемистый внутренний карман клетчатого пиджака.
И явившись в кубрик на палубе «Е», сообщил собравшимся там в количестве двух человек не терпящим возражений тоном:
– Я бы хотел поговорить с мистером Саймоном О’Коннери.
– А вам он зачем, мистер пассажир? – подозрительно осведомился грузноватый немолодой ирландец с венчиком жидких соломенных волос вокруг обветренной лысины и шрамом на правой щеке.
– Меня прислал мистер Чарльз Лайтоллер, сказав, что тот знает все о «Титанике».
– Ну я буду Саймон О’Коннери, – бросил ирландец. – Но насчет того, что знаю все, мистер Чарли слегка преувеличил… Еще что?
– Можно вас угостить, мистер Саймон? – Юрий вытащил бутылку джина. – Если это, конечно, не запрещено!
– О, как отказаться от доброго угощения? – растаял в довольной улыбке мистер О’Коннери. – Джин – это по-нашему! Не коньяк какой за бешеные деньги. Я считаю, коньяки всякие да виски дорогое – это для знати. А простому человеку хлебнуть рому или джину – самое то… Насчет же запрета, это ж только сейчас повелась мода такая. А раньше, еще при моем отце, матросам каждый день по галлону пива выдавали. Оно дольше сохранялось в бочках, да и сытнее воды слегка. – Он рассмеялся. – И вообще, главное, чтоб на вахте был трезв, а после – так сам бог стаканчик грогу или чего покрепче велел пропустить! Ну ладно. – На койке появились две на удивление чистые стопки.
Пока моряк разливал отдающий можжевельником напиток, Юрий лихорадочно обдумывал, что именно он будет спрашивать.
Тут нужно проявлять сугубую осторожность, ибо из сути вопросов можно понять, чего хочет узнать спрашивающий, что он знает, а чего не знает. Вопросы сами по себе бывают ответами на многое. Бывают вопросы, что куда важнее ответов. Надо только уметь слушать их, и не перебивать, и тайное станет явным, а это нам совсем не нужно.
Юрий приготовился уже изложить моряку версию про книгу, когда боцман огорошил его вопросом:
– Слышал я, у кого-то из важных дам украли колье с большим синим камешком из индийских копей за черт-те сколько тысяч фунтов? – с хитрым прищуром выложил он.
– И кто ж вам такое сказал? – со всем возможным удивлением, какое мог изобразить, произнес Ростовцев.
– Ну… парнишка из лифтеров. Моего брата средний сынок. Да это не мое дело, откровенно говоря! Хлебнем?!
– …Значит, Чарльз вас послал поговорить про дела наши корабельные? – уже через пять минут, чуть захмелев, справился О’Коннери. – Хотите сами увидеть, чем и как живет наш брат-моряк? А вы-то мистера Лайтоллера давно сами знаете?
– Да как сказать… – неопределенно махнул рукой Юрий.
– Я уже скоро чертову дюжину лет, еще с тех пор, когда мы с ним золото мыли на Клондайке… Уж не знаю, чем ему вы приглянулись, но уважить старого знакомого надо! Так чего вы узнать хотите?
– Даже и не знаю, что вам сказать, мистер… – Стряпчий изобразил некоторую растерянность.
Как он знал, это нередко подкупает собеседника и располагает к себе.
– Саймон, просто Саймон… А вы не англичанин, как я погляжу.
– Русский… Можно звать меня Джордж.
– Русский, значит? – О’Коннери совсем не казался удивленным. – Значит, о «Титанике» нашем писать будете? Ну, пойдемте, посмотрите да поговорите…
Дальше последовал целый ряд перемещений в полутемных узких коридорах. Не парадных пассажирских, а окрашенных дешевой краской и усаженных заклепками…
Саймон время от времени давал пояснения, но Юрий быстро потерялся в этих бесконечных измерительных, приемных и воздушных трубах, штормовых портиках, льяльных трюмных колодцах, ватервейсах.
Они прошли насквозь всю палубу «Е», поднялись и спустились, затем долго шли палубой «F», которую тоже прошли. И у Ростовцева на миг возникла дикая мысль, что они углубились куда ниже последней, восьмой палубы «G» и даже двойного днища, и теперь идут по некоему потустороннему продолжению «Титаника» – его невидимой стороне в том самом «Зазеркалье», выдуманном гениальным англичанином Кэрроллом.
А потом они оказались в низком, освещенном несколькими лампами помещении среди других людей.
Помещение было невелико, футов двадцать в ширину и чуть больше тридцати в длину. Вполнакала светили лампы, пахло потом, ржавым металлом и почему-то немного керосином.
Заполнявшая его публика по большей части состояла из самых типичных матросов. Вроде бы обычные люди, почти такие же, как на городской улице, но почему-то, собранные в одном месте, вызывают некоторую оторопь.
В основном, насколько понял стряпчий, тут были машинисты и кочегары да повара с официантами, хотя мелькнуло и несколько горничных и даже, кажется, пару пассажиров.
Все они столпились вокруг установленного в центре отсека дощатого загона или вольера, откуда доносился воинственный писк.
– Где это мы? – полюбопытствовал Ростовцев.
– Второй отсек, пожарный проход, – деловито пояснил Саймон. – Тупик аккурат под носовыми кубриками.
К ним подскочил молодой матрос в замызганном берете с помпоном. Что-то полушепотом спросил, ткнув грязным пальцем в сыщика.
– Человек со мной, – коротко рыкнул О’Коннери.
– Тогда просим делать ставки! – тотчас же обратился к русскому юнец.
Удержав на языке вопрос, какие именно, гость выудил из кармана полкроны и протянул собеседнику.
– На кого ставим?
– На фаворита! – ответил Юрий, сделав как можно более безразличное лицо.
– Значит, на Барабаса! – Монета исчезла в кульке из газеты, полном таких же шестипенсовиков и шиллингов (правда, блестела и пара соверенов).
Протолкавшись к загородке, сыщик вгляделся в происходившее там. И был вынужден признать, что Саймону удалось его удивить. Пиши он и в самом деле книгу, материал на целую главу был бы ему обеспечен. Ибо в этом закутке трюма происходили самые настоящие гладиаторские бои. Разве что в роли бойцов выступали извечные трюмные обитатели – крысы.
На арене было с пару дюжин этих неприятных соседей человека, и они буквально неистовствовали! Всех оттенков – серые, рыжие, какие-то пегие твари набрасывались друг на друга и яростно рвали, помогая себе воинственным писком и размахиванием длинных голых хвостов. Сейчас побеждал здоровый черный самец, судя по возгласам, тот самый Барабас[164]. Движения его были стремительны и безупречны. Он придавливал соперника лапами, рвал когтями, впивался зубами, оставляя рваные раны.
Собравшиеся волновались и кричали. Возгласы ведущего, проклятия проигравшихся, звон монет и писк грызунов (кто бы подумал, что эти твари могут так громко орать?!) – все смешивалось в общий адский концерт.
– Десять монет за то, что Корсар сдохнет на пятой минуте!
– Тридцать, что Рыжий порвет Бесхвостого!
– Гинея за Мамашку!
– Джером, твой крысюк сдох! Гони шиллинг, зануда!
– Рви! Грызи! Давай! – раздавалось со всех сторон.
Запах крови раненых сородичей вызывал у сражающихся желание схватить зубами соперника, разорвать, съесть его. Грызуны бились, как одержимые.
Юрий даже подумал, что перед тем, как выпустить в этот импровизированный маленький «колизей» (так сказать, «колизеец»), пасюков не кормили, по крайней мере, пару дней.
Немолодой матрос с татуировкой на шее время от времени утаскивал длинным крюком с арены трупики тех, кому не повезло, да еще обрызгивал остающихся едко пахнущим керосином из жестяного помятого кофейника.
– Видали? Когда крысы вдыхают керосиновые пары, эти маленькие мерзавцы становятся просто настоящими дьяволами! – пояснил О’Коннери.
Но вот крысы закончились, причем Барабаса почти перед самым концом сразил ловким укусом в шею какой-то молодой самец с полуоторванным хвостом, чтобы через минуту самому истечь кровью. Публика принялась делить выигрыши с божбой и угрозами.
– Сколопендра ты ядовитая, попробуй только не заплати мой соверен! – бушевал, налившись кровью, повар, наступая на юного, лет шестнадцати, угольщика. – Попробуй, и я своими руками засуну тебя в твою же топку! Можешь плюнуть мне в рожу, если я не затолкаю тебя под котел, поросенок ты этакий!!
– И как вам развлечение?! – осведомился Саймон, когда они вернулись в кубрик. – Как раз для вашей книги!
– Да как сказать… Я вообще-то больше тайнами морей интересуюсь! – сделал Ростовцев неопределенный жест.
– Хотите про русалок да Дэви Джонса? Или еще какие сказки? Или про «Марию Целесту»?
– Ну, как раз про нее я знаю, история старая и хорошо известная.
– Хорошо-о… – презрительно протянул ирландец. – Читал я, что газеты на эту тему сочиняли, хоть и не большой грамотей. Как придумают, так хоть беги, хоть ругайся! Походили бы они, эти писаки, по кабакам да послушали, что настоящие морские волки говорят! Вот вы сказали, история известная да понятная? А вот скажите, почему крышки носового трюма лежали на палубе вверх днищем? Так их только портовые грузчики кладут! Кто до такой простой вещи додумался?
Он лукаво прищурился.
– Почему, к примеру, окна кормовой надстройки были заколочены, а световые люки в кают-компании и каюте капитана открыты настежь? Почему запись на грифельной доске в кубрике сделана не рукой капитана, не рукой его помощника и не рукой штурмана? Почему на поручнях правого борта были следы ударов топором? Кого они там рубили?! Почему были изорваны паруса, если «Мария Целеста» ни в какой шторм не попадала (да и не было тогда штормов)? Почему в каюте штурмана оказался ящик с плотницким инструментом? Он что, стамеской долготу замерял? Не знаете? Вот и никто не знает! А если кто и узнал чего, так, видать, хорошо спрятали, потому как есть вещи, про которые не говорят…
«Это какие же?» – хотел спросить Ростовцев, но почему-то смолчал.
– А думаете эта «Мария Целеста» одна такая? – О’Коннери покачал головой. – Вот только полгода назад спасательная команда с судна, где ходит машинистом мой племянник, наткнулась на клипер «Мальборо». Знаете сколько его носило по водам? Ни за что не угадаете – двадцать три года! И что занятно, как племяш вспоминал, судно все было покрыто зеленоватой такой плесенью, а корпус не сгнил и не проржавел. На мостике «Мальборо» лежал скелет – парень помер прямо у штурвала. И скажите на милость, почему шторма да ветра те кости не смыли за борт? Нашли по кубрикам да каютам еще двадцать таких – умерли, где лежали или стояли… А в бортовом журнале самая последняя запись знаете какая была?
– И какая же?
– Ни за что не угадаете. «Призрак моря явился…» И все! Не верите? Слушайте дальше. Корабль «Морская птица» – это уже мой дед. Как он вспоминал, в 1850 году это судно появилось близ города Ньюпорт. Как раз был воскресный день, и народ на набережной ясно видел, что корабль под всеми парусами идет к рифам, словно там за штурвалом стоял рехнувшийся самоубийца. А что же было дальше? Когда до рифов оставалось всего ничего, откуда ни возьмись, большая волна подняла парусник и перенесла его прямо на песок. И хоть бы одна стеньга обломилась! Когда народ поднялся на борт, то обнаружилась престранная вещь! – Саймон усмехнулся. – На судне не было ни одной живой души, только пес бегал да лаял, причем, как дед вспоминал, собачка совсем не была испуганной или там встревоженной! В камбузе на плите чайник ведерный кипел, в кубрике еще стоял свежий табачный дым. Все на месте – и судовой журнал, и касса, и барахло команды. В судовой журнал заглянули – ничего особенного, шла себе посудина с грузом кофе из Панамы в Ньюпорт. И все – последняя запись была тем числом, когда корабль нашли, за три часа до того, как вынесло его к Ньюпорту! Ну и как вам, мистер Джордж, этакое дело? Люди-то куда девались? Не ангелы ж Божьи матросню с собой на небо вознесли?
– Да уж, – поддакнул сыщик, которого болтовня ирландца уже начала утомлять.
– А вот еще – это уже на моей памяти было! Как-то году в восьмидесятом на рейде порта Корк на южном побережье Ирландии появилось судно. На вид – бригантина под тысячу тонн, но постройки какой-то непонятной. Тоже под всеми парусами влетело на отмель и стало так, что не стащить никаким буксиром. При этом парусник был цел и невредим, но вот странное дело – без команды. И названия на борту нет. Поднялись наши ирландские ребята на борт и видят – с кораблем что-то неладно. Ясно, что судно после дальнего плавания, трюм забит красным деревом, а вот ни людей, ни вещей в кубриках. Жратвы нет, только бочонки вылизанные. В каюте капитанской и прочих офицеров тоже пусто, разве что идола нашли какого-то позолоченного многорукого, но опять же не такой, как у индусов и прочих черномазых. В общем, разыскивали хозяина, разыскивали, а все без толку. Тот идол у нашего трактирщика еще пару лет стоял, пока его какой-то тип за чертову уйму денег не выкупил да не увез в Шеффилд, кажется…
Юрий мысленно выругался. Похоже, из его затеи ничего не выходит. Вместо сведений про команду да про возможных убийц ему рассказывают обычные моряцкие байки про «Летучего Голландца» да всякие жуткие тайны. Причем, как и обычно бывает, чем больше нальешь рассказчику, тем больше «страшных» и «ужасных» тайн человек вспомнит.
– Вижу, не верите. – О’Коннери внимательно посмотрел в лицо Ростовцеву. – Ну да, знакомо, образованные господа… Ладно, расскажу, что со мной было. Вы про пароход «Уарата» слышали? Нет? Ну так вот… Истории этой аккурат три года будет. После нее я в «Уайт Стар» и попал. Кораблик этот был построен только что, ну вот как наш «Титаник». И двинулся в свое первое плавание из Австралии в Англию. Плавал под флагом фирмы «Блю Энкор Лайн». Сказать плохого о нем не могу – большой, прочный, надежный, специально для плаваний в Тихом океане. Ну вот, был я там младшим боцманом, и как раз на подходе к Мадагаскару захотелось мне вдруг списаться с этой лоханки ни с того ни с сего. Но я подумал, мол, что за блажь такая, и остался. А за несколько суток до того, как «Уарата» в Дурбан пришла, стал мне сниться один и тот же сон, три дня подряд снился. А видел я, мистер, что за мной гнался самый настоящий рыцарь, весь в железе и кровью залитый с головы до ног, да еще с мечом длиннее себя! Я и вспомнил, что «Уарата» – мой тринадцатый по счету корабль, взял свой мешок и сошел на берег в Дурбане. А корабля больше никто не видел. Четыре сотни пассажиров, полторы сотни моряков и десять тысяч тонн первосортной стали… Ни спасательного круга на берег не выбросило, ни обломка какого…
Ну и бог с вами, не пишите, раз не верите! – добродушно бросил старый моряк и хлопнул себя по колену. – Лучше про крысиные бои расскажите, народ позабавите! Небось про такое у вас и не слыхали!
– Отчего же, – пожал плечами Ростовцев. – Помню, когда я в гимназии еще учился в Питере, то есть в Санкт-Петербурге, в конногвардейском манеже такие устраивали несколько раз. Билеты, между прочим, были от двугривенного до пяти рублей.
– Это ж сколько на наши деньги? – заинтересовался Саймон.
– Одиннадцать шиллингов, если по нынешнему курсу, – быстро сосчитал в уме Юрий. – Правда, там кошек на крыс напускали. Особых, конечно, больших.
– Это верно! – кивнул ирландец. – Обычная домашняя мурлыка с крысой связываться поостережется. Но только вот кошек у нас на борту нет. Кошки вообще на железных судах не особо приживаются, видать, холодно им по металлу голому босыми лапками бегать. Вот раньше на парусниках по десятку или по два котов иногда было. Если, к примеру, на зерновозах или на перевозке солонины, там же от крыс и деваться куда не знаешь.
Хотя была ведь у нас кошка! Была – да утекла в Саутгемптоне! – рассмеялся вдруг старшина. – Верно, решила списаться на берег Молли наша! Забавная была, крупная, серая, мех гладкий, длинный, хоть шапку шей! Не обычная драная помоечная, похоже, там без мейкуна в родословной не обошлось. Что интересно, нам ее еще на верфи в Белфасте клепальщики подарили с выводком. Она ж как раз окотилась, они и сказали, мол, от котят не сбежит. Так нет же, прямо в день отхода перенесла на берег всех своих троих мальцов и сама была такова. Не приглянулся ей «Титаник» наш чем-то! Да и мне, сказать по правде, не очень… Странное какое-то у меня чувство насчет этого корабля. Кошка вот сбежала, кочегар сбежал…
– В смысле? – напрягся стряпчий.
– Сбежал, говорю, Джон Коффи – стервец-кочегар с седьмого котла. Между прочим, я ему полсоверена должен остался, – буркнул О’Коннери.
– Вероятно, получше корабль нашел! – лениво предположил Юрий. – Кочегаров всегда не хватает! – припомнил он слова Лайтоллера.
– Это, конечно, да, только вот уж кому-кому, а этим угольным чертям на судах «Уайт Стар» платят недурно! – не согласился ирландец. – Опять же, с чего бы, хоть и ради прибавки к жалованью, все барахло бросать да жалованье за предыдущий месяц невыплаченное? Чего ради, спрашивается? Главное, – хлопнул по колену Саймон, – ведь как пришли мы в Кингспорт, отпросился на берег, мол, нужно купить подружке кружев ирландских. И как в воду канул! Я ж только потом сообразил, на какие шиши он их покупать думал?
– Может, у него сбережения были? – предположил Ростовцев, сам не понимая, почему заинтересовался этой историей.
– Быть-то были. Восемнадцать шиллингов и шесть пенсов, да только вот все в его сундучке и остались. С чего, говорю, человеку вот так все добро бросать? Добра кот наплакал, так ведь мы не такие богатые, как наши пассажиры! Да сами гляньте!
Эй, – окликнул он лежавшего на койке моряка. – Принеси-ка из подшкиперской рундук этого стервеца Коффи.
Что-то ворча, тот поднялся и чрез несколько минут появился, держа в руках окрашенный салатной масляной краской и обмотанный веревкой сундучок с медным кольцом на крышке и поставил перед Саймоном.
– Вот! – только и сказал он и рухнул обратно на койку.
Как показалось Ростовцеву, от безымянного трюмного чуть несло перегаром. Видно, «сухой закон» и в самом деле не сильно соблюдался на «Титанике».
Одним движением распустив веревочный узел, О’Коннери явил Юрию содержимое взломанного чьей-то грубой рукой сундука.
У стряпчего в памяти на миг ожили детские воспоминания – сундук пирата Билли Бонса из зачитанного до дыр «Острова Сокровищ» издания Сытина.
Но реальность была куда как скромнее.
Под украшенной неумело вырезанным силуэтом бригантины крышкой оказались штаны из серого сукна, ветхий старательно починенный бушлат, кепка, в которой, похоже, не один год грузили уголь, тяжелые матросские ботинки, завернутые в холст, оловянная фляга, смена белья со следами штопки и несколько чистых носовых платков.
– Вот и все наше моряцкое богатство! – едко прокомментировал старшина. – Пара драных подштанников да три сморкальника.
Среди тряпья Юрий разглядел и несколько растрепанных книжек из тех, что продают нищие букинисты на тротуарах. Однако ж любопытно, что матрос был не чужд умственных интересов. И что за книжки он читал, чтобы хоть как-то скрасить скучные промежутки между тяжелыми вахтами?
Сыщик вытащил их под свет пятнадцатисвечевой лампочки. Ничего особенного. Пара брошюр о Пинкертоне, такие и в России в ходу, «Пособие по галантному обращению с дамами» с оторванной обложкой, сочинение «Как разбогатеть с помощью игры в карты – три совершенно надежные системы» авторства некоего графа де ля Рока, и еще ветхая книжка с летящим на всех парусах огромным кораблем с густо дымившей трубой. На затертой обложке стояло «Futility», если по-русски – «Тщета».
– Возьмите, если желаете! – великодушно предложил Саймон. – У нас-то народ не особый охотник, разве что в гальюне попользовать.
Юрий, однако, вежливо отказался.
– Ну ладно, спасибо, а то неловко – вы человек занятой, а я у вас время отнимаю… – молвил стряпчий, поднимаясь с койки.
– Марк, отнеси-ка ты обратно сундук, – грубовато распорядился старшина.
И когда тот, ворча, исчез за дверью кубрика, вдруг остановил двинувшегося было следом Ростовцева.
– Сэр, хочу еще сказать кое-что… Уж и не знаю, что вы там за сочинитель и зачем оно все вам нужно… – О’Коннери еле заметно подмигнул собеседнику. – Но вот насчет всяческих тайн да загадок морских скажу, что одна из них в первом классе с вами плывет.
И продолжил, не обращая внимания на слегка растерявшегося собеседника:
– Есть у вас там такой лягушатник, ну, француз лет моих или чуток поменее, с бороденкой маленькой, как у терьера, да с бабой молодой, которая ему точно не жена… Видел я его только раз на палубе и недолго, но скажу точно, что это тот самый…
– Кто именно? – Юрий мгновенно обратился весь во внимание, сообразив, о ком идет речь.
– Лет пятнадцать назад оно все случилось, как раз перед тем, как я с Чарли, то есть с мистером Лайтоллером, на Клондайк подался. На Таити было дело. Этот человек тогда моложе был, но уже тянулись за ним слухи нехорошие. Не то чтобы кто-то прямо его винил, а так, шепоток там, словечко тут. Что, мол, знается он и с пиратами китайскими и малайскими, и с работорговцами, и вообще… – Саймон на миг запнулся, – чуть ли не с нечистью всякой морской. С чего жил, непонятно, но денежки у него водились. А еще он всякими местными древностями интересовался, дикарскими в смысле. Ну, идолы огромные на острове Пасхи, статуи всякие, развалины – слыхали небось? Говорил он, дескать, в старину тут земля была огромная и жили на ней люди, умевшие куда больше, чем мы с нашими пароходами да телеграфом. Французские миссионеры на него волками смотрели. Уж что про него тамошний кюре из портовой часовни в Папаэтэ заворачивал, когда под хмельком был, и сказать-то смешно!
И вот как-то зафрахтовал он корабль, да не шхуну обычную, а баркентину в шестьсот почти тонн. «Мальдена» та лоханка называлась, как помню. Водолазное снаряжение на французском крейсере купил. Клялся, мол, все, кто с ним поплывет, прославятся и заработают по-королевски. Я тоже почти надумал завербоваться… Но, в общем, чувство было скверное, и чем дальше, тем поганее на душе. А еще Арика, – он запнулся даже как будто слегка (ну и чудеса!) покраснел, – ну, зазноба моя тогдашняя, каначка, туземка то есть, отговаривала: де, мертвецы на этом корабле плывут в гости к мертвецам… Не стал я с этим связываться, мутное оно, как ни крути, дело! Ну и отплыл он без меня на север, на Каролины, там, говорят, тоже развалины какие-то… Слышали, может быть, – Нан-Мадол?[165]
– Нан-Мадол?? – Юрий лишь качнул головой. – Не припоминаю. А дальше?
– А дальше – ничего. Корабль тот сгинул в море со всей командой. Нашумела у нас эта история в свое время!
– И как его звали, этого француза, не припомните часом? – спросил Ростовцев.
– Нет, – помотал головой О’Коннери. – Не скажу точно. Сколько лет уж прошло. Но на лица у меня память хорошая, он это, больше некому! Пальцы у него еще были особенные. Вот как бы объяснить… На вид длинные и тонкие, как у часовщика какого или скрипача, а он серебряный франк в трубочку на моих глазах свернул, когда в кабаке на него трое янки с китобоя было наехали! Прямо скажу, нелюдская какая-то сила!
– Ну уж… не чародей же он в союзе с дьяволом и не вурдалак! – передернул плечами Юрий.
Саймон помотал головой.
– Крови он вроде не сосал, да и насчет сатаны с его чертенятами… не припомню, чтоб от него серой припахивало. Не знаю, в общем. Отгадывайте, если желание есть. Как раз для сочинителя дело. Можно прямо у него и выяснить, вам до него всяко ближе, чем трюмной крысе, вроде меня! Только… сдается мне, не тот он человек, чтобы у него спрашивать!
Распрощавшись с О’Коннери, Ростовцев поднялся на палубу и проследовал в первый класс.
Чувствовал он себя не очень уютно.
Завтра уже ему придется давать первый отчет Исмею, а ничего сказать он не сможет.
Что бы там ни было в прошлом мисс Джессоп, но история эта не того рода, какую можно подсунуть испуганному милорду, председателю правления. И уж тем более не годится для этого набор морских баек, выданных ему Саймоном. Его рассказ про «француза с бабой» тоже к делу не пришьешь. Даже если он не ошибся и Монпелье и в самом деле прежде творил что-то там непонятное и малозаконное в южных морях, то все равно причин убивать странствовавшего по морям северным Нольде у него нет.
Причины… Черт побери, причины!
Стряпчий мысленно обругал себя.
Их и надо искать, а не шарить в сундуках беглых кочегаров, изображая пресловутого мистера Холмса пополам с сыщиком Путилиным и не тратить время на варварские забавы с грызунами!
Следует понять, зачем нужно было убивать отставного флотского лейтенанта?
Зачем?!
Желание сорвать пресловутую сделку насчет Северного морского пути? Допустим! Но если за бароном стоят, как он говорил в последний вечер, «уважаемые люди», то его смерть вряд ли так просто отохотит их от столь заманчивых планов! Да и зачем убивать на корабле – убийц проще было подослать в Питере или Париже…
Случайно застал в каюте воров и те прирезали хозяина, не желая идти в тюрьму? Вздор – на лайнере полно куда как более завидных приманок для лихих людей, чем какой то барон! Любое колье или браслет из каюты мадам Вандербильдт или виденной им Шарлотты Дрейк стоит намного больше, чем все, что можно взять у Нольде…
Или все же кто-то действительно захотел решительно испортить репутацию «Уайт Стар Лайн»?
У Юрия испарина выступила на лбу.
Если так, то обязательно появится еще один труп!
Погруженный в мрачные мысли, он прошел в салон, где плюхнулся за столик, покрытый белоснежной скатертью. Словно по волшебству появился официант.
– Чего желаете, мистер?
Стряпчий взглянул на него и вдруг улыбнулся:
– Нельзя ли что-нибудь перекусить?
– К вашим услугам, сэр. Что угодно заказать?
– Что-нибудь… Слегка заморить червячка, понимаете?
На лице официанта появилась дежурная улыбка.
– Могу предложить портер и чашку вкусного, горячего бульона из морских гребешков и лангустов.
– Чудесно, спасибо.
…Шум и крики заставили обернуться высокого немолодого человека в пурпуровом гиматии, стоявшего у оконного проема. В опочивальню ввалилось с полдюжины «медных щитов» царской гвардии…
– Базилевс! – выкрикнул их командир. – Базилевс, мятежники уже здесь – кто-то открыл им путь на акрополь!
Надо спешить! И воины убежали куда-то.
Митридат зло выругался. Будто он и без того не знает, что совсем скоро последние защитники акрополя будут смяты и сюда ворвутся озверелые слуги его негодного сына Фарнака!.. О боги, где же вы?.. О демоны, которые говорили с ним через черный камень – отчего вы солгали?
Сейчас в его покоях осталось несколько человек. В страхе, с бледными лицами, сидели в углу на ковре дочери Митридатида и Ниса – рожденные армянской царевной. Их одежды из дорогого шелка и виссона казались сейчас мятыми цветными тряпками площадных мимов. Они уже не плакали, оцепенение ужаса охватило их. Митридат вдруг подумал, что уже не вспомнит всех своих жен… Несколько евнухов угрюмо топтались, сжимая в пухлых руках щиты и секиры…
– Вот моя последняя стража! – мрачно пошутил Митридат. – Если меня не спасли все мечи моей армии, то вам, старым меринам, уж тем более нечего пытаться! Отпускаю вас – глядишь, пригодитесь новому царю!..
– Мы не оставим тебя, государь! – вскричал самый старый евнух Спор – не очень, однако, уверенно. – Мы будем служить тебе до конца!
– Вы уже не нужны мне, – ответил царь. – Мой гарем достанется Фарнаку, а я сам достанусь римлянам…
Побросав оружие, евнухи стайкой толстых амбарных крыс унеслись в глубину дворца.
Покои опустели, остались лишь сам Митридат и две царевны, которым некуда было бежать. Для них отец был почти богом… Они, наверное, уже не верили, что придет помощь – но то, что царственный родитель был рядом, внушало им хоть крошечную, но надежду…
Услышав последние слова отца, они начали заламывать руки и громко взывать к небесам, спрашивая: что будет с ними?..
– Вас никто не тронет, – прикрикнул он на них. – Фарнак как-никак – ваш брат! – И горечь сжала сердце – у него тоже был брат… И сын Махар. И жена Лаодика… Он не пощадил их, но, может, все же его единственный живой сын не станет губить сестер, для него не опасных?
Митридат оглядел свои личные покои… Он оглядывал свитки философов и поэтов, недописанные письма, дорогие ему вещи – маленькая часть спасенного при бегстве – того, что хранилось в его дворце Кайнон Хорион, что в Синопе. Но и тут было на что посмотреть. Золоченое конское снаряжение, редкости и украшения, доспехи и оружие, инкрустированное драгоценными камнями, ювелирные изделия, мебель из клена и ореха – он сам сделал ее когда-то на досуге… И коллекцию самоцветов… Он любил камни и даже написал когда-то трактат о свойствах янтаря, символизирующего солнце. Особенно нравились Митридату агаты – прекрасные полупрозрачные дары киммерийской земли. Считалось, что тому, кто долго смотрел на цветные полосы и пятнистые, закручивающиеся узоры агата, будут снится хорошие сны; что агаты отпугивают скорпионов; а колдуны советовали воинам надевать амулеты из красных агатов, чтобы стать неуязвимыми. И среди камней лежит и погубивший его черный диск – дар, присланный когда-то из Александрии друзьями-эллинами… Мудрец хранитель Мусеона Зенон и теург и философ Аристокл, которых он в юности встретил в Пергаме. Те надеялись, что с помощью магического камня, предсказывавшего будущее, молодой воинственный потомок Дария и Александра Македонского сможет сокрушить римскую гордыню и спасти греков от ярма. Оба они давно мертвы – Аристокл распят легионерами Суллы во взятых штурмом Афинах, а Зенон выпил яд, когда его пришли арестовывать по приказу лебезящего перед римлянами египетского царька Птолемея. Яд… Не случайно он вспомнил о ядах.
Он подошел к шкафу и достал оттуда небольшую шкатулку… Там были разные снадобья – иные из них составлял он сам.
Девушки поняли, что сейчас произойдет, и зарыдали. А государь Понта извлек флакон мутного стекла, наполнил бронзовый килик розовым фанагорийским вином, потом влил туда содержимое склянки.
– Нет, нет, отец!.. Ты должен жить и царствовать! – кинулись к нему дочери.
Мягко отстранив их, он стал к окну…
– Умираю, как царь Понта и Боспора и враг Рима! – громко возгласил он и выпил чашу.
И… ничего. Боль, слабость, тошнота как от несвежего мяса, но не более, а сгущенный яд аконита дарует мгновенный конец.
Много лет царь принимал малую порцию ядов с целью стать нечувствительным к ним. И добился своего. Но не предполагал, что его неуязвимость вдруг обратится против него самого. Теперь, когда он жаждал скорее оставить этот мир! Не только боги и удача – даже и сама смерть отвернулась от него!..
– Да! – с горечью и душевной мукой воскликнул царь. – Все изменили мне и даже яд, который я сам приготовил. Я закалил свое тело против любой отравы, но не смог найти средства от предательства! Я истреблял изменников, но не смог истребить дух измены! И вот сын, наследник и надежда моя, нанес мне удар в самое сердце… А еще он про себя подумал, что Мойры должно быть сильно на него обижены – как раз совсем скоро должна была начаться новая победоносная война, подсказанная зеркалом, в котором он увидел полчища сарматов и аланов, идущие на Рим, вовлекая фракийцев, дарданов, бастарнов… Он отправил послов к вождям кочевников, обещая им богатейшую добычу и славу, и новые земли под пастбища – на месте Рима и его владений – и те поверили ему. Но слишком поздно – и теперь великий союз племен Степи рассыплется, так и не возникнув.
Зеркало… Зеркало, которое ему помогло из царя второразрядного царства стать владыкой обширных земель, погубило его в конце концов. Он так и не узнал, из какого оно камня – хотя расспрашивал и ювелиров, и рудознатцев. Только египетские иероглифы на рукояти оправы из сплава бледно-золотого оттенка. Но главное, оно подсказывало, что будет, и он изменял будущее, жертвуя духам черного камня каплю-другую крови. Но всякий раз новое будущее оказывалось не лучше старого. Он стал во главе одной из величайших держав эпохи, раскинувшейся на всем разноплеменном побережье Понта Эвксинского, но она съежилась ныне до размеров этих покоев. Он наполнил богатствами казну – но денег все равно не хватало… Он карал воров и мздоимцев, заливая им в глотку расплавленное золото, – но на их место приходили новые… Зеркало показывало, как нанести удар в самое уязвимое место врага, – и он выигрывал битвы, но раз за разом проигрывал войны. Он казнил тех, чью измену показывал камень – но на их месте оказывались другие: продавая кто за римское золото, кто боясь возможной казни. И вот итог. Приказать бы утопить черный камень, ставший проклятьем базилевса Понтийского в море, – да уже времени нет…
Царь вздрогнул, даже схватился за меч, услышав позади скрип распахнувшихся дверей. Обернувшись, он увидел стоящую во весь рост Гипсикратию – не юную, но все еще красивую скифку – свою последнюю жену и телохранительницу с обнаженным мечом в правой руке и кинжалом в левой.
– Предательница! – воскликнул он. – Ты пришла убить меня?
Однако та, кого Митридат счел за убийцу, поклонилась и порывисто произнесла:
– О Митридат, государь и муж мой! Поспеши за мною, ибо вот-вот сюда ворвутся враги!.. Ты слышишь треск – это вышибают ворота дворца!
– Куда? – горько всхлипнул царь, глядя на степную воительницу. И подумал – не уловка ли это врагов, которые хотят схватить его живым, чтобы угодить Риму. – Куда, Гипсикратия? Кто послал тебя? Кому ты служишь?.. Римлянам? Фарнаку?..
– Тебе одному служила – и с мечом, и в постели – и тебе была и есть верна! – с жаром вскричала амазонка. – А за дверями нас ждет Гиерон, твой лекарь! Он проведет тебя и твоих дочек тайным ходом за стены акрополя, а там мы поможем тебе бежать в степь к союзникам или переправиться через пролив и бежать в Парфию.
На мгновение глаза могучего старика сверкнули былым огнем. Неужели зеркало все-таки не солгало – и ему суждена слава и память в веках?? Но тут же надежда угасла. Митридат прислушался к шуму побоища и с какой-то совсем не привычной мягкостью произнес:
– Моя любимая жена! Ты осталась верна мне, когда могучие мужи бежали, словно робкие зайцы!.. Но ни скифы – твои земляки, ни парфяне, ни сам Ахурамазда не помогут мне, ибо чаша моей судьбы – пуста, и теперь мне осталось лишь умереть! И я хочу скорее покончить расчеты с жизнью!.. Но яд бессилен! Боги сжалились, послали тебя – я умру не под клинками предателей и не в руках проклятых римских палачей. Ты доставила мне немало радости на ложе – доставь и последнюю: выполни волю богов, возьми меч и умертви меня!
Как во сне увидела амазонка опустившегося на колени великого Митридата. Царь аккуратно снял корону и склонил для удара седую красивую голову, ту голову, которую она так часто держала на коленях…
– Руби! – умоляюще простонал Митридат.
В странном оцепенении амазонка стояла без движения, ошалело переводя взгляд затуманенных глаз с меча в руке на коленопреклоненного царя.
Загрохотали тяжелые, подбитые медью сапоги, и в Митридатовы покои вбежал старший телохранитель Битоит, начальник отряда галатов. Он хромал, лицо было перекошено, повязка на руке набухла свежей кровью.
– Не мешай моей жене исполнять мою волю, – не вставая бросил монарх. – Моя жизнь завершилась. Не стой на пути богов, храбрый кельт.
Тот потрясенно помотал головой и вдруг выкрикнул:
– Нет, государь! Ради Тараниса и Луга – нет![166] Я не допущу, чтобы столь великий царь умер от руки
И Битоит выхватил меч… Парфянская сталь, описав сверкающий полукруг, опустилась на бычью шею Митридата. Миг – и царская голова покатилась по мозаичному полу, могучее тело грузно осело и повалилось навзничь, орошая алой кровью изображения кентавров и грифонов.
Увидев обезглавленный труп того, кто был для него властелином жизни и смерти, галат замер, словно не осознавая что сделал, и затрясся в рыданиях.
– Отец! – вскричала забытая всеми Митридатида. – Я не хочу жить, если тебя нет! – В руке ее была раскрытая шкатулка.
– Сестра – я иду за тобой! – подхватила Нисса. – Будем с отцом!
И обе через миг зашатались и упали замертво на пол, содрогаясь в предсмертных конвульсиях. Каменные и стеклянные флакончики со стуком покатились в разные стороны.
Через несколько минут послышались крики, приближающийся топот ног. Грубые голоса довольно перекликались.
В дверях появились победители – косматые бородатые гениохи[167] с буквой «фита», выведенной охрой на островерхих шлемах, – ее носили отряды царевича Фарнака. То есть уже царя.
Во главе их был, однако, перс – бывший митридатов тысячник Пакор, приговоренный бывшим хозяином к смерти за бегство с поля боя да пригретый царевичем.
– К телам базилевса и его дочерей не прикасаться и ничего тут не брать! – внушительно обратился перс к воинам. – Идите в другие покои и ищите там добычу! Хотя нет – взять его! – Палец указал на пребывавшего в прострации Битоита.
Галат обмяк в руках горцев.
– Ты жди, – бросил он Гипсикратии. – Царь решит, как тебя наградить за то что ты открыла ворота…
– Аээээрррр!! – взревел галат, тщетно вырываясь из лап солдат Фарнака. – Проклятая тварь! Грязная лошадница!!
– Твой царь хотел отдать нашу с ним дочь замуж за сарматское животное Сайтаферна, – зло бросила она в ответ. – Я не для того в муках дала ей жизнь, чтоб он забил ее плетью, как двух своих прежних жен.
Гениохи, не обращая внимания на скандал, продолжали разглядывать трупы царя и Митридатиды с Нисой. Пакор подошел ближе и поднял с пола золотую тиару, осыпанную жемчугом и драгоценными камнями.
Царский меч тоже оказался в его ножнах, а на его эфесе, как помнила Гипсикратия, сапфиров и изумрудов – на пятьдесят талантов серебра.
И вот появился и сам Фарнак – уже не юный – лет под сорок, обрюзгший и лысоватый, роскошно одетый, с лицом не воина, а распутного гуляки.
Он молча взирал на отрубленную голову отца и валяющихся как палая скотина сестер…
Пакор преклонил колени и протянул корону Фарнаку. И тот, благосклонно кивнув, водрузил ее на плешь.
Потом длань его указала на Битоита.
– Я не хотел смерти моего возлюбленного отца! – воскликнул он с выражением бездарного актера. – Ты умрешь, цареубийца! Ты умрешь как раб! Распните его, как мои римские друзья распинают рабов! Распять его над воротами акрополя!
Рыдающего Битаита уволокли. Вояки Фарнака рассыпались по коридорам и залам, спеша поживиться царским добром, походя насилуя невольниц и хлеща вино из дворцовых запасов.
– Базилевс Митридат умер! Фарнак – царь! – выкрикивали воины и слуги в каком-то радостном исступлении.
– Митридат мертв! – неслась весть за стены акрополя и дальше, на улицы Пантикапея. – Так решили боги!.. Да здравствует великий и мудрый царь Фарнак!
Кто-то нетерпеливо дернул Гипсикратию за рукав туники тонко выделанной оленьей кожи. Это был лекарь Гиерон, бледный, дрожащий молодой человек. Даже странно – что в нем нашла дикая и необузданная Аксиана – ее средняя дочь. Дочь ее и покойного Митридата, которой он хотел скрепить союз с самым сильным сарматским правителем, тем, кого звали чудовищем свои же подданные…
– Драгоценная свекровь, чего ты задумалась?? Смерть думать не будет – она у тебя за спиной! – зашептал он побледневшими губами. – Фарнак сейчас занят, но сегодня завтра о тебе вспомнит – и что-то я не верю в его царскую благодарность! Бежим, бежим скорее! Теперь нам одна дорога – вон из этого полиса и царства! Бежим в Диоскурию – там Фарнак нас не достанет. Только захватим Аксиану и ее сестер, а корабль моего дядюшки Евтерпия уже готов отплыть!..
Следы Гипсикратии и ее семьи затерялись в тьме веков. Фарнаку престол не принес счастья – он вскоре затеял войну против прежних римских союзников – и проиграл – это про него разбивший его Юлий Цезарь скажет: «Пришел, увидел, победил». Коллекция драгоценностей Митридата досталась победителям – только Помпей пожертвовал несколько сундуков с самоцветами римскому храму Юпитера. Много позже – во времена Крестовых походов, когда был разграблен Константинополь, множество прекрасных камней и самоцветных безделушек Митридата разошлись по королевским домам Европы. Но загадочного зеркала среди них не было. Оно лишь спустя тысячу лет всплывет в Багдаде, но и там не задержится слишком надолго – путь его лежал далеко на восток. Но это совсем другая история.
Перекусив, Юрий продолжил свои скитания по этому ковчегу железного века в поисках хоть какой-то зацепки.
Он раскланялся с Артуром Джи, поговорил о том о сем и даже нашел общих петербургских знакомых. А заодно узнал, как тот провел ночь, с ужина и до часу ночи играя в карты с Майклом Смитом, другим русским англичанином и другими «первоклассными» пассажирами.
Затем остановил одного из стюардов и опасливо осведомился, дескать, весь третий класс набит проходимцами со всего света, так не грозит ли имуществу его и всех пассажиров первого класса опасность со стороны всякого рода темных личностей с нижних палуб? Не проскочит ли какой воришка, чтобы пошариться в его чемоданах, пока он плещется в бассейне или занимается в гимнастическом зале?
– О сэр, вам не о чем беспокоиться, – заверил его стюард.
И сообщил, что согласно американскому биллю 1886 года на всех судах, идущих в Штаты, помещения третьего класса отделены от апартаментов прочих пассажиров и всех иных помещений корабля запирающимися решетками. Так что имущество уважаемого русского «barina» в полной безопасности.
Отблагодарив смышленого стюарда двухпенсовой монетой, Ростовцев продолжил путь. А про себя подумал, что решетки – это хорошо, но замки, как говорят кое-где в Сибири, от медведя да от честного человека. И в самом деле, что, если барон все-таки стал случайной жертвой воров, решивших пошарить в каютах первого класса и пырнувших Нольде попавшимся под руку азиатским ножом? К слову, при бароне могла быть крупная сумма денег, которую те и унесли, не тронув бумажник. Уж не бедствовал Отто Оттович, раз решил прокатиться в первом классе.
Он не поленился и спустился во второй класс, где лично проинспектировал решетчатую дверь, ведущую на нижние палубы. И пришел к выводу, что мастеру воровских наук вскрыть его бы не составило труда – или набор отмычек, или даже щепка с размятым пальцами воском на конце, а затем ключ, сделанный по слепку (умельцы ухитрялись вырезать такие даже из дерева или целлулоида). Может ли человек из третьего класса незаметно проникнуть на палубу первого класса? Запросто, достаточно приличного костюма, и на тебя не обратят внимания. Вот Елена вообще проскочила вместе с горничными, и никто не заметил…
Хотя чему тут удивляться, команде без году неделя, все едва знают друг друга.
Цинично пожав плечами, Юрий прикинул, что, похоже, именно эту версию придется скормить Исмею и Смиту, если он не отыщет подлинной причины случившегося. Подумал и ухмыльнулся невесело. Прежде он даже бы и не помыслил, чтобы втереть клиенту очки. Хотя большого греха в том, чтобы натянуть нос британским плутократам, наверное, и нет. Правда, как быть с тем, что убийца уйдет от кары?
Затем он опять спустился вниз и посетил «господский» камбуз, где побеседовал с несколькими кухарями, вознаградив каждого кроной. Никто из них ничего не видел.
– Но ежели уважаемый сэр путешественник желает пройти в третий класс, – напоследок вдруг заговорщически приглушенно сообщил один из них – лысый моложавый пекарь лет тридцати, – то всего за три шиллинга я взялся бы его проводить, а там плывут весьма симпатичные девочки.
Выбравшись, Юрий уже на палубе покачал головой. Жизнь все же выкидывает странные коленца!
Вот он сейчас на огромном лайнере в середине Атлантики ищет убийцу своего старого, хоть мимолетно знакомого, с которым могли бы оказаться в одной экспедиции, вместе искать какую-нибудь Землю Санникова…
Он вздохнул, отчего-то вспомнив первые месяцы в Петербурге по возвращении из ссылки. Как он быстро убедился, мимолетная слава исследователя тайги и тундры не слишком-то помогает в жизни. Скромное пособие от Географического общества расстаяло, как и не было. Места в штате бывшему ссыльному не нашлось, и он вспомнил, что как-никак учился юриспруденции. Он писал в трактирах прошения за целковый, отсиживал в приемных судейских и консисторских чиновников, хлопоча за старушек-провинциалок или каких-нибудь негильдейских купчиков, которым жадность или нехватка денег помешали нанять настоящего адвоката.
И когда к нему обратился старый знакомый отца Берг, управляющий графа Зарембы-Пулавского, из особняка которого воры увели фамильный сервиз через ловко выставленное кухонное окно, он согласился лишь по одной причине. Тот заплатил семьдесят рублей аванса, обещая, что не потребует возврата в случае неудачи, а Юрий уже неделю питался пустыми щами и черным хлебом и задолжал «красненькую» квартирной хозяйке.
Он тогда полдня сидел, вспоминая подробности, услышанные им в разное время от товарищей по неволе. А потом отправился на Сенной рынок и, заходя то в один, то в другой сомнительный трактир и выпив по чашке дрянного чаю, заводил с хозяевами разговоры. Мол, хочу купить серебро старинное с гербами, не слышно ли чего?
И уже на следующий день к нему на улице подошел худосочный мужик в драной косоворотке с бегающими глазками хорька и хрипло пробормотал: «Слышь, бродяга, ежели насчет графского добра интересуешься, то завтра в полдень подгоняй на Сенной в кабак “Кандалы” – его Дунька Седая держит – и пять “углов” захвати: верное дело…» В указанное время Юрий не без опаски явился в заведение означенной Дуньки и имея в кармане сто двадцать пять рублей, врученных Бергом. И в обмен на тощую пачку банковских билетов получил увесистый мешок с сервизом. Все прошло без сучка без задоринки. Не пригодились ни предусмотрительно положенный в правый карман кастет, ни гирька от безмена на веревочке – в левом.
Так он стал еще и разыскивать краденое, и преуспел, надо сказать. Выкупал его иногда за треть цены, иногда, если везло, за десятую часть. Помогало знание воровской «муз
Ростовцев и теперишний свой заказ получил-то лишь потому, что юристов, знающих английский, не слишком модный в свете язык, было не особо много, а те, что были, затребовали за поездку за океан уж совсем неприличные деньги. И чего греха таить, в мечтах Юрий видел, как на гонорар откроет настоящую, с кожаными креслами и золоченой табличкой, адвокатскую контору, куда наймет пару-тройку молодых способных помощников присяжного поверенного…
А ведь жизнь могла повернуться и по-другому…
«Юра, поймите…»
В памяти, как будто вчера это было, ожил вечер трехлетней давности. Серое питерское небо за окном. Серый дымок над пахитоской в тонких пальцах. Серые глаза, с какой-то грустью смотревшие на него из-под длинных ресниц…
– Юра, поймите… Сейчас не времена Данте и Беатриче и даже не девятнадцатый век! Любовь? Я в нее не очень верю.
– Аглая, милая…
– Не надо, Юрий, я, смею думать, достаточно хорошо знаю мужчин, чтобы понять, что вы мне хотите сказать. А еще я знаю жизнь. Я хоть и генеральская дочь, но, когда родилась, мой батюшка был всего лишь штабс-капитаном, и я на себе испытала, что такое бедная жизнь в заштатном гарнизоне в глухой провинции. Видела и как матушка считает медяки, и в какой нехватке живут прочие гарнизонные офицеры. Не буду долго говорить, мне сделал предложение наследник мукомольных заводов, и я склонна его принять. Останемся же друзьями, Юрий…
– Прощайте, Аглая Тихоновна! – услышал он как будто не свой голос.
Он даже не сказал тогда Аглае, что ради того, чтобы остаться с ней, он отверг предложение Обручева – самого Обручева! – присоединиться к экспедиции в Восточную Сибирь, в планах которой было многое: и загадочная долина Елюй Черчех, и даже проверка слухов о будто бы находках в якутских реках алмазов. (Экспедиция та не удалась, да не в этом же дело!)
От воспоминаний он вернулся в сегодняшний день.
Верхнюю палубу заполняла фланирующая публика, все больше – третий класс. Немцы с каменными челюстями, евреи с бакенбардами-щетками, смуглые левантийцы. Шумные фламандцы в своих огромных шапках и пестрых шарфах, французы в беретах, молодые славянские парни в рубахах с вышивкой. (Словаки? Русины? Кроаты?) Зеленые и желтые фартуки, цветастые платки, домотканые рубахи с затейливым узором вышивкой, старовидные кафтаны, меховые шапки, желтые и красные сапоги, жилетки из овчины. Молодые люди без церемоний знакомились и через пять минут начинали прогуливаться по палубе под ручку, а некоторые уже украдкой целовались и с обожанием смотрели друг на друга.
Среди толпы попадались выгуливающие собак стюарды, а то и пассажиры, выведшие на воздух своих четвероногих питомцев. Те вели себя почти благонравно, не пытаясь навалить на палубу кучку или облаять публику. Юрий невольно умилился, глядя, как девчушка лет семи подбежала к крупному французскому бульдогу на поводке у представительного мужчины и положила ему ладошку на холку. Пес добродушно заворчал, а хозяин столь же добродушно улыбнулся. Вообще на борту оказалось неожиданно много детей, повсюду слышался заливистый смех, выкрики на многих языках – от ирландского и валлийского до арабского. Удивленные глазенки взирали на густо дымящие трубы и море далеко внизу. Ребятня затевала игры и ей, казалось, не мешало то, что зачастую речь их друг другу непонятна. Иногда мамашам приходилось оттаскивать непослушных малышей, уж слишком разыгравшихся. Были тут и игры другого рода. Не раз и не два он наблюдал, как девушки с взвизгами убегали от пытающихся их догнать парней, причем погоня доставляла удовольствие и тем и другим.
Высоко над кормовой палубой между фок-мачтой и грот-мачтой была натянута антенна корабельного радиотелеграфа. Она громко жужжала и потрескивала, и пассажиры, гулявшие по палубе, нет-нет да и задирали головы, бросая на нее удивленные взгляды.
– Все-таки великолепный корабль! – вырвалось у Юрия.
– Вот чего не ожидал, так это встретить тут на борту английского лайнера соотечественника! – услышал он за спиной.
Обернувшись, он увидел высокого белокурого мужчину с аккуратной бородкой и глазами навыкате.
– Э-э-э, с кем имею… – машинально вырвалось у него.
– Позвольте представиться, Регастик Герман Робертович. Инженер-механик, Ревель. Еду изучать опыт американских промышленников по заданию Министерства торговли, – отрывисто и сухо представился собеседник.
– Юрий Викторович Ростовцев, Санкт-Петербург.
И добавил зачем-то:
– Лицо свободной профессии.
– Признаться, думал, что я, почитай, в одиночестве. Со мной во втором классе только чета евреев из Витебска да мой коллега Ниссен…
– Да вообще-то русских тут довольно много.
Ростовцев спохватился, что, пожалуй, сказал больше, чем следовало. Еще начнут расспрашивать, откуда он это узнал и все такое прочее. Так что на всякий случай пояснил:
– Пишу книгу о первом рейсе этого невероятного лайнера.
Но господин Регастик не обратил на оговорку внимания.
– Что до вашего восхищения, милостивый государь Юрий Викторович, то оно вполне простительно. Вы ведь, судя по всему, не имеете отношения к техническим наукам?
– Увы, – согласился Юрий, – далек от них.
При этом ни на йоту не солгал, ибо поддельные векселя, завещания и сбежавшие мужья от техники определенно далеки.
– Вот я про то же говорю! – с жаром продолжил Регастик. – Сами подумайте, этот корабль при водоизмещении полсотни тысяч тонн везет всего лишь менее чем две с лишним тысячи человек.
– Две тысячи сто семь, – уточнил Юрий, – это считая команду.
– Вот именно! – поднял Регастик вверх палец. – Вот именно! Тысяча четыреста пассажиров. Корабль потребляет два пульмановских вагона угля в час, чтобы перетащить через океан меньше чем семь тысяч пудов или сто метрических тонн пассажиров, если взять в среднем по пять пудов на человека! – Сей комический пересчет пассажиров тонны заставил Юрия чуть улыбнуться. А между тем уже известно средство перевозки через океан почты, и пассажиров куда лучше, чем подобные железные громадины, – это дирижабль. При этом надо помнить, что если у нашего «Титаника» скорость хода сорок верст максимум, то у дирижабля, даже тихоходного, – шестьдесят с лишним! – азартно жестикулировал господин Регастик. – А значит, благодаря воздушному судну срок путешествия между континентами сократится до двух-трех дней.
– Да, – пожал плечами Ростовцев. – Звучит резонно, сударь. Возможно, мы до этого доживем…
– «Возможно», милостивый государь?! – воскликнул задетый за живое инженер. – Да знаете ли вы, что в Германской империи уже создана компания по пассажирским перевозкам на дирижаблях? Да-да, компания «ДЕЛАГ» графа Отто фон Цеппелина, и действует она уже три года! У них уже четыре воздушных корабля: «Виктория-Луиза», «Ганза», «Заксен». Знаете сколько пассажиров уже перевезено? Не поверите, почти четырнадцать тысяч! Во многих немецких городах построены специальные воздушные гавани с эллингами и причальными мачтами. Граф Цеппелин готовится открыть и заграничные рейсы, насколько я знаю, идут переговоры с датскими властями! Сам кайзер вложил в дирижабли около миллиона марок своих личных денег.
Действуют постоянные пассажирские линии, например, из Берлина в Дюссельдорф.
Я не пожалел ста марок и воспользовался ее услугами. Все путешествие занимает девять часов против пятнадцати! Комфорт, никакого стука колес и паровозного дыма, вкусная еда и чудесные виды из окна. Знаете, земля с высоты несколько сотен саженей – это незабываемое зрелище! – с восхищением добавил эстляндец.
– А чем, простите, немцы кормят в воздухе? – спросил Ростовцев, чтобы поддержать разговор.
– Холодные закуски и сухое вино, – послышалось в ответ. – Кстати, там еду подают на алюминиевых сервизах, – с улыбкой добавил Регастик. – Из того же материала, что внешняя обшивка. А в России алюминий пока не выплавляют, увы… Так что мой доклад Министерству торговли по части постройки дирижаблей в нашем отечестве будет сугубо пессимистичен.
– Но ведь сейчас как будто у России тоже есть свои дирижабли? – осведомился стряпчий, припомнив петербургскую прессу.
– Да, конечно, два маленьких матерчатых корабля кое-как соорудили… – удрученно кивнул Регастик. – Еще два таких же купили во Франции. Но это уже вчерашний день! К слову, дирижабль Цеппелина может поднять не только людей и груз, но до двухсот пудов взрывчатых снарядов! А между прочим первое воздушное судно, подобное тому, что построил граф Цеппелин, должно было быть построено в России! – добавил с сожалением Регастик. – И намного раньше.
– Что вы говорите? – приподнял брови Ростовцев, решив, что его визави ведет речь об аэроплане Можайского или еще какой-нибудь сомнительной выдумке доморощенного Кулибина.
– Вы слыхали что-нибудь о проекте дирижабля «Россия» Костровича? Нет? А между тем тому уже тридцать лет. Огнеслав Костович разработал проект воздушного судна жесткого типа – задолго до Цеппелина… Его даже начали строить в 1882 году на Охтенской верфи. Сам Менделеев принимал участие. Я лично еще студентом был на лекциях Огнеслава Ивановича. И чем все кончилось? Не нашлось у казны денег да и умения. Теперь вот, видимо, купим патент у немцев!
– Ну… – недоуменно пожал плечами Ростовцев. – В конце концов, что же удивительного – европейцы опережают нас в науках еще как бы не со времен татарского нашествия!
– Воистину, мы ленивы и нелюбопытны! – последовал ответ.
процитировал с чувством Регастик.
Замечу, попутно господин Костович сделал немало ценных изобретений, способных прославить и обогатить его получше, чем Эдисона… Знаете ли вы, что Огнеслав Иванович спроектировал для своего дирижабля прекрасный восьмицилиндровый бензиновый двигатель – намного лучше всего того, что было в мире! При мощности в восемьдесят лошадиных сил он весил всего пятнадцать пудов, такие моторы появились даже у немцев только недавно, на первом аэронефе графа Цеппелина двигатель весил почти тридцать пудов при мощности в жалких четырнадцать лошадиных сил! Только один этот двигатель мог Костровича озолотить и прославить! А что в итоге? В Америке все знают даже изобретателя каких-нибудь подтяжек, а держу пари, о Костовиче вы услышали от меня первого!
Так, впрочем, у нас со всем!
Побожусь, что вы не слышали, например, что дуговую электрическую сварку, или, как ее назвал сам изобретатель, «электрогефест», создал наш земляк Николай Николаевич Бенардос. Его изобретением пользовались и при постройке этого столь восхитившего вас парохода. Миллионером бы стал, а у нас умер в нищете в богадельне города Фастов.
Наша власть забывает о своих талантах, но предпочитает закупать иностранную дрянь у авантюристов и строить новые церкви, в которых попы будут торговать водкой! – воскликнул он. – Да разве им объяснишь?! Не в том дело, что европейские ученые умнее наших. В том, что европейские власти толковее… – Собеседник запнулся, решив, видимо, что сказал лишнее в присутствии незнакомца. – Вы, надеюсь, не черносотенец? – опасливо осведомился Регастик.
«Я бывший ссыльный!» – хотел ответить Ростовцев, однако лишь покачал головой в ответ.
– Простите, вынужден вас покинуть, – вдруг словно спохватился Регастик. – Позвольте откланяться.
Он удалился несколько быстрее, чем должно обычному пассажиру. А Ростовцев вдруг подумал: эстляндец из Ревеля в числе пассажиров. А как раз в Эстляндии барон отличился, и отнюдь не в сфере географических открытий. И вполне могло оказаться, что среди убитых головорезами фон Нольде оказались родные инженера, да и сам он, как знать, мог только чудом спастись от карателей. И вот случайно увидел старого врага…
Юрий пожал плечами. Он этак скоро и себя подозревать начнет или вообще – Елену!
– Господин Ростовцев, а у вас сигарет нету? – вдруг прозвучал детский голос. – На него снизу вверх смотрел рыженький горбоносый мальчик лет семи-восьми в аккуратно пошитом клетчатом костюмчике и смешно выглядевшей на нем солидной кепке.
– Мальчик, а ты не рано ли начал табачищем увлекаться? – с растерянностью изрек в ответ Юрий.
И вздрогнул: как тот узнал его имя и то, что он русский? Но тут же вспомнил, что мальчонка вертелся неподалеку от них с Регастиком.
– А как тебя зовут?
– Мейер, господин Юрий. А про сигареты я не для курения спросил, в них бывают картинки с ковбоями, пиратами и индейцами, – пояснил маленький собеседник.
– А… – вдруг вспомнил стряпчий. – Твою маму случайно зовут не Бейла Мур?
– Не Бейла, а Белла, – важно поправил мальчонка.
– Понятно, прошу прощения. – Юрий чуть приподнял шляпу – этот серьезный вежливый ребенок выглядел уморительно. – А сигарет нету, я, видишь ли, не курю: от табака портится цвет лица и желтеют зубы. Доктора табак не рекомендуют.
– Вот и мой папа не курил, а его на войне японцы убили… – печально сообщил юный Мейер и удалился.
Оглядевшись, Ростовцев обнаружил, что уже сильно завечерело. Вот так ходил-ходил по кораблю, и толку? Ну да ладно, как бы там ни было, ничего фатального пока не произошло, впереди было время для продолжения расследования. Но все же надо будет навестить Елену, а то ведь с ума сойдет бедняжка!
Однако это намерение исполнить ему не удалось.
– А я как раз ищу, кто составит мне компанию! – послышался над ухом девичий голос.
Прямо над ним стояла Элизабет, из-под шляпки которой выглядывала чуть растрепавшаяся прядь волос.
– Так пойдемте же! – и потащила за собой не успевшего возразить Юрия.
В баре «Атлантический», куда увлекла его Элизабет, царила довольно-таки веселая атмосфера.
Бренди для джентльменов, мадера и сельтерская для дам создавали вполне приподнятое настроение.
Здесь собрались по большей части молодые пассажиры (хотя у стойки торчал уже знакомый Юрию лорд Фаунтлерой-старший и цедил коктейль через соломинку).
Мисс Грей, многозначительно подмигнув, позволила Ростовцеву заказать кофе.
Взглянула на лорда.
– Старый распутник, между прочим, приглашал меня на танец, – сообщила Лиз. – В России за такое, кажется, вызывают на дуэль?
Стряпчий заметил, что девушка под хмельком.
– Я признаться даже думала, не принять ли приглашение. В конце концов, он настоящий герцог и вдовец!
– Что вы говорите, настоящий герцог?
– Ага… Это старый блудник, и с ним нужно держать ухо востро. Он еще вполне крепок! Вообще-то, таковских у нас трое на борту. Есть еще молодой Жером Денизо, француз, написавший роман, который считают весьма модным. Он потомок герцогов Орлеанских и какой-то там внучатый племянник их последнего короля. Так кажется? Еще есть некий Фиц-Роуз, говорят, незаконный внук кого-то из Мальборо, – трещала американка. – Он сын торговца скотом, миллионера, но не уверена, что сам парень отличит козла от козы.
Вы, верно, решили, что я пьяна, Йурий? – вдруг грустно улыбнулась девушка.
– Нет, нет, миледи, – натужно смеясь, успокоил ее Ростовцев и осторожно взял из рук Лиз бокал.
– Ну какая же я миледи! – тоже рассмеялась она в ответ. – Я мисс! Мой папа – простой фермер с какими-то пятью тысячами акров пастбищ в медвежьем углу Тексиса… Кстати, видите вон ту тетку в зеленом платье? – указала она на группку о чем-то оживленно беседующих дам и господ.
«Тетка» была старше американки лет на пять – семь от силы.
– И что такого особенного в этой рыжей чертовке? – приподнял брови Ростовцев.
– Так вот, эта рыжая чертовка – графиня Ротси! – произнесено было так, словно данную «Ротси» обязан был знать всякий в этом мире.
– Кто бы мог подумать? – неопределенно пожал плечами Юрий.
– Между прочим, я плыву как ее компаньонка, но в каюте постоянно одна, даже по ночам!
«Это намек, что ли?»
– Гуляет графиня, как обычная девчонка-оторва из нашего Готти-спрингс! – продолжила Элизабет. – Хотя стоит три с половиной миллиона долларов.
– Да уж, на борту полный груз миллионеров, – поддакнул стряпчий вслух.
– О, к слову о грузе! Я тут кое-что узнала. – Она многозначительно подняла палец вверх. – У нас на борту очень необычный предмет и вроде мистер Бонивур к нему причастен!
– Это вы о чем?
– Что значит о чем? Естественно, о мумии!
Изложенная ею в следующие пять минут история началась с того, что примерно году в одна тысяча восемьсот семидесятом четверо молодых британских чиновников купили на рынке в Луксоре мумию женщины вместе с деревянным саркофагом. Им сказали, что это мумия царицы XVIII династии Нефертити. Зачем парням такое странное приобретение, Юрий догадывался – было у бриттов в моде такое поветрие – украшать особняки и каминные залы египетскими сушеными покойниками.
Но с этого дня с джентльменами начали происходить всяческие беды. У одного из молодых людей во время охоты на крокодилов взорвалось в руках ружье, и он благополучно скончался спустя пять дней в госпитале. Еще один отравился, пообедав в портовой харчевне, и тоже отдал душу Богу. Двое оставшихся отправились домой, но быстро поумирали, причем почти что в нищете. Мумия с остатками имущества досталась тетке одного из них, происходившего из семьи лордов Эрвиков. В их родовом поместье после этого начался форменный кошмар: дважды вспыхивали пожары, людям снились жуткие сны, биржевой крах подкосил состояние семьи…
– После того как муж дамы едва не до смерти разбился на машине, хозяева пригласили мадам Блаватскую, по случаю оказавшуюся в Лондоне, вы должны были он ней слышать? – стрекотала мисс Грей. – Мадам с порога «почувствовала в доме тлетворный дух» и, указав на саркофаг, изрекла: «Все зло от нее! Она проклята! Отблеск “Темной луны” на ней». Лорды Эрвики решили подарить мумию Британскому музею, но дар был почему-то отклонен. Тогда-то ее и продали по совету Блаватской заезжему русскому антиквару, который, в конце концов, и решил отправить иссохшее тело в Америку. Ну а кто у нас на корабле русский антиквар? Вряд ли их тут больше одного…
– А… вы откуда знаете все это? – осведомился несколько ошарашенный сыщик.
– Мне рассказал мистер Уильям Стед, он, как и я, журналист, но английский. У него был друг, Бертрам Робинсон, который затеял писать книгу насчет проклятия мумий и древнеегипетских тайн, но умер скоропостижно лет семь назад. Вижу, Йурий, что вы не очень-то верите таким легендам? – спросила Лиз, закончив рассказ.
– Вы слишком многого от меня хотите! – усмехнулся он. – Не скрою, я повидал в своих путешествиях, вольных и невольных, вещи достаточно странные… Однако…
– Вы и в привидений не верите? А между тем я знала людей, которые встречали призраков…
– Призраки?! Да неужели? – удивился он. – Вы и в самом деле в них верите? Не думаю, что вы их много видели в своем Техасе…
– А вот наш Тексис оставьте в покое! – фыркнула Лиз. – У нас, может, и живут простые парни-пастухи, но не дураки, и попусту врать, как усохшие в своих замках европейские лорды и обнюхавшиеся кокаина сочинители, они не станут. А я, мистер Йурий, журналистка, и верю тому, что мне рассказывают лица, заслуживающие доверия. И лесорубы, и старатели, неученые и грубые люди, иные и читать не умеют. И еще норовят ущипнуть бедную девушку за разные интересные места! – добавила она с явной обидой. – Но вот придумывать что-либо просто так они не склонны! На трезвую особенно голову!
– Ну не знаю… В наше время… привидения… призраки… – скептически вымолвил Ростовцев.
Еще не хватало, чтобы Лиза оказалась вдобавок к эмансипации еще и помешанной на спиритизме и оккультных науках!
– Да, в наше! А хотите я вам кое-что расскажу? Когда я только занялась газетным ремеслом, то хотела поразить публику чем-то необычным и прославиться. А то всю жизнь писать про модные магазины да булавки показалось скучным. Ну и вместе с Джоном Роджерсом, редактором моего «Миссисипи ревью», задумали мы написать про разные загадочные и таинственные случаи, о которых в народе молва ходит да в бульварных листках только пишут. Решили, можно сказать, со всей Америки их в одно месте собрать, а потом по самым интересным свое журналистское разбирательство провести, ну, как ученые…
Много там чего было… Например, про зеркала, в которых отражалось непонятно что, ну или про то, как в старом католическом соборе в Луизиане каменщики обнаружили потайную дверь и что из этого вышло. Или про всадников-призраков на Кейп-Коде…
Мысленно Ростовцев улыбнулся. Он тоже в отрочестве обожал слушать разные душераздирающие и жуткие истории, все эти байки про старые кладбища да заброшенные церкви, что рассказывают друг другу вечерами дети или собравшиеся погадать девушки.
– Джеймс даже книгу хотел написать, «Разоблаченные мифы Америки». Помню в Лари-лейке приехали мы посмотреть на дом, ну, точнее, на старую заброшенную мельницу, – продолжила мисс Грей, – где, как говорили, в подвале был древний колодец, чуть ли не при индейцах выкопанный и даже вроде как до них. Посмотрели, и в самом деле колодец…
– Колодец в подвале? – усомнился Юрий. – А зачем?
– Господи! Ну откуда мне знать? Колодец и колодец, древняя каменная кладка с какими-то знаками. Этакая бездонная дыра в земле, откуда несло жутким холодом в любой, даже самый жаркий день. Мы стали расспрашивать о колодце соседа, так старого хрыча аж затрясло, весь в лице переменился. А хозяйка гостиницы тамошней, та еще дыра с клопами, под большим секретом сообщила, что тот бездонный колодец не просто дырка в земле, а врата в миры тьмы, и несколько человек, которые им интересовались, таинственным образом исчезли.
– И что вы там нашли?
– В дыре? А ничего… – передернула она плечами. – Сосед, тот старикан, как узнал, что мы с Джеком намерены туда слазить, так сразу швырнул в дыру пару полуфунтовых шашек динамита, купленных в местной лавке, мукомольня и рухнула…
– А еще что вы узнали?
Элизабет вдруг помрачнела.
– Да ничего по сути дела. Вскоре после того Джек в одиночку отправился в Неваду в один умирающий городишко, там вроде как призрачная железная дорога появлялась и исчезала. А на следующую ночь после его приезда в отель ворвалась толпа (хозяин потом клялся, что никого не узнал) с лицами, замотанными тряпками… С цепями, дубинами, ружьями. Они ворвались в комнату, которую снимал Джек, кричали, что он продался Сатане… Зверски избили, связали цепями, а потом увели куда-то. Нашли его через неделю в подвале заброшенного салуна приколоченного гвоздями к стене в подвале, облитого кислотой и обезглавленного. Это было ровно год назад… – с преувеличенным спокойствием сообщила Лиз.
Хотела еще что-то добавить, но промолчала, нервно сглотнув, и Юрий вдруг понял, что означает простенькое серебряное кольцо, по-вдовьи надетое на левую руку Лиз.
Тут течение беседы было нарушено, ибо в бар явился новый гость, точнее, двое – Монпелье со своей спутницей…
Журналистка несколько секунд его рассматривала, прищурившись, и стряпчий ощутил некий тревожный укол в душе – неужто девушка имеет отношение к этому человеку?
– Простите, Лиз, а вы не знаете, кто этот тип возле стойки? – осведомился он, воспользовавшись моментом.
– Вот тот француз? – Журналистка уставилась на него. – Вообще-то это я бы должна у вас спрашивать.
И добавила такое, что Юрий едва не открыл рот от изумления:
– Ведь мистер Монпелье – придворный маг русского царского дома! Путешествует вместе с ассистенткой. Но она, кажется, не очень любит развлечения. Целыми днями сидит в каюте, не выходит даже обедать. Вероятно, сейчас захотела опрокинуть бокальчик-другой.
– Это какая-то ошибка, – пожал плечами сыщик.
– Да никакой ошибки, – махнула рукой мисс Грей. – Ротси видела его в вашей столице, Сенкт-Питерсберге.
– Петербурге! – поправил он машинально. – Я там живу, с позволения сказать. Но ваша подруга, видимо, пошутила!
– Да клянусь, она серьезно говорила. Я думаю, мне надо у него взять интервью. – Элизабет сделала движение, готовясь подняться.
– Нет, Лиз, это невозможно, – остановил ее Юрий.
– То есть как? Или этот ваш придворный колдун поклялся на Библии хранить тайны царского дома? – иронически спросила она, явно давая понять, что против американской эмансипированной девушки не устоит ни один маг и чародей.
– Дело совсем не в этом, – процедил Ростовцев. – Дело в следующем…
Он замялся: он, конечно, не радовался мысли обнажить язвы отечества перед иноземкой, но, с другой стороны, все равно ведь это секрет Полишинеля…
– Так вот, – продолжил Юрий, – при русском дворе и в самом деле имеется, если можно так его назвать, черный маг, один-единственный. Но вот даже если приклеить господину Монпелье бороду, то он никак не может оказаться Григорием Ефимовичем Распутиным!
– О, Распутьин! – захлопала ресницами Лиз. – Я слышала о нем! Говорят, он пользуется безумным успехом у женщин из-за своих мужских способностей!
– Я далек от придворных сплетен, дорогая! – покачал стряпчий головой. – В данном случае важно, что Монпелье кто угодно, но не придворный маг…
– Но Ротси мне говорила… – Американка обиженно надула губки.
– Лизи, оставь своего кавалера! – донеслось из-за углового столика.
Графиня призывно подняла руку.
– А еще лучше, веди его сюда, тут есть пожива для твоих газетных акул!
Там уже собралась компания – примерно с дюжину пассажиров обоего пола. Они слушали небрежно жестикулирующего блондина лет за сорок… Чем-то он был знаком Юрию. Определенно он его видел и совсем недавно…
Ростовцев последовал за Элизабет.
… – Но сейчас как будто и джунгли покорились человеку, мистер Эмиль, – услышал стряпчий, пристроившись за столиком поблизости.
– Забудьте обо всем, что пишут романисты, марающие бумагу, не выходя из своих столичных квартир, и газетчики, переписывающие то, что услышали вот в таких вот питейных заведениях! – важно ответил беловолосый. – Джунгли, видите ли, покорились человеку! Меня иногда называют известным путешественником, хотя мне далеко до Стенли или, к примеру, моего земляка Свена Гедина. Но я видел эти места вблизи! Да, я видел их – и африканские, и леса Борнео и Суматры, и южноамериканскую сельву! Это настоящий зеленый ад! От Параны до Медельина – сплошной массив дикого леса! Семь миллионов квадратных километров, две трети Европы! Безбрежный океан гигантских деревьев. Непроходимые лесные дебри, мрачные, душные, сырые… Не видно ни восхода, ни солнечного заката, ни самого солнца на небе. Болото может быть покрыто прочным дерновым ковром и выглядеть, как луг. И вот этот «ковер» в любую минуту может разорваться под вами, и вы утонете. В тамошнем климате всякая рана начинает гноиться, и человек умирает от заражения крови.
Беловолосый нервно приложился к стакану с изумрудно-зеленой жидкостью.
«Еще один любитель абсента», – констатировал Юрий, который с настороженностью относился к повальному увлечению европейцев дурманящей мозг полынной настойкой.
– Ягуары и ядовитые змеи, которых в зеленом мраке не видишь, пока они не бросятся на тебя. Мухи-людоедки откладывают яйца в нос и уши спящих. Через несколько дней из яиц выходят личинки и расползаются по всему телу, и начинают поедать живого человека, превращая его в скопище гнойных струпьев. Несколько недель, и вы умираете мучительной смертью. Не забывайте также о пауках, скорпионах, тысяченожках, о мухах цеце, опустошающих целые области Африки, о вампирах…
– О вампирах?! – переспросил кто-то. – Вы не шутите, мсье Карлсон?
– Да, там водятся вампиры, похожие на тех, про каких пишет господин Стокер. Не такие, правда, крупные… – Путешественник насмешливо подмигнул слушателям. – Успокойтесь, я не рехнулся, речь идет всего-навсего о летучих мышах-кровососах. Хотя, когда мы сплавлялись по Ориноко, эти твари выпили за ночь из нашего картографа столько крови, что на следующее утро бедолага отдал душу Богу.
И тут Юрия осенило. А ведь это же Эмиль Карлсон, тот самый швед, почему-то вписанный Жадовским в список русских подданных. Что называется, на ловца и зверь бежит. Он, значит, еще и известный путешественник.
«Все-таки где я его еще видел? – мучительно вспоминал Юрий. – Может, еще раньше… Или нет, скорее все же на “Титанике”. А – ну конечно! Это же тот тип, что в первый день изрекал мрачные предсказания касательно их плавания… А сейчас, гляди-ка, вполне бодр и энергичен. Он еще сидел за столиком с Баттом в первый день… Ну да – знаменитости… у них свой круг…»
– Что говорить, – швед продолжил повествование, – обычный дождь и тот может принести смерть. Стоит вам после жары попасть под холодный ливень, и вы получите мучительную лихорадку и можете покинуть этот свет быстрее, чем к вам доставят священника. Да, смерть от простуды в тропиках, что может быть нелепее! В общем, если судьба занесет вас в жаркие страны, ради всего святого не лезьте в джунгли. Ибо даже бродячие туземцы, живущие там, возможно, с Сотворения мира, и то обычно не углубляются далеко в страшную сельву, а живут на берегах рек. Те же африканские пигмеи, эти маленькие людоеды, которые, по мнению знающих людей, лучше других народов приспособлены к жизни в лесных дебрях, избегают далеко уходить от речных долин.
Выдержав паузу, Карлсон продолжил:
– Но и реки тоже весьма опасны…
– Крокодилы! – пискнула Ротси.
– Крокодилы и, к примеру, водяные удавы еще не самые страшные твари, обитающие в хотя бы в той же Амазонке, – важно изрек Карлсон. – И даже не акулы, которые заплывают из океана и добираются до самых верховьев. Это небольшие рыбки пирайя. Пирайя величиной не больше карася, но зубы у нее острые, как бритва. Нападая стаями, пирайи вырывают из тела жертвы куски мяса и за несколько минут обгладывают ее до костей. Я не раз видел, как безжизненный скелет дикой свиньи или капибары выплясывает над водой жуткий танец смерти, ибо эти кровожадные рыбы, отдирая от костей остатки мяса, толкают его своими мордами. Случается, что лошадь или бык, атакованные в реке пирайями, успевает выскочить на берег и тут же издыхает, имея вид освежеванной туши!
Но истинный кошмар тех проклятых мест – болезни!
Малярия, сонная болезнь, желтая лихорадка, малиновая оспа, черная оспа, калаазар, пендинская язва, лихорадка денге… И это далеко не все. Могу поклясться, половина болезней, какие косят людей в тропиках, неизвестны науке! Просто полицейские или врачи, если таковые есть в той дыре, пишут в отчете: умер от лихорадки. Желтая лихорадка, черная лихорадка, нильская лихорадка, лихорадка Западного Берега… Медицина бессильна. В один прекрасный день у вас начинает болеть голова, слабость валит с ног, вы горите, как в огне, и через два-три дня вы труп…
– Пожалуй, если бы некий ученый злодей, как в романах у Жюля Верна или Лео Таксиля, задумал бы погубить нашу цивилизацию, – продолжал с расстановкой Карлсон, – ему следовало бы отправиться в тропические леса, чтобы добыть смертоносных бацилл, они там на любой вкус. – На лице подданного шведского короля возникла зловещая ухмылка. – Вылей какую-нибудь пробирку с азиатской или африканской заразой в водопровод, и жители любого города испытают то же самое, что несчастные индейцы, когда ваши соотечественники, мисс, продавали им зараженные оспой одеяла, – добавил он с той же ухмылкой, глядя на вспыхнувшую Элизабет.
– Мистер, не угодно ли сигару? – отвлек сыщика негромкий полушепот официанта.
Машинально взяв табачный коричневый цилиндрик, Юрий поднялся и, извинившись, покинул заведение. В конце концов, нужно было вернуться к себе и отдохнуть. Ну и успокоить Елену, а заодно решить, как все-таки с нею быть?
Он никак не мог привести мысли в порядок. Утренние разговоры с командой, мумия, Монпелье, этот странный швед еще…
Вдруг нечто, показавшееся ему очень важным, промелькнуло в голове, но тут же исчезло. И как ни старался, Юрий не мог это вспомнить.
На палубе было свежо. Резкий ветер заворачивал полы пальто, проникая под одежду. Над чернеющим морем исполинским черным куполом раскинулось звездное небо. Корабль, казалось, не двигался, даже не качался на мелкой волне.
Перед глазами Юрия простирался окутанный тьмой таинственный океан. В такт глухому гулу машин шумела вода, которую неутомимо резал нос корабля. Прямо перед Ростовцевым ввысь уходил капитанский мостик, над которым, словно огромные башни, возвышались трубы, выбрасывая клубы дыма, сносимые к левому борту.
Юрий вышагивал по безлюдной палубе. Под открытым небом было прохладно, и он поднял воротник пальто. Снизу, из бара, доносилась музыка. Негромко хлопнула дверь, и снова стал слышен только однообразный глухой шум машин. Вдруг возле него, словно из-под земли, выросла Лиз.
– Ну как? – с улыбкой спросила она, дохнув на него мятой и виски.
– Думаю, вам не понравилось общество знаменитого путешественника? – вопросом на вопрос ответил стряпчий.
Похоже, ему не отделаться от решительной девицы. Он, бывая в Баден-Бадене и Пятигорске, куда заносили его дела, наблюдал подобных дамочек, что вдали от родительского или мужнего пригляда пускаются во все тяжкие.
– Не понравилось! – согласилась американка. – Для здешней публики он, может, и знаменитость, а я… Видала я таких самодовольных хвастунов! Послушать его, так львы и слоны, когда он покинул Африку, заказывали молебны в честь его отъезда!
Все это журналистка произнесла с несколько принужденной веселостью, она заметно волновалась. Казалось, у нее на душе лежит нечто печальное и неизбывно гнетущее эту цветущую молодую женщину, и она всеми силами пытается забыть об этом, прячась за имиджем нарушающей приличия и условности суфражистки. Видимо, его догадка относительно погибшего редактора и ее матримониальных планов была правильна.
– Кстати, я тут переговорила кое с кем. У нас на борту, кажется, завелся призрак, – как ни в чем не бывало заявила мисс Грей.
– Призрак? – Непонятное раздражение накатило на него. – Да неужели?
– Вижу, дружище Джордж, что вы не очень-то верите подобным слухам?
– Да вы-то сами в них по-настоящему верите? – не скрывая сарказма, спросил Ростовцев.
Мысль, что современная девушка всерьез верит в выходцев с того света, разгуливающих по палубе трансатлантического лайнера и даже готова их ловить лично, вызывала у него упрямое отторжение. Или дело в другом, и его общество нужно дамочке по вполне естественным, так сказать, причинам? Потому-то она и интересничает, стараясь привлечь к себе внимание молодого и одинокого мужчины.
– Однако, – девушка выкинула недокуренную папироску за борт. – Если три человека из команды единогласно заявляют, что по ночам какая-то тень шатается по «Титанику» и никто не знает, откуда она появляется и куда исчезает, то врать им смысла как будто нет. Так что, может быть, и вы составите мне компанию в поисках этого нечто? – спросила Элизабет.
Ростовцев едва не заскрежетал зубами. Определенно чертова девка от него не отстанет, еще и предложит обсудить план ловли призрака у него в каюте. Но там же Елена… Вот компот!
– Вижу, вы не верите, – обиделась американка. – А вот мой двоюродный брат, не тот, что сын дяди, а тот, что сын сестры матушки, – зачем-то уточнила она, – работает в полиции Нового Орлеана. Так вот, они там как-то арестовали одного знаменитого боккора…
– Кого, простите? – невольно переспросил стряпчий.
– Это такой негритянский колдун. – Элизабет старательно всматривалась в темноту, сгустившуюся у надстроек. – Но что бы вы думали…
Тут течение беседы было нарушено.
Журналистка запнулась и странно покачнулась. Он хотел было что-то спросить.
– Тише! – дернула она за рукав и указала рукой в лайковой перчатке куда-то в темноту.
Проследив за ее жестом, Ростовцев невольно замер и ощутил холодок в груди.
Вдоль надстройки тихо двигалась почти невидимая фигура.
– Я вам говорила! – зловещим шепотом сообщила Лиз. – Видите, это женщина!
А потом порывисто схватила его за руку, и стряпчий почувствовал, что девушка дрожит.
Только вот привидения ему не хватало! Да что за бред! Наверняка горничная или стюардесса крадется на свидание!
Однако, повторяя это про себя, молодой человек с замирающим сердцем всматривался в эту фигуру, едва заметную в темноте.
Тут Лиз что-то пискнула и уставилась на Ростовцева округлившимися глазами:
– Джордж…
Журналистка как-то обреченно съежилась.
Машинально Юрий потянулся к карману и вспомнил, что оружия у него не имеется. Кроме того, призраки не боятся пуль! Разве что серебряных. Или особых,
Что за бред! Привидений не бывает!
Мысли проносились у него в голове беспорядочным потоком.
Между тем фигура явно направлялась в их сторону.
Вот, шагах в десяти от Юрия и Элизабет, она остановилась. Теперь ясно можно было различить женскую фигуру, облаченную в мешковатый капот, и с лицом, скрытым вуалью. На миг ему и в самом деле почудилось, что фигура эта не отбрасывает тени, а еще через миг, что свет бортовых огней просвечивает через ставшую вдруг бесплотной фигуру. Кажется, Лиз сдавленно простонала.
– Все пропало, – прозвучал обреченный полушепот, и до стряпчего не сразу дошло, что говорил «призрак». – Все пропало! Он исчез! Сунь Ятсен! – низким женским контральто воззвала тень. – Сунь Ятсен! О Боже, вы не видели Сунь Ятсена?!
В следующие секунды мысли в голове Ростовцева выстроились в абсурдную, но по-своему логичную последовательность. Имя мимолетного президента новоявленной Китайской Республики и низвергнутого вождя тамошней революции (да-с, милостивые государи, мода на революции дошла уже и до страны восточных богдыханов!), азиатский клинок, которым прикончили Нольде, его японский плен и темные слухи вокруг него. Ага, так вот где собака зарыта! Снова его пути пересеклись с господами революционерами. Обычно ни к чему хорошему подобный сюжет не приводил. Чего стоит его одна его ссылка… Похоже, таки в очередной раз угораздило вляпаться в большую политику!
И следующая мысль, что если этого самого беглого революционера все же прикончили, как тут вопит неизвестная дама, то грандиознейшего скандала не избежать! Перед мысленным взором промелькнули первые листы газет. Его фото в наручниках крупным планом в окружении стражей порядка. И надписи аршинными буквами сверху: «Русский каторжник и авантюрист – убийца знаменитого путешественника и китайского политика!» Как вдруг…
Как вдруг из-за надстройки с заливистым лаем вылетел лохматый комок шерсти и ринулся под ноги женщине-призраку.
– О Боже, он нашелся! – возопила она, подхватывая на руки существо, оказавшееся рыжим пекинесом в теплой попонке.
– Э-э-э, простите, мэм! – произнес стряпчий, встряхивая головой. – Вот это… э-э-э… милое создание – Сунь Ятсен?
– Ну разумеется! – ответила дама, целуя собачку в нос (та в ответ лизнула хозяйку). – Разумеется, это Сунь Ятсен, а кто же еще! Мы купили ему отдельный собачий билет! Да, там написано черным по белому: пункт отправления Шербур, пункт назначения – Нью-Йорк. Спасибо за помощь! Ах ты мой чудесный китайский дракончик!
Оставив даму с пекинесом, Юрий со спутницей сконфуженно двинулись прочь[169].
Хотя сюжет был вполне достойным фельетона из желтого журнальчика, но почему-то смеяться не хотелось. Вместо этого он про себя не жалел крепких слов для хозяек, не смотрящих за своими питомцами, а заодно дающих псинам имена уважаемых людей, пусть хоть и китайцев.
Он даже не сразу среагировал, когда Элизабет схватила его за руку. И Ростовцев почувствовал, что та вновь дрожит.
– Вот, – жарко зашептала девушка ему прямо в ухо. – Это то самое привидение, о котором мне говорили!
Юрий с замирающим сердцем всматривался в медленно и плавно движущуюся фигуру, едва заметную в темноте.
– Вы уже убедились, что привидений не бывает, – усмехнулся он. – Просто человек вышел погулять…
Но что-то заставило его внимательнее вглядеться в колышущиеся тени среди надстроек пустых шезлонгов и спасательных шлюпок верхней палубы. А потом понял, что именно.
Неясная тень не шла, не пряталась, а именно кралась. Почти незаметно и очень умело. Вот незнакомец, нельзя было даже определить, мужчина это или женщина, открыл невидимую дверь и проскользнул внутрь.
– Стойте тут! – Бросив это, Юрий в считанные мгновения добежал до надстройки, распахнул ту же дверь и оказался внутри, готовясь окликнуть чужака.
Задним числом он понимал, что это глупо да и небезопасно, но сейчас его вел самый настоящий охотничий инстинкт.
Но не тут-то было – за дверью он оказался в полном мраке.
– Эй, мистер! – позвал стряпчий и сам услышал предательскую неуверенность в голосе.
И какого черта тут нет света?
Полная темнота. Нет, вот, кажется, какая-то тень.
Что это?!
Ему почудилось, что совсем рядом во тьме вспыхнули два тусклых, как гаснущие уголья, багровых огонька.
Да что лезет ему в голову?! Привидений не бывает! Если они и были, то в древние времена, а теперь, в век пара и электричества, они вымерли, как допотопные ящеры…
И вдруг Юрий испугался.
Не сказать, что прежде он не пугался. Но тут было что-то другое. Не тот первобытный ужас, вызывающий желание бежать со всех ног, а иной, тот, что лишает сил и приковывает к месту, не давая даже пошевелиться. Какой-то медленный,
Пару секунд он стоял, ощущая, как перехватывает дыхание, а желание бежать прочь, не глядя куда, становится почти непереносимым. Но тут же странный приступ прошел. К чертовой бабушке! В конце концов, привидений и призраков не бывает – а если это человек из плоти и крови, то, значит, его вполне можно поймать и скрутить. Он не какой-нибудь тщедушный книжный червь – с сибирскими варнаками драться доводилось!
Но тут, наверное, пресловутым шестым чувством ощутил движение слева и развернулся – и тут же что-то словно подсекло левую ногу.
А в следующее мгновение Юрию показалось, что на его голову рухнула наковальня…
Перед глазами ослепительно вспыхнул свет, будто в него выстрелили в упор из трехдюймовки. Дальше не было ничего…
Серый пасмурный день ранней весны 1912 года угасал под низким пологом темных, набухших дождем облаков. Лондонские улицы были заполнены потоками людей, омнибусов, автомобилей и карет, двигавшимися мимо сверкающих зеркальных витрин роскошных магазинов и дорогих ресторанов, мимо строгих фасадов солидных биржевых контор и клубов для избранного общества, мимо Английского банка, в подвалы которого стекалось золото с одной четверти мира… Мимо уличных торговцев и нищих в цилиндрах и манишках с бабочками – ведь это были лондонские нищие…
Над каменными теснинами улиц столицы Великобритании горело море огней.
Множеством электрических ламп в миллионы свечей сияли купола собора Святого Павла, Альберт-холла, зубчатые башни величественного Тауэра.
А над многоголосым гомоном жизни мегаполиса торжественно раздавались размеренные удары почтенного Биг-Бена.
Район, к которому принадлежала Мэйчен-стрит, не был ни лучшим, ни худшим в Лондоне. Старые дома, солидные, хотя и мрачноватые, стояли, плотно прижавшись друг к другу. Сейчас по безлюдной вечерней улице гулял сырой холодный ветер, слегка покачивая огоньки газовых фонарей.
Послышался стук копыт, и на углу остановился экипаж. Пассажир, невысокий и крепко сбитый, сойдя, взмахом руки отпустил кучера. После чего, засунув руки в карманы длинного мешковатого клеенчатого плаща и надвинув на глаза широкополую шляпу, не спеша двинулся вниз по улице, по влажному от тумана булыжнику мостовой.
У внешне неприметного дома неизвестный остановился, поднял глаза к электрическому фонарю, матовая сфера которого бледной луной висела над входом, затмевая слабый свет привычного газового рожка уличного освещения.
Посмотрел внимательно на слабо освещенные окна нижнего этажа, прислушиваясь. Зачем-то оглянулся. На улице было тихо, только свистел ветер да еще из ресторанчика в соседнем переулке доносились монотонные звуки оркестра. Путник подошел к массивной двустворчатой двери и позвонил.
Щелкнул замок, и пожилой господин осторожно высунул голову в образовавшуюся щель, брякнув массивными дверными цепочками.
– Мистер Пол Митчелл ждет меня, – сказал гость.
– Мистер Митчелл – это я! – буркнул собеседник. – А вы, как я полагаю, мистер Блейк?
– Меня зовут Блэк, – веско поправил Митчелла гость. – Заранее скажу, я не люблю, когда перевирают мою фамилию.
– Разумеется, мистер Блэк.
Хозяин, чуть вздрогнув, отступил на шаг.
– Прошу, пройдемте в дом…
Он провел гостя через холл и коридор и открыл дверь в помещение, оказавшееся небольшой конторой.
Усевшись в кресло, гость как ни в чем не бывало оглянулся вокруг. Контора Митчелла была похожа на тысячи других небогатых деловых контор: прокуренные стены, украшенные картинами и гравюрами, сейф, стол и стулья, возле окна бюро, на котором неопрятной грудой лежали конторские книги.
Митчелл уселся на винтовом стуле и некоторое время, словно ожидая чего-то, смотрел на гостя, играя цепочкой от часов.
Хозяин был в длинном темном сюртуке из тонкого сукна, галстук заколот жемчужной булавкой. На черном шелковом шнурке качался монокль.
Гость так и остался в потертом плаще, разве что шляпу сдвинул.
Но почему-то всякому с первого же взгляда стало бы ясно, кто главный в этой паре.
С минуту царило молчание. Слышно было только легкое потрескивание огня в камине, и пришелец задумчиво смотрел на горящие дрова.
Грубоватые черты лица, решительные и вместе с тем невидные, голос, напротив, мягкий, могущий принадлежать барристеру или викарию. К тому же Митчелл не мог понять, из какой страны этот человек. Этот легкий, но явный акцент – немецкий, американский? Само собой, о Блэке он слышал. Слышал разное, но всегда в том духе, что он выполнял самые щекотливые поручения
– Чем могу служить… сэр? – наконец спросил Митчелл елейным голосом.
Гость слегка усмехнулся и откашлялся.
– У вас некоторые трудности, мистер Митчелл, в одном очень важном деле… И вы просили Ложу прислать того, кто сможет их устранить. В моем лице вы имеете дело именно с таким человеком… – Гость усмехнулся бескровными губами.
«Словно я у него на допросе», – подумал возмущенно хозяин и невольно нахмурился.
– Я… и в самом деле хотел… сам уладить все свои дела. Кто ж знал, что эти русские fartovye так облажаются? Мне рекомендовали их вполне достойные доверия люди…
– Ложа и не винит вас! Иначе бы с вами говорили другие и совсем по-другому. – Чужак зловеще улыбнулся.
– Да, уважаемый… – нервно ответил банкир. – И прошу извинить, что не предлагаю вам кофе или чая. Я, будучи, так сказать, предупрежденным о вашем визите, отпустил прислугу, ей незачем вас видеть.
– Предусмотрительно. Но виски или шерри у вас, надеюсь, найдется?
– Да, конечно. – Митчелл почему-то почувствовал себя очень неловко. – Простите, сию минуточку!
Покинув гостя, он скоро вернулся с бутылкой и парой стаканов на подносе, на нем же стояли тарелочка с вяленым осьминогом, соль, перец и чаша со льдом.
– Так сказать, все, что нашлось у меня на кухне…
Блэк деловито налил себе виски на три пальца, бросил в стакан пару кубиков льда, а потом, достав из кармана складной матросский нож, принялся нарезать щупальца тонкими колечками. Затем, густо присыпав их красноватой пылью кайенского перца, выпил виски и закусил осьминожиной.
Мысленно банкир почему-то напрягся. На его памяти так закусывал лишь один человек – Пит Акула – последний белый тихоокеанский пират. Банкир нервно усмехнулся про себя. Между тем Блэк, допив виски, поднялся с дивана и приблизился к стене, на которой висела картина в золотой раме.
– Хм, странный у вас, однако, вкус… – в бесцветном голосе звучало неподдельное удивление.
И было от чего. Цветная картина изображала жуткую тварь, более всего напоминающую огромного головоногого моллюска с зубастым клювом и щупальцами, с огромными зелеными глазами, но при этом странно схожими с человеческими очертаниями массивного студенистого тела. Чудовище расположилось, так и напрашивалось – разлеглось, на гигантском каменном троне, расписанном извилистыми узорами и клинописью иероглифов.
Тварь была облачена в серый стального оттенка доспех, чьи пластины походили на раковины. На голове вместо короны красовался шлем с шипами и рогами. К тому же создание еще и имело две пары многопалых рук, кисти которых были переплетены, и оно опиралось на них усеянным мелкими щупальцами «подбородком». Гладкая шкура существа отливала мертвенным отблеском, как стоячая вода в омуте трясины.
От изображения явственно исходила аура злобы, могущества и древности, словно от иконы властелина тьмы из богохульного запретного храма. При этом трудно было отделаться от ощущения, что это изображение было нарисовано с натуры.
– Да, вы правы, – поддержал беседу банкир. – Это необычная вещь. Ее написал один сумасшедший художник, покончивший с собой в Бедламе. Он зарабатывал на жизнь, рисуя портреты, но сейчас, благодаря успехам фотографии, спрос на них падает… Ну а для себя – вот такие вот полотна. Мне говорили, будто он рисовал то, что видел в своих снах. Бедняга… У него было много таких картин… Эту я купил на благотворительном аукционе в пользу вышеупомянутого учреждения для скорбных умом. Обошлось всего в десять фунтов. Вам понравилось?
– Ну, вообще то, – гость Митчелла как-то странно посмотрел на банкира, – если он видел во сне такое, то неудивительно, что наложил на себя руки. Хотя… – он сделал многозначительную паузу, – как знать, возможно, после смерти он попал именно туда, где обитают подобные создания. Ведь что мы, в сущности, знаем о смерти?.. К слову, похожие я видел в Лхасе в одном довольно-таки необычном монастыре. Ложу тогда заинтересовало… – Блэк оборвал незаконченную фразу на полуслове, словно сказал больше, чем можно.
– Но к делу… – Блэк мгновенно забыл о картине. – Итак, что от вас потребуется? Во-первых, некоторая сумма денег. Настоящих английских денег, а не тех фальшивок, которыми вы временами приторговываете через своих итальянских приятелей, – добавил он с насмешкой.
Во-вторых, билет третьего класса на рейс этого хваленого «Титаника». На тот, разумеется, которым отправится известное нам с вами лицо. В-третьих, документы подобного свойства на вот эти имена, – на листе бумаги появились два мужских и одно женское имя – все иностранные…
– Это будет не очень просто… – протянул Митчелл.
– Бросьте, я ведь знаю, что у вас есть знакомый гравер, творящий в этом смысле настоящие чудеса.
Гость подмигнул банкиру.
– Вот и все. У вас для этого впереди целый месяц, я думаю, справитесь.
– Я… признаться… не вполне понимаю замысел… – пробормотал Митчелл растерянно.
– Потом поймете, – заверил его гость.
– Но пассажирам третьего класса запрещен вход в помещения первого и второго классов, а обслуживающий персонал подобран очень старательно. Кроме того, жизнь и имущество пассажиров будет охранять некоторое количество тайных агентов, включая и Скотленд-Ярд. Или у вас есть план?
– Планом будет заниматься Пантера. Так решил Экселенс. И именно с этим «зверем» вам предстоит быть на связи, ибо срочные дела требуют от меня отбыть в Дурбан, и в Южной Африке я пробуду не менее двух месяцев. Впрочем, мы отвлеклись. Итак, все перечисленное мною вы вышлите по этому адресу, – сложенная вчетверо бумажка легла на стол перед Митчеллом. – Вместе вот с этим кулоном. Именно по нему вы и узнаете Пантеру, когда наш человек, сделав дело, с вами свяжется. Вручите гонорар оговоренной суммы и заберете…товар. На сем позвольте откланяться.
Надвинув шляпу, Блэк исчез из комнаты, оставив Митчелла в изрядной прострации…
На столе между бумагами поблескивал оставленный пришельцем кулон – сложивший лапки паук на тонкой цепочке… Знак Ложи, при рождении именовавшейся Ложа Паука, но давно уже ставшей для своих адептов просто Ложей.
– …Джордж!! Господи, Джордж, вы в порядке?!
– Какого х…!! – выдавил Юрий из себя, поднимая веки.
К счастью, Лиз не поняла его.
Он находился в узком тамбуре, в котором горела единственная в десяток свечей лампочка в решетчатом наморднике.
Над ним склонилась американка. Ее обычно румяное лицо сейчас было бледно-зеленоватым, а в расширившихся глазах отражался неподдельный страх. Неужто за него?
Ростовцев поднес руку к саднящему темени – там набухала внушительная шишка, но крови, кажется, не было.
– Джордж, ради бога, что случилось?
– Я… извините, Элизабет, кажется, я споткнулся… Чертова темнота! – буркнул он, вставая.
Голова отозвалась долгим звоном, окружающее покачнулось.
Похоже, он уже и сам почти готов был поверить во всю эту чертовщину. Погоня за призраком, багровый отблеск в чьих-то глазах, движение, его рывок… Может, он просто поскользнулся и крепко приложился лбом о корабельное железо?
– Надо было включить свет.
Девушка ткнула пальчиком в черный эбонитовый выключатель у входа.
– Ой, да что я тут стою да болтаю, вам же нужна помощь! – воскликнула она и выскочила в плохо освещенный коридор за неплотно прикрытой дверью.
– Эй, кто-нибудь! Помогите! Пассажиру плохо!
Скривившись, Юрий приложился головой к металлу переборки. Холод немного успокоил пульсирующую боль. Хорош он будет завтра с разбитой башкой на докладе у милорда…
В коридоре послышалась торопливая скороговорка Лиз, чьи-то быстрые шаги, а затем в дверном проеме появилась девушка в сопровождении стюарда.
– Вас проводить к врачу, сэр? – прозвучал вежливый вопрос с непонятным акцентом.
Чем-то знакомый голос.
– Наверное, надо бы, – произнес Юрий, поворачиваясь. – Будьте любез…
Да так и замер с полуоткрытым ртом, уставившись на корабельного лакея.
Некоторое время они смотрели друг на друга.
«Нет, этого не может быть!» – прочел стряпчий на лице своего визави.
«Черт побери! Этого и в самом деле не может быть!» – вертелось у него в голове.
Вот так-так!
Кажется, он нашел убийцу. Да только чем это для него обернется?!
«Господи, кой черт меня понес на это трансатлантическое корыто?!» – тоскливо подумал Ростовцев…
– Видите? – испуганно сказала девушка. – Помогите мистеру Йурийю, мистер…
Стюард торопливо отпер неприметную дверь, за которой оказалась маленькая каютка без иллюминаторов. Может, кладовая или место для отдыха уборщиков каких-нибудь.
Юрий опустился на жесткий диванчик, его слегка мутило.
– Я сейчас… я вызову врача… – торопливо бросила Лиз, убегая.
Они остались вдвоем.
Перед ним, вытаращив глаза, стоял коренастый человек лет около сорока с породистым лицом и темными волосами. Он был в знакомой форме стюарда «Уайт стар лайн» – галстуке-бабочке и белых перчатках.
И как непривычно было видеть в лакейской одежде этого человека. Человека, которого Ростовцев считал когда-то старшим товарищем и наставником. Юрий видел в его глазах испуг – это тоже было непривычно. Ошибки быть не может – высокий лоб, тонкий изящный нос, блекло-зеленые глаза, небольшая родинка над бровью.
Ну конечно же…
– Вацек! – произнес он конспиративную кличку старого знакомого.
Имя вырвалось так неожиданно, что стюард невольно подался к двери, снова метнув на Ростовцева испуганный взгляд.
– Да, Туз, это я, – отвтил, справившись с собой, давний его товарищ по тайному кружку казанских «борцов за освобождение России», Витольд Витольдович Гомбовский.
– Я не знал, что ты в эмиграции…
Лицо Витольда дрогнуло, но он тотчас же справился с собой.
– Да я тоже удивлен. Увидеть тебя тут, на корабле миллионеров.
И добавил, ухмыльнувшись:
– Говорят, гора с горой не сойдется, а человек с человеком… Двое
– Ваших? – прищурившись, отозвался Юрий. – Нет, я не ваш, пан Витольд. Я – свой собственный.
– Вижу, ты меня так и не простил? – сказал тот уже без улыбки и очень серьезно.
– И в самом деле, какие могут быть обиды? – чувствуя, как внутри закипает гнев, процедил стряпчий. – Ты всего только выдал меня тогда, Вацек, – и презрительно ухмыльнулся.
Меня и всех нас.
– Дружище… – Поляк даже посерел. – Я… я не…
– Ты не хотел. Тебя заставили, да? Пытали? Дыба, кнут, каленое железо?
– Юрий, пойми. – Гомбовский и в самом деле был растерян. – Ты же помнишь, что было тогда – после того, как по приговору партии казнили Сипягина. Жандармы свирепствовали, как… как звери! Мне грозила смерть. Эта скотина, полковник Грессер… Мне было сказано: или я даю искренние показания и тогда получаю восемь лет, или иду по первому разряду на виселицу, как Каляев и Боголепов.
– Помню ли я? – сцепил зубы Ростовцев. – А ты… ты помнишь? Ты помнишь Капу? Капитолину Горелину? Она умерла в пересыльной тюрьме от воспаления легких! А ее матушка умерла год спустя, не сумев пережить потери единственной дочери. Ей было всего семнадцать лет, гимназистка последнего класса, мечтала поступить на Бестужевские курсы и лечить детей… Еще Марк Соболев. Поклон тебе от Марка, я видел его год назад. Он жив, хотя что за жизнь у безногого калеки? Бежал, обморозился – ноги ампутировали в тюремной больнице, выше колен. И теперь даже сам ходить не может…
А Семена Прейсера не забыл? Запороли плетьми в Орловском централе, и он умер на следующий день. Меня, к слову, тоже пороли, но я… я бы тебя простил, Вацек… А вот с ними как быть? Они бы тебя простили? И не спросишь ведь…
– Значит, я, по-твоему, предатель? – зашипел Гомбовский. – А ты сам? Или ты царю простил те плети?.. Да, в конце концов, это была не моя воля. Мои руководители решили, что я еще нужен партии. Я лишь подчинился!
Юрий ощутил ком в горле. Да, он и раньше это понимал. Ими, юными наивными мечтателями, просто пожертвовали тогда, как пешками, чтобы спасти фигуру покрупнее. Как жертвовали и другими, посылая студентов с горящими глазами и экзальтированных девиц с бомбами и браунингами на верную смерть, чтобы убить очередного вице-губернатора или пару казачьих урядников – как карты выпадут.
– Черт, – скривился Витольд. – Как, однако, все скверно сложилось, один к одному… – подумал он вслух. – Я как тебя увидел в ресторане с этим… Нольде, так подумал, что-то в лице знакомое есть. Ты ли, не ты? Даже испугался, что ты с бароном… – Он запнулся, и по его виду Юрий безошибочно понял, что поляк ляпнул лишнее!
– Нольде? – быстро переспросил Ростовцев. – А что тебе до него?
Повисло молчание.
– Эх-х… – выдохнул эсер, опустив глаза. – Вижу, тебя не проведешь, Туз!
– Так что там с господином бароном? – осведомился стряпчий, еле успев удержать на языке слово «покойным».
– А с чего ты меня допрашиваешь? – вдруг набычился Витольд. – Только не говори, что ты его поверенный в делах.
– Все-таки хотелось бы услышать… Есть причины…
«Знает или нет? Или это он?»
– И что ты будешь делать, если я откажусь говорить?
– Доложу, куда следует, что ты устроился на корабль под чужим именем, это для начала. Будет расследование, и бог весть до чего докопаются еще.
– Ты никак пугаешь меня тем, что я потеряю должность корабельного стюарда? – рассмеялся Витольд. – И не великая ценность, правду говоря. К тому же британская корона не выдает царским сатрапам политических, это свободная страна!
– Верно, политических эмигрантов англичане не выдают, – кивнул Юрий. – А вот как насчет дезертиров флота?
– Да с чего ты… Оттуда ты узнал?! – смешавшись, тихо спросил эсер.
– От господ жандармов, – усмехнулся Ростовцев. – Они приходили ко мне после того, как ты сбежал с «Памяти Азова» после тамошнего бунта. Это была не лучшая мысль, кстати, с подложными бумагами поступить на флот, господин боцманмат! Британцы, чтоб ты знал, беспощадны к такого рода людям. Может, ты слышал историю «Баунти» – за ними посылали фрегат на другой конец мира. Даже торговому моряку грозят неприятности за уход до окончания контракта…
Сейчас Ростовцев сильно блефовал, но инстинктивно чувствовал, что он на верном пути.
Молча, они глядели в глаза друг другу.
– Ты… выдашь меня? – отступив на шаг, спросил эсер, кажется потрясенный этой мыслью. – Туз, ты меня выдашь?
– Ты же выдал меня тогда… – напомнил Юрий. – Так что тебе лучше быть искренним со мной… – сообщил он, старясь придать голосу тяжесть литого чугуна. – Итак, чем же вам так не угодил барон или его проект?
– Ладно, – махнул Витольд рукой. – В конце концов, в этом деле такой человек, как ты, может быть даже полезен. Все дело в золоте…
– В… каком еще золоте? – поднял брови Ростовцев.
– Ты притворяешься или в самом деле не знал? Ну, тогда слушай…
– Джексон! Отчего падает мощность тока? Мне кажется, у вас снова искрит щетка.
– Сэр? Дело не в щетке. Барахлит паровая машина, вращающая генератор.
– Вы так уверены? – скептически осведомился инженер.
– Да, сэр! Я даже думаю, сэр, лучше было изначально поставить вал отбора мощности на турбину…
– Вот и скажите это после вахты лично мистеру Эндрюсу, он как-никак строил наш корабль! – грубо пошутил инженер. – Проверьте щетки, черт вас подери!
Джексон, вот уже две недели исполнявший обязанности третьего механика, вздохнув, отправился к динамо-машине, питавшей лайнер электричеством.
Все эти дни старший механик не давал ему покоя, заставляя буквально вылизывать генератор и вращающий его пятидесятисильный двухцилиндровый «торникрофт». Джексону и его людям приходилось менять казавшиеся стармеху сомнительным ремни передачи, смазывать все до последнего винтика, чистить контакты… Хотя, надо сказать, старший механик относился к подчиненному с молчаливым доброжелательством.
Старший механик ушел.
Джексон направился к рабочему месту, где его уже ожидал старший трюмных, Саймон О’Коннери.
– Шторма не ожидается? – справился ирландец.
– Барометр не падает, да и радисты не сообщают, как я знаю. Да и у нас такие размеры, что шторма и не заметишь.
– Да уж, не заметишь! – скептически возразил О’Коннери, глядя в иллюминатор, где под закатным солнцем катились черные волны. – А я вот думаю: не дай бог чего такого, ох, и плохо же нам придется.
– Вы думаете? – изумленно спросил механик. – Отчего же?
– Потому что это не корабль, а плавучий город! – бросил старшина. – С командой больше двух тысяч народу наберется… Если что случится… Будет большое подводное кладбище.
– Бог с вами, Саймон! – пожал плечами механик. – Что может произойти с таким кораблем? Разве какая-то дикая невероятная, да просто невозможная случайность…
– Вот я и говорю, мистер Джексон, случайность. Как было с «Эльбой», «Трингваллом», «Берлином», «Скерривортом», «Комбуной»… Тоже корабли были крепкие и не из худших! Нет, слуга покорный! Честно говоря, я бы чувствовал себя безопаснее на старичке «Майверике», да хоть на шхуне какой… Теперь вот скорость увеличили, а у «Титаника» на смену галса нужно три минуты даже на экономическом ходу. Как-то тревожно, сэр… Да еще гоняют нас не приведи как! Скорость, дескать, нужна – сам сэр Исмей на борту…
Механик кивнул. Что верно, то верно. Весь прошлый день все три вахты машинная команда суетилась, как муравьи, с масленками в руках лазили среди мотылей и поршней, ежеминутно проверяли подшипники – не перегрелись ли, открывали и закрывали клапаны, догоняя пар до предельных значений. Затопили и два последних резервных котла – кочегары черные, как негры, метались у топок, выбиваясь из сил…
Кивнув на прощание, О’Коннери отправился в трюм.
Вздохнув, Джексон уселся перед распределительным щитом и принялся вращать регуляторы реостатов, подающих ток на вентиляторы машинного отделения.
Среди мерно ходящих шатунов, жужжащих шкивов, шипения пара в трубопроводах, глядя на голубой круг искр, ореолом обрамляющий щетки динамо, он чувствовал себя уверенно.
Работа помогала забыть, что он сейчас находится не дома, в Эдинбурге в судоремонтном цеху, а в центре Атлантики, и под ногами у него лишь считанные дюймы металла, а за ними на несколько тысяч ярдов вниз нет ничего, кроме предвечных вод.
Гомбовский уложился в три минуты.
К концу его рассказа Юрий ощутил, как обильная испарина струится по лицу и шее.
Дело приняло совсем иной оборот, и причина смерти барона становилась ясна, как день, хотя история запуталась уже вконец.
Великий Северный путь, столь часто поминаемый бароном, был лишь театральной ширмой, дымовой завесой, за которой пряталась воистину афера века, задуманная фон Нольде и, может быть, еще кем-то в высших сферах.
Как оказалось, в своих северных походах тот наткнулся на золотые россыпи. И не какое-то одинокое месторождение. Речь шла – ни много ни мало – о по-настоящему большой провинции, такой как Калифорния или Алдан, расположившейся вдоль течения реки Колыма. Так что вся затея имела одну цель – получить концессию с исключительными правами на добычу полезных ископаемых на землях, которые предполагалось якобы освоить и цивилизовать. Петербургские чинуши должны легко согласиться на такое условие, особенно если дело подмазать взяткой, тем более что они и думать не могут (да и не хотят) будто в тех краях может быть что-то, кроме ледяной тундры и тайги. Само собой, попроси барон денег или помощи правительства, ему бы отказали сразу, как отказывали всем русским исследователям арктических земель от адмирала Макарова до Русанова и Седова. А так… Подписали бы все бумаги, как миленькие, да еще небось посмеялись бы над богатенькими глупцами, пожелавшими с чего-то выкинуть миллионы на ветер…
– Откуда вообще вы узнали об этом? – осведомился Ростовцев, встряхнув невольно головой (та отозвалась мутной болью).
Лицо эсера исказила злая гримаса.
– Ты что же думал, этот скот, этот… – Гомбовский сглотнул ругательство, – палач в морском мундире сам нашел россыпи? В той экспедиции, кроме господина Нольде, были и другие люди. Среди них и наш товарищ, ссыльный студент-«горняк»[170] Николай Богоявленский. Кличка – Князь Серебряный. Мой, к слову, соратник по Нижнему Новгороду, по тамошнему подполью. Хотя это не важно. Он два с лишним года в одиночку, только с проводником из туземцев провел в среднем течении Колымы. Там и наткнулся на золотоносную область, как он считал, не хуже Клондайка и Юкона. Так что Нольде пришел почти на готовенькое. Бедняга Николай не знал, с каким мерзавцем и чудовищем в людском обличье имеет дело, а счел, что тот покинул столицу из-за интриг бездарей и завистников, как барон сам говорил. И думал, что тот поможет ему вернуться – у Коли был туберкулез в позднем градусе, и он рассчитывал, вдруг в теплом климате да при нормальных врачах… И в отчаянии открыл ему секрет своей находки.
– А дальше? – Юрий уже знал ответ.
– Дальше? – Гомбовский в ярости сжал кулаки. – Господин старший лейтенант забрал карту и все бумаги с материалами исследований и просто бросил его умирать в каком-то стойбище. Да вот просчитался барон. Наш товарищ прожил еще достаточно долго, чтобы добраться до людей и сообщить в Комитет о золоте и о Нольде. Оттого только этого немецкого выродка не прикончили сразу.
– Вот как? Ты, значит, хочешь вернуть похищенное у твоего товарища?
(Да все ясно, кто убийца. Гомбовский захотел украсть бумаги барона и не мог отказаться от мысли лично отомстить за соратника.)
– Не обо мне речь, Туз. – Собеседник зловеще улыбнулся. – Комитет, если хочешь знать, уже два с лишним года как вынес ему приговор за то, что он творил в Эстляндии в девятьсот седьмом. А, ты же не знаешь… Вернулся он из Японии, когда революция уже была подавлена, но бои кое-где еще шли. Пока Нольде сидел в плену, добрые крестьяне сожгли его мызу, видать, вспомнив все добро, что сделали им его предки… Чертовы остзейские немчики! – выругался он. – Слушай дальше, барон сколотил из матросни, из самого отребья, карательный отряд и взялся умиротворять родной край. Убивал, вешал, жег… Как и все баре. Но отличался уж каким-то особым зверством. Было у него одно излюбленное развлечение. Он расстреливал целые семьи, но не всех. Убивал только молодых, даже совсем детей, а стариков щадил…
– Не может быть! – невольно воскликнул Юрий, подавшись вперед.
– Говорю, что знаю от тех, кто чудом тогда уцелел! – бросил Гомбовский. – Он говорил, что убить еще и их было бы непозволительным милосердием.
Дальше, – продолжил Витольд, – слухи о его подвигах просочились в общество. И даже Анненский, наш великий поэт и жрец чистого искусства (презрительная усмешка), стихи об этом написал. «Старые чухонки», не слышал?
Стряпчий лишь качнул головой.
– Вот так… А когда это все дошло до верхов, а наши генералы с адмиралами публика брезгливая, даже они не подают руки жандармам. Если уж Преображенский полк отказался расстреливать восставшую Пресню, наплевав на царский приказ! И ведь не революционеры с разночинцами, а дворяне столбовые! А уж тут свой замарался по доброй воле… В общем, Нольде дали Станислава третьей степени, самый низший, как ты знаешь, орден, отказали в очередном производстве в чин, к чему-то придравшись, и вместо Гвардейского экипажа ему пришлось перевестись в Сибирскую флотилию, где он и попал в экспедицию. Хотя и на Дальнем Востоке барон не ужился, ушел в отставку и уехал за границу. Когда же вернулся… В общем, товарищи решили, что сперва нужно добыть карту Богоявленского. Боевая организация планировала похитить этого мерзавца и хорошенько расспросить. – Гримаса неподдельной злобы исказила его лицо. – Однако этот тип опять куда-то исчез из Петербурга. Объявился он около полугода назад с этим своим
Это золото принадлежит народу России, – с неподдельным пафосом высказался Гомбовский, завершая рассказ. – Ты можешь… нет, ты должен помочь! И партии социалистов-революционеров, твоей партии, и русскому народу…
(Юрий было подумал, что в пресловутую партию его так и не приняли, не успели.)
– Или ты забыл те самые плети и тюрьму? Золото – это оружие, это подпольные типографии, это, в конце концов, деньги на подкуп чиновников и жандармов. Ну, даже если ты теперь стряпчий, отчего бы тебе не стать поверенным в наших делах? Ведь ты знаешь наверняка многие входы-выходы в Петербурге, ты знаком со многими коммерсантами, что заинтересуются вложить деньги в подобное дело. Да и у нас найдутся такие люди. Будет какое-нибудь товарищество золотых приисков Северо-Востока Сибири…
Тут Ростовцева внезапно разобрал смех.
– Туз, что с тобой? – не иначе эсер решил, что его бывший товарищ слегка повредился рассудком от удара.
– От кого другого, но от тебя такое слышать. Золото принадлежит народу, скажите на милость! – саркастически бросил Ростовцев. – А по мне, не все ли равно, будут грабить богатства русского Севера иностранцы или доморощенные хищники? Я-то купцов наших, тут ты прав, знаю как облупленных. Что и говорить, и в самом деле афера века!
– Ты говоришь как эсдек из секты Ленина! – раздраженно фыркнул поляк. Кто такой Ленин, Юрий не мог припомнить, но, видать, чем-то эсдеки Вацеку насолили.
Купцы они купцам рознь! – добавил он. – Есть и те, кто готов помочь делу освобождения России, вспомни хоть Шмидта, хоть Савву Морозова.
– Стало быть, ты мне предлагаешь поступить под начало к тебе, как встарь?
– Не ко мне! К партии социалистов-революционеров…
– Ах, так! А много ли народу знает о сем деле… в… партии?
В конце концов, если вдруг убийца все-же не Вацек – откуда-то же убийцы узнали о россыпях? Сведения ведь вполне могли уйти и через эсеров.
– Кроме меня и тебя теперь еще трое – хозяин явочной квартиры в Якутске, куда пришел Богоявленский перед смертью, и еще те в Боевой группе, кто меня уполномочил.
– И кто же?
– Лично товарищи Савинков и Деренталь, – с гордостью сообщил Витольд.
– Что-о?! – протянул Ростовцев, похолодев. – Деренталь?! Этот прихвостень Азефа? И ты еще говоришь о какой-то тайне? Да лучше бы вы сразу взяли в долю охранное отделение!
– Я не верю грязной клевете, состряпанной Бурцевым! – бросил раздраженно Гомбовский. – Эта полицейская ищейка просто хотела расколоть партию! Убежден, как бог свят, что Евно Фишевича еще оправдают. Хотя, – вдруг махнул рукой эсер. – Какая теперь разница? Тем более что я задания не выполнил. Когда я вошел в каюту, то нашел лишь труп барона и перерытые вещи. Бумаг не было…
– Так ты знаешь?.. – Юрий был поражен до глубины души.
Он-то лишь только собрался прижать Вацека к стенке и спросить насчет убийства, а вот как дело обернулось!
– Кто его убил? – подхватил эсер. – Если бы… Только то, что это была женщина.
– Ты… заметил убийцу?! – в полной растерянности пробормотал стряпчий.
– Увы! – покачал боевик головой. – Но вот в каюте пахло духами. Марки не знаю, но, кажется, не дешевыми, что-то острое и крепкое. От здешних дамочек из первого класса так пахнет. Хотя…
За дверью послышались торопливые шаги.
– Сюда, мистер О’Локлин, это здесь! – прозвучал взволнованный голос Лиз.
– Мы договорим позже, – полушепотом сообщил Юрий обеспокоено напрягшемуся поляку.
Через полминуты в дверях появилась журналистка, а за ней – пожилой джентльмен в очках и форменной тужурке «Уайт стар». Ростовцев узнал судового врача.
– Ну, молодой человек, дайте-ка я взгляну на вашу травму. – Мистер Патрик взгромоздил небольшой докторский саквояж на столик. – Однако же это очень неосторожно, тут же все-таки корабль, железо кругом!
– С вашего разрешения… – чуть поклонился Витольд.
– Да, конечно, – рассеянно бросила американка.
– Нет, подождите! – вдруг вымолвил Юрий. – И еще кое-что.
Гомбовский замер.
– Принесите мне кофе,
Утром ему показалось спросонья, что Елена исчезла, ушла, пока он спал. Что ее заметят, схватят, его и ее обман раскроется, и…
Но все было, как прежде: его гостья мирно лежала рядом, свернувшись калачиком и тихо посапывая во сне, а голова девушки расположилась у Ростовцева на плече.
Часы показывали около девяти. Умываясь, он рассмотрел себя в зеркале. От вчерашнего падения следов почти не было, лишь еле видная под волосами ссадина и легкая припухлость. А сперва казалось, что чуть не череп раскроил. Но свинцовая примочка корабельного эскулапа и холодный компресс, поставленный Еленой вечером, уже по возвращении его в каюту оказали воистину целительное действие.
Осторожно разбудив молодую женщину и деликатно отвернувшись, пока та одевалась, Юрий отправил гостью в гардеробную.
Затем он заказал завтрак в номер, тьфу, то есть в каюту, конечно, не для себя, а для Елены. Было видно, как бедняжка голодна.
После чего удалился, извинившись и повесив табличку «Не беспокоить».
В десять он вместе с Лайтоллером должен был быть на докладе у капитана, испытывая облегчение, что, по крайней мере, новых убийств не ожидается.
Лайтоллера, однако, на месте не оказалось. Зато к стряпчему вышел Макартур.
– Мистер Джордж? Мистер Лайтоллер на вахте, а мистер Исмей получил важную маркониеграмму. Но мистер Баркер хочет вас видеть, – доложил тот.
– Мистер… э Баркер? – поднял брови Юрий.
– Так зовут нашего второго казначея.
– А… – замялся Ростовцев.
– Мне довольно знать, что его зовут мистер Баркер, – вполне по-английски лаконично сообщил корабельный слуга.
Идя следом за стюардом, Юрий вдруг подумал: а так ли уж вне подозрений Жадовский?
В сущности… Если допустить, что история с картой ему вдруг стала известна…
Откуда? Да неважно. Как говорят умные немцы: «Что знают двое, то знает и свинья». Жадовский старый русский офицер. Убийцу безоружных и карателя, каким стал Нольде, таковой должен презирать до глубины души. А если, допустим, выяснилось, что барон намерен, говоря прямо, ограбить Россию, то легко мог бы счесть святым долгом ему помешать так ли иначе.
Кроме того, быть может, доставив бумаги на родину, он рассчитывал на восстановление честного имени? А вот мог ли Жадовский расправиться с человеком заметно его моложе? Отчего же нет? Да, казначей стар, но еще крепок, раз ходит в море. В сущности, пожилого джентльмена из числа офицеров барон бы заподозрил еще меньше, чем мифическую пока что даму, о которой говорил Вацек.
Сколь помнит Ростовцев, казначей воевал в последнюю турецкую войну, и должно быть, не один аскер или башибузук пал от клинка Жадовского…
А собственно, зачем приплетать сюда благородные порывы?
Жадовского ожидает в скором времени одинокая полунищая старость. Вряд ли он скопил довольно средств, чтобы жить безбедно оставшиеся годы. Старики опять-таки тоже подвержены страстям и порокам. Он помнил дело отставного статского советника Федулова, расточившего деньги вверенной ему нарвской богадельни на малолетних проституток, коих ему усердно поставляли все три местные мадам. А бумаги барона стоят весьма немало. Хоть в Петербурге, хоть в Лондоне, хоть в Париже.
С другой стороны, вдруг задумался Юрий, а так ли все тут просто? Как вообще русский оказался на посту казначея «Титаника», причем русский, имевший за плечами суд и тюрьму?
Ибо он не знал ничего из его биографии, кроме того, что услышал от его родственника: по приговору суда десять с лишним лет назад дворянин Михаил Жадовский был лишен прав состояния и свободы.
И вот такому человеку доверили судовую казну?
Ростовцев смутно представлял обязанности судового казначея вообще и на британских кораблях особенно, но как подсказывал здравый смысл, тот должен иметь представление о правилах учета и хранения денег и ценных бумаг, оформлении приходных и расходных документов, составлении отчетов и бог весть еще о чем…
На «Титанике», как он понял, имелись довольно крупные суммы денег. Это не говоря о личных драгоценностях пассажиров, среди которых пятьдесят семь миллионеров, как сообщала корабельная газета. Юрий вспомнил масляные глазки Бонивура, когда тот говорил на эту тему.
Следовательно, у судовой компании «Уайт стар лайн» господин Жадовский пользуется безусловным доверием. Без солидной рекомендации человек не мог попасть на такую должность. На памяти Ростовцева был случай, когда второй штурман обчистил корабельный сейф зашедшего в Ревель немецкого парохода, да и был таков, хотя и лежало там всего двадцать тысяч в разной валюте. А здесь же… любое колье, любая шкатулка могли обеспечить человеку несколько безбедных лет.
Черт побери, чем Жадовский заслужил такое доверие? И с чего он вдруг мистер Баркер?
Жадовский принял его в своей маленькой каюте, какой-то нарочито аскетичной – книги на полочке, фото немолодой полной женщины, окруженной несколькими высокими молодыми усачами в форме кавалеристов и драгуна, и большая нежно оранжевая раковина на столике.
– У вас есть уже что-то? – спросил Жадовский, не забыв плотно закрыть дверь.
– К сожалению, нет.
Трезво все обдумав, еще вчера Юрий решил пока не сообщать о том, что узнал от пана Витольда.
– Но думаю, что убил Нольде из-за бумаг, возможно, и в самом деле кто-то из русских пассажиров.
– Да… а я вот хотел кое-какой вопрос с вами обсудить, – по-стариковски крякнул Жадовский. – Как раз о пассажирах. На борту «Титаника» есть такой себе шведский путешественник Карлсон, говорят известный, хотя я о нем ничего не слышал. Но о нем чуть погодя, а вот еще один человек… Среди купивших билеты был некто господин Набоков… он, правда, сдал билет буквально за день до нашего отхода из Саутхэмптона…
– Извините, Михаил Михайлович… – в замешательстве оборвал казначея Юрий, – это… тот самый Набоков? Депутат Государственной Думы?! Глава кадетов?
– Не знаю, право, для кадета он, пожалуй, староват… – усмехнулся Жадовский. – Константин Дмитриевич Набоков – первый секретарь российского посольства в Вашингтоне.
«Родственник? А, ну да… Ах, черт, он же, кажется, подписывал мир с Японией в девятьсот пятом… А кинжал-то японский!» – промелькнуло молнией в голове.
– Это, согласитесь, очень странно. Константин Дмитриевич покупал билет в самый последний момент, из самых дорогих – отдав за него пять тысяч рублей, и через два дня вдруг сдал. Впрочем, может, это лишь стариковские фантазии. В конце концов, господина Набокова на борту нет, и быть виновником происшествия он, следовательно, не может.
– А что же Карлсон? – после паузы спросил стряпчий.
– Здесь сложнее. Внешне этот господин как будто вполне добропорядочен, но он явно не тот, за кого себя выдает. Он не швед, а, судя по всему, русский.
– Э-э? – не понял Ростовцев.
Жадовский сел на место.
– Я в кадетском корпусе и Константиновском училище был среди первых по живым языкам, – пояснил он, – такой у меня, если угодно, дар от природы… А нам их хорошо преподавали, даже были и иностранцы-менторы. И как бы вам понятнее объяснить… Человек может хорошо говорить на чужом языке, совершенно правильно и естественно, но не так, как природный немец или француз. И даже в войну двенадцатого года, как вспоминал мой дед, хотя наши офицеры, бывало, и русского толком и не знали, поскольку с младых ногтей ими занимались гувернеры из всяких парижей и орлеанов, – улыбка тронула его губы, – но французы часто определяли в них чужаков. Один из сподвижников Дениса Давыдова так погиб…
Так вот, Карлсон, сколь могу судить, великолепно говорит по-шведски. Может, даже это его родной язык или, скажем, он рос в местности, где много шведов. Однако по-английски этот человек говорит так, как русский, а не так, как скандинав. Он учил речь бриттов в России, можете мне поверить.
– Это… э-э… точно? – пробормотал обескураженный Ростовцев.
– Юрий Васильевич, я уже не первый год плаваю по морям, и встречал людей самых разных наций… Я не берусь по акценту с первой же фразы назвать родину человека, но одного от другого сразу отличу. Мне хватило трех минут разговора, услышанного в салоне, чтоб это понять. Вот, пока на этом все… как будто.
– Можно вас еще спросить, Михаил Михайлович? – осведомился Юрий. – Так сказать, личный вопрос.
– Можно, Юрий Васильевич.
– Скажите, как вы вообще стали кассиром «Титаника»?
– Казначеем, позвольте уточнить-с, на кораблях, плавающих под флагами Великобритании или Североамериканских Штатов, судовых кассиров не имеется… Тут секрета нет, меня перевели на этот пост с должности казначея «Мажестика», как и многих, если на то пошло…
– Да я, собственно, несколько не то имел в виду… – замялся Юрий.
– А на «Мажестик» я был устроен благодаря протекции господина Джозефа Исмея, батюшку которого спас от верной смерти в Дунайскую кампанию.
– Его что, хотели убить турки? Англичанина? – удивился Юрий.
Как он помнил с гимназических времен и из романов Немировича-Данченко, бритты были союзниками Османской Порты, душившей православных «братушек» – сербов и болгар. Хотя дикие азиаты, что с них возьмешь?
– Турки? – как-то по-особому, горько и затаенно-саркастически усмехнулся Жадовский. – Как бы не так-с – наши. Точнее, болгарские ополченцы генерала Столетова. И не просто убить, а… впрочем, не буду говорить вслух о том, чему стал свидетелем. Уточню лишь, что мне пришлось из милосердия пристрелить несчастного драгомана-грека, над которым те слегка поусердствовали… Болгары вообще делали такое часто – и с турками, и не солдатами, а с мирными жителями, и со своими, кого сочли «потурченцем», и армянам и иудеям с греками тоже, бывало, перепадало!
Я от иных своих товарищей даже слышал, что они бы не стали воевать за болгар, если бы знали, что те собой являют. Однако об этом не прочтешь в учебниках…
Он замолчал, думая о чем-то, судя по выражению глаз, важном для себя.
– Я понимаю, что вы хотите знать… И хотя не обязан, но вам расскажу, как-никак я вовлек вас в это, как я подозреваю, дурно пахнущее дело.
Я был офицером русской армии, как вы знаете, как все мужчины моей… нашей, – зачем-то поправился он, – семьи. В двадцать с небольшим я, полный мечтаний о доблестях, о подвигах и славе, угодил на войну с османами…
Я был на обоих театрах той войны – Кавказском и Дунайском. Плевна, адская осада Баязета, где мы ели ишачье мясо с червями, Карс, переправа через Марицу во время ледохода, сражение при Горном Дубняке, когда мы с нашими дрянными ружьями Карле с дурацким табакерочным затвором шли в штыки на редифов Махмед Али-паши, а те били по нам из пятнадцатизарядок Винчестера… Лично фельдмаршал Гурко вручил мне Анну с мечами, а господарь Кароль – румынский Железный крест.
После Болгарской кампании был откомандирован личным приказом великого князя Михаила Николаевича в сводную гвардейскую роту почетного конвоя Ея Императорского Величества Марии Федоровны. Полтора десятка лет отдал я царской службе. Дослужился до звания гвардейского капитана, мог бы получить армейский полк, если бы сильно захотел. Я удачно женился, как это считается удачным в гвардии, моей супругой стала дочь богатого подрядчика Миклашевского. Тысяча двести десятин земли в Житомирской губернии приданого, не считая прочего… Супруга моя, Анастасия Ильинична, меня любила, и у нас было пятеро детей… Жаль, счастья я ей доставил не очень много, может быть, если бы не… тот случай, так бы и проиграл бы все имения – рулетка и карты стали моей страстью.
А потом в один день я лишился всего по своей воле. Ибо иначе не мог, потому что всегда платил долги.
Спустя полминуты Жадовский продолжил:
– В бою под Златарицей османский кавуз[171] почти проткнул меня штыком, как натуралисты – своих жуков и бабочек. Моя сабля сломалась, а в револьвере кончились патроны – я как раз перезаряжал свой «лефоше». Жаркое, доложу я вам, было дело-с…
И быть бы мне убитому, если б не младший унтер нашей саперной роты – Михей Шутов. Он закрыл меня собой, кинувшись на турка, можно сказать, с голыми руками – у саперов в час атаки не оказалось иного оружия, кроме тесаков…
Осман пропорол ему бок и добил бы, но я успел загнать патроны в барабан и вышиб баши мозги…
После боя я позаботился, чтобы Михея доставили в госпиталь, и попросил ходить за ним особо, подкрепив просьбу кулаком, который сунул в нос санитару… – Он чуть усмехнулся. – А когда тот оправился от раны, сказал ему, что я теперь до гроба его должник… Уже после отставки, когда я поселился в Нижегородской губернии и наслаждался мирной жизнью провинциального помещика… Скучал, стал поигрывать по-крупному. Даже принял предложение стать земским начальником, чтоб было какое-то дело, а то ведь мозги жиром заплывут.
И вот мне пришло письмо из Самарской губернии от Михея. Тот отписал… точнее, писал деревенский дьячок, сам он был не шибко грамотен… Мой спаситель сообщал, что хозяйство его пришло в полный упадок, что стало не только нечего есть, но уже и сеять нечего да и нечем, ибо лошадь пала… Это же как раз был девяносто второй год – жуткий голод по Волге и черноземным губерниям! И что жену и двух старших ребятишек сгубила тифозная горячка, и он остался лишь с младшей дочкой один-одинешенек.
«На вас только и надежда, барин Михайло Михайлович, а то одно осталось – помирать с дитем…»
– Я не мог не помочь, хотя потом иногда думал, что лучше было бы, может быть… Хотя, кто мог знать? – как бы размышлял Жадовский вслух.
Я выслал ему денег на поездку, дал немного на обзаведение и устроил проводником грузовых составов на нашу Московско-Рязанскую железную дорогу. И он зажил себе, не забывая при каждом случае меня благодарить. Стыдно сказать, но временами даже как-то и надоедало…
Дочка его, Катюша, выросла красавицей просто на загляденье. Красота-то ее сгубила…
В нашу Нижегородскую 60-ю запасную пехотную бригаду перевели из столицы из Павловского лейб-гвардии полка поручика графа Зубова. Да – из тех самых Зубовых – потомков последнего любовника императрицы Екатерины – какая-то побочная ветвь рода… С ним приключилась некая темная история… То ли публично избил городового, будучи сильно нетрезв, то ли отпускал в обществе шуточки, что де охотно готов оказать нынешней царице те же услуги что и предок. Красавец, из тех, которых в свете называют гуляка и ловелас, а попросту – развратник первостатейный. В первую же неделю отличился тем, что совратил горничную жены своего батальонного командира, на которой, к слову, собирался жениться приказчик местного купца первой гильдии. Само собой, свадьба сорвалась, а горничная лишилась места и вскоре оказалась на панели…
А потом Зубов приметил дочку Михея. В кондитерской лавке, где она работала. Офицеры покупали там сахар и
Могло ли юное создание с наивным добрым сердечком устоять против изощренного соблазнителя? – горько вздохнул казначей.
Дальше – все как в плохом романе… Растлив Катю, Зубов вскоре сообщил обманутой девушке, что им надлежит расстаться, и даже дал денег…
Ростовцев уже догадался, что случилось дальше.
– Нижний Новгород – город старозаветный-с. Порядки, доложу я вам, как у Островского в «Грозе». Или ровно то, что описал господин Горький в своих сочинениях… Деготь на воротах, грязные слова в спину…
Одним словом, обесчещенная девушка наложила на себя руки, а ее отец как раз вернулся из поездки к похоронам дочери… Узнав о случившемся, был разбит параличом…
Я помню, как пришел к нему в нашу земскую больницу – у него отнялись ноги, и он утратил речь, только молча плакал… Он просто лежал недвижно, а из глаз его все время катились большие слезы… Господин Ростовцев, я уже старик, и за свою жизнь видел вещи, страшней которых сыскать мудрено. Однако поверьте, тогда внезапно мое сердце сжалось от боли и у самого слезы на глаза навернулись. Уже выходя из больницы, я знал, как мне надлежит поступить.
Явился в офицерское собрание, благо мне, капитану гвардии и кавалеру четырех орденов, вход туда был открыт в любое время.
Этот… молодой человек как раз был там и в кругу приятелей рассуждал о случившемся, даже и с сочувствием рассуждал, мерзавец!
Мол, с чего бы бедняжке лишать себя жизни и ввергать в смертный грех? Мужичка должна бы гордиться, что граф снизошел до нее, тем более он заплатил ей сумму, какую давал лучшим питерским кокоткам…
И я высказал Зубову все, что думал. При всех и в таких выражениях, что он тут же вызвал меня. На это и был расчет.
Мы стали к барьеру следующим утром. За мной, как за вызванным, был первый выстрел, и я с пятнадцати шагов вогнал ему пулю в лоб, как тому турку…
Я убил за свою жизнь не одного человека, – произнес казначей как бы в раздумье. – Сколько – лишь на Страшном суде узнаю. В деле при Шейново я лично стал к митральезе, когда шрапнелью скосило половину нумеров, а «шарманка» Пальмкранца давала триста выстрелов в минуту – турецкая цепь ложилась как жнивье под серпом… Но Господь свидетель, лишь только один раз я испытал удовольствие оттого, что лишаю жизни себе подобного.
– А потом? – зачем-то полушепотом вопросил Юрий.
– Потом… Я, само собой, был готов к тому, что закон обратит на меня внимание. Но, признаться, отчасти надеялся, что семья молодого развратника не даст делу законный ход, – чуть усмехнулся казначей. – Это же значило учинить публичный скандал и замарать имя графского дома Зубовых.
Глава семейства и не дал, а действовал через своего зятя – прокурора…
Прибыл в губернию чиновник по особым поручениям с сенатской ревизией, в земстве оказалась крупная недостача. У нас в каждой второй губернии недостача. Как водится, куда пропали деньги, не обнаружили. А затем две чернильных крысы из Казенной палаты один за другим дали на меня показания, что это я заставлял их подделывать счета и акты…
Я… поверьте мне, вначале даже стало смешно, я со своими тысячью черноземных десятин и сахарными заводами – польстился на жалкие земские гроши?!
Даже на суде не сразу поверил, услышав приговор: пять лет тюремного замка…
Выйдя из тюрьмы по случаю Манифеста, я даже не стал возвращаться к семье. Тем более мой брак прекратился, согласно законам империи Российской как у лишенного прав состояния. Да еще время было смутное. У меня оставалось примерно двадцать тысяч моих собственных денег. Я из них взял восемь, решив сыграть напоследок. Поехал в Монте-Карло… Вы там не были, Юра?
– Когда ж мне было? – слетело с языка стряпчего.
– Если будет возможность, посетите обязательно! – Лицо Жадовского осветили явно некие приятные воспоминания. – Это рай для понимающего толк в игре… В те края испытать удачу приезжают даже особы королевской крови… Вот там я и встретил сэра Джозефа Брюса Исмея, когда уже деньги подходили к концу… Он, увидев случайно мою фамилию в списке гостей на рауте, сам ко мне подошел и напомнил о батюшке…
Я рассказал ему все о своем житье, и господин Джозеф неожиданно предложил мне поступить на службу в «Уайт стар». Ему был нужен надежный человек на должность казначея. Так я стал мистером Баркером. Вот такая-с история…
– Мне пора, Михаил Михайлович, дело, знаете ли, – тихо сказал Юрий, вставая.
Распрощавшись со стариком, он подумал, что Исмей вряд ли смог бы найти лучшую кандидатуру.
Человек, пожертвовавший всем во имя долга чести, уж точно не соблазнится перстнями и чековыми книжками пассажиров. Денежные тузы могли быть полностью спокойны за свое добро.
И также не польстился бы он на золото господина барона. А вот как с прочими причинами?
Да-с, вопрос…
Что ж, остается проверять le version, «пардон за мой скверный французский», как шутят клоуны Бим и Бом.
Мальчик-лифтер высадил его в третьем классе.
Мда, надо сказать, даже третий класс на этом плавучем дворце впечатлял. На отечественных, «Кавказе и Меркурии» или РоПиТ, такое вполне сошло бы за второй. Даже полы здесь были из первосортного дерева, а стены выкрашены свежей белой краской.
Воистину, настоящий город! Даже салон имелся с мягкими диванами и фортепиано, картины в рамах, развешанные по стенам.
Так, потихоньку изучая корабль и задавая от случая к случаю как бы обычные вопросы то стюарду, то пассажиру, то матросу, Юрий согласился с тем, что говорил Лайтоллер – человеку из третьего класса попасть наверх практически невозможно. Были, конечно, те самые тайные пути, вроде тех, какими вел его позапрошлой ночью сам старший офицер, но для этого требовалось доскональное знание корабля и ключи.
Для очистки совести он заглянул к нескольким российскоподданным из списка со своей уже привычной легендой – литератор, решивший писать книгу о первом рейсе Титаника.
Однако убедился, что искать тут бесполезно. Крестьяне односложно бормотали, мол, не поймем, уважаемый, чего надоть. Однако все же добился, что едут они, чтобы поселиться не где-то, а в республике Уругвай. Как заподозрил Юрий, все они из какой-то секты, каких много в России в глухих углах, где еще по весне приносят Илье-пророку в жертву молодого бычка, а голые девицы опахивают ночами поле, впрягшись в соху, для хорошего урожая. Насмотрелся он на таких в Сибири. И кого там только не было: хлысты, молокане, скопцы, раскольники всех мастей… Впрочем, главное он узнал – все они крестьяне доподлинные, без подделки. Только у крестьян могут быть такие мозолистые узловатые руки. Мужик русский, чего греха таить, может убить ближнего в пьяной драке или там конокрада укокошить на месте преступления. Ну или даже случайно увидев у соседа по кабацкому столику пачку ассигнаций, как его сосед по камере Федот Лихо (это была не кличка, а его фамилия по паспорту). Но злодеяния эти просты и бесхитростны, а в деле барона чувствовался изощренный ум.
Ксендзы, плывшие по поручению епископа в пастырскую поездку в эмигрантские польские общины Америки, с неподражаемым литовским акцентом жаловались на упадок веры у переселенцев и соблазны мира сего. Будь Ростовцев помоложе, глядишь, заподозрил бы убийц именно в них. И что они на самом деле агенты ордена иезуитов, мечтающие украсть русское золото: как в романах у какого-нибудь Крестовского. Но Юрий давно знал, что грабежи и убийства дело рук не фанатиков и заговорщиков, а обычных жадных до денег людей.
Так что лиц духовного звания тоже исключим. Финны заставили его несколько задуматься. Не секрет, что эстляндцы им сродни, так что возможный мститель мерзавцу Нольде в конце концов мог затесаться и среди них. Те, однако, держались отчужденно. На попытку общения, нарочито коверкая слова, сообщали, что не понимают по-русски. А пару раз он встречал угрюмый взгляд исподлобья, острый, как финский нож. Похоже, что его принимали за шпика.
С грустью Ростовцев подумал, что взялся не за свое дело. Как не крути, а он не настоящий сыщик, за которого его тут приняли.
Впрочем, не без иронии добавил он, глядя на многочисленных мужчин в кепках и растянутых свитерах и женщин в ситцевых застиранных платьях, толкавшихся в коридорах и на палубах третьего класса, тут бы и сам знаменитый Холмс, наверное, спасовал бы.
Судя по внешнему виду, вокруг мало кто говорил по-английски.
А у тех, кто говорил, он сильно отличался от того, что знал Ростовцев, учивший британскую речь в ссылке, по двуязычной книге «Избранные стихи и поэмы Вильяма Шекспира», изданной в Томске аж в 1867 году «стараниями купца II гильдии А.М. Блохина для желающих изучения английскаго языка», а потом еще совершенствовал произношение у бывшего чиновника МИД, отсидевшего восемь лет в Нерчинских рудниках за убийство жены.
В раскрытую дверь каюты он увидел белые двухъярусные койки. На нижнем лежаке сидела девушка и зашивала нижнюю юбку.
А затем кое-что вспомнил…
Сам он с этим не сталкивался, но были в последнее время хитрые дела с переодеванием из мужчины в женщину и обратно. Вспомнить хоть тот случай с… хм… «семейством» мошенников-содомитов, где второй, молодой беглый монашек, довольно искусно выдавал себя за даму… И в самом деле… Немного пудры, помада, румяна – всего в меру, чтобы не выглядеть вульгарной кокоткой, мешковатое платье с ватными мешочкам под корсажем и шляпка с вуалью. В уши клипсы – нынешние от серег и не отличишь. Еще сбрызнуться «Коти» или «Левре», и в двух шагах не опознаешь в незнакомке мужчину. А уж тем более, если, допустим, преступник владеет даже немного актерским искусством и знаком с ремеслом гримера. Или… или имеет сообщника, с ним знакомого.
Ростовцев покачал головой, мысленно поднимая руки пред неизбежностью. Одно утешает – ни Вацек, ни, скажем, Макартур для этой роли не подойдут. Оба мужчины достаточно крупные, так сказать, корпулентные.
Какое-то время он гулял по нижней палубе.
Внезапно тут появилось знакомое лицо – тот самый молодой собеседник Лайтоллера, которому старпом устраивал выволочку за приставания к служанкам пассажиров первого класса.
Офицер был сама элегантность, а об руку с ним шагала полненькая девушка в рыжей шляпке, клетчатом пальто и ботинках с ушками.
– На «Титанике» есть, как вы видите, большая палуба для пассажиров третьего класса, так что вы сможете дышать свежим воздухом, – вещал он. – У нас пассажиры не сидят в трюме, будто арестанты, как на других кораблях.
– Однако, – щебетала девица, – я слышала, что путь опасен. В столовой сегодня говорили об айсбергах высотой с колокольню и волнах, которые могут опрокинуть даже большой корабль.
– Глупая болтовня! – отмахнулся офицер. – Времени у меня не так много, но я могу провести вас, юная леди, по нижним палубам и все показать.
– Было бы очень интересно… – сказала девица, жеманно строя глазки.
Юрий перекусил в огромной столовой третьего класса. Длинные деревянные столы тянулись от одного конца обширного зала к другому в несколько рядов, а стюарды разносили блюда. Даже кресла под стать иному ресторану, разве что клепаные ребра шпангоутов по стенам напоминают, что это все-таки корабль.
Подали яичницу с ветчиной, зажаренного в сухарях тунца, овощной суп, хлеб, сыр и пудинг с мармеладом.
Утолив голод, он оправился к себе.
Шагнул в лифт, решетчатая дверь за ним закрылась, и кабина пошла вверх, вознося его из мира бедняков обратно в высший свет…
Открыв дверь, Ростовцев сперва отметил, что в каюте, пожалуй, жарковато.
А затем несколько опешил. Из ванной вышла Елена – босиком и в махровом халате, какими «Уайт стар» снабдила обитателей кают. Под ним, как можно было легко убедиться, не было ничего.
– Ой, Юрий, – зарделась она, – а я вот решила постирать свои вещи. У меня ведь только то, что на мне…
Стряпчий только кивнул. В самом деле, девушке придется покупать все заново – до носовых платков и шпилек.
– А высушить оказалось и негде, вот в гардеробной кое-как… Там такая штука, через которую идет теплый воздух. Повернул регулятор, заслонка открылась, и тепло пошло…
Она, присев, подобрала валявшееся на полу красное махровое полотенце, отчего отсутствие белья под халатом стало еще более очевидным.
Ему пришлось сделать над собой некое усилие, чтобы подавить желание сделать несколько шагов и распахнуть халат на ее точеных плечах…
– Я вас не смущаю? – Она, наверное, что-то почувствовала. – Я сама конфужусь…
– Ну что вы, Елена. Как говорил Ларошфуко: никто тебя не смутит, если ты сам не смутишься.
Они молча улыбались друг другу, думая каждый о своем. Юрий, например, что надо будет заказать и ужин в каюту, а сам уж как-нибудь в гриль-баре перекусит, во втором классе…
И тут кто-то негромко, но настойчиво постучал в дверь.
На небольшой поляне, зажатой между изломанными горами и непроходимыми дебрями, у ночного костра устроился старик. Возле него небольшой охотничий лук и тощий заплечных мешок. Человек понимающий угадал бы по одежде и нашитым бубенцам, что перед ним шаман, но не здешних лесных бродячих племен, а из народов, живущих к югу от тайги – степной шаман. Человек знающий – что этот шаман не последнего посвящения. А человек проницательный догадался бы, что шаман здесь не просто так, и предпочел бы обойти его костер стороной – мало ли?
Однако вокруг никого не было да и вообще уже седьмой день – с тех пор как он выбрался из ветхого челнока на плесе реки Катанги, он не встречал живых людей.
Дайян Дэрхе сидел у огня, глядя на пляшущие языки пламени, освещающие его смуглое лицо, изрезанное глубокими морщинами. Непонятно было, куда устремлен его взгляд – в огонь или сквозь него. Он словно дремал – вернее, и в самом деле дремал с открытыми глазами.
Ведь Дэрхэ шел по тайге сегодня весь день и очень устал, хотя и был еще крепок для своих лет.
Он смотрел на то, как в пламени являются и исчезают причудливые силуэты – образы самых разных людей, встреченных им за долгую жизнь. Вот грузный полуседой мужчина с шаманским посохом – не раз этот посох гулял по его спине и плечам – суров был наставник Эрдэн и не прощал ошибок. Вот сгорбленная старуха в яркой шелковой одежде и древних серебряных монистах – мать, какой он запомнил ее в последнюю встречу. Вот низенькая круглолицая молоденькая женщина в белой шубке протягивала ему укутанного в меха младенца… Жена Чечек и их сын Ламсан – их унес черный мор.
…Тэб-Тэнгри явился неслышно. Вот его не было – и вот уже вышел из за кривой лиственницы и молча присел на землю – поближе к неяркому отсвету углей, и золотисто-красный отсвет растекся по острым скулам и высокому лбу, пятная негустую бородку… Сейчас перед старым Дэрхэ был не Великий Шаман Степи времен своего величия и могущества – в роскошной собольей шубе и кафтане с золотыми пуговицами. И не голый, бледно-синий мертвец, являвшийся так часто в ночных кошмарах; такой, каким его перекинутого через седло привезли к стойбищу пьяные нукеры Субудая и как тушу застреленного сайгака швырнули наземь.
А совсем другой: молодой, худой, жилистый и веселый – в рваных сапогах-чорохах и облезлой лисьей шапке – такой, каким старый Дэрхэ его увидел впервые.
Вот он ударил в свой дунгур[172], и старику почудилось, будто он проваливается в небытие. Вот Тэб-Тэнгри пустился в пляс, колотя в бубен…
Дайян открыл глаза. Это не было похоже на обычный сон… Должно быть, это странное место – место силы – из тех, в которых линии судеб переплетаются по своим невероятным законам, которыми управляет разве что шаманский бубен и завывающий северный ветер. Сама судьба словно напоминает старику, как все начиналось. Как начиналась эта история, что опрокинула прежний мир и сокрушила многие царства, унеся невесть сколько людских жизней.
…Когда Тэмуджин – сын Есугея взял хорезмийские богатые города, обрушил в прах чжурчженские твердыни… нет, еще раньше – когда подмял под себя Степь, в кочевьях – с оглядкой и полушепотом – стали говорить, что дело нечисто с этим рыжебородым. Говорили разное – что отцом его стал некий мангус[173], принявший облик Есугея и проникший на ложе Оэлун-хатун, оттого мол и был он жесток с братьями, убив Бектера и унизив Хасара. Говорили и иное: что в юности, грабя курганы среди таких же разбойников – «людей длинной воли», раскопал он могилу колдуна времен давних и древних, и скованные тем демоны вырвались на свободу и вселились в него. И еще – что на горе Бурхан-Халдун, скитаясь, одинокий и разгромленный, нашел он пещеру, а в ней капище народа без следа сгинувшего во тьме времен. И забытые боги умершего народа пообещали ему помощь в обмен на жертвы и поклонение. И поклялся он семью страшными клятвами, что всякий убитый его нукерами станет их жертвой! Разное болтали, пока страх не запечатал рты. Но правды не знал никто. Никто, кроме Тэб-Тэнгри и него – Дайян Дэрхэ.
Было все почти так – но не так. Да, Тьма помогала сыну Есугея. И началось это очень-очень давно – у родившихся тогда детей уже взрослые внуки…
Тогда еще не было Тэб-Тэнгри, как не было и Дайян Дэрхэ. Были Кокэчу – сын нойона Мунлика и Жамсаран – сын шаманки Сай и неведомого табунщика – много их побывало на ложе любвеобильной хозяйки духов… Кокэчу с детства уходил в степь и бесновался там, а потом говорил странные вещи – но они нередко сбывались. В дальних закатных странах таких, как говорят, сжигают на костре, но люди Степи знают, что подобному человеку прямая дорога в шаманы, кои заклинают духов и находятся под их покровительством. Отец-нойон и отправил вошедшего в отроческий возраст Кокэчу на священный остров Ольхон, где издавна учились шаманы. Там Дайян Дэрхэ, посланный туда матерью, и встретил его и стал другом и побратимом… Там и нашли они то, что лежит сейчас у него в мешке, завернутое в толстое сукно.
…Среди сокровищ, передаваемых шаманами Ольхона от поколения к поколению, было некое зеркало из черного камня. О нем говорили, что привезли его в дар во времена незапамятные – посланцы какого-то тюркютского владыки – потомка самого Бури – Великого Волка, что откочевали на другой край земли и обосновались у теплого моря, что тамошний народ зовет Срединным, куда ныне стремятся тумены потомков Тэмуджина. Про него говорили, что оно позволяет видеть будущее и избегнуть приуготованного. Но сколько ни смотрели в него поколения учеников и молодых шаманов – не видели ничего, кроме своих лиц (да еще рож злобных духов: после чарки-другой крепкой архи).
Зеркало было из прочнейшего черного камня – наставник Жамсарана показывал щербинки и вмятины на золотой оправе с вязью неведомых ему письмен (спустя три с лишним десятка лет он увидит такие в Самарканде и Бухаре, точнее, на их руинах). По словам Эрдэна, некий ученик, увидев с чего-то в зеркале нечто, исполненное губительного противоестественного зла, попробовал разбить его о стену – но то даже не треснуло.
Так оно и лежало, почти забытое среди даров в кладовой островного капища, пока сын Мунлика случайно не открыл его секрета. Чтобы видеть будущее, вопрошающий должен был пожертвовать зеркалу толику своей крови.
И узрил Кокэчу грядущее… И восплакал – ибо увидел в черном камне, как придет в упадок, истощившись в междоусобицах, народ Степи – потомки Добун-Мэргена и Алан-Гоа. Как чужаки согнут их и истребят, загонят в таежные дебри жалкие остатки племен, забрав себе все – женщин, коней, пастбища…
Тогда он вопросил – как избегнуть судьбы? И зеркало показало ему бесконечные усобицы – род на род, семья на семью, барласы на джалаиров, агинцы на баргутов… А все оттого, что давно нету в Степи хана – владыки, что сломал бы непокорных и водворил мир и порядок. И Кокэчу начал исподволь искать такого человека; сначала один, а потом посвятив в замысел ближайших друзей, один из которых был Жамсаран. Тогда-то он и принял имя-прозвище Тэб-Тэнгри – «Голос Неба»: а сам Жамсаран стал Дайяном Дэрхэ – так звали шамана из древних легенд.
И тогда Тэб-Тэнгри и они – его спутники – приняли решение: найти достаточно знатного человека, помочь ему стать ханом над монголами и тем изменить судьбу. Выбор их пал на молодого Тэмуджина. Тот был как-никак правнуком первого хана монголов Хабул-кагана. Кроме того, Мунлик, отец Тэб-Тэнгри, был другом отца Тэмуджина – Есугея.
Шаманы и их ученики обходили каждое кочевье, каждую юрту, каждый аил… И говорили о храбром молодом воине, о том, что боги благоволят к нему и что пора монголам стать единым народом – иначе Небо отвернется от них и беды обрушатся на головы несчастных.
И к Тэмуджину начали переходить нойоны и бедняки, и целые семейства, и одинокие бродяги, купцы и ремесленники; кочевья, курени простолюдинов…
Тэб-Тэнгри вопрошал зеркало и говорил сыну Есугея: что делать. Благодаря этим словесам, за считанные годы сыну Есугея удалось подчинить себе почти все народы монгольского корня – меркитов, татар, кераитов, найманов… Он одержал победу над своим когда-то лучшим другом, а потом злейшим врагом Джамухой, носившим титул гурхана – хана над ханами. Лишь один раз Тэмуджин пренебрег советом Тэб-Тэнгри – и оказался в плену у чжурчженей, а в степи вернулись беды и хаос. Долго шаман высматривал в зеркале способы, как освободить своего избранника и будущего спасителя монголов. И в конце концов нашел в столице врага некоего жадного чиновника, что согласился за золото замолвить за пленника словечко. Тот вернулся в Степь – и скоро уже вновь вознесся к власти, а его враги стали добычей птиц-падальщиков и шакалов.
И вот был созван Великий курултай, на который собрались представители всех племен, признавших власть Тэмуджина. И сказал Тэб-Тэнгри: Тэмуджину надлежит принять новый титул, но какой? Он не мог быть просто ханом, поскольку победил ханов; не мог он быть даже гурханом, потому что и гурхан числился среди побежденных им. И в наступившей тишине Тэб-Тэнгри рек – де Небо подсказало ему новый титул – Чингисхан, который и надлежит теперь носить Тэмуджину. Этот титул раньше никто не носил. И значит он: «Океан-хан» – ибо нет равных власти его, как не имеет себе равных океан. Чингис – так зовут озеро Байкал и так называют море…
И отныне у монголов был единый царь, а рядом с ним – Тэб-Тэнгри, посредник между ним и великим Вечным Небом, освятивший на великом курултае власть Темучжина.
Но миновали годы – и Дайян Дэрхэ замечал, как все чаще мрачнеет Тэб-Тэнгри, и не радуют того ни присылаемые ханом наложницы, ни богатые дары после каждого похода, ни юрта из барсовых шкур и табун лучших кобылиц, бродивший на дарованных ему пастбищах.
И старый друг ему одному поведал – чем он опечален. Ибо с каждым выигранным сражением, с каждой покоренной страной росла жажда новых завоеваний у властелина.
И напрасно заводил Голос Неба разговоры, что уже завоеванного хватит на многие поколения, что нужно дать мир подданным, чтобы араты растили детей и пасли стада спокойно, а знать могла править, не опасаясь междоусобиц.
Что монголов немного, а после каждой битвы становится еще меньше. Что они могут раствориться среди других племен как горсть соли в реке…
Все было тщетно: Океан-хан упорно хотел завоевать весь мир от восточного океана до океана закатного – Последнего Моря древних легенд.
И тогда Тэб-Тэнгри стал потихоньку искать управу на разошедшегося владыку.
И для начала – сказал, что духи не предвещают успеха новому походу на запад – хотя черное зеркало говорило, что они возьмут добрую добычу и разобьют армию булгар, куман и бородатых белокурых «урусутов». А еще – привлекал к себе людей – советами и пророчествами.
К нему стекались люди со всех восьми сторон света. Вскоре в ставке шамана людей оказалось немногим меньше, чем у самого Чингиса, и даже от хановой коновязи многие подумывали уйти к Тэб-Тэнгри.
Но напрасным все оказалось. Прежде каган боялся Тэб-Тэнгри, ибо не знал источника силы и мудрости своего шамана. Но один из учеников Тэнгри соблазнился наградой, а может статься, был за что-то обижен своим наставником. Он-то и рассказал Чингису о зеркале и о том, что сила шамана и источник силы и мудрых советов – черный шлифованный камень.
И нукеры ворвались в юрту Голоса Неба, когда тот спал, скрутили его и поднесли черное зеркало владыке. И со смехом приказал Чингис удавить сына Мунлика тетивой – дабы кровь его не разгневала духов и предков…
Той же каре подвергся ученик-предатель: ибо нет хуже греха, чем предать своего господина и наставника! – так сказал Тэмуджин, пиная молящего о пощаде колдунчика. Ибо стоит пожаловать изменника – и точно так же предадут тебя: за горсть серебра, как ученик предал христианского пророка Ису, или просто по злобе. А значит, всякий предатель должен бояться смерти – так вещал он над трупом великого шамана, лицемерно сожалея, что Тэб-Тэнгри уклонился от путей Неба…
Не просто шамана убил хан – убил без вины – ибо не думал Тэб-Тэнгри сесть на ханский белый войлок – лишь хотел сдержать скакуна бессмысленной гордыни своего творения. Нет – сын убил отца, которому был обязан и властью и самой жизнью.
В ужасе замерла Степь… И горько восплакал в душе Дайян Дэрхе, поняв, что выпустили они с сыном Мунлика на волю демона – ибо воистину демон повелевал из золотой юрты просторами от Итиля до восходных морей…
Тогда-то оставшийся при ставке кагана Дайян Дэрхэ (его миновали кары: видать, забыл о нем всесильный государь) тайно вопросил духов – нужно ли ему мстить? И услышал в пении бубна: Небо отомстит и Небо воздаст – пусть и не сразу, но его рукой. Кроме того, было еще проклятое зеркало – и оно не должно было попасть в чужие руки, когда Владыка умрет.
…И он терпеливо ждал, смиряясь и покорствуя. Не дни – годы. Но все же дождался. Почти разбив чжурчженей, заполнив рвы вокруг их городов костями жителей, растоптав куман и алан, обложив данью корейские земли (зеркало помогало), ринулся Тэмуджин на тангутское царство Си-Ся и разорил его вчистую. Оттуда и привезли юную Гурбесу: тезку и родственницу найманской ханши, той, что некогда погубила царство своего мужа, внеся раздоры в семью и подняв отца против сына, так что рухнуло оно под копыта коней кагана.
И муж, и отец, и братья ее пали от монгольского меча, а красавица Гурбесу с прочей добычей досталась Чингисхану. Старый каган, в котором, однако, похоть горела так же жарко, как и жестокость, тут же пожелал ее в жены. И по его приказу Дэрхэ справил над ними свадебный обряд.
И свершилась месть судьбы и Неба!! В первую же ночь Гурбесу умертвила сына Есугея…
Пасть от руки женщины для воина, а тем более, такого великого воина – что может быть позорнее?? Только умереть скопцом, ибо, не имея оружия и вообще – введенная евнухами в покои хана голой – Гурбесу воспользовалась тем, что ей дано было при рождении. И напрочь откусила у заснувшего после жаркой любовной битвы хана его мужское естество, так что он истек кровью, ревя от боли, точно верблюд во время гона.
Должно быть, одержимый желанием, не поглядел грозный старик в черное зеркало; а может, оно солгало или само погубило надоевшего хозяина – кто знает?
…Скопцам и умершим от руки женщины не взыскать милости грозного Сульдэ и всеотца Тэнгри, не возродиться батыром и ханом – мышью полевой и робким сусликом прозябать на земле в цепи перерождений.
И даже судить и казнить Гурбесу ужасной смертью за убийство государя и отца не осмелились сыновья Тэмуджина и его ближники: ибо тогда позорная тайна стала бы известна всем, и Степь и покоренные народы смеялись бы над мертвым Чингисом во весь голос.
Ее с почетом похоронили живьем вместе с десятком первых попавшихся наложниц и рабов в неведомой гробнице Океан-хана, куда, по слухам, сложили и несметные ханские сокровища. Но Дэрхэ хоть и не присутствовал при погребении, знал, что лишь несколько шитых золотом чапанов, пару чаш из серебра да старый еще отцовский меч кагана опустили в курган – а богатства нужны были жадным наследникам, чтобы в грядущей схватке за власть приманить на свою сторону темников и нойонов…
Но самого Дэрхэ это уже не волновало: шаман скрылся из охваченной страхом и горем ханской ставки, унося с собой черное зеркало.
Он сперва думал выбросить его в реку или зарыть в глухой степи – раз уж его нельзя разбить. Но вспомнил, что такие предметы имеют свою волю и сами могут вернуться к людям. И подумав, нашел выход.
Далеко за Байкалом и за Ангарой, вниз по течению Бий-Хема на берегу одной из рек, в него впадающих, есть древнее капище. Очень древнее – с десятком-другим от силы шаманов. О нем мало кто знает, но посвященные, упоминая о нем, делают знак против зла, ибо силы, которых заклинают там, очень не любят людей. Оно хранит много тайн. Лишь один раз, в юности, был там Дэрхэ – еще тогда Жамсаран с учителем Эрдэном – посланцами Ольхона. Но сразу почуял силу тех, чьи тени обретались там – тех богов, что были до Вечного Неба.
…Он помнит звуки камланий и взываний, от которых холодела в жилах кровь, помнит визгливые или грубые нечеловеческие голоса, которыми шаманам отвечали, как кривились в ухмылках лица идолов, а в углах хижины явственно проглядывало шевелящееся нечто, неясное, слипшееся, неразличимое в скудном свете очага, но омерзительно-гнусное… Наставника он не спрашивал ни о чем, но тот, словно отвечая на незаданный вопрос, сказал – дескать, наш мир огромен и полон тайн и за его порогом стоит неведомый ужас. И служители этого капища сдерживают тьму, чтобы та не хлынула из Нижнего Мира и не затопила наш мир.
…Скоро уже рассвет, с которым он продолжит путь. Через два или три дня он дойдет до цели.
Там и упокоится зеркало – среди молчаливых угрюмых хранителей древних тайн, сдерживающих не менее древнее зло. Там же и завершится земной путь Дайян Дэрхэ…
Во имя Вечного Неба он исправит ошибку побратима. Тьма уйдет во тьму, и черное зеркало навсегда исчезнет из мира людей…
…Лучи утреннего солнца осветили пустую поляну с погасшим костром, от которого вилась тонкая струйка дыма. Ее тут же подхватил ветерок и понес куда-то к востоку…
…Кто-то негромко, но настойчиво постучал в дверь.
Елена, ойкнув, тут же скрылась в гардеробной.
Вздохнув, Юрий распахнул дверь и очутился нос к носу с Элизабет.
Она была в синем платье, волосы ее были замотаны в тюрбан того же цвета. Она спокойно вошла в каюту, не забыв запереть дверь за собой.
Как-то странно огляделась.
– Здравствуйте, мисс Элизабет, – выдавил он из себя, слегка растерявшись.
– Здравствуйте, Джордж, я вас, надеюсь, не разбудила? – войдя в каюту как к себе домой, спросила журналистка. – Вот, возвращаясь из бассейна, решила навестить вас. Надо поддерживать себя в форме. Тут отличный плавательный бассейн, доложу я вам, на палубе «F» – пятнадцать ярдов длиной…
– Приятно вас видеть. Вас чем-нибудь угостить?
– Нет, спасибо. Я ненадолго. Мне хотелось бы сказать вам кое-что наедине.
– Что именно?
Элизабет уселась, слегка обтянув подол на коленях.
– Мисс…
– Называйте меня Лиз. Я считаю вас хорошим знакомым…
Их взгляды встретились. Выражение ее глаз было загадочным, и Юрий с удивлением обнаружил, что слегка растерялся.
– Ну ладно. Я вам расскажу все, что мне известно. А вы… расскажете все, что известно вам!
– Господи, Лиз, вы о чем?! – ощутив тревогу, спросил он, отчего-то подумав о Елене.
– Рассказывайте, что происходит, – потребовала она, скрестив на груди руки.
Стряпчий подумал, что платье статной девушке явно коротковато.
– Что?
– На «Титанике» что-то происходит! Что-то непонятное! – решительно заявила американка.
«Неужто снова увидела привидение?!» – мысленно фыркнул Юрий.
– Во-первых, я не вижу мистера Нольде. Его не было ни на вчерашнем обеде, ни в баре, да и в каюте тоже. Где он может быть?
– Я его встречал сегодня утром, – бросил Юрий в растерянности. – Кажется, видел… мельком.
«О Боже ж мой! Даже эта газетчица заметила. А если еще кто-то?..»
– Это, быть может, как-то связано с переговорами Батта? – продолжила американка.
– С… переговорами? – переспросил Юрий.
– О, да у нас в Америке все знают, что мистер Батт под видом отпуска в качестве личного посланника президента Тафта вел переговоры с папой Римским.
– Я, простите, не особо внимательно слежу за американскими новостями… – усмехнувшись, бросил Юрий. – Домашних, знаете ли, с лихвой хватает.
«Ох, уж эти североамериканцы! Считают себя пупом земли».
– О, разумеется… А у нас было немало шуму! Наши политики из лагеря демократов даже обвиняли президента Тафта, что он хотел заручиться поддержкой папы римского Пия X и получить голоса католиков… Но говорят… Что он тайно встречался с эмиссарами нескольких европейских правительств, дабы заключить некое соглашение для предотвращения возможных германских поползновений. А если сюда добавить поездку в вашу страну мистера Стида… – Глаза девушки заблестели в предвкушении сенсации. – Смотрите, какая картина вырисовывается. Батт с его визитом и слухами вокруг него, Стид, хотевший наладить отношения между нашими Штатами и Российской империей, и проект Нольде, для которого хорошие связи между Америкой и Петербургом нужны как воздух! Как хотите, но отсутствие барона меня интригует. Он словно растворился. А еще ко всему этому… боюсь ошибиться, но как-то имеет отношение мистер Бонивур.
Ростовцев опешил.
– А… извините этот… торговец древностями тут при чем?!
– Вот и я задаю этот вопрос! – многозначительно подняла Элизабет указательный палец. – Мне кажется, что он чертовски напуган… Он даже подходил ко мне, спрашивал, не видела ли я Нольде. Я, признаться, надеялась, может быть, удастся раскопать что-то интересное? Мы, газетчики, как всякий знает, так и ищем, где бы выловить сенсацию… Юрий, умоляю, если вам что-то станет известно… – Глаза ее горели надеждой.
(А ведь не ошиблась штучка американская, сенсация была, да только Ростовцев бы скорее язык проглотил, чем рассказал Лиз даже половину правды!)
– Увы… – развел стряпчий руками.
– И больше вы сказать ничего не хотите? – Американка была сама настойчивость.
– Уверяю вас, о переговорах Батта я знаю не больше вашего. Как и обо всем прочем… Простите, Лиз, – молвил Юрий, немного смущенный сложившейся ситуацией. – Да и вообще, мне кажется, что вы переработались. Вам следует расслабиться, отдохнуть. Оглянитесь вокруг. Вы на самом большом в мире корабле, чуде технической мысли. Наше путешествие скоро закончится. Нужно ловить момент…
Сказал, и тут же понял, что ляпнул, не подумавши о последствиях. Но было уже поздно.
Элизабет вдруг вздохнула, а затем взялась за застежку на своем платье. Ее пальцы задрожали, но девушке удалось все-таки справиться с замком. Она по моде современных дам носила платья, которые могла застегнуть без чужой помощи, – с застежкой спереди. Расстегнув ее, она стянула платье через голову.
– Боже мой, что вы делаете? – прошептал Ростовцев.
– Следую твоему совету, – пожала плечами журналистка. – Ловлю момент.
Сбросила туфли, а затем
Он увидел ее всю.
…Крепкие икры, совершенные линии бедер. Безупречные ступни с изящными ноготками уходили в ворс ковра. Треугольник золотистого оттенка заставил его вздрогнуть…
«Господи, что же я делаю?! За стенкой сидит Елена и слушает!» А Лиз между тем опустилась перед ним на колени…
Последней внятной его мыслью была та, что сейчас он впервые в жизни оказался в постели с иностранкой в этой каюте роскошного лайнера посреди океана.
…Потом, лежа рядом с Юрием, она закурила белый с золотым обрезом «Кент». В тонких пальцах длинная тонкая сигарета выглядела как-то по-особому многозначительно.
Юрий смотрел в потолок каюты, к которому струился дым от пахитоски.
– Как мне нравится нынешняя свобода манер… – игриво заметила красотка. – У тебя, кстати, восхитительно сильное тело, – добавила она. – Сухой и поджарый, как степной волк. Нетипично для конторского работника.
Он мысленно усмехнулся. Мышцы, как и многое другое, – наследство ссылки и тюрьмы.
Когда надо нарубить дров, привезти их из леса на санях, запряженных клячей, или в которые запрягся ты сам с соседом, таким же ссыльным. Когда таскаешь полные ведра за сотню аршин из колодца. Тут уж поневоле нарастишь мускулы…
– Мне хорошо с тобой… – с нежностью сказала она. – Как-то уж очень хорошо. Даже страшно немного. Как будто все это в последний раз…
– Мне тоже… очень хорошо.
Она затянулась, пуская кольца в потолок, будто задумавшись.
А ему вдруг вспомнилось, как Елена лежала рядом
И еще вдруг подумал, что был ли визит американки случайным или нет, однако вряд ли случайно оказался в кармашке ее платья некий деликатный резиновый предмет в тонкой шелестящей бумаге – несколько крупинок талька с него лежали на одеяле. Или он у мисс журналистки всегда с собой, ибо по фривольной поговорке случаи разные бывают?
– Думаешь, с чего это я тебя соблазнила? – промурлыкала она. – Морская романтика действует…
Журналистка заложила руки под голову.
– Ты и сам знаешь. Любое путешествие – это риск. Я люблю риск. А ты?
– Я имел его достаточно в юные годы и теперь все больше ценю спокойствие… – ответил он.
– Я тоже буду его ценить. В сорок лет, когда у меня будет толстый муж-клерк и трое детей, а я из журналистки стану домохозяйкой. И может, даже начну ходить по воскресеньям в церковь, как всякая добропорядочная домохозяйка… А пока… А пока… у тебя есть чем угостить даму?
– Коньяк…
– Годится и коньяк…
Юрий выбрался из-под одеяла, запоздало вспомнив, что облачен лишь в костюм Адама, и потянулся за полотенцем, как вдруг за его спиной раздался короткий вскрик.
Элизабет испуганно протягивала руку к его спине.
– В чем дело, дорогая? – И только потом догадался, что шокировало его мимолетную возлюбленную.
– Джордж – у вас… у тебя… эти шрамы… – с каким-то растерянным испугом ткнула она наманикюренным ногтем ему под лопатку. – Великий Боже! Что это?! Это же… я видела такое у старых рабов!
– Да, Элизабет, – медленно произнес Юрий. – Это следы от плетей… Ими меня били в тюрьме, куда я попал, будучи еще юным и наивным, за то, что читал не те книги и говорил не те речи… Сейчас такие речи свободно говорят в нашей Думе, хотя это не важно. В тюрьме я все еще посмел считать себя человеком, и когда надзиратель решил ударить меня в морду… да, в морду, у арестантов же лиц нет – только морды. Я перехватил его руку.
– И за это тебя… как негра?.. – сдавленно произнесла она.
Он чуть кивнул головой. Рассказать ей в подробностях? Не надо, наверное. Скучно рассказывать. Да и помнит он плохо.
При порке память удерживает только до двадцатого, край до двадцать пятого даже удара, а потом… Красный туман и остается только желание умереть…
– Мне дали девяносто девять плетей… – вымолвил он. – Почему не сто? Потому что по Тюремному уставу начальник тюрьмы собственной властью может назначать только до ста ударов: на сто и больше требуется уже разрешение от товарища министра внутренних дел… Извини Лиз, что огорчил тебя…
– Бедный… бедный мой, – порывисто приобняла его американка, выбравшись из-под одеяла.
Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. А затем несколько невпопад, но с искренним чувством добавила:
– Да, правильно говорил мистер Марк Твен про вашего царя: если для того, чтобы сбросить такое правительство, нужен динамит, то он за динамит.
Помолчав, Лиз поднялась и потянулась за трусиками.
– Я… пойду. Мы же еще увидимся, ведь правда?
Он только кивнул…
Спустя минуту после того, как Элизабет покинула каюту, скрипнула дверь гардеробной.
– Она уже ушла? – зачем-то спросила госпожа Кнорринг, ничем не выдавая своих чувств.
– Да… Елена… простите… – выдавил он из себя. – Это было…
– Вам не за что извиняться, Юрий, – грустно улыбнулась девушка. – Вы мне ничем не обязаны, это я обязана вам и вашей доброте… Я же перед вами в неоплатном долгу за то, что вы для меня сделали. А эта… сударыня… для нее это, как я сама слышала, дорожное приключение. Она ведь даже не подозревала, что здесь есть свидетели…
«О Господи, она
Они молчали и смотрели друг другу в глаза. Любые слова были бы сейчас излишними. Вот эта недосказанность, точно стена из стекла, разделяла их, и было боязно первым нарушить это грустное молчание.
– Все равно чувствую себя виноватым, – сказал он зачем-то шепотом. – А ты… ты и в самом деле не сердишься?
Мягкая улыбка была ответом. Елена подошла, погладила его по волосам – как могла бы приласкать непутевого любимого брата старшая сестра.
Выйдя из каюты, Элизабет отошла шагов на десять и вдруг замерла. Внезапно навалилась усталость и странное разочарование.
И, прежде всего, из-за того, что в постели Джорджа до нее уже кто-то побывал.
Запах, слабый, но ощутимый – чужих духов на простынях, забытая подвязка в ванной и… еще он вел себя растерянно, будто чего-то стыдился. Похоже вели себя оба ее женатых любовника.
Лиз до скрипа стиснула зубы.
«Черт! Неужто я хуже той неизвестной шлюхи?!»
А главное – то давно уже неиспытанное ощущение обжигающего счастья.
«Что с тобой? Ты никак влюбилась, бэби?»
Элизабет считала себя дочерью своего времени. Хоть влюблялась во многих, но никогда не ощущала желания принадлежать мужчине, быть его рабой, его
И дело не только в том, что ей было приятно
С этим русским с затаенной печалью в глазах ей еще и хотелось говорить.
Да, с таким человеком она могла бы, наверное, проговорить всю ночь, пока не начнет заплетаться язык…
Ладно, тело получило то, что ему причиталось. А душа? Что душа? Она стерпит…
Отобедав, чем бог и камбуз «Титаника» послал, Юрий продолжил свои наблюдения.
Настроение после всего, случившегося между ним и Лиз, было препаршивое. Меньше всего он сейчас хотел встречи с молодой американкой.
Надо же было так вляпаться! Он, конечно, не был монахом, но девица (хм) просто таки изнасиловала его, а он не сумел сдержать естество. И почти на глазах у Елены.
А как сдержать-то, ежели и впрямь хотелось попробовать, какова она, эта американская любовь. Лиз такая, такая… что при одном взгляде на нее возникает то самое «жгучее томление» и «тяжелое темное желание», о которых пишут все эти сочинители от Мопассана до новомодного порнографа Арцибашева с его скандальным «Саниным».
А с Еленой… С Еленой не то. Она совсем другая. Ее одновременно хочется и защитить, и куда-то спрятаться от взгляда этих чистых глаз, кажется, проникающих в твою душу до донышка.
Внимание его привлек какой-то шум, доносившийся из салона первого класса.
Стряпчий подошел поближе и осторожно заглянул внутрь через стеклянные двери. Ага, знакомые все лица, включая и – о черт! – Элизабет. Какая-то лекция или еще что-то подобное.
Он уже хотел было потихоньку улизнуть, решив, что все равно не разживется здесь чем-либо полезным для его расследования, но тут, как на грех, девушка высмотрела Ростовцева и, просияв довольной улыбкой, поманила его рукой привстав. Делать нечего…
Осторожно приоткрыв дверь, чтобы не привлекать излишнего внимания, Ростовцев просочился в салон и пристроился на одном из мягких кресел, стоявших под кадкой с каким-то экзотическим растением, цветущим большими ярко-красными шарами. Цветы издавали довольно острый и не слишком приятный запах. И кому в голову взбрело поставить в салон, где отдыхают люди, этакое чудище?
– Что тут происходит? – поинтересовался стряпчий.
– Пока ничего, – пожала плечами Лиза. – …Уж слишком разговор закрученный. Правда, его английский безупречен.
– Может, лучше пойдем подышим свежим воздухом?
– Им было обещано нечто интересное, – ответила Лиз, вперив взор в докладчика. – Задержимся ненадолго, если
Юрий кивнул.
Центром внимания собравшихся на сей раз был мсье Монпелье. Взмахивая руками, он стоял у столика, на котором были разложены всевозможные диковинки. Из всего, что там имелось, внимание стряпчего привлекли кривой нож, а также некий темный каменный диск, оправленный в тусклую металлическую раму, испещренную непонятными значками. Кроме того, на столе пристроился блестящая черная шляпа-цилиндр, прикрытый такого же цвета плащом, придавленным щегольской тростью с тяжелым золотым набалдашником, сделанным в форме человеческого черепа.
Время от времени маг брал трость в руки и совершал ею пассы над цилиндром и антикварным реквизитом, словно цирковой фокусник. У Юрия даже появилось ощущение, что вот сейчас француз непременно вытащит из шляпы живого кролика или букет цветов, который тут же и вручит какой-нибудь даме под громкие аплодисменты зачарованной публики. А публика не простая – вон Джейкоб Астор – без жены, а вот Роджер Фаунтлерой-старший, где-то потерявший своего внука…
Но нет, ни о каких иллюзиях речь не шла.
Монпелье читал лекцию. Вернее, вещал. А проще, на взгляд Юрия, нес какую-то околесицу в духе сочинений помянутой Лиз мадам Блаватской и Гурджиева или читаных им по случаю журнальчиков вроде «Изида» или «Оттуда» (много их нынче развелось на Руси). Ростовцев был далек от всей этой модной в светском обществе чепухи, поэтому половину ее пропускал мимо ушей, все больше приглядываясь к самому магу и его помощнице, тоже вертевшейся неподалеку от хозяйского стола.
Стелла Марис была облачена (или лучше сказать, приодета) в восточные блестящие шаровары и украшенный стразами лиф. Само собой, поверх этого костюма одалиски было несколько слоев тончайшего полупрозрачного тюля – вроде и приличия соблюдены и ничего не скрыто. Голову ассистентки колдуна венчала то ли чалма, то ли тюрбан, также щедро усаженный разноцветными стекляшками, вроде того что был на Элизабет.
– Но, помилуйте, мсье, – с жаром доказывала магу графиня Ротси, – успехи нашей цивилизации несомненны! Не доказательство ли тому этот самый гигантский корабль, несущий нас чрез воды Атлантики к американским берегам?
– Ах, сударыня, – печально вздохнул француз. – Я понимаю, трудно поверить, что цивилизация может умереть, исчезнуть. И тем не менее!.. Все может рухнуть буквально вмиг. И Рим был столь же надменен, что в своей пресыщенной собственными победами и достижениями гордыне считал себя высшим достижением цивилизации. «Сейчас все эти обширные земли, над которыми не заходит солнце, от берегов Тигра до Британских островов, вся Африка, Египет и Палестина, все, что только подвластно Риму, живет в мире. Тебе известно, что весь мир пребывает в безмятежности, а о войнах мы знаем лишь по слухам» – так писал Иоанн Златоуст около 400 года от Рождества пророка из Назарета. Через семь лет – всего через семь! – готы взяли и разрушили Рим, а через сто лет на руинах имперских городов паслись козы, и жившие вокруг варвары думали, что их воздвигли древние великаны. Забавно, но и стены Фив были построены в такое незапамятное время, что уже древние эллины приписывали их циклопам. А Египет? Уже много веков подряд Древний Египет поражает нас своей мощью, но мы не можем точно сказать, откуда, из каких времен берет он свое начало.
– Вот, посмотрите, – явил он глазам публики небольшую, дюйма четыре, статуэтку из черного камня, изображавшую сидящего человечка с волчьей или собачьей головой, насколько мог понять Юрий. – Это Упуат. Бог не такой знаменитый, как Осирис, но тоже уважаемый, ведавший дорогами и путями, в том числе и теми, что лежат вне нашего мира. Но сейчас не о богах, а о материале. Это диорит. Камень этот лишь немного менее тверд, чем алмаз. Тем не менее египтяне резали его, как масло. А отшлифовать диорит при современном уровне техники вообще невозможно.
А вот, – показал он блестящий черный плоский камень в оправе желтого металла, – эту вещь тоже сделали в стране фараонов – это морион – черный кварц – и отполировать его очень и очень трудно. Это зеркало весьма ценили арабские маги – о чем говорит надпись на оправе.
Но все это лишь ничтожная часть из многих загадок, которые хранит Египет. Ваш покорный слуга, будучи в этой стране, посетил Саккару, чтоб увидеть Серапеум, открытый моим земляком Мариеттом в середине прошедшего века. Это место, где когда-то поклонялись священному быку Апису. Огромный подземный лабиринт, из которого раскопана и изучена, дай Небо, хорошо если одна десятая часть его… Но даже то, что найдено, поражает. Длина главного подземного хода составляет три с лишним сотни ярдов, примерно триста метров, а высота свода – почти десять. Справа и слева располагается по шесть широких ниш, и в каждой из них установлен гранитный саркофаг, основание которого вмуровано в пол подземелья на четыре фута вглубь. Их размеры – четыре ярда длины, или, если переводить в более совершенную метрическую систему, – не удержался он от шпильки в адрес англичан, – три метра семьдесят девять сантиметров. Толщина стенок саркофага – почти полтора метра, а вес – более семидесяти тонн. Из которых двадцать с небольшим приходится на крышку. Но при этом все крышки саркофагов оказались либо сдвинуты со своего места, либо совсем сняты. И нигде нет никаких следов содержимого. Для чего, на минуточку, потребен мощный подьемный кран, но даже будь такой у жителей земли фараонов, его просто негде установить. Далее – сами саркофаги для быков выдолблены из цельных глыб гранита из Асуанской долины. Но она лежит примерно в пятистах милях от Саккары. Уже одно только изготовление, полировка и транспортировка саркофага с крышкой, весящего без малого сотню тонн, предполагает труды непосильные. Это не говоря о крайне затруднительном вопросе доставки до места готового изделия. Потребуется сделать особую повозку из качественной стали, запрячь в нее десяток самых мощных артиллерийских рутьеров[174]. Потом эти тяжеловесные громадины нужно было еще втащить в подземелье и установить в заранее подготовленную нишу. Между прочим, в свое время британцам стоило величайшего труда переправить в Лондон два небольших обелиска, которые при фараонах перевозили дюжинами. И остается лишь гадать, что за великие знания и могучие умения полностью исчезли вместе с миром фараонов.
К слову о Британии. В тамошнем Стоунхендже один из камней (так называемый Голубой камень), как установили геологи, добыт в Африке. Никто не знает, кто построил Стоунхендж, но очевидно, что это сооружение очень и очень древнее. А ведь задолго до Египта, Эллады и Рима существовали и более высокие цивилизации. И сгинули без следа…
– Это когда же, позвольте полюбопытствовать? – желчно справился считавший себя знатоком древнеримской культуры лорд Фаунтлерой.
– Во дни, когда на небе сияли две Луны, – закатив глаза, нараспев произнес Монпелье.
– Чушь собачья! – забыв о приличиях, в сердцах выкрикнул лорд, взмахнув рукой, – и чуть не задел Юрия. Извините, сэр, – тут же поспешил исправить оплошность старик.
Юрий растянул рот в вежливой улыбке.
– Ведь право же, чушь несусветная! – развел руками милорд Фаунтлерой. – Две Луны, надо же!
– Несомненно, глупости, – с чистым сердцем произнес стряпчий.
Острый слух французского чародея, видимо, различил слова скепсиса, произнесенные Юрием. Повернувшись к нему лицом, Монпелье иронично оглядел сомневающегося и с апломбом произнес:
– Очевидно, нашему русскому другу пусть и мельком, но известны такие названия, как Лемурия и Гиперборея. А даже если и неизвестны хотя бы об Атлантиде, в честь которой назван пересекаемый нами ныне океан, он знать должен. Не так ли, мсье Ростоффцев?
Юрий промолчал. Чего-чего, но вступать в научный диспут, да еще и по таким пустякам, он не имел ни малейшего желания.
Француз, то и дело поглядывая в их сторону, продолжил речь, доказывая, что человечество уже создавало высокоразвитые цивилизации, которые не пережили ряд разразившихся в далекой древности губительных катаклизмов – всемирный потоп, пожары, ужасающие ураганы и страшные землетрясения, сопровождающиеся нашествием кровожадных хищников. Но уцелевшие смогли передать знания об этих цивилизациях потомкам.
– И чтобы не быть голословным… Теотиуакан, уважаемые слушатели, древний город, что лежит всего в тридцати милях к северу от Мехико. В первый век от Рождества Христова был величайшим городом в Западном полушарии, больше Древнего Рима, и столицей могущественной державы. Само это слово на языке ацтеков означает «Город богов». Подлинное название города никому не известно, как неизвестно и то, что за народ его построил. Но кто из вас хотя бы слышал про Теотиуакан? – осведомился маг.
– Я! – воскликнула Элизабет. – Слышала и даже видела!
Монпелье не сдержал гримасы разочарования, но тут же совладал с собой.
– В таком случае вы видели его величественные пирамиды, из которых две самые большие, Солнца и Луны, ничем не уступают великой пирамиде Хеопса в Египте. И почему величайший город, воздвигнутый на американском континенте, был заброшен? И никто, никто не пытался заново заселить заброшенный город? Ибо они боялись. Даже ацтеки, самый воинственный народ Мексики. Чего? Может быть,
Элизабет по журналистской привычке застрочила карандашиком в блокноте, должно быть, думая вписать глубокомысленные тезисы француза в статью. Или просто делая пометки, которые могут пригодиться в дискуссии, буде та начнется. А, судя по решительному виду девушки, дискуссии Монпелье не миновать.
Ростовцев молча любовался американкой, не веря, что еще несколько часов назад держал в руках ее трепещущее от любви тело.
Господи, он вконец запутался. Точно – женщины посланы на погибель мужчинам.
Лиз, несомненно, прекрасная девушка. Умница, красавица, энергична. Она явно будет другом и помощницей тому мужчине, рядом с которым захочет идти рука об руку по жизни. Хотя с таким характером и напором из нее может получиться и жуткая грымза, стремящаяся подчинить возлюбленного и сделать из него подкаблучника.
Елена не такая. Чуткая, тактичная, стеснительная. Ей столько пришлось пережить, что она поневоле вынуждена быть осторожной, чтобы снова не ошибиться…
… – Кстати, о Гиперборее, – вдруг сказал сидевший неподалеку от них важный тощий немец с моноклем в правой зенице. – Я читал книгу некоего Виллигута. По его мнению, в северных полярных льдах затаилась некая сущность Зла, как подлинного хозяина нашей планеты. И вот она-то и погубила Гипербрею и теперь ждет лишь удобного момента, чтобы обрести власть над миром.
– О ужас! – в притворном испуге воскликнула графиня. – А что, если она возьмет и утащит к себе подо льды наш корабль?
И сама рассмеялась своей шутке.
Многие из присутствующих в салоне поддержали ее смешками и улыбками. Но не все. Нашлись и такие, которые, нервно оглянувшись в иллюминаторы, поспешно перекрестились. Немец же, стушевавшись, улизнул прочь, вероятно, освежиться кружкой пива.
– Позвольте? – подняла свой карандашик и нацелила его в мага, точно кинжал, Элизабет.
– Да, прошу, – поморщившись, позволил Монпелье.
– Вот вы говорили о египетских загадках и упоминали о диоритовых статуэтках, сосудах и саркофагах из гробниц Саккары, которые, мол, невозможно изготовить и сейчас…
– Да, да, – подбодрил ее француз, глаза которого полыхнули странным огнем.
– Вот эти самые саркофаги…
– Саркофаги из гранита, – уточнил чародей.
– Пусть так, – отмахнулась мисс Грей. – Но неужели и в самом деле современной технике не под силу создать что-то подобное? Даже с резцами из лучшей стали?
– Даже с новейшим немецким изобретением – алмазными резцами! – хихикнул Монпелье. – В Александрии я говорил об этом с английскими инженерами, строившими береговые батареи. Они были единодушны. Из цельного гранитного массива изготовить что-то подобное современная техника не в состоянии. Как сообщил один из них, он бы рискнул взяться за дело, если бы в его распоряжении были пилы длиной в три метра, в которые вместо зубцов вставлены алмазы. Сейчас алмазный инструмент делают на двух заводах – немецком Шютта и швейцарском – буквально поштучно. Но даже там подобную огромную пилу не сделать, их предел – это небольшие шлифовальные резцы и буровые насадки для сверхтвердых пород.
Вам в этом самой легко убедиться, мадемуазель, – это просто. При случае попробуйте, процарапайте бриллиантовым кольцом что-либо на диоритовой статуе или саркофаге. Думаю, мадам Ротси без колебаний уступит вам какую-либо безделицу из своей коллекции для эксперимента, – пустил шпильку, намекая на положение журналистки при вздорной богачке.
– Даже если я и одолжу кольцо своей компаньонке, – свирепо произнесла графиня, особо выделив слово «компаньонка», – где тут, по-вашему, взяться древнему египетскому гробу?
– Ну, об этом у господина Бонивура узнать можно, – оскалился Монпелье. – Он хотя не учился в университетах, но недурно разбирается в древностях и в том числе египетских. Может быть, он расскажет о мумии, которую везут на корабле. Ибо канопы, или, проще говоря, сосуды для бальзамированных внутрнностей, вытачивались именно из диорита. Вся современная техника не пожет, напоминаю, произвести ни единого кувшинчика из диорита, какие десятками и сотнями хранятся даже во второразрядных музеях и коллекциях! Так то, мадам и мсье!
Потягивающий виски-соду из пузатой рюмки Бонивур поперхнулся и закашлялся. Лорду Фаунтлерою-старшему даже пришлось легонько похлопать его по спине.
– Ну, вы такое скажете, мсье! – возмутился американец. – Лучше бы показали свое искусство, как и было обещано! А то застращали всех байками. Вселенское Зло, таящееся во льдах, понимаете ли. Саркофаги с покойниками…
– Продемонстрировать искусство, говорите? – сдвинул брови француз. – Что ж, извольте.
Он подал знак своей помощнице.
Та поставила на стол небольшой лаковый сундучок, приняла небрежно протянутый Монпелье ключ. С благоговением на лице извлекла из ларца сверток – потертое синее сукно.
В свертке оказалась большая плоская чаша.
Стелла с молитвенным полупоклоном поставила чашу на стол.
– Хочу представить вам одну чудесную вещь, привезенную мной из Китая. Ее подарил мне Хунг Чанг – один из приближенных министров императрицы Цы Си. Вещь старинная, сделанная в эпоху Мин, если не раньше. Ей не менее пятисот лет.
Стелла Марис подала магу кривой нож с азиатски вычурной рукоятью. Изогнутый, как клык тигра, и с волнистым лезвием.
Юрий замер. В руках Стеллы был настоящий малайский крис, такой же, как на иллюстрациях к Майн Риду и Буссенару. Он вспомнил рассказ Вайолет о пассажире, убитом крисом. Точно таким же приемом, каким был убит барон Нольде.
«Не слишком ли много восточных ножей собралось в одном месте?» – нахмурился стряпчий.
Уж не та ли самая горничная скрывается под маской подручной фокусника? Нет, вздор! Решительный вздор! К тому же слишком явно, слишком открыто демонстрировала нож. Будь она или Монпелье причастны к убийству, они никогда бы не допустили подобной ошибки. Но, может, на это и расчет?
– Не желает ли кто-либо из глубокоуважаемых присутствующих поучаствовать в нашем действе? – обратился к публике чародей. – Для, так сказать, чистоты эксперимента.
– Я могу! – тут же вызвалась Элизабет.
Юрий подумал, что это неразумно. Кто знает, что там задумал этот французский прохиндей. Но отговорить Лиз от участия в фокусе было еще более безумной затеей. Если уж ей что-то взбрело в голову, то…
Журналистка подошла к столику и внимательнейшим образом осмотрела чашу. Вроде никаких тайных ящичков или накладок. Большой тазик, по верхней внутренней окружности которого выгравирован орнамент. На дне чаши был начертан восьмилепестковый цветок.
– Это сакральный знак, символ вечности, – пояснил Монпелье. – А рядом написано китайскими иероглифами пожелание добра. Поразительно, что в чаше сочетаются и китайские, и греческие орнаменты – в ней Восток слился с Западом…
Стелла поднесла большой кувшин, в котором что-то плескалось.
– Здесь вода, дамы и господа, – пояснил француз. – Самая обыкновенная, без каких-либо добавок. Вот, смотрите.
Он налил из кувшина воду в хрустальный стакан и сделал из него несколько больших глотков.
– Хотите лично убедиться? – спросил он у мисс Грей, показывая на второй стакан, стоявший здесь же.
– Хочу! – упрямо встряхнула головой журналистка.
– Что ж…
Его ассистентка наполнила и второй стакан. Элизабет решительно взяла его и наполовину осушила. Затем удовлетворенно кивнула.
– Действительно, вода.
Стелла Марис вылила содержимое кувшина в чашу, почти до краев наполнив ее. Взяв в руки нож, фокусник принялся совершать какие-то пассы над чашей, при этом бормоча себе под нос некие загадочные слова на непонятном языке.
Юрий смог разобрать только «Баал» да «Сетхи», остальное показалось ему тарабарщиной.
– Возьмитесь за ручки, мадемуазель, – обратился чародей к Лиз, – и хорошенько потрите их. Не бойтесь, с вами не произойдет ничего дурного.
– Да я и не боюсь, – пожала плечами американка и энергично взялась за дело.
Поначалу ничего не происходило. Некоторые зрители даже начали ехидно похихикивать, а Астор даже демонстративно раззевался.
Однако тут последовало невероятное. Сначала на поверхности воды появилась рябь. А потом начали бить сразу четыре маленьких фонтана, которые через мгновение достигли высоты почти десять дюймов.
Затем чаша загудела. Звук нарастал, неприятный и назойливый, от которого ныли зубы и закладывало уши. Потом чаша вдруг сменила тон – и полился звук – чистый, ровный и мощный.
– Боже святый! – воскликнула мадам Ротси и перекрестилась.
– Вода кипит, – растерянно пролепетала Элизабет, опуская руки. – Это чудо!
– Поздравляю вас, мадемуазель, – церемонно раскланялся с нею Монпелье. – Такое случается отнюдь не у каждого. Чем духовно чище человек, тем он энергетически сильнее, тем выше у него фонтанчики. У вас очень сильная жизненная сила, как говорят индусы, прана.
Вода между тем успокоилась.
Француз окинул взором притихшую аудиторию.
– Не желает ли еще кто проверить свои способности? Например, вы, мсье? – обратился он к Бонивуру, словно указкой ткнув в его сторону крисом.
Тот, смущаясь под множеством обращенных на него взглядов, привстал со своего кресла.
– Хочу предупредить. Вода закипает не у каждого. Эта чаша своего рода мера чистоты. Если в течение обряда вода в чаше остается неподвижной, спокойной, значит, перед нею нечестный человек, которому нужно молитвой и постом очистить душу. При трении, как вы слышали, чаша издает особый звук, который влияет на внутреннюю энергию человека.
Бонивур хихикнул и остался на месте.
– Ну же, дамы и господа, смелее! – подзадорил Монпелье, глаза которого искрились иронией.
Никто не захотел повторить попытку Элизабет.
– Пойдемте отсюда, – прошептал он на ухо Элизабет. – Мне кажется, что все интересное уже позади…
– Вообще, если это правда, – сказала Элизабет, когда они вышли из салона, – то такая чаша ой как пригодилась бы в полицейской работе. Сколько лгунов и нечистых на руку людей можно было бы выявить с ее помощью!
– Это наверняка какой-то фокус, – назидательно сообщил стряпчий слишком впечатлительной девице.
А про себя подумал, что будь так, неплохо бы самого чародея проверить на честность.
– А о чем он еще рассказывал, пока я не пришел? – вслух спросил Юрий.
– О том, что он плывет к нам в Америку не только чтобы показать свои фокусы, но и познакомиться с уменьями индейских колдунов. Пока те, мол, не вымерли под властью белого человека. А еще хотел бы сплавать на Кубу – там есть такая отмель Бимини, а на ней развалины подводные… Потом еще про ммм…
– Я о ней читал, – кивнул Юрий.
– В зеркало свое еще предлагал посмотреть. А потом вдруг спросил полковника Астора, как миссис Астор переносит свое деликатное положение. Ну Астор сперва сказал, спасибо, благополучно, а потом так зло осведомился: откуда вы знаете и вообще это не ваше дело. Его ведь из-за развода и женитьбы на мисс Мадлен перестали принимать в свете. Собственная семья и то волками смотрят. Как его молодая жена это переносит? Впрочем, – покачала журналистка головой, – она сама этого хотела. Что же до меня, я бы не пошла замуж за богатого старика, даже умирая с голоду!
«Ох, милочка! – мысленно покачал он головой. – Это ты просто не голодала…»
– Лиз, дорогая, ты куда убежала?! – с напускной строгостью прозвучал голос графини Ротси. – Пойдем же…
– Извини, Джордж, – прошептала Элизабет. – Увидимся…
Юрий проводил девушку взглядом. Пора было возвращаться к делам.
Кто-то деликатно тронул его за рукав. Он обернулся. Позади с дежурно угодливой миной стоял Витольд.
– Туз, у меня к тебе пара слов, – произнес он быстрым полушепотом. – Насчет этой твоей девки…
– Ты о ком? – растерянно пробормотал Ростовцев.
Мысль о том, что бывший соратник каким-то образом пронюхал о Елене, его откровенно испугала.
– Матка Боска, да об этой американской курве, разумеется! О ком же еще?! – выпалил поляк. – Я к тому, что ты поосторожней с ней.
И добавил такое, от чего Юрий вновь замер.
– Я тебе говорил, в каюте у немецкой свиньи пахло духами, да не простыми. Точно такими же, какими душится эта твоя Эльжбета.
– Ты уверен?! – только и вымолвил стряпчий.
– Ну, нос у меня, конечно, не песий, но дорогих духов я, стюардом работая, нанюхался. Так что ты уж осторожнее. Не ровен час…
– Это все? – Ростовцев все еще не мог привести мысли в порядок.
– Все… пока. И подумай, о чем я говорил в тот раз…
В глубокой задумчивости Юрий медленно шел по коридору. Он поднимался и спускался по трапам, проходил мимо мужчин во фраках, которые стояли у входа в помещение первого класса и пристально следили, чтобы ни один недостойный не проник в «святилище» миллионеров. Пассажиры уже готовились к балу, который должен был состояться в ближайшую ночь, последнюю ночь перед прибытием в Нью-Йорк.
В коридорах пахло самым изысканным парфюмом. Непрерывно раздавались звонки, доносились требовательные голоса женщин. Парикмахеры, горничные и лакеи сбивались с ног.
Он еще раз подумал о словах Вацека-Витольда.
Так, начнем с самого начала… В первый день после ужина он услышал русскую речь и увидел Нольде в компании Лиз и Бонивура… Элизабет… А ведь подозрительно, девица крутилась возле барона, а затем втиралась Юрию в хорошие знакомые. И что характерно, втерлась, даже в постель…
Только ли тяга к приключениям, свойственная современным дамам свободного поведения и новейших нравов, или еще что-то другое? Нет, ну не могла же Лиз в самом деле быть замешанной в убийстве барона?! Но все же… Мисс Грей не кисейная барышня, а американка из этого самого Техаса (или, как она упорно говорит, Тексиса). Там револьвер привычен с детства. Наверное, и девушки умеют им пользоваться. Он припомнил истории из жизни Дикого Запада из книжечек за пять копеек – Брет Гарта и О'Генри и прочих. Хватало там и воинственных дамочек вроде «Бедовой Джейн» и Анны Оукли, знавших, с какого конца взяться за револьвер[175].
Но Нольде-то убили ударом ножа, а не пулей. Мда…
А не мог ли Витольд попросту солгать насчет дух
Профессиональные революционеры, чтоб их! Сидят в Базеле или Лондоне и, получая деньги невесть откуда, сами в страну «проклятого царизма» не рвутся особо. Туда ездят такие, как Савинков. И находят через особо верных людей горячие головы – расходный материал. Витольд такой же небось. Этакий современный кондотьер от революции. Что же поляк все-таки делает тут? Неужто и в самом деле лишь зарабатывает на жизнь? Или же к чему-то готовится? А ведь и в самом деле… Сейчас такое время, что эффект от мертвого банкира будет выше, чем даже от мертвого министра. А если одним ударом разделаться с целой толпой биржевых воротил и фабричных королей… Он даже похолодел от этой мысли. Впрочем, эта гипотеза уведет его от реалий расследования слишком далеко. Кроме того, если уж ее рассматривать, то минировать судно куда проще трюмному или кочегару. Займемся тем, что ближе. Думай, Юрий Викторович, думай!
Последний вечер, когда барон был жив, которому он, Юрий, был свидетелем. Они сидели с Бонивуром и Лизаветой (он машинально назвал американку русским именем) в салоне «Палм-Кор», выпивали и вели светскую беседу. Потом Нольде вдруг увидел… увидел Арчибальда Бата и сказал, что этого не может быть. Чего, собственно, не может быть? На этом корабле есть особы и поважнее, чем советник президента. И, кстати, откуда он вообще знал американца? Потом барон ушел к себе и в ту ж ночь был убит. Что его испугало? И не сам же мистер советник его прикончил? Политики такого сорта людей лично не убивают, хотя все может быть.
С другой стороны, Нольде впустил своего убийцу сам и без сопротивления. Значит, со стороны этого человека ничего дурного не ожидал. Да в сущности не нужно что-то делать самому. На корабле вторым или даже первым классом среди обслуги важных господ может плыть наемный убийца под видом секретаря или камердинера. Да хоть даже и кто-нибудь из команды, тем более та набрана с бору по сосенке и попасть туда мог кто угодно. Тот же Макартур подойдет – солдат, прошедший жестокую войну в Африке.
Или не сосредоточиваться на советнике? Кто там еще был?
Художник… как его? Знаменитый. Но художник на пару с майором армии САСШ[176], режущие русского барона японским клинком – абсурд!
А был еще третий. Черт, тот человек, который говорил что-то мрачное про их плавание в первый день. Но кто он?
Нет, он сейчас не о том думает.
Важно ведь не гадать и не перебирать пассажиров, как колоду карт, а понять, зачем и почему Нольде убили?
Что ему вообще известно? Известно, что Нольде вез свой проект в Америку предлагать его тамошним богачам. Он этого даже и не скрывал. Но вот кому именно – Ротшильдам, Рокфеллерам, Моргану, Дюпону? Много их… Ростовцев вспомнил, что Джон Морган, второй человек в этом семействе, должен был плыть на «Титанике», но что-то помешало ему в последний момент. Может быть, Морган собирался начать переговоры уже на борту? Тем более, вряд ли Нольде ехал наугад. Наверное, поездке предшествовала более-менее длительная переписка. Которая, в свою очередь, могла стать известна посторонним. Тогда вырисовывается довольно нехорошая картина…
Предположим, мистер Бат – это человек, за которым стоят те, кому этот проект не нравится. По какой причине – неважно. Кто именно? Да те же Кун и Шифф, которые в своих газетах, совсем не скрываясь, поносят русского царя на чем свет стоит, и не сказать, что совсем зазря. Если так, то неведомые злодеи провернули изящную интригу. Черт побери, на зависть Макиавелли! Морган, который должен был провести предварительные переговоры с бароном, на борт не попадает, а самого Нольде устраняют, документы исчезли – все, дело сделано. В общем, дело опять-таки пахнет большой политикой, и он, скромный стряпчий, окажется между этих жерновов, как зернышко. И главное никаких зацепок, все записи барона пропали! А может быть, что-то осталось? Так, решено, надо будет сейчас же доложиться Лайтоллеру и попросить осмотреть каюту Нольде еще раз!
– Мистер… Джордж Ростовцеу, если я не ошибаюсь?
Он обернулся. На него доброжелательно смотрел немолодой усач с добрым умным лицом. Стряпчий вспомнил, Элизабет говорила о нем. Перед ним был знаменитый Уильям Стед, «король пера» и главный редактор «Пэлл-Мэлл Газет», благотворитель и филантроп, между прочим, посетивший недавно Российскую Империю, дабы, как он сам сказал, «успокоить общественные страсти и помочь властям понять общество».
– Не удивляйтесь, Джордж, – продолжил Стед. – Хотя мы и не были представлены, я видел вас с мисс Грей и спросил стюарда, кто вы… Да, с мисс Грей и с этим русским путешественником, напоминающим графа Дракулу.
Ростовцев мысленно усмехнулся сравнению, хотя что-то подмечено верно. Покойный Нольде не выглядел полным жизни офицером Императорского флота, каким он помнил его по Петербургу.
– Не был с ним знаком, оттого не могу судить о сходстве, – отшутился он.
– Я тоже… к счастью… – произнес американец. – Видел великого Вильсона Барретта в его роли в спектакле «Ковент-гарден», хотя, на мой взгляд, ему несколько не хватало демонизма. Мисс Грей подает немалые надежды, и я и подумал, что интерес незаурядной журналистки могли вызвать лишь незаурядные люди. Кстати, а мы не могли видеться во время моей поездки в Россию?
– Увы… – развел руками Юрий.
– Жаль! А я вот, знаете ли, плыву в Нью-Йорк по личному приглашению президента Тафта. На Конференцию по вопросам всеобщего мира…
– Да, завтра мы уже будем любоваться видами Манхэттэна, – ввернул стряпчий, чтобы поддержать разговор.
– Дай бог, чтоб было так… – вздохнул Стед.
– А что же может нам помешать?
– Вы знаете, где мы сейчас находимся? – вопросом на вопрос ответил Стед. – Как мне сказали, этот кусок Атлантики моряки именуют Дьявольской Дырой.
– Что это значит? – спросил Юрий.
– Это место, пользующееся весьма дурной славой… Множество столкновений произошли здесь, ибо сюда ветра и течения выносят айсберги из Гренландского моря. Сейчас на палубе стало холодно, значит, лед где-то поблизости!
– А вы знаете, мистер Йурий… – вдруг произнес Стед. – В девяносто втором году, то есть уже двадцать лет тому назад, мне предложили написать что-нибудь для благотворительного рождественского выпуска журнала… Я и написал повесть под заглавием «Из Старого Света в Новый». А в ней описал такой сюжет: во время плавания в Америку на борту парохода «Мажестик» одному пассажиру, увлекавшемуся спиритизмом, я как раз тогда им заинтересовался… Так вот, его посетило видение о том, что судно «Энн Джейн» затонуло, налетев на айсберг, и его команда и пассажиры высадились на ледовую глыбу и ждали гибели. Ему удалось убедить капитана «Мажестика» отклониться от курса, и они спасают людей… И вы будете смеяться, в моей новелле погибшее судно принадлежало компании «Уайт Стар»[177]. После этой вещи меня даже приняли в почетные члены бостонского «Клуба ясновидцев».
– Впрочем, это, наверное, пустяки… – сдвинул брови мистер Уильям. – И… хочу сказать… Если мисс Грей не склонна разделить ваше одиночество, не грустите. В вашей жизни вообще для этого будет достаточно времени. Лучше раздавите пару бутылочек в баре «Атлантика». Там сейчас весело!
– Спасибо, но… я… у меня нет настроения.
Его ждали дела.
– Ну, прощайте, мистер Джордж. Завтра увидимся…
Большой зал с высоким стеклянным куполом утопал в море света и цветов.
Музыка, смех, шум, звон столовых приборов и плеск льющихся напитков наполняли ресторан, где веселыми компаниями собирались пассажиры.
Метрдотель, подобно дирижеру, стоял на своем месте и деловито командовал сонмом стюардов и официантов. Он шептал лакеям, пробегавшим мимо него:
– К тридцать пятому столу! Давай, Джек, в каюту В-118! А ты – к тому бородатому господину в углу слева, он уже заждался!
И по его едва заметным знакам юноши в униформе мчались выполнять приказ.
Элизабет вдруг ощутила неожиданный восторг. Черт возьми, ее знакомство с Ротси и это путешествие – настоящее чудо!
Что за платья! Что за симфония разнообразных цветов и оттенков – от ослепительно белого и нежного цвета морской волны до ярко-красного и темно-фиолетового. Что за сверкающий вихрь золота, серебра и искр бриллиантов, рубинов, изумрудов, сапфиров и топазов… Тонкий запах живых цветов пронизывал атмосферу. На ее столике стоял букет роз редкой красоты. А публика! Люди, владеющие пусть и не всем миром, но изрядной его частью. И при этом ни следа чопорности у большинства – народ, жизнерадостный и веселый. Это было редкое собрание красивых женщин и великолепных мужчин. А кухня! Что за кухня! Канапе по-адмиральски, устрицы, консоме «Ольга».
При этом не забывала прислушиваться к разговорам соседей.
… – Когда будете в Лондоне, милочка, обязательно посетите «Салон причесок Бейкерсфильда», – вещала молодящаяся дама. – Мистер Бейкерсфильд делает великолепные парики…
– Миссис Алисия, – рассмеялась вторая соседка Элизабет, – какой парик? В моем возрасте?!
– Ну, что вы, при чем тут возраст? Это модно – многие пользуются париками…
Болтовня двух кумушек о модах ей быстро надоела, и она переключилась на других.
Слева мистер Харрис с каким-то французом обсуждали дела на американской сцене.
– Увы, наш театр хотя и помпезен, да все еще грубоват, – сетовал Харрис. – Эти похожие друг на друга спектакли. Эти труппы разных театров, у которых вся их игра происходит по какому-то шаблону. Эта неистребимая провинциальность Бродвея! И все эти театральные встречи совершенно однообразны: начинаются с обсуждения последних театральных новинок, затем переходят на моду, а под конец вечера дамы перемывают косточки мужьям за их равнодушие к высокому искусству. Американский балет по-прежнему слепо копирует английский, а тот, в свою очередь, подражает русскому. Каждые гастроли знаменитой русской балерины, Павловой или Ксешинской, переворачивают весь британский балет. Так, может быть, нам не копировать копии, а для начала выписать из Петербурга полдюжины балетмейстеров и сколько-то там отставных балерин и учредить на Бродвее хорошую балетную школу?
Девушка еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Такой снобизм ее зацепил.
Скажите на милость, Бродвей ему не нравится! И провинциальные, видите ли, пьесы! Можно подумать, орегонские пионеры и калифорнийские золотоискатели хуже всех этих крестоносцев, а Джесси Джексон и Джон Браун хуже, чем Робин Гуд! И чем история Покахонтас ниже истории глупых детишек Ромео и Джульетты?
За «Ольгой» последовала отварная семга под взбитыми сливками, «филе миньон Лили» – небольшие кусочки поджаренной нежной мраморной говядины, и жареный цыпленок по-лионски… Отведала Лиз и фуа-гра, и десерт – запеканку «Уолдорф», персики в желе из шартреза, эклеры с шоколадной глазурью и с французское ванильное мороженое.
Разумеется, каждое блюдо сопровождалось прекрасными винами. Сделав перерыв в еде, она вновь навострила уши.
– Мой муж играл в кости и выиграл слона у владельца цирка! – донеслось от столика напротив. – Они оба были сильно пьяные, когда заявились домой со слоном. Я благодарю Святую Деву Сан-Хуанскую, поскольку владелец цирка, протрезвев, захотел забрать слона назад и предложил взамен трех цирковых собак и десять билетов на представление. Мой Джек с радостью согласился, потому что он тоже пришел в себя и испугался своего выигрыша. К тому же цирковые собачки оказались очень милыми и умели выполнять разные трюки.
Элизабет узнала эту солидную пожилую даму. В ее журнале о ней даже писали…
Маргарет Браун, ирландка, простолюдинка, тридцать лет тому назад против воли родителей бежавшая вместе с братьями в Америку. Ее мужу в отличие от тысяч других золотоискателей Дикого Запада действительно повезло, и ныне его шахты в Колорадо и Аризоне приносили небывалый доход. Но ни набитые долларами сейфы, ни роскошная резиденция в Денвере не изменили прежнюю лихую девчонку, управлявшуюся с дробовиком не хуже, чем с поварешкой. Эта рыжеволосая жизнелюбивая ирландка даже на светском приеме могла выругаться, как портовый грузчик, если что-то ей не нравилось. И время она проводила не за вышиванием и коллекционированием картин. Молли, как ее прозвали друзья, колесила по свету.
Вдруг Лиз подумала, что, может, и она когда-нибудь, лет через тридцать, в немыслимо далеком сорок втором или сорок третьем также будет предаваться воспоминаниям в роскошном салоне какого-нибудь гигантского лайнера, пересекающего Атлантику с немыслимой ныне скоростью в сорок или даже сто миль в час…
Да! Она станет такой же независимой, знаменитой, великолепной стервой, оставившей за спиной длиннейший шлейф из приключений и разбитых сердец. Чем не цель?!
Обед шел к концу. А вот что ей делать сегодня вечером? Не навестить ли Джорджа? Что там поделывает ее русский друг?
Ключ с негромким скрежетом дважды повернулся в замке. Макартур остановился в дверях, пропустив Ростовцева вперед, выглянул в коридор и закрыл каюту изнутри.
– Позволю напомнить, сэр, в вашем распоряжении не более часа, пока пассажиры не начнут возвращаться с обеда, – сообщил он, поставив у ног чемодан средних размеров.
Внутрь он десять минут назад положил прорезиненный мешок со льдом, который набрал, открыв белую дверь корабельной льдоделательной машины.
– Мы же не хотим привлечь ненужное внимание?
Именно эту фразу произнес Лайтоллер, когда Юрий явился в каюту первого помощника. Согласие на повторный обыск он дал сразу и вызвал Макартура. Как оказалось, каюта была особым распоряжением закреплена за ним в числе других. Разумно, так стюарды бы заподозрили неладное: нет и нет постояльца. Корабль идет в первый рейс, и вряд ли кто обратит внимание на странную перемену в распределении обязанностей.
– Разумеется! – согласился стряпчий.
Кивнув, тот скрылся в ванной комнате, не забыв чемодан.
Сперва Юрий неспешно обошел каюту по периметру слева направо, глядя прямо и не вертя головой. Так предписывают полицейские инструкции, но вообще-то этой премудрости он набрался от ссыльных воров. Теперь вот пригодилось.
Из ванной донеслось бульканье и журчание. Видать, стюард освобождал от растаявшего льда ранее принесенный мешок. Хватит ли таких импровизированных мер, не завоняет ли барон, не приведи Господи?
Осмотрел стены, пол и даже потолок. Следов борьбы нет, в каюте абсолютный «морской» порядок. Зачем-то бросил взгляд в иллюминатор, открывавший вид синего неба и темных вод. Заглянул в камин, декоративный, само собой, с лампочками рубинового стекла по сторонам – включенные, они должны были изображать тлеющие угли. На столе полярная фотография фон Нольде, несессер, портмоне и «паркер» с золотым пером. Все как в прошлый раз. Зелено-золотая обивка стен… Кровать в нише алькова…
Стоп! А вот кровать идеальной заправкой не отличается. Он вспомнил: смерть настигла Нольде, когда тот был облачен в пижаму. Значит, или готовился лечь, или уже лег… Вот оно!
Ростовцев подошел к ложу и, ведомый интуицией, сунул руку под подушку. И обмер. Рука нащупала твердый переплет. Через миг под свет танталовых спиралей светильников в пятьдесят свечей был извлечен довольно толстый том. И радость сменилась легким разочарованием. Это была ветхая уже конторская книга, на обложке коей четким выверенным почерком было выведено: «Дневникъ». И ниже «Нольде О.О.».
Мелькнула было мысль спрятать находку. Он даже попробовал пристроить том за поясом под смокингом, но уж слишком явно тот выпирал. К тому же Юрий всегда был честен с нанимателями.
– Вижу, вы что-то нашли, сэр? – появился из ванной стюард.
– Да, дневник барона… – сообщил стряпчий. – Мне его необходимо как можно скорее изучить.
– О, yes! – кивнул слуга.
Юрий спустился на свою палубу и через пару минут шею его обвили две девичьи руки.
– Елена, – чмокнул он ее в щеку. – Извини, мне сейчас нужно поработать…
Ни слова не сказав, девушка кивнула и забралась с ногами на кровать. Но только он устроился на кушетке и приготовился открыть дневник, как в дверь каюты внезапно постучали.
«Вот черт!» Неужто Элизабет решила-таки заглянуть в гости? Мелькнула мысль не открывать, сделав вид, что его нет на месте. А что, если это явились Жадовский или Лайтоллер по делу? Он поднялся с дивана и шагнул к двери, бросив взгляд на подругу. Елена, без слов понимая, что к чему, ловко как белочка метнулась к двери в гардеробную. Уже берясь за ручку, он услышал тихий щелчок замка.
За дверью оказалась не американка («Слава богу!») и не мистер Чарльз. На пороге каюты стоял не кто иной, как Бонивур. Вид его степенство купец первой гильдии имел слегка помятый: покрасневшие, как у кролика, глаза, под глазами набухшие мешки, косо пристегнутая манишка… Похоже, тот, как начал с утра так, и не мог остановиться… Еврей-пьяница – зрелище нечастое (хотя среди его сибирских знакомцев был такой Мотл Виттман – кабатчик, пропивший собственный кабак).
– Дозвольте войти, милостивый государь? – негромко и как-то заискивающе произнес Бонивур.
И не дожидаясь разрешения, сделал шаг вперед. Юрий посторонился, мысленно обругав незваного гостя.
Тот, как ни в чем не бывало, устроился в кресле и вожделенно уставился на бутылку коньяка на столе.
– Окажите любезность, Юрий Викторович, – умоляюще прижал он руки к груди. – Душа горит!
– Извольте, – хмыкнул Ростовцев.
Бонивур без церемоний налил в бокал коньяку и тут же выхлебал его весь, не закусывая.
– Странно! – поморщился он. – Французский, настоящий «Курвуазье», а шибает клопами, словно кизлярское пойло господина Шустова.
И таким образом оскорбив благородный напиток, снова налил полный бокал. С раздражением Юрий следил за коммерсантом, лакающим дорогой, сотня франков, между прочим, коньяк, словно забулдыга беленькую. Небось не за свои покупал! Шел бы в «Атлантик» или «Кафе Паризьен» и там бы надирался сколько влезет!
– Вы меня презираете, господин Ростовцев? – осведомился вдруг Бонивур. – Неужели все из-за того случая с Шмульцем? Не понимаю, ну кто он вам? Да и это старая уже история…
Юрий покачал головой. Как объяснить этому самодовольному негоцианту, что отношения между теми, кто делил вместе ссылку и тюремные нары, совсем особенное дело?
А история эта и в самом деле была уже старой и началась зимой 1898 года, когда еще юный Юра Ростовцев лишь заканчивал гимназию. В Париж явился некий коммерсант из Одессы, представившийся как Арон Гроссман. Остановившись в одной из лучших гостиниц, первым делом посетил не биржу, как можно было бы от него ожидать, а пришел к директору Лувра, мсье Бурвэ. Когда Гроссман водрузил на стол директора саквояж из крокодиловой кожи и распахнул его, то хозяин кабинета буквально онемел: внутри оказалась тиара из чистого золота. Ее украшали искусно выполненные сцены из «Илиады» и «Одиссеи». Вперемешку с ними были картинки из жизни скифов и сарматов в классическом «зверином стиле». Надпись на греческом и скифском гласила, что сие чудо – дар эллинского полиса Ольвия царю сарматов Сайтаферну.
На вопрос, откуда взялось это сокровище, Гроссман, не моргнув глазом, объяснил, что невдалеке от Одессы, как раз там, где находятся руины Ольвии, он недавно прикупил дачу. И тамошние «mujiki», пронюхав, что тут поселился антиквар, потянулись к нему, принося украдкой вещицы, найденные в земле или на берегу моря, вымытые волнами. О происхождении вещей они не распространяются. Разве что, мол, пошла его «baba» огород перекапывать, а там вот этакое диво… Так что вещица приобретена законно, и никаких проблем вроде тех, что были у Шлимана с османами, с российскими властями насчет возвращения тиары не будет. Россия – это как-никак цивилизованная страна, а не какая-то там Турция.
Бурвэ немедленно созвал экспертов, и все единодушно признали тиару подлинной и достойной занять место в Лувре! В ответ на вопрос о сумме, за которую он согласится расстаться с древней короной, Гроссман, не моргнув глазом, назвал совершенно невероятную цифру: четыреста тысяч франков, что в золоте составляло ни много ни мало – четыре пуда веса, по русским мерам. Директор Лувра в отчаянии побежал к меценатам, и те, проникшись патриотической гордостью, в три дня собрали требуемые деньги. И вскоре корона Скиллура торжественно заняла место в специальной витрине главного зала Лувра.
Лежала бы она там и до сих пор…
Да вот старый одесский ювелир Шломо Шмульц, хлебнув пару стопок в знаменитом «Гамбринусе», похвастался, что, мол, его работу никакие профессора не просекли.
Поползли слухи, и ушлые французские газетчики быстренько нашли в Одессе Шмульца, благо он и не таился, а наоборот, охотно подтвердил, что именно он изготовил подделку и готов приехать в Париж, чтобы это доказать, если только ему дадут денег на дорогу. Да чего там, если господам будет угодно оплатить хотя бы две тысячи (столько дал ему господин Бонивур за работу), он им сделает такую же, а то и лучше!
О Шмульце заговорили в Одессе, даже в Париже, в газетах появились его портреты. Посыпались заказы, его произведения появились в дорогих магазинах знаменитых ювелирных домов. Его даже сравнили с Бенвенуто Челлини! Даровитый самоучка начал пожинать славу и деньги.
– Талмуд говорит, – рассказывал потом долгими сибирскими зимними вечерами старик, – что для каждого человека в свое время наступит его час. Для меня мой час наступил тогда… Жаль, ненадолго…
Как оказалось, «древние» вещички работы старого Шмульца оказались в коллекциях разных уважаемых господ в Петербурге и Москве, как самые настоящие антики. Последовал взрыв начальственного гнева, и бедняга Шмульц пошел по этапу…
А вот Гроссман и Бонивур вывернулись и даже свидетелями не проходили.
– Подделка? Но позвольте, при чем же тут я? Я негоциант, а не археолог, я продаю и покупаю! – заявил Гроссман, когда к нему явилась полиция для объяснений. – Откуда бы мне, обычному еврею, знать про всю эту премудрость?
– Шмульц? Кому вы верите?! Этому пьянице или мне, коммерции советнику, именитому гражданину и купцу первой гильдии? – возмущенно размахивал руками Бонивур. – Разве он осмелится сказать, что я лично заказывал ему подделку? И вообще видел меня? Ах, через своего приказчика! Ну, мало ли кто назовется моим приказчиком? Я, как всем известно, торгую одеждой. Собственный магазин в Гродно! Да, у меня есть пай в антикварном магазине, но те дела ведет Гроссман…
На том все закончилось.
– Итак, что я имею на это все сказать молодому юноше? – говорил, кашляя в клочковатую присыпанную сединой бороду Шмульц, подводя итог разговору зимним вечером одна тысяча девятьсот третьего года. – Если ты будешь маленький человек, ты всегда будешь виновен, и даже сам Адонаи тебя не защитит. Знаете, юноша, – Шмульц горько улыбнулся, – больше всего жалко, что из-за проклятого ревматизма, что я подхватил в здешнем холоде, мои пальцы уже не годятся для работы по золоту. Так что выходит старый Шломо больше не нужен.
И, кряхтя, кинул полено в печь, бросающую на низкий дощатый потолок багряные отсветы…
– Скажите, что с Нольде? – спросил Бонивур неожиданно, отвлекая Юрия от печальных воспоминаний. – С ним все в порядке? Я его не видел, и в каюте его нет… Как ни подойду, нет. И на обеде не видел… Вы ведь знаете? Вы ведь не случайно тогда к нам подсели? Да еще эта шикса американская… Ой, чую, неспроста она вертелась вокруг нас!
– Вы пьяны, Соломон Саулович. Возвращайтесь-ка к себе в каюту, проспитесь! – бросил Юрий, подавив желание без лишних слов выбросить ушлого гешефтмахера за дверь.
– А смысл? – слюняво улыбнулся купец первой гильдии. – В каюте меня ждут две бутылки бренди и я тф… тфердо намерен с ними разделаться уже сегодня! А зачем я пью? Затем, что боюсь, милостивый государь, я боюсь… Я всего лишь еврей из мелкого провинциального кагала, но евреи выживают уже две тысячи лет в рассеянии среди народов, их ненавидящих, и сколько тех народов они пережили? А все потому, что научились чувствовать плохое… Я чувствую
Черт побери! Юрий вновь подавил желание вскочить и вытолкать взашей болтливого пьяницу. Что он несет? «Диббуки» какие-то, Голем. Но ведь по всему видать, Бонивур знает больше, чем говорит. А что, если… Может, он-то и пырнул барона, чтобы поживиться золотишком, и сейчас лихорадочно создает себе алиби – образ жалкого трусливого пьяницы? Смешно? Но это объясняло бы все, до орудия убийства включительно. Схватил, что попалось под руку, и ударил в спину.
– Юрий, – тихо и проникновенно выговорил Бонивур меж тем. – Скажите, если что-то случится, я могу рассчитывать на вашу помощь? Поверьте, Бонивур умеет быть благодарным.
«И Шмульц тоже так думал!» – осклабился про себя Ростовцев.
– Извините, милостивый государь, я не могу помочь, если не знаю, в чем собственно дело, – хмуро бросил Ростовцев вслух. – Может быть, мы поговорим позже, когда вы несколько придете в себя и расскажете все с самого начала?
– С самого начала? – покачал Бонивур головой. – Хорошо, извольте, с самого начала. Моя семья – нищие евреи из нищего местечка в Принямунском уезде. Девять детей, гнилая халупа… И бедность жутчайшая кругом! Да, у нас в местечке богатым считался лавочник Йосиф, он мог есть по субботам щуку. Мой отец и его братья, дядя Фима и дядя Борух, таскали контрабандный товар, натягивая нос царской казне. У нас половина мужчин этим занималась. Льежские кружева, швейцарские часы, лионские шелковые дамские панталошки, разные немецкие лекарства, чтобы солидные господа могли спокойно залечивать свой триппер… Таскали венгерский и итальянский табак, а матушка в чулане с сестрам клеили на него фальшивые бандерольки акцизного ведомства. Носили спирт, его сбывали шинкарям. Чего только не таскали, даже похабные журнальчики из Парижа! Кто побогаче, навьючивал на лошадок. Вы бы видели тех кляч! А моя родня – на себя. За все с нами рассчитывались люди Лайзаря Вейцлера или еще кого-то, они и увозили все добро на продажу. И хорошо, если нам доставалась пятая часть цены… Раз в два-три месяца к нам врывался становой пристав Стефанович со своими архаровцами, переворачивал все кверху дном, колотил посуду, вспарывал тюфяки, грозился всех порубать своей полицейской «селедкой», а если что-то находил – бил морду моему бедному
А потом… потом пограничники застрелили дядю Боруха. Как раз незадолго до того контрабандисты-поляки из шайки Кривого Яся убили фельдфебеля и двух солдат, и «зеленые погоны» натурально озверели… А мой отец, тащивший умиравшего брата на себе, был схвачен и угодил на каторгу оттого, что при нем нашли старый револьвер… И я начал носить на горбу товары по тем чертовым мазурским лесам и трясинам, чтоб моя матушка и сестры не умерли с голоду. Тогда-то и появился Нольде…
– Нольде??? – изумился Юрий.
– Не этот, не Отто Оттович… – пояснил торговец. – Его двоюродный дядя, Август Иоганнович, штаб-ротмистр Отдельного Корпуса Пограничной Стражи. Да, он поставил дело по-немецки основательно… Куда там бедным евреям! – Бонивур горько хохотнул. – Сплавил Стефановича со службы, на его место посадил своего бывшего сослуживца. А всем нам объяснил, что ходить мы будем отныне только по тем тропам, какие он укажет, и каждый восьмой груз – его. И упаси нас Иегова обмануть его и пытаться впихнуть в мешки какую-нибудь дрянь! Кое-кто не понял и отправился греметь кандалами… Так мы и жили. Август Иоганнович получал благодарности и наградные деньги за якобы отбитую контрабанду, а мы хоть вздохнули спокойно, хотя денег сильно больше не стало. Он-то и свел меня с Гроссманом. Тому нужен был ловкий и неболтливый человек, и наш… хозяин сосватал ему меня. Тогда Арон еще не был так богат, но уже проворачивал веселые дела, возил через границу золото, какое скупали его дружки у сибирских старателей. Не брезговал и золотом из курганов… Да, – с явной завистью произнес Бонивур. – Арон – это голова! С краденным золотым песком многие мухлевали, но только Арон догадался переплавлять его в слитки и ставить на них китайские иероглифы. И если даже полиция их находила, всегда можно было сказать: мол, купцы маньчжурские оставили в уплату за товар. Я быстро стал правой рукой этого шлимазл… э-э-э этого достойнейшего человека. – Пьяная физиономия купца первой гильдии отразила злобный горький сарказм. – Мне везло, я разбогател и отъелся за голодное детство. Потом он дал мне денег, чтобы я открыл магазин готового платья в Гродно. Не по доброте дал, само собой. В нем продавался кое-какой товар из-за кордона, но главное – то, что лежало в кладовых, чтобы уехать в Киев или Петербург…
Там же мы прятали более хитрый товар – от уральской платины до краденого антиквариата. О, у Гроссмана самые обширные знакомства! – многозначительно поднял палец негоциант. – Так все и строилось. Арон вертел дела в столице, я – в Западном крае, а Август Иоганныч нас прикрывал. Помог вывести конкурентов. Одних просто спровадил на буцыгарню, других застрелили при переходе кордона… Помню еще, как-то один присяжный поверенный, защищавший торговца, перешедшего Гроссману дорогу, затеял слишком глубоко копать наши дела… Азохен вэй! Да если бы я рассказал даже половину того, что знаю, я бы не отделался ссылкой, как бедный старый Шломо! Меня бы удавили еще в арестном доме на второй день!
Ну да не об этом речь, – махнул рукой Бонивур, и Юрий, что называется, нутром почуял – его визави переходит к главному.
А потом, года три тому к нам явился господин старший лейтенант. Август Иоганныч к тому времени в чине подполковника вышел в отставку и купил имение под Винницей. Но прислал письмо, где
Гроссман-то и послал меня присматривать за Нольде. Его интересует одна вещь… необычная вещь… С ее помощью Отто Оттович каким-то образом получил доступ в неведомые области знания, в Шеол, или к Древу Сефирот, как говорят каббалисты. Если б я понимал, что они имеют в виду! Или еще куда. Гроссман хотел узнать, нельзя ли его получить для себя. Присматривать… – покачал он головой. – А как присматривать, если я его не вижу? А Гроссман, он ведь только на вид кажется мирным торговцем. И я боюсь. Боюсь… Я одинок, моя жена умерла от чахотки на третий году после свадьбы, так и не дав мне детей. Но у меня есть родня, есть племянник Виталик, которого я очень люблю… И я хотел бы и дальше видеть их, а не помереть скоропостижно – случайно выпив вина с мышьяком или зарезанным шальным налетчиком, невсть откуда взявшимся. И, Юрий Викторович, вот что я скажу, – проникновенно произнес собеседник. – Бонивур не так богат, как Поляков или Бродский, но у Бонивура есть деньги. И если вы мне поможете, вы сами назначите цену…
Юрий промолчал, всем видом показывая, что разговор продолжать нет смысла.
– Ладно, позвольте откланяться, – неуклюже поклонился купец.
– Не смею вас задерживать, – сухо ответил стряпчий.
– Эх, Соломончик, да лучше бы ты и дальше клеил бандерольки на вонючий тирольский табак! – пробормотал тот себе под нос уже на пороге каюты.
– Странный тип… – озадаченно произнесла Елена, выбираясь из гардеробной. – Кто это? И что ему от тебя надо?
– Так… один жулик, запутавшийся в своих делах. Вот и пьет, и сам не знает, чего хочет от меня, – отделался общей фразой стряпчий.
– А знаешь, я его где-то уже видела… – задумчиво протянула вдруг девушка. – Точно! Когда я… в общем, перед тем, как забралась в твою каюту, я видела, как он говорил с одним пассажиром. Такой высокий, с такой забавной маленькой бородкой. – Она прыснула. – Точно как у терьера. Кажется, француз, говорил по-русски, но плохо. Тот что-то твердил про какого-то барона, что, дескать, тот не знает, что творит. А еврей сперва хорохорился, мол, вам меня не запугать, а потом просто убежал.
«Мда, – нахмурился Ростовцев, – а ведь, кажется, я знаю, кто это! Что общего между нашим торговцем старым хламом и этим фокусником Монпелье? И зачем тому пугать Бонивура?»
C минуту он пребывал в раздумье, но в голову ничего не пришло, и Юрий решил, наконец, заняться дневником, благо Елена как раз задремала.
Первой в дневнике была страница, помеченная 27 сентября 1899 года.
«С отрочества я время от времени пытался вести дневник. Отец мой, Отто Фридрихович Нольде, ревельский ландрат, с двенадцати лет вел дневники и не прекращал делать записи до самой смерти. Последняя – за два дня до кончины. Он не раз настаивал, чтобы я следовал его примеру, дескать, ведение дневника – это не просто времяпрепровождение, но метод воспитания в себе склонности к рациональному мышлению, способ приведения в порядок мыслей и дел и разумной организации жизни. Станет ли эта попытка успешной, бог весть. Имеется, однако, хороший повод начать дневник. Сегодня на мой рапорт мне пришел ответ из морского ведомства с согласием перевести меня к ним на службу “с присвоением согласно старшинству чина подпоручика по адмиралтейству”.
Товарищи по Пажескому, может быть, усмехнулись бы, но в отличие от них Гвардия мне, увы, не по карману, а прозябать в гарнизонах гнилых польских или бессарабских местечек – не по мне. А в береговой службе, не в пример флотской, дворян с титулом не так много, так что годам к сорока, глядишь, буду “ваше высокопревосходительство”, не меньше…»
Юрий вдруг невесело улыбнулся. В том году он, новоиспеченный студент Казанского университета, тоже мечтал о карьере, правда, по статской линии. Чины, ордена и, чего греха таить, взятки (редкий чиновник не берет презентов). А уже через год забыл об этих низких материях, загоревшись мыслью о народной свободе. Да и Нольде избрал не спокойную службу берегового артиллериста, а полярные моря и холодные просторы тундр и тайги.
«Итак, – писал дальше барон, – вначале о себе, как принято в дневниках. Предок мой, Алекс фон Нольде, в дни Тридцатилетней войны служил у знаменитого Валленштейна, а когда этот титулованный солдафон был зарезан за составлением гороскопа, обещавшего ему корону и долгую жизнь, остался без покровителей и волей-неволей понужден был искать нового места. В конце концов, он бежал в Эстляндию, устав от этой бесконечной бойни, бессмыслица которой умножалась религиозными распрями.
Мой род служил и саксонским курфюрстам, и шведской короне, а затем и русской монархии, но служба не дала ни больших почестей, ни большого богатства. Среди моих предков не было ни знатных вельмож, ни фельдмаршалов, ни вообще примечательных людей. Разве что в пятнадцатом веке, как гласило семейное предание, один мой пращур по материнской линии, эльзасский дворянин шевалье Роже де Грайм бежал из родных краев, ибо был обвинен местной инквизицией в сношении с Диаволом и том, что принес в жертву Бафомету молодую крестьянку. Якобы в доме Роже нашли ритуальный нож, тайные трактаты древних магов и алхимическую лабораторию. Впрочем, учитывая, что донос совершил его племянник и он же завладел поместьем, дело это темное и сомнительное…»
Ростовцев листал дневник покойника, ощущая нарастающее разочарование.
Многословные рассуждения, долгие размышления, как выразился модный поэт Гумилев о «содержании выеденного яйца», светские анекдоты. Барон то пускался в воспоминания о пьянках и карточных играх, то заполнял целые страницы техническими подробностями службы. Бывало, записи обрывались на несколько месяцев, бывало, вообще не имели даты. Воспоминания о мелких эпизодах биографии. Ругань в адрес бездельников-солдат и дураков-офицеров. Над сослуживцами барон потешался много и со вкусом. Неудачники и неумехи, глупые юнцы и ни на что не годные старики, пропившие все мозги и полные ничтожества – таковы были в большинстве своем его товарищи, если верить дневнику.
Наблюдения о войне на море, не лишенные оригинальности. Покойник полагал, что будущее за огромными миноносками, «минными крейсерами», как он выражался, способными стрелять на несколько миль сразу десятком «torpille» (зачем-то он употреблял французский термин). Он даже высказал идею вооружить таким образом гражданские пароходы, разместив аппараты ниже ватерлинии и подняв нейтральные флаги, чтобы охотиться на морских путях на вражеские суда. Нольде даже собирался подать записку об этом в Морское министерство.
Взгляд Юрия скользил по страницам.
«Сейчас, когда я в тепле и безопасности, вот сейчас мне страшно. Но не тогда, когда стало ясно, что корабль погиб и участь наша почти решена. Прошли, вероятно, еще три дня, может быть, больше, а может быть, и меньше… Я перестал различать время. Да, так, если короче сказать, я не мог покинуть Акинфия Борисовича, хотя и совершенно ясно представлял себе, что только в быстром движении навстречу людям заключается спасение… Видят Небеса, я не стыжусь в этом признаться, я желал того, чтобы мой спутник умер и освободил меня… Но это не имело никакого значения, я не мог бросить его… У тех, кто не был за полярным кругом, нет представления о том чувстве, какое способно породить у одного человека к другому совместное пребывание в этих жестоких краях… Я покинул наш лагерь, волоча за собой на санях стонущего спутника… Я редко вспоминал о том, что голоден, настолько я был занят мыслью о том, что нужно двигаться вперед. У меня оставалось фунтов двадцать канадского пеммикана в четырехунциевых плитках и фляга с водкой. Я взял еще спальный мешок, чтобы, по крайней мере, иметь возможность хоть согреваться на привалах, не мучаясь установкой палатки. Взял коробку таблеток немецкого “сухого спирта” – покойный штурман “Венеры” грел на них кофе на вахте, а тут пригодились, ибо в этой пустыне нет ничего, кроме мха и редкого плавника. Ну и, конечно, взял карабин с десятком патронов. Впрочем, я не очень долго думал над этим… Мне тогда хотелось только одного: как можно скорее добраться до устья Амгуэмы, а для этого нужно было во что бы то ни стало обогнуть бесконечное разводье. И я шел, волоча за собой санки и стонущего и скулящего Ушакова на них… В конце, признаюсь, я и сам, как жалкий больной щенок, скулил от холода и отчаяния…»
Да, вспомнил Юрий, краем уха он эту историю слышал. Из всей экспедиции Штольца на шхуне «Венера» тогда уцелели лишь Нольде и приват-доцент Акинфий Ушаков, за спасение которого барон получил Анну четвертой степени – свой первый орден.
Даже стихи о его подвиге были напечатаны в газетах, «Гимн храбрецу». Что-то о доблестном потомке викингов и что «с одною коркой черствой он одолел полярный мрак». (Хотя та неудачливая экспедиция была вообще-то летом, когда солнце на севере не заходит.) Именно тогда «в уважение заслуг и личной храбрости» поручик Нольде был зачислен во флот в чине лейтенанта.
Вот же, передернул плечами стряпчий. Рискуя жизнью, тащил через холодную пустыню товарища, а геолога, доверившего ему тайну золота, подло бросил умирать. Неужели, просто чтобы не делиться сокровищами Колымы?
Иногда текст чередовался с рисунками, довольно неплохими. И это были не корабли, как можно было бы ожидать от флотского офицера. Вот белый медведь, обедающий чьим-то трупом. Вот самурай, готовый отрубить голову коленопреклоненного пленника в бескозырке. Больше всего, впрочем, было чертиков. Они курили трубки и пили пиво из больших кружек. Некоторые рогатые и хвостатые носили эполеты и карикатурные мундиры и кортики. Вот мелкие, с болонку чертики водят хоровод вокруг обнявшего фонарный столб пьяницы, а тот хлещет из горлышка «беленькую». Вот два черта играют в карты – на коленях у них сидят голые девицы. А вот юные чертовки в неглиже отплясывают канкан.
Странные, право слово, вкусы, просто какая-то слабость к чертям!
А еще в дневнике отсутствовали многие страницы, иногда аккуратно отрезанные ножницами, иногда выдранные грубым рывком, словно в бешенстве. Что, интересно, там было такое, что покойный Отто Оттович не хотел доверять даже личному дневнику?
Воспоминания о победах над дамами? Или… о подвигах карателя? А может быть, заметки о содомском пороке, царившем в корпусе? Говорят, Пажеский корпус в этом смысле уступает лишь Училищу правоведения.
Затем пошли страницы, посвященные Русско-японской войне.
Долгие описания плавания несчастливой Второй Тихоокеанской эскадры. Рассуждения о скверном угле, о негодных, много раз чиненых машинах старого крейсера, о долгих стоянках.
Зарисовки, довольно натуралистичные, прелестей туземок в разных портах и сожаления о том, что в Сингапуре он не посетил китайский веселый дом («китайки, говорят, творят чудеса в постели»), ибо лечился у корабельного доктора от некоего «не упоминаемого в приличном обществе заболевания», подхваченного у смуглой прелестницы в Коломбо.
Та-ак, что там дальше?
«…Ночь медленно приближалась к рассвету. Темноту нарушали лишь ущербная Луна и вспышки ракет на горизонте. Я стоял на мостике “Грозного”. И вдруг впереди по штирборту, в нескольких кабельтовых от нас, обозначился в темноте силуэт какого-то небольшого судна. С крейсера “Мономах” его осветили прожектором. Это оказался японский миноносец. Он был подбит и еле тащился, дай бог, три-четыре узла. Выпуская пар, он беспомощно и обреченно подпрыгивал на волнах. Я поднял бинокль. Корабль казался безлюдным, лишь на его мостике маячил офицер, наверное, командир.
Желая, очевидно, показать нам, а может, самому себе свое презрение к смерти, он стоял, облокотившись на ограждение, и, покуривая трубку, смотрел на проходившую колонну нашей эскадры. Сзади ударил выстрел, кажется, стрелял “Николай”, а может, “Орел” средним калибром.
Фугас упал далеко за кормой японца. Больше выстрелов не было.
Я вдруг неожиданно для себя самого скомандовал: “Лево руля!” – и распорядился готовить к бою последний заряженный минный аппарат. Я выпустил мину с дистанции меньше кабельтова, и через несколько секунд в месте, где находился миноносец, клубилось лишь облако пара и дыма. Вскоре зашла луна и все погрузилось в непроницаемую тьму. Я был один в рубке и раздумывал… Само собой, я не жалел японцев, в конце концов, я уничтожил врага. Однако волновало другое: я только что принес смерть нескольким десяткам людей. И отчего-то не могу сказать, что эта мысль мне не нравилась…»
И этот эпизод из биографии барона Юрию был известен. «Бедовый», где он заменял раненого командира, утопил один из трех погибших в Цусиме японских миноносцев – единственная жалкая дань, какую огромная русская эскадра взяла с флота адмирала Того, ее наголову разгромившего и пленившего! А выходит «япошка» – то уже был подбит… Нечего сказать, герой! Выходит, зря орден Святого Георгия получил?
Дальше датировано уже четырьмя месяцами позднее.
«…К нам тут приходят иностранцы из посольств, из Красного Креста и журналисты. Японцы их свободно пускают, чтоб все видели, что Япония цивилизованная страна и с пленниками обращаются хорошо. Один американский газетчик, Джек Гриффит[179], все спрашивал, как мы сдались?
Да просто сдались… Это произошло в два часа пополудни на зюйд-ост от острова Каминосима, милях в пятидесяти от него. Нас настигли три эспинца и легкий крейсер – и не боясь нашего главного калибра, принялись палить в нашу сторону. Неприятельские снаряды падали возле нас, то недолет, то перелет – нас явно пытались взять в “вилку”. На мостике “Сисоя Великого” все всполошились. Затем неприятель передал флажный сигнал – сдаться. Кавторанг Озеров, даже не обсуждая, приказал застопорить машину, а потом скомандовал:
– Кормовой флаг спустить! Сдаемся, господа!
Механик, поручик Горяев и боцманмат Олещук бросились на ют, и Андреевский флаг был спущен, как тряпка, а вместо него на фок-мачте взвился белый флаг… Флага такого на корабле не было, и на клотик подняли скатерть из кают-компании. Мичман Борщевский побежал в кочегарку жечь шифровальные книги, карты и секретные документы. А младший ревизор с “Дмитрия Донского” Бурнашев – как и я, принятый на борт со своего погибшего корабля, – с веселой ухмылкой и одновременно слезами на глазах принялся раздавать окружающим матросам деньги из спасенной им корабельной казны.
– Берите, братцы! – приговаривал он. – Все равно супостат возьмет как трофей, а вас, может, обыскивать не будут…
А спустя некоторое время к нашему накренившемуся броненосцу пристала шлюпка с крейсера. Японские матросы деловито подняли на мачте знамя с красным кругом. А японский офицер, как я понял по погонам “сеса-кайса”[180], объявил нам на хорошем английском языке:
– Отныне, уважаемые росскэ, командир здесь – я! Кто будет не повиноваться, будет не уважаемый пленник, а уважаемый покойник!
Так обыденно я и мы все попали в плен… Как будто у стада сменился пастух.
Помню, перед самым отплытием нашей эскадры из Кронштадта был торжественный банкет для всех офицеров… Там собралась самая блестящая публика – жены и родственники офицеров и адмиралов, подрядчики и инженеры, готовившие выход нашего флота, священники – святые отцы навезли много икон.
Проводы были торжественные. Все желали нам удачи и побыстрее победить “островных косоносых макак”. И вдруг встал командир броненосца “Александр III”, капитан первого ранга Бухвостов, черный, как туча, и сказал: “Вы желаете нам победы. Что говорить, мы ее и сами горячо желаем. Но победы не будет, если только не свершится чудо!.. Нас разобьют японцы: у них и флот больше, и моряки они природные – сколько веков живут морем. Одно обещаю вам, господа, и России: мы все умрем, но не сдадимся…” Ему теперь все равно, он, что называется, “не имет сраму”. А нам, кто остался жив и пережил плен и спуск флага, жить и дальше с чувством бесчестья и клеймом неудачников…»
Дальше шесть почти пустых страниц, на которых были то тут, то там разбросаны лишь зачеркнутые слова и фразы – видимо, покойный начинал и бросал, не зная, что еще сказать? От них на Ростовцева вдруг повеяло глубокой горечью проигравшего и опозоренного солдата.
Ага-а это уже после возвращения из плена…
«За время стоянки я смотрел из окна.
Сплошная толпа озверевших мужиков в папахах и шинелях. Много пьяных.
Одеяния самые фантастические – солдата от мастерового не отличишь. Много одетых как оборванцы военных – то ли запасные, то ли дезертиры.
Кое-где следы пожаров. Люди бледные от страха…
Попутчик – железнодорожный чиновник двенадцатого класса рассказывал про грандиозный “пьяный бунт” с убийствами офицеров, погромами и многодневным безвластием, что произошел во Владивостоке.
Наутро мы приехали в Читу. Здесь настроение солдатни было еще более бунтовщическое.
Они с грозно-выжидающим видом подходили к офицерам, стараясь вызвать их на столкновение.
Чести никто не отдавал; если же кто и отдавал, то, вызывающе посмеиваясь, – левою рукой.
Рассказывали, что чуть не ежедневно находят на улицах подстреленных офицеров. А если офицер спрашивал, что происходит, в ответ получал удар кулаком в лицо. Или хамский ответ вроде: “Это вашего высокоподбородия не кусается!” Быдло! Ненавижу! Все это стадо… Из-за них-то в конце концов войну и проиграли макакам!»
Вот отчего озлобился покойник, оттого и стал зверствовать, вернувшись домой, в Россию… Юрий зло нахмурился… Он понимал, как можно ненавидеть человека. Как можно нелюбить классы или сословия – сам не шибко уважал, к примеру, российскую знать и купцов – через одного – выжиг и обманщиков. Но как можно возненавидеть народ, который к тому же обязан защищать по долгу службы и присяги? Нежто ж мобилизованные рекруты из сирых деревень и мастеровые из рабочих казарм в матросской форме виноваты, что адмиралы и генералы не знали про японские «шимозы» и бессмысленно бросали полки и корабли на превосходящие силы?
– Да уж! – покачал головой стряпчий. – Сидит в душе этакая гнилая интеллигентщина – как бы пожалеть, оправдать и посочувствовать… Та самая, что заставляла людей его сословия жениться на проститутках, чтобы их «спасти», и называть каторжан-душегубов «несчастненькими».
Вздохнув, он бросил взгляд на иллюминатор, за которым уже сгущалась тьма. И вдруг странная картинка возникла перед внутренним взором, тревогой кольнув душу. Он отчего-то представил, как сейчас там, в ночном море, следом за «Титаником» без единого огня идет придуманный мертвым бароном корабль-убийца, за мирным обликом прячущий снаряженные минные аппараты, готовясь в упор разрядить их в беззащитный лайнер и скрыться в ночи…
Чтобы отогнать нелепые мысли о пиратах с самодвижущими минами, он пролистал сразу полсотни страниц, тем более этот по-немецки занудный и по-русски беспорядочный дневник начал уже надоедать. Дальше пошли рассказы о службе после плена – скупые и невнятные.
«…Вилькицкий выслушал меня и махнул рукой.
– Отто Отович, голубчик! Вы думаете этим соблазнить наших толстосумов? Я вам расскажу кое-что. Ко мне тут пожаловала депутация сибирских купцов, чтоб я им помог организовать мореплавание от Архангельска до Оби и Енисея. Не хотят, шельмы, платить повышенные железнодорожные тарифы на хлеб и масло. Я им, помня смету, составленную еще адмиралом Макаровым, сказал, что для разведки маршрута нужно три года и шесть кораблей во фрахт, что дает нам миллион сто золотом для ровного счета. Это не считая угольных станций и метеорологических постов. Видели бы вы их рожи! А потом ко мне в коридорчике секретарь Мамонтова подваливает да и говорит: денег нету, но если бы вы посодействовали с казенной экспедицией, то купечество вам бы тысяч сто нашли за посильные труды! Нет, не из нашей соломы да лепить хоромы!»
Через семь дней – новая запись уже другого содержания, лаконичная и заставившая Ростовцева выругаться шепотом.
«Встретился с секретарем его степенства Мамонтова в “Даноне”. Я обещал помочь, ссылаясь на свое будто бы хорошее знакомство с адмиралом Эссеном. Сошлись на пятнадцати тысячах ассигнациями. Мои изыскания требуют средств, а купчики могут ждать результатов еще лет сто…»
Ловок барон, ничего не скажешь! Ну хоть ясно, откуда у него средства на билет первым классом.
Ну что там еще?
«В назначенный час я явился по адресу. Там собралось человек десять и маг М.
Это был длинноносый мужчина крепкого телосложения и с козлиной бородкой, выглядевший типичным столичным бездельником. Он сообщил нам:
– Я Посвященный Тайного Круга Молчащих. Я Брат Хранитель и Великий Тайный Мастер Черепа, возродивший мудрость тамплиеров. Я Высший Неизвестный, один из девяти жрецов Сета и Ордена Архатов Эрцгаммы. Я наследник мудрости детей Буминора и Тартесса, ведущих свой род от народа Атлантов. Для начала – некое важное обстоятельство, кое скрыто от профанов.
Итак, человек – не единственное разумное существо, обитавшее на Земле. В глубокой древности могучие и таинственные сущности правили нашим миром, они и создали самого человека. И люди были обречены быть их рабами, а то и пищей, причем пищей были не только тела, но и души. Затем некие катаклизмы смели с лица Земли их города, и настало время человека. В древности те, кто был способен к учености, знали это, как и другие удивительные вещи. Но нынешним их глубина неведома. Поскольку она неведома, я произвольно даю им описание…»
Кусок станицы оторван.
И дальше странное:
«Каждый раз это происходит почти одинаково. Словно в стене между нашим миром и тем открывается крошечная дверь, в которую начинают просачиваться голоса. Видимо, это и есть те самые “ангелы”, с какими разговаривал доктор Джон Ди… Если бы еще понять, о чем они говорят!
…М. сказал, что это – суть Лилит, или Танинсам, Вторая ипостась демоницы Азерат.
Видимо, следует позвать М. и совершить ритуал “Шомер Клифот” – “Страж Теней”. Он говорил, что, сойдя по древу сфирот в недра низших, отраженных миров, можно соединиться там с Ядом Творца. (Узнать, что это?)
В любом случае Чер. Л. показывать ему пока не следует».
Юрий отложил тетрадь на диван. Дело принимало совершенно новый оборот.
Выходит, фон Нольде, этот суровый полярник и беспощадный искоренитель крамолы занимался еще и тайными науками, магией и общением с разными шарлатанами и мракобесами? Как так может быть? Хотя сейчас спиритизмом и столоверчением где только не увлекаются. Чем, в конце концов, барон хуже княгини Тенишевой или князя Юсупова? Любопытно – не об этих ли «изысканиях» говорил покойный барон несколькими страницами выше?
Что там дальше?
«К примеру, человек может идти куда-то, глубоко задумавшись. Так глубоко, что, очнувшись, толком не помнит ни где он, ни по какой местности шел. А между тем он старательно переступал лужи, обходил ямы и ни разу не споткнулся. Сомнамбулисты-лунатики ходят по крышам и карнизам и не падают. Отчего это? Или вот сны… Скажем, и мне, и многим в юные годы, наверное, снились сны про экзамены, когда вдруг попадается вопрос и ты на него никак не можешь ответить. Ты изо всех сил думаешь, ломаешь голову, но ответ, как нарочно, не идет на ум. Тогда учитель обращается к одному из сидящих с тобой в классе товарищей, и тот отвечает самым правильным и блестящим образом. Но ведь товарища-то на самом деле нет! И много, много таких явлений… Я из них вывел одну очень странную на первый взгляд теорию…»
Запись оборвана на полуслове. Затем не очень хорошо различимые быстрые карандашные строчки.
«…И почему бы не предположить, что возможен прямой диалог между разумом и бессознательным, доставшимся нам от предков, о котором так много говорит этот австриец доктор Фрейд? Именно этим я и намерен заняться. Подобный эффект вызывает или небольшие дозы опиатов, или мухоморная настойка самоедов. Я сам это видел, и если раньше считал глупостью и обманом, то теперь утверждаюсь в ином мнении… Речь идет… (дальше целая строка была зарисована чернилами)… М. может говорить, что ему угодно. Где ему понять, что то, что я хочу совершить, перевернет мир…»
Перелистав поблекшие страницы, Юрий едва не выругался, лишь присутствие чутко дремлющей Елены его удержало.
В этой мешанине предложений про всяких там Древних, Врата, Грани и тому подобное, не разберется сам Сатана, которого, к слову, барон перестал поминать.
Вот только одно. На этих страницах мелькало это сокращение. Чер. Л. или просто – ЧЛ.
Что это?
Черный Лебедь? Чары Любви? Чертов Лаз? Чистое Лихо? Тьфу, уже невесть что в голову взбрело. Талисман? Икона какого-нибудь бесовского культа? Может быть, книга? В паре мест сказано: «надо взглянуть в ЧЛ» или «что подскажет мне ЧЛ».
Вот, например:
«Благодаря ли ЧЛ или воле судьбы, но я вот-вот получу то, чего достоин. Я не вижу смысла скрывать, лукавить перед самим собой, что всегда мечтал о славе, об успехе, о том, чтобы “сделать себе имя”, как говорили древние мудрецы. Увы, судьба меня неоднократно манила удачей. Казалось, еще один шаг, и путь к высотам открыт. Но всякий раз мне не хватало какой-то мелочи… Фортуна поворачивалась к другим лицом, а ко мне афедроном. А другим везло, хотя кто они такие? Полутурок Колчак, плебей Седов, грубый, как сапог, боцман Бегичев, который и писать толком не умеет, а дважды награжден золотой медалью Академии Наук! Кто был бы господин Вилькицкий без папаши-адмирала? Кто был бы капитан Брусилов без своей родни – всех этих генералов и подрядчиков с воротилами? Я защищал престол – и в японскую войну, и в дни смуты, и вот она – благодарность! Меня засунули в тайгу промерять фарватеры на реках, которые еще лет сто никакому флоту не понадобятся. Русанов бывший смутьян, но обе экспедиции на Новую Землю и на Шпицберген отдали под его начало. Почему не меня туда послали, хотя я трижды подавал рапорт? Русанова наградили орденом Святого Владимира – вчерашнего бунтаря и ссыльного! Даже ничтожный штурманишка Альбанов…»
Строка была не дописана. Чем ему не угодил неизвестный штурман Альбанов, было не очень понятно. Зато было понятно, что Нольде грызла жестокая черная зависть. Неудивительно, что находку золота он воспринял как дар судьбы, вознаградившей его за все неудачи.
«Если предчувствия меня не обманывают, – продолжил читать Юрий дальше, – я на пороге великого открытия. Но надо молчать, иначе они отберут у меня мое сокровище – и земное и
Юрий на минуту отложил дневник. Упоминание Филлипова его поставило в тупик.
Помнится, в 1903 году он, уже привычно тянущий лямку ссыльного вместе с прочими товарищами по несчастью, обсуждал весть о смерти этого незаурядного человека. Филлипов Михаил Михайлович – преуспевающий ученый и изобретатель и столь же преуспевающий писатель. Его роман «Осажденный Севастополь» восхитил самого Льва Толстого! И вот «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали его письмо, любопытное письмо. В нем говорилось об открытом им способе передачи на расстояние силы взрыва, причем передача эта возможна и на расстояние тысяч километров, так что, устроив взрыв в Петербурге, можно будет передать его действие в Константинополь. И способ этот де изумительно прост и дешев. А буквально через несколько дней ученый муж внезапно умер прямо в своей лаборатории. Медики констатировали апоплексический удар. Говорили разное, как помнил Юрий. И что его могли убить – тоже. Мнения тут, правда, разделились. Одни думали, что это дело рук агентов охранки, где сочли, что, изобретая новое оружие, Филлипов, не скрывавший враждебности к порядкам в империи, выполнял заказ революционеров. Другие намекали, что ученого погубили германские или английские шпионы, чтобы завладеть его изобретением. Дело уже давнее, но, однако, Нольде уверенно говорил именно об убийстве. Может, он знает больше, чем прочие?
Что там дальше? Хм…
«Проклятье! Не знаю, что и думать… Теперь мир изменился для меня навсегда…
Я видел Их! В зеркале и мельком, но видел. А еще – Тьма. Абсолютная, первозданная Тьма, Тьма предвечной Бездны, которая ждет своего часа за пределами Вселенной. Я мало чего боюсь. Когда я был еще ребенком, меня пугали призраками и трубочистами, и вообще чем там детей пугают. Но я был мальчик спокойный и страха не было даже от самых страшных сказок… Но теперь я дошел бог знает до чего. Я и боюсь и наслаждаюсь страхом, как будто человек, стоящий на краю бездонной пропасти. Он и боится, и сердце сладко ноет – загляни! Загляни вниз! Боже! Это слишком невероятно, слишком чудовищно; такое попросту невозможно… Должно быть какое-то объяснение…»
Две чистых страницы.
«Мне стали сниться какие-то нелепые сны, как будто я просыпаюсь и куда-то иду. А вокруг – холодный свет, не то белый, не то синеватый, мертвый, истинно мертвый. Над головой – мертвая, одинокая луна и мертвенные холодные звезды. И я один среди пустоши, гладкой, как стол, с редкой сухой травой и, кажется, конца ей нет… А я иду один и думаю, что нет кругом на целые сотни верст, кроме меня, ни одного живого существа. И нарастающий ужас, точно холод, все тело охватывает…
И я просыпаюсь в своей петербургской квартире и думаю, что, если вот это все – стены, диван, столица за окном – это и есть сон, а настоящий “я” там, лежу в забытьи в мертвой пустоши… Я сейчас пишу это и близок к тому, чтобы разорвать проклятый дневник и уничтожить ЧЛ…»
Юрий испытал что-то похожее на высокомерную насмешку. Если барон смотрел подолгу в зеркала, да еще откушав лауданума с мухоморными декоктами, не удивительно, что увидел всяких чудовищ с демонами. Тут и обычные пьяницы гоняют чертей, так, может, и неспроста барон полюбил их малевать?
Тем более, как прочел Ростовцев еще в гимназии в какой-то книге, у инквизиторов и такая пытка была, зеркалами. Человека запирали в комнате с зеркальными стенами, и он медленно сходил с ума, ощущая ужасные страдания среди призраков, таящихся в глубине стекла. А бывало, что и несколько дней превращали узника в безумца.
Зеркало… Он стал читать дальше.
«…Я, конечно, узнал Распутина сразу.
На нем была светло-голубая рубаха с дорогим поясом, лакированные сапоги бутылками, как у трактирщика, и синие шаровары. Он пристально окинул меня своими маленькими, пронзительными глазками под выпуклыми, как у орангутанга из лесов Голландской Ост-Индии, надбровными дугами. Черная, как смоль, шевелюра и такая же борода с серебристыми нитями. Было видно, что он появился передо мной прямо из постели – заспанный, всклокоченный, со специфическим амбрэ пропойцы-мужика. Глазки его беспокойно забегали, будто у волка.
Он спросил у Симановича:
– Зачем этот?
Тот подскочил и забормотал:
– Это поклонник вашего, отец Григорий, таланта, святости и прозорливости.
Распутин промолчал. Лакей принес ему на тарелочке яблоко и нож. Он ножом срезал верхушку яблока, а затем, отложив столовый прибор, пальцами разломил яблоко и принялся, хрустя, как кабан, его грызть.
Я стоял, молча ожидая, когда он начнет разговор, как мне объясняла мадам В-ва.
– Ты кто будешь? – наконец, осведомился он.
Я назвался, уже зная привычку Распутина всем говорить “ты”, включая и царственных особ.
– Флотский… – как бы в раздумье произнес он. – Добро, что не из
– Уж какой есть, батюшка Григорий Ефимыч…
– Какой я тебе батюшка?! – рассердился “старец”. – Я тебе поп, что ли?! Чего надоть-то?
Я стал рассказывать о своем северо-сибирском проекте, говоря о больших коммерческих выгодах.
– Насчет коммерциев… – забормотал он. – Это тебе к явреям надо… Да, к явреям! – заявил старец, как припечатал. – А я-то кто? Знашь? Так я возжигатель лампад дворцовой церкви буду, и до этих ваших коммерциев мне дела нет. А хошь, к Манусевичу или Андроникову пару слов чиркну?
– Манусевич как липку обдерет, – сказал я, вспомнив салонные разговоры. – А вы человек честный, Григорий Ефимыч.
– Ой, насмешил! – так ответил он мне. – Видать, большая нужда приперла, раз ты, фон-барон, перед мужиком темным гнешься… Это уж как водится… – Он усмехнулся. – Ежели дамочке чегой-то нужно, хоть самых дворянских кровей, так враз растелешиться готова… Покеда муж аль там брат в передней. Хучь на диване, а хучь – прям на ковре. А вот господа, те вежеством взять думают да политесом, да льстят, чисто лисицы! Лады, за вежество твое спасибочки, конечно, но не мой это околоток. Иди, говорю, к Манасевичу или Митьке Рубинштейну. Скажи, мол, старец послал! Ну, ступай, голубь! Недосуг мине-то… Аль чего еще надо?
Я вздохнул, думая, что дело не удалось. Чтобы встретиться с этим (строка оборвана на полуслове) мне пришлось потратить несколько дней в дамских гостиных, выпрашивая рекомендации – сперва не к нему, а к другой даме, что даст рекомендацию, к третьей, и вот…
Как вдруг он уставился на портфель в моих руках.
– А чего-й это у тебя там, флотский? – подозрительно осведомился. – А ну-кось покаж…
Я тогда понял, что все, что об этом человеке говорили, пожалуй, правда…
Возникла даже испугавшая меня до глубины души мысль, что он захочет забрать Ее, а вслед за ней желание – бежать отсюда прочь, куда подальше.
Но как виновный сын перед строгим отцом, я открыл портфель и достал дорогую мне вещь.
В последний момент я замешкался.
– Давай, кажи! – повысил он голос. – Аль там бутыль с вином господским каким? – грубо хохотнул этот конокрад. – Не боись, Оттыч, я только мадеру уважаю да казенку еще!
И я вытащил из портфеля завернутое во фланель зеркало, мимолетно прокляв привычку носить его всюду с собой, ибо без него я ощущал некую глухую тоску…
Он некоторое время рассматривал предмет в моих руках.
– Его я в Сибири в старом подземелье нашел… – начал было я, но старец жестом остановил мой рассказ.
– Нутка-нутка… – забормотал Распутин и стал внимательно изучать ЧЛ.
И вдруг…
– Вижу-у! – завыл он. – Зачем баб с дитями губил? У-у… вижу… во тьму адскую руки тя-янешь! Вижу-у, много мертвых, раненых, вдов, сирот, много разорения, много слез… Деревни, города – все горит! Мор и глад!.. Господи Боже! Калечные, безрукие, слепые! Двадцать-тридцать лет в Рассее-матушке будут только горе пожинать, а сеять мертвяков…
Неведомо, что было бы дальше, но тут в залу вбежал мальчик лет десяти. В обычном детском костюмчике, какие носят в Питере дети семейств средней руки. Он весело устремился к старцу. Я даже не сразу понял, кто это, хотя до того видел цесаревича дважды, пусть и издали. Но пока я раздумывал, Алексей Николаевич, не говоря ни слова, приблизился к нам и заглянул Распутину через плечо. Видимо, Л. его тоже чем-то привлекла. И вдруг тихо вскрикнул, зашатался, из носа потекла кровь, брызнув на пол и ковры.
Тут я поневоле испугался – о недуге наследника знала вся Россия…
Вмиг забыв о ЧЛ и обо мне, этот грубый мужик ловко подхватил цесаревича на руки и стал укачивать, бормоча какие-то молитвы или заклинания.
А из-за двери уже выбежало несколько человек – два ливрейных лакея, молодая девица с фрейлинским алмазным шифром на плече, другая, постарше, видимо, бонна, и высокий дородный мужик в матросской форме.
– Отчего за царевичем не уследили? – грозно прошипел на них Распутин. –
– Григорий Ефимович, – заблеяла бонна. – Его высочество еще не лег в кровать, бегал и прыгал по комнате, без вас ложиться не хотел…
Распутин взволнованно прошелся по комнате несколько раз, укачивая цесаревича, как младенца, а потом словно в первый раз увидел меня.
– Худо, что ты здесь, ой, худо! Не надо тебе здесь быть! – только и изрек он.
Потом передал уснувшего мальчика матросу, и вся компания удалилась. А сам Распутин подошел столику, на котором лежала Чер. Л. И… Он наклонился над ней…
Что уж там такого увидал старец, не знаю. Но вдруг он выпучил глаза и, схватившись рукой за грудь, принялся громко рыдать, лия обильные слезы.
– Нет, Господи, нет! – причитал Распутин. – Спаси Христос – нет!!!
Я подхватил Л., сунул в портфель и бежал прочь из флигеля. Через полчаса я уже уезжал из Царского Села на дачном поезде…
На следующий день меня вызвали в охранное отделение.
Сидевший в узком кабинете подполковник, не представившись, заявил:
– Не буду долго говорить. Вы сами все, наверное, понимаете. Вам, Отто Оттович, лучше уехать из Санкт-Петербурга…
– Куда? – только и спросил я.
– А куда хотите! – последовал раздраженный ответ. – Хоть в Америку, хоть в Париж, хоть на воды в Баден-Баден, подлечиться. А может, обратно в Сибирь – этот ваш метеорит искать. Да-да – можете его поискать, науке послужить!
Я увидел на столе перед ним листки знакомых отчетов Макаренко… И почти не удивился.
– Только захватите с собой сами знаете какой предмет. От греха подальше. Старец, – веская пауза, – особо на этом настаивал…»
Ниже этой записи была картинка. Все те же черти… Однако же! Целое семейство чертей. Папаша с аккуратной бородкой узнаваемого фасона, длинная тощая мадам-чертиха с выдающимся бюстом и высокой прической, четыре юных чертовочки в аккуратных платьицах и маленький чертенок в матроске. Словно для того, чтобы не было сомнений, кто имеется в виду, здесь же был изображен сидящий у ног матери семейства волосатый коренастый бес с огромной черной бородой и косматой гривой, при этом голый и с фаллосом почти до колен. Видимо, пером Нольде водила черная обида. Как же, власти задвинули его, героя Цусимы и подавления революции!
Юрий ощутил вдруг какое-то глухое отвращение. Конечно, в юности ему приходилось видеть карикатуры на царя, но эта была уж больно гаденькой. Как дохлую лягушку в руки взял!
Больше записей не было. Лишь дата – день смерти барона и пара фраз:
«Какой-то бред… Сегодня за ужином я увидел вместе с двумя американцами не кого иного, как…»
И все. Видимо, как раз тогда в дверь каюты постучал убийца.
Ростовцев отложил дневник.
Интуитивно он чувствовал: где-то там, на этих страницах разбухшей конторской книги, и прячется отгадка.
Дьявол!
Он опять принялся лихорадочно перелистывать страницы. И заподозрил, что барон все ж тронулся умом.
«…Я посмотрел на небо и не поверил своим глазам. Прямо надо мной было на некотором, впрочем, отдалении друг от друга, два солнца. Одно, как ему и полагалось, слегка клонилось к западу – было около шести пополудни. Второе стояло прямо посреди небосклона, как будто в полдень. Я зажмурил глаза и снова посмотрел на небо – ничего не изменилось – солнц было по-прежнему два! Тогда я обратился к возчику с просьбой посмотреть наверх. Он как-то подозрительно взглянул на меня, но, видимо, не заметив во мне ничего неблагонадежного, возвел очи в небеса. Сказать, что на его грубом свиноподобном лице, или, лучше сказать, роже отразилось смятение – не сказать ничего. Мне даже стало его жаль, настолько глупо и растерянно он выглядел…»
Еще пара быстро пролистнутых страниц – подозрения укрепились.
«Все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаманка, быстрее и быстрее танец смуглых ног, все грознее и мрачнее пение, все стремительней мечутся факелы. И в такт им танцует мое сердце…
И вот уже я ничего не вижу, кроме этих причудливых огненных ручьев, перетекающих один в другой, а пение становится торжественным и зовущим куда-то…»
– Тама енто, яво благородие пришли… – чуть поклонившись, сообщил выглянувший из сеней Селиван.
– Проси! – раздраженно бросил Макаренко проводнику.
– Вот, Отто Оттович, сами видите, – поздоровавшись, взял он быка за рога, глядя на молчаливо устроившегося напротив гостя. – Долго рассусоливать толку нет. Тут такое событие, а кроме нас, в окружности пары тысяч верст нет никого из ученых. Пока дело дойдет до Петербурга, пока там в столицах разберутся, пока все решат да подпишут, пока наши, – хмуро поджатая губа, – господа-начальники выделят деньги… Нам с вами выпала честь прославить российскую науку, первыми отыскав уникальный метеорит. Я, сами понимаете, приказать вам не могу…
– И когда и с кем мне следует выступать? – справился собеседник, и Алексей Алексеевич не смог отделаться от ощущения плохо скрытого высокомерия в его голосе.
– Ну… – улыбнулся Макаренко, – выбора-то и не имеется. Пойти можем или я, или Богоявленский, или Васенцов.
– Доктор будет нелишним, – как бы в раздумье ответил Отто Оттович. – И еще, само собой, проводники. Уж, вне всякого сомнения, возьму Елисея, ему я доверяю больше, чем прочим…
«Ишь!» – злобно подумал географ и пробарабанил пальцами по корявому столу.
На Елисея у него самого были виды, но сам же предложил выбрать…
Устроила судьба каверзу ему, бывшему ссыльному и не имеющему чина ученому! В последний буквально момент его экспедиции был придан целый старший лейтенант Российского императорского флота да еще барон – Отто фон Нольде.
Все дело в том, что Географическое общество решило вместе с этнографическими работами и описанием местности и приобретением коллекций для Русского музея императора Александра III в Санкт-Петербурге произвести съемку берегов Катанги и сделать промер ее глубин на тему возможного судоходства. Этим и занимался Нольде. Да только он был не подчинен Макаренко, а лишь «придан». У барона свое начальство в Петербурге – господин Вилькицкий, одержимый, как все русские моряки, идеей отыскать Северный морской путь. Будто еще Норденшельд не доказал, что за одну навигацию его пройти невозможно! Правда, барон ему не докучал. Занимался своей гидрологией и порогами, пока Макаренко переезжал со стойбища на стойбище, не пренебрегая ничем и избрав своей базой село Кежма.
Он сводил разбросанные сведения о шаманских святилищах, «онангах», идолах и прочем в единую систему. Мало-помалу у него набирался материал о шаманстве у тунгусов Катанги и весьма интересные исторические данные. Ведь здесь проходил древний кочевой путь тунгусов-орочон – от Бодайбо до Аннабара и далее, до побережья. Он даже добыл ценные экспонаты, форменным образом похитив их с тунгусских мольбищ и гробниц.
Но еще далеко даже до приблизительного результата. Не узнан еще состав туземного олимпа и преисподней, их значение, и не описано ни одного шаманского радения. Не пришлось даже толком побеседовать с шаманом. А камлание видел лишь одно. Причем шаман был пьян.
А между тем…
Сказания, мифы, легенды – они переживают целые цивилизации, и кому, как не ему, это знать? Но хранители мифов предпочитают не открывать священную историю своих племен чужакам, вот почему науке известна, да и то отрывочно, мифология в основном давно ушедших народов. Как знать, какие загадки можно отгадать, если к этим мифам прислушаться.
Скажем, по эскимосским преданиям, прародители этого народа когда-то прилетели на север на железных птицах – и записаны они были задолго до этих новомодных аэропланов. Нелепость? Но ведь следуя поэмам Гомера, Генрих Шлиман обнаружил Трою![181]
Да, но теперь ему, похоже, не до местных гомеров и эсхилов. Случившееся три дня назад неслыханное происшествие поломало все планы.
…С раннего утра все жители таежного селения ощущали какое-то смутное беспокойство.
При зловещей тишине в воздухе чувствовалось, что в природе происходит какое-то необычайное явление. Затем вдруг раздались откуда-то страшные удары, сотрясая воздух, и невидимость их источника внушала какой-то суеверный страх. Буквально брала оторопь… Лошади и коровы начали рваться из хлевов и конюшен. А потом по небу с юга на север пролетело странное светящееся тело. Полет сопровождался адским громом.
Земля под ногами качнулась, раздался грохот, многократно повторившийся, как громовые раскаты.
Гул и грохот сотрясали все окрест. Как подкошенные падали деревья, из окон вылетали стекла, в реках воду гнало мощным валом. Обезумевшие животные метались по встревоженной тайге. Дрожала земля, ломались оконные рамы в избах.
Услышав дьявольский грохот, в суеверном ужасе строители падали со стропил, гребцы бросали весла и начинали неистово молиться. И даже лошади валились наземь, опрокидывая телеги. Одного из сельчан отбросило с крыльца избы на три сажени.
На мгновение на землю пала тьма, ее раскололи удары грома, и через минуту стало тихо и снова ясно.
Затем над хребтами встал дым огромного лесного пожара.
…Весь тот день прошел в разных толкованиях об этом явлении. Среди жителей Кежмы высказывались самые невероятные гипотезы.
Старообрядцы – беглецы от власти, обосновавшиеся в этих холодных бесприютных краях уже век с лишним, лишь крестились и вполголоса говорили, что это сам Илья-пророк летит по небу на своей золотой колеснице, и, значит, наступают последние дни и скоро нужно ждать конца света.
Тунгусы же говорили про страшного бога Огду и тоже делали вывод, что конец света не за горами. Однако относились к этому с воистину дикарской непосредственностью.
– Конец мира, однако? Однако, все кончается, мир тоже…
Охотники из чалдонов и крестьяне-переселенцы времен Столыпина говорили иное. Мол, не началась ли новая война с Японией? Вдруг да коварные японцы выпустили снаряд из какой-то неимоверно гигантской пушки, долетевший сюда из самой Маньчжурии.
– Да, – вздохнул Макаренко, – дорого стал японец матушке-России, а Сибири – в особенности!
Образованных людей в селе было раз, два, да и обчелся. С дюжину политических ссыльных, приказчик меховой фактории Махров из недоученных гимназистов и их экспедиция. И для них все было ясно – из ледяных глубин космоса прилетел огромный аэролит. И вот сейчас они отправятся его искать…
– Я, с вашего позволения, начну готовиться к экспедиции? – между тем бросил барон, поднимаясь.
Макаренко закивал, но старший лейтенант, не удостоив его взглядом, покинул избу.
– Тьфу ты! – дал бывший харьковский мещанин волю чувствам. – Эка фря.
На мгновение любопытство и ревность ученого кольнули сердце. Впрочем, в конце концов, пусть Нольде достанется (если достанется) слава открывателя метеорита. А он будет заниматься своим делом – историей и этнографией.
А вот каково Васенцову с ним придется, с этаким сухарем и педантом. Доктор-то у нас мало что добряк и либерал, так еще спиритизмом балуется…
Первая ночевка у них была у безымянной речушки. На прибрежной террасе, немного не доходя до устья, они отыскали ровное место, расчистили его от камней, и вот уже установлены палатки, а в костре весело горит плавник.
Им предстояло дойти до Байкита водой и, взяв в деревне Кузьмовка проводника и лошадей, выйти к месту падения метеорита. От Кежмы до Байкита было примерно сотня верст по прямой и двести по воде.
Быстрое течение донесло лодки до устья Чамбы – правого притока Подкаменной Тунгуски.
Иван Борисович Васенцов покачал головой. Сюда его откомандировало Общество русских врачей составить доклад о возможностях обеспечения здешних туземцев медицинской помощью. За четыре месяца пребывания тут в составе экспедиции Макаренко тридцатилетний земской врач из Омска понял одно: с таким подходом. как сейчас, дело это невозможное, точнее, займет столько времени, что здешние народцы благополучно вымрут от сифилиса, чахотки и водки. Так он и напишет в докладе…
Васенцов от нечего делать любовался берегами. Дикий и суровый пейзаж, мрачные, грозно шумящие пороги, нагроможденные вдоль русла валуны и бесчисленные следы диких зверей на отмелях. Чуть не каждый час попадались свежие следы медведя, как будто он только что был здесь, легкие следы лисиц, отпечатки лосиных копыт… Особенно были многочисленны следы росомах, которые, как это ни странно, по левому берегу шли все время вверх, вдоль воды, а по правому – вниз… Рай для охотника. Жаль, он охоту не любит. Васенцов поправил пенсне и зачем-то проверил двустволку – ее ему в буквальном смысле навязал Нольде перед выходом.
«От медведя обороняться будете тоже клятвой Гиппократа?» – едко осведомился барон, когда доктор сказал, мол, убивать живых существ – это не его дело.
Нольде мало с кем говорил и все больше молчал. Спутники его, одетые в старые вытертые парки, давно отслужившие свой век, напряженно озирались.
Маленький, тощий Селифан Короедов со злым лицом, украшенным остроконечной бородкой, состоял переводчиком при местном торжище.
Был он сыном индигирского казака и дочери чукчанки и юкагира и, несмотря на свою столь смешанную кровь, а может, благодаря ей, считал себя вправе с презрением смотреть на туземцев. Долговязый Прохор Луков, торговец-неудачник, пытающийся прокормиться рыбалкой, за пять рублей согласился сопровождать их маленький отряд. Люди, честно сказать, не особо стоящие, но на скудноватые средства, выделенные Русским Географическим обществом, как других нанять?
Иное дело Елисей Усов – кряжистый основательный кержак – охотник на соболя, которого судьба занесла сюда аж с Урала. Бродя по лесу в поисках дорого зверя, он столкнулся с медведем-шатуном и выстрелил слишком поздно. Помереть бы ему в диком лесу рядом с трупом медведя, да подобрала его тунгуска Сонголик, искавшая травы. (Была она знахаркой, хотя все считали ее ведьмой.)
Она перевезла его к себе в балаган, одиноко стоящий в тайге на берегу Катанги, и выходила, и тот прижился у нее и нажил с ней троих детей, став знатоком этих мест.
Взяли его, однако, не из-за этого. Неподалеку отсюда жил старший брат его жены Хучтутан, хорошо знавший дорогу на Ванавару, куда, по прикидкам, и упал метеорит.
Седьмым должен был стать геолог, точнее, не окончивший курса ссыльный студент Николай Богоявленский. Он прибыл сюда, на Катангу, с Колымы и Индигирки, где несколько лет занимался описанием тех диких мест, чтобы сдать отчеты, и присоединился к партии Макаренко. (Он-то и рассчитал место падения.)
Но Нольде распорядился оставить его в Кежме. Богоявленского мучил застарелый туберкулез.
Молодой человек было порывался идти с ними, мол, такое событие и наука не простит.
– Николай Федорович, – вежливо и твердо осадил его Нольде. – Как капитан нашей маленькой команды я приказываю вам остаться, ибо капитан по всем морским законам отвечает за свою команду, так что я отвечаю за вас. И не будет пользы науке, если вы сляжете где-нибудь в середине нашего анабазиса.
Васенцов покачал головой.
Барон, положим, мог заботиться больше не о чахоточном ссыльном, а о том, что больной в самом деле будет задерживать их в походе. Хотя, может быть, Нольде в самом деле и не такой уж плохой человек? Вдруг и в этих глухих краях он оказался не просто так. После Цусимы и Мукдена о том, что в державе не все ладно, задумались даже вчерашние верные слуги престола. Вот Руднева, командира героического «Варяга», «вывели за штат», когда он в присутствии великого князя на требование больше расстреливать недовольных матросов сказал, что нельзя расстрелять всю Россию…
На третий день с востока и запада к реке подступили высокие хребты Буракана.
Уже ближе к закату путники добрались до стойбища.
В устье речки Гаингда от массива скал отделился столб причудливой формы, как бы с головой, который охранял вход в лесистое ущелье. Из сплошного массива тайги по левому берегу реки вырастали скалы, а сама она стремительно, с грохотом впадала в Подкаменную Тунгуску.
А вот стойбище усовского свояка…
У огня среди чумов копошилась небольшая женская фигура в коротком меховом кафтане, а к путникам уже неслись надрывающиеся лайки.
– Хурья! Хурья! – послышался голос, унимавший собак.
Появился невысокий тунгус с редкой бородкой и в старой фетровой шляпе, заменявшей ему обычную шапку.
– Здорово, Хучтутан, – обратился к нему Елисей.
– Здорово, братка! – ответил удивленный и чрезвычайно обрадованный Хучтутан. – Откуда ты взялся? Я думал, ты ушел на Чуню!..
Елисей покачал головой.
– Не успел, брат… А как вы тут всю эту чепуху пережили?
Рассказ занял десять минут.
…Неожиданно рано утром завыли собаки и заплакали дети. Спавшие в чуме пробудились и почувствовали, как кто-то стал колотить по земле как будто великан топотал и качать чум. Когда Хучтутан выскочил из мешка и стал одеваться, некто сильно «толкнул землю», да так, что он упал.
– В чуме с шеста упал медный чайник, раздался сильный гром, как если б кто-то шибко стрелял из ружей. Когда я очнулся, вижу: кругом падает, горит. Ты не верь, братка, что там бог летел, там летел дьявол. Сам дьявол как чурка, светлого цвета, впереди два глаза, сзади – огонь. Испугался я, стал молиться. Не языческому богу, молиться Иисусу Христу и Деве Марии стал. Молился, молился, а когда очнулся, ничего уже не было.
Он вздохнул.
– Сам дьявол, Огда! Тут сверху люди прошли из рода Баяргар! Ой, у них жуть была! Деревья падали, чумы улетели, а людей много раз от земли подбрасывало. Без сознания до вечера были. Которые умерли даже. А нас Огда живыми оставил… А здесь зачем, братка? Людей ведешь? Куда?
– Мы к Буракану идем… – начал было Елисей. – На Ванавару…
– Огду ищешь?! Нельзя к Огде! – вскричал Хучтутан.
– Нам можно! – вдруг произнес Нольде.
Под взглядом «русского начальника» тунгус привычно сник и покорно кивнул.
Огда Огдой, но обитатели становища, зарезав для гостей оленя, сейчас же под навесом из корья начали готовить ужин.
Подали огромный котел с похлебкой и кашу из запасов экспедиции, и все тут же вповалку улеглись у костров.
На следующий день, навьючив все снаряжение на лошадей, взятых в становище за весь чай, банку с порохом да еще полста рублей, экспедиция по оленьей тропе вышла в тайгу.
Когда лучи солнца разогнали туман, вдали на востоке показался двуглавый хребет, закрывавший собой проход из ущелья. На востоке горизонт просвечивал чеканкой дальних хребтов, еле просвечивающих в задымленном воздухе.
Воздух был насыщен дымом, от которого горчило во рту и слезились глаза. Где-то на хребтах еще догорала тайга – там, куда пришелся удар с небес. Солнце стояло низко – большое, тускло-красное, как огромная медная сковорода.
На том берегу реки голые места от поваленного леса видны были лишь по склонам вершин и горок; в долинах же лес уцелел.
Тунгус приложил ладонь к глазам, пристально всмотрелся и торопливо забормотал, мотая головой:
– Там не надо ходить… Тайга нет, Огда был, все губил…
Нольде, ведя коня в поводу, ухмыльнулся уголкам рта и поднял бинокль. Тунгус не соврал. На хребте была тайга, но она лежала, поваленная страшной космической силой. Он повернулся к тунгусу:
– Куда же?
Туземец махнул рукой в сторону:
– Дорога, однако, есть. Через долину… плохое место. Но сейчас тут везде плохое место…
Тунгус опасливо, не чувствуя под собой ног, двинулся вслед за экспедицией. Сердце его замирало в груди: он нарушил священное табу.
Все чаще бросались в глаза вывернутые с корнем деревья, никак не напоминавшие таежный бурелом. Как ни странно, поваленные деревья лежали вершинами в одну сторону. Иногда их верхушки были как будто слегка опалены огнем, осыпаясь рыжей хвоей.
Люди шли молча, не обмениваясь ни словом, словно смутно ощущали нечто разлитое в воздухе.
Но неожиданно деревья разошлись в стороны.
Все ошеломленно остановились, рассматривая странный пейзаж.
На десяток верст, насколько хватал глаз, до самых хребтов, сжимавших с двух сторон этот дьявольский прогал, безжизненно лежала выкорчеванная как будто неслыханным ураганом тайга. Над этим гигантским кладбищем деревьев висел ужасный покой. В небе не было ни единой птицы. Ни одно движение не нарушало страшную тишину. Слышно было, как бьется сердце и гудит кровь в висках.
И внезапно молчание нарушил Хучтутан.
– Смотри! Смотри! – выкрикнул он. – Огда приходил, все убивал, все кончал! Так уже было в старые годы, когда предки предков не родились. Огда весь мир сжигал! И скоро опять придет мир сгубить!
Не отвечая, предводитель смело шагнул вперед, а за ним, как волки за вожаком стаи, потянулись остальные.
Секунду-другую туземец пребывал в раздумье – идти вперед или повернуть назад и с молитвой Христу и духам предков бежать прочь от страшного места? Но обреченно двинулся вместе со всеми.
Страна злого бога Огды молчаливым, мертвенным спокойствием встретила пришельцев.
С этого пейзажа, подумал Васенцов, можно вполне рисовать картины на тему мира после Страшного Суда. Воистину апокалиптическое зрелище: повсюду валялись могучие сосны, ели и лиственницы – надломленные и обрубленные. Неведомой чудовищной силой вековые деревья буквально расшвыряло по сторонам.
Леса не осталось ни на одной из гор! Лишь огромные залежи обожженных, точно бритвой сбритых деревьев, как рыжие заплаты на зеленой шкуре леса.
Их вершины глядели на юг, обнаженные корни – на север.
Но лучше всего о силе взрыва говорили останки мощных лиственниц, переломанных на высоте трех-четырех аршин. Так ломает спичку рассеянный курильщик. При этом слом был не обломчатый, с торчащими щепками и заусенцами, как обычно, а мягкий, смазанный – стволы словно расплющил гигантский пресс. Они лежали, выкорчеванные без счета, обчищенные дочиста, словно некий ураган повалил их как спички, содрав при этом сучья и хвою.
– Верст тридцать в поперечнике, – опустив бинокль, сказал лейтенант.
Главным, однако, было не это. С высоты отрогов не было видно ничего похожего на метеоритный кратер. Несколько огромных проплешин поваленного леса, выгоревшая котловина, гладкая, как тарелка, старая уже холодная гарь в воздухе над ней – и больше ничего.
– Может быть, мы ошиблись, и метеорит рухнул дальше к северу, а здесь упали второстепенные осколки? – печально спросил Васенцов.
Ему никто не ответил. Лишь на лице Хочбутана отразилась почти детская радость. Тунгус не понял почти ничего из сказанного русским шаманом-лекарем, кроме одного, что Огда не стал оставаться на земле, а улетел обратно в Верхний мир, и, значит, он пришел не погубить смертных, а лишь навести на них ужас…
Сумрак сгущался, косые и кровавые закатные лучи зловеще освещали погибшие деревья и уцелевшую в распадках тайгу.
На ночлег экспедиция остановилась у крошечной порожистой речушки, и когда Елисей стреножил лошадей, Нольде выдал свое решение.
– Мы поворачиваем на Кежму, – хмуро подергал он бороду. – Я астрономию знаю постольку поскольку – в Пажеском корпус да еще в мореходных классах малость изучал, но не углублялся. Вижу дело таким образом, что метеорит, какого бы размера он не был, взорвался в воздухе и рассыпался, не оставив, к сожалению, кратера. Может, он состоял изо льда, а может, просто из рыхлого камня и развалился в полете, но так или иначе осколки его, если они есть, разлетелись на десятки верст.
Я однажды видел, как на подъездных путях в крепости Або взорвался вагон с бездымным порохом для фортов. Ударной волной сорвало листву ветки с деревьев, а ближайшие даже повалило… вот почти так, как здесь…
Он поводил рукой перед собою.
– Мы можем кружить по этой чертовой котловине еще месяц и не найти ничего. Для поисков обломков аэролита в таком случае нужна особая экспедиция, подготовленная для продолжительных работ. С запасами продовольствия, обозом, ручными бурами, насосами для откачки воды из раскопов и не меньше чем десятка два рабочих – бить шурфы. Вероятно, потребуется разбить лагерь с рассылкой разведочных партий в разные стороны. И, само собой, нужны люди, разбирающиеся в этом деле больше нас… Все это я изложу в рапорте господину Вилькицкому, а пока констатирую неудачу.
…На костре варилась похлебка из копченого оленьего окорока. По случаю окончания похода Нольде распорядился достать из вьюков бутыль водки. Каждому досталось по полкружки «огненной воды», и она расслабила тела и души и развязала языки.
Разговор по какому-то странному капризу не касался метеорита. Зато говорили о всякой чертовщине, заставляя Васенцова внимательно слушать…
– Сейчас шаманов сильных нет, – рассуждал Хучтутан. – А когда я малый был, был у нас такой Гилял. Вот был страх! Как погасят огонь в чуме, а он сейчас уйдет неведомо куда. Тело тут, в жилище, а самого нет! А мы прижмемся друг к другу и дыхнуть боимся. То ли живой он, то ли нет.
Уйдет и ходит в надземных странах. Потом слышим голос, высоко-высоко…
Это он возвращается, а с ним и те. Да, много! Страх! Всякие! И надземные, и подземные, и из-за моря, из-за камней, из тундры, из южных гор, и речные озерные… Кричат! Перекликаются!.. То влетят в чум, то вылетят вон. И он с ними. А только Гилял сильнее всех духов. Так и слышалось: бранит их, как господин исправник, когда ясак не заплатишь. А они все плачут или говорят: «Да-да-да!»
– Вот, шаманы, они такие… – продолжил разговор Елисей. – Ученые люди, само собой, не верят…
И насмешливо глянул на прислушивающегося Васенцова.
– Ну, что тебе сказать, Елисей Авдеевич, – принял вызов служитель Эскулапа. – Я лично ни в чертей, ни в языческих богов и в самом деле не верю, но…
Васенцов замялся. Как бы это выразиться поточнее?
Ведь одно дело хихикать над древними легендами в век телеграфа, броненосцев и аэропланов и совсем по-другому звучат они в этом диком и темном краю, где все, как во времена, когда предки в шкурах убивали добычу каменными топорами.
– Так вот… Я говорю, что далек от… э-э-э… примитивных суеверий, но отвергать непонятное с ходу не следует. Вот, к примеру, многие верят в Бога, даже и ученые люди, как ты выразился, пусть и не фанатично. Но Его ведь никто не видел, и доказательств Его существования нет! Почему бы нам в таком случае не предположить еще и то, что Господь Бог создал не только то, что мы видим вокруг себя? Никто их не видел? Так и Бога никто не видел. Должны ли мы считать, что то, чего мы не видели и о чем наверняка не знаем, не существует?
«А вдруг… – Васенцов даже оторопел от этой мысли. – Вдруг Всевышний выбрал себе в качестве творческой мастерской для своих экспериментов не только Землю и жизнь существует в других мирах, и миров этих множество? Вдруг сейчас они видели падение эфирного корабля этих звездных жителей?»
Но вслух он эту мысль, разумеется, не высказал. Еще не хватало ему насмешек товарищей!
А Нольде после непродолжительной паузы покачал головой и, вытаскивая из кармана брезентовой куртки трубку, вымолвил:
– И все-таки, Иван Борисович, я не понимаю. Вы, медик, получивший современное образование, не можете не быть атеистом. Вся эта религия… мистика… спиритизм, жизнь после смерти… Да чушь собачья! Чушь! Ничем не обоснованная. Полноте, этак можно сказать, что сами шаманы устроили наблюдаемую нами катастрофу, вызвав камланиями этого своего Огду?
– Нет, позвольте, Отто Оттович! – горячо возразил доктор. – Сверхчувственные явления наблюдались множество раз людьми образованными и заслуживающими доверия…
– Да? – процедил Нольде. – Знаете ли, Иван Борисович, за пару лет до японской войны судьба занесла меня в устье Таза. Тамошние туземцы поклоняются богу Пичвучину. Это, знаете ли, такой маленький карлик, способный превращаться в любого зверя. И они его даже видели! А в Чаунской губе чукчи молятся Великому Морскому Раку Авви и Ворону Кутху. Логично ли предположить, что и эти боги существуют? Чем они хуже божка аравийских козопасов, с которым сошелся в рукопашную еврейский праотец Иаков?
Селифан, услышав этакое, перекрестился.
– А на Таймыре у меня был проводник-ненец, который возил с собой череп отца-шамана и, ложась спать, клал его себе под голову, мол, отец ему во сне дает советы! И в оное поверить прикажете?! Шаманство – это выдумки и страхи темных кочевников да еще несколько фокусов вроде чревовещания, которое так подробно описал наш Чингачгук, – бросил он насмешливый взор на Хучтутана.
– Вы, барин, зря так говорите, – вдруг спокойно вымолвил Елисей. – Я, видите сами, не никонианин, и в вере древлей, а она крепка, крепче, чем у попов царских. Да только вера – она не шоры на глаза, а посох, на который опираются.
Может быть, разные городские грамотеи и говорят, и могут они говорить, что угодно, потому что дальше своих очков не видят, – внимательно поглядел на Васенцова. – Но вот те, кто походил по тайге… Те не будут смеяться попусту.
Барон нахмурился, но потом лишь пожал плечами, решив не удостаивать ответом темного мужика-раскольника.
Внезапно в той стороне, где остался мертвый, убитый небесным гостем лес, раздался странный звук, словно там замяукал рассерженный котенок, правда, с теленка размером.
Хучтутан испуганно дернулся, пробормотав под нос что-то вроде «авай!»[184]
– Птица, должно, – озираясь, пробормотал Селиван.
Ему никто не возразил.
Путники улеглись спать чутким сном таежников, положив рядом ружья. Но их сон никто не потревожил. В краю Огды они, кажется, были единственными обитателями. Не считая загадочной птицы или кто уж это был…
Утром двинулись в дорогу, расчитывая выйти к реке более коротким путем.
Древней оленьей караванной давно, видно, никто не ходил. Однако Васенцов начал ощущать, что кто-то идет за ними вслед.
Будто сама тайга смотрела в спину. Кто это? Человек? Зверь? Лесное чудище? Или здешний древний дух или бог? Все же к спиритизму не следует, наверное, относиться так серьезно! Однако все же это ощущение почти физически давит на затылок. Доктор поглядел на Елисея, а потом на Хучтутана. Ни тот ни другой не выглядели обеспокоенным, но кто знает этих… детей природы?!
Доктор не стал говорить никому о своих ощущениях. Зачем? Чтобы барон вновь над ним посмеялся? Тем более им не попадалось ни зверей, ни птиц. А ведь прилегающие леса, как он знал, буквально кишели разнообразными бегающими и летающими созданиями. Взрыв так распугал всех?
И вот на краю прогала за сплошным валом деревьев они и увидели
– Мать честная, богородица лесная! – выдал Прохор, занеся руку для крестного знамения, да так и остановившись.
На невысоком взгорье чернел покосившийся, замшелый тын, а за ним сложенная из огромных ледниковых валунов стена. Все это прежде скрывала чаща глухого непролазного леса и лишь катастрофа обнажила для чужого взора.
– Ну, посмотрим, чего это нам попалось, – пожал плечам Нольде, уловив вопрос в обращенных к нему лицах спутников, и первый начал пробираться среди рухнувших деревьев.
Вблизи кладка была еще величественнее, а вот туземная постройка – еще более старой и жалкой. На остриях частокола торчали побелевшие черепа оленей и медведей.
С десяток черных, уже почти сгнивших идолов торчали у входа.
То, что они увидели, было невозможно описать. Перед ними возвышалась мегалитическая кладка, сложенная из блоков в человеческий рост высотой и два-три роста длиной. Она стояла на ушедшей в землю скале, и Васенцову вдруг показалось, что это лишь основание какой-то уж совсем великанской постройки, съеденной временем.
– Эге-гей!.. – округляя глаза, вымолвил туземец.
Серые бревна частокола покрыл густой мох. Ворота покосились.
Постройки обрушились. Пахло плесенью, висела паутина.
Явно это капище было покинуто много лет или даже десятилетий назад? Что здесь случилось? Голодная зима? Эпидемия заразной болезни? Им, бывалым таежникам, уже попадались вымершие от оспы и кори селения, и даже города – как обезлюдевший лет сорок назад и так и не воскресший Зашиверск? А может, просто старые шаманы умерли, не оставив наследников?
Они заглянули в уцелевшую хижину.
На грубом каменном очаге взгромоздился древний, ржавый чугунный котел.
В изголовье низкого лежака под истлевшей шкурой, служившей покрывалом, желтел огромный череп, на миг показавшийся оторопевшему Нольде человеческим.
– Мамонт, однако, – бросил Елисей. – Я на них насмотрелся на островах северных, когда кость добывал. И по первости тоже жутковато было – и впрямь как великанья башка…
А Васенцов вспомнил рассказ их гимназического преподавателя зоологии, Ивана Михайловича, что де от таких находок, сделанных древними людьми, и пошли все легенды о циклопах, волотах и троллях…
– Слушайте! – вдруг вскричал Селифан. – А что, если тут дикие свою Золотую бабу прятали?
Все невольно обернулись к нему, а Хучтутан со страхом прошептал что-то.
– Болтаешь невесть чего, – бросил Елисей. – Сорни-Най – это у остяков, те за Енисеем живут да на Оби. А у здешних такого нет.
– Что вы об этом скажете, Иван Егорович? – осведомился барон.
– Да я, извиняюсь, не историк… Господин Макаренко, быть может, узнал бы, а я сказать ничего не могу.
(Васенцов и в самом деле не знал об этом, и не узнал, не успел, умерев той же осенью от дифтерита, когда спасал от заразы жителей дальних кочевий.)
Барон оглядел спутников.
Селифан и Прохор добросовестно ели его глазами, дескать, как себе хотите, господин хороший, но не могем знать…
Еще раз посмотрел на трясущегося от ужаса Хучтутана, и уголок рта Нольде дернулся презрительно. И барон двинулся к камням. За ним потащились другие, позади всех – Хучтутан. Чувствовал он себя скверно, ибо единственный из всех догадался, что они нашли. Они наткнулись на древнее капище сгинувшего проклятого народа лельгиленов, о котором рассказывают легенды его народа.
Лельгилены, ушедшие с земли тысячи лет тому, владели черным искусным колдовством. Поклонялись страшным звероподобным богам, к которым в Нижний мир и отправились в конце концов…
От них остались лишь жуткие предания да еще редкие подземелья. Его двоюродный дед видел такое в междуречье Хэлдьюза и в жуткой долине Елюю Черкечех. Там, как он вспоминал, за небольшой, приплюснутой красной аркой оказался завивающийся змеей проход, за которым находилось много железных комнат. Как уверял дед, хотя стоял сильный мороз, в железных подземельях было тепло, словно летом. А три года назад он слышал рассказ Шортанана, мужа сестры, как тот, решив в жару добыть на становище чистого льда из булгуняха – ледовой линзы, сверху обычно прикрытой землей, под тонким слоем почвы и льда обнаружил красноватую металлическую поверхность очень большого, уходящего в мерзлоту котла. Свояк испугался и побыстрее покинул это место.
Наверняка это жилище проклятого народа облюбовали черные шаманы, которых тоже забрали злые духи или даже сам Харги.
Между двумя блоками-глыбами была трещина или расщелина. Приглядевшись, Нольде понял, что это вход в подземелье, а грубые каменные ступени ведут куда-то вниз…
Несколько минут путники потратили на то, чтобы сделать факелы из ветвей рухнувших пихт и лиственниц. Даже бледный перепуганный тунгус покорно поплелся со всеми, уловив непреклонную волю в брошенном на него взгляде барона. Лестница вела в туннель, выложенный грубым камнем, а тот аршинов через сто закончился в обширной низкой пещере.
Это, как стало ясно с первого же взгляда, была сокровищница капища.
Каменные полки были заставлены подношениями, истлевшими туесками и горшочками с иссохшей едой – видимо, жертвами для местных духов. Рядами лежала масса всевозможных вещей: гвозди, курительные трубки, костяные и медные фигурки, истлевшие шкурки соболя и белки. Грубая каменная плита в середине пещеры тоже была завалена дарами. Были тут медные и серебряные блюда с отчеканенными бородатыми царями, воинами, со львами, драконами и костяные чаши-чороны из клыков моржа и бивня мамонта, россыпи монет. Ржавые кольчуги – монгольские, китайские и русские, такие же ржавые мечи, гнилые луки и копья. Китайские краснолаковые шкатулки – потускневшие и заплесневелые. Несколько черных от времени серебряных рублей и серебряные же карманные часы. Тут же скалился череп в разъехавшемся дырявом маньчжурском шлеме с золоченым шишаком. Видать, знатный был человек, раз его голову преподнесли здешним неведомым богам. А вот темная закопченная икона. Веками сюда в это черное зловещее место приносили дары – а уж каким богам здесь молились – может, лучше и не знать…
– Чегой-то бедновато здесь, – изрек осмелевший Селифан. – И брать то нечего, почитай…
– Так у нас север, – пояснил Елисей. – Это по югу, в Саянах или в Даурии, бугровщики, бывает, хороший хабар берут, а здесь ни городов не было, ни людей помногу. Хотя говорят… – Он запнулся, как будто ляпнул лишнее.
И вот в этот момент среди потемневшего бесформенного хлама и истлевших мехов что-то ярко блеснуло в пламени смолья. А через несколько мгновений Нольде взял с алтаря небольшое, вершка три-четыре, каменное зеркало в металлической оправе с извилистой вязью восточных письмен. И невольно вскрикнул.
Свет факелов, отражаясь в нем, вдруг породил завораживающую игру света – магическую, удивительную и необычайно притягательную. Отражения лучей, дробясь, вспыхнули радугой желтого, синего, зеленого и красновато-пурпурного оттенка. Сияние, казалось, вызывал не факел, а какой-то внутренний огонь. Думалось, еще миг, и оно взорвется светом, затопив мрак пещеры… Миг прошел, и чудесный отблеск угас…
Но за этот миг барон вдруг ощутил удар некоей силы, которая таилась здесь во мраке невесть сколько веков. Темный зеркальный круг показался дырой в Ад, в тот самый Нижний мир этих вымирающих грязных азиатов, клубящийся мраком и населенный адскими чудищами. И словно бы нечто, вырвавшееся из зеркала, скользнуло в его душу, оставшись там…
Сила не была ни злой, ни доброй, но могучей и темной. Барон ощутил внезапную тяжесть в груди, словно со стороны увидел свою руку, опускающую каменный круг в ягдташ на поясе.
Потом он долго вспоминал и обдумывал свое чувство.
А через месяц после возвращения в Кежму Нольде увидел странный сон. Первый из череды
Высокие скалы и древняя зеленая тайга кругом. Он идет по каменистой тропе через уступы и расщелины, поднимаясь в гору. А высоко над головой – на вершине, слышатся глухой стук бубна и гортанное высокое пение, с нелюдскими обертонами, воистину нечеловеческая музыка сгинувших эпох, рождающая в душе невыразимую тоску. И вот он поднимается наверх – и видит среди циклопических руин горящий костер, вокруг которого мечутся и пляшут почти обнаженные девичьи фигурки, прикрытые несколькими лоскутами замши и ожерельями множества разноцветных бус. Первая из шаманок бьет в большой бубен и в странном изломанном танце кружит вокруг костра, поет и колотит в бубен, вторая тоже поет и взмахивает факелами. Музыка, казалось, гудит под сводами черепа – все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаманка, быстрее и быстрее факельный танец второй. И в такт им начинает биться его сердце…
«Все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаманка, быстрее и быстрее танец ее смуглых ног, все грознее и мрачнее пение, все стремительней мечутся факелы. И в такт им бьется мое сердце…
И вот уже я ничего не вижу, кроме этих причудливых огненных ручьев, перетекающих один в другой, а пение становится торжественным и зовущим куда-то… Резко отбросив одеяло, я зажег свечу и взял в руки зеркало, боясь и одновременно желая втайне увидеть в его глубине мечущиеся тени и узкие зеленые рысьи глаза давно умершей дикарки-колдуньи…
Такой же сон я видел за день до того, как Б-ский рассказал мне о том, что нашел на Колыме, и это стало лишним подтверждением…
Я выбрал свою судьбу, когда взял “Черную Луну” – так звучит арабский перевод Его Имени – с того бесовского алтаря. Я глядел на знаки времен халифов Багдада, еще не зная, что они говорят, и не понимал, что гласят египетские гиероглифы на торце…»
Сглотнув ком в горле, Ростовцев отложил дневник.
Думал он сейчас не о странных снах и безумии, или, как знать, прозрении мертвого уже как четвертые сутки барона. Он узнал зеркало, о котором говорилось в дневнике. И за один миг понял все. Точнее, понял, кто убийца…
Загадочное «ЧЛ» – «Черная Луна»… Как просто!
Боже мой!
Он кого только не подозревал! Жадовского, Вацека и его соратников-боевиков, аферистов, международных жуликов, шпионов и чуть ли не какого-нибудь новоявленного профессора Мориарти, охотившегося за золотом русского Севера. Даже Элизабет! А оказалось, что барона убили из-за какой-то древней безделушки!
– Не могла бы ты мне помочь? – как можно спокойнее спросил Ростовцев.
– Я… Готова, конечно… – встрепенулась Елена. – А что надо делать?
– Мы вместе сейчас сходим к… одному человеку. Он пассажир, как и мы, – зачем-то уточнил Юрий. – Я хочу с ним кое о чем поговорить…
За прошедшие четверть часа он обдумал с десяток вариантов, как ему разоблачить чертова француза. В сущности, ему оставалось лишь пойти к Исмею или капитану с дневником барона и разъяснить дело с проклятым зеркалом. Но в конечном счете он и пришел к выводу, что закончить всю эту историю нужно ему самому, тем более не стоит давать лишних шансов убийцам. Все же, кривая усмешка тронула его губы, с преступниками он наверняка больше общался, чем англичане.
– Это касается твоих дел? – спросила между тем девушка.
– Дел… э-э-э… – замялся стряпчий.
– Ну я же вижу, что тебя что-то сильно беспокоит, милый, – улыбнулась девушка. – Я ведь не слепая и не глупая… Я не хочу спрашивать, что и зачем ты ищешь. Но, милый, я сделаю, что смогу!
– Но это может быть опасно! – растерянно произнес Ростовцев, признаться огорошенный ее самоотверженной готовностью.
– Милый, – пролепетала она. – Где ты, там и я, что бы я без тебя делала? Я с горя готова была за борт!
Ее чистые глаза светились преданной любовью и наивной отвагой существа, не знающего, как может быть страшна жизнь.
И вдруг ощутил вину перед этой девушкой, которая по-детски влюбилась в спасителя и которой он беззастенчиво воспользовался – и как наложницей, и вот сейчас. Даже мелькнула мысль: может, все же идти одному?
Но он тут же ее отбросил. Двое – это больше одного ровно в два раза. Монпелье, конечно, может быть опасен. Но даже будь он отпетым головорезом или чемпионом мира по французской борьбе, уж полторы-две минуты Ростовцев его всяко удержит, а за это время Елена успеет выскочить из каюты и поднять тревогу.
Стряпчий одернул смокинг и машинально распахнул чемодан, как будто искал там оружие.
Вопреки тому, что он сказал накануне господину Лайтоллеру, Юрию в своей работе доводилось использовать не только мозги.
И оружие у него тоже имелось.
Шестизарядный револьвер «бульдог» 332-го калибра, приобретенный на распродаже невыкупленных закладов в ссудной лавке по соседству за пять рублей с полтиной. Старый четырехствольный французский «пеппербокс», оставшийся от деда. И дамский браунинг, можно сказать, трофей.
Когда он год назад распутал дело о наследстве хлеботорговца Мирона Бугасова, уличенный им перед лицом родни покойного в подделке завещания, личный врач купца – доктор Тутаев – мирный на вид интеллигент в чеховской бородке и пенсне, вдруг выхватил этот пистолет и пообещал застрелить и его, и всех присутствующих. Не раздумывая, Ростовцев кинулся на не ожидавшего такой прыти Тутаева и, вывернув ему руку, выдернул браунинг из ладони, так что тот лишь один раз пальнул в потолок гостиной. Медикус все же вырвался и, вопя от ужаса, сиганул в окно второго этажа. (Со сломанной ногой его увезли в больницу, а откуда – прямиком в «Кресты».) А Юрий обнаружил, что в суматохе сунул браунинг в карман, лишь вечером у себя дома.
Увы, все три образчика огнестрельного оружия остались в его петербургской квартире. Да он и не думал брать их в Америку, не ковбоев с команчами ловить отправлялся, в конце концов! И впервые пожалел, что не принял предложение старшего помощника. Хороший револьвер сейчас бы не помешал. Взгляд его упал на сиротливо лежащий на дне чемодана скромный перочинный ножик с перламутровой рукоятью – в разложенном виде чуть длиннее мизинца. И стряпчий решительно захлопнул крышку. Что может быть нелепее, чем такой нож в качестве оружия?
– Дорогой, я готова. – Он поднял глаза на Елену, отложившую свой крошечный ридикюль. – Пойдем?
– Да, конечно, – кивнул стряпчий.
В коридоре им встретились лишь двое пассажиров, на Юрия и его спутницу внимания не обративших. Может, приняли за горничную, сопровождающую мужа хозяйки, а может, их мысли были заняты предстоящим балом. Так что путь до каюты Монпелье они преодолели беспрепятственно.
Уже перед самой дверью Ростовцев вдруг задержался. Странно думать, что разгадка все эти дни была совсем рядом. На одной палубе. Вот и не верь после этого в судьбу!
Он коротко постучал.
– Кто? – послышалось из каюты.
К счастью, Монпелье на месте.
Юрий решительно толкнул дверь и перешагнул порог; Елена неслышно проскользнула за ним. Негромко щелкнул замок.
Парижский чудотворец и слуга вдовствующей императрицы всероссийской, облаченный в пижаму и халат, сидел в кресле и листал какой-то журнал. Хозяин каюты не привстал при их появлении и как будто не удивился, словно ждал…
«Ждал?!»
Досадно, но маг был не один. У высокого зеркала прихорашивалась Стелла Марис, даже не обернувшаяся в их сторону. У стены стоял раскрытый кофр, на диванах и столах валялись всевозможные предметы дамского туалета. Дама готовилась к завтрашнему балу.
– Здравствуйте, мсье Жорж! Мадемуазель?! – легкое недоумение во взгляде, брошенном в сторону Елены. – Чем обязан столь позднему визиту?
Юрий вопросительно скосил глаза на спутницу.
– Да, это он, – напряженным полушепотом сообщила девушка.
– Так чем обязан? – продолжил меж тем Монпелье.
– Я хотел бы поговорить с вами о некоем важном деле…
Ростовцев внимательно всмотрелся в лицо мага. Нет, тот ничем себя не выдал. Ну что ж…
– Я хотел бы знать…
И с самым непринужденным видом Юрий опустился в кресло.
– Я хотел бы знать, как именно вы убили Отто фон Нольде? – не меняя тона, осведомился он. – Как и зачем? Впрочем, зачем, я знаю… А вот как… Вы попросили посмотреть кинжал и отвлекли внимание жертвы? Или поссорились? Как же все случилось?
Сыщик внутренне напрягся, готовый ко всему – начиная от возмущенных воплей якобы оскорбленной невинности до яростного броска разоблаченного убийцы, которому уже нечего терять.
Вместо этого Монпелье просто промолчал, всем видом изображая добродушное, хотя и брезгливое недоумение. Стелла Марис так и стояла у зеркала, хотя по ее полуобнаженной спине вдруг пробежала секундная дрожь (или это почудилось ему)?
Пауза длилась с полминуты, пока рассеянно вертящий в пальцах журнал мистик не поинтересовался:
– Мсье Жорж, а можно узнать, по какому, собственно, праву вы…
Молча, Юрий бросил ему жетон корабельного детектива. Подойти вплотную к этому человеку он бы не рискнул.
– Вот, значит, как? – покачал головой француз, изучив металлический кругляш. – Не ожидал, признаться, что господа лимонники начнут принимать на службу русских сыщиков. Впрочем, какое это имеет значение? Кто бы вы ни были, но это не дает вам права обвинять меня в убийстве человека, о котором я слышу первый раз. Кто он такой, собственно? И зачем, по-вашему, мне его убивать?
Интуиция молчала, и лицо у француза было таким же, как и должно быть у невиновного, захваченного врасплох нелепым обвинением.
Но вот Стелла Марис…
Нянька в детстве рассказывала маленькому Гоше, как можно распознать оборотня или иную нечисть, прикидывающуюся человеком. Нужно глянуть на подозрительного типа боковым зрением или посмотреть на его лицо в зеркале. И тогда под колдовским мороком проступит его подлинное, нечеловеческое обличье. Так вот, лицо женщины, отраженное в зеркале, вдруг стало старше лет на десять и явственно
– Может быть, вам лучше покинуть мою каюту? – Монпелье развел руками. – Я полагаю, мсье Жорж, вас не похвалят за тот скандал, который я закачу «Уайт Стар», когда все ваши обвинения рассыплются в прах в первом же судебном заседании. Видите, я даже не пытаюсь сопротивляться, мне бояться нечего! Тем более догадываюсь, что за дверью ждет пара здоровяков-матросов, чтобы меня скрутить. Но я не дам вам повода, господин ищейка! – Он торжествующе усмехнулся. – Если хотите, я дам все объяснения в присутствии капитана. А сейчас вы бы не могли выйти, хотя бы на время, пока моя ассистентка не переоденется?
– Что вы задумали? Хотя, не важно, – сказал, как отрезал, Ростовцев. – Это, может, и сработало бы, имей вы дело с британским джентльменом. Но я-то не джентльмен, я русский каторжник! – не без удовольствия он отметил, что последняя фраза заставила француза занервничать.
Вот сейчас и ударим главным калибром.
– Или думаете спрятать от меня «Черную Луну»? – Ростовцев небрежно откинулся в кресле. – Не выйдет!
И с мрачным торжеством в душе понял: «Попал!»
На физиономии Монпелье в этот миг возникло выражение как у бретера, получившего посреди схватки с начинающим бойцом смертельный удар…
Ярость, отчаяние, недоумение. Но это длилось всего лишь миг, лицо мага вновь приобрело прежнее спокойно-высокомерное выражение.
– Ах, вот, значит, как! – голос звучал как ни в чем не бывало, хотя во взоре набухала ненависть. – Вот это и в самом деле неожиданно! Вы, признаться, меня удивили! А, собственно, что вам до «Черной Луны»? Послушайте, мсье русский, «Черная Луна» – это не ваше дело! – перешел он в наступление.
– Может, и золото – это не мое дело? – быстро спросил Ростовцев.
(Нужно запутать врага, не давать ему собраться с мыслями, пусть покрутится.)
– Золото! – истерично расхохотался Монпелье. – Золото! Так вот из-за чего все это… Ну, конечно, что вам еще может быть нужно?! Да плевать мне на ваше сраное золото!!! – вдруг заорал он, яростно оскалившись. – Можете забрать его себе! Мне все равно, как, поверьте, все равно, что этот возомнивший себя новым графом Калиостро офицерик-неудачник решил надуть своего царя. Но вот то, что его угораздило докопаться до вещей, которые не предназначены для профанов! – прошипел француз. – Вот это прощать нельзя! Да еще втянул в дело этого паршивого еврейского торгаша! – Монпелье вскочил.
– Отдайте «Черную Луну», – процедил Ростовцев, встретив глазами взор обернувшейся Стеллы.
Сейчас у нее было вновь самое обычное лицо – дьявольщина ушла на дно ставших черными щелками прищуренных глаз.
– А что будет, если я не отдам? Кстати, а что это такое, эта самая «Луна»? – невинно улыбнулся спиритуалист, похоже, вполне овладев собой. – Что, если я сейчас просто вытолкаю вас наружу, как нашкодившего лакея?
Он двинулся было к Юрию.
– Еще шаг и… – предостерегающе повысил голос Юрий.
– И что тогда? – рассмеялся француз.
– Тогда. Я. Вас. Прикончу! – пообещал Ростовцев, быстро сунув руку в карман, где ничего не было. – Тем более, что вы опасный убийца, который, кстати, все равно должен умереть, ибо по английским законам за убийство положена виселица. Да-да, – насмешливо покачал он головой. – «Вы будете повешены за шею и будете висеть, пока не умрете!» – процитировал он на память формулу британского правосудия.
– Ну что ж… – Монпелье высокомерно пожал плечами, однако отступил и вновь сел: похоже, угроза таки подействовала. – Если вы столь решительны, то… То, может быть, сделаем так… Вам ведь нужен убийца? И он у вас будет. Допустим, все произошло следующим образом. Этот ваш барон заманил мадемуазель Стеллу к себе в каюту и пытался изнасиловать, и она убила его, защищая свою честь, а возможно, и жизнь! Да, жизнь, ибо он угрожал ей этим своим ужасным азиатским ножом! – с притворным ужасом возгласил маг. – Арестуйте Стеллу Марис, она сознается и в убийстве, и вообще во всем том, чего захочу я, ее господин и возлюбленный! И уверяю вас, вы в этом случае не останетесь в накладе – во всех смыслах. Дорогая, ты сделаешь, как я скажу? – Монпелье игриво потрепал свою ассистентку по щеке.
– Да, мсье Жорж, – прошептала та, покорно опустив взгляд – ни дать ни взять гимназистка, которую застали милующейся с юнкером. – Да, все так и было! Господин Монпелье говорит чистую правду. Я виновата, судите меня…
Ростовцев, признаться, несколько растерялся. Чертов лягушатник, похоже, опять натянул ему нос и рискует выскочить из западни.
– Вас еще что-то интересует? – казалось, Монпелье еле сдерживает смех.
– Представьте, да! – сцепив зубы, выдавил стряпчий. – Во-первых, где проект Нольде? Во-вторых, где «Черная Луна»?
– К проекту я не притрагивался… Что до этой
– Да неужели! – притворно изумился Ростовцев. – Может быть, и шкатулку, где она хранилась, золотую шкатулку эпохи Мин с тремя изумрудами вы тоже бросили за борт?
– Разумеется! – с готовностью согласился француз. – Я же не идиот, чтобы из-за кусочка желтого металла подводить себя под виселицу!
– Так ведь не было никакой шкатулки! – недобро улыбнулся Юрий. – Ни золотой, ни деревянной! Заканчивайте игру, мсье! Вам лучше отдать «Луну», чем бы она ни была. Впрочем, – добавил сыщик, – можете не отдавать, это ничего не меняет. Вас будут судить за убийство, а уж «Уайт Стар», которой вы доставили столько хлопот, позаботится о том, чтобы вас вздернули.
Повисла тяжелая пауза, та самая, в которой секунды казались часами.
– Знаете, вы… вы – дурак! – воскликнул Монпелье. – Я не знаю, кто вас навел на след, хотя… – злобная гримаса исказила его лицо, – кажется, догадываюсь. Но неужели правда, которую вам
Так вот, неужели она не заставила вас задуматься?
Например, о том, что у некоторых дверей нашего мира стоят такие сторожа, с которыми лучше не иметь дела. Берегитесь их разбудить! – голос француза сорвался на фальцет. – Ваш Нольде этого тоже не понял, хотя знал больше вас, но его судьба вас ничему не учит, мсье ищейка!
Лицо его покраснело, на шее набухли жилы: чертов маг явно пришел в неописуемую ярость. Взор его ошалело метался по каюте. Так обычно делают, когда ищут оружие или то, что можно использовать вместо него. И взгляд Ростовцева последовал за ним.
И на туалетном столике среди безделушек, флаконов витого хрусталя с золотыми пробками и бархатных коробочек с ожерельями и браслетами Юрий увидел…
Он сперва не обратил внимания, но уж больно странным был предмет.
Да, знакомое ему зеркало…Черный дымчатый, шлифованный до блеска плоский каменный диск, в оправе бледно-желтого металла, старого, потертого, с непонятными значками и картинками, что-то напоминавшими. Ну да, это арабская вязь, какую он видел в гимназическом учебнике по истории.
(Почему-то Юрий в глубине души до самого этого мига не был до конца уверен, что Нольде писал правду.)
Но как бы то ни было, это улика.
– Послушайте, – сжав кулак в кармане, Ростовцев поднялся и сделал три быстрых шага к столику. – Не думайте, что можете водить меня за нос! И…
Еще шаг, и рука его легла на древний талисман.
Но за какую-то секунду до того Монпелье догадался о его намерениях, а может, почуял тем самым шестым или двенадцатым чувством, и тоже вскочил.
Юрий в подробностях разглядел его – моложавое лицо, сетка глубоких морщин на шее, злобный оскал, сжатые в несолидный кулак тонкие пальцы…
«Пальцы у него были особенные… На вид длинные и тонкие, как у часовщика какого или скрипача, а он серебряный франк в трубочку на моих глазах свернул… Нелюдская какая-то сила!» – всплыли в памяти слова шотландца.
Ростовцев ударил первым. Ногой на развороте в колено француза, впечатывая каблук в кость, так чтобы работала не одна сила мышц, но и вес тела. При удаче разбивает коленную чашечку, и жертва рискует остаться хромой на всю жизнь. Подлый удар из числа воровских ухваток – не только работать с отмычками учил его старый домушник. За такой в драке со своими у «деловых ребят» можно получить «перо» в бок без разговоров, но тут
Он еще успел уловить какое-то движение там, где стояла мадемуазель Стелла, но времени отвлекаться не было. Взвыв, Монпелье рухнул на четвереньки и тут же попытался вскочить с искаженным от боли породистым лицом. В это лицо Ростовцев и добавил носком штиблета, не сдержавшись. С жалобным стоном маг скорчился на полу, растопырив отшибленные пальцы правой руки.
Ростовцев, наконец, повернул голову. Глазам его предстала занятная картина. Стелла Марис замерла в странной позе с полусогнутыми руками, и в полуприсяде отведя левую ногу чуть назад, напоминая сейчас то ли восточную статуэтку танцовщицы, то ли огромного богомола. Выглядела она странно и почему-то опасно. Прямо напротив нее стояла Елена – крошечный вороненый пистолет в вытянутой руке той почти уперся в лоб француженке. Стелла была напряжена до предела перетянутой тетивой, его подруга – обманчиво расслаблена.
«Черт, откуда у Элен оружие?» – удивился мельком Юрий.
– Руки опустила! – холодно приказала его подруга с нежданно злой хрипотцой в голосе. – Ноги шире!
Стелла Марис покорно подчинилась.
Переводя дух, Ростовцев презрительно смерил взором поверженного противника.
– Ну вот, как видите, мсье Робер. Я, конечно, не изучал это ваше
– Enfant de pute, et ta s’ur, encule!![186] – выругался француз, и, поглядев на Елену, добавил: – La verge j’ai bais! Ma chienne sale!
– Еще раз такое скажете при даме – сломаю челюсть! – пообещал Ростовцев, и всхлипнувший маг не решился больше искушать судьбу.
Юрий еще раз сжал древнее изделие в ладони. Холод камня и металла, немаленький вес и ничего больше. Ни пресловутых «флюидов», ни ощущения запредельного возраста каменного круга, ни вообще чего бы то ни было.
– И вот из-за
«Век разума! Век радио и аэропланов! А просвещенные европейцы, словно кровожадные жрецы дикого папуасского племени, готовы прикончить ближнего ради старого куска булыжника!»
– Отдай, проклятый русский! – подвывая, хныкал скорчившийся Монпелье, держась за ногу и обильно кропя ковер кровью из разбитого носа. – Отдай, это не твое! Ты не понимаешь…
Стелла меж тем медленно отошла назад и опустилась на пол рядом с господином. Сунув древний артефакт Елене, Ростовцев взял с ночного столика ключи от каюты.
– Ты заплатишь за все! – зло простонал маг, и тут же, жалобно мяукнув, стиснул зубы от боли. – Ты даже не представляешь, проклятый пес, как дорого тебе придется заплатить за это!! Твои хозяева, натравившие тебя на меня, сошли с ума! Но они, может быть, и вывернутся, а ты будешь стерт в порошок!
– Это все? – как можно более спокойно справился Юрий, решив не вникать в бред, который несет рехнувшийся шарлатан.
– Да! Можешь делать со мной, что хочешь, больше ничего не скажу!
– Как знаете…
Осторожно, не поворачиваясь спиной, стряпчий отступил к выходу. Выпустил Елену. Перед тем, как закрыть дверь, смерил неподвижно сидевшую Стеллу и жалобно постанывающего мага презрительным взором. Не удержался, издевательски позвенел связкой, подражая тюремному надзирателю.
– Простая формальность, – уточнил он с ухмылкой. – Запирать вас, собственно, и смысла нет, куда вы денетесь с корабля в открытом океане? Но тем не менее…
Негромко щелкнул закрытый на два оборота замок.
– На румбе 289, – доложил Оливер, передавая штурвал.
– На румбе 289, – повторил Хиткинс.
В этот момент на мостике в теплом пальто и шарфе, небрежно намотанном вокруг шеи, появился сменщик Лайтоллера, первый помощник капитана Мэрдок.
– Ну и холодрыга, брр!! – проворчал он. – Лайт, ты себе ничего не отморозил?
(Наедине старые знакомые могли себе позволить некую фамильярность.)
– Да, морозит крепко, – согласился Лайтоллер с улыбкой.
– По вахте приказов для передачи нет?
– Есть. Капитан Смит приказал немедленно вызвать его… в случае каких-либо осложнений. Мы каждую минуту можем оказаться в районе ледяных полей.
– Я предупредил впередсмотрящих.
– Да… – пробормотал Мэрдок. Если упадет туман, нам придется сбавить скорость.
– Пойду сделаю обход…
– Спасибо, Лайт…
Лайтоллер подождал еще минуту, пока глаза сменщика привыкнут к темноте, и покинул мостик.
Он отправился в обход судна, переходя с палубы на палубу и проверяя, все ли в порядке. Первый помощник шагал быстро, поскольку хотел как можно скорее добраться до каюты и завалиться спать. Большинство пассажиров в это время готовилось ко сну, салоны пустели…
Тем не менее в «Палм-Кор» его окликнула припозднившаяся компания – трое мужчин и две дамы. Как показалось ему, дамы были из третьего класса. Он не удивился – то, что прислуга на лайнерах могла удовлетворить даже самые неожиданные желания господ пассажиров, ему было хорошо известно. (Как и то, что иногда лучше закрыть на подобное глаза…)
– Офицер, выпьете с нами? – предложил старший, на объемистом животе болтались выпавшие из кармана золотые часы с алмазной монограммой.
– Увы, я на вахте, – развел руками второй помощник.
– Вы уверены, что не хотите выпить? – изумился второй пассажир, а одна из
– Может быть, позже…
– Жаль! Стюард, бренди для джентльменов и бургундское для дам!
Не заметив нигде беспорядка, направился назад, к каютам офицеров в носовой части. Со шлюпочной палубы он еще раз посмотрел на темную воду, на глади которой вдоль обоих бортов слабо отражался свет, льющийся из сотен освещенных иллюминаторов.
Лайтоллер ушел в свою каюту и через две минуты заснул мертвым сном.
Миновал десятый час вечера.
…Мэрдок стянул перчатки и бросил их на стол, завел один за другим все три хронометра.
Лакированные ящички красного дерева, прятавшие внутри хронометры, казались игрушечными музыкальными шкатулками в крепких волосатых ладонях помощника.
В «вороньем гнезде» матрос Реджинальд Ли внимательно всматривался в горизонт.
– Гляди, братец, – хмыкнул Фредерик Флит, его напарник. – Впереди туман…
Ли кивнул, он сам видел легкую дымку далеко впереди.
– Туман – это скверно, – в задумчивости согласился он. – Да, если мы что-нибудь разглядим, нам повезет.
– Угу! Плохо, что у нас нет прожектора…
– Реджи, вот завтра найдешь сэра Томаса Эндрюса и скажешь это ему лично! – отшутился Ли.
«А в самом деле, отчего о прожекторах забыли? Нужная ведь штука!» – подумал он.
Если бы спросить Монпелье, что он сейчас чувствует, то самым близким по смыслу было бы что-то вроде: «Как человек, у которого только что вырвали печень».
Кто же подослал этого русского и эту чертову девку, от которой так и разило опасностью? Распутин? Общество «Вриль»? Хитрый азиат Бадмаев или его дружки из тибетских «Зеленых братьев»? А может, проклятый суфийский гипнотизер Инайят Хан?[187]
Или этого пса спустил сам бывший премьер-министр Витте, чертов паук, вышедший на Монпелье через свою масонскую сеть или друзей своей покойной тетки Блаватской? Да какая разница?!
Главное – эти ублюдки унесли его величайшее сокровище. Впервые в жизни в его руках оказался по-настоящему волшебный предмет, рождающий не мелкие фокусы и странные, но в общем укладывающиеся в здравый смысл явления, как у «поющей чаши».
Нет, к дьяволу!! Может быть, погибнет он, может быть, погибнут все пассажиры этого проклятого корабля, но нечестивцы не овладеют запретными знаниями!
Вскочив, он пнул ногой полуобморочную Стеллу Марис, так и сидевшую на ковре.
– Вставай, сука! Делай что-нибудь!
– Я попробую… – расслаблено пробормотала она.
И взяв со столика лежащий на подносе нож для колки льда, направилась к двери.
Монпелье озверел настолько, что даже не подумал, что можно просто вызвать стюарда и тот открыл бы дверь.
Да и не до низких делишек ему было.
Да, русский сыщик унес самое главное из его зеркал, но у него оставалось еще два, одно из которых принадлежало самому Джону Ди.
Он распахнул чемодан и принялся вышвыривать оттуда свой колдовской реквизит. По большей части – хлам для одурачивания профанов. Но кое-что было не просто безделушками – по крайней мере как он сам верил.
…За две недели до отплытия он решился на безумство: бросил вызов высшим силам Ада, прибегнув к ритуалу, которому его обучил когда-то сам Фулканелли (или просто старик, себя так называвший).
И хотя он лежал в лихорадке после лошадиной дозы чертова зелья, но именно через два дня после этого его человек сообщил, куда направляется Нольде. Ах, если бы этот дурак добровольно отдал ему зеркало! Монпелье же предлагал любые деньги, и все пошло бы по-другому!
Сейчас же ему предстоит провести еще более сложный и опасный обряд, при ошибке грозящий великими бедствиями и магу, и всем, кто рядом. У обряда этого не было даже названия. Он передавался изустно среди посвященных и был утрачен с их смертью – на кострах инквизиции или в войнах и смутах.
Монпелье восстановил обряд по отрывочным записям в книгах, заменяя недостающее шаманством дикарей с южных островов и проклятым Вуду. Нынче ему предстояло сдать экзамен. И если в его расчеты вкралась ошибка, смерть – еще не самое худшее, что его ждет. Но если удастся, сила теургии поколеблет реальность и повернет ее, как хочет он!
Через десять минут на ковре были расставлены три небольших черных зеркала, разноцветные свечи, обломок черепа, по легенде принадлежавшего самому доктору Фаусту, а также и другой череп, с кулак величиной, выделанный из дымчатого горного хрусталя, найденный им в заброшенном индейском городе на Юкатане – еще с дюжину всяких странных и жутких предметов.
Став на колени и не обращая внимания на Стеллу Марис, ковыряющую ножом дверь, он начал визгливым негромким речитативом:
Монпелье не знал, из какой седой старины пришли эти слова. Может быть, он сейчас заклинал каких-нибудь ассирийских бесов или повторял взывания последних пиктских жрецов.
Он не знал, что это за язык. Его учителя говорили, что первым магическим языком был язык мифических Нефелимов.
Но слова, звучавшие сейчас в ночной тишине в каюте современнейшего корабля, высшего порождения цивилизации разума и науки, были исполнены угрюмой темной дикой силы, пришедшей из совсем других эпох.
Не прекращая своего зловещего молебна, француз простер руку над каменным черепом из индейской гробницы и, не колеблясь ни мгновения, полоснул ножом по запястью.
Кровь его брызнула на обсидиан.
И с каждым словом будто бы что-то, чему нет названия, входило в каюту, невидимо сгущаясь в воздухе. То, чему не было дела до силы могучих машин и до неверия людей, эти машины создавших.
выкрикнул Монпелье на выдохе.
И при последнем слове от косяка отскочила первая щепка…
– Что за гадостная погода! – пробормотал старший офицер, посмотрев на серебряный брегет, выуженный их кармана пальто. – Этой ночи не будет конца. Еще только половина двенадцатого. Скверная ночь! Поверьте, Моуди, в самый сильный шторм я был бы куда спокойнее. Тогда, по крайней мере, хоть видно было бы, что творится вокруг. А тут все глаза сломаешь, а ничего не различишь.
Моуди опустил бинокль.
– Давайте бросим якорь, пока взойдет солнце, – ехидно сказал он.
– Здесь глубины почти две тысячи пятьсот ярдов, – возразил Мэрдок. – Чтобы выполнить ваше предложение, надо оказаться на дне моря.
– Да, это вы верно заметили, мистер второй помощник.
После недолгого молчания Мэрдок спросил:
– А вы, наверное, мой юный друг, раздражены тем, что вас не позовут на завтрашний бал?
– Если честно… – процедил молодой офицер. – Согласитесь, ночью на мостике будет не так приятно, как в нашем главном зале среди высшего общества…
– Вот поплаваете с мое, – ухмыльнулся Мэрдок, – и вам тоже надоедят эти балы и торжественные обеды и ужины с пассажирами из кают-люкс. Где вы будете как бедный родственник среди важных господ и чопорных леди, у которых одна жемчужина в ожерелье стоит больше, чем вы заработаете за год. И даже если какая-то скучающая особа завяжет с вами интрижку, вы для нее так и останетесь всего лишь кем-то вроде конюха или парикмахера. Взять в любовники моряка, конечно, более достойно светской дамы, нежели актера или грума. Но суть-то будет та же самая. Если на то пошло, лучше уж заведите роман с простой девчонкой из третьего класса или со стюардессой, как…
Он умолк: личная жизнь Лайтоллера его не касалась, да и вообще сплетничать он не любил.
Моуди смотрел вдаль. Когда они проходили полосы тумана, отсветы корабельных огней рождали причудливую игру света и теней, делавшую все нереальным, размытым, как на старинных фотографиях. Он подумал о Жанне, пассажирке из того самого третьего класса, молодой вдове рыбака из Нанта. Она вчера ему сказала, что, прибыв в Нью-Йорк, обязательно сообщит ему, в какой гостинице остановится.
Вдруг он вздрогнул, мечты развеялись. Из окружающей сырой мглы тянуло ледяным холодом. Он взглянул на термометр.
– Мэрдок, чувствуете, как стало холодно? – поинтересовался он. – Вероятно, поблизости льды! Температура упала на три градуса!
– Мы уже час как вошли в холодное Лабрадорское течение, – высокомерно бросил старший офицер, поднимая воротник. – Не паникуйте попусту.
Вот уж и вахта подходила к концу, а ничего необычного не происходило. Вокруг лишь ночь, звезды, пронизывающий холод да ветер, который свистит в снастях лайнера, скользящего по черной глади океана со скоростью двадцать с лишним узлов. Стрелки корабельных часов миновали отметку полдвенадцатого.
Заканчивалось воскресенье, 14 апреля 1912 года.
Океанский исполин мчался вперед сквозь туманную ночь. Ему осталось пройти лишь последние несколько сотен миль до американских берегов…
В радиорубке старший радист Джордж Филлипс и его помощник Брайд попеременно выстукивали морзянку. Пришел вечер, а донышка корзинки для телеграмм, которые нужно отправить, все еще не видать.
На камбузе шеф-пекарь готовил булочки бриоши для «чистой публики». Главный ресторатор Луджи Гатти обдумывал меню завтрашнего торжественного обеда. Для него у маэстро кулинара был приготовлен особый сюрприз, о котором еще никто не знал: тайно заказанный заранее в Германии, у знаменитой фирмы «Фассбиндер и Рауш» шоколадный «Титаник» длиной в восемь футов. Был он сделан из черного шоколада с цукатами и должен был стать жемчужиной трапезы.
В то же время на «черном камбузе» готовили премиальное блюдо для кочегаров – в общий котел шло то, что не съели пассажиры: жареная голубятина с кресс-салатом, ростбифы, норвежские анчоусы, маринованная сельдь, цыплята по-мэрилендски и пирожки с ветчиной. Ко всему этому прилагалась бадья с консоме «Ольга» – густым наваристым супом на спинном мозге осетра. Если бы рядом оказался Ростовцев или еще кто-то из русских пассажиров, он бы мог рассказать, что продукт этот в их холодной и загадочной стране называют вязигой.
В каютах нижних палуб не прекращались разговоры, веселая перебранка и пение. По рукам ходили замусоленные истрепанные карты, а ставки были не гинеи, как наверху, а пенни, но азарт был от этого не меньше.
Настоящий маленький мир, во всем подобный большому, пересекал океан под шум машин и плеск разбивавшихся о борта волн, следуя предначертанному судьбой курсу.
Когда они вернулись в каюту, Юрий буквально рухнул в кресло. Навалилась усталость от прошедших дней, что незаметно копилась и вот выбрала момент. И не было, как ни удивительно, радости от успешно законченного дела. Даже облегчения не ощущалось.
Его спутница вновь вытащила из сумочки пистолет. Кажется, американский. Как его, «дирринджер»? Двуствольная игрушка. Разве что выстрелить в упор… или себе в висок.
Словно подслушав его мысли, Елена передернула плечами.
– Еще немного и я бы прострелила этой бестии голову! Сама от себя не ожидала. Это пистолет мужа… из него он себя и убил. Я когда думала… – невпопад продолжила она, – закончить счеты с жизнью… В гостинице, как раз в то утро, перед тем как попала на «Титаник»… Еще думала, сейчас…
Встав, он ласково привлек ее к себе.
– Не думай о плохом, Аленушка, все уже закончилось.
А про себя подумал, что эта робкая затравленная жизнью юная женщина, русская тургеневская барышня, вряд ли осмелилась бы защищать свою жизнь, но вот за него, которого знает три дня и в которого влюблена до безумия, не задумываясь, убила бы с десяток магов с ассистентками. А он? Разве, защищая ее, он бы стал задумываться, прежде чем нажать курок, вздумай кто-то ей угрожать?
– Что бы со мной было, если бы я не встретила тебя!.. – прошептала она.
И Юрий еще подумал, что Елена сильно помогла ему, рассказав о встрече Монпелье с Бонивуром. Хотя, конечно, если бы не дневник, он так бы и не нашел преступника. Догадайся француз обыскать каюту поосновательнее… Хотя, он же все-таки не профессиональный убийца и не грабитель, а всего лишь рехнувшийся шарлатан.
Но как бы то ни было, он раскрыл дело и сможет похвалиться если не перед публикой, то перед самим собой. А уж как обстряпает дело сэр Исмей, кому достанется слава поимки злодея… Может быть, тому самому человеку из английской сыскной полиции, о котором ему говорили и которого он, к слову, так и не видел.
Между тем Елена вдруг принялась рассматривать их трофей. Осторожно тронула полированный камень кончиком пальца. Коснулась оправы…
– Какие странные письмена. И металл ни на что не похож. Послушай, Юрий, а что, если это орихальк! И эта вещь попала к нам в руки из тьмы веков! Из самой Атлантиды! Я читала у Пьера Бенуа… А еще, помню, была заметка в газете, что в Британском королевском музее выставили найденный в пирамиде какого-то фараона древний египетский крест Анкх из орихалька…
– Дорогая, – не удержался от нервного смеха стряпчий (все же нервы уже не те, что в юности). Это электрон – сплав золота с серебром (когда ищешь краденое, поневоле научишься разбираться в сортах драгоценных металлов). А письмена – арабский куфический шрифт… Вещь, конечно, старинная, но насчет Атлантиды… Я в нее не особенно и верю.
– А как быть с бумагами? – вдруг спросила Елена.
– С какими? Откуда ты зна… – но тут же вспомнил, что сам спрашивал у сумасшедшего француза о плане Нольде.
Юрий запнулся…
– Скажи, это… это важно? Может быть, надо обыскать каюту этих людей?
– Елена, я сделал все, что мог, – устало бросил он. – Дальше пусть ими занимается закон. Но думаю, что они этих бумаг не брали… «Может, их и не было, – подумал он вдруг. – Нольде мог для надежности не везти их с собой, а отправить почтой. Макартур ведь их не видел, а бювар мог ему и померещиться, он говорил без уверенности о нем. С другой стороны, может статься, сейчас маг с сообщницей, уничтожая улики, рвут в клочки драгоценные документы и торопливо спускают их в клозет, или, как говорят мореходы, в «гальюн». Мысль сия почему-то вызвала усмешку у Ростовцева.
– А скажи, этот Нольде – шпион? – опасливо понизив голос, спросила девушка. – Он украл военные секреты?
– Нет, это карты золотых россыпей, – неожиданно для себя сказал Юрий.
И подумал, что тайну хранить и в самом деле непросто.
Елена с исполненным крайнего удивления лицом опустилась на диван.
– А откуда ты знаешь?! – вымолвила она, и тут же спохватилась. – Ой, тебя же послали за ними! Ведь за ними, как же иначе?! А скажи…
Тут пол каюты под ногами затрясся мелкой дрожью и послышался какой-то хрустящий неприятный звук.
И…
И все.
Никаких больше странных звуков, никакого скрежета металла или дерева. Но машины отчего-то остановились. Юрий инстинктивно подскочил к иллюминатору, через стекло которого узрел проплывающую мимо ледяную стену.
– Что случилось? – с тревогой спросила Елена и выглянула в иллюминатор, но ничего не рассмотрела в темноте. – Мне показалось, что-то не в порядке…
– Да нет, не думаю… – изо всех сил сохраняя спокойствие, произнес стряпчий. – Может, они проверяют машины или регулируют что-нибудь, а может, меняют курс. Я уверен, ничего страшного.
Тем не менее он накинул пальто.
– Пойду взгляну, что там, и расскажу тебе.
– Я с тобой.
– Лучше подожди меня здесь.
Флит вдруг подскочил к перилам. За полосой тумана он заметил некий отблеск. Ходовой огонь? Черт, неужели прямо на них движется какое-то шальное судно? Он вспомнил, как вот так в туманную ночь три года назад отправился ко дну «Рипаблик», на котором ходил его старинный приятель, – в лайнер на полном ходу врубилась итальянская «Флорида». Тогда чудом никто не погиб.
Он присмотрелся и замер, ощутив предательскую слабость в ногах. Прямо по курсу над водой возвышался огромный айсберг. Но еще минуту назад его там не было! Ледяной великан поднимался из океанских волн так, что очертания вершины терялись в темноте ночного неба. Над ее причудливыми иссиня-зеленоватыми зубцами и шпилями клубился туман. И самое худшее – между «Титаником» и плавучей горой было не больше пятисот ярдов!
Он развернулся к Ли и увидел, как у того отвисля челюсть.
– Проклятье!! Перед нами лед! – закричал тот и тут же ударил в колокол, висевший в «вороньем гнезде».
Одновременно Флит схватил трубку телефона, соединявшего напрямую «воронье гнездо» с мостиком.
– Айсберг прямо по курсу! – выкрикнул Флит в раструб.
– Спасибо, – растерянно ответил Моуди и повесил трубку.
– Что там? – рявкнул Мэрдок, прибежавший с мостика на удары рынды.
– Айсберг прямо по курсу, сэр! – повторил Моуди только что услышанное.
Мэрдок, переменившись в лице, рванул рукоять машинного телеграфа, поставив его на «Стоп», и тут же крикнул рулевому:
– Право руля!
– Есть право руля, сэр! – И Хиткинс налег всем своим весом на рукоятки штурвального колеса.
Щелкнула медная ручка машинного телеграфа, вмиг заняв положение «полный назад».
Сквозь стекло ходового мостика Мэрдок уже различал приближавшуюся громаду ледовой горы, и в этот миг она показалась ему выше мостика и даже на какой-то миг – выше мачт. И эта глыба стремительно надвигалась, хотя все его три огромных винта вращались теперь в обратную сторону и тащили четыре десятка с гаком тысяч тонн железа назад – всей мощью пятидесяти пяти тысяч лошадиных сил.
Люди на мостике не отрываясь смотрели на ледяной призрак, что неуклонно приближался. Уже осталось только двести ярдов! Сто… Дьявол, как медленно меняется галс! Наконец нос корабля стал ощутимо поворачивать… Сто ярдов… восемьдесят… пятьдесят… В «вороньем гнезде» Фредерик Флит, будто кролик на удава, смотрел, как колоссальная глыба льда неумолимо приближалась по правому борту, возвышаясь над баком, хотя до нее было еще далеко. Вот уже сияющая потусторонним синеватым отблеском стена подошла вплотную!
Коротко выругавшись, Мэрдок дернул рубильник, включавший автоматику закрытия гермодверей в трюме.
В последнюю секунду ледовая громада прошла мимо и скользнула вдоль борта судна.
Инстинктивно офицеры заслонили лица руками и пригнулись. Треск, лязг, глухой звон и скрежет – и большие куски льда мелькнули в воздухе вместе с деревянными обломками и разбитым стеклом баковых фонарей. Как бич хлопнул разорванный стальной трос. Одно мгновение казалось, что над кораблем занесен громадный ледовый кулак. Потом все затихло.
Словно призрак, ледяная гора величаво проплыла мимо по штирборту и погрузилась в темноту.
У всех – и у вахтенных на мостике, и у впередсмотрящих на грот-мачте, вырвался из груди вздох облегчения.
Одна мысль родилась у них в головах: «Пронесло!»
Судьба и непревзойденное искусство судостроителей Британской империи выручили. «Титанику» все же удалось разминуться с айсбергом.
Офицеры переглянулись, затаив дыхание.
– Ну, кажется, обошлось, – изложил Мэрдок общее мнение и поднял телефонную трубку: – Машинное отделение?! Осмотреться в отсеках!
– Вы милочка, вижу, не смущаетесь мужской компанией? – обратилась к Лиз пожилая англичанка. – Это, может быть, и правильно, времена все же меняются. Хотя когда моя внучка ездит на этом ужасном воняющем керосином устройстве, хорошо хоть водит его шофер, а не она. Я готова повторять то, что говорила мне моя бабушка: «Вот в мое время девицы были куда как благонравнее».
Элизабет хотела было сказать, что умеет водить машину, но не решилась шокировать старую даму, покидающую салон. И продолжила наблюдать.
Несмотря на позднее уже время, в курительном салоне на палубе «А» развлекалось многочисленное светское общество.
Мужчинам в дорогих смокингах и дамам в изящных туалетах явно не хотелось идти спать.
Лиз же слегка клонило в сон, и она уже решала для себя, где будет ночевать – в каюте Ротси или все-таки в гостях у Юрия? (И чего здесь такого? Вон Бен Гугенхайм притащил с собой какую-то пошлую певичку из парижского кафе-шантана, купил для нее билет в каюту напротив своей и шмыгает к ней чуть не по три раза на дню как мартовский кот! А она чем хуже? Тем, что женщина? А женщина, значит, не человек?!)
Думая так, она в уме продолжала набрасывать свою статью о плавании на «Титанике».
Черт возьми, после этого путешествия она точно станет знаменитой! Уж верно заговорят о ней!
И машинально прислушивалась к разговорам, вдруг ей удастся узнать какую-то пикантную новость, тем более тут среди запозднившихся гостей сидел сам майор Батт.
Он, однако, не касался политических секретов или иных скользких тем, а обсуждал охотничьи дела с Кларенсом Муром.
– Только подумайте, Арчи, я пару дней назад купил в питомнике лорда Веспри пятьдесят пар собак, специально обученных для охоты на лисицу! – излагал Кларенс. – Сотня отличнейших британских гончих! Между прочим, на тридцать пять из них уже записались покупатели! И что вы думаете, господа из «Уайт Стар Лайн» потребовали с меня по восемь фунтов с головы за провоз! Они думают, видно, что раз я богач, то не умею деньги считать? Как бы не так! «Кунард» отвезет их через неделю, но за два фунта! Десять долларов – вот верная цена…
– Хорошо еще, дружище, что вы не везли лошадей, – посмеиваясь, бросил майор. – С меня как-то хотели содрать тысячу фунтов за провоз пяти жеребцов… А мой знакомый, живший в Каире, по возвращении поддался на уговоры жены, которой кровь из носу понадобилось взять с собой в Англию ее арабскую кобылу. Вот была история!
Чуть поодаль играла в карты компания молодых людей, рассказывая веселые истории.
– Эти тупые мужланы, – повествовал веселящимся друзьям молодой спортивный парень, как помнила Лиз, племянник какого-то миллионера, – решили меня побить кнутом! Вы подумайте, за разбитую старую телегу! Черт вынес ее на то марсельское шоссе навстречу моему «фиату»! Видели бы вы их физиономии, когда я наставил на них свой кольт! Нет, само собой, мой парижский адвокат замял дело, хотя пришлось раскошелиться. Жаль, Генри этого не слышит, небось умер бы со смеху!
– Ошибаешься, – бросил ему сосед. – Мистеру Генри Кляйну не до автомобилей, для него они слишком тихоходны. Он послал своего шофера учиться в летную школу и сейчас ищет хороший надежный аэроплан! Ему, видите ли, надоели долгие поездки из Нью-Йорка в Массачусетс…[188] Он, собственно, оттого и отменил поездку в Старый Свет, а так сейчас мы выпили бы за его воздушные успехи. Флэш! Раскрывайся, Ричард!
Чуть дальше в карты играла еще одна компания. Банк уже дважды переходил к какому-то долговязому торговцу автомобилями из Лос-Анджелеса. Лиз прищурилась – долговязый сделал пару почти незаметных движений, встряхивая манжетой… Шулер на ее глазах только что ловко подменил карты. Элизабет подавила в себе порыв вскочить – тут не салун в глубинке, где картежному мошеннику били бы морду всей толпой. Вместо этого она поманила пальцем стюарда.
– Мистер, вам не кажется, что этот тип слишком много выигрывает? – полушепотом спросила она.
Тот внимательно посмотрел на компанию, что-то понял.
– Не знаю, мисс, но право же… эти господа могут себе позволить проиграть!
– А вы бы не могли подать им какой-нибудь знак?
– Я полагаю, мисс, – протянул стюард, – джентльмены не одобрят, если посторонний вмешается в их развлечения…
В доле, что ли, этот лакей, фыркнула девушка про себя. Или и в самом деле боится разгневать важных господ и место потерять?
Неожиданно раздался скрипучий звук, сопровождаемый слабым толчком. И все почувствовали вдруг, как пол под ногами мелко задрожал, и слегка зазвенела посуда на столиках. Где-то в недрах корабля раздался глухой, рокочущий звук, который, впрочем, несколькими секундами позднее стих.
И тут же раздалось несколько тяжелых ударов по палубе.
Опережая друг друга, элегантное общество выбежало наружу, и все остолбенели от увиденного. Мимо правого борта проплывала громадная ледяная скала. Она находилась настолько близко, что до нее, казалось, можно было дотронуться рукой. Обламывавшиеся куски льда падали в воду и на нижние палубы. Через секунды айсберг скрылся в темноте.
– Я, конечно, заказывал лед для коктейля, но не в таком количестве! – раздался голос кого-то из картежников.
В ответ раздался дружный смех.
Леди и джентльмены еще с минуту стояли на палубе и гадали, что же, собственно, произошло? Но вдруг корабль вновь медленно двинулся по водной глади – величественный и надежный. И они поспешили назад, с ветреного холода, в уют роскошного салона, к сигарам, бренди и покеру. Впрочем, не все – несколько человек, отпуская шуточки, перегнувшись через балюстраду ограждения, смотрели вниз, где на прогулочной палубе третьего класса высыпавшие гурьбой молодые парни с веселым гоготом гоняли ледяные обломки, как будто играли в футбол…
Все продлилось десяток-другой секунд…
Не было сильного удара, не слетели с верхних полок тесных кают третьего класса спящие пассажиры, никто не упал с великолепной лестницы в главном салоне, даже стоящие на роскошных столах в первом классе напитки не расплескались.
Всего лишь слабый шум и скрежет металла.
Пока что ничего не случилось. Но с точки зрения всемогущего Рока все, кому суждено было умереть в эту ночь на этом корабле, были уже мертвы…
Сквозь тяжелый пугающий сон капитан Смит услышал тревожный лай своего любимца, и еще успел удивиться – он же не взял его в этот рейс! И лишь затем ощутил легкий толчок и открыл глаза.
И услышал удары судового колокола. А затем почувствовал, что «Титаник» начал поворот. Он вскочил с кровати, на которой лежал одетый, всунул ноги в домашние туфли и бросился к двери. Смит вывалился из каюты и через минуту был в рубке.
– Мистер Мэрдок, что это было? – спросил он, тяжело дыша (годы, черт бы их побрал!).
– Айсберг, сэр! – нервно пожал плечами первый помощник. – Я отдал команду «Право руля» и «Полный назад». Мы пытались отвернуть, но было слишком поздно. Большего я сделать не мог…
– Закройте водонепроницаемые двери, – приказал капитан.
– Уже сделано, сэр, – отрапортовал Мэрдок.
Смит, больше ни слова не говоря, выскочил на мостик, Мэрдок и Боксхолл поспешили за ним. Они всматривались в водную поверхность, пытаясь разглядеть проклятый айсберг.
Затем Смит вернулся в рубку и поднял телефонную трубку.
– Машинное? Средний ход! – и передвинул рукоять телеграфа.
«Что он делает?! Не выяснив повреждения!!» – промелькнуло у Боксхолла.
Но давняя привычка к повиновению не дала даже слова сказать.
Судно несколько минут еще двигалось вперед, а затем остановилось.
– Да, мистер Боксхолл, – распорядился Смит, – давайте на бак, проверьте, что там произошло и какова обстановка…
Он вдруг зло нахмурился. Казалось, он сейчас добавит что-нибудь вроде «разрази меня гром!», или «брашпиль вам в рот!», или даже более крепкие «морские термины», но капитан как-то странно запнулся и промолчал…
Боксхолл поспешил в носовой трюм. По пути ему попадались сонные матросы и кочегары, разбуженные толчком и вышедшие из своих кубриков, но нигде не происходило ничего особенного. Но вот в твиндеке Боксхолл встретил спешащего ему навстречу судового плотника.
– Хатчинсон, установите, насколько велики повреждения, и доложите как можно скорее! – приказал он.
– Я и так вам скажу, что в носовых отсеках вода, – взволнованно бросил плотник в ответ. – Где капитан? Ему нужно немедля сообщить…
– Мистер Смит уже на мостике, – ответил Боксхолл.
Судовой плотник, не говоря ни слова, помчался на мостик. Боксхолл, проводив его глазами, хмыкнул и двинулся дальше в трюм. И на идущем вниз трапе он чуть не столкнулся с корабельным почтмейстером Вильямсом.
– Где капитан? Почтовый отсек полон воды! – чуть не вопил мистер Вильямс. – Если корреспонденция пропадет, будет скандал! Имейте в виду, «Титаник» – судно Королевской почты! Это черт знает что! Мои люди замучились вытаскивать мешки и посылки, и если вы не пришлете матросов, компании придется платить огромную неустойку. Вы должны это увидеть, а я сейчас лично доложу мистеру Смиту!
– Мне и в самом деле нужно самому удостовериться, – сам себе сказал Боксхолл, ощущая, что идти туда ему отчего-то очень не хочется.
Так его родственник, вспомнил он вдруг, сельский врач из Суссекса, обнаружив у себя несомненные признаки рака пищевода, боялся обратиться к коллегам, чтобы подольше не знать рокового диагноза…
Он подошел к люку, ведущему во вместительный отсек почтовой каморы. Крышка была открыта, а рядом с ней лежали два мешка с письмами, с которых стекали струйки влаги – видимо, их вытащили служители.
Боксхолл снял с крючка масляный фонарь и чиркнул спичкой. Зажег «летучую мышь» и посветил в люк. В тусклый луч света попала пузырящаяся вода, в которой, кувыркаясь, плавали пакеты и тюки. Веяло сырым промозглым холодом, наводившим мысли о склепах и промерзших подземельях. А еще из мрака он услышал звук рвущегося внутрь корабля, их корабля, моря.
И не тихое журчание обычной течи, а гул, напоминающий шум водопада. Между прибывающей водой и потолком отсека оставалось всего каких-то пара футов…
«Однако мы крепенько долбанулись!» – с каким-то отстраненным спокойствием произнес он про себя и захлопнул люк.
Юрий открыл дверь, ведущую на шлюпочную палубу, и в тот же миг содрогнулся от порыва ледяного ветра. Он перешел на правый борт и осмотрелся. Вокруг простиралась темная гладь воды – ни следа промелькнувшего айсберга. Он спустился в курительный салон, где застал многочисленное общество, живо обсуждавшее происшествие.
– Я видел, как эта штука проходит мимо. Потрясающе!
– Я не большой умелец определять размеры на глаз, но я бы сказал, что его высота была где-то футов в восемьдесят.
– Восемьдесят? – возразил какой-то шотландец. – Не меньше сотни…
– Как думаете, корабль не сильно поврежден? – спросила какая-то леди.
– С чего бы? Сам Господь не смог бы потопить этот корабль! – успокоил ее пожилой господин в темно-синем сюртуке.
– Но тогда отчего мы стоим? – не унималась та.
– Может быть, у нас обломилась лопасть винта? – предположил молодой человек в спортивном пиджаке и ярком галстуке какого-то клуба. – Я слышал, так было на «Олимпике»…
– Думаю… – важно предположил шотландец, – что ледышка поцарапала краску и капитан не хочет плыть дальше, пока «Титаник» заново не покрасят.
Все рассмеялись.
В салоне тем временем появились другие любопытные пассажиры. Кто-то был уже в халате и домашних тапочках, некоторые еще во фраках и вечерних платьях – среди них Ростовцев узнал и самого Джона Астора.
– Почему мы остановились? – спросил тот у проходившего мимо лакея.
– Не знаю, сэр, – ответил стюард, – думаю, что ничего серьезного.
– Ну, ладно, – сказал Астор, – пойду на палубу, посмотрю, что там происходит.
– О, мистер, – обратился он к Юрию, – вы же с палубы, вы ничего не заметили?
– Ничего! – бросил он в ответ. – Разве что… там холодно.
– Вы тоже не видели пресловутый айсберг?
– Айспъерк? – спросил какой-то итальянец.
Спросонья вертя головой, он вошел в салон.
– Мадонна, чьто есь айспъерк?! Ис чиего он стеиелян?
– Как в Риме, не знаю, а у нас обычно айсберги делаются изо льда, сеньор Франческо, – с усмешкой сообщил его сосед.
Миновав лестницу, ведущую на третью палубу, он оказался в зале, разделявшем люксы и помещения второго класса.
Низкорослый, полный, лысенький мужчина, с лицом задумчивого гробовщика, двигался в сторону люксов. Беспрестанно смеясь и рассказывая какие-то анекдоты, он вел даму много моложе себя, придерживая ее под руку.
Девица глупо хихикала в ответ.
– Сколько можно портить нам отдых! – возмущался седой мужчина в пенсне. – Какие-то учения – что за идиотская мысль! Доколе это будет продолжаться? Я буду жаловаться! Имейте в виду – я дойду до правления «Уайт Стар».
Юрий смотрел на все это, так и не в силах пока решить, что ему делать.
В ярко освещенных пассажирских коридорах слышались доносившиеся из кают приглушенные голоса, хлопанье дверей буфета, торопливый стук высоких дамских каблучков – обычные для пассажирского лайнера звуки. Суеты или тревоги никакой не было. Не метались матросы со спасательными кругами, никто не носился, вопя: «Спасайся, кто может!», не ревел тифон…
Все казалось абсолютно нормальным или, вернее, почти все.
Наверное, ему надо все же пойти к Жадовскому или к Лайтоллеру и доложить, что убийцы найдены. Или к капитану? А может, сразу к Исмею? Лучше все же к капитану. Как только корабль даст ход…
Он распахнул дверь своей каюты А-204. И замер, чувствуя, как сжалось сердце.
Прямо ему в лицо смотрел обоими своими стволами знакомый уже дирринджер.
Пассажиры третьего класса тоже устроили праздник в честь скорого окончания плавания.
Людская толпа наполнила залы, каюты и коридоры смехом и шумом. Бренчали банджо, и пищали губные гармошки, а молодая испанка чувственно терзала струны гитары, собрав вокруг себя толпу восхищенных парней.
Безрукавки мехом наружу, расшитые славянские рубахи, тирольские шляпы и яркие ленты. А рядом – черные фраки с цилиндрами, много раз чиненные и лоснящиеся от времени, переходившие от отца к сыну. Домотканые штаны и грубые башмаки, запах дешевых духов, пива, чеснока и лука. Итальянцы, босняки, португальцы, баски, трансильванцы, фламандцы, шведы; ирландцы – как же без ирландцев?
Все, кого судьба случайно свела здесь, отлично понимали друг друга и веселились вместе, несмотря на то что часто не знали языка, на котором говорил сосед, и исповедовали разную веру. Ибо у них было нечто общее – почти все здешние пассажиры были бедные эмигранты, искавшие дорогу в новую жизнь, что должна была начаться всего через двенадцать часов.
Внезапно необычный жутковатый звук заставил всех насторожиться –
И сразу же мертвенным дуновением по нижним палубам пронеслась тишина.
На полуслове умолкли песни и болтовня, лишь выдохнула гармошка в руках какого-то итальянца…
Длилось это где-то четверть минуты или чуть больше. Затем остановились машины.
Послышались удивленные вопросы:
– Что бы это могло быть?
– А удар был неслабый…
– И я почуял!
– Может, тебя кто стукнул по спинке, дорогая! – Рыжий носатый еврей приобнял за шею бывшую явно навеселе молодящуюся дамочку, по виду – немку.
– Ой, да будет тебе, Гольбах, – расхохоталась та. – Это у тебя уже ноги заплетаются от пива…
– Нет, нет. Это правда. Я тоже почувствовал толчок. Снизу… – послышались голоса.
– Не иначе, мы сели на мель, – предположил краснолицый широкоплечий крепыш в старой матросской робе. – Со мной такое было, когда рыбачил в этих водах…
– Возможно, в машинном чего-то взорвалось? – испуганно заозирался какой-то поляк, по виду портной или скорняк. Звали его Болеслав Трембовский, он пережил девятьсот пятый год в Варшаве и с тех пор весьма боялся взрывов и стрельбы.
– Да нет, это снаружи, словно кошка когтями шкреготнула.
– Братцы, я знаю! Это не кошка, это был морской черт!
Фраза принадлежала актеру-голландцу и сказано это было с таким выражением, что у многих перед глазами возникла картинка: распластавшийся в черной воде зеленый чертяка – большой, не сильно короче лайнера, провел огромным кривым когтем по стали обшивки, как бы примеряясь…
– Бросьте шутить! – нервно бросил кто-то.
Но шли минуты, а ничего не происходило.
– Музыка! Играйте же! Жарьте во всю! – закричали со всех сторон и восторженно зааплодировали.
– Сбацай нам джигу, Пэдди! – захлопали пассажиры по плечам волынщика – такого же рыжего и молодого, как они.
И вскоре закружились и запрыгали, встав в круг. Снова начались пляски и веселье.
– Shall we dance?[189] – обратился к юной белокурой высокой девушке француз в аккуратном, хотя и сильно поношенном фраке, лишь немного ее старше и на полголовы ниже.
– Цо то пан мувит? – смущенно улыбнулась девушка, однако приглашение приняла.
Внезапно торжество опять нарушилось.
– А! Крыса! Крыса! – закричала молоденькая ирландка.
– Крыса! – загалдели гости. – Rat! Diablo topo! Al naibii de sobolan![190]
И верно, в самый разгар праздника невесть откуда появилась здоровенная крыса, перебегавшая из одного угла столовой в другой. Отчего-то мокрая и взъерошенная, она словно искала убежища от неведомой опасности.
– Эк шныряет! – пошутил кто-то. – Как будто за ней гонится сотня голодных кошек!
Несколько минут парни гоняли грызуна, а девушки визжали от испуга (больше, пожалуй, наигранного), пока серая тварь не скрылась в какой-то щели, и вечеринка возобновилась. Смех и звуки волынок и губных гармошек, блеск глаз хорошеньких ирландских девушек, возгласы молодых итальянцев – люди радовались и веселились, ведь это так славно и весело – ехать в Америку на таком прекрасном пароходе за новой прекрасной жизнью…
Однако веселились не все. В десятках каютах, тускло освещенных маленькими ночниками, под грубошерстными одеялами храпели пассажиры.
Кто-то разговаривал и ругался во сне, где-то скрипели койки в такт движению нетерпеливых влюбленных. Заплакал младенец, молодая мать, успокаивая его, принялась что-то напевать на восточном гортанном наречии.
И вот в одной из кают пассажирка – датчанка средних лет, услышала странный шипящий звук, раздававшийся из уборной.
– Аксель! Ты спишь?
– Почти, Дагмар… – недовольно пробурчал супруг, натягивая одеяло.
– Ты это слышишь?
– Слышу! – раздражение стало откровенным. – На этом английском корыте не в порядке канализация, только и всего!
– Ты точно уверен?
– Дорогая, я двенадцать лет как-никак занимался водопроводом в нашем Копенгагене!
– Извини, Аксель, я так волнуюсь…
И подумала, как все же хорошо, что в это плавание в поисках лучшей доли они не взяли дочек-погодков. Как-то спокойнее, что они сейчас у свекрови в Эсбьерге. Вот устроятся и заберут их в Новый Свет.
– Ох, дорогая… – Слесарь обнял жену. – Хватит тебе волноваться попусту! Уже завтра мы будем на твердой земле…
Разумеется, он не мог знать, что дело не в испорченной канализации.
Где-то внизу ледяная атлантическая вода заливала отсек, и вытесняемый ею воздух вырывался через колодец стояка под нарастающим давлением.
…Прямо ему в лицо своими обоими стволами смотрел знакомый уже дирринджер.
Забившись в угол, Елена держала его на прицеле, сжимая оружие обеими руками.
Один глаз ее был широко открыт, другой заплыл, будто от сильного удара.
– Господи, Леночка, что с тобой! – только и смог вымолвить он.
– Ох, Юрий, это ты?! – ответила она срывающимся голосом.
И опустила пистолет.
– Боже мой, я чуть было не нажала курок! – Она в изнеможении бросилась на кровать.
– Лена, что случилось?
– Юрий, она унесла зеркало! – с трудом вымолвила девушка.
– Кто?! – оторопело замер Ростовцев.
– Эта… женщина! Стелла, из каюты того человека. Я не смогла ее остановить, прости…
Голос ее отчего-то звучал сконфуженно, как будто она была бы полицейским, упустившим уже пойманного злодея. Хотя что бедняжка могла сделать? Ее глаз и скула распухли, на разбитой брови висела капля крови.
– Дорогая, скажи, что случилось?! – приобнял он Елену за плечи.
– Ты ушел, – срывающимся голосом начала она. – А через минут десять постучали. Я думала – это ты, а там она! Ворвалась, обезумевшая и злая, как сто чертей. Я сумела отбиться от нее только потому, что она в первую очередь кинулась за зеркалом.
Ни слова не говоря, стряпчий подхватил брошенный ею пистолет и выскочил из каюты, уже понимая, что клетка открылась и птички выпорхнули.
Так и есть, дверь каюты А-227 приоткрыта. Он распахнул ее и, постояв секунду-другую на пороге, решительно шагнул внутрь, держа оружие наготове. Хотя надеяться, что они будут смиренно ожидать его, пялясь в пресловутое зеркало, было бы наивно.
По каюте были раскиданы вещи, на кровати валялся раскрытый чемодан. На полу в беспорядке лежали какие-то странные предметы: треснувшие чаши, темные от времени, обломки старых костей, каменные таблички с нацарапанными письменами. Под ноги выкатился грубо выточенный из горного хрусталя маленький человеческий череп. Древняя бронзовая курильница – то ли китайская, то ли индийская (а может, индокитайская или еще какая) еще исходила последними струйками остро пахнущего дыма.
Он принюхался. Черт знает что было в ней намешано, но запах опиума его нос различил явственно. Видимо, этот запах и унюхал Вацек в каюте барона.
Внезапно из ванной комнаты раздался тяжелый стон. Юрий изо всех сил рванул дверь – та не поддалась. Еще рывок, и заклиненный замок оказался выломан, что называется, «с мясом». Ha белом кафеле пола, скорчившись, лежал знакомый ему человек, человек, какого он менее всего бы ожидал тут увидеть.
– Господин Карлсон, что с вами? – присел Юрий на корточки рядом с телом.
И в этот момент лежавший зашевелился, поворачиваясь. Из спины торчала рукоять ножа для колки льда. Именно таким ударом был убит барон, вспомнил стряпчий, но сейчас подвело оружие, и жертва была жива, пока жива…
– О-о, – простонал он, открывая мутные от боли глаза.
– Где Монпелье? – спросил Ростовцев первое, что пришло в голову.
– Не знаю… Господи, как больно! – произнес заплетающимся языком путешественник по-русски.
По-русски!
Выходит, старый казначей не ошибся?!
– Кто вы такой?! – растерянно вымолвил Юрий в глубоком удивлении. – Кто вы такой, Карлсон, черт возьми?!
– Я… не Карлсон. Я подполковник Корпуса жандармов Иван Руммо… Барон Отто фон Нольде… он хотел…
– Знаю, – процедил стряпчий, – а вы за золотом охотились? Или, может быть, «Черную Луну» ищете? – зачем-то добавил он.
– Вы и про это знаете? – Лицо Карлсона-Руммо было иссиня-бледным, глаза закатились.
Юрий отметил, что крови на полу почти нет. Это скверно, значит, вся она вытекает внутрь. При таких ранах шанс выжить мизерный. Да еще кишки, наверное, распороты. Бедолага жандарм обречен. Вот уж никогда не думал, что доведется пожалеть «сатрапа и душителя».
– Меня послали… генерал Джунковский… личное задание… Сказал, что золото не должно достаться заграничным мошенникам…
Он дернулся и застонал от боли.
– Лежите спокойно, – бросил Юрий. – Я сейчас позову врача.
– Не надо, врач не поможет… Есть на этом корабле православный батюшка? Хотя откуда? Так и умру без отпущения… Это меня Господь наказал за грехи мои и жадность! Когда Нольде исчез, я подумал… Монпелье украл бумаги барона, а его – за борт… Я и решил сам взять золото… Миллионы… Миллионы! – шептал он. – Они были бы моими! Решил выбрать момент и вытрясти бумаги из его девки, а она… Настоящая змея… какой-то хитрый азиатский удар, я видел такое в Манчжурии… Я не ждал: решил – это же всего лишь баба… Боже! Баба – меня! Такая нелепая смерть! – простонал он.
Глаза его закрылись, дыхание стало прерывистым.
«Если Бог есть, пусть будет милостив к нему!» – про себя вымолвил Ростовцев, выходя из каюты.
И чуть нос к носу не столкнулся с магом.
Секундное замешательство…
Первым пришел в себя Монпелье. Шарлатан-убийца наклонил голову и, молниеносно оттолкнув пару человек, что проходили мимо, одним прыжком выскочил в боковой коридор. Юрий, не долго думая, устремился за ним.
Дальше, все дальше бежал француз. Он сбил с ног нескольких пассажиров, что попались ему на пути, спотыкался о брошенные чемоданы, вскакивал и бежал дальше. Стряпчий не отставал, но и настигнуть его никак не мог.
Вот Монпелье распахнул дверь, ведущую на трап для прислуги.
– Куда, шельма?! – зло выругался Юрий.
Повернул за магом и, сбежав по крутой лестнице, очутился на палубе «F».
Они пробежали по нескольким лестницам мимо бестолково бродящих тут пассажиров и матросов, через коридоры и салоны. Посылая на бегу проклятия, Монпелье мчался дальше через пустые залы, где еще час назад веселились избранные. Теперь не было избранных, были лишь люди, равные перед силой Океана.
Маг бегал довольно шустро, может быть, кроме спиритизма занимался гонками на велосипеде или еще каким спортом. Даже поврежденная нога ему не очень мешала, хотя он все чаще прихрамывал.
Но и Юрий не уступал, упорно преследуя убийцу по пятам.
Интересно, зачем тот бежит? Думает незаметно сесть в шлюпку? А как он ее спустит?
Может, просто убегает, инстинктивно, как зверь? Или скорее как безумец?
Они очутились на площадке для игры в сквош, затем у турецких бань.
Кажется, Монпелье собрался выбраться по запасному трапу наверх, к шлюпочной палубе.
И Ростовцев вспомнил свои недавние хождения по закоулкам корабля – там был еще один проход…
Француз остановился, чтобы перевести дух, сердце его готово было разорваться, колено горело.
Сейчас по трапу, а там уж – спасение! Не важно, как именно, но он спасется! В неизбежной суматохе сядет в шлюпку и…
И обнаружил, что дорогу ему закрывает Юрий – причем с пистолетом в ладони…
– Спокойно, мсье! Заканчивайте с беготней. Пойдемте отсюда! Наверх! – как ни в чем не бывало распорядился стряпчий.
В ответ послышался издевательский хохот:
– Я, значит, должен сам себе надеть петлю?
Лицо чародея было в засохшей крови, а под нижней губой наливался синяк, формой повторяющий носок штиблета Юрия. Кровью была замарана и щегольская пижама и халат, кровь засохла на бородке. Но выглядел маг довольным и торжествующим, словно это он держал Ростовцева на прицеле.
– Слушайте, Монпелье, это, в конце концов, просто глупо: с корабля не сбежишь. Вам лучше пойти со мной и сдаться властям.
Монпелье сцепил зубы, в глазах блеснула отчаянная решимость.
– А вы не заметили, что с «Титаником» не все в порядке? – покачал маг головой, как-то странно улыбаясь.
– Да, произошел несчастный случай. Мы наскочили на какую-то льдину. Для вас это, однако, означает лишь то, что в тюрьму вы попадете на несколько часов позже, только и всего…
– Это не несчастный случай, русский! – зло воскликнул маг. – Русские… вечно вы гадите цивилизованным людям! Мой прадед погиб, когда великий Бонапарт решил вас проучить… А, неважно… Кстати, русский, пока ты гонялся за мной, моя рабыня уже, должно быть, прикончила твою девку и забрала «Черную Луну».
– С Еленой все в порядке! Она задала вашей Стелле хорошую трепку, – сообщил Юрий ошеломленному магу, слегка преувеличив. – А что до дурацкого зеркала, то пусть этот ваш булыжник поможет ей разжалобить присяжных…
– Присяжных?! – рассмеялся Монпелье. – А ты вообще понимаешь, паршивая ищейка, что этот корабль тонет?!
– С чего вы взяли? – бросил Ростовцев – теперь пришла уже его очередь удивиться.
Да, авария, да, дело, наверное, серьезное, но чтоб такой лайнер пошел ко дну?!
– Да-да! Тонет! А знаешь почему? Я, я сделал это! Мной пробужденные силы погубили этот корабль! И это лишь начало!
«Он в самом деле рехнулся? Или пытается задурить мне голову?»
– И будут тогда звезды на небе: встанут, как крест перевернутый, и придут в этот мир Те, кто ждал у Врат! – речитативом возгласил Монпелье. – Прав, прав был старикашка Фулканелли! Невдомек людям, что Последний Суд уже свершился, и свершили его они над собой сами, избрав путь сей. Ибо не рок обрек их идти путем сим, но выбрали они его сердцем и разумом. И ни вера, ни разум не помогут им! – нараспев продолжил он. – И не понять им, что нет Света без Тьмы, как нет веревки об одном конце. Время власти вашего Господа истекло! – Палец его указал вверх, а затем на Юрия. – И как божества языческие пали и в прах пред Ним были повергнуты, так и этому вашему Господу пора пришла пасть ниц перед Новыми Богами, что придут из неведомых бездн! И в мир придут его истинные Владыки! Ты думаешь дело лишь в этом плавучем вертепе? Нет, говорю тебе, это лишь начало! – Монпелье расхохотался. – Это лишь первый камешек, что вызовет лавину, которая сотрет в порошок этот мир. И сдвинул его именно я… Я! Я! А теперь – прочь!
И сделал шаг навстречу Юрию.
Ростовцев молча поднял пистолет Елены.
– Не делайте глупостей, мсье! – прикрикнул он. – И доживете до суда.
– Что, ты хочешь меня убить? – почти с жалостью бросил маг. – Слишком поздно! Шива уже начал свой смертоносный танец. И нет в мире сил, способных его остановить. Тебе следовало прикончить меня в каюте, когда ты унес зеркало. Тогда бы ты спас свой мир, может быть.
– Я не знаю, как там Шива, а вы, сударь, все-таки определенно станцуете с конопляной тетушкой, как выражаются в Америке! – сообщил стряпчий.
«Если, конечно, его не признают ненормальным и не упрячут в желтый дом!» – уточнил он про себя.
– А ну, вперед!
– А если не пойду? – гадко ухмыльнулся маг.
– Я сказал… Идем!
И снова шагнул к Юрию.
Ростовцев без колебаний нажал на спуск, целясь в живот мерзавца. Сухо щелкнул курок. Осечка! С безумным торжествующим воем француз ринулся на него, занося кулак. Юрий уклонился и ударил в ответ ногой – туда же, куда и в первый раз. Вопль ярости сменился визгом боли, и Монпелье растянулся на полу, попутно разбив голову о переборку. Скорчившись, он инстинктивно обхватил колено правой ноги, вывернутой под неестественным углом. Уже не говорил ничего, лишь жалобно постанывал. Фыркнув, Ростовцев переломил ствол дирринджера. Капсюль одного из патронов был надколот – подмок или просто оказался бракованным.
Хм… Из этого пистолета ведь застрелился муж Лены, отдав ее похотливому мерзавцу. А кто тогда его перезарядил?
– А-а… э-э-э, – застонал маг, пытаясь подняться.
С губ слетела какая-то брань – Юрий не разобрал.
– А-а-а! – заорал он снова. – Non! Non![191]
На этот раз в крике звучал неподдельный испуг. Да что там, ужас.
Глянув в его сторону, Ростовцев и сам ощутил, как под ложечкой сгустился ледяной ком. Из-за двери отсека вытекала, быстро поднимаясь, вода – маг уже лежал в луже.
Выходит, треклятый ублюдок не соврал?! «Титаник» все-таки идет ко дну?! Но они же не врезались в айсберг, иначе бы удар сбил бы их с ног, а грохот был бы как от горного обвала! Что произошло, черт возьми?! Мелькнула давешняя мысль о торпеде. И взрыва тоже ведь не было слышно!
Но, как бы там ни было, корабль явно тонул, несмотря на хваленые водонепроницаемые отсеки.
Нет, сейчас некогда думать, отчего да как! Он развернулся и ступил на трап.
– Ради бога! – вдруг простонал Монпелье. – Спасите меня! Спасите!
«Бога вспомнил, шельма! Ишь…»
– Молитесь, мсье! – бросил Ростовцев вслух, испытывая какое-то мрачное удовлетворение. – Молитесь, чтобы Всевышний, над которым вы только что насмехались, вас спас! А я умываю руки!
И еще подумал, что университетский преподаватель риторики, старый доцент Люфт, был бы им сейчас доволен.
Тащить на себе этого убийцу к шлюпкам он вовсе не собирался. Тем более, вряд ли капитану или мистеру Исмею сейчас интересна смерть Нольде, и вообще что-то еще, кроме спасения корабля. И быстро взбежал по трапу вверх.
За его спиной слышались плеск воды, проклятья и плач.
«Не до тебя, скотина!»
Особенно с учетом того, что по лайнеру сейчас бегала рехнувшаяся красотка Стелла Марис, и один Бог знает, что еще взбредет ей в голову!
Скрежет за бортом разбудил О’Коннери, отсыпавшегося после вахты. Дверь с грохотом распахнулась, и кто-то крикнул:
– Мастер, давай в котельное! Нам пропороло днище! Приказано осмотреться в отсеках.
– Чушь какая-то! – выбираясь из койки, пробурчал трюмный.
– Сам мистер Белл сказал!
– Однако! Добро, пошли взглянем, с чего это старик так запаниковал.
Машины внезапно стали. Он пожал плечами.
– Днище – это вряд ли, а вот как бы мы винт не потеряли! Я не удивлюсь, – буркнул Саймон. – Я чуял, с этой плавучей сковородкой нечисто!
Но стоило ему спуститься в кочегарку, как отчаянные крики: «Закрывай вентили!» и «Гаси топки!» – вмиг лишили трюмного благодушия. О’Коннери увидел, что люди пытаются что-то сделать с насосами, а через извилистый разрыв в борту хлещет вода.
– Черт побери, что случилось? – рявкнул О’Коннери, столкнувшись в клубах пара с помощником механика.
– Айсберг! Сделал нам здоровенную пробоину! Тупые макаки на мостике нашли эту треклятую ледышку в сраной Атлантике! – не стесняясь в выражениях, сообщил тот.
– Да, долбанный айсберг в долбанном море! – рявкнул появившийся старший инженер. – И если не придет помощь, мы все отправимся кормить крабов! Ясно?
– Пластырь подвели?
– Какой, к черту, пластырь? Весь борт разворотило. И переборки водонепроницаемые – все к черту!
Заверещал телефон.
Белл швырнул трубку и обернулся к команде.
– Залить топки! – приказал он. – Пары оставить для динамо, насколько хватит. На помпы запасную передачу… Подвахтенные наверх!
– То есть, вы думаете, что мы не сможем продолжить плавание? – произнес Исмей.
Смит сверкнул на него глазами, но промолчал.
– Взгляните. – Инженер провел пальцем по чертежу. – Это пять отсеков. «Титаник» может оставаться на плаву, когда заполнены первые четыре отсека. Но не пять. Не пять, – повторил он. – По мере погружения вода будет подниматься выше водонепроницаемых переборок… к палубе «Е», заполняя один отсек вслед за другим… дальше и дальше. За четверть часа вода прибыла на пятнадцать футов выше киля… Так обстоят дела в форпике… во всех трех угольных трюмах… и в шестой кочегарке. Надо иметь в виду размер «Титаника» и скорость, я подчеркиваю, скорость, мистер Исмей! – голос Эндрюса звучал, как у учителя, растолковывающего азбучные истины безголовому школяру. – Судно получило удар огромной силы, что равняется мощности… – он чуть запнулся, наморщив лоб, – примерно четырех десятков курьерских поездов. Достаточно, чтобы вскрыть наш корабль, словно банку сардин. Поверьте, вполне достаточно! И вот результат…
Смит молча кивнул. Он знал, как могут быть опасны айсберги.
Это не первое столкновение на его памяти. В апреле одна тысяча восемьсот девяностого, как раз неподалеку от этих вод, на айсберг налетел и ушел ко дну барк «Титания» («Титания»!!), на котором служил вторым помощником его старый приятель Борг.
В коротком плаще поверх пижамы и лаковых туфлях сэр Брюс Исмей стоял и смотрел на судостроителя, как-то по-дурацки моргая.
– Как такое могло случиться? – пробормотал он. – Ведь этот корабль не может затонуть!
Инженер не удостоил его ответом.
– А насосы… – слабо запротестовал Мэрдок. – Может быть, нам удастся спасти пятый отсек?
– Насосы… – вздохнул Эндрюс, чуть усмехнувшись. – Они, разумеется, дадут время, но… «Титаник» построен так, что лайнер удержится на плаву даже при затоплении всех первых четырех отсеков. Но не пяти. Не пяти…
– Это… безнадежно? – спросил Уайльд.
– Вы не понимаете! Ну кто мог предвидеть пробоину длиной в сотню ярдов? – произнес Эндрюс и обреченно бросил тетрадь на палубу. – Произошло самое невероятное. У нас распорот борт на триста футов, словно сам Сатана это устроил! Словно сам Сатана… – повторил он.
– Сколько у нас времени? – тихо и печально справился Смит.
– Часа полтора, самое большее – два.
– Вы уверены?
– Я строил этот корабль… – последовал исполненный холодной горечи ответ.
– Два часа… А сколько человек на борту, мистер Мэрдок?
– Почти две тысячи двести человек, сэр.
– Почти…
Если бы Смит умел, он бы заплакал. Господи, отчего это случилось с ним?! Господи! Ну почему это случилось с ним, с его кораблем?!
Еще час назад он был капитаном лучшего лайнера этого мира! Теперь же стоит на мостике этого лайнера, а построивший его человек говорит, что этот лайнер должен совсем скоро пойти ко дну.
Старый моряк обвел взглядом лица офицеров. Один за другим офицеры опускали глаза. Они не хотели верить, что судну может грозить нечто серьезное. Слишком глубоко укоренилось в их сознании убеждение, что «Титаник» сильнее морской стихии.
Он бы, наверное, удивился, узнав, о чем думает сейчас Эндрюс…
A инженер думал о том, что тот русский военный моряк с напрочь забытой непроизносимой фамилией оказался трагически прав. Три года тому назад глава «Харланд энд Вольф» Александер Карлайл со смехом рассказал, что некий офицер, прибывший из России заказывать турбины для царских дредноутов, увидев модель, показывающую внутреннее устройство «Титаника», разразился уничтожающей критикой и даже заявил: «Поймите, одна пробоина, и лайнер уйдет на дно!» Он даже набросал какие-то расчеты, но и Карлайл, и сам Эндрюс лишь пожали плечами на подобное утверждение. Ограниченный военный инженер из полуварварской и полуазиатской страны просто не мог понять, что глупо подходить к такому кораблю, как «Титаник», с мерками броненосца или крейсера. Так им казалось тогда…
Исмей хотел что-то сказать, но вдруг повернулся и, пошатываясь, побрел прочь к выходу с мостика.
– Ну что ж, господа… – словно очнулся Смит.
«Последний рейс! – подумал он. – Последний рейс! Дьявол, не могу сосредоточиться, не мозги, а кисель…»
– Мистер Уайльд останется на мостике. Мистер Моуди организует спуск шлюпок. Первому помощнику мистеру Мэрдоку – созвать пассажиров к местам посадки. Четвертый помощник…
– Да, сэр! – шагнул вперед Боксхолл.
– Вам я приказываю разбудить отдыхающих после вахты второго помощника Лайтоллера и третьего помощника Питмана. Вместе с ними вы соберете спасательную команду и подготовите шлюпки к спуску! Выводите пассажиров на палубу! Раздать спасательные жилеты! Действовать быстро и решительно, не допускать никакой паники! – повысил голос Смит. – Пассажирам сообщите, что производится учебная тревога. Они ни в коем случае не должны знать правды. Если начнется паника… – Он сурово сдвинул брови.
– Мы должны попытаться спасти всех, кого только можно, – хрипло сказал он, как бы подводя итог. – Все понятно?
– Так точно!
– Выполнять!
Смит поднял руку к козырьку, отпуская офицеров. На груди его парадного кителя блеснули золотом медали «За беспорочную службу в королевском морском резерве» и «За отличие в военных перевозках» (полученная за снабжение экспедиционного корпуса в бурскую войну). Их он загодя надел, готовясь к завтрашнему балу.
Оставшись один, капитан с минуту чего-то ожидал. Зачем-то посмотрел на рулевого, так и торчащего у бесполезного уже штурвала, будто хотел что-то спросить. А зачем молча толкнул дверь.
Путь его лежал в радиорубку.
Нужно было вызвать помощь…
В котельных из клапанов высокого давления, шипя, начал выходить пар, над трубами заклубился дым гаснущих топок.
«Титаник» замер неподвижно в ночи, окруженный штилевым океаном. Толпа вразнобой одетых пассажиров недоуменно озиралась.
Опытные люди и команда ждали, что загрохочут колокола громкого боя и завоет пароходная сирена, объявляя общую корабельную тревогу.
Но тревоги не было.
Однако зловещее молчание и отсутствие известий все равно вызывали нарастающий глухой страх.
Ярко освещенный «Титаник» неподвижно замер на поверхности моря.
Все еще не отойдя от пережитого, Юрий выбрался наверх. И то, что происходило минувшие четверть часа, помнилось ему как какой-то нелепый фантастический сон.
Ростовцев увидел компанию пассажиров, оживленно обсуждавших происходящее.
Вместе они являли собой прелюбопытнейшую картину. Несуразное смешение стилей одежды: купальные халаты, вечерние туалеты, меховые пальто, свитера. Слышались разговоры:
– Учения? Они бы лучше провели свои дурацкие учения завтра, после обеда.
– Неслыханно! Мы дрейфуем, как дохлая каракатица! И это называется новейший лайнер!
– Не пройдет и нескольких часов, как мы снова тронемся в путь.
– Зато теперь у нас больше времени для игры в бридж!
– Можешь себе представить? Мы столкнулись с айсбергом, и пребольшущим, но уверен, это не опасно.
Один подбрасывал на ладони кусок льда величиной с карманные часы. С серьезным видом сосед его осведомился:
– Зачем вам, дружище, эта ледышка? Или вы хотите увезти ее к себе домой в Миннесоту в качестве сувенира?
Должно быть, подумал Ростовцев, они пока что гонят от себя мысли о случившемся, пытаясь их заглушить натужной бравадой и виски с бренди. Или просто не верят, ибо
Бесцеремонно расталкивая попадающихся на пути, широко шагал еще встрепанный со сна Лайтоллер, обьявляя громким голосом:
– Леди и джентльмены! По распоряжению капитана, прошу вас надеть спасательные жилеты и пройти на палубу. Просим сохранять спокойствие и выполнять указания команды. Это учебная тревога.
Юрий сделал было шаг в сторону второго офицера. Тот встретил его взгляд, и лицо мистера Чарльза на долю секунды окаменело. Затем его исказила горькая усмешка, тут же сменившаяся прежней хмурой озабоченностью. Ростовцев понял: все, чем он занимался на корабле последние пару дней, уже потеряло смысл.
Элизабет, ощущая подступивший страх, оглянулась. Как назло тут не было ни одного офицера. Наконец, она цепко ухватила за рукав пробегавшего мимо стюарда.
– Что случилось? – спросила она.
– Не понимаю, мэм, о чем вы? – Но его бледное, напряженное лицо сказало ей все лучше всяких слов.
– Мистер, не знаю как вас там…
– Макартур, мэм!
– Так вот, мистер Макартур, я ведь от вас не отстану!
– Вы же слышали, мисс, учебная тревога!
Лиз нетерпеливо дернула его рукав:
– Да вы знаете, кто я? Я Элизабет Грей! И только не говорите, что вы обо мне не слышали! Говорите правду! А то у вас будут неприятности!
Этот нехитрый прием ее нередко выручал.
Макартур смерил взглядом нервную дамочку. В этом дерьмовом рейсе все, похоже, пошло не так. Он не знал эту особу. Дочка ли она сенатора или любовница какого-нибудь графа, а может, министра – уже неважно.
– Проклятие! Да говорите же!
Макартур досадливо освободился из рук взбалмошной пассажирки.
«Ну, хорошо! Если ты так хочешь, глупая сучка…»
– Да, пожалуйста! Мы наскочили на айсберг. Айсберг, мэм! И молитесь, чтобы пришла помощь. Иначе и вы, и я пойдем на дно. Ясно?
– Заткни глотку, дурак! – прошипел невесть откуда появившийся Лайтоллер и оглянулся. – Ни слова пассажирам, миледи, прошу вас! – обратился он к Лиз. – Понимаете? Ни полслова!
Он скривился, как от зубной боги, и быстро зашагал прочь.
– Я думаю, это будет очень забавное и интересное приключение! Ведь правда, мама? – услышала она рядом с собой юный девичий голос.
В толпе она увидела своего русского знакомого и хотела уже окликнуть Джорджа…
И в этот момент заревел пар.
От неожиданности взвизгнув, Лиз схватилась за уши и присела.
– Авария? Вышибло клапаны в машине? – загалдела толпа.
– Нет! – прорычал седой краснолицый американец. – Они травят пар, чтобы не взорвались котлы.
– Пробоина? – пробормотал кто-то в страхе.
– Чертов айсберг!
Услышав страшный рев, рев смертельно раненного морского гиганта, пассажиры первого и второго класса высыпали на прогулочную палубу. Когда прекратили стравливать пар и шум стих, над застывшей гладью океана раздался жуткий многоголосый вой, словно подали голос всуе помянутые многими морские черти. Доносился он со стороны четвертой декоративной трубы лайнера. Это был голос десятков собак самых разных пород и мастей. И вот сейчас, то ли испуганные ревом пара, то ли инстинктом предчувствуя наступившую беду, животные завыли…
И тут Лиз кое-что заметила: палуба слегка накренилась.
Елену он застал в ванной, где она прикладывала смоченный холодной водой платок к лицу.
– Быстро собирайся…
– Что случилось? – спросила она, оборачиваясь.
– С нашим кораблем произошла… неприятность. Столкнулись с айсбергом…
– Понятно… – кивнула его возлюбленная, торопливо вытираясь.
Он накинул пальто… Мда – на палубе весьма свежо, а Леночка в одном платье! Он распахнул чемодан – и остановил взгляд на щегольского кроя сюртуке из отличного ярко-синего сукна. Его, как он помнил, заказал себе у портного, расположившегося в доме, где Юрий снимал жилье, какой-то питерский скоробогач, отличавшийся оригинальным вкусом… Тот так и не успел забрать свой заказ – вчистую обанкротившись – и необычный сюртук был выставлен в витрине швейного заведения. Юрий купил его, соблазнившись невысокой ценой (не находилось охотников на необычный цвет) и добротностью материи – как раз для промозглых питерских вечеров.
Через минуту Елена уже влезла в индиговое длиннополое одеяние. Осталось надеть шляпку… А шляпки-то и нету. Неужто его спутница в тот день выскочила из гостиницы простоволосая – для женщины и девицы вещь немыслимая?? Боже мой – о чем он думает, когда вокруг такое??!
…Они прошли по лестнице, наблюдая, как все зловеще и жутко преобразилось.
Вместо фланирующей блестящей публики – растерянные, испуганные полуодетые люди, а вместо неслышно скользящей вышколенной прислуги выстроились по обе стороны лестницы стюарды в белых спасательных жилетах. Белых, как и их напряженные лица.
Другие стюарды бегали по коридорам и заполошно орали:
– Все на палубу со спасательными жилетами! Быстро! Быстро!
– Черт, а так удачно начинался день. Мне на чай дали четыре шиллинга! – пробормотал молодой лакей себе под нос, проскакивая мимо Юрия.
Выйдя наверх, они одновременно посмотрели на темный горизонт, но ничего не увидели, только усеянное звездами небо над головой и льдины в воде.
Увиденное на главной палубе наполнило его душу обреченной тревогой. Офицеры носились от одного места к другому, раздавая приказы, суетились и напускали на себя нарочито бравый вид. Как конторщики в прогорающем банке, отчего-то подумалось ему. У каждой шлюпки копошились два-три матроса. Одни снимали брезентовые чехлы, убирали мачты, укладывали в шлюпки фонари и жестянки с галетами. Другие стояли у шлюпбалок, прилаживая рукоятки и разматывая тросы. Одна за другой стали поворачиваться рукоятки, заскрипели шлюпбалки, завизжали тали, и шлюпки медленно вываливались за борт.
– Майна!
Шлюпки спускались к нижним палубам, туда садились пассажиры. Садились беспорядочно и неохотно, толком не понимая и не веря…
Матросы, поднятые с коек, толком не знали, как обращаться с канатами… Лебедка тормозила и клинила… Спуск шлюпки занял минут десять…
Офицеры стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу. Один Лоу сохранял нервную деловитость.
Мечущийся туда-сюда Брюс Исмей размахивал руками, беспрестанно погоняя матросов:
– Спускайте же! Скорее! Спускайте!
Юрий еще более встревожился. Этот лорд-милорд начисто забыл о собственной важности и высокомерном спокойствии английского аристократа и денежного туза. Дела явно скверные.
Следующий эпизод подтвердил его опасения.
Лоу резко повернулся к лорду и рявкнул:
– Если вы не уберетесь к чертовой матери, я за себя не ручаюсь! Вы хотите, чтобы я быстрее спускал шлюпки? Вы, наверное, хотите, чтобы я их все утопил? Да кто вы вообще такой?!
– Я… я пассажир… – упавшим голосом пробормотал Исмей, отходя в сторону.
– Дьявол бы тебя побрал! – бросил пятый помощник себе под нос.
– Кто будет старшим в этой шлюпке? – спросил Лоу минуту спустя.
Он оглянулся и уставился на ближайшего матроса, парня лет тридцати, с небольшой рыжей бородкой.
– Давай в шлюпку, моряк! Чего стоишь? – бросил Лоу. – Разве не ты отвечаешь за нее?
– Никак нет, сэр… – с робостью в голосе начал тот.
– Не важно… Принимай командование! Лезь давай, иначе эти курицы утонут!
Рыжий молча полез в шлюпку, старательно пряча лицо в воротник, чтобы офицер не увидел отчаянную радость на его лице.
Время шло, и люди все больше и больше нервничали. Сначала их отправили на палубу «А», потом сказали, чтобы они вернулись на шлюпочную палубу, затем стюарды вновь велели идти обратно. Им так ничего толком не объясняли, не сказали, уйдет ли корабль на дно или есть еще надежда. В конце концов, какая-то дама потеряла терпение и воскликнула:
– Боже, так все-таки, что нам делать?! Сначала посылают нас наверх, потом снова отправляют вниз, а сейчас даже шлюпки толком не загрузят! Наш капитан наверно пьян!
…В накинутом поверх мундира пальто и ночных туфлях Смит стоял на мостике. Он ни с кем не разговаривал, ни к кому не обращался, словно загипнотизированный. Будто из безупречного механизма вынули главную пружину и каждый валик, каждая шестерня завертелась сама по себе…
Кто-то спускал недогруженные шлюпки до уровня нижних палуб, где они могли бы принять еще людей, но некому было вывести тех к трапам и палубам. Пассажиры, сгрудившиеся вокруг шлюпок, – что сливки общества из первого класса, что бедные эмигранты, безоговорочно выполняли приказы офицеров. Но сами офицеры не знали, что делать. Кто-то приказывал матросам в шлюпках держаться поблизости от судна, чтобы затем подбирать людей из воды. Кто-то, наоборот, приказывал отгрести подальше, чтобы не попасть в водоворот. Одни офицеры, когда видели, что женщин и детей поблизости больше нет, разрешали занимать места в шлюпках мужчинам. Другие категорически запрещали мужчинам садиться в шлюпки, даже если те не были до конца заполнены. Кто-то держался уверенно и спокойно и даже мог себе позволить пошутить, успокаивая пассажиров и предотвращая панику. Другие истерично орали, хватаясь за револьверы…
И не было никого, кто свел бы их усилия воедино.
– Вы должны сесть в спасательную шлюпку, сударыня! – На лице Уайльда было написано отчаяние.
Упорная старая американская карга тормозила посадку, уже минуты две он пытался ее уговорить.
Смотревшая на это мисс Грей и сама не знала, ругать ли ей упертую старуху или восхищаться столь твердым характером?
– Глупости, ни в какую шлюпку я не сяду! – с видом вдовствующей королевы ответила меж тем миссис Штраус. – Во всяком случае, без мужа.
– Сожалею, сударыня, но таков приказ. В первую очередь женщины и дети. Ваш муж сядет в следующую шлюпку.
– Нет и еще раз нет!
– Хорошо, – бросил он устало. – Думаю можно сделать исключение для одного пожилого джентльмена… Господин Штраус…
– Оставьте, офицер! – сухо бросил миллионер. – Я, может, и стар, но я не впал в маразм и не забыл, в чем состоят обязанности джентльмена. – Его бородка даже вздрогнула от возмущения. – Раз шлюпки только для женщин и детей, я остаюсь ждать своей очереди.
– Мистер Штраус, но оставаться здесь… опасно! – воскликнул Уайльд.
– Молодой человек, – со слегка высокомерной улыбкой бросил старец. – Когда я был примерно вдвое моложе вас, я ходил на прорывателях блокады под пушками северян. Если бы вы видели то, что видел я в дни Гражданской войны между штатами, вы бы знали, что такое «опасно»…
– Садись, дорогая, – обратился он к жене.
Та уже занесла ногу над бортом, как вдруг решительно развернулась.
– Мы столько лет прожили вместе, Исидор, и я обещала в день свадьбы, что буду всегда там, где и ты… Иди, девочка, – подтолкнула она горничную. – Не задерживай шлюпку.
А затем сняла палантин и накинула его на вздрагивавшие плечи девушки.
А вот Бен Гугенхайм ведет свою пассию и ее горничную.
– До свидания, Леонтина, – бросил он. – Есть большие сомнения, что мы встретимся, но надежду не надо терять… В конце концов, никто и никогда не говорил, что Бенджамен Гугенхайм трус!
Позади нее послышались перебранка и чей-то умоляющий голос.
Элизабет обернулась на шум.
Молодой пассажир в клетчатом пиджаке напирал на Моуди.
– Ради всего святого, господин офицер! Пусть ваши люди спустятся вниз и выведут и успокоят пассажиров третьего класса! Там женщины и дети! И вода уже кое-где по колено!
– Успокойтесь, мистер! – нервно бросил шестой помощник. – Мы помним о пассажирах… Не мешайте.
Журналистка стояла, ощущая холодок в подвздошье.
В детстве она с родителями пережила гибель речного парохода «Геттисберг» на Миссисипи – на нем взорвался паровой котел. Тогда они плыли на нижней палубе, и спаслись лишь потому, что два матроса, рискуя собой, прорубили переборку…
И сейчас она вдруг поняла, что ей следует делать. Она спустится в третий класс и покажет людям путь к спасению!
Лайтоллер увидел Смита, чопорно идущего по палубе. Казалось, тот ничего не замечает вокруг.
– Мистер Чарльз, – обратился он ко второму помощнику, – я думаю, нам следует посадить в лодки сначала женщин и детей…
– Я полагаю, сэр…
– Не нужно лишних слов, первыми садятся женщины и дети. Поднимите шлюпку на прогулочную палубу, – распорядился Смит, – да, на палубу «А».
– Мистер Смит, – молвил Лайтоллер, – но там прогулочная галерея, окна заделаны закаленным стеклом…
– Боже! – Смит обхватил голову руками. – Как я мог забыть! Я перепутал с «Олимпиком». А я уже отправил пассажиров туда. Пошлите кого-нибудь вернуть этих людей обратно… А вы спускайте шлюпки.
– Хорошо! – обреченно бросил Лайтоллер. – Начинаем посадку. Только женщины и дети!
В этот миг пассажирка, растрепанная и косматая, напоминающая молодящуюся мегеру, вдруг выпрыгнула из шлюпки и истошно заорала:
– Если вы отказываетесь взять моего дога, я предпочитаю умереть вместе с ним!
Юрий оглядел окружающую толпу. Женщины в спасательных жилетах поверх бархатных платьев, другие – в купальных халатах и кимоно, сверху которых дорогие меховые накидки. Несколько женщин держали шкатулки с драгоценностями, одна – маленького песика в бархатной попонке. Двое или трое уткнулись в молитвенники, у франта в спортивном пиджаке под мышкой был фривольный французский роман с красоткой в неглиже на обложке. Одна из женщин первого класса была – неслыханно! – в чулках и шлепанцах.
– Ужасно! – услышал он за спиной. – Бедная девушка! – сбивчиво твердил американец, по виду кто-то из миссионеров, какими изобиловал второй класс.
– Что? Что случилось?! – озабоченно осведомился пожилой господин с тростью.
– Несчастная каких-то пять минут назад выпрыгнула за борт!
– Что?
– Я сам видел! В черном бальном платье, что-то кричала о том, что мы все обречены, что зеркало говорило правду, и кинулась прямо с палубы вниз. Только и плеснуло! Камнем в воду! Должно быть, испугалась до безумия… Боже, помоги нам всем!
Юрий вдруг понял, кто это мог быть… Тьма, которой поклонялась Стелла Марис, довела ее до гибели в морских волнах в полном соответствии с именем[192].
Скверно, на суде ее показания были бы весьма кстати… И тут же опомнился: какой суд? О чем он думает?!
Одна за другой заскрежетали лебедки, заскрипели поворотные круги, завизжали тали, и шлюпки медленно вываливались за борт. Затем матросы стали вытравливать лини так, чтобы каждая шлюпка остановилась на уровне палубы. Между ними и обрезом борта оставалось примерно фута с полтора расстояния – на высоте пятого этажа. Ни трапов, ни иных средств переправы. Хочешь – прыгай, хочешь – оставайся.
– Какой идиот спроектировал эти калоши? – донеслось до Юрия.
Вот с грехом пополам загрузили и спустили шлюпку, но, не доходя до поверхности моря футов двадцать, та зависла. Затем медленно пошла вниз. Вдруг сидевшие в ней женщины громко загалдели:
– Стойте! Стойте!
– Ну, что там у вас?! – перегнулся через леер Лайтоллер.
– У нас в лодке всего один моряк! Мы не можем плыть без опытных людей.
Пробормотав нечто, изобилующее традиционными английскими «ass» и «bloodi», второй помощник обвел взглядом толпу.
– Есть среди вас моряки? – обратился Лайтоллер к людям. – Нужно помочь… дамам.
– Если хотите, я могу. – Из толпы выступил человек в цилиндре и белейшей манишке.
– Вы что, моряк? – в вопросе звучала явная издевка.
– Я вице-командор Королевского канадского яхт-клуба, – последовал горделивый ответ.
– Ну… если так, – саркастически усмехнулся Лайтоллер, – думаю, вам не составит труда спуститься во-от по этим канатам!
И джентльмен, надо сказать, довольно ловко начал спускаться вниз… Ветер сдул с головы щегольской цилиндр.
Юрий обвел взглядом окружающее и вдруг увидел нечто, наполнившее его сердце надеждой. Около груды мешков, наверное, с судовыми документами стояли главный казначей Мак-Элрой, рядом с ним – Жадовский. Там были еще знакомые лица: корабельный врач и его помощник.
Ростовцев направился к ним.
– Михаил Михайлович! Мне нужна ваша помощь! Отойдемте…
– Михаил Михайлович! – повторил он, когда Жадовский под удивленным взглядом Элроя отошел к надстройке.
– Юрий Викторович, очень хорошо, что вы нашли меня… – вполголоса быстро начал Жадовский.
– Подождите, сначала я скажу…
И высказал главное, что весь этот час не давало ему покоя.
– Понимаете, так вышло, что со мой плывет молодая дама… И ее надо спасти!
Жадовский несколько секунд непонимающе смотрел на него. Затем странно усмехнулся.
– Хорошо, ведите вашу даму сюда. Нет, подождите…
Он отсутствовал три или четыре минуты, показавшиеся Юрию очень долгими.
И появился с каким-то свертком в руках.
– Заберите с собой, – сухо бросил он.
И добавил нечто, от чего у Ростовцева буквально пропал дар речи:
– Это проект барона Нольде. Когда вы его рассмотрите на досуге, надеюсь, у вас будет такая возможность, вы сильно удивитесь. Я забрал его, когда первый раз мы с господином Лайтоллером осматривали каюту Нольде. Решил, что он не должен попасть в чужие руки, думал даже вернуться с ним в Россию. Теперь он в вашем распоряжении.
– А вы… – начал стряпчий и запнулся, поняв, что все это значит.
– Мне, милостивый государь, уже седьмой десяток, и пожил я достаточно… Ну берите же!
Юрий взял завернутый в суровое полотенце бювар и сунул за пазуху.
– Если у вас будет возможность, – добавил казначей, – сообщите моей семье о том, что я умер, помня о них… А сейчас забирайте свою… спутницу и идите на правый борт, там шлюпок еще достаточно… Не мешкайте!
– Сэр, я насчет шлюпки номер четыре, ее невозможно спустить.
Лайтоллер зло смотрел на боцмана.
– Что с ней? Заело шлюпбалку?
«Еще три-четыре десятка трупов…» – промелькнуло у него в мозгу.
– Нет, сэр, понимаете… Там как раз под шлюпкой торчит шток запасного механического лота нашего «Титаника». И он-то не пускает шлюпку вниз.
– Как-нибудь срубить или спилить его можно? – как можно спокойнее спросил старпом.
– Так точно! Он, слава богу, деревянный. Я уже отправил матроса Паркера и баталера Джека Фоули, но они никак не могут разыскать топор.
– Топоры есть на пожарных щитах, – бросил он, почти физически ощущая, как впустую уходит бесценное время.
– Хорошо, сэр… Я распоряжусь.
– И еще, боцман…
– Да, сэр! – Адольф Николс ел Лайтоллера глазами.
– Приказываю открыть лацпорт на палубе «D». И выводите туда людей из третьего класса.
– Мистер Чарльз, а шлюпки? – Взволнованный моряк даже слегка забыл о субординации.
– Часть шлюпок мы спустили в спешке полупустыми. Я распоряжусь, чтобы они вернулись для спасения оставшихся на борту лайнера людей. Через лацпорт их проще и быстрее загрузить.
«Как ты, интересно, распорядишься, в рупор орать, что ли, будешь?» – зло подумал Николс.
Отпустив боцмана, Лайтоллер спустился вниз.
Без особого волнения и цели, больше по вбитой привычке к параграфам корабельного Устава и Британского Кодекса Торгового Мореплавания, пробирался он длинными коридорами. Вот у одной каюты приоткрыта дверь. Он заглянул внутрь.
На растерзанной кровати лежала груда одеял и подушек. Она-то и спрятала от глаз офицера бесчувственное тело мертвецки пьяного пассажира, что упал с постели на пол с другой стороны ложа, мечась в алкогольных парах…
– Нет никого, – сказал сам себе Лайтолдер и машинально запер дверь, пойдя дальше.
Через минуту каюту опять огласил храп, но услышать его было некому. Судьба купца первой гильдии Бонивура была решена.
Бросив машинально взгляд в шахту аварийного трапа, Чарльз ощутил вдруг настоящий ужас, какого не переживал давно, увидев, как зеленая океанская вода медленно вползает со ступеньки на ступеньку, и сквозь нее колдовски, зловеще мерцают аварийные светильники…
Посадка в шлюпки продолжалась.
Ожидая своей очереди, люди переговаривались.
Одни жены со слезами целовали мужей, как будто прощаясь, другие с наигранной веселостью говорили какие-то слова, что все будет хорошо.
– Надевайте спасательный жилет, мадам!
– Нет!
– Но его надо надеть.
– Не буду! Он ужасно противный!
– Скорее это последний писк моды!
– Я записалась в парикмахерскую, вот незадача!
– Если я не выживу, передайте это моей сестре, адрес на конверте.
– Вы пессимист, сэр.
– Вода ледяная – вряд ли в ней можно продержаться долго.
– Мама! Мама! Пустите маму…
– Все в порядке, моя девочка, – успокаивал совсем юный ирландец свою жену, которая была еще моложе, – ты иди, а я еще немного побуду здесь.
– Береги себя, Джонни!
– Дорогая, храни тебя Небо!
– Иди, Лотти! Ради бога, ради наших детей, будь храброй! А я сяду в другую шлюпку…
– Я хочу быть в лодке вместе со своей подругой! – верещала какая-то дама, по виду из полусвета. – Иманита, любимая!
А вот старый знакомый, лорд Фаунтлерой с внуком и молодой женщиной, видимо гувернанткой. Мальчик тепло одет, на гувернантке тоже длинное пальто и ватная шляпа. Сам же старый аристократ лишь в сюртуке и цилиндре.
– Дедушка, дедушка, а как же вы? – теребил старика за рукав ребенок.
– Я, если даст бог, спасусь…
– Дедушка я останусь с вами!
– Джерри, вы должны идти, – не допускающим возражения тоном приказал Фаунтлерой-старший. – Не поплывет же мадемуазель Жюно одна! Вы последний в роду, и на вас лежит большая ответственность. И передайте леди Марте, – он запнулся, – передайте вашей матушке, что я прошу у нее прощения за то, что был столь несправедлив к ней.
В душе Ростовцева поднималось отчаяние, но он справился с собой.
Елена меж тем неотрывно смотрела на темный горизонт, но там ничего не было, только усеянное звездами небо над головой и льдины в воде.
– Лена! Эта шлюпка будет готова через несколько минут, и я хочу, чтобы ты села в нее.
– А ты?
– Я тоже сяду, когда будут сажать мужчин…
Переведя дыхание, девушка молча смотрела на него. В глазах отражалось удивление и растерянность.
Он молча притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Его пальцы коснулись ее разбитой брови.
– Елена, у тебя кровь идет.
– Чертова сумасшедшая гадина! – мрачно произнесла Елена. – И где она сейчас?
– Кажется, выпрыгнула за борт! – бросил Юрий, чувствуя некоторое удовлетворение при мысли о том, что злоба и безумие сообщницы Монпелье привело ее к гибели.
Посадка продолжалась.
– Прощай, сынок. – Человек в пижаме и халате передал в шлюпку ребенка лет трех. – Девочки, будьте умницами, приглядывайте за мамой.
Затрещали шлюпбалки, завизжали шкивы, и еще одна шлюпка оказалась на палубе.
– Сейчас ты сядешь в нее, – сказал Юрий, вновь привлекая Елену к себе.
И… и вдруг испытал облегчение оттого, что принял решение.
– Вот. – Он вытащил из-под пальто сверток с бюваром. – На тот случай, если… – Он запнулся. – Тогда возвращайся в Россию, и там отдашь это надворному советнику Базилевскому, он разберется, что с ними делать. Осип Иванович Базилевский, Охта, Екатерининская улица, дом двенадцать.
– Что это? – пролепетала Елена в глубочайшем недоумении.
– Бумаги барона…
– Не может быть!!! – забывшись, она вцепилась в лацканы его пальто. – Но… как?!
– Да какая уже теперь разница? – усмехнулся Юрий, стянул с себя пальто и накинул ей на плечи.
– А это – на дорогу. – Из кармана смокинга он достал конверт с гонораром от Исмея.
Елена вдруг порывисто обхватила его шею. В уголках глаз блеснула слеза. Совсем близко он увидел ее ставшее таким дорогим лицо, осунувшееся и напряженное.
– Я люблю тебя… – прошептали ее губы.
– Я тоже тебя люблю, Лена…
– Еще три места! – хрипло произнес офицер.
С вздохом облегчения Юрий увидел, как его подопечная забралась в шлюпку.
Шлюпка была заполненной до отказа, когда Лоу прыгнул в нее.
– Спускать! Трави помалу! – распорядился он, как будто так и надо.
Моряки, не сказав ни слова, продолжили вращать лебедку.
В этот момент краснощекий парень, по виду школьник старших классов, с криком прыгнул в шлюпку и торопливо полез под скамейку. Лоу деловито вытащил его за ногу, тот упирался, вцепившись в гребную банку.
– Shit!! – Третий помощник направил на него револьвер. – Считаю до десяти. Если не вернешься на корабль, вышибу тебе мозги.
– Мне страшно. Я не хочу умирать! Мне еще и девятнадцати нет! Почему именно я? – кричал парень. – И почему именно так? Если бы можно было вернуть время, я никогда бы не сел на этот корабль!
В эту минуту маленькая девочка, спрыгнув с колен матери, схватила Лоу за рукав.
– Дяденька офицер, не стреляйте, пожалуйста! – упрашивала она сквозь слезы. – Не надо убивать этого бедного человека!..
– Ради бога, парень, будь мужчиной! – воскликнул Лоу, опуская револьвер. – Мы обязаны в первую очередь спасти женщин и детей.
Юнец отвел глаза и перелез обратно на корабль, не проронив ни слова. Он сделал несколько неуверенных шагов, затем лег на палубу и зарыдал.
Они продолжили спуск. Но когда шлюпка оказалась напротив палубы «C», какой-то пассажир третьего класса, по виду итальянец, рванулся и запрыгнул в шлюпку. Лоу потянул его за воротник и со всей силы швырнул обратно на «Титаник». Юрий видел сверху, как дюжие мужики из третьего класса месили кулаками бедолагу и кровь заливала его лицо. Вот шлюпка уже на воде, и Лоу вместе с матросами взяли весла и начали быстро грести прочь…
Смит переступил порог радиорубки.
– Что слышно нового? – спросил он устало.
Филлипс даже не пошевелился. Он отстукивал ключом без перерыва, выдавая в эфир призывы о помощи.
Вместо старшего ответил Брайд:
– Установили связь с «Франкфуртом», «Вирджинией», «Маунт Темплем», «Балтиком». Еще лайнер Германского Ллойда «Принц Фридрих Вильгельм». Еще русский транспорт «Бирма». Но они не успевают… Все далеко, слишком далеко!
Младший радист вопросительно взглянул на капитана, словно надеялся услышать от него слова утешения. Но Смит только вздохнул.
– «Карпатия» шесть минут назад известила, что прибудет к нам так скоро, как только сможет, – закончил Брайд.
Капитан печально покачал головой.
– «Карпатия»? Знаю ее капитана. Артур Рострон – толковый моряк! Крепкий корабль, хоть и староват. Жаль, делает только двенадцать узлов. А кроме нее, поблизости нет никого?
– «Калифорниец» неподалеку… может быть… но он не отвечает.
– Хорошо, продолжайте передавать сигнал бедствия. Некогда нам тут размышлять попусту да тратить время, – бросил он, покидая рубку.
Видит бог, Джеку Филлипсу было о чем поразмышлять в этот момент! Например, о том, как три с лишним часа назад, когда радист с «Калифорнийца» вклинился в его радиообмен, Филлипс велел ему заткнуться и не мешать. Ах, если бы тот сейчас вышел на связь!
Через бар и кухонные помещения Лиз спустилась на палубу «Е» и обомлела.
Нижние ярусы являли собой царство хаоса и растерянности и были заполнены толпой обезумевших людей, пытающихся хоть куда-то пробраться. Люди терялись в лабиринте коридоров, запертых дверей и перегороженных решетками проходов. Они толкали друг друга, чертыхаясь и недоумевая, что происходит. Женщины бестолково метались, истерично кричали и визжали, дети всех возрастов галдели или плакали.
Удивленным взглядом взирали на это их толком не проснувшиеся товарищи по несчастью.
– Что случилось? Говорите же! – кричали они, перебивая друг друга.
Женщины отказывались будить детей, а дети хватались за своих отцов.
– Чтоб я бросила свои вещи! – орала какая-то горластая тетка. – Да там семь платьев лионского шелка с бисером и кружевами, каждое по пятьдесят фунтов – эта голытьба все растащит!
В коридорах возникла давка – многие пытались пробраться наверх и тащили за собой весь свой небогатый скарб.
Мужчины несли на плечах свои пожитки – коробки, чемоданы, баулы.
– Я говорил этим тупым уродам – никакого багажа. Эх, чертово отродье!! – бормотал случайно оказавшийся здесь стюард.
– Эй, вы! – во всю глотку рявкнула журналистка.
Растерянные, испуганные люди, замолчав, глядели на нее. То ли они не понимали английского, то ли просто оробели при виде дамы из высшего общества.
Сверкнув глазами, Элизабет уперла руки в бока и выкрикнула во всю глотку:
– А ну давай, народ, живее за мной! Поторопитесь, черт вас подери, пока не будет слишком поздно! Идите за мной, я вас выведу…
Немец, по виду мелкий чиновник, завернувшись в одеяло, растолкал пассажиров.
– Майн либе фройляйн! – сказал он, блестя пенсне. – Зачем эти волнения? Мы же достоверно ничего не знаем. Что бы там ни было, мы должны ждать. Если кораблю грозит опасность, нам отдадут приказы.
– А вы и утопиться без приказа не сможете? – бросила ему Лиз в ответ.
Как бы то ни было, решительный вид и грубоватые манеры внушили доверие людям, и они двинулись за американкой, словно овечки за пастухом.
Женщины с плачущими младенцами, детишки постарше, немногочисленные мужчины… Хватая ртом воздух, они бежали, а позади уже журчала вода, пробивающаяся из-за закрытых дверей.
Сперва она вернулась к кухням, но двери оказались запертыми.
– Наверх! Быстро.
Вот и решетка одного из выходов. А за ней угрюмо набычившийся стюард.
– Немедленно откройте решетку! – ледяным тоном произнесла Лиз.
– Для вас сюда хода нет! – сообщил тот. – Простите, миледи, это палуба первого класса.
– Корабль тонет, болван! – выкрикнула Элизабет. На ее скулах набухли желваки.
– У меня приказ…
– Милостивый Боже, дай людям пройти! – топнула она ножкой.
– Миледи, я не могу, у меня приказ, – повторил стюард.
Было видно, что он и сам готов был бы бежать отсюда к шлюпкам, к спасению… Но привычка к повиновению держала его крепче цепей.
– А мне можешь дать пройти? Я пассажирка первого класса, меня зовут Элизабет Грей! И моего слова хватит, чтобы у тебя были неприятности, – выложила она опять свой, чего греха таить, теперь уже сомнительный козырь.
– Вам? Да, разумеется, – смешался тот. – Только пусть они отойдут! – указал он на сопровождающих Лиз.
– Отойдите, дамы, – бросила она. – Я сейчас же пойду к капитану и заставлю его открыть чертовы решетки…
Стюард приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы она могла протиснуться… И моментально получил крепким девичьим кулачком в солнечное сплетение – три месяца, пока Лиз занималась боксом в женском спортивном клубе «Аталанта», не прошли даром.
– Давайте, сестры, быстрее! – крикнула она, раздвигая решетки настежь.
– Мисс, я пожалуюсь мистеру Боксхоллу, – простонал стюард, сидя на полу и хватая ртом воздух.
– Жалуйся хоть Нептуну, кретин! – буркнула Лиз, подняв с пола связку ключей, оброненную незадачливым цербером. – Вперед, вот по этому проходу и наверх…
Эмигрантки побежали по коридору закрытых и распахнутых дверей и, наконец, по большой лестнице, ведущей на шлюпочную палубу. Элизабет вдруг остановилась, пропустив стайку женщин вперед.
– А вы, мэм? – обернулась к ней молоденькая девушка.
– Я попробую вывести еще людей…
– Капитан! Машинное! Крен на нос шесть градусов, – прохрипел телефон. – Вода дошла до носовой палубы!
– Вижу. Я не слепой, пока еще, – хрипло ответил Смит. – Как насосы?
– Скверно! Вышел из строя главный насос. Оба резервных на пределе.
– Мистер Белл, снимайте всех с вахты, кроме тех, что на генераторах и седьмой переборке, – взволнованно бросил Смит. – Спасайте насосы! Но переборка – главное…
«Держите ее зубами, черти!» – пробормотал он про себя. Быть может, им все же повезет и они продержатся лишний час, пока подойдет «Карпатия» или же выйдет на связь треклятый «Калифорниец».
Капитан повесил трубку.
– Огни с левого борта, сэр! Судно в пяти-шести милях от нас! – радость и изумление звучали в крике Боксхолла.
Смит перекрестился, видать Всевышний услышал его мольбу.
А Боксхолл в свой личный, принесенный из каюты бинокль с трудом, но все же различил, что это был небольшой однотрубный пароход.
– Свяжитесь с ними ратьером. Это должно быть «Калифорниец».
Застучали шторки сигнального фонаря, вспышками передавая просьбу о помощи.
Но шли минуты, а неизвестное судно не отвечало.
– Наверное, дистанция слишком большая… – отчужденно предположил Смит и распорядился: – Сигнальщик – аварийные ракеты!
Сгибаясь под тяжестью увесистого ящика, вошел сигнальщик, и вот уже ящик с ракетами вскрыт.
И все, кто был на мостике – и Смит, и Боксхолл, и Мэрдок, и сигнальщик, – просто остолбенели…
– Эй, парень, как тебя там… – досадливо бросил Боксхолл.
– Роу, сэр. Джеймс Роу… – выдавил сигнальщик.
– Ты видишь то же, что и я?
Тот лишь закивал.
В ящике были обычные белые ракеты, а не аварийные красные.
– Сэр, – все еще не веря своим глазам, сообщил Боксхолл капитану, – здесь только белые ракеты!
– Не может быть! – изумился Смит, заглядывая через плечо.
Губы его дрогнули. Бессмыслица! Абсурд!
– Других нет?
– Нет, это единственный ящик! – сообщил Боксхолл. – Больше не доставили.
– Какая разница теперь? Стреляйте белыми. Может, они догадаются, что у нас беда.
Через минуту Боксхолл выпустил в черное небо первую ракету, но таинственное судно снова никак не прореагировало на сигнал.
– Выпускайте ракеты каждые пять минуты, – приказал капитан.
Вновь ночная тьма была рассеяна ослепительной вспышкой. Сигнальная ракета взвивалась все выше и выше над остриями мачт и колоннами чуть дымящих труб, пока, наконец, не разорвалась, издав звонкий хлопок, и к поверхности моря медленно поплыли яркие искрящиеся звезды.
Голубовато-белый свет осветил напряженные и испуганные лица пассажиров и матросов.
Через четыре с половиной минуты в небо ушла вторая ракета… Третья…
Но незнакомец не обращал внимания на «Титаник», то ли дрейфуя, то ли двигаясь самым малым ходом. А затем судно вдруг погасило огни и стало быстро уходить на восток…
– Да чтоб тебя! – рявкнул Боксхолл. – В задницу да сразу тремя мачтами!!
– Если бы у нас были красные ракеты… – уныло вздохнул Роу.
– А если бы у нас была пушка, с какой радостью всадил бы ему парочку снарядов ниже ватерлинии! – добавил помощник.
– Черт побери, что все-таки это означает, Олаф?!
– Не знаю, гере капитан, убей бог, не знаю! – в голосе старпома звучала ирония.
Несс едва удержался, чтобы не плюнуть за борт.
Хендрик Несс слыл опытным и рисковым капитаном, хотя и не слишком щепетильным в том, что касалось морских границ, территориальных вод или браконьерства. Грешил он и контрабандой, может быть, не побрезговал бы и пиратством, если бы пираты еще водились в цивилизованном мире. Одним словом, Несс был отличным судоводителем и азартным, удачливым дельцом, достойным наследником викингов.
И не удивительно, что его «Самсон» нередко оказывался в чужих или заповедных водах и его хорошо знали корабли береговой охраны САСШ, близкого знакомства с которыми он, впрочем, удачно избегал.
И сейчас он возвращался с удачного промысла, после двух месяцев охоты в запретных водах близ тюленьих лежбищ, ловко избегнув встреч с кораблями «Коаст Гард». На его борту было ни много ни мало – две тысячи первосортных тюленьих шкур. Истомившийся экипаж отдыхал. Лишь сам капитан и его первый помощник несли вахту.
Ночь была изумительная, звездная, ясная, океан спокоен. Они с помощником болтали о том о сем и курили. Вдруг, случайно обернувшись, Несс увидел на горизонте две необыкновенно яркие звезды, и через секунду-другую понял, что это огни большого судна.
А потом выше них загорелась вспышка, рассыпаясь крошечными искрами.
Еще вспышка… За ней – еще…
– Ракеты, – констатировал за его спиной Олаф.
– Да, вижу, что ракеты. Белые ракеты. Не далее как через полчаса ходу от нас.
– Совсем близко.
– Странно!
– Что здесь странного?
– Пускают их больно часто!
Капитан пожал плечами.
– Вероятнее всего, это кто-то вроде нас, рыбаки. Небось сигналит баркасам, которых выпустил на лов.
– Погоди-ка, кэп! Кажется, это не траулер.
– Действительно… Пожалуй, довольно большая посудина. И болтается в дрейфе среди льда, как и мы.
– Но зачем тогда ракеты?
– Вопрос, конечно, резонный. Сам думаю, что означает этот фейерверк?
Олаф принес из рубки солидную бронзовую подзорную трубу, на надраенном боку которой были отлиты цифры: «1869».
Но и в восемнадцатикратных цейсовских стеклах толком разглядеть было тоже ничего нельзя.
– Это, в самом деле, что-то крупное. Восьмитысячник, не меньше! Две… Нет, три трубы. А как бабахает! Луну, что ли, расстреливают?
– Может, у них праздник?
– Ага, свадьбу боцмана с дочкой морского царя справляют!
Некоторое время Несс размышлял, что все это значит? Празднуют, как и было сказано? Но тогда бы палили вразнобой – а сейчас равномерно – как по часам. Может, все же поднять команду и сплавать – вдруг и в самом деле случилось чего? А что, если… Но тут в голове Несса будто сам собой сложился пасьянс. Здоровенная посудина, белые ракеты, сигналы… Ч-че-ррт!!!
– Капитан, – вдруг встрепенулся Олаф. – Как по-моему, это корабль военного флота янки! Крейсер, из этих новых «Честеров», не иначе.
Несс подумал, что умные мысли приходят разным людям одновременно.
– Я и сам подумал об этом!
– Я гляну карту? – справился помощник.
– Некогда! Похоже, что мы все еще в территориальных водах американских Штатов.
Встреча с кораблями дяди Сэма ничего хорошего им не сулила. Самое меньшее – их ждет арест корабля и долгое разбирательство – не были ли тюлени добыты незаконно? А известно, хуже американской береговой стражи на браконьерский убой морского зверя реагируют только пограничники русского императора! Дело оборачивалось скверно. Несс подумал, что рискует потерять не только всю добычу, но еще и судна лишиться. А то и вместе со всеми своими людьми угодит в тюрьму!
Может быть, их уже обнаружили и, пуская ракеты, требуют остановиться?!
– Олаф, гаси огни! – выкрикнул капитан. – Свистать всех наверх! Полный ход! Самый полный!
А вдруг еще все обойдется и им удастся скрыться?!
Их почему-то не преследовали. Через некоторое время подозрительный корабль исчез за ночным горизонтом.
«Титаник» чуть покачивался на слабой зыби. Зеленоватые ледяные горы проплывали вдалеке, поблескивая в свете корабельных огней.
Корабль заметно накренился, и его нос уходил все глубже. Длинные, похожие на ожерелье из жемчужин цепочки огней обвивали борта, бросая блики на охваченных ужасом людей, на шлюпки. Там где еще считанные часы назад веселились джентльмены во фраках и леди в парижских вечерних платьях, царила зловещая обреченная тишина…
Через иллюминаторы вливалась вода и затопляла роскошные опустевшие каюты первого класса и скромные третьеклассные клетушки, где еще копошились эмигранты – многие, не зная английского, так и не поняли толком, что происходит…
Кто-то открыл главные двери во второй и третий класс, но предупредить и вывести людей на шлюпочную палубу оказалось некому.
Предоставленные сами себе, они блуждали по лабиринтам коридоров, забредали в подсобные помещения или топтались у запасных выходов, которые так никто и не удосужился распорядиться отпереть, тщетно уговаривая матросов и слуг их открыть.
В салонах, ресторанах и холлах все еще горели хрустальные люстры, разве что теперь свисали они под странным, казавшимся нелепым углом.
Но все же множество пассажиров и даже кое-кто из команды боялись покидать корабль.
Люди все еще надеялись, что придет какое-нибудь судно, которое конечно же спешит на помощь «Титанику», и они перейдут к нему на борт, что называется, «не замочив ног».
Меньше всего страха и растерянности было в еще не затопленных машинных отделениях, где продолжали работать машинисты и смазчики – им просто было не до того. Судно должно получать электрический ток: на палубах, где спускают на воду спасательные шлюпки, нужен свет, электричество необходимо аппарату Маркони, посылающему в ночь сигналы бедствия.
Из-за водонепроницаемых переборок слышался глухой грохот – металл неумолимо уступал напору моря, но люди не покидали постов, пока не начинала хлестать вода.
Лишь немногим из них удастся увидеть звездное небо.
– Есть еще женщины и дети? – несколько раз спросил Питман.
– Хватит о бабах и щенках! Мы тоже хотим жить! – расталкивая толпу, вылез какой-то грузный мужчина в старой шляпе и не успел никто ничего сделать, как он оказался в шлюпке.
За ним второй, пятый…
Спасательная шлюпка угрожающе накренилась. Помощник капитана навел дуло «веблея» на ревущую толпу мужчин.
– Все будут посажены… Назад… Назад, черт вас возьми! – бесновался офицер.
Над ухом Юрия ударил выстрел. Оглянувшись, он увидел, как одетый франтом господин с аккуратными усиками, размахивая во все стороны огромным маузером, подскочил к шлюпке.
– Ни с места! – орал он. – Пропустите меня! Пропустите!
За спиной усача неожиданно появился замурзанный кочегар и ловко перехватил руку наглеца.
Миг, и, блеснув в лучах палубных фонарей, пистолет полетел за борт.
– Надо бы и тебя следом выкинуть! – пнул моряк в спину оторопевшего пассажира. – Да зачем, сам потонешь чуть погодя…
– Убирайтесь вон! – рявкнул Питман, поднимая револьвер. – Очистить палубу!
Выстрелы привлекли внимание нескольких пассажиров, находившихся на левой стороне палубы. Хватая людей за руки и за ноги, они вытаскивали мужчин из шлюпки. Опять начали садиться женщины и дети. С двумя маленькими детишками на руках прибежал знакомый Ростовцеву работник камбуза. Должно быть, взял двух детишек в третьем классе, может, даже сказав родителям, что послан спасти детей…
– Садитесь, папаша, – бросил ему Питман, не узнав.
Юрий лишь покачал головой. Еще раз посчитал количество стоявших впереди. Прикинул число оставшихся шлюпок. И грустно вздохнул. Неподалеку столпились стюарды, тоже ждавшие своей очереди на погрузку, и судя по невеселым физиономиям они тоже сделали эти нехитрые подсчеты. Юрий отметил спокойный взгляд Макартура и напряженное лицо Витольда. Тот вдруг разразился бранью на русском и польском. До Ростовцева донеслось: «Бога… в мать… в крест…пся крев…» Юрий опять вздохнул – что толку проклинать хоть небеса, хоть судьбу, если ничего не изменить?
Лиз в какой-то момент поняла, что заблудилась.
Лабиринт коридоров, вестибюлей и трапов, казалось, не имел конца. Ей приходилось то и дело возвращаться назад. А коридор все наклонялся, и ноги в модных туфлях все чаще скользили. Она несколько раз чуть не упала.
Девушка была готова завыть от отчаяния! Она не только не спасла больше никого, самой бы не пропасть.
Свернув за угол, Элизабет остановилась. Перед двустворчатыми дверями растерянно переминались с ноги на ногу три девушки.
Должно быть, заблудились или просто растерялись и не знают, что делать.
Одна одетая в черную юбку и зеленый непромокаемый плащ. Вторая облачилась в серое пальто с беличьим воротником, накинутым, однако, на простое штопанное коричневое платье и по дурацки смотревшуюся розовую шляпку. На обеих, как отчего-то отметила Элизабет, одинаковые ботинки – высокие, желтые, со шнуровкой и туповатыми носами, на красных каблуках. Возможно, они купили их в одном магазине, отправляясь в дорогу? Третья… Вот третья выглядела необычно, особенно для пассажирки третьего класса. Невысокая, от силы четыре фута шесть дюймов, лет четырнадцати-пятнадцати на вид, с золотистыми волосами и при этом очень темной кожей. Да и отделанное кружевами платье и тонкая шаль не очень подходили пассажирке третьего класса. С тонкого лица с благородными чертами смотрели широко распахнутые голубые глаза, полные страха.
Лиз мельком подумала, что девчонка похожа на мулатку или квартеронку, причем на ту, что родилась от цветного отца и белой матери. Редкая птица. Подумала и забыла, какая разница сейчас, кто там чей папаша?[193]
– Сестрички, чего ждем?! – нарочито весело осведомилась она. – А ну, за мной!
В несколько секунд ключами стюарда она распахнула двери, за которыми оказалась лестница, ведущая наверх.
«Сестрички» встрепенувшись, поминутно взвизгивая. Впереди бежала мулатка, быстро переставляя ножки в смешных войлочных тапочках.
Здесь и там слышался звон разбитого фарфора и стекла.
Но вот журналистка почувствовал дуновение свежего воздуха. Кажется, они добралась до верхней палубы.
– Ну, малышки, мы победили! – начала она. – Еще поднажать…
Но тут бурный ледяной поток, вырвавшийся из сломавшейся под его напором двери, сбил ее с ног и отбросил обратно к аварийному трапу, за перила которого она еле успела ухватиться. Напор воды был настолько сильным, что девушке не удавалось поставить ноги на трап. Вода бурлила вокруг, обжигая и давя, хлеща пеной в лицо.
Вот наконец она нащупала ступеньку – и в этот миг вода накрыла ее с головой. До нее еще долетел крик спутниц, а затем поток швырнул ее вниз, и удар по голове погасил сознание…
– Затоплены отсеки с первого по восьмой. Вода поступает в девятый отсек.
– Машинной команде – наверх! – распорядился капитан.
И добавил:
– Спаси вас Господь!
А затем медленно, по стариковски шаркая, направился к себе в каюту. Последней его внятной мыслью была та, что все ж он правильно сделал, не взяв в рейс Бена.
С правого борта донесся шум борьбы, проклятья на полудюжине языков, матросская брань, а затем ударили два револьверных выстрела.
– Пошли прочь, мерзавцы!!
Ростовцев обернулся. Мэрдок, размахивая оружием, наступал на толпу вопивших мужчин возле складных шлюпок. Подоспевшие матросы при помощи нескольких пассажиров расчистили дорогу сгрудившимся у надстройки женщинам из третьего класса.
И, глядя на то, как ее спускали на воду, Юрий вдруг понял – это последняя…
Весь низ с кортами, турецкими банями и прочей роскошью уже ушел под воду. А с ним и Монпелье – вряд ли в этой суматохе его вытащили…
«Утоп, как мышь в ведре!» – злорадно усмехнулся Ростовцев. И пожал плечами.
«А что, тебя самого ждет другая судьба?»
Да – и его, и всех оставшихся, если не произойдет чудо…
Стряпчий обвел взглядом толпящийся на палубе народ.
– Где мой муж?! – выкрикивала женщина в разодранном платье и модной шляпке. – Где мой муж?! Где мой муж?!
Разрыдавшись, она опустилась на доски палубы.
У надстройки лежал, крича от боли, почти голый кочегар. Он обварился струей пара из лопнувшей трубы. Товарищи вытащили его наверх, и он лежал здесь окровавленный, забытый и покинутый всеми, моля о смерти.
– Спасите меня! Спасите! – кричал молодой джентльмен, протягивая руки к окружающим.
– Сейчас только Господь Бог может нас спасти, – ответил ему пробегавший мимо матрос.
Плакали дети и взрослые мужчины, молились женщины, жалобно подвывали собаки, которых так никто и не удосужился выпустить из клеток…
Он увидел супругов Штраус. Те сидели бок о бок в шезлонгах, держась за руки. Они хотели умереть вместе, как и жили. Испуганная маленькая девочка всхлипывала, звала маму. Мальчики, которым не хватило места на шлюпках, храбрились и даже улыбались. Они уже взрослые и им не годиться плакать.
Юрий вдруг вспомнил эпизод из виденного накануне отъезда из Санкт-Петербурга «синема». Картина Всемирного потопа, где точно так же на последних клочках суши толпятся обезумевшие люди, спасаясь от бурных волн…
Заметив стоявшего у надстройки Михаила Михайловича, задумчиво курившего трубку, Ростовцев подошел к нему.
– Юрий… – грустно улыбнулся Жадовский, поднимая на него глаза.
Он затянулся «кэпстэном».
– Знаете, о чем я сейчас подумал? Выходит так, что всю мою жизнь я шел к этой ночи. И когда был юнкером. И когда дрался с турками у Баязета и Пловдива. И когда выручил Михея Шутова. И когда сидел в камере Казанского тюремного замка. И когда решил напоследок посетить Монте-Карло. Шаг за шагом – все к этому часу. И может быть, я и родился, чтобы так умереть? Ведь господин Уайльд нашел-таки мне место в шлюпке, а я уступил его одной молодой француженке. Может, чтоб ее спасти, я и жил? И еще…
Сухо ударил выстрел у них за спиной. Обернувшись, Юрий увидел распростертого на палубе навзничь знакомого молоденького офицера, в последнем судорожном движении сжавшего зубами дуло вставленного в рот револьвера.
– Бедолага Моуди! – покачал Жадовский головой.
Он переступил с ноги на ногу и случайно задел саквояж. Тот опрокинулся, и из кожаного нутра на палубу вывалилось ярко сверкнувшее в электрическом свете содержимое.
Золотые кольца, броши, ожерелья, запонки и карманные часы; браслет, украшенный чеканкой с именем хозяйки – «Эмма».
– Когда корабль начал тонуть, – пояснил Жадовский, – наш старший казначей, господин Мак-Элрой, предпочел ждать команды. А потом вообще решил напиться по случаю… И я, так сказать, на свой страх и риск забрал из подотчетного вашему покорному слуге сейфа золото и сложил в этот саквояж. Думал отправить саквояж с последней шлюпкой, но не успел. Забавно, кое-кто из богатых пассажиров специально путешествовал вторым классом, чтобы не привлекать к себе внимание… – покачал он головой.
Жадовский, присев на корточки, принялся собирать драгоценности и аккуратно укладывать их обратно в саквояж.
Юрий, ощутив, как сжалось сердце, отошел в сторону. И тут же почти столкнулся с изрядно пьяным типом в поварском колпаке. Тот старательно выбрасывал шезлонги за борт.
– Видали?! – бросил он Юрию, дыша перегаром. – Я вот людям помогаю – ик! – чтоб было за что держаться в воде. А сам вот. – Он достал из кармана фартука бутылку джина и осушил ее в два приема. – А я вот выпью и согреюсь, вода-то холодная! – Он расхохотался.
И-извини, бра-ат, – изрек он, глядя на Ростовцева, как на старого знакомого. – Больше нет, а так бы дал допить Я хочу побыстрее напиться, но не помогает. Я ни черта не пьянею! От этого только обидней, это ж, видать, моя последняя бутылка в жизни. Ну, согревшись малость, можно и поплавать.
Затем, пошатываясь, подошел к борту и сиганул вниз.
Юрий, пожав плечами, принялся разглядывать окружающее.
Нос «Титаника» уже погрузился. Огни еще горели ниже ватерлинии, и от этого бьющие о борт волны светились каким-то неестественным, призрачным светом.
– Юрий Викторович? – послышалась сзади русская речь.
Герман Иванович Регастик стоял, засунув руки в карманы. На лице его были написаны злая досада и глубокое презрение.
– Если вам все же будет суждено написать вашу книгу, напишите, что капитан Смит просто старый осел, а его офицеры – сборище тупиц! Да-да, так и напишите, они уконтрапупили лучший в мире лайнер! Согласитесь, это надо уметь! – Он зло хохотнул. – И как англичанам удалось стать владыками морей? – Было видно, что Регастик торопится выговориться. – Я пытался добраться до кого-то из них, просил провести к капитану, да где там?! Черт возьми, я бы спас этот корабль! Уж до подхода «Карпатии» мы бы дотянули!
Что за «Карпатия» и при чем тут она, Юрий не особо понял, должно быть, ревельский инженер знал больше него.
– И что бы вы сделали? – поневоле заинтересовался стряпчий.
– Для начала наш «Титаник» можно было облегчить! Как поступали в старину, чтобы облегчить корабль? Сбрасывали за борт пушки, рубили мачты… Это все знают! А только якоря «Титаника» вместе с цепями весят пятнадцать тысяч пудов с гаком! Во всяком случае, выкинув их в море, уже продлили бы жизнь парохода, по крайней мере, на час-другой. Ну почему никому из этих… «морских волков» и в голову не пришло расклепать цепь и выбросить якоря?
А уголь? Тысяча мужчин уж как-нибудь вытащили бы по три-четыре пуда каждый – за час еще тонн двести-триста. Можно было бы выровнять дифферент на нос, чтобы палуба «Е» не погрузилась в воду. Это предотвратило бы переливание воды по этой палубе по кораблю… Достаточно было затопить один-два кормовых отсека. Можно было, в конце концов, высадить людей на айсберг, используя шлюпки… Можно было сколотить и связать за прошедшие два часа плоты – хоть из мебели, хоть из ящиков, как-то бы продержались. Я пытался, я говорил этому ихнему старшему, сэру Генри… И Мэрдоку говорил. Даже слушать никто не стал! Это не моряки, а…. куроцапы какие-то! – в сердцах бросил он.
Сейчас вот я был в салоне, – сменил он тему. – Общество там собралось весьма изысканное. Арчибальд Батт, Миллет, Кларенс Мур и Бен Гугенхейм… И что вы думаете они делают? Ха! Они сели за ломберный стол и режутся в карты словно на светском рауте! Один из них проигрался и попросил взаймы у Астора. И тот дал ему сто долларов – с условием вернуть сразу по возвращении на берег! Ха! Безумие какое-то! Просто безумие!
Махнув рукой, Регастик зашагал прочь.
С корабля уже начинали прыгать люди. Шлюпочная палуба была всего в десяти футах над водой, и некоторые благополучно добрались до спасательных шлюпок.
Мужчины, женщины, дети, старики и молодежь, католики и протестанты – все покорно готовились принять смерть. Десятки людей стояли на коленях на все более кренящейся палубе.
А над воплями и рыданиями звенел глухой глубокий голос.
– …И я видел новые небеса и землю обетованную, – вещал человек в пасторском облачении. – Небеса и земля исчезли, и моря не было больше… Все источники великой бездны… и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей… Вода же усиливалась и весьма умножалась на земле, – цитировал пастор Священное Писание. – Я также видел Новый Иерусалим, священный город, спускающийся с небес от Бога, прекрасный, как невеста, ожидающая встречи с женихом. Я слышал громкий глас, раздающийся с престола – так Господь живет среди людей. Он будет пребывать с ними, и они будут его… Он утрет каждую слезу на их глазах. И там не будет больше смерти или горя, плача или боли, когда этот мир исчезнет.
И не один пастор старался нести последнее утешение отчаявшимся.
– Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, – донеслось до слуха Юрия.
Невысокий человечек с косматой бородкой и в затрапезном пиджаке читал канон отпущения грехов перед небольшой толпой истово крестящихся бедно одетых людей. Стоящий впереди них дюжий болгарин в феске рыдал, заливаясь слезами. Грубые корявые пальцы землепашца с трудом складывались в крестное знамение…
Кто был этот батюшка – старовер, поп-расстрига, решивший поискать за океаном лучшей доли, а может, какой-то сектант? Теперь уже все равно…
«Господи, ну отчего я не верю в Тебя?» – промелькнуло у Юрия.
Ему было бы легче умирать с молитвой, надеясь, что после окончания земного пути она отворит ему двери рая… Увы – он знает, что сейчас кончится ВСЕ…
Потом подумал о Елене и еще о Лиз, ставших, так уж вышло, последними женщинами в его жизни. Хорошо, что они останутся живы и, наверное, будут о нем вспоминать. Может, Леночка даже разбогатеет, благодаря золоту барона, но в любом случае им суждена долгая счастливая жизнь. Жаль, он не сможет уже за них порадоваться.
Саженях в десяти от Ростовцева кто-то из кочегаров перегнулся через поручни и прыгнул в воду. Слышно было, как он с бранью барахтался в ледяной воде.
Собственно, только это остается и ему. Да только шансов, по совести говоря, нет. Стряпчий сглотнул комок в горле.
Смерть от утопления – жуткая смерть. Страшный зеленый огонь разрывает голову, вспомнил он рассказ своего знакомого, чудом вытащенного из Невы. Но даже спасательный жилет в ледяной воде даст лишь отсрочку. Он однажды провалился в полынью на Витиме: тысячи лезвий вонзается в тело, и холод сдавливает грудь, мешая дышать. Полчаса от силы, как говорили бывалые сибиряки, и ты мертв. А стоит ли напрасно длить мучения?
Рука его машинально скользнула в карман… Дирринджера на месте не оказалось, видимо, незаметно выпал в суматохе.
Он качнул головой, судьба отрезала ему и этот выход.
С нижних палуб доносился грохот опрокидываемой мебели – бак корабля все ниже опускался в поджидающее добычу море.
Юрий выглянул через фальшборт… До воды оставалось уже от силы футов двадцать пять, или, по французской системе, – семь с чем-то метров… И внизу почти рядом с бортом болталась шлюпка. Напуганные люди в ней бросили весла, вероятно, ждали приказов кого-то из офицеров… До перекошенного борта лайнера каких-то четыре сажени… Из иллюминатора палубы «А», от которого до атлантической воды всего дюймов восемь, можно было бы выбраться, в несколько гребков добраться до шлюпки, и вот спасение! Увы, каюты заперты, да и долго развинчивать барашки иллюминатора.
И вот тут Юрий увидел то, от чего замерло сердце. Почти над самой шлюпкой торчала шлюпбалка со свисавшими с нее тросами. Да, именно по ним слезал тот тип из канадского яхт-клуба.
Если зависнуть и раскачаться…
«В конце концов, что ты теряешь, старина?» – спросил он у самого себя.
Вытащил из кармана перчатки, запрыгнул на фальшборт, ухватив шлюпталь, и спрыгнул вниз.
Размах качающегося маятника, каким стало его тело, разворот, толчок ногами от борта, боль в обжигаемых трением руках. И когда сила инерции понесла его обратно, он разжал руки и полетел вниз, в холодную тьму…
Моля об одном в краткий миг полета: чтобы, если промахнется, – его вытащили… Или чтобы удариться головой о борт и умереть сразу…
Он упал боком. Падение отозвалось взрывом дикой боли, но упал он на руку, да и мешок на дне смягчил удар, а заодно и чьи-то объемистые телеса.
Голова пребольно стукнулась о банку, и окружающее потемнело…
– Что ты творишь! – вскрикнули у него над ухом. – Ты чуть меня не убил, грязный мужлан!
– Шлюпку едва не опрокинул! – поддержала молодая девушка в синем пальто поверх халата.
– Отстаньте от него. Я бы на его месте тоже прыгнула, – вступился за него решительный женский голос.
Юрий сел на дно. В первый момент ему показалось, что в шлюпке одни женщины.
Тут были пассажирки всех трех классов. Ветхие шали и поношенные юбки соседствовали с дорогими шляпками и японскими халатами. Одна дама средних лет могла похвастаться элегантным вечерним туалетом, шиншилловой горжеткой, в которую зябко куталась, вся вздрагивая. Многие были босиком и в ночных рубашках. Несколько женщин прижимали к себе детей, сидевших тихо, как мышки. Мужчин было всего трое – два левантинца и молодой испанец, который, ежась от холода, натягивал на уши берет. Было еще двое матросов – один сидел на корме, намертво вцепившись в румпель, другой, постарше, на носу, изображая впередсмотрящего.
– Гребите! – между тем загалдели пассажирки. – Гребите живее, а то еще кто-нибудь прыгнет!
Женщины похватали весла и принялись вразнобой грести. Вихляясь и покачиваясь, шлюпка медленно поползла прочь от корабля.
– Мистер, – к Юрию, перешагивая через скамьи, подобрался матрос – тот, что постарше. – Вам в море ходить не доводилось, больно ловко с канатами обращаетесь?
– Увы… – пробормотал стряпчий.
Его затошнило, наверное, из-за удара по голове. Или это морская болезнь? Но море спокойно…
– Разве что было дело… Ловил рыбу… на севере… У берега, правда…
Что дело происходило на реке, он уточнять не стал.
– Значит, грести умеете? – обрадовался моряк.
– Я сейчас… в плохой форме, дружище… – извинился Ростовцев, и здоровой рукой вытер кровь, стекавшую с разбитого лба.
– Да, скверно, – нахмурился матрос. – Хоть бы один кто-то понимал толком в морском деле…
– А вы тогда на что? – бросила через плечо одна из женщин, кажется, та, на которую он упал, и неловко взмахнула веслом. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам из-под платка.
Судя по выражению лица, она бы с большим удовольствием приложила бы этим веслом и моряка, да и Ростовцева.
– Я же смазчик, машинами занимался, чтоб хорошо колеса вертелись. А Тэдди, – махнул он в сторону скорчившегося на корме юноши, – он вообще ламповщик, следил, чтобы в аварийных фонарях масло и керосин были да фитили моль не сожрала!
– И какого черта ты полез в шлюпку тогда, раз ничего не умеешь?! – не унималась англичанка, судя по характерному акценту, из лондонских «кокни». – Струсил небось и смотался?!
– Я то чего? – пожал моряк плечами. – Мистер Лоу сказал принять командование шлюпкой, я и принял. Так что я теперь ваш капитан, и не надо на меня орать! – рявкнул он. – Обращаться ко мне: «мистер Ивенс»!
И сам рассмеялся от своей наглости.
Юрий снова вытер заливавшую глаза кровь.
– Разрешите, джентльмен, я вас перевяжу? – предложила сидевшая напротив девчонка лет шестнадцати. – Меня мама учила…
И, не стесняясь, оторвала полосу от подола своей ночной сорочки – хотя и ветхой, но чистой.
Он отошли примерно на полверсты…
«Титаник» еле заметно покачивался на слабой волне. Ровные ряды иллюминаторов лайнера все еще жутковато светились из-под воды.
Даже на расстоянии «Титаник» казался настоящим великаном, воистину морским титаном, в честь которых получил имя. Почти невозможно было поверить, что с таким кораблем могло случиться несчастье. Далеко над водой разносились веселые мелодии оркестра – музыканты старались вовсю. Должно быть, то был самый необычный концерт, какой можно представить.
С такой дистанции нельзя было толком разобрать, что делается на борту, но Ростовцев мог различить людей на палубах – те все еще были ярко освещены. Люди стояли, одинаково опустив головы. Юрий догадался, что они молились…
На носовой палубе – рядом с почти поглотившим бак морем – собрались вместе человек сто. Посреди их толпы возвышалась фигура в пастырском облачении и шляпе. Видимо, он взобрался на стул или на тумбу, чтобы всем его было видно. Его руки были протянуты к темным небесам, он произносил молитву.
Оркестр внезапно замолк, а потом заиграл снова.
Но вместо развеселого регтайма полились торжественные пафосные звуки псалма.
– А, черт! – заорали на корме. – Тут кто-то есть!
И через полминуты полдюжины женских рук выволокли из-под скамьи маленького тощего испуганно озиравшегося человечка в синей куртке и мешковатых штанах. Крошечные усики топорщились, раскосые глаза испуганно и вместе с тем зло смотрели на них. От него исходила вонь горелого пережаренного масла и еще чего-то затхло-прелого.
– Китаеза! – воскликнул Холл. – Это же китаеза! Ну дела!
– Какой еще китаеза?! – загалдели пассажирки. – Откуда на «Титанике» китайцы?!
– Ты как сюда попал, приятель?
Китаец что-то пробормотал, робко и умоляюще. Глаза, однако, по-прежнему были злыми.
– Ясно, – резюмировал моряк. – Без билета думал прокатиться в Америку!
А Юрий подумал: сколько еще таких «зайцев» сейчас мечутся по обреченному кораблю, не имея даже спасательных жилетов? А вот этот, когда узнал, что лайнер тонет, сообразил, что никто не пустит азиатского туземца в шлюпку, и сумел как-то заранее пробраться в нее. И ведь не подал и признаков жизни до этого момента!
– Выбросить эту крысу желтомордую за борт! – выкрикнула все та же «кокни».
– Отставить! – веско распорядился Ивенс. – Раз уж парень сюда попал, значит, так тому и быть… На крайний случай будет запас мяса! – пошутил он, то ли стараясь такой грубой шуткой снять нервное напряжение в шлюпке, то ли маскируя бравадой собственный страх.
– Верно, раз спасся, значит, на это воля гере Иисуса, – произнесла высокая худая белокурая женщина – шведка или норвежка по виду. – Он правильно поступил, позаботившись о себе, раз уж капитан с офицерами спасали важных господ, а на нас плевали…
И добавила вполголоса:
– Жаль, мой Аксель не смог сделать то же самое…
Еще какое-то время они лежали в дрейфе. Корабль медленно, почти незаметно оседал в воду, и у Юрия даже затеплилась мысль, может быть, он продержится на воде до того, как подоспеет помощь? Все же его строили англичане, а чьи корабли лучше английских?
– Смотрите! – воскликнул до того молчавший Тедди.
Ростовцев поднял глаза и увидел, что все надежды тщетны и конец близок…
«Титаник» стал быстро погружаться, задирая корму. Вот уже первая труба наполовину в воде.
Все еще горел свет. Каюты, палубы и даже огни на мачтах…
Еще продолжал играть оркестр – все тот же церковный гимн.
В такт музыке вдруг запела одна из женщин, прижимавшая к себе мальчика лет шести. Другие вразнобой начали подтягивать:
Крен быстро увеличивался, вот уже мостик целиком погрузился под воду. Корпус лайнера уходил в пучину со страшным шипением.
Свет исчез, затем на несколько мгновений опять блеснул.
– Видали? Вышибло генераторы! – прокомментировал смазчик. – Вода, наверное, главный щит залила.
– А почему свет снова загорелся? – зачем-то спросил Ростовцев.
– Аккумуляторы у нас хорошие, железо-никелевые эдиссоновские; дорогая штука, – пояснил Ивенс.
И с чувством добавил:
– Лучше б шлюпок побольше купили!
Оркестр резко оборвал игру…
«Титаник» еще сильнее накренился вперед, его нос окончательно скрылся под водой, и корабль встал почти вертикально. И тогда раздался оглушительный гром, походивший на удары огромного кузнеца по наковальне с утес размером или раскаты грозы. Этот грохот можно было бы слышать за мили – котлы и механизмы сорвались со своих мест.
В море валились десятки кадок с пальмами из «Палм-Кор»; из разбившихся ящиков вылетали лавины ракеток для сквоша и клюшек для гольфа. За ними несся поток орехов, яиц, пивных бутылок… В общем потоке кувырком летела патентованная ледоделательная машина с палубы «G», тридцать шесть тысяч апельсинов, электроподъемники фирмы «Рэйлтон, Кэмпбелл энд Кроуфорд» и полторы тысячи килограммов живых устриц…
На дно уходили украшенный драгоценными камнями манускрипт «Рубайата» Омара Хайяма, роскошное убранство салонов и кают люкс, двенадцать сундуков с антиквариатом миссис Шарлоты Дрейк, полдюжины роялей…
А еще вниз прыгали люди.
Вот передняя труба отломилась и с оглушительным шумом рухнула в воду. Слетели со стопоров оба якоря, повиснув на грохочущих, бьющих по борту цепях на длину всех своих десяти смычек.
В страшном водовороте закружило мешанину из шезлонгов, ящиков, канатов, каких-то досок и обломков. Вода бурлила и пенилась, с шипением и стоном через открытые двери и иллюминаторы вырывался из чрева парохода воздух, смешанный с паром, словно ревел издыхающий кит. Это был воистину предсмертный крик «Титаника», его последний вздох.
Высоко задравшаяся корма смотрела в небо, словно гигантская черная гора. Несколько человек, цеплялись за тросы, карабкались по гребному винту. Внезапно пароход вздрогнул, как бы в последнем усилии выпрямиться, и медленно, торжественно ушел под воду, унося с собой и пассажиров. Теперь уже
Какой-то миг, и на месте огромного корабля образовался пенящийся водоворот, в котором кружили деревянные обломки, огромные пузыри воздуха и мертвые тела.
Края водяного кратера, покрытые пеной, поднялись вверх.
Над местом гибели колоссального корабля встало облако тумана и водяных капель, как будто кипела вода в колдовской чаше уже наверняка мертвого Монпелье.
И вот все стихло. Океан с ледяным спокойствием сомкнулся над своими жертвами…
– Боже мой! – прошептал кто-то в шлюпке.
Остальные не могли произнести ни слова.
А потом в тишине разнесся быстро нарастающий крик…
Это от отчаяния и страха кричали люди, оказавшиеся в воде. Ничего чудовищнее этого вопля Юрий в жизни не слышал. Крик ужаса… Крик, пронзающий самое сердце. Проклятия и стоны, мольбы испуганных и задыхавшихся от страха тонущих людей. Призывы о помощи и воззвания к Богу и Дьяволу неслись над черными водами…
До места гибели корабля, где сейчас погибало невесть сколько душ, было всего ярдов пятьсот.
– О Господи, что же это?! – закричала женщина в вечернем платье.
Соседка приобняла ее за плечи, успокаивая. Девчонка в ночной сорочке всхлипывала, из глаз текли слезы.
– Нет, нет… Надо плыть к ним! – вдруг закричала она. – Мы должны вернуться и спасти людей!
– Да ты никак очумела, мокрощелка! – заорала рыжая. – Да если мы повернем туда, нас в два счета перевернут и мы все утонем! Давай я тебя выкину за борт, ты к ним сплаваешь, может, поможешь кому… – вскочив, шагнула к девушке.
– Придержи язык, вонючая шлюха! – вскочила другая пассажирка, крепко сбитая, лет сорока на вид. – Как бы тебе самой за борт не прогуляться!
– Ах, ты… – рыжая сказала нечто непонятное Юрию, но по интонации явно нецензурное.
– Ну, хватит! – рявкнул Ивенс, поднеся к носу «кокни» сжатый кулак. – Здесь я командую! Всем сидеть спокойно, лодку не раскачивать! Мы не будем приближаться сейчас, и в самом деле нас запросто потопят… Подойдем попозже, мисс, и поднимем, кого сможем. А пока следует осмотреться, может, кто поблизости есть в воде…
В следующий час женщины, точно очнувшись от оцепенения, втащили в шлюпку несколько человек – двух девушек лет четырнадцати, непрерывно дрожавших и плакавших, трех матросов и горбоносого толстячка, лопотавшего нечто на своем языке.
Между тем крики становились все слабее и слабее, пока не смолкли совсем.
– Отгребай назад! – сказал Ивенс. – Мы сделали, что смогли, и свой долг выполнили. Возьмем еще кого-то, чего доброго сами пойдем на дно.
Их накрыла кромешная тьма.
Единственными звуками теперь были женские рыдания да удары весел по воде.
– Почему, Господи, почему? – еле слышно бормотала дама в вечернем платье.
А потом размотала горжетку и протянула ее одной из девочек.
Глядя на это, смазчик стащил бушлат и закутал вторую из спасенных. А Тедди снял с себя фуражку и отдал девушке, перевязавшей Ростовцева.
– Возьми, красавица, – смущенно пробормотал он. – Она не шибко греет, но все ж лучше, чем ничего.
В холодной ночи, на пространстве в несколько миль вокруг, в океане болтались спасательные шлюпки. На некоторых из них люди кричали, махали руками, на других стояла гнетущая тишина, и потрясенные, искаженные страданием лица смотрели вверх.
Придя в себя, Ивенс распорядился:
– Нужно провести перекличку.
Через пять минут она завершилась. В шлюпке было тридцать семь человек, считая Юрия.
Двадцать четыре женщины, пятеро детей, восемь мужчин, включая трех спасенных и китайца.
– Посчитаем теперь, чего у нас есть! – произнес смазчик нарочито бодрым голосом.
Ящик на носу оказался совершенно пуст. Ни сухарей, ни консервов не было, как и сигнальных ракет и фальшфейеров. Правда, в двух вместительных анкерках что-то плескалось. Ивенс приподнял один, затем второй…
– Воды от силы по четверти галлона на брата… – озабоченно резюмировал он. – А что там в мешке?
Мешок, на который так удачно спикировал Ростовцев, содержал в себе настоящее сокровище для измученных продрогших людей – полсотни свежих белых булок. Должно быть, в суматохе камбузники забросили их в шлюпку, особо даже не раздумывая.
Ивенс лично раздал людям хлеб, каждому по половине душистой выпечки.
Стали искать фонарь, но его нигде не было.
– Значит, будем плыть в темноте, – прокомментировал кто-то. Они и плыли в свете звезд, иногда тихо переговариваясь с соседом.
– Ох! А ежели бы не та американка – конец бы нам был, – вдруг услышал Юрий – говорила завернувшаяся в одеяло немолодая тетка лет возле которой жались две девчушки – дочки, а может, и внучки или племянницы, как знать. – Из богачек сама, а бойкая да сильная! И я ведь и не спросила, как ее зовут! Молоденькая такая – в синем платье да шляпке смешной – брошка у нее еще была золотая – кошка не кошка, тигр не тигр…
– Ничего – потом найдем и спасибо скажем! – бросила одна из девочек.
«Элизабет ее зовут!» – хотел сказать Юрий, но отчего-то промолчал – может, чтоб не спугнуть надежду, что и он, и эти женщины увидят еще храбрую журналистку.
– Смотрите, человек! – закричала девушка, перевязавшая Юрия.
Весла нехотя захлопали по воде…
Увы, это был лишь колыхаемый волнами труп. Пассажир первого класса, как можно было понять. Он лежал на спине. Безупречно сшитый фрак с бутоньеркой в петлице, щегольские белые башмаки и галстук-бабочка. Даже в смерти этот немолодой господин сохранял некую элегантность.
Ивенс вдруг ухмыльнулся и подцепил труп веслом, подтаскивая к борту. Еще миг, и грузное тело наполовину перевалилось в шлюпку.
– Ты рехнулся, братец?! – загалдели женщины. – Не видишь, он же мертвый!
Фыркнув в их сторону что-то неуважительное, смазчик сноровисто обыскал утопленника.
– Авось, джентльмен имел с собой флагу с виски, – добавил он.
Однако, похоже, не спиртное его интересовало.
Через минуту довольный матрос вертел в руках большой платиновый портсигар с алмазной монограммой, блеснувшей при свете звезд.
– Унций десять потянет, – заключил он и сунул добычу за пазуху.
Схватил мертвеца за кисть, но тот, к огорчению Ивенса, не носил колец.
Легкий толчок, и бездыханное тело вернулось в океан.
Рыжая «кокни» сплюнула за борт, испанец с отвращением отвернулся, кто-то перекрестился…
– И не стыдно вам? – осведомилась девушка. – Мертвого-то грабить?
– Это бесчестно! – поддержали ее.
– То-то и оно, леди, что мертвого! Мертвому добро ни к чему, знаете ли! А мне пригодится, потому как теперь я вроде как без работы – утонула моя работа. А есть-пить надо, небось мистер Исмей мою матушку да сестру кормить не будет. Честь же, она, знаете ли, у бедняков и богатых разная!
– Оставьте его в покое, – бросила женщина с мальчиком. – Этой побрякушкой он от чертей на том свете откупаться станет!
А сидевшая, нахохлившись, у левого борта дама в страусовом боа, вдруг порывисто встала и шагнула к Ивенсу. Стянула с пальца блеснувший алым камнем перстень.
– Вот, возьмите…
Ивенс как ни в чем не бывало взял сверкнувший золотом ободок из миниатюрной ладони – его рука казалась рядом с ней лопатой.
– За подарок спасибо, само собой, миссис! – добродушно вымолвил он, одевая его на мизинец. – Добро мы помним…
– Только не продешевите,
Шлюпка двинулась туда, где мелькали огни и раздавались возгласы. Глазам вскоре предстало целых пять шлюпок, сгрудившихся вместе. Все они были забиты женщинами и детьми.
В одной из них поднялась высокая фигура в фуражке и с фонарем.
– Мистер Питман! – закричал смазчик. – Я старший в шлюпке… Какие будут приказания?
– Да какие тут могут быть приказания? – негромко прозвучал хриплый голос. – Сам видишь, матрос… Хотя, сколько вас в шлюпке?
– Тридцать семь человек, сэр! – отрапортовал смазчик.
– Еще шесть-семь душ сможете принять? У нас в одной шлюпке пятьдесят шесть человек, борта на ладонь от воды.
– Есть, сэр…
В темноте они кое-как подгребли к глубоко осевшей шлюпке. И с нее, пошатываясь от слабости, перешли один за другим еще восемь человек – шесть женщин и двое мужчин. Ростовцев их толком не рассмотрел.
– Сэр, – бросил напоследок Ивенс. – У вас не найдется лишнего пальто или пледа, хоть чехла шлюпочного – мои сильно продрогли.
Какое-то движение, и на их шлюпку передали пальто и шарф.
– Самим бы не помешало, – словно извиняясь, добавил Питман.
– И на том спасибо…
Снова усталые женские руки взяли весла, снова гребут.
Шлюпка описывала медленные круги. Нельзя было удаляться далеко от других.
Ивенс достал портсигар, открыл и вытащил толстую гаванскую сигару с блеснувшим золотом ободком.
– Даже и не промокли! – удовлетворенно бросил он. – Тедди, поднеси-ка огоньку…
Вздрагивая все еще от пережитого, молодой матрос достал коробку спичек и чиркнул о борт шлюпки. Пахнуло фосфорным дымком, и смазчик затянулся…
– С детства сигар не курил, когда мальчишками в Манчестере окурки у богатых выпрашивали… – зачем-то пояснил он.
– Там слева – огонь! – встрепенулся один из новых пассажиров. – Клянусь, это корабль!
– Где? Где? – заозирались пассажиры.
Ивенс поднялся, осматриваясь.
– Померещилось тебе, братец… – сообщил он и снова опустился на носовую скамью, крепко сжимая «гавану» в зубах.
И тут портсигар выскользнул из-за пазухи и, ударившись о банку, отскочил за борт. Лишь тихий всплеск сопроводил исчезновение драгоценного трофея.
С минуту моряк неподвижно стоял, глядя туда, где утонула его добыча. А потом повернулся к своим подопечным – лица многих из них излучали откровенное злорадство.
– Выходит, правду говорили старики, – с мрачной усмешкой произнес сквозь зубы Ивенс, – что Дэви Джонс свою добычу так просто не выпускает.
Их шлюпка медленно ползла по ночному океану. Мимо таких же шлюпок – осколков невиданной катастрофы. Когда они проходили мимо одной из них, с нее донеслась возмущенная речь какой-то чопорной дамы:
– Надо же, тот господин курит сигару! И это, когда все вокруг страдают!
С какого-то момента сознание стало ему изменять. Ростовцев то отключался, то снова приходил в себя, будто волны попеременно дарили ему сознание и уносили вновь. Шлюпка под ним вздымалась и опадала на мелкой волне. Ему казалось, что голова стала слишком тяжелой для тела. Временами его пронзало болью в руке («А, похоже, что перелом!»). Временами он не понимал, жив он или уже нет. Время будто остановилось.
Наконец, выжившие увидели, что горизонт наливается бледным лимонным оттенком. Уже приближался рассвет.
Звезды медленно гасли, и на их месте появлялось розоватое зарево нового дня. Ничто не указывало на ужас прошедшей ночи, разве что на волнах плавали обломки да еще иногда тела тех, кому не повезло быть погребенным в пучине.
Обломки льда и небольшие айсберги колыхались на волнах в отдалении. Туман расходился, воздух был прозрачен. Серебром сверкали небольшие морские волны…
– Корабль! Смотрите, корабль! – донеслось с соседней шлюпки.
И в самом деле, Ростовцев различил вдали черную струйку дыма на фоне посветлевшего неба.
Замерзшие, измученные люди подняли головы и запавшими, обведенными тенью глазами смотрели на горизонт. Черная точка быстро росла, и вскоре стал ясно виден бурун белоснежной пены на волне, которую рассекал нос корабля. Вот в небеса взмыла ракета, за ней – вторая, гулко бухнув над морем. Красные ракеты, как и положено…
Люди, вскочив с мест, размахивали куртками и веслами, кое-где загорелись импровизированные факелы. И в шлюпке Юрия тоже начались лихорадочные поиски чего-нибудь, что можно было бы поджечь. Наконец, испанец достал из кармана молитвенник, и тот весело заполыхал. И горящим словом Божьим стал размахивать над головой ламповщик, уже почти пришедший в себя.
Их заметили. Судно сбавило скорость, подходя все ближе. С шипением и свистом стравливаемого из раскаленных котлов пара, оно легло в дрейф кабельтовых в двух от их шлюпки. Возле леера, на баке, молча стояли пораженные пассажиры и команда, казалось, они высматривают «Титаник», еще на что-то надеясь. Потом капитан и офицеры синхронно поднесли руки к околышам фуражек, отдавая последние почести погибшему кораблю. Флаг на грот мачте пополз вниз…
Юрий стоял без движения, уставившись в окно. Он занимал номер на десятом этаже. За стеклом широко разворачивалась панорама многоэтажных ступенчатых домов, справа синел Гудзон, усеянный баржами и паромами. Машинально остановился, оперся о подоконник и застыл в молчаливой неподвижности. Знакомая упрямая боль начала сжимать виски, словно от переутомления. Все-таки головой он приложился тогда крепенько. Ну, да все излечимо, кроме смерти…
«Уолдорф-Астория» – тысяча триста номеров и четыре десятка холлов – самая большая гостиница Нью-Йорка. Центральный холл шикарный до помпезности, отличные рестораны, прекрасный персонал. Ванные комнаты с каррарским мрамором и итальянской смальтой-мозаикой, тебризские и турецкие ковры, венецианские люстры, мебель в стиле Луи XVI. В ресторане «Уолдорф-Астория» собирались по вечерам лучшие люди города. Сегодня вот известный спортсмен и филантроп Альфред Вандербильт давал званый ужин.
Там, между прочим, будет прибывший третьего дня из Европы Джон Морган, как уже едко пошутила какая-то бульварная газета, все эти недели возносивший молитвы во здравие своей неврастении, обострение которой и заставило его сдать билет на «Титаник».
А еще писали, что прибыл мистер Морган не просто так, а на предмет поживиться мертвечиной – слишком много мест в правлениях компаний первой величины стали вакантными после ужасной катастрофы и слишком больше куски лакомого имущества ныне ожидают наследников… Ладно, это его не касается.
Спустившись на отделанным красным деревом лифте в холл, Юрий направился к стойке. Безупречно выбритый лакей в черном сюртуке, как китайский болванчик, поклонился Юрию, учтиво склонив голову с ровным набриолиненным пробором.
– Новая корреспонденция на столе, мистер Ростофцефф. Пожелания будут?
– Благодарю, нет.
Изучил кипу газет и журналов, ища глазами конверты. Писем из Петербурга не было, а пора бы им уже прийти. Ведь как бы то ни было, а дело, для которого он сюда прибыл, делать надо, раз уж он жив. А как вести наследственные дела, если все его бумаги там же, где и «Титаник»? И паспорт, и доверенность от заказчика на двух языках с консульским апостилем[194], и аккредитивы, и два рекомендательных письма от живших в Петербурге американцев остались в каюте вместе со скромным багажом. Он тогда просто не вспомнил о них. Впрочем, не он один. Как писала все та же пресса, миссис Диккинсон Бишоп форменным образом убивалась по шкатулке с фамильными драгоценностями, которую бросила на столике в каюте, захватив при этом кроличью муфту. А мистер Пошьян унес свою булавку-талисман и пару апельсинов, но оставил ценных бумаг на шесть десятков тысяч фунтов.
Спасибо хоть гонорар от «Уайт стар лайн» остался. Так что и ему, и Елене о деньгах беспокоиться не приходится, пока во всяком случае.
Как бы то ни было, придя в себя, он сразу отбил телеграмму в Россию и в тот же вечер получил ответ. Его клиент, надворный советник Осип Иванович Базилевский, выражая радость по случаю чудесного спасения своего поверенного в делах и хорошего знакомого, обещал как можно скорее выслать все нужные бумаги. Даже паспорт в российском посольстве ему уже выписали новый. Вот с аккредитивами пока было сложнее – глава представительства Русско-Азиатского банка был в отъезде на Тихоокеанском побережье по срочному делу и раньше чем через неделю вернуться не мог. А без него такой вопрос не решался – деньги есть деньги.
Юрий посетил бар и позавтракал – яичница с беконом, тосты, булочки, джем и кофе, и почувствовал себя бодрее. Вернувшись к себе, он улегся на кушетку. Чертовы воспоминания опять ожили в памяти…
С «Карпатии» в шлюпку сперва спустили штормтрап, но люди были настолько измучены, что никто не рискнул подняться на почти тридцатифутовую высоту. Тогда по трапу спустились два матроса, а затем сбросили манильский трос с петлей на конце. И матросы сноровисто обвязывали обессилевших людей и одного за другим поднимали лебедкой на палубу. Дошла очередь и до Юрия. Его несколько раз чувствительно приложило о борт, как куль с мукой.
Наконец, он оказался на палубе и его завели в какую-то дверь, где матрос, накинув на него одеяло, почти силком влил в рот стакан грога. Затем корабельный доктор занялся его головой и рукой, сорвав уже присохшее полотно и наскоро наложив лубок, пока его помощник из матросов «Карпатии» бинтовал разбитую голову спасенного.
Обеденный салон являл собою зрелище одновременно трогательное и печальное. Там уже находилось много женщин, некоторых рвало, многие плакали от холода и боли в израненных об весла руках.
Женщины сидели стайками, как нахохлившиеся птицы, многие из них плакали, думая о своих погибших мужьях. Возле них хлопотали горничные и те пассажирки, что покрепче.
Детей поили горячим шоколадом и даже развлекали.
Вот седой солидный мистер забавлял ребенка игрушечной свинкой, которая наигрывала веселую мелодию, если ее тянули за хвост. Его сосед кормил печеньем малыша лет четырех. Молодая женщина оправляла одеяло плачущему младенцу на руках пожилой заплаканной дамы.
– Милый малыш, как его зовут? – спросила молодая.
– Если бы знать… – голос дамы был тих и печален. – Его сбросили в нашу шлюпку с палубы. Я даже не знаю, кто это сделал. Наверное, какая-нибудь отчаявшаяся пассажирка из третьего класса хотела спасти свою кровиночку. Великий Боже, я даже не смогу рассказать малютке, кто были его родители! Ну, мы с Эдвардом… – она всхлипнула, спазм перехватил горло, – с моим бедным Эдвардом вырастили четверых, и еще одно дитя мне в тягость не будет…
В салоне «Карпатии» сидело еще десяток с лишним детей, чьи родители пока (или уже?) не отыскались. Дети сбились все в одну кучку, глядя испуганными глазенками на окружающих и тихо плача.
Вот маленькая девочка, растирая кулачками слезы, бормотала: «Мама, мамочка, где ты! О мама, мамочка!» Одна из пассажирок «Карпатии» принялась ее успокаивать, но та не слушалась и вырывалась.
– Позовите маму! – просила она тоненьким голоском. – Я думаю, они должны быть в какой-то из шлюпок. Мама искала мою младшую сестренку Кэти… и… я думала… Мама посадила меня в нашу шлюпку и побежала за Кэти… Я хочу к маме, – тихонько захныкала девочка, сквозь слезы глядя на взрослых.
Вскочив (голова тотчас напомнила о себе), Юрий выбрался на палубу и стал со смешанным чувством страха и надежды наблюдать за тем, как к их кораблю подходили все новые и новые шлюпки с людьми с «Титаника». Некоторые спасенные поднимались на борт при полном параде – в вечернем костюме, в котором они покинули «Титаник», и казалось, что ужасы этой ночи нисколько не лишили их выдержки и не испортили их манер. Среди прочих он увидел и знакомую дамочку с китайским мопсом под мышкой. Сунь Ятсен время от времени тихонько повизгивал – натерпелся небось страху.
– Вот ведь… – процедил стоящий неподалеку от Ростовцева кочегар со свежими ожогами на лице и въевшейся в ладони угольной пылью. – Псинка вот, гляди-ка, выжила, а наша смена почитай вся утопла…
А Смит, капитан наш, говорят, в женское платье переоделся и в последнюю шлюпку сел… – добавил он и сплюнул за борт.
Спасательные шлюпки все подходили, и было тяжело видеть, как на палубу поднимались женщины и начинали расспрашивать о своих мужьях. Каждая из них надеялась, что на следующей шлюпке может находиться ее муж, но никто так и не дождался. На его глазах жены становились вдовами, а дети сиротели.
Шлюпку за шлюпкой поднимали на борт, и все новые люди высаживались на «Карпатию». Отороченные кружевами вечерние платья, дорогие чесучовые японские халаты и кимоно, меховые пальто поверх кальсон с манишками, шерстяные шали, пижамы, белые атласные тапочки. И тут же команда и бедняки из третьего класса с испитыми лицами, в грубой матросской или рабочей одежде и обтрепанных кепках. Женщины – худые с натруженными руками в заштопанном нижнем белье и жалких пальтишках, которые даже сейчас старались стыдливо натянуть поосновательнее. Заросшие черной щетиной итальянцы, рыжие ирландцы, немецкие и польские крестьяне, смуглые левантийцы… И китайцы – трое, тесной кучкой жмутся друг к другу. Был ли там «ходя» из их шлюпки, Ростовцев не разглядел.
Юрий едва узнал Брюса Исмея, который буквально вполз на корабль. Выглядящий изможденным стариком, он отказался от протянутой ему фляги, обведя людей на палубе тусклым и безжизненным взглядом. Так он стоял и молчал, пока его не увели в каюту.
Слева от них парень лет двадцати в кавказском бешмете, поверх которого так нелепо выглядел спасательный нагрудник.
Вот на палубу втащили Регастика, промерзшего до синевы, но живого. А вот самый обычный русский мужик – борода лопатой, босой, в ветхих портах и разорванной исподней рубахе, а на голове войлочная деревенская самодельная шляпа. Стоя на коленях прямо на мокрых досках, он истово молился… До Юрия долетало: «Сусе… Сусе Христе… Сыне Божий, до века буду Тебя поминать во благодарение…»
Вид спасшегося соотечественника отчего-то не умилил Юрия: сколько еще их, русских, финнов, евреев, уже никогда не возблагодарят Небеса? Кто-то, впрочем, тоже молился, но большая часть молчала. Слишком уж чудовищным было случившееся. Лишь только дети всхлипывали. Так прошло несколько часов.
Шлюпки подходили все реже. Ни Жадовского, ни Монпелье, ни его жуткой сообщницы, ни капитана Смита, хоть и в женском платье, не было. И Елены тоже…
К восьми часам прибыли все спасательные шлюпки за исключением одной. Она находилась в нескольких сотнях саженей и была заполнена до отказа. Юрий до боли напрягал зрение, пытаясь разглядеть знакомое лицо. Женщина рядом с ним принялась молиться, с костяным стуком перебирая четки, пока шлюпка, медленно, словно из последних сил приближалась к «Карпатии». А он вдруг, узнав среди других знакомую стройную фигуру, ощутил, как подкосились ноги и закачался мир вокруг…
– Помогите, джентльмену плохо! – услышал он откуда-то издалека сквозь непонятно откуда взявшийся туман.
Это про него, что ли, удивился стряпчий, уже приходя в себя и сидя на холодных мокрых досках палубы. Ишь, джентльмен! Затем его подняли, как мешок, и повели вниз, скорее уж поволокли.
Потом был сон или беспамятство. А когда он вынырнул из него, то увидел рядом со своей койкой Елену. Бледная, но живая и здоровая, она сидела рядом, держа его за руку.
– Ты жив, Юрий, – прошептала она. – Господи, какое счастье…
– Мы живы… – согласился он. – Живы, Аленушка…
– Меня теперь зовут Нора Густафсон, – шепотом сообщила она. – Подобрала билет на шлюпочной палубе зачем-то, думала, может, вернуть потом. А ее не спасли, нет в списке. Я и подумала…
Юрий кивнул. Мелькнуло какое-то странное чувство, что-то вроде удивления от поступка Елены. Но тут головная боль, усилившись, снова напомнила о себе. Он закрыл глаза и натянул плед – его знобило.
– Ваше преподобие, – между тем спросил стюард сидевшего в углу бледного отрешенного человека в пасторском сюртуке. – Сейчас в главном салоне собираются устроить богослужение, чтобы воздать благодарность Господу за свое спасение и почтить память погибших. Капитан Ростон просил всех духовных лиц помочь отслужить молебен…
Вместо ответа пастор залился слезами. Костлявые плечи вздрагивали под тонким добротным сукном сутаны со свежими разводами морской соли.
– Ваше… – всполошился стюард. – Ради Бога, не надо! Хотите, я вам налью виски, от нервов?
– Не надо виски! И Бога нет, он если и был, то утонул на «Титанике»… – ответил священник. – Утонул вместе с моей Лорой…
И добавил:
– Какая сила, мощь, красота… и всего лишь глыба замороженной воды…
Измученному, измочаленному телу и душе нужен был покой, но сон в ту ночь и не пришел. Он лежал в полузабытьи, в голове был звон и гул, а перед глазами – уходящий в небо покосившейся скалой исполин. Всю ночь, мечась между бредом и сном на узкой койке кубрика «Карпатии», Ростовцев словно воочию видел, как умирают те, кто остался
Он видел пьяного вдребезги Бонивура, глупо улыбающегося, глядя на воду, заливающую элегантные ковры и мебель его каюты. Элизабет, мечущуюся внизу, в кренящихся коридорах среди кричащих обезумевших пассажиров третьего класса, которых хотела спасти журналистка. Воющего от бессилия и ужаса Монпелье, с проклятиями ползущего по трапу, а позади неумолимо надвигалась ледяная вода Атлантического океана. Стеллу Марис, с безумной улыбкой сжимавшую проклятое зеркало в судорожной хватке, опускающуюся в черной толще воды среди мертвых уже тел богачей и нищих, господ и матросни. Жадовского, державшегося за стойку леера на накренившейся палубе и рассеяно курившего у борта последнюю папиросу в жизни. Макартура в его безупречной ливрее, по-солдатски дисциплинированно ожидающего очереди на осадку в шлюпку, которой, как он понимает, уже не будет. Матерящегося Вацека: как-так, он не может погибнуть, он же служит великому делу освобождения России?! Саймона О’Коннери, упрямо лезущего наверх в становящемся на дыбы трюме. Барона фон Нольде, лежавшего в своей каюте в ванной с мешками растаявшего льда (право же, что может быть лучшей могилой для моряка, чем такой корабль?!). Все они ушли навсегда…
Утром, когда он, чуть придя в себя, доедал бобовый суп, какой быстро сварили на камбузе для спасенных, в салон вошел Лайтоллер – осунувшийся, но бодрый, в грубых кочегарских брюках и таких же башмаках и растянутом свитере с чужого плеча.
– Вы уцелели, дружище! – воскликнул он, подойдя к Ростовцеву. – Чертовски рад за вас! Хотя выглядите, прямо скажем, скверно.
Присел на краешек койки больного.
– Могло быть хуже! – в тон ему ответил Юрий, пытаясь улыбнуться.
– Я хочу сказать. – Чарльз понизил голос до шепота. – Я перемолвился парой словечек с сэром Брюсом. Он, конечно, плох, но голова у него, скажу я вам, работает. В общем, будем считать, ничего не было. Сами видите что случилось, а если еще и убийство… – Старпом украдкой оглянулся. – Тем более преступники могли и утонуть вместе со всеми.
– Они и утонули… – пробормотал Ростовцев, чувствуя, как вновь закружилась голова.
– Вот видите… – Лайтоллер, казалось, не заинтересовался и не удивился. – Так что скажете, старина?
– Я скажу… – Стряпчий несколько секунд выстраивал фразу – английский словно улетучивался куда-то из гудящей головы. – Скажу, что и не было ничего, да и что, собственно, могло быть? Плавание было бы на редкость спокойным… если бы… не… айсберг.
– Да, если бы не этот проклятый айсберг! – нарочито громко произнес старший офицер вставая с койки.
А потом было прибытие в Нью-Йорк…
Пароход вошел в гавань ясным, холодноватым утром – лишь легкий ночной туман еще кое-где висел над водой. Мелкие волны, зеленые и прозрачные, тихо плескались о борта «Карпатии». И перед ними развернулся во всей красе величественный город, равного которому по населению не было в целом мире. Казалось, прямо из волн поднимаются ряды высоких домов в семь, а то и десять этажей, над которыми как настоящие исполины возвышались знаменитые американские «скайскрэперы» по тридцать-сорок и даже восемь десятков этажей! Знаменитые на весь мир «Зингер-Билдинг», «Парк-Роу-Билдинг», «Вулворт-Билдинг», «Фуллер-Билдинг». Лайнер шел, и встречные суда – от океанских пароходов до речных катеришек и буксирчиков давали приветственные гудки спасителю людей с «Титаника». А на фоне всего этого великолепия на маленьком острове поднималась высокая женская фигура в мешковатом балахоне и с факелом, высоко поднятым к небу – статуя Свободы.
Когда «Карпатия» проходила мимо «Свободы», весь берег был заполнен скорбно молчащими людьми. Был вечер, бухту окутал туман. Вдоль реки дул резкий ветер. Начал накрапывать дождь, но тысячи людей, стоящих на берегу, словно не замечали этого.
Все – и встречающие, и пассажиры, ждали швартовки. Однако сперва «Карпатия» подошла к причалу № 59, арендованному «Уайт стар лайн», туда, куда должен был двое суток назад пристать «Титаник». В пять минут за борт были спущены шлюпки с погибшего лайнера.
Когда шлюпки оказались у причала, «Карпатия» дала задний ход и подошла туда, где ее ждала тридцатитысячная толпа. Тысячи и тысячи людей собрались в доке и заполнили прилегающие улицы, пока «Карпатия» швартовалась. Множество полицейских с трудом удерживали толпу. Буксиры влекли «Карпатию», синевато-зеленая полоса воды, отделяющая корабль от причала, все уменьшалась. Репортеры толпились повсюду, заполнив все проходы, засев даже на крышах автомобилей. Захлопали-засверкали магниевые молнии фотовспышек множества камер. И Ростовцеву на миг показалось, что там, в этой толпе, есть и Элизабет – сосредоточенная и возбужденная в предвкушении сенсационного репортажа.
После того как спустили трап, люди начали сходить на берег. Но это были не спасенные, которых с таким нетерпением все ждали, а пассажиры «Карпатии». Они как-то торопливо, словно ощущая себя чужими в совершающемся действе, покинули пристань. И вот на трапе появилась бледная молчаливая Мадлен Астор. Голова у нее была непокрыта, она растерянно остановилась при виде тысяч лиц, обращенных к ней. Замерла, постояв, инстинктивно в защитном жесте положив руку на чуть округлившийся живот…
А затем медленно спустилась на причал и села в большой черный лимузин, подогнанный прямо к кораблю.
За миссис Астор последовали и другие пассажиры первого класса. Одни садились в автомобили, реже – в наемные экипажи, и почти никто не снизошел до репортеров, а может, им было неприятно внимание любопытствующей толпы.
Затем «Карпатию» покинули пассажиры второго класса и с ними и Юрий, ведя под руку Елену, ныне Нору Густафсон. Таксомотор доставил их сюда, в «Асторию», – спасенных поселили в лучших отелях Нью-Йорка. (Само собой, не всех, а лишь из первых двух классов.) А за ними сошел уцелевший третий класс. Как потом узнал Юрий из газет, лично министр проинструктировал Иммиграционное бюро, чтобы оно отказалось от обычных сложностей. (Так что, может, и тем китайцам повезет оказаться в благословенной Америке, раз уж повезло выжить на «Титанике».)
Юрию, впрочем, было мало дела до этого. Заняв номер, куда его провел услужливый портье, он проводил Елену, которой достались апартаменты заметно скромнее (чтобы поселить мужчину и женщину, не имеющих документа о законном браке в одном номере, такого, само собой, в приличной гостинице быть не могло), рухнул на койку и проспал почти шестнадцать часов, пока его не разбудил лакей, сопровождающий врача и Елену. Американский эскулап со смешной фамилией Дулитл деловито его осмотрел, наложил гипс, и с истинно американским оптимизмом сообщил, что имеет место не особо сильное сотрясение мозга и закрытый перелом предплечья, прописав покой и отсутствие физических нагрузок.
– Через три-четыре недели гипс можно будет снять, и вы будете почти здоровы, мистер Джордж, – сообщил он, с улыбкой приняв шесть долларов у Елены.
А на третий день Ростовцев очнулся глубокой ночью и вышел из гостиницы со странным ощущением. Он жив и здоров, он ходит и говорит, дышит и видит окружающий мир, а не лежит мертвый во мраке на илистом дне.
Юрий стоял посреди улицы один, совершенно один, и хотя вокруг были сотни и тысячи людей, он внезапно ощутил такое страшное одиночество, какого не знал никогда. Он стоял на оживленной улице, а вокруг, несмотря на поздний час, были люди. Их было много, они веселились, пели, радовались чему-то.
Ярко освещенная тысячесвечовыми электрическими фонарями улица была запружена – повозки, авто, грохочущие трамваи, плюющиеся искрами вольтовых дуг. И повсюду вспыхивали сполохи огня: красного, янтарного, зеленого, синего – всяческая реклама. Дорогие бродвейские заведения наполнялись посетителями, утомленными нервным биржевым днем. Стеклянные вращающиеся двери едва успевали пропускать чисто выбритых джентльменов с роскошно одетыми спутницами, чьи платья стоили столько, что иному семейству хватило бы на несколько лет безбедной жизни.
И невольно, сам не замечая, он начал с интересом наблюдать за жизнью Бродвея. Зарево со всех сторон било в глаза, шум и голоса толпы заглушали грохот эстакадных поездов и сабвеев, из кафе и ресторанов слышалась громкая музыка. Жизнь продолжалась. Всех их, а значит, и его, Юрия Викторовича Ростовцева, тридцати трех лет…
В дверь кто-то тихо постучал. Юрий нервно вздрогнул, будто со сна, отходя от воспоминаний, и повернулся к двери.
– Войдите!
Вошла молодая красивая женщина в неброском темном платье и небольшой мягкой синей шляпке с вуалеткой….
Розовое, пышущее здоровьем лицо, четкие очертания полных губ и лучистые глаза… Елена сейчас совсем не походила на то испуганное существо, как в ночь их знакомства.
– Как прошли визиты, дорогая? – улыбнулся он.
– Без всякого толка… – покачала Елена-Нора головой. – Там, где требовалась компаньонка для пожилой леди, – процитировала она объявление, – никакая не пожилая леди, а форменная старая мегера! К тому же скупая, как ее дедушка.
– Как… э-э… кто?
– Как сам черт! – произнесла с улыбкой Елена, заставив и его рассмеяться. – На место продавщицы в магазин духов уже взяли кого-то. А там, где искали кельнершу в казино… – она вздохнула, – управляющий так на меня пялился, что все стало ясно с первой же минуты.
Его подруга и возлюбленная уже не первый день искала себе место, рассудив, что Нью-Йорк в этом смысле дает немало возможностей, и она быстро найдет работу. Пока, однако, не выходило.
– Ну вот, – продолжила она. – Так что я, не заходя в номер, решила заглянуть к тебе – вся взмокла и пропылилась, пока по этим улицам бегала. А у тебя весьма роскошная ванная!
И скрылась за дверью уборной.
А Юрий все думал, что ему нужно сказать, что ей не надо искать работу в этом исполинском чужом городе. Что – да пусть даже хоть и завтра – им нужно поехать в Вашингтон в русское посольство, чтобы Елене тоже получить русский паспорт и сразу обвенчаться в тамошней церкви, заверив метрическую запись у посла. И в Санкт-Петербург она вернется его женой… И… и все будет хорошо! Думал и никак не мог подобрать слова, чтобы звучали убедительно. А когда из дверей ванной с лукавой улыбкой вышла Елена, завернувшаяся, как в бурнус, в махровую простыню, он не стал ничего говорить, а пошел следом за ней в спальню…
В себя они пришли только через час, и первым делом разлили купленное еще вчера вино по бокалам. Он смотрел на Елену влюбленным, чуточку смущенным взглядом. И не думал о разговоре, который должен между ним произойти, и о том, что должен ей сказать.
– Выпьем за то, чтобы нам благополучно закончить дела… – шутливо сказала она, принимая бокал.
Ростовцев обнял спутницу. Она прикрыла глаза, сладко поежилась в его объятиях и подставила губы для поцелуя.
– Удивительная вещь жизнь, – заговорила снова, не спуская с него блестящего взгляда. – Вот, казалось бы, ни логики, ни смысла, игра в кости… Мы не должны были вообще встретиться. А наш корабль не должен был погибнуть…
– Да, с этой льдиной как будто сам дьявол все это устроил! – вздохнул он.
– Брось, Юрий! Или это демоны и духи гнали «Титаник» в ночь через ледяные поля во мраке?
– Может быть! – бросил Ростовцев, вспомнив вдруг последние слова безумного мага.
Елена помолчала, а затем вдруг спросила:
– Скажи, все-таки… я тебя сильно подвела с этими бумагами?
Юрий лишь вздохнул.
Вечером следующего после спасения дня он, окончательно придя в себя, потребовал, чтобы Елена принесла документы Нольде. Увы! Его ждало горчайшее разочарование! Сверток с папкой, как видно, лежал на дне шлюпки, в воде, да еще на него, судя по следам, не раз наступали пассажиры.
Бумаги превратились в слипшийся ком, чернила расплылись – даже сам Шампольон не взялся бы за то, чтобы прочесть их. Лишь на несколько верхних страницах можно было что-то разобрать. А карта напоминала мазню сильно нетрезвого художника… Может оно и к лучшему? Если подумать, за это «наследство» сумасшедшего барона еще весьма возможно пришлось бы потягаться с бывшими товарищами по партии, с Охранным отделением и еще бог весть с кем. Стать миллионером, конечно, соблазнительно. Но риск… А сейчас, когда он встретил Елену, особенно хочется жить долго и счастливо, не имея злых и сильных врагов за спиной.
– А кто хоть тебя за ними послал, можно узнать? – спросила Елена немного погодя. – Или это какой-то секрет?
«Судьба!» – хотел он сказать, но лишь многозначительно покачал головой, мол, лучше об этом не говорить попусту.
– Ладно, не думай об этом, дорогой. Давай выпьем еще?
– Давай, – кивнул он, чувствуя губы Елены на своей щеке.
Через два часа, когда, сполна насладившись близостью с нею, Юрий уснул, она встала с кровати, прислушалась к его ровному дыханию, быстро оделась и на цыпочках пошла к двери. Отперев ее, оглянулась на безмятежно спавшего Ростовцева, грустно улыбнулась и, послав ему воздушный поцелуй, бесшумно выскользнула из номера…
Не заходя к себе в номер, Елена спустилась на первый этаж. Чернокожий швейцар в красной с золотыми галунами ливрее поклонился, когда она прошла мимо, спускаясь по мраморным ступеням. Когда за ее спиной закрылись двери «Астории», улица на миг ошеломила молодую женщину, чуть пригасив щемящее чувство утраты. Она пересекла площадь Таймс-сквер со сверкающими вывесками Бродвея, уличными артистами и переполненными барами, и правда похожую на «перекресток мира». Людской поток вынес ее на платформу элевейтора[195].
Уже через минуту она втиснулась в вагон и, опустившись на скамью, вновь погрузилась в невеселые мысли. Смотрела в окно, где мимо проплывали кварталы за кварталами, замечая, как менялось лицо Нью-Йорка. Мимо пролетали серые пригороды, и время от времени можно было разглядеть убогую жизнь трущоб. Развешанное на просушку тряпье, оборванцы в лохмотьях, полуголые женщины, бесстыдно расположившиеся в окнах и дверных проемах. Изнанка города. Изнанка цивилизации, как нечищеный нужник на задах роскошного дворца. Чтобы скоротать время в дороге, она развернула купленную накануне газету.
И между сообщением, что в Лондоне дамы являются на балы с маленькими изящными электрическими вентиляторами вместо вееров, и заметкой об обострении обстановки в Мексике, она прочла сообщение:
«Комиссия, расследующая обстоятельства гибели “Титаника”, установила, что пароход “Калифорния” был единственным судном, которое находилось в районе катастрофы и имело возможность прийти на помощь терпящим бедствие, так как лайнер находился в пределах прямой видимости. Комиссия признала Стенли Лорда, капитана парохода “Калифорния”, одним из виновников гибели более чем полутора тысяч человек, находившихся на борту “Титаника”. Как единодушно считают все обозреватели, подобное обвинение в умышленном неоказании помощи людям, терпящим бедствие на море, ложится пятном на репутации и однозначно ставит крест на карьере моряка, тем более капитана корабля…»
Елена пожала плечами. Жалости к этому человеку у нее не было ни на грош. Кто бы ее пожалел!
Сбоку от заметки была реклама. «Похоронное бюро Лейстрейда и Шеклтона. Все услуги по погребению в Нью-Йорке, Бруклине и окрестностях. Доставка покойников. Бальзамировка и заморозка. Гробы по самым умеренным ценам».
Ухмыльнувшись, она смяла газету и по здешнему обычаю кинула ее на пол вагона. Какое ей дело до гробов и до того, что будет с трусливым глупым капитаном? Сглотнула ком в горле. Что скажет Юрий, прочтя ее короткую записку: «Прости. Так будет лучше»? Да ведь уже все равно…
Если бы только она могла остаться… Быть может, она бы и смогла быть счастлива с Юрием… какое-то время, пока бы ее прошлое не напомнило бы о себе. Но вот сделать его счастливым точно бы не сумела.
«Да, дорогая, себя обмануть трудно. Ничего не попишешь, любовь, к сожалению, штука капризная».
Елена откинулась на спинку скамьи и вдруг ощутила ужасную, просто-таки волчью тоску, воистину хоть вой!
Он пришел в ее жизнь как будто из сказочных снов о прекрасном, из ее не сбывшейся полудетской мечты о настоящей любви… Когда она уже не верила в ее существование… Она знала, что поступает правильно, – но не ведала и не знала, что будет так больно и одиноко! Не знала… не знала… не знала…
Она сжала руки и еле слышно прошептала:
– Ну почему, Господи-и?!
Из глаз выкатились две горячие капли, и грудь судорожно колыхнулась…
– Тюленьи шкуры! Гребаные тюленьи шкуры! – Дыша перегаром, механик Хендриксон ударил кулаком по замызганному столу.
– Оставь, Олаф, – положил ему руку на плечо боцман Руал. – Все равно уже ничего не исправишь, должно быть, Господь Бог так судил…
– Ах, если бы на нашем «Самсоне» было радио! – воскликнул штурман. – Мы бы приняли сигналы с лайнера… А… они погибали совсем рядом с нами. Погибали люди, а мы уходили от них полным ходом! У нас были и шлюпки, и катера! И море было, как летний пруд, тихое, спокойное… Мы могли бы спасти их всех! Всех! – взвыл он. – Там погибала тысяча с лишним душ, а мы спасали вонючие шкуры!
– Но ведь ракеты-то были белые, а не красные… – в третий или пятый раз возразил старшина охотников. – Кто же мог знать?
– Да это ясно, оно, конечно, так… – закивали матросы.
А Несс нет-нет да и ловил обращенные на него угрюмые взгляды исподлобья. Команда имела причины для недовольства.
Если бы тогда – в ту апрельскую ночь – он отдал другой приказ, то каждый из них был бы сейчас героем, да еще и богачом – и пассажиры-миллионеры, и судовладельцы со страховщиками наверняка не поскупились бы на награды спасителям. Их бы, наверное, принимали в Христиании, и сам Его Величество король Хокон вручил бы им ордена. Газеты прославили бы их на весь мир. А сейчас… Сейчас им грозит позор и жалкая жизнь всеми презираемых отщепенцев.
Двадцать пятого апреля «Самсон» бросил якорь в Рейкьявике и соотечественников решил посетить норвежский консул с новостями. И вот из разговора с ним капитан и узнал о гибели лайнера.
И вот во время этого разговора ему в голову вдруг пришла жуткая в своей ясности мысль, будто ударили по голове: не «Самсон» ли был тогда у места катастрофы? И капитан Наэсс, холодея, спросил у консула, нет ли у того газеты с подробностями крушения? У консула такая нашлась, он отдал ее капитану, разумеется, ничего не заподозрив. Едва консул покинул борт, он тут же бросился в каюту и, просмотрев газеты и свои записи, понял, что погибающие люди видели не «Калифорнию», а их. Значит, те ракеты не были ни фейерверком, ни сигналами морского патруля. Их звали на помощь. Именно их. И, стало быть, он повинен в самом тяжком преступлении для моряка – в неоказании помощи погибающим в море.
Затем было бдение в рубке над судовым журналом. Проверка и перепроверка расчетов. И страшный в своей правоте вывод опытного морского волка: судном, которое видели с «Титаника», был их «Самсон». Мучительные сомнения, сказать ли команде… И разговор сегодняшним утром…
– Вот что, парни, – изрек Несс, поднимаясь, и голоса умолкли – как-никак говорил капитан. – Вот что я вам скажу. Что говорить, мы совершили великий грех, и оттого, что мы не ведали, что творили, мало что меняется. Но… теперь всем нам остается только одно – молчать! Если… узнают правду, мы станем хуже прокаженных, от нас все станут шарахаться, нас вышибут с флота, никто не захочет служить с нами на одном судне, никто не подаст ни руки, ни корки хлеба. Мы, может статься, и не заслужили снисхождения. Но у нас есть дети, родители. У тебя, Хендриксон, невеста. А ты, Нурдаль, – бросил он охотнику, – ты ведь выдаешь замуж младшую сестру? Кто захочет родниться с трусом и убийцей? Не ради нас, но ради наших близких и наших семей это должно остаться тайной. Скажу так, если бы я был действительно виновен, то сам бы пошел к первому попавшемуся судье и принял свою участь, какой бы она не была. Однако страшно быть наказанным лишь за то, что ошибся…
– Значит, мы должны теперь будем лгать всю жизнь? – выкрикнул кто-то.
– Нет, дружище, – печально ответил Несс. – Мы не будем лгать… Мы просто будем молчать… Я не беру с вас никаких клятв, но давайте просто будем молчать…
Все случилось именно так, как и хотел капитан Несс.
Команда «Самсона» молчала. Молчал и он, хотя знал, как страдает и мучается другой капитан, Стенли Лорд, тщетно стараясь отвести возведенные против него обвинения. Он знал, что несчастный капитан «Калифорнии» живет, всеми презираемый и отвергнутый, опозоренный и ошельмованный, изгнанный с флота и всю свою долгую жизнь отчаянно пытающийся доказать, что не виноват в гибели людей, и все-таки молчал.
Всего лишь несколькими словами Хендрик Несс мог бы спасти честь капитана Лорда. Но страх перед осуждением и презрением земляков, всех моряков и всего морского братства запирал его рот надежнее любых клятв и крепче любого замка.
Один за другим уходили из жизни его товарищи – умирали в своих постелях, гибли в холодных водах, погибали в войнах, унося по крупицам жуткий секрет невольных преступников. И оставшись по капризу судьбы последним из команды «Самсона», он тоже молчал, дожив до времени полетов в космос и телешоу.
И лишь за считанные недели до смерти он рассказал о случившемся на одном из таких шоу, раскрыв миру последнюю тайну «Титаника»…
Однако все же не последнюю…
Утро было теплым, обещая столь же теплый день. В Лондон пришло лето, душное и жаркое лондонское лето. На деревьях и кустах парков и скверов густо зеленела молодая листва. Весело чирикали воробьи еле слышные в уличном гаме.
– Приехали, – бросил кэбмэн и указал на основательное кирпичное здание с большими эркерами и брандмауэрами. – Отель «Бристоль».
Пассажир – немолодой уже упитанный джентльмен в легком летнем пальто уже выходящего из моды фасона и черном котелке, расплатился с извозчиком, неспешно спустился на брусчатку, аккуратно придерживая небольшой потертый саквояж свиной кожи – фасон, какой предпочитали английские доктора, и двинулся ко входу в отель. Ничем не примечательный отель. Старые стены из красного кирпича, свинцовые водосточные трубы, еле уловимый налет упадка.
Швейцар предупредительно распахнул перед гостем солидную дубовую дверь, а выскочивший было на улицу парнишка в нарядной ливрее огорченно вернулся, обнаружив, что взять багаж и заработать чаевые не получится.
В вестибюле мистер Митчелл, а это был именно он, огляделся. Пальмы в кадках, потемневшие дубовые панели… Тут все напоминало о былом.
Знавшее лучшие времена, однако все еще солидное заведение для солидных господ, не обремененных излишком денег, но знающих себе цену и не экономящих на спичках. Сам Митчелл бы выбрал такой, если бы дела не требовали роскошных апартаментов, вроде «Астории» или «Эксельсиора».
Хороший выбор с точки зрения сохранения тайны.
Он ощутил, как вспотели ладони.
Однако же удача и в самом деле благоприятствовала их делу.
Они уже сочли, что северное золото навсегда утрачено для Ложи.
Но полученное вчера вечером письмо, принесенное мальчишкой-рассыльным одной из бесчисленных лондонских доставочных контор, говорило об обратном.
Митчелл невольно потрогал в кармане конверт с крупно написанным адресом.
На листке с монограммой отеля всего два предложения: «Бумаги H. у меня. Плата оговоренная. Номер 602. Пантера». К письму была приложена безделушка – мельхиоровый кулончик-паучок на цепочке.
Он решительно направился к стойке, за которой торчал молодой портье с набриолиненными по моде волосами.
– Я к постояльцу из шестьсот второго номера… – бросил банкир. – Мне назначено.
И присовокупил шестипенсовик.
– Меня предупреждали. Проходите, сэр… – бросил портье с равнодушной вежливостью.
Лифт в гостинице все же имелся. Лифтером при нем был не мальчишка, как обычно, а уже пожилой краснолицый сгорбленный мужчина, возможно, служивший лифтером с момента основания заведения.
Поднимаясь в скрипучей кабине, банкир прикинул, а интересно, за кого его мог принять портье?
За джентльмена, встречающегося с актрисой или кокоткой втайне от света? За темного дельца, явившегося сюда обговаривать очередное мошенничество? За акушера-абортмахера, приехавшего «помочь» некстати забеременевшей мисс? Или за другого врача, из тех, что без рецепта из-под полы приторговывают ампулами с морфием, все больше вытесняющим старую добрую трубку с опием? Хотя, может быть, вообще ни о чем таком не подумал. Приехал человек, значит, надо ему…
Кабина старого поскрипывающего лифта была украшена вышедшей из моды резьбой, на полу лежал потертый, хотя чистый коврик – признаки не очень хорошо идущих дел.
Вскоре кабина вздрогнула и остановилась, лифтер распахнул дверь, и мистер Митчелл вышел в длинный коридор, освещенный газовыми рожками.
Вот и искомый номер, и дверь приоткрыта. Коротко постучав, он вошел.
И пройдя внутрь, замер в недоумении. В нем было пусто…
Номер как номер – стены оклеены обоями с позолоченными узорами, гравюры, резной буфет и шкафы традиционной викторианской монументальности.
И ни следа постояльца или постояльцев, разве что небольшой чемоданчик у входа.
Банкир огляделся еще раз, зачем-то уставившись на окно. Ну не мог же он улететь?
– Здравствуйте, мистер Митчелл, – услышал он за спиной негромкий женский голос…
Он обернулся, вдруг с глубочайшим удивлением поняв, кто эта женщина.
«Неужели?!! Быть не может!»
Перед ним стояла скромная миловидная англичанка – учительница, стенографистка или жена клерка средней руки…
Длинное неброское платье темно-серого цвета, строгая шляпка, перчатки по локоть, башмаки без каблуков.
– Простите, э-э-э леди… я говорю с э-э… Пантерой?
– Да, конечно, – последовал короткий ответ.
– Вы хотите сказать… вы… – банкир был совершенно сбит с толку, чего надо сказать с ним давненько не случалось. – Право же, я не ожидал, что увижу…
– И кого же вы ожидали увидеть? – насмешливо прозвучало в ответ. – Громилу семи футов роста с парой револьверов на поясе и голосом как труба иерихонская? Ну, мистер, мы ж не на Диком Западе! Опять же, насколько я знаю, подобного рода специалисты были привлечены еще в Петербурге и самым позорным образом провалились.
– Да-да, разумеется! – закивал банкир.
– Как ваши дела, мистер Пол? – Милая улыбка и легкий тон собеседницы, однако, не могли заставить его забыть то, что он уже слышал о Пантере. Которая, оказывается, – женщина, к тому же молодая!
– Э… великолепно, – так же улыбнувшись, ответил банкир. – А как вы, мисс? И, простите, даже не знаю, как к вам обращаться…
– Что за вопрос? Зовите меня Пантерой… – бросила та. – Тем более что мое настоящее имя вам ничего не скажет, да и, правду говоря, знать его вам не нужно.
– Как вам будет угодно! Впрочем, это не важно, главное, вижу, вы живы и здоровы. Признаться, Ложа уже не рассчитывала, что мы увидим вас живой, а тем более – успешно завершившей дело.
– Тем не менее это так. – Она усмехнулась. – Куска грязного льда оказалось слишком мало, чтобы меня убить. Хотя должна сказать, дело оказалось сложным во всех смыслах. Мне едва не помешали.
– Кто, позвольте спросить? – напрягся банкир.
Если в игре кто-то еще…
– Так… парочка сумасшедших спиритуалистов, которым зачем-то понадобилась одна вещица покойного барона.
– Спиритуалистов? – Мистер Митчелл обескуражено покачал головой.
– Именно так. Сам барон, кстати, тоже несколько подвинулся умом на этом деле. Впрочем, так или иначе, все завершилось вполне удачно.
Банкир лишь кивнул. Потом зачем-то спросил.
– Вы, должно быть, сильно испугались, леди… когда «Титаник» начал тонуть.
– Вам самому приходилось когда-нибудь переживать кораблекрушение на море, мистер? – сухо и недобро бросила молодая женщина. – Знаете, как это, когда под вами проседает и кренится палуба? А когда иллюминаторы светятся из-под воды? А оркестр знай наяривает псалмы…
– Нет. – Он нервно поежился. – Если можно без подробностей…
«А ты вижу трус, господин хороший!» – брезгливо подумала Елена.
– Так я могу увидеть… бумаги? – осведомился мистер Пол.
– Вначале я бы хотела увидеть мой гонорар. – Взор дамы вновь на миг приобрел холодный, как вода Северного моря, оттенок. И он почти явственно различил, как за наружностью мирной молодой женщины проступил совсем иной облик. Перед ним была особа, опасная, как наточенная бритва. Или как дикая хищная кошка, в честь которой взяла себе прозвище.
– Разумеется.
Кивнув, банкир деловито раскрыл докторский саквояж и извлек оттуда несколько пачек денег.
Она, прищурившись, наблюдала за ним. Грамотный прием, если подумать, – лондонские воры, приучившиеся ловко вырывать из рук растяп саквояжи и сумочки, вряд ли польстятся на ланцеты и марлю.
– Вот, – закончив, произнес он. – Как вы и хотели: четыре тысячи фунтов стерлингов обычными купюрами по пять фунтов и тысяча мелкими бумажками, бывшими в употреблении.
– Тысяча? – Брови ее поднялись. – Говорилось, помниться, о пятистах…
– Да, мисс… Пантера… Ложа сочла справедливым компенсировать вам перенесенные… неприятности.
– Неприятности… – процедила Елена. – Отрадно, конечно… Благодарю…
И вдруг рассмеялась громким сардоническим смехом – как ведьма из спектакля третьеразрядного театрика.
Он с некоторым удивлением уставился на нее.
– Знаете, мистер Митчелл, я сейчас подумала, что этот бородатый немецкий еврей Карл Маркс все-таки абсолютно прав. Любое богатство стоит на костях и слезах ограбленных и замученных. Биржа, банки, капитал – все держится на том, что у маленького человека отбирают его труд. Так же, как у рабов Рима и Египта…
Эти бумаги стоят, по самой скромной мерке, не в сто даже, как бы не в тысячу раз больше, чем я получила. А уж те бедолаги, которым доведется это золото добывать в снегах и дикой тайге, им вообще достанутся гроши. А вздумают требовать прибавки, их чего доброго расстреляют, как несколько месяцев назад расстреляли рабочих недалеко как раз от интересующих вас краев. «Лена Голдфилдс», не ваша фирма случайно? А как подумаешь, сколько людей умрет, надорвавшись, добывая это золото…
Пол исподлобья внимательно посмотрел на собеседницу, соображая, иронизирует ли она или говорит всерьез. И не найдя ответа, лишь печально развел руками:
– Мадам, я и сам всего лишь наемный управляющий при чужих деньгах!
– Да, конечно…
Молодая женщина взяла несколько купюр, пошуршав, посмотрела на свет.
– Настоящие, – хмыкнула она. – Без подделки. Что ж, как говорили флибустьеры на Тортуге: «Нет добычи, нет платы…»
Затем вышла в уборную и через минуту появилась с не очень толстой папкой.
– Вот, – хлопнула она ее на стол рядом с деньгами.
Гость распустил тесемки и принялся перебирать заполненные от руки и машинописными строками листы. Сроки маршрутов, графики, схемы с пояснениями.
Развернул карту, начертанную уверенной рукой русского офицера, с разбросанными там и сям заштрихованными овалами россыпей и золотоносных районов.
И не сдержал восхищенного вздоха.
– Мисс, от имени Ложи выражаю вам глубочайшую признательность!
Она благосклонно кивнула.
– Тут, возможно, кое-чего не хватает. Как вы сами сказали, форс-мажор. Но карта, и это главное, на месте.
Говорить о том, что карта была в двух экземплярах, и о кое-чем еще она, разумеется, и не подумала. Незачем ставить Юрия под удар, эти люди не любят свидетелей, как она не раз убеждалась. И уж тем более не собиралась она ему рассказывать, как на «Карпатии», среди плача и стонов чудом спасшихся, она торопливо собирала всякие бумаги, перемешивая их с выдернутыми из бювара барона, и мочила их под струей воды в уборной, изготовляя поддельные документы…
Гостья сгребла деньги со стола, совершенно без стеснения задрала платье и принялась укладывать купюры в широкий кожаный пояс, вроде тех, какие в дни его молодости любили носить охотники и моряки. Глядя на ее обтянутые шелковыми узкими панталонами стройные крепкие ноги и соблазнительные изгибы женской фигуры, мистер Митчелл вдруг ощутил в чреслах уже изрядно забытое томление. Глаза его невольно скользнули к широкой кровати под пологом. Сейчас в его портмоне сотня с лишним фунтов, предназначенных на оплату годового взноса в три клуба, в которых он состоял. Что, если предложить их этой дамочке за мелкую в сущности услугу? Банкир какую-то секунду колебался, но вспомнил льдистый презрительный взгляд Пантеры и чутьем мальчишки из грязных трущоб Глазго, поднявшегося почти в высший свет, понял – не стоит. Рискованно…
Между тем та, закончив дело, одернула платье и положила несколько бумажек в ридикюль.
– Итак, дело закончено. Каждый получил свое… На этом я вас покину…
– Как мы сможем вас найти, если вдруг это потребуется? – осведомился несколько растерянно мистер Пол.
– Как обычно… Следует подать объявление в четыре газеты: «Фигаро», «Дер Тагерблат», «Дейли телеграф» и «Винер цайтунг» о «покупке русской меховой шубы боярского фасона». – Елена чуть улыбнулась. – Хотя в ближайшие месяца три-четыре лучше подавать в одну, «Фигаро». Я намерена оправиться в Париж и на Ривьеру, чтобы хорошо отдохнуть. Ах, Ницца! – мечтательно вздохнула она. – Всего наилучшего, сэр!
И подхватив чемоданчик, покинула номер.
А мистер Пол остался. Мелькнула и пропала мысль, может, все же следовало рискнуть сотней фунтов?
Она поймала кеб у гостиницы. Нарочно пропустила два пустых экипажа и остановила третий в самую последнюю секунду, когда он уже проехал мимо. В ее профессии всегда лучше быть уверенной, что извозчика выбрал ты сам, а не кто-то другой за тебя.
Ложа – организация серьезная, она лучше кого-либо знала это. И в ее паутине легко запутаться, что чужому, что своему.
Уселась поудобнее, и в окошечко сверху заглянул кучер:
– Куда везти, леди? – осведомился он с ирландским акцентом.
– На вокзал Ватерлоо…
Извозчик покатил по улицам, подпрыгивая на булыжниках и разбрызгивая гуттаперчевыми шинами грязь и помои, коих на улицах Лондона хватало.
Они ехали мимо пабов и магазинов, уличных разносчиков с лотками. Мимо людей – от денди в дорогих костюмах до рабочих в обтрепанных пиджаках и рваных ботинках. Бегали стайками босоногие оборваные дети, роясь в грудах отбросов в поисках съестного. Все как всегда.
Выйдя у вокзала, она, однако, не направилась к кассам или сразу на платформы, а нырнула в метрополитен, чтобы через десять минут выйти у другого вокзала – Кингс-Кросс. Но и там она не стала покупать билеты, а вошла в ближайший отельчик – один из многих, где останавливаются путники, пересаживающиеся с поезда на поезд. Вскоре из его дверей вышел молодой человек в мешковатом пальто и широкополой шляпе, что любили носить за океаном.
Он направился к ближайшему отделению Британского банка и, предъявив канадский паспорт на имя Джеймса Филипса двадцати трех с небольшим лет, уроженца Саскачевана, сделал несколько вкладов на предъявителя. При этом житель доминиона не привлек ничьего внимания, за вычетом старшего клерка, молодящегося типа лет пятидесяти с крашеными волосами и мягкими манерами, и закончив все формальности, покинул банк. Еще через час в купе поезда Лондон – Ливерпуль ехала молодая дама во вдовьем одеянии, чье лицо скрывала густая вуаль, а фигуру – легкая накидка.
Устроившись на плюшевом диване, Елена размышляла о сделанном выборе.
В ее ремесле, как и в любой азартной игре, главное – вовремя остановиться и выйти из игры. В истории с чертовыми бумагами чертова барона она едва не рассталась с жизнью, да еще и прикоснулась к уже по-настоящему опасным тайнам. Это при том, что и без того знает о делах Ложи слишком много.
А значит, довольно скоро ее хозяева решат, что ей пора исчезнуть. Как исчезали другие причастные к тайнам сильных мира сего, так что не могли отыскать концов ни лучшие сыщики полицейских департаментов, ни конторы вроде Пинкертона.
И единственный выход – исчезнуть самой. Убраться как можно дальше от Ложи.
Судьба и так сделала ей слишком много подарков… В этом
И потом в Нью-Йорке она, уходя якобы на поиски работы, на самом деле готовилась к бегству – и лишь прикидывала – сделать ли это сразу или все же сперва отдать хозяевам бумаги? И не деньги заставили ее вернуться в Англию – она просто слишком хорошо изучила Ложу, чтобы надеяться, что эти люди не подстрахуются. И рано или поздно до них мог дойти рассказ о странном русском, что поднялся на борт злополучного лайнера один, а в Нью-Йорке оказался уже со спутницей…
…Поезд прибыл в Ливерпуль вечером, и прямо с вокзала, воспользовавшись услугами таксомотора, она отправилась в порт.
«Лузитания», лайнер британской пароходной компании «Кунард Лайн», стоял у пирса.
Дым корабельных труб и туман с реки создавали размытую пелену, в которой при свете Луны огромный лайнер казался еще больше, напоминая не дело рук человеческих, а скорее вздымающийся посреди реки утес, как в песне о знаменитом разбойнике на ее уже начавшей забываться родине.
На фоне черного корпуса корабля белыми росчерками пролетали чайки. На капитанском мостике, на высоте семиэтажного дома суетились маленькие фигурки вахтенных.
Как уже знала Елена, следуя обычаю давать кораблям имена древних земель, «Кунард» выбрал название корабля в честь римской провинции на Иберийском полуострове, что на территории современной Португалии. «Обитатели были воинственны, и римляне покорили их с великими усилиями, – говорилось в розданной пассажирам памятке. – Жили они главным образом разбоем, были грубы и неотесанны».
Впрочем, это мелочи, хоть горшком назовите, как опять же говорят в России.
Важнее то, что корабль ходит на трансатлантических линиях уже пять лет. Команда, надо думать, слаженная и опытная. Сейчас после «Титаника» все будут дуть на воду. Она видела, как, несмотря на поздний час, матросы спешно навешивали на борт новые шлюпки. В этом отношении у «Кунарда» была прекрасная репутация: ни один из ее кораблей не погиб при столкновении с айсбергами или другими кораблями, в шторм, от пожара или какого-либо бедствия, размышляла Елена, устраиваясь в каюте третьего класса, где пока что не было других соседей. Через восемь дней «Лузитания» бросит якорь в Бостоне.
А за океаном не будет ни неудачницы из семьи обрусевших остзейских немцев, ни безжалостной авантюристки, о которой даже короли преступного мира не знали ничего, кроме ее прозвища, ни прислужницы могущественной Ложи. Будет лишь молодая вдова моряка с не вызывающими сомнения документами родившейся в Североамериканских Штатах гражданки. Мирная хозяйка провинциального бара или кофейни, а может, магазинчика или гостиницы. Денег у нее хватит надолго, даже если просто их тратить, с умом, само собой.
Она мысленно нарисовала себе свой будущий домик: небольшой, но уютный, с вьющимся из трубы дымом и розовыми занавесками на окнах. Сад, клумба с цветами и сын или дочка, весело бегающие по дорожкам сада.
Елена улыбнулась, прислушиваясь к себе…
Их обреченная горькая любовь все же не обошлась без последствий, и это был воистину подарок судьбы. Может быть, будет когда-нибудь у нее и муж, а у сына ее спасителя – братики и сестрички. А пока…
Так или иначе, «Лузитания» отплывала из Ливерпуля завтрашним утром.
Чуть раньше, вечером того же дня, в Лондоне, в некоем особняке в Кэмдене происходил разговор такого рода, что за пару фраз из него многие власть имущие, не задумываясь, отдали бы правую руку.
Мистера Митчелла с полчаса подержали в приемной с паркетом красного дерева, настоящими персидскими коврами поверх него и картинами старых мастеров в роскошных рамах на стенах между монументальными книжными шкафами.
И вот дворецкий указал на дверь кабинета, по обе стороны которой в нишах застыли два мраморных ангела.
– Экселенц приглашает вас!
За дверью его встретила тишина.
Хозяин кабинета сидел за письменным столом и читал массивный гроссбух с таким заинтересованным видом, будто это авантюрный роман. Элегантно одетый мужчина в возрасте, чьи волосы заметно тронул снег (воистину театральные «благородные седины»). В целом же – самый обычный пожилой джентльмен из высшего общества.
Он поднял глаза, пристально взглянул на посетителя и указал на массивное кожаное кресло, отложив конторскую книгу.
– Я рад вас видеть в добром здравии, Пол!
– Взаимно, сэр Джеймс! – Митчелл позволил себе назвать главу Ложи по имени.
– Итак?..
– Бумаги барона доставлены. Ваша… ваш человек не подвел.
Банкир выложил папку на стол.
– Разве могло быть иначе? – Экселенц, как обычно титуловали главу Ложи (пошловатое и приевшееся «Мастер» давно уже не употреблялось), усмехнулся в пожелтевшие от частого употребления табака усы.
Пододвинув папку, внимательно рассматривал содержимое минуты две или три. С особым удовольствием изучил карту.
– Прекрасно! – вынес он вердикт. – Все, что нужно!
– Не будет ли с моей стороны нескромным спросить, откуда взялась эта необычная дама? – чуть кивнул головой Митчелл.
– В этом как раз особого секрета нет… Она родом из России. Года три с небольшим назад я случайно встретил ее в Карлсбаде. Она была подручной афериста средней руки и умела мастерски играть различные роли, при этом, к слову, великолепно перевоплощаясь и в мужское обличье. Я рассудил, что такая ловкая и пронырливая особа будет нам полезна, и предложил ей работать на Ложу. Первый ее гонорар за кражу одного важного письма у французского консула составил сорок фунтов. Сейчас же, как вы сами знаете, ее жалованье приближается к вашему. Но поверьте, она стоит каждого шиллинга потраченных на нее денег!
– Да, – согласился мистер Пол, – она стоит своих денег, хотя и дорого обходится…
Глава Ложи опустил глаза к бумагам, тронул тонким аристократическим пальцем листы.
– Это пример того, что не надо пренебрегать случайностями. Я даже не знаю, как бы мы выкрутились без нее с этим бароном, не привлекая ненужного внимания.
– Вы предусмотрительны, сэр… – не удержался от лести банкир.
– Предусмотрительность – это главное в нашем деле, дружище Пол!
– Вы, как всегда, правы.
– Должен вам сказать, Пол, что мисс Пантера могла бы стать великой актрисой с мировой славой… – вдруг улыбнулся хозяин кабинета. – Мне довелось лицезреть игру молодой Сары Бернар; вы, конечно, по возрасту ее не могли видеть…
(Митчелл деликатно кивнул, не уточняя, однако, что не мог видеть игру знаменитой актрисы в ее лучшие годы по совсем иной причине, ибо в то время вел жизнь юного обитателя сомнительных кварталов Ливерпуля и Манчестера и занимался столь же сомнительными делами, а всяким там спектаклям предпочитал кабачки и веселые дома.)
– И хочу сказать, мисс Пантера играет лучше… – в голосе главы Ложи промелькнул некий восхищенный оттенок – так владелец конного завода говорит о лучшей своей призовой лошади.
Она чертовски… интересная особа! Ее похождения фантастичны! На ее счету десятки мастерски сыгранных ролей! Даже не так – она не играет – она воистину перевоплощается, становясь тем, кем нужно. Правда, все портит то, что она бы не смогла повиноваться режиссеру, характер у нее не тот. Но в том, что касается импровизации, ей нет равных!
– Вы упомянули о предусмотрительности… – произнес банкир не без колебаний. – Сэр, возможно, я превышаю свои полномочия, но уж больно высоки ставки. И чем меньше знающих суть дела… Не будет ли разумным принять меры в отношении…
– Нет! – качнул Экселенс головой, не дослушав. – Мисс Пантера слишком ценный инструмент. Особенно учитывая, что, возможно, в этом деле еще придется
– Когда прикажете готовить экспедицию? – чуть погодя осведомился банкир. – Или же следует дождаться урегулирования вопросов с властями Российской империи?
– Не будем торопить события… Сейчас из-за этих апрельских неприятностей со стрельбой на северных приисках не самое лучшее время для дел в России. Через год-полтора, когда все уляжется, мы без лишнего шума снарядим в те края небольшую партию изыскателей из надежных людей. Вы, думаю, найдете таких через наших друзей в «Де Бирс». И окончательно уточним ситуацию с россыпями. А я… я и мои друзья получим нужные бумаги в Петербурге, и году, примерно, в пятнадцатом, ближе к осени, первое золото с Kol’im’y ляжет в наши сейфы. Я рассчитываю на вас, дружище!
– Да, Экселенц. В конце концов, мы делаем общее дело.
– Само собой… И помните, – голос сэра Джеймса вдруг стал холоден и суров, – я не приму оправданий, как не принимал их ни от кого. С проигравшими у меня абсолютно нет желания вести какие-то дела.
Лицо банкира чуть дернулось.
– Вы должны помнить об этом. Я, как видите, довольно долго живу, и видел много таких, кто высоко летали… да низко сели.
Наступило многозначительное молчание.
Мистер Пол ел глазами немолодого человека за письменным столом, который, не обращая на него никакого внимания, снова погрузился в работу.
Наконец, гость чуть склонил голову:
– Я понимаю, Экселенц…
– Я рад… А сейчас вы свободны, Пол. Отдыхайте, пока есть возможность, и набирайтесь сил, ибо наше дело требует их все без остатка…
Банкир деревянно поднялся из кресла (поясница некстати напомнила о себе), вновь поклонился и вышел.
Когда за подчиненным закрылась дверь, Экселенц отвернулся и посмотрел в открытое окно.
Вечерело. Над каменными ущельями британской столицы раскинулся купол золотых огней. Пламя газовых фонарей дрожало от теплого морского ветра. А над глухим ропотом жизни столицы мира, воистину нового Вавилона, раздавались удары колоколов почтенного Биг-Бена. Все как всегда…
Вот и еще один камень в основание его мечты,
В деле завоевания мира.
Его близкий, весьма близкий друг и единомышленник Сесил Родс говорил: «Мы, люди практичные, должны завершить то, что пытались сделать Александр и Наполеон». Он умер, но завещал им мечту, чтобы в мире отныне и вовеки пребывала лишь Британская империя. Которая будет идеалом для любого человека любой расы и веры. Кому-то же надо, в конце концов, объединить весь мир под одним господством. Не удалось это македонянам, персам, монголам, французам. Сделаем мы, британцы. И пропасть между имперскими жителями и жителями других стран и земель, между китайцем из Гонконга и китайцем из Шанхая, между испанцем с Гибралтара и испанцем из Испании будет такова же, как когда-то пропасть между римскими гражданами и варварами. Как между людьми и дикарями.
Кое-кто говорит, что вскоре империя погибнет, как погибли все прочие империи. Глупцы, ну кто найдется в этом мире, чтобы нанести Британии поражение? Кто, кроме выдуманных этим фабианским умником Уэллсом марсиан, может нанести удар величайшей державе мира?
Немцы с их культом солдатчины и войны? (Глупцы! Как будто война – это цель, а не средство.) Да, немцы строят дредноуты. Но без мазута, который везут по принадлежащему Британии морю, корабли Кайзерфлота не стронутся с мест, точно так же, как без чилийской селитры, которую тоже везут по принадлежащему Британии морю, станут заводы боеприпасов, и самодовольным пруссакам придется драться дубинами.
Кто там еще? Россия? Франция? Смешно. А значит…
Сначала британский флаг будет развеваться над всей Африкой, Ближним Востоком, Средиземноморьем. Затем придет черед этих смешных опереточных республик Южной Америки, островов Тихого океана, Малайского архипелага, береговых земель Китая и Японии. Затем его поднимут над возвращенными назад, так или иначе, Североамериканскими Соединенными Штатами.
Когда Британская империя установит имперский мир на всей планете, тогда и только тогда придет черед всепланетного же парламента, который позволит осуществить лучшие чаяния человечества. Туда даже можно будет пустить какое-то количество бразильцев, итальянцев или, скажем, русских.
А во главе Британии станут они, Ложа. Уже сейчас в ней крупнейшие промышленники, финансисты, лорды и пэры, чьи связи протянулись и в банды Нью-Йорка, и к контрабандистам Марселя, и к депутатам Государственной Думы.
И золото, добытое в диких северных землях, послужит этому делу – делу создания Всемирной Империи, над которой действительно никогда не зайдет солнце.
Экселенс улыбнулся своим мыслям. Может быть, он еще доживет до этого великого будущего…
Как сообщают власти Шпицбергена, местные рыбаки нашли тело молодой женщины, которое вмерзло в пригнанный зимними штормами к берегу лед. Труп был найден на берегу в районе Баренцбурга в воскресенье, 11 декабря. Мертвая женщина была одета в платье старинного фасона и не имела видимых признаков телесных повреждений. При ней обнаружен предмет, напоминающий зеркало из черного камня в оправе из золота, с надписью по-арабски. По всей вероятности, погибшая выпала за борт с борта какого-либо судна. Личность погибшей и обстоятельства происшедшего пока не установлены…
КОНЕЦ
Так уж вышло, что тема – русские пассажиры «Титаника» – по странному капризу истории очень долго была не то чтобы под запретом, но являлась некоей фигурой умолчания. Эта книга – первое к ней прикосновение. Что в книге правда, а что вымысел? За исключением нескольких имен и персонажей, правда почти все – от технических и социальных подробностей жизни общества 1912 года до тайных оккультных обществ и описаний электромобилей – или проекта дирижабля Огнеслава Костовича далеко опередившего свое время. О золоте Колымы и Чукотки (как и о якутских алмазах) слухи ходили минимум с середины XIX века. Однако власти не проявляли никакого интереса к освоению богатств Сибири, имея совсем другие приоритеты (вроде бесполезных по сути Босфора и Дарданелл). Один пример – Аляска была в свое время продана за семь с небольшим миллионов рублей якобы из-за нехватки средств в казне. Через десять лет – в 1877 году – Российская империя потратила на войну с турками за «братушек» почти миллиард(!!!) рублей – в полтора раза больше, чем спустя два десятка лет на Транссиб (это без учета инфляции). Впрочем – это совсем особая тема.
Частный сыск в Российской империи и в самом деле не был разрешен. (Имейте это в виду, читатели, если вам попадется книга, где упомянуты частные сыщики и сыскные агентства, действующие до революции.) Однако люди, оказывающие за плату подобные услуги, имелись – причем, как правило, работающие под вывеской адвокатских контор.
Кое что вкратце об упомянутых в книге людях.
Михаил Жадовский – реальная личность. Когда к столетнему юбилею гибели лайнера о нем вспомнили в современной России, нашлись те, кто принялся рассуждать в духе «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Однако имя Михаила Михайловича упоминается как в изданиях того времени, так и на двух памятниках погибшим (один из них – в Вашингтоне). В разных источниках Жадовского именовали то кассиром, то казначеем. (Надо иметь, однако, в виду специфику должностей в английском торговом флоте – в которой разобраться порой не проще, чем в английском праве.) Так, в ряде источников казначеем лайнера назван Брюс Мак-Эванс – но он был по сути старшим казначеем (одновременно занимая специфическую должность «распорядителя рейса») – он руководил финансовой службой «Титаника» и при нем состояло еще два казначея более низкого ранга. Дуэль Жадовского – стопроцентный домысел – автор просто сделал попытку представить – каким образом осужденный российским судом к лишению дворянства и чина человек мог оказаться удостоен доверия сэра Исмея. Нелицеприятные высказывания о болгарах и сомнения в правильности участия России в войне 1877 года неоднократно встречаются в мемуарах ее участников. Впрочем, это тоже совсем особая тема. Ротси – «домашнее» прозвище графини Люси Ротес (1878–1956), известной в то время светской львицы и, как бы сказали сейчас, «тусовщицы». Она путешествовала в обществе горничной и компаньонки, имя которой осталось неизвестным. И горничная, и компаньонка погибли. Авторским произволом компаньонкой графини автор сделал мисс Элизабет Грей. Юная особа необычной внешности – темнокожая блондинка (описание ее вызвало у автора ассоциацию с внешностью – не смейтесь читатели – темных эльфов), одетая в скромную одежду и при этом дорогое белье, на самом деле была среди пассажиров – ее тело было поднято на борт «Карпатии» после гибели лайнера в числе прочих утопленников. Кто она и какая загадка с ней связана – осталось неведомым.
История с поддельной скифской тиарой и в самом деле произошла почти так, как описано – правда, у героев ее были другие имена. Соломон Бонивур в ней официально не фигурировал – а о его причастности к контрабанде сведения только косвенные. Старшему (впрочем, не только) поколению, возможно, покажется знакомой его фамилия – и подтверждаем – Виталий Бонивур, известный герой Гражданской войны на Дальнем Востоке, приходится Соломону Сауловичу племянником (история вообще нередко любит пошутить подобным образом).
О мистике, окружающей гибель «Титаника», написано немало. Разумеется, автор не считает, что лайнер потопили демоны или черные маги – но слишком уж много достоверно зафиксированных моментов набралось на эту тему – и даже закоренелому материалисту отмахнуться от них весьма трудно. Для начала – имеются как минимум три книги, в которых эта катастрофа предсказывалась почти дословно.
Кроме уже классической «Тщеты» Моргана Робертсона и «Из Старого Света в Новый» Уильяма Томаса Стэда (упоминающихся в романе), поэтесса Селия Лайтон-Текстер в 1874 году опубликовала поэму под названием «Вера». В ней почти в точности описываются события роковой апрельской ночи 1912 года. (Миссис Текстер умерла в 1894 году, так и не узнав о том, насколько верным оказалось ее предсказание.)
Второй после капитана человек на судне, первый помощник Генри Уайлд, долго колебался, когда ему предложили должность на «Титанике». В конце концов, поддавшись настойчивым уговорам друзей, он согласился. А в последнем письме сестре он написал: «И все-таки мне не нравится это судно… оно вызывает какое-то странное чувство».
Кроме того, с 3 по 10 апреля 1912 года около полусотни человек сдали билеты на лайнер. Среди них – и упомянутый в романе Константин Иванович Набоков – дядя Владимира Набокова – автора самого известного русского порнографического романа «Лолита».
Была ли на борту лайнера египетская мумия – и если была – в самом ли деле ее хранили в кладовой, прямо за капитанским мостиком, – достоверно не известно. Зато известно другое: во всех приказах, поступках и даже манере держаться капитана Смита в ту роковую ночь явно сквозила ни с чем не сообразующаяся вялость и растерянность. Смит своими действиями вносил разлад и сумятицу в действия команды; полностью утратив способность принимать решения. И кто знает – может быть, капитан Смит и в самом деле стал еще одной жертвой «проклятия фараонов»?
Достоверных сведений о бегстве штатной кошки «Титаника» нет – только позднейшие слухи, переданные через вторые-третьи руки. Однако автора убеждает в их правдивости другой документально зафиксированный эпизод: корабельный кот с печально знаменитой «Лузитании» в ночь перед отплытием в роковой рейс сбежал с корабля в неизвестном направлении.
И чтобы закончить с мистикой и предвидениями – и заодно еще о «русском следе» в деле «Титаника» – касаемо упоминавшегося в книге российского офицера, в 1909 году безо всякого участия потусторонних сил предсказавшего печальную участь еще стоявшего на стапелях лайнера. Этого человека звали Владимир Полиевктович Костенко. Участник Цусимского сражения, революционер, создатель Северодвинского судостроительного завода, осужденный в 30-е как вредитель, реабилитированный в 1942-м и умерший в 1956 году, получив все заслуженные почести и награды, – судьба его сама по себе может стать сюжетом для авантюрно-исторического романа.
Экспедиция видного отечественного этнографа А.А. Макаренко (1860–1942) и в самом деле работала в районе падения Тунгусского метеорита в 1908 году – и что удивительно – никаких упоминаний о столь значимом событии в ее отчетах не имелось – вполне возможно потому, что их и в самом деле с какой-то целью изьяли.
«Елюю Черкечех» – якутская «Долина смерти». Многие считают ее современной уфологической и околонаучной легендой – но, как и в случае с золотом Колымы, упоминания о ней зафиксированы еще в XIX веке. Например, об этом загадочном месте в своих трудах сообщил признанный исследователь Сибири Ричард Карлович Маак (1825–1886). В сцене «магического» опыта Монпелье описана «Поющая чаша» – хорошо известный и в изобилии представленный в коллекциях музеев мира и не раз упоминавшийся в мемуарной литературе и записках путешественников древний артефакт китайской культуры. Ученые давно разгадали их загадку – при трении или воздействии звука определенной частоты в жидкости, налитой в такую чашу, возникают поперечные механические колебания, которые взаимно усиливаются, порождая так называемый солитонный эффект. Однако до сих пор совершенно непонятно – как китайские мастера прошлых веков сумели создать подобное изделие, не имея современных знаний?
Загадочное изобретение и загадочная смерть профессора Филлипова, широкой публике известные по сериалу «Охота на дьявола», – лишь одна в чреде подобных загадочных смертей ученых и изобретателей. (Скажем, за несколько лет до Филлипова при столь же странных обстоятельствах – двумя выстрелами в сердце – покончил с собой занимавшийся аналогичной тематикой профессор Харьковского университета Пильчиков.) Обьяснять ли их кознями масонов или жителей планеты Нибиру – дело вкуса.
Шоколадный «Титаник» и в самом деле был изготовлен немецкой фирмой «Fassbender & Rausch», правда, уже в наше время. Но кондитеры на многих больших лайнеров издавна делали в качестве сюрприза для пассажиров шоколадные копии своих лайнеров – нет ничего невозможного, и главный ресторатор «Титаника» Луиджи Гатти решил удивить своих взыскательных клиентов.
Признание Хендрика Несса – исторический факт – впрочем, что парадоксально, почти не известный и широкой публике, и специалистам – и до сих пор и историки, и кинематографисты возлагают вину за неоказание помощи «Титанику» на «Калифорнийца» и его капитана – Стенли Лорда. Более того – высказывалась даже мысль, что это признание – своего рода розыгрыш старого моряка – хотя оно устраняет все несоответствия в материалах расследовании, касающиеся таинственного судна, виденного экипажем и пассажирами «Титаника». В этом же эпизоде упомянута мельком малоизвестная нынешнему читателю героическая часть нашей истории – борьба с хищниками-браконьерами на российском Дальнем Востоке в конце XIX – начале XX века. При этом она нашла достойное отражение в западной литературе, в рассказах Джека Лондона и поэзии Киплинга.
И в заключение – книга закончена, история завершена, и хотя автор, может быть, вернется к судьбе кого-то из героев, но продолжения именно этой книги не будет. Что станется с Еленой – проживет ли она отпущенный ей век мирно или прошлое настигнет ее? Какая судьба ожидает Юрия Ростовцева – погибнет ли в окопах уже близкой мировой войны или на фронтах Гражданской – на той или этой стороне, сгинет ли в 30-е или уже глубоким стариком замерзнет в блокадном Ленинграде – а может, счастливо доживет до самых преклонных лет? Пусть читатели домысливают сами.
Точно так же сами гадают о том – вернулась ли в наш мир «Черная Луна» или еще только вернется.
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022
Моему любимому сыну Беннету
В этой книге нет ковбоев, но есть моряки
Из восьми китайцев, бывших пассажирами на «Титанике», шесть выжили.
• Валора Лак
• Джеймс Лак
• Чоу Бо Ва
• Винк
• Олли
• Барабанщик
• Минг Лаи
• Фонг
• Тао
• Хит Бледиг
• Дина Доменик, а также мистер и миссис Доменик
• Эмберли Слоан
• Эйприл Харт и миссис Харт
• Шарлотта Файн и миссис Файн
• Альберт Энкни Стюарт и его слуга Кроуфорд (Крогги)
• Дж. Брюс Исмей, председатель и управляющий директор пароходной компании «Уайт Стар Лайн»
• Леди Люси Дафф-Гордон и сэр Космо Дафф-Гордон
• Берта Чамберс
• Капитан Эдвард Смит
• Энди Латимер, стюард первого класса
• Скелет, стюард третьего класса
• Офицер Мерри
• Ква, квартирмейстер
• Старший-на-корабле, старшина корабельной полиции
• Брэндиш, главный пожарный
• Бакстер, портье первого класса
1. Корма
2. Стыковочные сходни
3. Палуба полуюта
4. Общая гостиная третьего класса на корме
5. Курительная третьего класса
6. Кормовая стапель-палуба
7. Читальный зал второго класса
8. Ресторан «А-ля карт»
9. Парикмахерский салон второго класса
10. Кафе «Паризьен»
11. Кормовая лестница первого класса
12. Прогулочная палуба первого класса
13. Обеденный зал третьего класса
14. Носовая лестница первого класса
15. Лифты
16. Каюты офицеров
17. Складные шлюпки
18. Спасательные шлюпки
19. Эксклюзивные каюты первого класса (Капустная Грядка)
20. Мост
21. Котельная номер 6
22. Каюты третьего класса
23. Хранилище
24. Корты для сквоша
25. Передняя грузовая палуба
26. Фок-мачта и марсовая площадка
27. Грузовая шахта
28. Общая гостиная третьего класса на носу
29. Грузовой отсек
30. Полубак
31. Якорь
32. Нос
• Шлюпочная палуба
• Кубрик
• Подпалубная цистерна
• Палуба Е
• Корма
• Парикмахерский салон второго класса
• Левый борт
• Шотландская дорога, коридор третьего класса
• Каюта старшины корабельной полиции
• Коридоры первого и второго классов
• Правый борт
• Плавники
• Нос
Когда мой брат-близнец, Джейми, покидал меня, он поклялся, что это не навсегда. Всего за неделю до того, как комета Галлея прочертила небеса над Лондоном, он поцеловал меня в щеку и ушел. Одна комета появилась, вторая — скрылась. Но двух лет вдали от дома было более чем достаточно, чтобы прочистить голову даже в черном от угольной пыли трюме парохода. И раз уж сам он не спешит домой, пришло время ухватить эту комету за хвост.
Изо всех сил стараясь не ерзать, я жду своей очереди у трапа для пассажиров первого класса новейшего из океанских лайнеров компании «Уайт Стар Лайн». Крытый коридор, защищающий богатеев от солнечного света, ведет из депо «пароходного поезда» прямо к верхнему трапу. По крайней мере, отсюда далеко до крыс, кишащих в саутгемптонских доках, тянущихся под нами.
Вообще-то, некоторые здесь, наверху, и меня сочли бы крысой.
Супружеская пара передо мной косится на меня с опаской несмотря на то, что на мне одно из элегантнейших дорожных платьев миссис Слоан — серое, цвета акульей шкуры, что как нельзя лучше подходит к ее характеру, с шарфом из черного сетчатого газа, закрепленным на плечах. Но целую жизнь прожив под прицелом подозрительных взглядов, учишься их игнорировать. Разве не удалось мне уже пережить поездку из Лондона? Путь длиною в полдня в битком набитом вагоне дымящего поезда, бок о бок с пропахшим сардинами соседом. И вот я здесь, настолько близко к цели, что, кажется, чую запах Джейми — запах растоптанной травы и молочного печенья, которое он так любит.
Морской бриз остужает мои щеки. Несколькими палубами ниже вся пристань, куда ни глянь, забита зеваками, пялящимися на пароход, шестипалубной громадиной возвышающийся над ними. Над бортами, сверкающими черной полированной обшивкой, поднимаются четыре паровых трубы, настолько большие, что сквозь них легко может проехать поезд. Солидные буквы на борту гласят: ТИТАНИК. На трапе третьего класса в сотне футов слева от меня царит настоящее буйство костюмов: тюрбаны, расшитые кафтаны, ажурные шали с бахромой, тюбетейки соседствуют с привычными котелками и соломенными шляпками. Но я не могу разглядеть там ни одного китайца. Неужели Джейми уже на борту? В такой толпе я легко могла его пропустить.
С другой стороны, он ведь путешествует не один, а с семью другими китайцами — работниками его компании. Их всех отправляют на Кубу, на новый маршрут, поскольку их пароход встал здесь на прикол после забастовок угольщиков.
Холод разливается у меня внутри. Последнее письмо от него я получила месяц назад. С тех пор все могло измениться. Что, если компания Джейми решила отправить их вместо Кубы куда-нибудь еще, к примеру в Азию или Африку?
Очередь движется. Передо мной теперь всего несколько пассажиров.
В Китае появление на свет мальчика и девочки — двойняшек, олицетворения пары «феникс и дракон», — считается удачей, поэтому в честь нашего рождения Ба принес двух молочных поросят, зажаренных бок о бок, как символ общей доли. Кому-то это может показаться жутковатым, но для китайцев смерть — всего лишь продолжение жизни на высшем уровне, вместе с нашими предками.
Станет ли для него сюрпризом мое появление? Вряд ли, скорее шоком — у Джейми с сюрпризами всегда были сложные отношения, — но я заставлю его понять, что настало время ему…
Мне вспоминается телеграмма, которую я отправила брату после смерти отца пять месяцев назад:
Ба ударился головой о бордюр и умер. Пожалуйста, возвращайся домой. Всегда твоя, Вал.
Джейми в ответ написал:
Получил извещение, надеюсь, ты в порядке.
Жаль, контракт еще на восемь месяцев, бросить не могу. Напиши подробно. Твой Джейми.
Джейми наверняка догадался, что отец был пьян, когда ударился головой, и я была уверена, что скорбеть, как я, он не стал. Когда ты живешь с человеком, чья страсть — бутылка, прощаться приходится задолго до того, как он уйдет на самом деле.
Кто-то за моей спиной откашливается, прочищая горло. Женщина в полосатом костюме мужского покроя, сидящем на ее ладной фигуре, как полосы на зебре, смотрит на меня, изогнув в ироничной улыбке губы с зажатой в них сигаретой. По виду я дала бы ей не больше двадцати с небольшим. Каким-то образом мужской костюм лишь подчеркивает ее женственность, кремовую кожу и темные локоны, ласкающие изящный подбородок. Этим самым подбородком она указывает вперед, туда, где застыл как столб грозного вида офицер с озадаченным лицом.
Я едва ли не прыгаю вперед на носочках, тренированных многолетними упражнениями на канате. Ба стал учить нас с Джейми искусству акробатики, едва мы начали ходить. В иные времена лишь наши представления приносили семье кусок хлеба.
Грозный офицер пристально наблюдает за тем, как я достаю свой билет из бархатной сумочки.
Миссис Слоан, моя нанимательница, подобно дракону сидевшая на куче денег, тайно купила нам обеим билеты. Собственному сыну и невестке она не сказала ни о путешествии, ни о том, что на неопределенное время может остаться в Америке, подальше от их загребущих ручонок и жадных взглядов. И я просто не могла позволить этим билетам пропасть после ее внезапной кончины.
— Доброго дня, сэр. Я — Валора Лак.
Офицер поглядывает на имя, написанное на моем билете, я — на его скулы, такие выдающиеся, что на них вполне может усесться по птице. Его фуражка с броской эмблемой компании — золотой венок вокруг красного флага с белой звездой — приподнимается, когда он пристально изучает меня.
— Пункт назначения?
— Нью-Йорк, как и у остальных.
Это что, вопрос с подвохом?
— Нью-Йорк, хм. Документы?
— Они прямо у вас в руках, сэр, — заявляю я, лучась радостью и чувствуя, как тревожаще качается под ногами трап.
Он обменивается настороженным взглядом с матросом, держащим журнал регистрации пассажиров.
— Лак?
— Да.
На кантонском наша фамилия звучит как «Луук», но британцы предпочитают произносить ее как «Лак». Ба решил произносить ее так же в надежде привлечь удачу. Еще он выбрал претенциозные имена — Валор для Джейми и Виртэ для меня[196], вдохновленный матросской песенкой о паре сапог, но мама-британка пресекла его порыв на корню. Вместо этого брата назвали Джеймсом, а мне досталась Валора. Для кого это стало большим облегчением — вопрос спорный.
— Вы китаянка, так?
— Лишь наполовину. Мама вышла за Ба вопреки воле своего отца, викария в местном приходе.
— Тогда как минимум одной вашей половине требуются документы. Вы разве не слышали об Акте исключения китайцев[197]? Вы не можете отправиться в Америку без особого разрешения. Вот такие дела.
— Чт… что?
Меня пронзает укол страха. Акт об
— Но на этом корабле должен плыть мой брат и другие работники «Атлантической паровой компании». Все они китайцы. Они уже поднялись на борт?
— Я не слежу за посадкой третьего класса. А вам нужно очистить мой трап.
— Но моя хозяйка будет ждать меня..
— Где она?
К этому вопросу я подготовилась.
— Миссис Слоан хотела, чтобы я прибыла первой и проследила за подготовкой ее каюты.
Конечно, она уже отплыла к совершенно другим берегам, откуда назад не вернуться, и тем самым доставила мне кучу неудобств.
— Мы отправили сюда ее багаж еще неделю назад. Я должна разложить ее вещи.
В этом багаже Библия моей мамы, а среди ее страниц — единственная оставшаяся у меня фотография родителей. Наконец-то моя семья снова будет вместе, пусть даже родителей заменит всего лишь их фото.
— Ну, на этот корабль без специального разрешения вам не попасть. — Он помахал билетом. — Я сохраню это до тех пор, пока она не поднимется на борт. Следующий!
Очередь позади меня начинает роптать, но я не обращаю внимания.
— Нет, пожалуйста! Я должна попасть на борт! Я должна…
— Роберт, выведи девчонку прочь.
Матрос, стоящий рядом с грозным офицером, хватает меня за руку.
Я стряхиваю его руку, пытаясь добиться хоть немного уважения.
— Я сама уйду.
Женщина в мужском костюме позади меня отступает в сторону, позволяя очереди идти вперед в то время, как ее глаза цвета янтаря с любопытством оглядывают меня.
— Я видела, как группа китайцев садилась на этот корабль сегодня рано утром, — заявляет она резковатым, уверенным тоном, привычным для американцев. — Может быть, вам удастся проверить, был ли ваш брат среди них.
— Спасибо вам, — отвечаю я, признательная за внезапную любезность.
Мимо меня протискивается какая-то семья, и я теряю собеседницу из виду в вихре людей, чемоданов и шляпных коробок. Вскоре я обнаруживаю, что меня вытеснили назад в депо, словно я кусок неперевариваемого мяса. Миссис Слоан ни за что не потерпела бы такого безобразия. Возможно, богатой леди вроде нее удалось бы убедить их пропустить меня на корабль. Но теперь за меня было некому заступиться. Я спускаюсь по лестнице, а затем выхожу из депо на пристань. Яркий луч, прорвавший хмурые тучи, бьет мне прямо в глаза.
Я полагала, что самым трудным для меня будет попасть на корабль без миссис Слоан. И даже вообразить себе не могла подобных сложностей. Что же теперь? Мне нужно на этот корабль, иначе пройдут месяцы, а то и годы до нашей с Джейми следующей встречи.
Что-то задевает мой ботинок, и меня передергивает. Крыса. Здесь они определенно кишмя кишат, привлеченные продавцами орехов и мясных пирогов. Я отшатываюсь от горы ящиков, в которой стайка грызунов разделывается с дынной кожурой. Речные волны ритмично бьют в обшивку «Титаника», и мое сердце ускоряет ритм от этого звука.
Следуя совету американки, я иду к трапу для третьего класса, расположенному дальше по набережной, ближе к носу. В отличие от первого класса, здесь пассажиры толпятся на трапе, сдвигаясь плотнее при виде меня. Я одергиваю пиджак.
— Прошу прощения, мне всего лишь нужно спросить, на борту ли мой брат. Пожалуйста, позвольте мне пройти.
Мужчина с темными усами резко отвечает мне на незнакомом языке, а затем машет головой в конец очереди. Вокруг кивают, кидая на меня подозрительные взгляды, а затем толпа движется, отрезая мне путь. Кажется, здесь мой костюм леди из первого класса пользы мне не принесет.
Возможно, все было бы совсем по-другому, если бы я была больше похожа на маму, а не на Ба. Я выдыхаю свою обиду на этот и сотни других беспричинных отказов, преследующих меня всю жизнь. А затем иду дальше, к концу очереди, проходя мимо докеров, воюющих с канатами, и офицера в синем мундире, светящего фонариком в глаза людям. Первый класс на болезни они не проверяют.
За носом корабля пара буксиров выстраивается в линию, готовясь выводить «Титаник» с причала. Голоса становятся громче, когда люди видят громадный кран на носу, опускающий грузовую платформу на пристань в десяти шагах от трапа. Ревет гудок, и очередь сдвигается, уступая дорогу блестящему автомобилю «рено» цвета корицы. Он останавливается прямо перед платформой.
Отсюда до трапа я доберусь не раньше чем через час. Но даже если Джейми и на борту, они все равно не позволят мне сесть на корабль без документов. Потом «Титаник» уплывет, и брат будет потерян для меня, возможно, навсегда. Его письма ко мне будут по-прежнему идти к Слоанам, и я никак не смогу узнать, на какой новый маршрут его назначили. Джейми — единственная семья, которая у меня осталась. Я не позволю ему прозябать в котельной парохода, когда он рожден для лучшей судьбы. Великой судьбы.
Женщина с огромными ноздрями бросает на меня подозрительный взгляд, а затем притягивает своего сынка поближе, отчего у того из кулька рассыпаются орехи. Из-за ящика выскальзывает крыса и спокойно принимается за нежданное угощение.
— Держись от этой подальше. Я слышала, они собак едят.
Едва взглянув на меня, мальчишка снова прикипает взглядом к «рено».
Матрос подает сигнал докерам, вставшим по обе стороны от авто.
— Потихоньку. Грузим ее.
Я попаду на этот корабль — со щитом или на щите. Там Джейми, и я не позволю ему уплыть без меня. А что до Акта об исключении китайцев, так пусть сначала из своего глаза все бревна уберут, прежде чем в чужом соломинки искать. Но как мне попасть на борт?
Грузовая платформа покачивается на крюке, и ее размеры как раз дают возможность разместить на ней автомобиль. Матрос дотягивается до платформы и направляет ее, опуская на пристань.
Я разгибаю спину, чувствуя, как напрягаются мышцы. На «Титаник» попасть можно не только по трапу.
Я прикрываю глаза от солнца. Путь наверх тянется на несколько сот футов, здесь нет ни стен, ни страховочной сетки, на случай если что-то соскользнет с платформы. Мне нужно будет затаиться, пока платформа не начнет подниматься. Автомобиль со своим открытым верхом представляет собой плохое укрытие, но я могу проскользнуть под днище и надеяться, что никто меня не увидит.
Как было в те времена, когда мы с Джейми тайком катались на городских повозках, заскакивая и спрыгивая незамеченными. Лондон полон отвлекающих внимание вещей. Само собой, обычно нам требовалось всего лишь отвлечь возницу. Корабль с кучей иллюминаторов внезапно нависает надо мной, заставляя воображать сотни следящих глаз. Но еще сильнее давят взгляды сотен глаз здесь, на пристани.
Я судорожно оглядываюсь в надежде найти способ отвлечь их. Может, у кого-нибудь из них есть ружье и мне удастся заставить его выстрелить в воздух. Точно. А там, глядишь, и стая фламинго прилетит прямо из Африки, и военный оркестр пройдет маршем.
Еще одна крыса принюхивается к моему ботинку, голый хвост шевелится позади. Я собираюсь отпихнуть ее, но останавливаюсь. Крыс я не люблю, но в истерику при виде них не впадаю, как невестка миссис Слоан, от криков которой я однажды чуть не оглохла. Хотя, возможно, теперь истерика ждет и меня.
Отойдя от вагонного депо на несколько шагов, я опираюсь спиной о стену и потуже перевязываю ленты шляпки. Миссис Слоан подарила мне эту шляпку, заявив, что из-за узких полей она похожа на садовую тяпку. Я вытаскиваю жестянку с молочным печеньем из сумочки и кладу сумочку на землю, завещая все ее содержимое — в основном дорожные припасы — тому бродяге, который ее найдет. Высыпаю печенье из банки у стены, кроша его каблуком ботинка.
Докеры толкают автомобиль на место, и матрос машет руками.
— Стоп. Жми тормоз! Закрепляем… Шустрее!
Мужчины работают быстро, прикрепляя колеса к платформе. Конечно, когда крыса нужна, ее не доищешься. Паника когтями впивается в мое сердце. Я покидаю свой пост, обшаривая самые темные уголки пристани в поисках отвратительных тварей. Спустя несколько минут поисков я замечаю пару крыс, догрызающих сосиску, — по крайней мере, я надеюсь, что это сосиска. К горлу поднимается кислота. Я делала и более отвратительные вещи, но, жизнью клянусь, сейчас на ум не приходит ни одна из них.
Я медленно наклоняюсь, разминая пальцы. Прежде чем нахлынут сомнения, я хватаю толстую тварь за загривок.
— Поймала.
Она извивается и шипит, сверкая красными глазками и, вероятно, источая заразу и мерзость. Держу ее, поджав губы от отвращения. Спешу назад к подъемной платформе, обегая глазами набережную. Нужно найти кого-то с расстегнутой сумкой или большим карманом. Женщина с заколотыми в пучок волосами, открыв рот, смотрит на фок-мачту, закрепленную на носу корабля, капюшон ее старомодного плаща откинут на спину.
Я прячусь за спинами длиннобородых мужчин в бордовых шляпах, идущих в ее сторону. Крыса дергается в моей руке. На цыпочках я подкрадываюсь к женщине и, молясь про себя, опускаю крысу ей в капюшон.
В четыре широких шага я возвращаюсь к платформе, которая уже начала подниматься.
— Сдай назад, парни.
Матрос обходит платформу по периметру, соблюдая расстояние в два ярда. Если моя крыса не возьмется за свои крысиные делишки как можно скорее, платформа поднимется слишком высоко, чтобы я смогла взобраться.
Женщина все еще не кричит. Неужели я умудрилась выбрать в жертвы единственную из миллиона женщин, которую не напугает крыса на ее спине? Может, стоит попытаться взобраться прямо сейчас, взмолившись Господу, чтобы все одновременно моргнули?
Крик, способный вытряхнуть душу из тела, разрезает толпу.
Наконец-то!
Матрос теперь смотрит на женщину и переполох, который она устроила.
Я кидаюсь вперед и вцепляюсь в край платформы, поднявшейся на высоту пояса. Взбираясь на нее с ближайшей к воде стороны, я подхватываю юбки, молясь, чтобы добавленный мною вес не перевернул всю платформу. Я воображаю, будто стала легкой, словно перышко, как обычно делаю на канате.
Наконец распластываюсь по платформе и закатываюсь под автомобиль. Но что-то не так. Что-то держит меня. Мой жакет! Рукав зацепился за гвоздь. Я резко дергаю плечом и слышу треск ткани. Затем затаиваюсь под машиной, изо всех сил стараясь слиться с деревянным настилом.
Платформа качается, слышны крики чаек, пролетающих мимо. Я втягиваю воздух. Запахи машинного масла и моего собственного страха наполняют ноздри. Я жду, что платформа может остановиться в любой момент. Что раздадутся крики или свистки констеблей.
Но платформа продолжает подниматься. И до сих пор никто не кричит, кроме моей невезучей жертвы. Господи, сохрани ее от чумы. Я прижимаюсь щекой к дереву. Из тех, кого я могу разглядеть, никто даже не смотрит в мою сторону.
И тут я вижу ее. Девочка не старше пяти, с волосами цвета соломы и глазами размером с блюдца, показывает на меня пальцем.
Кран, равномерно тянущий платформу вверх, скрывает девочку от меня. Новые тревоги заполняют мои мысли, когда платформа, покачиваясь, добирается до стапель-палубы «Титаника», готовая опуститься в грузовой люк. Что, если шахта в трюм «Титаника» не оснащена боковой лесенкой, по которой я могла бы подняться наверх? А мне нужно выбраться до того, как платформа достигнет трюма корабля, где матросы точно будут встречать ее, чтобы снять автомобиль.
Платформа замедляется, приближаясь к люку, и мои внутренности скручиваются в узел. Увидев одного из матросов, я забиваюсь поглубже. Он смог бы заметить меня, приди ему в голову заглянуть под машину.
Его лицо блестит от пота, а глаза — от восторга, когда он идет вдоль платформы, любуясь машиной.
— Она красотка. Французы умеют их делать. Двадцать пять миль в час — можешь поверить?
Я закрываю глаза и задерживаю дыхание, словно это может помочь мне спрятаться. Кажется, даже кровь застывает в жилах.
Матрос заканчивает обход.
— Опускайте ее.
Урчание мотора и звяканье разматываемой цепи знаменуют мой спуск прямо в пасть судьбы. Звуки отражаются от стен шахты, зажимая меня в кольцо, и свет меняется.
Выкатившись из-под машины, я подползаю к краю платформы и начинаю панически озираться в поисках лестницы. Она на
Платформа медленно минует помещение со скамьями и столами, заполненным пассажирами, — третий класс, судя по их виду. Некоторые из них смотрят, как я падаю с потолка, все еще цепляясь за сиденье машины. Неподалеку моряк в мундире разговаривает с женщиной, стоя ко мне спиной. Здесь выбираться нельзя. Задерживаю дыхание и жду, пока платформа окажется вне зоны видимости.
На следующем уровне шахта снова становится закрытой. Я встаю на сиденье, а затем хватаюсь за цепь крана. Опираясь ботинками на звенья цепи, я отталкиваюсь, чтобы подняться вверх, пытаясь лезть быстрее, чем платформа опускается. Кран замирает, даря мне несколько драгоценных секунд, чтобы взобраться повыше. Цепь впивается в мои ладони. И тут она, позвякивая, приходит в движение снова. Я продвигаюсь вперед дюйм за дюймом, последними словами костеря свою юбку за то, что тормозит меня. Пот заливает глаза. Конечности вопят от напряжения. Я миную огромное помещение. Если меня кто-то и замечает, возражений это не вызывает.
Наконец появляется лестница, и я поднимаюсь достаточно высоко, чтобы поставить ногу на скобу. Когда я взбираюсь на лестницу, юбка рвется, но теперь я, по крайней мере, уже не спускаюсь вниз. Я делаю перерыв, пытаясь перевести дыхание.
Затем лезу вверх, скоба за скобой, пока не ощущаю на лице ласковые лучи солнца.
Я выглядываю из люка. В сорока футах внизу у основания крана вспотевший матрос, до этого восхищавшийся «рено», стянул синюю бескозырку и уставился на пролетающую чайку. Никого больше на стапель-палубе нет. Я воображаю, что невидима, как легкий ветерок, а затем перекидываю ногу через край люка. Как можно тише я скатываюсь на сосновые доски палубы.
С громким криком в моем направлении летит чайка, и следом за ней поворачивается смотрящий на нее матрос.
Матрос для равновесия опирается рукой на основание крана, затем подходит, вытаращив воспаленные глаза.
— О-откуда вы взялись?
Я с трудом поднимаюсь на ноги, чувствуя, как в дыру в юбке залетает ветерок. Рукав моего жакета задрался по локоть. Должно быть, выгляжу я ужасно.
За спиной у матроса слоями многоярусного торта возвышается судовая надстройка, на которой стоит белобородый мужчина с гордой осанкой, и золотое шитье на рукавах его мундира сияет, как браслеты. Даже с расстояния в пятьдесят футов я легко узнаю это лицо со всех брошюр: капитан Смит, король этого плавучего дворца. Он опирается ладонями о поручни и наклоняется, вглядываясь в нашу сторону.
Я стараюсь подавить панику, которая, как шелковый платочек на штормовом ветру, грозится вот-вот вырваться на свободу.
Ноздри матроса наводят на мысли о дуле двуствольного ружья.
— Я спрашиваю, откуда вы взялись?
Как гласит одна китайская пословица, рука, наносящая удар, может его и отвести. Поправив шляпку, я изображаю один из высокомерных взглядов, которые миссис Слоан использовала при общении с нижестоящими: веки полуопущены, нос вздернут. После месяцев, проведенных в прислугах у старой перечницы, я могу изобразить миссис Слоан достовернее, чем это делала она сама.
— Из утробы матери. А вы?
Вдруг раздается короткий смешок. За моей спиной, опираясь на поручни полубака, стоит знакомая мне американка с трапа первого класса. В алых губах зажата свежая сигарета.
Глаза матроса превращаются в щелочки. Его толстый палец указывает в сторону грузовой шахты.
— Нет. Я видел, как вы вылезли из люка. Иначе почему у вас жакет порван?
— Так вы полагаете, что
Дозорные, сидящие на марсе в середине фок-мачты, пялятся на нас во все глаза. Я почти уверена, что они вот-вот начнут бить в колокол в своем похожем на ванну гнезде. Но тут из двери под полубаком, стуча сапогами по палубе, появляется офицер, и я напрочь забываю о дозорных.
Петля галстука стягивает наглухо застегнутый белый воротничок, и присяжные из восьми латунных пуговиц осуждающе взирают на меня с мрачного синего сукна мундира. От одного его вида хочется сброситься с борта корабля для последнего причастия.
— Что здесь происходит?
Матрос утирает пот со лба рукавом.
— Офицер Мерри. Она вылезла из люка.
Офицер Мерри поправляет планшет на груди и грозно смотрит на меня. Кустистые брови нависают над суровым лицом, чье выражение, должно быть, следствие тяжести существования под именем Мерри[198].
Прижав руку к груди, я издаю нервный смешок, больше похожий на утиное кряканье.
— Именно это я и сделала. Сразу после того, как спрыгнула с воздушного шара.
— Кто вы? — вопрошает офицер.
Он потребует документы. Моя уловка раскроется. Начинает нервно подергиваться нога, но я переношу вес на нее, заставляя замереть.
— Мне позвать корабельного старшину? — спрашивает матрос.
— Пресвятая дева, да я все видела собственными глазами. — Из-за моей спины выплывает американка в своем обтягивающем, как вторая кожа, костюме. А я почти забыла о ней. — Бедняжка, похоже, как и я, вышла подышать свежим воздухом, а затем споткнулась и зацепилась за кромку люка. Вам повезло, что у нее неплохие рефлексы. Несчастье перед отплытием вряд ли стало бы хорошей новостью.
Я изо всех сил стараюсь не пялиться на нее.
— Мисс Харт. Как я рад вас видеть.
Офицер Мерри пытается изобразить на лице приятное удивление, что равносильно попытке замаскировать запах тухлятины, украсив мясо веточкой петрушки.
Мисс Харт принимается расхаживать туда-сюда с грацией королевской кошки.
— Должна признаться, внутреннее устройство корабля приводит меня в недоумение. Удивительно, что у вас люди пачками не падают в люки. Очевидно, ни одна женщина не приложила руку к его разработке.
Офицер Мерри не может оторвать от нее взгляд, захваченный в плен трепетанием ее роскошных ресниц. Затем прочищает горло.
— Здесь все устроено таким образом, чтобы уважаемые пассажиры, такие как вы, могли наслаждаться своими роскошными номерами, не опасаясь быть потревоженными.
Он кидает взгляд на капитанский мостик и, заметив капитана Смита, коротко отдает ему честь. Капитан кивает и отворачивается.
— И мы бы не хотели, чтобы люди заблуждались насчет того, где им следует находиться.
— И ваше решение — запутать их еще сильнее, если им все-таки довелось заблудиться, — жизнерадостно подхватила она. — Интересно.
— Вам следует отдыхать на прогулочной палубе, а не здесь, в третьем классе. Там подают шампанское. Сейчас самое время познакомиться с вашими соседями-пассажирами. На борту находятся несколько весьма важных персон.
Я напрягаю слух. Из имевшегося у миссис Слоан списка «именитых пассажиров» я узнала, что среди гостей будет мистер Альберт Энкни Стюарт, один из совладельцев цирка братьев Ринглинг. Получив от Джейми письмо, в котором сообщалось, что его экипаж будут перебрасывать на «Титанике», я поняла: это знак, что мне пора снова объединить нашу семью. Мы мечтали о «большом номере» в настоящем цирке с тех пор, как Ба показал нам афишу «Величайшего на Земле шоу П. Т. Барнума и Ко». Мы даже поставили для просмотра номер, называвшийся «Джамбо» — в честь великого циркового слона. И теперь я собираюсь показать этот номер мистеру Стюарту.
— Мать не одобряет моего курения. — Мисс Харт постукивает пальцем по мундштуку, и столбик пепла падает к ее ногам. — Но теперь я готова возвращаться в свои роскошные номера. Полагаю, вы знаете более короткий путь на палубу В. — Она берет его под руку, кивая на маленькую лесенку, ведущую на надстройку. Я не могу не заподозрить, что на самом деле она прекрасно здесь ориентируется.
— Поднять трап, — раздается где-то в отдалении крик, от которого все внутри меня вспыхивает. Я торопливо отступаю к полубаку.
Наконец-то якоря подняты.
Взгляд офицера Мерри преследует меня, тяжелый и давящий.
Спустившись по широкой лестнице, расположенной за полубаком, я попадаю в огромное помещение, которое уже видела из грузовой шахты. Яркий свет с открытой лестницы придает ему ощущение простора.
Милостью Божьей я оказалась на трамплине, на шаг приблизившем меня к американским берегам. Но прежде чем отправляться на поиски Джейми, мне необходима еще одна милость — уборная. Судя по ощущениям, мой мочевой пузырь старательно отбивали молотками не менее дюжины мясников.
Я снимаю свой подозрительный пиджак и оглядываюсь в поисках места, где смогу заняться насущными делами.
Слова «Общая гостиная» золотыми буквами выведены на стене. Кажется, название могли бы придумать и поинтереснее.
Я пытаюсь вспомнить схему устройства корабля из схем, запрошенных миссис Слоан, не собиравшейся терпеть ни малейших неудобств в пути. В свое время мы тщательно изучили их, но нелегко ясно мыслить, когда что-то постоянно тебя отвлекает.
От лодочной палубы — самой верхней, где хранятся спасательные шлюпки, — палубы идут от А до G и в основном совпадают с классом, вроде того, как шерсть делят по качеству. Эта общая гостиная, место сбора третьего класса, расположена в передней части корабля, на палубе D.
Поблизости не видно ни одной уборной, и мне приходится ковылять ниже, на палубу E.
Лестница перетекает в широкий коридор, идущий от левого борта до правого. Если бы «Титаник» был рыбой, этот коридор был бы грудными плавниками, лучшей ее частью. Я присваиваю ему имя «Плавники», тут же представляя, что подобное прозвище понравилось бы мисс Харт: одновременно и запоминающееся, и практичное.
Стюарды в белых форменных кителях со стоячими воротниками и позолоченными пуговицами снуют вокруг, направляя пассажиров к их местам.
Табличка уборной возникает передо мной, как маяк в штормовую ночь, и я с радостью скрываюсь за ней.
Раковины расположены напротив семи кабинок, на каждой из которых висит табличка «Свободно». Я вешаю пиджак на ближайший крючок и торопливо отмываю руки от возможных крысиных паразитов при помощи куска мыла с эмблемой «Уайт Стар».
Когда я захлопываю за собой дверь первой кабинки, внутри вспыхивает электрический свет. Даже в третьем классе здесь все на высшем уровне. Облегчившись, я поднимаю рычаг сзади. Снова мою руки, на этот раз наслаждаясь хвойным запахом мыла.
А теперь на поиски Джейми. Если я обращусь за помощью к одному из стюардов, попросят ли они предъявить документы? Я уже успела оставить о себе неблагоприятное воспоминание у тех, кого надо было бы впечатлить.
Мой порванный пиджак, висящий на крючке, похож на дохлого барсука. Я откалываю газовый шарфик и прикрываю им лицо. Черные точки, похожие на мушки, хорошо скрадывают мои азиатские черты. Под вуалью я могу казаться кем угодно — хоть бы и королевой. Возможно, так мне будет легче передвигаться по кораблю.
Снимаю шляпку и прикалываю шарфик к ленте так, чтобы он спускался до плеч, полностью закрывая лицо. Своего рода модная маскировка, которую вполне может носить состоятельная дама в трауре. Что же до дыры в юбке, я переворачиваю предательницу так, чтобы оборванный лоскут свисал сбоку и не болтался при ходьбе.
Вернувшись в Плавники, я озираюсь в поисках стюарда. Люди — большей частью мужчины — снуют вокруг с багажом в руках в поисках своих мест.
Вспоминая план корабля, я прихожу к выводу, что каюты третьего класса на этом уровне идут по левому борту, а каюты первого и второго — по правому. Миссис Слоан не пожелала остановиться на этой палубе, палубе D, именно из-за совместного размещения разных классов, даже несмотря на то, что планировка корабля предполагала: представители высшего класса и простолюдины никогда не пересекутся. Но раз уж она собиралась путешествовать на слоне, то и место ей требовалось на холке, а не у хвоста.
— В этой части в целях вашей безопасности размещены только мужчины, — объясняет стюард молодой женщине в соломенной шляпке.
Неудивительно, что дамская комната была пуста.
— Правилами мужчинам и женщинам запрещено ходить в каюты друг к другу. Но вам наверняка понравится ваша каюта на корме. Там меньше качает и ближе к полуюту, где пассажиры третьего класса могут подышать свежим воздухом. Просто ступайте по Шотландской дороге[199]. — Он указывает на коридор, протянувшийся по всей длине корабля, как хребет у рыбы. — Это самый удобный путь с носа на корму. По дороге увидите каюты экипажа, но вам просто надо дойти до конца коридора.
Если одиноких мужчин размещают в носовой части, я на верном пути.
— Прошу прощения, сэр?
При виде моей вуали стюард удивленно выпучивает глаза.
— Да, мадам?
— Я ищу Джеймса Лака. Можете подсказать, в какой он каюте?
— Минутку… — Он ведет пальцем по списку. — E-16. Работники «Атлантической паровой компании». Тут неподалеку. — Он указывает рукой на левый борт. — Но, как я уже сказал другой леди, в носовой части могут находиться только мужчины. Я могу доставить от вас сообщение, если вы назовете свое имя.
— Эм, нет, не стоит. Найду его позже. Спасибо, стюард.
Он кивает, и я жду, что он сразу уйдет. Но он остается на месте, словно ожидая того же от
Сняв шляпку, я закалываю в пучок выбившиеся из него пряди волос. Бешено колотящееся сердце трепещет под вышитым льном блузки.
Я представляю, как Джейми отнесется к моему появлению. Он, конечно, может принять равнодушный вид, но я обниму его так крепко, что просто выжму все равнодушие до капли. Но что, если он теперь стал другим? Слишком взрослым для моих дурачеств. Что, если за прошедшие годы он обзавелся кривой, как у грифа, шеей и кучей морщин и стал брюзгой, цедящим каждое слово сквозь зубы?
Может быть, стоило предупредить его о моем появлении. Но стали бы на «Титанике» принимать телеграмму для пассажира третьего класса?
Я надеваю шляпу и поправляю вуаль. Хорошая маскировка. Возможно, достаточно хорошая для того, чтобы проскользнуть в первый класс и выяснить местонахождение багажа миссис Слоан.
Через пару минут я выглядываю из двери. Двое ребятишек, несущихся по коридору, замирают и смотрят на меня во все глаза. Я снова захлопываю дверь, пережидая, пока стихнут их восторженные визги, а затем все-таки решаюсь выйти. Быстро добираюсь до маленького трапа по левому борту. Каюта E-16 теперь от меня всего в нескольких шагах.
Мое сердце практически выпрыгивает из груди, когда я дважды стучу в дверь.
Никто не отвечает, но люди за дверью разговаривают на кантонском. Пусть для ушей европейцев он звучит резковато, но мне напоминает о полном оптимизма голосе Ба, и внутри все сжимается. Я прикладываю ухо к двери.
— Не отвечай, Тао, — ворчит кто-то. — Наверняка это снова тот стюард, похожий на скелет. Минг Лаи уже сказал ему, что нас не интересует их «тотализатор».
Последнее слово он произносит на едва понятном английском.
— Может быть, он пришел наполнить кувшин с водой, — отвечает более легкий голос, должно быть, принадлежащий Тао.
— Барабанщик уже пошел наполнить кувшин. Сядь, старый дурак, и закончи уже свою медитацию.
— Как можно медитировать, когда ты так громко сопишь над ухом?
Я снова стучу и говорю по-кантонски:
— Здравствуйте?.. Я ищу мистера Джеймса Лака.
Говорящие резко умолкают. Дверь открывается, и мужчина с заплетенной в косу бородой, свисающей как сосулька, смотрит на меня, чуть склонив набок голову. По его спине, словно старшая сестра бороды, спускается коса. А вот передняя часть головы выбрита наголо. Китайцы носят такую прическу, выказывая верность династии Цин, хотя теперь, после ее падения, некоторые избавляются от этого знака.
Любопытство на лице мужчины заставляет его выглядеть моложе, даже несмотря на множество седых волос.
— Кто ты?
Судя по легкому голосу, это, скорее всего, Тао.
— Я сестра Джейми, Валора Лак, дядюшка, — отвечаю я, используя принятое среди китайцев уважительное обращение к старшему мужчине. — Он остановился здесь?
Я заглядываю в каюту и вижу два ряда коек. Четыре вещмешка висят на крюках, и на каждом вышита китайская фамилия. К моему смятению, ни один из них не принадлежит Джейми. Его мешок я сшила собственноручно из крепкой джинсовой ткани.
Второй мужчина занимает позицию у одной из коек, пронзая меня взглядом из-под полуприкрытых век. Матросская шапочка венчает черные волосы, свисающие сальными прядями вдоль круглого лица, выражающего недовольство.
И если первый похож на воду, второй напоминает дым. Скорее всего, им лет по пятьдесят, хотя на вид можно дать и все шестьдесят.
Щадя левую ногу, ворчун хромает к нам, закрыв идущий из иллюминатора свет вместе с прохладным морским бризом. Его верхний резец слишком выпирает, словно одинокий клык. Вытертые матросские брюки залатаны на коленях.
— Джейми никогда не говорил, что у него есть сестра.
Я неверяще хмыкаю.
— Но я есть. Мы близнецы.
Приветственные крики людей внизу на причале сливаются с неистовым стуком моего сердца. Так значит, эти люди знают Джейми. Я очень близко.
Тао тянет за концы своего серо-синего шейного платка с вышитыми на нем буквами
Я поднимаю вуаль, и на честном лице Тао, словно при виде редкой птички, вспыхивает интерес. Он тыкает пальцем, у которого нет кончика, и я изо всех сил пытаюсь не пялиться.
— Такие же узкие уши, как у Джейми.
— Узкие уши еще не значат, что они родственники. — Ворчун хлопает Тао по плечу. — Зачем она здесь? Наверное, хочет денег. Женщины всегда хотят денег.
— Она хорошо одета. Зачем ей нужны деньги?
— Чтобы одеваться еще лучше, само собой! У нее хитрый взгляд. Женщинам нельзя верить.
Ворчун отталкивает Тао и хватается за дверную ручку. Я морщусь от окатившего меня табачного духа.
— Но я проделала долгий путь, чтобы повидать его. Пожалуйста, скажите, он на корабле? Где я могу его найти?
— Его здесь нет.
Ворчун закрывает дверь у меня перед носом.
— Ты чуть не ударил ее, Фонг, — возмущается Тао. — Негативная энергия вернется к тебе.
Щелкает, закрываясь, замок.
Ужас тяжелым камнем ложится на сердце.
— Его нет
Ответа нет.
— Пожалуйста, дядюшки, если вы его все-таки увидите, не могли бы вы сообщить ему, что его ищет сестра?
Тао пытается что-то сказать, но Фонг обрывает его резким окриком.
— Не болтай! Так она только решит задержаться здесь подольше.
Мое лицо под вуалью пылает. Фонг упоминал еще двоих — Минг Лаи и Барабанщика. Неужели один из них заменил Джейми? Если Джейми нет на «Титанике», у меня впереди очередной долгий путь.
Три резких ноты, раздавшихся откуда-то сверху, сливаются в аккорд, сотрясающий мое тело. Пол под ногами вздрагивает, сообщая о том, что корабль отчалил. Звуки труб, провожающие нас в плавание, звенят в ушах, напоминая вой стаи гончих, от которых ускользнула лиса.
Голову выше. Я не стану отчаиваться, пока не обыщу каждый уголок этой посудины. Начну с полуюта, где прогуливается третий класс. Может быть, Джейми решил посмотреть на отбытие судна.
Я плетусь по Шотландской дороге — рыбьему хребту, — ярко освещенному и шумному коридору, отделанному деревянными панелями. Стены, окрашенные белой эмалью, звенят от разноязычного гула, заставляя мою голову звучать в унисон. Я останавливаюсь у питьевого фонтанчика, чьи прохладные струи дарят мне короткое утешение. Затем иду дальше, едва не спотыкаясь по пути о порог двери, помеченной знаком «Водонепроницаемо».
Слева я вижу гудящие стены, украшенные надписями «Котельная шахта», с шестой по первую, теплые на ощупь. Они, должно быть, ведут в котельные на нижней палубе, где кочегары скармливают уголь топкам печей.
Справа от меня находятся спальные места экипажа, расположенные по старшинству: сначала стюарды по классам, затем техперсонал, повара, посудомойки и прочие чистильщики овощей. Дальше спальни персонала уступают место каютам пассажиров. Двери то и дело открываются и закрываются, позволяя мельком увидеть семьи, обустраивающиеся в удобных каютах с аккуратными койками, а иногда даже с раковинами и зеркалами. Меблировка выглядит значительно лучше, чем можно было ожидать в третьем классе, и идеально вписывается в уютное жилое пространство. Всему свое место.
Кроме меня.
Я замедляю шаг, глядя, как двое ребятишек прыгают с верхней койки. Их мать резко оборачивается и хватает сорванцов за уши.
— Прыгнете еще раз — и я сдам вас в кутузку!
Пройдя, судя по ощущениям, несколько миль, я наконец-то вижу последнюю лестницу и иду за толпой на запах морской свежести.
Двумя палубами выше люди снуют туда и сюда по общим залам, как пчелы в улье. В одной, курительной, висит едкий голубоватый дым. В другой, второй общей гостиной, раздается звон банджо. Джейми нет и здесь.
Морской бриз овевает мое лицо, когда я выхожу на кормовую стапель-палубу, которая на пару с носовой поддерживает надстройку. Я карабкаюсь по последнему лестничному пролету на самую дальнюю палубу, непонятно названную полуютом. И тут опять же не помешал бы женский взгляд, поскольку это слово наводит на мысли о нехватке уюта.
Словно по рисунку подковы, я огибаю палубу. Люди, укутанные в тяжелые шерстяные пальто и толстые свитера, отступают при моем приближении. Некоторые мужчины даже приподнимают шляпы. Кажется, вуаль и впрямь круто изменила отношение ко мне.
Над палубой нависает стыковочный мостик, на котором за штурвалом стоит матрос. Когда я объяснила миссис Слоан, что, если «Титаник» дает задний ход, им управляют со стыковочного мостика, она заявила, что готова поехать. Если такое огромное судно, как «Титаник», может дать задний ход, оно достаточно безопасно для нее.
Матрос, стоящий у штурвала, замечает меня, и его низкий лоб прорезают такие глубокие складки, что ими можно пилить дерево.
У меня перехватывает дыхание. Он разглядел, что у меня под вуалью? Или он прогонит меня, потому что я оказалась не на своей палубе?
Но затем он касается бескозырки, приветствуя меня, и быстрыми движениями коротких рук начинает натирать латунные инструменты.
Позади нас Саутгемптон съежился до размеров кукольного домика, и от этого вида меня бросает в дрожь. Юбкой я стираю капельки морского тумана с перил ограждения.
Прощай, Англия. Прощай,
Страх ледяными иглами впивается в спину. Я впервые на корабле. Внезапно сама мысль о том, чтобы проплыть тысячи миль в стальной коробке, кажется не менее дикой, чем пролететь их на воздушном шаре. Но ведь люди постоянно так делают, правда? Кроме того, я на новейшем — и потому безопаснейшем — корабле во всей Атлантике. И у меня есть более важные поводы для беспокойства, к примеру поиски Джейми.
Я опускаюсь на одну из скамей, расставленных с носа до кормы, и пытаюсь придумать новый план.
— Они берут шиллинг за ключ от комнаты, — говорит женщина, сидящая за мной. — Это грабеж.
— Нам не нужен ключ, — отвечает ей мужчина рядом. — Что у нас воровать?
— Мантилью моей матери.
— Вот и я о том же.
Если ключи дают за плату, я могу заглядывать в каждую незапертую дверь, пока не найду Джейми. Хотя навряд ли я далеко заберусь до того, как меня объявят воришкой и упекут в кутузку, если здесь она вообще есть.
Я наклоняюсь влево, взглядом скользя по стапель-палубе и спасательным шлюпкам наверху надстройки, кольцом опоясывающих лодочную палубу. В крайнем случае можно будет спать в одной из них. Конечно, тогда мне не помешает нарастить слой жирка, который защищал бы меня от ночных холодов. Атлантика наверняка будет холодна, как сугроб, особенно когда мы доберемся до льдов Ньюфаундленда.
Голова сама собой вжимается в плечи, но я гордо поднимаю ее.
Под лодочной палубой, на палубе А, женщины в моднейших нарядах в морском стиле и мужчины в элегантных костюмах, лоснящиеся как тюлени, собираются вокруг квартета музыкантов. Вид уровнем ниже, на палубе В, где располагается второй класс, уже не такой впечатляющий. Мысленно я спускаюсь туда, где трудятся «черные» бригады, названные так из-за угля, с которым работают.
Всего десять палуб, ставших домом для двух тысяч пассажиров.
Шмыгаю носом в шаге от того, чтобы утонуть в жалости к себе.
— На этот раз не жуль, Винк, — произносит чей-то голос с акцентом, как у Ба.
У меня перехватывает дыхание. На скамье позади меня два мальчишки-китайца и мрачно хмурящийся парень постарше сменили супружескую пару и теперь играют в карты. Говорящий сидит посередине, держа карты у самого носа. На вид ему лет одиннадцать-двенадцать. Он тощий как спичка, совсем как Джейми в его возрасте, с большой головой и хрупким телосложением.
— Я никогда не жулю, — ворчит ближайший ко мне мальчишка преувеличенно обиженным тоном
Хмурящийся парень, по возрасту недалеко ушедший от нас с Джейми, закидывает руку, гибкую как канат моста, на спинку скамьи. Мой взгляд цепляется за его кольцо. Оно, похоже, выточено из толстой ракушки и украшено резными круговыми узорами. Я видела резьбу, которую матросы делали на китовых зубах и костях, но на ракушках — ни разу.
— Мы могли бы зарабатывать, показывая людям, как играть в «Ветра перемен», — говорит мальчик-спичка, и голос его звучит еще не по-мужски, но уже и не по-мальчишески.
Я замираю. Джейми придумал эту игру. Он любил карты, хотя, после того как проиграл все наши деньги на еду в покер, поклялся больше никогда не играть на деньги.
Хмурый парень фыркает.
— Ваша единственная работа сейчас — держаться подальше от неприятностей.
А вот это уже голос мужчины. В нем нет тяжелых, басовитых нот, однако он просто излучает спокойную силу. В отличие от мальчишек, щебечущих как птички, он говорит по-английски осторожно, напоминая кота, тщательно выбирающего, куда поставить лапу на скользких перилах.
— Но почему тогда вы с Джейми идете на работу? — спросил Спичка.
При упоминании имени Джейми я подскакиваю на месте.
— Мы старше, а в «Уайт Стар» не нанимают детей.
— Нет, это потому, что вы с Джейми поспорили, кто больше заработает, и не хотите, чтобы мы мешали, — заявляет Винк своим ворчливым тоном, который так не сочетается с его детской внешностью.
— И поэтому тоже.
Пари. Это так похоже на того Джейми, который всегда подначивал меня. Мы прошли через все: соревнования, кто сможет дольше не дышать, кто дольше удержит яйцо на лбу, кто запихнет больше печенья в рот.
Винк выдергивает карту из своего веера.
— Ветра перемен.
— Ты не можешь положить Ветра перемен, пока не сыграна восьмерка, — возражает мальчик-спичка.
Взгляд хмурого парня скользит по мне и останавливается, пытаясь проникнуть под мою вуаль. Четкие очертания его скул так и манят меня провести по ним пальцем, словно по ножу, проверяя качество заточки. Но тут его взгляд скользит дальше, будто я не представляю особого интереса.
— Бо, Олли выдумывает правила, — жалуется Винк.
— Если вы, мартышки, не прекратите спорить, мы будем играть в «Старую деву».
— Боюсь, он прав. Сначала нужно сыграть восьмерку, — слышу я собственный голос. Если это приятели Джейми, значит, он и сам неподалеку, хотя я не вижу рядом больше ни одного китайца.
— Ясно? — радуется Олли, прежде чем по примеру Винка и хмурого Бо уставиться на меня. Я откидываюсь на подлокотник, чтобы одновременно и видеть всех троих, и не создавать искушения заглянуть под мою вуаль.
— Откуда она знает о «Ветрах перемен»? — спрашивает Винк, переходя на кантонский, который, по их мнению, я не понимаю. Его щека снова начинает дергаться.
— Может быть, Джейми соврал, что придумал эту игру, — предполагает Олли.
— Джейми не стал бы врать, ты, коровий зад.
Олли пропускает оскорбление мимо ушей.
— Как ты думаешь, почему на ней вуаль?
Глаза Винка расширяются.
— Может, у нее бородавки.
— Или вообще нет лица.
Бо со смешком поворачивается, и изгиб его позвоночника виден даже под курткой.
— А может, вам обоим лучше заткнуться. Она из первого класса. Слишком хороша, чтобы вы трепали о ней своими языками.
— Если она из первого класса, почему тогда на этой палубе?
— Потому, что первый класс гуляет там, где захочет. Прекратите пялиться на нее.
Но мальчишки продолжают смотреть.
— У меня нет бородавок, а если бы не было лица, то как бы я смотрела на ваши забавные физиономии? — спокойно говорю я по-кантонски.
Олли удивленно открывает рот, выставляя на обозрение ряды кривоватых зубов. Винк прижимает ладонь ко рту, словно пытаясь скрыть состояние своих резцов. Бо выгибает бровь, и я наслаждаюсь минутным триумфом оттого, что вызвала у него хоть какую-то реакцию.
— Я ищу Джеймса Лака. Знаете, где я могу его найти?
Они медлят, и я вспоминаю двух мужчин, похожих на воду и дым, — Тао и Фонга. Я слышала, что матросы суеверны, но даже представить не могла, что они настолько недоверчивы.
Взгляд Бо скользит по стапель-палубе, где уже собралась толпа. Парень вытягивает шею, словно пытаясь что-то разглядеть, а затем кивает на людей.
— Начните оттуда.
Я в два шага добираюсь до ограждения и всматриваюсь в пассажиров. Толпа расступается, открывая вид на спину молодого человека в матросской форме, который, наклонившись, гладит собаку. Это… Джейми?
Он стягивает шапочку и приглаживает волосы жестом, который я видела тысячи раз. Это
Олли, присоединившийся вместе с Бо и Винком ко мне у ограждения, тихонько присвистывает.
— Это же пудель, за такую собаку нужно
— Джейми всегда хорошо ладил с собаками, — говорю я, вспоминая, как все соседские псы ходили за ним хвостом.
— Не думаю, что его интересует собака, — лукаво замечает Бо.
— Что вы этим хотите сказать?
— Смотрите сами.
Над собачкой склоняется, пристегивая поводок, юная леди, чьи блестящие каштановые локоны тут же падают на лицо. Похоже, я не единственная дама из первого класса, якшающаяся с бедняками. Наряд у нее не такой вычурный, как у прочих богачей, — жизнерадостный бледно-желтый костюм с сережками-жемчужинками, — но ее прелестное личико, с лучистыми карими глазами и нежными алыми губками, из тех, от которых путаются мысли мужей и рукоделие их жен. Джейми что-то говорит, и ее аристократический носик мило сморщивается. Они… беседуют?
Олли высовывается далеко за ограждение.
— Кто она?
Бо за шкирку тянет Олли назад.
— Белый призрак к проблемам. Джейми следует избегать ее.
Китайцы нередко с подозрением относились к иностранцам, от которых видели мало хорошего.
— Она прелесть, — заявляет Винк и тут же кидает взгляд на меня. — Могу поспорить, от нее пахнет мармеладом.
Олли вырывается из хватки Бо.
— И маслом.
— С чего вы так решили? — спрашиваю я.
— Джейми говорит, они пахнут лучше всего.
Они определенно хорошо его знают. Мама давала нам печенье с маслом и мармеладом, как только у нас появлялись свободные деньги, что, впрочем, случалось нечасто.
Джейми взбирается по ступенькам не так ловко, как я помню, а так, словно раздумывает над каждой ступенькой. Я поражаюсь тому, как изменилось его тело. Новые мускулы позволяют лучше делать трюки, быстрее двигаться. Акробатика у него в крови, в отличие от меня. Мне всегда приходилось работать вдвое усерднее, особенно после того, как я начала округляться в некоторых местах. Пусть по английским меркам он невысок, не больше пяти футов восьми дюймов[200], в нем есть нечто яркое, привлекающее внимание, в том числе и девушек из первого класса с пуделями.
Он спешит к нам, сияя смуглым золотом скул. Кивает мне.
— Мэм.
Из меня рвется громкий смех, удержать который удается с немалым трудом. Пассажиры первого класса не тратят слов на разговоры с простолюдинами.
— Заводишь новых друзей? — спрашивает его Бо.
Джейми резко одергивает лацканы куртки.
— Мисс Шарлотта Файн из Нью-Йорка.
Мисс
— Ее собака соскользнула с палубы, но я успел поймать. Она очень умная. Может просить и притворяться мертвой.
На этот раз мне не удается сдержаться.
— Девушка или собака?
Глаза Джейми — более узкие, чем у меня, но такого же насыщенно-карего цвета, как у мамы, — впиваются в меня. Он пристально смотрит на мою вуаль, но, в отличие от остальных, лицо по другую ее сторону ему знакомо. Знакома форма сердечком, как у него самого, знакома привычка то и дело вздергивать подбородок, словно выглядывая в небе признаки дождя.
Он кривит рот не то в улыбке, не то в гримасе.
— Черт возьми, поверить не могу.
Я поднимаю вуаль, давая возможность ему и его команде рассмотреть, что под ней.
— Придется, Джейми, потому что это я.
Пусть мне и не стоит привлекать к себе излишнее внимание, но брата я все равно обнимаю. От знакомого запаха молочного печенья и растоптанной травы, только теперь еще и с нотками угольной пыли, в горле встает ком.
— Как ты? Кидание угля пошло тебе на пользу.
Я шутливо бью его по крепкому плечу.
Несмотря на то что телом он возмужал, лицо у него все еще как у подростка, с правильными чертами и щеками, которые легко умещаются в чашечке ладоней. Он выглядит симпатичным мальчишкой, а я — девчонкой-сорванцом.
— Мне сказали, что ты в E-16, но некто по имени Фонг захлопнул дверь у меня перед носом, и я решила, что тебе все-таки не удалось сесть на корабль и ты понятия не имеешь…
Нелегко связно выражать свои мысли, когда изо всех сил пытаешься не разреветься.
— Прости за это. Фонг — суеверный старый ворчун. Мы поменялись местами, потому что он не хотел в каюту с номером 14.
Китайцы избегают числа четыре, которое на кантонском звучит как «смерть».
— Что ты здесь делаешь, Вал? И почему ты так одета?
— Это долгая история.
Лица его товарищей, стоящих рядом, выражают разную степень недоумения. Олли глазеет в открытую, то и дело прикипая взглядом к короткому вееру перьев на моей шляпке, каким-то чудом пережившему мое рискованное путешествие на борт. Винк, опираясь тонкой ладошкой на спинку скамьи, приподнимается на цыпочках, словно пытается взять меня на мушку, и его выразительные глаза блестят. Бо облокачивается крепким телом на перила, покусывая нижнюю губу. Хмурый или нет, он радует глаз: темные, вразлет брови на чистой коже, настороженный взгляд глаз цвета улуна, заваренного до идеальной крепости.
— Джейми, как вышло, что ты никогда не говорил нам о своей любимой? — выпалил Олли.
Я с громким смешком выпускаю брата из объятий. Джейми шлепает меня по спине сильнее, чем следовало бы.
— Парни, это Валора. Моя
Винк и Олли хихикают, доказывая, что беспокойство у Джейми вызывают явно не они. Бо пристально смотрит на мостик, словно до меня ему и дела никакого нет.
Олли скрещивает тощие ручонки на груди.
— Почему ты никогда не говорил, что у тебя есть двойняшка?
— А что, обо мне никто не знает?
Да, как ножом по сердцу. Теперь уже я скрещиваю руки.
— А еще ты никогда не говорил нам, что богат.
Винк вытягивает палец и трогает кружево на моем рукаве.
Джейми шлепает его по руке.
— Этого мы зовем Винк. Он часто моргает, но мимо него и муха не пролетит.
Винк выпячивает худосочную грудь и задирает нос.
— А этот энергичный товарищ — Оливер. Когда я его впервые встретил, он и двух слов связать не мог, а теперь нам никак не удается заставить его умолкнуть.
Джейми легонько толкает мальчугана в лоб.
— Они помогают в котельной: заметают уголь, приносят воды. Но в основном путаются под ногами.
Мальчишки протестуют, но Бо отвешивает им по щелбану.
Я воображала, что мужчины из компании Джейми будут, ну, больше
— А этот шикарный парень — Чоу Бо Ва. — Джейми шлепает Бо по спине. — Он кочегар, как и я, а с лопатой управляется вдвое быстрее. Но его мускулы — сплошная показуха. Внутри он мил, как котенок.
Бо хмурится.
— Ты идиот.
Джейми смеется.
— Но хватит об этом. Почему ты здесь, а не у Слоанов?
Я выдавливаю улыбку несмотря на то, что Джейми пропустил мимо ушей мой вопрос. Это я из него выбью позже.
— Миссис Слоан умерла, и ее сын с невесткой повезли ее прах в Шотландию.
— Почему они не взяли тебя с собой?
— Они хотели, но…
Мои мысли улетают к тому моменту, когда невестка миссис Слоан запустила в меня горшком с комнатным папоротником, после того как я вручила ей уведомление об уходе. Не говоря уже о том, что моей главной обязанностью было присматривать за миссис Слоан, а ей это больше не требовалось. Я никогда не рассказывала Джейми о том, как меня там унижали.
— Но? — Он прислушивается, словно пытаясь поторопить с ответом.
— Но я ушла. Они больше не нуждались во мне. Понимаешь, я прочитала в твоем письме, что ты отбываешь на «Титанике», так что с уходом миссис Слоан и твоим отъездом я решила, что так нужно.
— Что? — Он трясет головой, как будто вытряхивает воду из ушей, а взгляд становится цепким, как бывало, когда он думал, что я стащила одну из его печенюшек. — Что нужно?
— Что пришло время нам с тобой отправиться в Нью- Йорк.
Он выдавливает смешок.
— Я не могу поехать в Нью-Йорк. Нас всех ждут на Кубе, и у меня нет времени на увеселительные прогулки.
— А я и не о прогулке. — Я игнорирую изумление, затопившее его лицо. — Помнишь, Ба называл Америку прекрасной страной, где небо всегда голубое, а фруктовые деревья растут повсюду, как сорняки? И вот мы собираемся туда вместе. Ты же не станешь утверждать, что лучше будешь тратить время… — вспомнив о его товарищах, я понижаю голос, — швыряя уголь в топку, чем прокладывая себе путь в Нью-Йорке.
— Швыряние угля в топку — это тяжелая, но честная работа. И она достаточно хороша для меня.
— Значит, мы найдем тебе тяжелую, но хорошую работу в Америке, такую, где тебе не придется каждый день совать голову в топку печи.
— Мы не суем головы в печи.
— Тогда почему у тебя шея как у грифа?
Джейми вытягивается в струнку.
— Хочешь стать таким же, как тот старик из E-16, беспалым брюзгой?
Бо прячет улыбку. И тут же отталкивается от перил.
— Эй, мартышки, пойдем смотреть на винт.
Схватив упирающихся Олли и Винка за руки, он тащит их прочь.
Мы видим, как мальчишки останавливаются перед двумя парнями в клетчатых куртках, перекидывающими друг другу странный овальный мяч. Тот летает взад-вперед. Олли что-то говорит, на что один из клетчатых качает головой и крепче перехватывает мяч. Бо подталкивает мальчишек вперед, в последний раз кидая на меня взгляд.
Джейми опускается на скамью, обхватив голову руками.
— Америке мы не нужны. Там издали закон, чтобы не пускать в страну китайцев.
— Но мы не из Китая. Мы британцы. Мы пишем буквы лучше, чем иероглифы.
— Британские подданные, а не граждане. Англия будет просто счастлива избавиться от нас.
Я тщательно расправляю юбки, прежде чем сесть рядом с ним.
— Если все пойдет по моему плану, Нью-Йорк будет встречать нас овациями.
Его глаза сужаются.
— Что ты еще выдумала?
— Мне удалось узнать, что мистер Альберт Энкни Стюарт, совладелец цирка братьев Ринглинг, один из пассажиров первого класса, здесь, на «Титанике».
— Остановись.
Но лавина уже пошла с горы вниз.
— Если бы нам удалось произвести впечатление на мистера Стюарта, он мог бы взять нас на работу в свой цирк. Америка наверняка сделает исключение для такого влиятельного человека, как он. Да мы это с незапамятных времен обсуждали. Доблестный и Честный, китайские акробаты. Да ладно, Джейми, ты же не станешь утверждать, что совсем по этому не скучаешь. Это наш шанс!
Прежде чем он успевает мне возразить, я рвусь вперед, позволив лавине набрать скорость.
— Мы могли бы показать номер «Джамбо» так, чтобы он наверняка увидел его. Было бы в точности как раньше, в Сент-Джеймском парке. Там нас любили.
Сент-Джеймский парк, со своими зелеными лужайками и неиссякаемым потоком людей, был нашей любимой сценой. В летние месяцы мы за день могли заработать столько, что хватало неделю кормить всю семью.
— Любили нас далеко не всегда. Бывало, что и обзывали узкоглазыми дворняжками.
Он крутит свое ненадежное запястье — левое, которое иногда заклинивает в одном положении.
— Камни и палки.
— Да. И их в нас тоже кидали.
Я смотрю, как овальный мяч по низкой дуге летает от одного клетчатого к другому. Всплывает воспоминание: пара учеников колледжа, одетых в синие блейзеры и заметные красно-бело-синие галстуки, указывающие на их принадлежность к студентам Кембриджа. Я только что забралась на плечи Джейми, готовясь жонглировать шестью яйцами в четыре руки. Один из кембриджских ткнул подбородком в нашем направлении.
— Стыдно смотреть, каким мусором заполнены парки в наши дни.
Он наклонился поправить носок. По крайней мере, я так подумала. В следующую секунду шишка ударила меня в ключицу. Я упала, перекатившись, как учил Ба, чтобы земля приняла на себя всю силу удара. Джейми был так зол, что закидал хулиганов яйцами. После того как полицейские арестовали
Я пихаю ногу Джейми коленом.
— Забудь. Теперь мы здесь, а это не так уж плохо, и нам нужно думать о будущем. Семья должна держаться вместе, Джейми. Ты и я.
Он вздыхает.
— Как ты сюда попала?
— На поезде.
— Ты знаешь, о чем я. Билеты стоят недешево, как и твой наряд. — Его взгляд пробегает по моей льняной блузке и шелковому жакету, лежащему на коленях.
— Миссис Слоан купила билеты. Она собиралась навестить брата в Америке, хотя ненавидит —
— Как тебе позволили взойти на борт без нее?
— Не позволили.
Он скрипит зубами.
— Продолжай.
— Я пробралась тайком.
— Чертовы змеи. Пробралась
Я коротко рассказываю о своем путешествии по грузовой шахте. По мере этого его спина все сильнее горбится, словно каждое слово — удар молота, прибивающий его к скамье. К тому моменту, как я дохожу до эпизода с моим спасением мисс Харт, он снова обхватывает голову руками.
— У тебя вместо мозгов солома? — выдыхает он, выпрямляясь. — Они все выяснят. И отправят тебя назад — либо в Шербург, либо в Квинстаун, скорее всего, на каком-нибудь рыбацком суденышке с кучкой пахучих стариканов.
— До Шербурга несколько часов, — я говорю о французском порте, где «Титаник» возьмет на борт еще пассажиров. — Экипаж будет слишком занят, чтобы во всем разобраться до этого. А в Квинстаун мы доберемся не раньше завтрашнего утра. Это последняя остановка перед открытым морем. До тех пор я постараюсь не высовываться.
— Не высовываться тебе придется намного дольше… Дьявол, что же нам делать? — Он зло бьет шапочкой по колену.
— Это так типично. Планы, как всегда, полусырые.
— Значит, мне придется импровизировать.
— Импровизировать бы не пришлось, если бы ты все продумывала заранее. Ты не можешь просто… — он вскидывает руки, — влететь в первый класс без своей хозяйки. Рано или поздно тебя поймают.
Я благонравно разглаживаю юбки.
— А ты что, Фома неверующий?
— Лучше так, чем считать себя мачо, — бросает он в ответ, обзывая меня выскочкой.
— Простофиля.
Он отклоняется в сторону, поднося кулак ко рту. Определенно, наша шутливая перепалка не заставила его ощутить прилив братской любви.
— Хорошо, Джейми. Наверное, мне на самом деле стоило все это лучше продумать. Но, должно быть, звезды сошлись нужным образом, раз мы все-таки здесь вместе. Это наша комета Галлея. Мы найдем мистера Стюарта и покажем ему номер «Джамбо». Он наш билет в Америку.
— Ты сбрендила. С чего ты решила, что такой человек, как он, станет даже смотреть на нас, не говоря уже о том, чтобы брать на работу? Я начинаю беспокоиться за тебя.
— Только потому, что я мечтаю о лучшей жизни для нас?
— Нет. Потому, что ты становишься похожа на Ба.
Я со свистом втягиваю воздух, обжигающий мои зубы холодом.
— Ба был мечтателем.
— Называй как хочешь.
Не может же он продолжать злиться на Ба после всех этих лет, правда?
В день, когда маму хватил удар, Ба пришел к ней с новостями, со своим привычным потрепанным цилиндром в руках, сообщив, что его пчелиная ферма разлетелась, прихватив с собой б
Как бы то ни было, теперь становились понятны сны о Ба, которые я видела в последнее время. Он застрял в этом круге жизни, потому что его держит здесь гнев Джейми.
— Сегодня переночуешь в моей комнате. А завтра сможешь сойти в Квинстауне. Моих денег тебе хватит, чтобы вернуться в Лондон. Тетушка Сьюзен примет тебя. Найдет тебе другую работу.
У меня вырывается стон. В отличие от бабушки и деда, мамина сестра навестила нас после того, как мамы не стало. Она помогла мне найти работу у Слоанов и иногда приглашала нас с Ба на воскресный обед, когда ее родителей не было поблизости.
— Почему это я должна возвращаться назад?
— Для нас въезжать в Америку
Я раздраженно цыкаю. То, что нас не пускают в Америку, тревожит и меня, но я знаю, как о себе позаботиться.
— Я не вернусь.
Внезапно прямо мне в голову летит овальный мяч. Я собираюсь поймать его, но Джейми перехватывает его в воздухе на долю секунды раньше. И тут же вскакивает на ноги.
— Поосторожней, вы, олухи.
Я тоже поднимаюсь на ноги на случай возможных неприятностей.
Два парня в клетчатых куртках подбегают к нам. Но вместо ругани, которой я ожидала, они сдергивают шапки, открывая густые соломенно-желтые шевелюры.
— Просим прощения, мэм, — выпаливает один с отчетливым бримингемским акцентом. «Бримми» всегда говорят так, словно рот у них набит сыром. — Мы вас не заметили. — На лице у него скорее робость, чем злость, а тон извиняющийся.
Я разжимаю кулаки. Он думает, что у него неприятности. Я задираю нос.
— Вот что. Вы можете забрать ваш мяч… — «бримми» тянется за мячом, который Джейми крутит на ладони, но я предупреждающе качаю пальцем, — при одном условии, — Джейми отдергивает мяч так быстро, что «бримми» чуть не падает. — Вы, в свою очередь, должны проявить немного великодушия и позволить тем двум малышам поиграть с вами. — Я киваю в сторону кормового ограждения, где Винк и Олли вытягивают шеи, чтобы разглядеть вдалеке то, на что указывает им Бо.
— Хорошо, мэм.
— Спасибо, мэм.
Джейми отдает им мяч, и они поспешно отступают. Одарив меня усталым взглядом, Джейми снова садится на скамью.
— Скажи, разве ты не скучаешь по выступлениям? — начинаю я.
— Не по тем выступлениям, о которых ты мечтаешь. Я теперь далек от этого. Сомневаюсь, что смогу сделать даже простого «стрелка», не говоря уже о целом «Джамбо».
— Конечно, сможешь. Тебе просто нужна практика.
Стойки на одной руке, которые мы называли «стрелком», были нашим коронным номером.
— И пусть даже все твои планы касательно мистера Стюарта осуществятся, я не хочу в Америку. Ходить по канату в сотни раз сложнее, чем кидать уголь в топку, и я занимался этим только для того, чтобы спасти семью от голода. К тому же у меня уже есть работа. Мой контракт действителен еще несколько месяцев.
Я ожидала некоторого сопротивления, но это откровенный отказ. Было намного лучше, когда нас было только двое. Все наши планы всегда включали нас обоих. Но с появлением новых товарищей его преданность семье могла ослабнуть. Может быть, это они повернули его не на ту дорогу, для которой он был предназначен. Особенно этот хитрый лис, Бо.
«Титаник» кренит и качает, но я едва это замечаю.
— У тебя что, мозги заржавели от всей этой соленой воды? Ты был рожден для лучшего. Представь себе, что это дверь в новый мир. Ты же всегда хотел изучать астрономию. Наши таланты позволят нам попасть в Америку, а там у тебя появится шанс.
— Я изучаю астрономию каждую ночь.
— Я имею в виду в академическом смысле.
Он испускает раздраженный стон, и компания мужчин с соседней скамьи начинает коситься на нас.
— Мне нравится то, что я делаю.
— Ладно. Делай то, что тебе нравится. Но я не собираюсь возвращаться назад в Лондон. Я поеду в Нью-Йорк, с тобой или без тебя.
Я поднимаюсь на ноги, и холодный ветер продувает мою блузку насквозь.
Близнецы дракон и феникс — это противоположности инь и ян, как правило вместе создающие гармонию. Но если мы спорим, то так просто от своих позиций не отступаем, особенно более мужественный дракон — ян, которым в нашем случае всегда была я.
— Да ладно, брось. Куда ты собралась?
Он идет за мной к лестнице.
— Я устала, Джейми. — Ступени скрипят под нашими ногами. — Я думала, что меня вымотала поездка на грузовой платформе с бесконечным подъемом по этой проклятой трубе для того, чтобы найти тебя. Но знаешь, что на самом деле стало последней каплей? Разговор с неблагодарным олухом вроде тебя, который не узн
Бросив эти слова, я пересекаю стапель-палубу. Джейми провожает меня до двери в надстройке с табличкой «Только для первого и второго классов». Где-то там сундук миссис Слоан, до которого я должна добраться прежде, чем он отправится в багажное отделение. К тому же я начинаю мерзнуть, но просить пальто у моего осла-братца не стану.
— Ты не можешь пойти туда, — шипит Джейми за моей спиной.
— Смотри сам. — Гнев придает мне сил, и я тянусь к дверной ручке.
По другую сторону двери возникает матрос, предупреждающе выставивший руку. Очередное препятствие на моем пути.
— Вход только для пассажиров высших классов.
Взгляд Джейми жжет мой затылок. Но вместо того чтобы подарить мне чувство безопасности, чертов взгляд подталкивает меня вперед.
Я вспоминаю приказной тон миссис Слоан, чувствуя, как бешено стучит кровь в висках.
— А я
Лицо матроса оттаивает.
— О, прошу прощения, мадам. — Позволяя мне пройти, он закрывает дверь перед Джейми, отрезая его от моего взгляда. Затем вытягивает руку, указывая в сторону библиотеки. — Идите в эту дверь, а потом далее, пока не увидите огромную лестницу. Палуба B этажом выше.
— Спасибо.
Дверь ведет в безупречный коридор с выложенным восьмиугольной плиткой полом. Неужели мне и впрямь удастся просто влететь в первый класс? Каждая жилка в моем теле кричит «остановись», но ноги продолжают идти вперед. Пятна света от позолоченных выпуклых светильников ложатся на меня. Мои шаги эхом отражаются от отделанных панелями стен, двери в которых встречаются в два раза реже, чем в третьем классе.
Восторг, испытанный мной при встрече с Джейми, уступает место давящему ощущению в висках, от которого кажется, будто мой мозг сжался до размера ореха. Хорошо, что я здесь. Проводя целый день в трюме корабля, легко спутать черное с белым. Что ж, я заставлю его увидеть все в верном свете.
Спустя приблизительно сорок шагов я замечаю, что коридор расширяется, превращаясь в открытое помещение с похожей на приливную волну лестницей, опоясанной деревянными перилами, на мой взгляд, излишне резными, чтобы быть надежной опорой. У подножия лестницы лукавый херувим, похоже, насмехается надо мной, словно говоря:
Я проскальзываю мимо него.
Люди глазеют на меня, и я понимаю, что первый класс так же не умеет сдерживать любопытство, как и третий. На самом деле здесь на меня глазеют пристальнее, словно имеют на это право.
Уровнем выше лестница переходит в людное фойе, где хорошо одетые господа и дамы прогуливаются среди изысканной мебели, как стайки экзотических рыб в коралловых рифах в сопровождении обычной рыбы, в ливреях серого и черного цветов. Некая дама сбрасывает меховое манто на тоненькую горничную, которая от неожиданности чуть не роняет из рук бокалы с вином. Помню ли я те дни, когда и сама была чем-то средним между вешалкой и кофейным столиком?
Люди здесь двигаются неспешно, словно в их распоряжении все время мира, в отличие от третьего класса, где привыкли ничего не тратить попусту, особенно время. Даже стюарды в своих коротких черных форменных куртках передвигаются тихо, как облака, проливая драгоценную влагу в хрустальные бокалы. Многие люди спускаются по лестнице-волне с палубы А. Квадратные часы на лестничной площадке показывают 2:25 пополудни.
Две распашные, обтянутые сукном двери, как бильярдные столы, окружают лестницу. Я выбираю ту, что по левому борту, поскольку четные номера на этой стороне. Миссис Слоан специально заказала каюту B-42, поскольку родилась в 1842 году и с легкостью могла вспомнить это число. Каюты первого класса, наверное, запираются на ключ, поскольку там-то есть что воровать, но я все же надеюсь на обратное.
Шум из фойе отдаляется, стоит дверям закрыться. Этот коридор на вид еще лучше того, откуда я пришла. Здесь тише и хорошо, дорого пахнет, чем-то вроде роз и корицы. Интересно, мистер Альберт Энкни Стюарт в этой секции? Нужно будет найти список гостей.
Я смотрю на номера кают, золочеными цифрами и буквами значащиеся на дверях: B-86, B-84.
Появляется стюард.
— Добрый день, мадам.
— Добрый, — коротко отвечаю я, проходя мимо. Сердце стучит, как кулак пьяницы по барной стойке.
Еще один стюард, пятясь, отступает из каюты передо мной.
— Нет, сир. Прошу прощения, сир. — Он ирландец, и все «э» у него звучат как «и».
— Это не первосортные сигары, — рявкает обитатель каюты. — Ты что, не знаешь, какие у тебя есть сигары?
— Знаю, сир. Я работал на сигарной фабрике и смею вас заверить, что эти маркированы тремя А…
— Молчать. На своем корабле я рассчитывал на достойное обслуживание. Найди мне сигары получше, или я пожалуюсь на тебя.
Стюард кланяется. Один край воротника рубашки у него задрался, а галстук выбился из-под застегнутой на все пуговицы форменной куртки.
— Еще раз приношу свои извинения, мистер Исмей.
При звуках этого имени я замираю. Должно быть, это мистер Дж. Брюс Исмей, председатель правления «Уайт Стар Лайн». Само собой, что этот корабельный магнат отправился в первое плавание «Титаника», чтобы собрать свою долю поздравлений и восхвалений. Если его каюта здесь, значит, это точно секция для очень важных персон.
Дверь захлопывается прямо перед носом стюарда, чуть не выбивая из его рук поднос. Поднос он удерживает, но тут пол внезапно качается, и мужчина падает. Содержимое его подноса — серебряная ваза с сигарами и такая же с орешками — разлетается повсюду.
Я закусываю губу, злясь на мистера Исмея, кинувшего очередной камень мне под ноги именно тогда, когда мне срочно нужно найти укрытие на его корабле. Затем начинаю быстро собирать сигары и орешки. Чем скорее я помогу этому человеку все убрать, тем раньше смогу отправиться по своим делам.
— Нет, мадам, прошу вас, вы не должны.
Он что, издевается надо мной? Пухлые щеки стюарда, украшенные курчавыми седовато-каштановыми бакенбардами, вспыхивают алым. Конечно, не издевается. Он не может знать, кто я. Я изображаю привычную для Слоанов манеру речи.
— Меня это не затруднит.
Помогая ему собирать орешки, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы запихать пару за щеку про запас, как белка.
— По крайней мере, это не горячий чай в вашем лучшем фарфоре.
Стюард улыбается.
— Точно подмечено, мадам.
Мы кладем последние орешки в вазу, и я встаю на ноги, собираясь как можно скорее двинуться дальше.
— Вам помочь найти вашу каюту?
Я сомневаюсь. Если B-42 заперта, он мог бы помочь мне открыть ее.
— B-42.
— B-42? Такого не может быть. Я только что проводил одного джентльмена в сорок вторую. Как ваше имя?
Вот и приплыли. Вопрос эхом отдается от стен коридора, рождая звон в моих ушах.
— Я… я справлюсь сама. Полагаю, я просто ошиблась этажом.
— С этим я вам тоже могу помочь. Я настаиваю. Это меньшее, что я могу для вас сделать.
Его глаза цвета листьев клевера горят надеждой.
Может, рискнуть? Теперь мой отказ будет выглядеть очень подозрительно. К тому же как еще я смогу найти сундук миссис Слоан? Мне все равно придется спрашивать у кого-то, а этот стюард, похоже, человек неплохой, а я еще и оказала ему услугу.
Его прямые брови удивленно изгибаются.
— Мисс?..
— Миссис… Слоан. Эмберли Слоан.
Строгий офицер забрал у меня билет до прибытия миссис Слоан. Что ж, вот она и прибыла.
Он передает свой поднос другому стюарду, проходящему мимо, а затем вытаскивает из кармана листок. Его палец скользит по списку, в то время как по моей спине скатывается капелька пота.
— А-а. Вот оно. — Услужливое выражение на его лице сменяется озадаченным. — Вы не прошли регистрацию, поэтому мы не стали оставлять за вами каюту. Решили, что вы не приедете.
Я фыркаю, заставляя страх превратиться в возмущение.
— Я занималась… — тут я поправляю вуаль, сбившуюся на бок, — …эм, приготовлениями к похоронам.
— О! Мои соболезнования. — У мужчины такая тонкая кожа, что цвет лица меняется при малейшем волнении.
— Итак, куда же отнесли мой багаж?
— Не могу сказать точно, но сейчас же выясню, мадам. Я стюард Энди Латимер, и я старший над здешними стюардами. — Он возвращает на место галстук и поправляет воротничок рубашки. Еще один человек, на этот раз в простой белой куртке и черных брюках, выходит из каюты. — Портье Бакстер! Найдите багаж миссис Эмберли Слоан. Доставьте его в B-64.
— Будет сделано.
Портье Бакстер, который вряд ли старше меня, отвешивает короткий поклон и спешит прочь.
— Тем временем я отведу вас в превосходную каюту. Она даже лучше, чем B-42.
— О-отведете? То есть, надеюсь, так и есть.
Его добродушная улыбка рассеивает мое мрачное настроение.
— Следуйте за мной.
Стюард Латимер, быстро повернув дверную ручку, открывает дверь с номером B-64.
У меня вырывается вздох. Панели, затянутые насыщенно-алым шелком с узором в форме бриллиантов, украшают стены короткого коридора. Слева от нас расположена еще одна дверь, которую он тут же открывает.
— Личная ванная.
Умывальня с мраморной стойкой соседствует с блестящей эмалированной ванной, которая размерами в два раза превосходит старомодную ванну на ножках, стоявшую у миссис Слоан. Кусок мыла, пахнущий бергамотом, лежит отдельно в специальном блюдце.
— Горячая и холодная вода. — Он указывает на один из кранов. — Дайте знать, если вам понадобится приготовить ванну.
Затем он открывает очередную дверь.
— Уборная.
Персональный унитаз стоит навытяжку, готовый к службе. Обитатель каюты может использовать его в любой момент, как позовет нужда. Мы всегда делили уборные — иногда даже уличные — с другими жильцами съемных квартир.
В спальне поверх коврового покрытия от стены до стены лежит персидский ковер. Комната такая просторная, что я легко могла бы сделать здесь колесо и кувырок подряд, если бы не центральный стол. Две кровати — одна двуспальная, с балдахином, другая односпальная — застелены кремовым бельем и покрыты пушистыми пледами, похожими на облака. Вдоль стены расположилась кушетка, видимо, на случай, если гостю захочется отдохнуть на пути от кровати до окна. Здесь есть даже два зеркала — одно венчает туалетный столик, а еще одно висит над второй раковиной. Я понимаю, что подобная каюта подошла бы и королю, и оттого, что я вижу всю эту роскошь вокруг себя, мной овладевает невероятная легкость.
Он когда-то мечтал поселиться в самом богатом районе Лондона, который называл Капустной Грядкой, с самой плодородной почвой. Мама эту мечту не разделяла. Она и зеркала считала грехом. Но я не стану терять время, пялясь на себя в зеркало, хотя могу немного отдохнуть, валяясь на этой кровати.
О чем я вообще думаю? Изобразить миссис Слоан на несколько минут, чтобы забрать часть вещей из ее сундука, — это одно. Но разыгрывать представление до конца путешествия? Едва ли это значит «не высовываться».
Стюард Латимер сводит ладони вместе.
— Искренне надеюсь, что здесь вам будет удобно.
— Вполне приемлемо.
Однако пока я остаюсь в этой каюте, никто ни о чем не догадается. Пассажиры первого класса могут целыми днями валяться на своих кушетках, поедая конфеты. Это идеальное укрытие. Мама воспитывала во мне нелюбовь ко лжи, но будь здесь Ба, он бы хихикал от восторга. Если и было на свете то, что он любил больше, чем получать что-то бесплатно, так это получать что-то бесплатно от того, кто сделал ему гадость. «Уайт Стар Лайн» не пустила меня на борт, после всех моих трат и проблем заставив рисковать здоровьем и самой жизнью. С моей точки зрения, они передо мной в долгу.
Стюард Латимер распахивает кружевные занавески.
— Эту каюту еще не проветривали. Я открою окно.
Легкий морской бриз проникает в каюту. Вероятно, даже бризы здесь лучше воспитанны, чем в третьем классе.
Сделав это, стюард обходит каюту, указывая на мебель.
— Там выключатели, тут обогреватель — просто нажмите эту кнопку; свежие полотенца в этом шкафчике. Среди дополнительных удобств — турецкие бани, убранство которых просто праздник для глаз: аквамариновая плитка на полу, бронзовые лампы с Ближнего Востока. У нас есть бассейн, корт для сквоша и гимнастический зал.
Я замечаю, что он пытается заглянуть под мою вуаль.
— Похоже на то, что мне нужны упражнения? — говорю я чуть резче, чем необходимо.
— Конечно нет. — Он кидает взгляд на столик для писем. — Ужин подают в шесть в обеденном зале на палубе D. Мы не знали, что вы присоединитесь к нам, иначе оставили бы меню на день, но я отмечу себе немедленно это исправить. Сегодня у нас устрицы, консоме «Ольга», лосось под соусом «Муслин», цыпленок по-лионски, жареная утка, запеченный картофель, фуа-гра с сельдереем, пудинг «Вальдорф» и ванильные эклеры. Вы услышите, когда корабельный горнист пройдет по палубам, объявляя о начале трапезы.
Мой желудок урчит, как аллигатор, пусть даже я не понимаю половины сказанного. Кроме пары молочных печений, у меня во рту крошки с утра не было. Но безбилетнику нельзя общаться с пассажирами первого класса, даже если этот самый безбилетник никогда не пробовал фуа-гра. Даже Ба не был бы настолько безрассудным.
— Уверена, еда здесь превосходная. Но, боюсь, я сейчас не слишком расположена к общению. Есть у вас что-нибудь более, эм, уединенное?
— Ресторан «А-ля карт» и кафе «Паризьен» предоставляют возможность перекусить целый день. Вы также можете заказать выпечку и чай в каюту. Опл
Передо мной возникает очередной соблазн согрешить. Открытый доступ к булочкам в кредит.
Раздается стук в дверь, и появляется юный портье Бакстер с багажом миссис Слоан — крепким дубовым сундуком, обитым железом по углам. Смотреть на него — все равно что чувствовать дружеское похлопывание по плечу.
Стюард Латимер забирает у портье сундук.
— Доставь миссис Слоан приветственное угощение.
— Да, сэр.
Бакстер торопливо уходит.
Стюард подтаскивает сундук к деревянной стойке и одним движением ставит его туда. Но тут сундук со щелчком раскрывается, и его содержимое вываливается наружу.
Расписанная «перегородчатым» узором ваза, наполненная нюхательным табаком, который миссис Слоан купила в подарок брату, падает на ковер и катится по комнате. При укладке вещей я обмотала вазу шпагатом, чтобы крышка не открывалась.
Стюард Латимер кидается вперед, чтобы не позволить ей укатиться дальше.
— О боже, боже. Мы, должно быть, произвели на вас ужасное впечатление.
Для стюарда первого класса он слишком неловок. Но в нем есть что-то искреннее, вроде той прядки волос, что упрямо не желает укладываться помадой. Он протягивает мне вазу, и на лице его выражение чистейшего ужаса.
— Это же?..
Мне требуется время, чтобы понять.
— Да, именно. Поставьте Персиваля сюда. Ему всегда нравился хороший вид из окна.
Стюард Латимер ставит вазу и тут же отступает.
— Моей жены и дочери не стало в один год, тринадцать лет назад, а до сих пор кажется, будто вчера.
— О… Мне жаль.
Угрызения совести грузом ложатся мне на плечи, ведь мой обман уже не такой невинный.
Он кивает, и его адамово яблоко дергается.
Я собираю одежду миссис Слоан, думая о родителях.
— Когда близкие уходят так рано, невольно чувствуешь себя обманутым.
Его глаза вспыхивают.
— Именно так. — Он снова ставит сундук на стойку. — Не найди я мою Дженни, тоже бы до сих пор прятался за траурной вуалью.
— Я
Бедняга снова вспыхивает.
— К-конечно нет. Я лишь хотел сказать, что понимаю ваши чувства.
Возвращается Бакстер с серебряным блюдом. На нем, словно драгоценности, мерцают глазированные фрукты. Здесь же стоит тарелочка с мягким сыром и корзинка с рогаликами, такими воздушными на вид, что кажется, подбрось их в воздух — и они будут фланировать как перышко. Бакстер ставит поднос на стол и снова выскальзывает из каюты.
— Если вы желаете еще чего-нибудь, пожалуйста, не стесняйтесь звонить в обслуживание номеров.
Стюард Латимер указывает на позолоченную кнопку в изголовье кровати. Наконец он одаряет меня доброй улыбкой и возвращается в коридор.
— Я непременно поставлю в известность руководство о том, что ваше прибытие пропустили и каюту отдали другому пассажиру.
— Пожалуйста, не утруждайтесь. Все хорошо, что хорошо кончается.
— О, но это моя обязанность. Поверьте, полетят головы.
Я кривлюсь. Пусть только моей головы среди них не будет.
Закрыв дверь и заперев ее, я срываю шляпку и неверяще оглядываю королевство, которое получила в свое распоряжение. Пробую золотой кружок апельсина, вишни, мерцающие как рубины, а затем кусочек серебристой груши.
Ритмичный шелест волн смутно напоминает цоканье языка.
Сметя с блюда все, включая хлеб и сыр, и запив это водой с лимоном, я жалею, что не могу все это повторить, но на этот раз медленнее.
На дне сундука я нахожу свои пожитки: два простых платья, которые я носила, будучи горничной, фланелевую ночную рубашку, вязаную шапку, шерстяные носки и мамину Библию.
Я не была в церкви с тех пор, как умер Ба и преподобный Пригг заявил, что Богу угодно, чтобы я ушла в монастырь, пока не ступила на путь Иезавели[202]. Я ответила, что, если Бог настолько обделен воображением, тогда мне нет дела до его религии.
Открыв на книге Руфи, которую мама читала особенно часто, потому что Руфь нашла мужа не в своем племени, я вытаскиваю единственную фотографию родителей, которая у меня есть. Ба в свадебном костюме сидит на стуле, и его улыбка похожа на молодой месяц. Мама, с уложенными вокруг лба локонами, спокойно стоит рядом с ним, опустив руку ему на плечо. Ее огромные глаза, всегда отражавшие эмоции, сегодня кажутся мне встревоженными.
— Я знаю, мам, что ты этого не одобряешь. Но мне нужно где-то остановиться, и ты наверняка не хотела бы, чтобы я спала в одной каюте с друзьями Джейми, правда? Так что я с таким же успехом могу побыть здесь, где — разреши они мне подняться на борт — и оказалась бы в любом случае. Я буду осторожной, как если бы ходила по паутинке. И сохраню то, что осталось от нашей семьи, обещаю.
Скрыв тяжелыми парчовыми шторами лучи послеобеденного солнца, я раздеваюсь до нижнего белья. Затем ложусь на б
На случай, если я задремлю, включаю лампу для чтения рядом с позолоченной кнопкой вызова.
Темнота — мой старый враг. Меня это не слишком беспокоит, когда рядом есть кто-то, например кухарка Слоанов, которая делила со мной комнату. Но когда я одна, темнота подстерегает меня как зверь, и я не собираюсь дать ей ни шанса.
Затем погружаюсь в толстую пуховую перину и понимаю, что именно так я себе представляла сон на облаке. Выходит, что богачи и спят выше нас. Вскоре мои веки тяжелеют.
Звук горна вырывает меня из забытья.
Я сажусь, пытаясь вспомнить конец сна. Но мне не удается. Я знаю только, что ключ к разгадке у Джейми.
Поворачиваю выключатель, и лампы на потолке разгораются, как четыре сияющих глаза. Я распахиваю занавеси, позволяя вечеру заглянуть в мою каюту. Определенно, крошечные огни гавани становятся все меньше, потому что мы покидаем Шербург. Один порт позади, один впереди.
Мой желудок урчит, и после сыра ужасно хочется пить. Джейми, наверное, отлично поужинал в компании своих друзей. Я не знаю, чему завидую больше — тому, что у него есть ужин, или тому, что у него есть друзья.
Одиночество, словно птенец, вернувшийся в пустое гнездо, прокрадывается в мою душу. Алые стены теперь кажутся мне очень яркими, а мебель — слишком изысканной. Роскошь как хорошие новости: ею трудно наслаждаться, если не с кем поделиться.
Ну а как же мне не быть одинокой после всех этих лет, проведенных одной? Долгие дни работы, когда рядом нет никого, с кем можно поделиться чувствами, только тоскующий отец, который после смерти матери почти перестал замечать мое присутствие. Но я прошла через все это, не так ли? И все это время я старалась поддерживать себя в форме ради тех дней, когда мы с Джейми снова будем летать.
Я вытираю мокрые глаза, чувствуя, что мой гнев иссяк. Мы никогда не могли долго злиться друг на друга. Мама не позволяла нам.
Несмотря на обещание не высовываться, я решаю еще раз навестить Джейми. Я надеваю одно из скучных коричневых платьев миссис Слоан и повязываю шляпку.
Раздается стук в дверь. Я подкрадываюсь к двери, почти не дыша.
— Эй? Есть кто-нибудь? Это Эйприл Харт. Не бойтесь. Я бы хотела поговорить с вами.
Это та американка, что прикрыла мою Мадам Сижу на стапель-палубе. В голове звенит тревожный звоночек. Я ни за что не стану отвечать на стук.
— Вы — Валора Лак, не так ли?
Я съеживаюсь от испуга. Должно быть, она запомнила мое имя еще на трапе. С таким же успехом она могла бы начать бить в латунный колокол, висящий на марсовой площадке. Особенно учитывая соседство с мистером Исмеем.
— Вы там, мисс Лак?
Пока она не назвала моего имени в третий раз, я рывком распахиваю дверь.
— Миссис Слоан. Чем могу помочь?
Шелк оттенка лайма облегает стройную фигуру мисс Харт, подчеркнутую ярко-синим поясом, сидящим низко на бедрах. Головная повязка с единственным павлиньим пером удерживает на месте ее короткие локоны. Какое простое и в то же время дерзкое украшение для волос. В руках она держит саквояж из кожи какой-то рептилии, вероятно, одного из тех монстров-аллигаторов, живущих в Америке.
С невозмутимым выражением благородного лица она протягивает руку и поднимает мою вуаль.
Я отшатываюсь.
— Как вы смеете!
— О, я много чего смею.
Она улыбается. Глаза ее мерцают, как два кусочка янтаря, ловящих тем больше света, чем дольше в них вглядываешься. Она проходит в каюту со своим саквояжем с таким видом, словно садится в поезд. Следом вплывает запах ее сигарет и чего-то мускусного. Она осматривается.
— Мило. Весьма по-имперски. Однако сама я предпочитаю более современный стиль. Собирает меньше пыли. Очевидно, ни одна женщина не приложила здесь свою руку.
Я закрываю дверь и поспешно следую за ней.
Она скользит по каюте, как лиса, выдвигая ящики комода, заглядывая в гардероб.
— Вы весьма умело лазаете. Как ваши конечности приобрели такую гибкость?
— Я могу чем-нибудь вам помочь, мисс Харт? — спрашиваю я, пытаясь быть вежливой, несмотря на то что мое лицо все еще горит от разоблачения. Она знает мой секрет. Она легко может уничтожить меня. Неужели лиса пришла добить слабую дичь?
Она смотрит, как я обмахиваю шляпкой пылающее лицо.
— Валора, пожалуйста. Не волнуйтесь. Я сохраню ваш секрет. Но взамен хочу попросить вас о маленькой услуге. — Отставив в сторону саквояж, она поднимает вазу с табаком и принюхивается. — Неплохо. Но, на мой взгляд, слишком много смолы.
Я прислоняюсь к туалетному столику, провожая ее одним только взглядом. Чего она может хотеть от нищей вроде меня?
— У вас прекрасная фигура.
Она отрывает взгляд от содержимого сундука миссис Слоан, чтобы подмигнуть мне.
— М-моя фигура?
— О, да. Пропорциональное сложение, сильные конечности, хорошая осанка. Идеально для «Дома Июля».
Я тут же вскидываюсь.
— Я не из таких девушек.
Она смеется, и этот теплый звук напоминает аплодисменты.
— А это и не такой дом. «Дом Июля» — это мой дом моды от-кутюр. — Она достает одно из самых унылых платьев миссис Слоан, оливково-зеленое с пышными оборками, и ее лицо искажает гримаса.
— От
— От? А, вы про
Меня начинает немного утомлять эта женщина, которая идет куда угодно и берет то, что хочет.
— Я бы хотела, чтобы вы носили платья моего дома. — Она проводит руками по лифу своего платья и поворачивается. — Будет весело.
Я фыркаю.
— Я тут стараюсь не высовываться.
Вместо обиды на ее лице вспыхивает насмешливая ухмылка.
— В такой-то вуали? Вы притягиваете взгляды, хотите этого или нет. С таким же успехом можете предстать перед людьми.
— Я не планировала расхаживать туда-сюда. В конце концов, я скорбящая вдова.
Эйприл проводит рукой по кушетке, а затем растягивается на ней.
— Миссис Слоан наверняка женщина состоятельная, раз уж получила такую каюту, а вы, я полагаю, ее горничная. Но почему здесь нет ее самой? — Ее глаза округляются. — Вы убили ее?
— Конечно нет. Она… скончалась, если вас так это интересует. Чуть больше недели назад.
— Ага. Так вы, стало быть, воровка.
— Нет! То есть не намеренно. Мы уже отправили багаж.
— Хм-м. А брата вы нашли?
— Да, — отвечаю я с гримасой.
Она вздергивает бровь.
— Надеюсь, он оценил ваше желание встретиться с ним.
Я резко откашливаюсь. Она определенно слишком дерзкая. Но и слушать умеет тоже. Почему я все это ей рассказываю? Я не хочу быть частью интриг этой женщины. Мне и без того хватает проблем.
— Признаюсь, нет. А теперь, если не возражаете, мне пора идти.
— Значит, вы
— Не так, как вам бы этого хотелось.
— Я не прошу многого. Просто надевайте мои наряды всякий раз, когда собираетесь на выход. — Подтянув к себе саквояж, она устраивает его на кушетке и щелкает застежкой. — Это вкуснятина, как любите выражаться вы, британцы. Греховно роскошные и элегантные. Они заставят вас почувствовать себя королевой.
— Я собираюсь проводить в каюте девяносто девять процентов времени.
— Весьма в этом сомневаюсь. Девушка, взбирающаяся по цепи крана так же легко, как натягивает чулки, вряд ли сможет долго просидеть взаперти.
Она поднимает жемчужно-белое платье из крепдешина. Англичане любят все китайское — шелк, чай, фарфор, — кроме самих китайцев. Передняя вставка на платье вручную расписана журавлями и расшита крошечными бусинами, отражающими свет. У меня рот открывается, словно у рыбы, выброшенной на берег. Это самое волшебное платье из всех, что я когда-либо видела.
— Вы сами сделали это?
— Сама. Журавли на удачу. Это ваш дневной наряд на завтра. Потрогайте.
Осторожно, словно журавль может улететь, я прикасаюсь пальцем ко вставке на платье. Отличная ткань кажется прохладной и гладкой под моим горячим пальцем.
— Я придумала идеальное платье для вашей встречи с капитаном.
Я отдергиваю палец.
— Что за встреча?
— У всех есть возможность встретиться с капитаном. Для вас это будет важный момент. Все будут смотреть. Не беспокойтесь, вам пришлют приглашение.
Как будто именно это меня и беспокоило.
— Н-но почему вы сами не можете демонстрировать собственные наряды?
— Лучший способ продавать творения — позволить другим делать это за тебя. Я пытаюсь создать шумиху вокруг своей линейки, но в одиночку мне это не под силу. Это выглядело бы странно.
Она хмурится, видя мои черные ботинки, сшитые на мужчину с маленьким размером ноги и явно нуждающиеся в хорошей чистке. Разложив платье с журавлями на кровати, она достает из своего саквояжа пару изысканных коричневых лодочек с ремешками, за которые и подвешивает их на пальце.
— Никто не воспринимает американских дизайнеров всерьез. — Она закрывает саквояж, пристраивая туфли сверху. — Все, что им нужно, — это Люсиль, и неважно, что ее излишне вычурные «творения» больше всего похожи на клоунские наряды. Эти ее шляпки «Веселая вдова», сверх меры загроможденные садовыми обрезками, были просто чудовищны, резали глаз и мучили шею.
Должно быть, она говорит о леди Люси Дафф-Гордон, чьи наряды сейчас на пике моды. Я вспоминаю, как глаза миссис Слоан превратились в два блюдца, когда я сказала ей, что шотландский барон сэр Космо Дафф-Гордон и его жена будут среди пассажиров «Титаника».
— Скажем,
Она прикладывает одну руку к сердцу, а вторую поднимает к потолку, словно стоит на сцене.
— В театре это, может, и работает, но в настоящей жизни вдовы не могут выставлять себя напоказ.
— Кто это сказал? Траурный наряд — это так старомодно.
— Я бы очень хотела помочь вам…
— Мне кажется, что мы могли бы помочь друг другу. В вашей ситуации необходим союзник, раз уж вы решились прятаться в первом классе в одиночку. Никогда не знаешь, когда может потребоваться помощь друга. — Она скользит ко мне и касается моего носа, словно хочет показать, что может. Я вжимаюсь в туалетный столик, и она отступает. — Кроме того, я мастер собирать слухи. Как иначе мне удалось бы выяснить, где вы остановились?
Художники, может быть, и не продают собственные шедевры, но она отлично умеет торговаться.
— Вы знакомы с мистером Альбертом Энкни Стюартом из цирка братьев Ринглинг?
Она поднимает глаза к потолку.
— Нет. Но я могла бы что-нибудь разузнать.
Учитывая ее упорство, я ни капли не сомневаюсь, что, прячься мистер Стюарт хоть за последним котлом на самой нижней палубе, она его разыщет. Но как именно я могу одновременно не высовываться
— Я буду носить вашу одежду, но не стану предлагать покупать ее.
— Конечно нет. Будьте как можно более загадочной. — Она понижает голос, словно мы тут обсуждаем ограбление банка. — А я тем временем буду рассыпать приманку у вас в фарватере.
Она протягивает руку и, несмотря на то что все внутри меня протестует, я принимаю ее. В отличие от вялого, как дохлая рыба, рукопожатия большинства состоятельных дам, у нее крепкая хватка человека, способного открыть перед собой любые двери.
— Я вернусь завтра вечером в девять. Если вам что-нибудь понадобится, я в каюте В-47, прямо рядом с лифтами. Приятно иметь с вами дело.
В черном пальто миссис Слоан, похожая на безмолвную тень, я направляюсь в носовую часть, изо всех сил стараясь не выделяться. Мужчины и женщины одаряют меня кивками и улыбками, но держатся на расстоянии, что меня более чем устраивает.
Каюты, расположенные на Капустной Грядке, заканчиваются людным фойе, украшенным еще одной лестницей-волной. В отличие от ее кормовой близняшки, позади этой в отделанном дубом фойе располагаются три жужжащих лифта. Пока жду, я успеваю разглядеть каюты сбоку от лифтов, среди которых и В-47, принадлежащая Эйприл Харт. Один из лифтов останавливается на нашем уровне, и лифтер раздвигает кованую решетку двери.
— Палуба Е, — сообщаю я ему кратко, в той манере, в которой обычно отдавала приказы миссис Слоан.
— Да, мэм.
Тремя этажами ниже двери лифта открываются, и я неуверенно выхожу в коридор, тянущийся, должно быть, вдоль правого борта, где расположены каюты первого класса. В отличие от кипящей жизнью Шотландской дороги, идущей параллельно ему по левому борту, в этом коридоре тихо, как в библиотеке, пол выложен декоративной плиткой, а на потолке мерцают светильники в виде керамических роз. Он чуть попроще того, где остановилась я, шум моторов здесь слышнее и каюты ближе друг к другу. Миссис Слоан была права, выбирая переднюю часть слона.
Коридор, а с ним и секция первого класса заканчиваются дверью, ведущей в Плавники. Сразу за этой дверью висит табличка с надписью «Корабельный старшина». Это место я обхожу стороной. Само собой, представитель закона разместился в непосредственной близости от того места, где я собираюсь проворачивать свои тайные делишки.
Выглядывая стюардов, я торопливо пересекаю Шотландскую дорогу в направлении трапа и тихо стучу в каюту 14.
— Входите, — отвечает чей-то голос по-кантонски.
Мальчишки лежат в кроватях, каюта еле освещена. Винк тихо спит, свернувшись калачиком, а вот Олли наполовину свешивается с койки и громко сопит.
Бо без рубашки стоит на коленях перед нижней койкой, влажные волосы убраны с лица назад. У него крепкая, рельефная, как утесы Дувра в золотом свете солнца, спина. Он поднимает взгляд на меня, и мою шею опаляет жар. Можно подумать, я в своей жизни видела недостаточно спин — докеров, Джейми, — хотя у него спина больше похожа на тонкую гряду, в сравнении с утесами Дувра.
Бо завязывает шнурок на горловине плоского кожаного мешочка, а затем поднимается на ноги.
— Я просто искала Джейми, — объясняю я тихо, чтобы не разбудить мальчишек. Теснота и тусклое освещение придают каюте тревожащую интимность.
Он медленно натягивает рубашку на свой рельефный торс, заставляя пламя на моей шее вспыхнуть ярче.
— Джейми говорил, его сестра — тот еще кадр.
— Да? — Значит, он сказал обо мне хотя бы Бо. — О тебе он никогда не упоминал.
— Возможно, потому, что словами всего не передать. — Даже с учетом весьма заметного акцента его фраза звучит вызывающе.
— Я вполне могу описать тебя одним словом. Павлин.
— Павлин? — произносит он.
— Именно. Такая птица с длинным хвостом, который она распускает, чтобы привлечь внимание.
Он пожимает одним плечом, обводя меня оценивающим взглядом, который, кажется, способен проникать сквозь стены.
— Джейми никогда не учил нас такому.
— То есть это Джейми
Он моргает и откидывает назад голову, в которой, вероятно, раньше даже не мелькала мысль о том, что его может поправить женщина.
— Джейми
Несмотря на всю мягкость его тона, у меня вспыхивает лицо, словно за щеками пара угольков. Если бы он выглядел чуть старше, я бы предположила, что он родился в год Быка. Люди, рожденные в этот год, трудолюбивы, но часто несносны.
— Вы с Джейми знакомы вот уже… сколько, два года? Я знаю его восемнадцать лет, с учетом года в утробе матери. Думаю, мне виднее, что для него лучше.
— Возможно, он повзрослел с момента отъезда. Повзрослел достаточно, чтобы прекратить слушаться сестру.
Мое лицо каменеет.
— Если ты не собираешься сообщить мне, где он, я, пожалуй, пойду.
— Он не сказал, куда пойдет. Но раз уж ты его сестра, могу поспорить, ты сама догадаешься.
Я запахиваю свое пальто резче, чем нужно. Я уже готова развернуться на каблуках и уйти, когда замечаю, что одеяло с верхней койки отсутствует, а из-под подушки торчит фланелевая ночная рубашка Джейми. Он еще не готов ложиться спать. Если Джейми изучает астрономию каждую ночь, я, кажется, знаю, где он может быть. Бо, все еще разглядывающий меня, улыбается так, что это можно принять за игру света.
Спускаясь вниз по трапу, я слышу за спиной приближающиеся шаги.
— Мадам?
Я застываю. Стюард с удивительно неприятной ухмылкой наклоняет ко мне черноволосую голову. Кожа на его выступающих скулах туго натянута, отчего он довольно сильно похож на скелет. Видел ли он, как я выходила из каюты 14?
— Добрый вечер, мадам. Заблудились? — спрашивает он с игривыми нотками в голосе. — Опасно такой даме, как вы, ходить тут в одиночку.
— Да. — Я напоминаю себе, что я состоятельная англичанка, и люди вокруг существуют только ради моего удобства, и никак иначе. — Похоже, я не туда повернула, — заявляю я тоном, не терпящим возражений. — Пожалуйста, укажите мне дорогу к лифтам.
— Разумеется. — Он резко шмыгает носом, словно простудился. Затем тыкает костлявым пальцем в направлении Плавников. — Около дюжины шагов по Шотландской дороге, и справа от вас будет дверь. Войдите в нее и следуйте далее, пока не увидите таблички.
Я неторопливо иду прочь в полной уверенности, что, если обернусь, увижу, как он смотрит мне вслед. Нужно быть более осторожной и не попадаться здесь на глаза не только потому, что я женщина, но и потому, что я дама из первого класса, которой не может быть никакого дела до здешних обитателей. Избегая смотреть на каюту старшины, я открываю дверь в первый класс.
Лифт поднимает меня до своей конечной остановки на палубе А. Херувим, украшающий верхнюю ступень лестницы-волны, еще пухлее, чем его собратья снизу. Я пробираюсь сквозь толпу разряженных богачей к лодочной палубе. На средней лестничной площадке обитает еще несколько божественных персонажей, включая двух ангелов, удерживающих вычурные часы, которые показывают 8:40. Тема загробной жизни, безусловно, весьма разнообразно представлена в местном интерьере. Но разве на судне, плывущем посреди океана, стоит постоянно напоминать о смерти?
Заменяющий часть потолка стеклянный купол кажется темной короной, отражающей огни люстр. На буфетном столике золоченая русалка протягивает гостям раковину, полную фруктов, которые венчает ананас. Я видела ананасы на рынках, но даже представить себе не могу человека, который согласится есть эту помесь шишки с яблоком. Я принюхиваюсь к нему, но он пахнет совсем не шишками, и даже не яблоками, а чем-то сочным и сладким.
Сунув в карман яблоко, я прохожу через фойе, в котором пианист наигрывает какую-то мелодию. Наконец, четверть часа спустя после ухода из каюты 14, я добираюсь до вершины «Титаника», лодочной палубы.
Ветерок остужает своими благословенно прохладными ладонями мои горящие щеки. У мамы руки всегда были холодными, и мы с Джейми любили брать их в свои, слишком горячие.
Небо усыпано звездами, и их больше, чем я видела за всю свою жизнь. И как же манят к себе эти звезды, сильнее, чем все драгоценности в первом классе. Словно самоцветы в тиарах, нитки жемчуга, сверкающие бриллианты, разложенные на темном бархате неба.
Скамьи пусты, на палубе почти никого. Большинство предпочитает увеселения в залах корабля. Электрические фонари создают вокруг труб жутковатый ореол. Из четвертой, последней, дым не идет. Возможно, это просто обманка. Китайцы недолюбливают число четыре, а европейцы, напротив, предпочитают четные числа.
Спасательные шлюпки стоят неподвижно, словно бледные призрачные колыбели в костяных руках. По четыре в каждом из четырех углов. Меня бросает в дрожь. Эта палуба полна несчастливых знаков, и я могу поспорить, что Фонг ни за что сюда бы не пошел, даже если бы ему позволили.
Парочка, идущая под руку, кивает мне на ходу, оставляя за собой яркий след женских духов. Я решительным шагом направляюсь к корме, высматривая Джейми.
Лодки, стоящие на деревянных подпорках, находятся на уровне глаз. Система крюков и петель удерживает на месте холщовые чехлы. Я присматриваюсь. Чехол на третьей лодке слегка отогнут. Я подкрадываюсь к лодке и шепчу:
— Джейми?
Океан ворчит и вздыхает, заглушая мой голос.
— Джейми? — повторяю я громче.
Высовывается голова.
— Черт, Вал. Что ты здесь делаешь?
— Ищу мачту, на которой смогу поднять свой белый флаг. Мир, братишка? Я не пытаюсь убедить тебя отправиться в Нью-Йорк, а ты прекращаешь разговоры про Лондон.
Я протягиваю ему яблоко.
Правая часть его рта дергается.
— Мир.
Он берет подношение, а затем двигается, чтобы освободить место на полу, где он сидел с накинутым поверх одеялом.
Оглянувшись вокруг, чтобы убедиться в отсутствии любопытных глаз, я задираю юбку и перелезаю через борт, случайно наступая брату на ногу, прежде чему устроиться у него под боком. Он проглатывает ругательство.
Я снимаю шляпку и кладу голову на скамью.
Он смотрит на меня.
— Так где ты была? Я тебя повсюду искал.
— Ты, должно быть, пропустил первый класс.
— Не может быть.
— Почему? Каюта пуста, за нее уплачено вперед. К тому же я нашла союзника.
— Кого?
Я коротко рассказываю ему о своей встрече с Эйприл Харт, игнорируя его стоны и пытаясь добавить в голос уверенности.
Его вздох тяжел, как полная дождевая бочка.
Я шмыгаю носом.
— Я стольким пожертвовала, чтобы здесь оказаться. Потратила все до пенни на билет из Лондона в Саутгемптон.
— Я знаю, Вал.
— Почему ты не рассказал своим друзьям обо мне?
— Они задают слишком много вопросов. Бо и Барабанщик знали о тебе.
Его слова проливаются бальзамом на мои душевные раны. Я еще не встречалась с этим Барабанщиком, но подозреваю, что скоро встречусь.
Аромат сосны мешается с запахом свежей краски. Мы, должно быть, первые пассажиры в этой лодке.
— Здесь уютно, хоть и чуточку пусто. Где весла?
— Без понятия. Кажется глупым хранить их отдельно от лодок, но кто бы меня спросил.
Или любую женщину, как сказала бы Эйприл Харт.
— Лодки — высший класс. Обшивка внакрой, руль из вяза. Но их всего шестнадцать — плюс те складные, что они хранят на носу. Этого хватит лишь половине из двух с лишним тысяч пассажиров. Но они утверждают, что все согласно правилам.
Я присвистываю.
— Хорошо, что Ба научил нас плавать.
Единственное, что нарушает тишину, это плеск волн о корпус «Титаника» и ритмичное поскрипывание досок. Джейми вздыхает.
— Что ты сделала с книгами?
— Распродала.
Один из планов Ба был связан с покупкой книг из уходящих с молотка домов и последующей продажей их с лотка, таких, к примеру, как «Астрономия сквозь века» и достопамятная «Пчелиная ферма для начинающих». Ничего хорошего из этого плана, впрочем, не вышло. Если в Лондоне и есть что-то постоянное, так это дождь, а дождь и книги — извечные враги. Но, с другой стороны, именно «Астрономия сквозь века» познакомила Джейми со звездами.
— Жаль, что тебе пришлось разбираться со всем этим в одиночку.
Кажется, будто звезды отодвинулись, словно давая мне больше пространства. Воспоминания о том мрачном утре призрачным шепотом звучат в голове. Я нашла Ба в переулке в квартале от нашего дома. Он умер, ударившись в подпитии о фонарный столб. Его цилиндр крутился под порывами ветра, как встревоженная собачонка.
Я перебираю эмоции, сплетающиеся внутри в тугой клубок: злость на его безрассудство, вину за то, что меня не было рядом, печаль от того, сколько всего он не увидит, например слонов. И все это щедро приправлено облегчением оттого, что больше ему не придется страдать.
Обычно, когда зеленый змий утаскивал Ба в очередной темный угол, он не разговаривал целыми днями. А после смерти он перестал не только говорить, но и слушать. Ба так старался, но, как и все мечтатели, не смог справиться с ополчившимся против него миром. Надеюсь, его следующая жизнь на китайских небесах легче.
— Ты похоронила его рядом с мамой?
Я покачала головой.
— Ее родители этого бы не допустили. Но я нашла ему местечко на Восточном лондонском кладбище.
Джейми фыркает. Затем двигается, и я чувствую его полный тревоги взгляд.
— Что не так? — спрашивает он.
— Каждую ночь мне снится, что Ба в беде. Это совершенная бессмыслица. Он давно уже должен был отправиться в другой мир. А он пытается что-то сообщить. И это как-то связано с тобой.
Он хмыкает, и я чувствую, как что-то захлопывается прямо перед моим носом, как дверь перед коммивояжером.
Я сую ногу в эту дверь.
— Понимаешь, ты тоже есть в этих снах. Но ты никогда ему не помогаешь. Всегда просто пялишься в пространство.
С очередным смешком он задирает нос.
— Именно так. Я щелкаю его по носу, и он уворачивается.
— А что
— Пытаюсь помочь ему. Но ему нужна не я. А ты. Что бы тебя ни разозлило, ты должен простить его.
Он ворочается, заставляя доски скрипеть.
— Он никогда не просил о прощении, пока был жив. Так чего теперь переживать?
Я прижимаюсь к его плечу, на ощупь похожему на стальную трубу.
— Потому что он застрял.
Джейми зажмуривается, словно прячась от моих слов.
— Недели не прошло после ее похорон, как он заложил ее обручальное кольцо и потратил все деньги на огненную воду.
Я морщусь, слыша из его уст выражение, которым Ба называл свой дешевый джин.
— Так вот из-за чего ты злишься… Ему нужны были деньги, чтобы заплатить наши долги. Помнишь про пчелиную ферму?
— Как я могу забыть? — бормочет он, стряхивая мою голову со своего плеча. — Иногда ты не можешь простить, потому что это унижает людей, которых ты любишь.
— Но мама хотела бы, чтобы ты простил его. «Не стоит слишком часто оглядываться назад, иначе пропустишь то, что впереди», помнишь?
— Ни за что, Вал. Даже не проси.
В его голосе появилась горечь, которую раньше я не слышала. Кажется, Джейми стал тяжелее, и не только из-за приобретенных в котельной мускулов.
Мы все еще оплакивали маму, когда он уехал, и я надеялась, что в котельных будет достаточно места и времени, чтобы прогнать болезненные воспоминания. Но, возможно, там, внизу, в отсутствие свежего воздуха, их негде было развеять, и его горести только увеличились.
Я решаю пока отступить. Буду тянуть мало-помалу, как лодчонки, которые вывели «Титаник» в море, и наконец заставлю Джейми двигаться. Есть более насущные вопросы, требующие решения, а для этого мы должны быть в хороших отношениях.
Я указываю на одну из самых ярких звезд.
— Как называется та большая, красная?
— У китайцев — Белый тигр. На западе ее называют Быком.
Ну разве не похоже на нашу жизнь? Два человека смотрят на один и тот же объект, но видят совершенно разное. Я смотрю на швыряние угля в топку и вижу работу. Он видит призвание.
— И почему же ты так любишь эти котельные? Там внизу темень. Меня бросает в дрожь.
— Откуда ты знаешь? — ворчит он.
Джейми прекрасно знает о том, что я боюсь темных, закрытых пространств. Это он меня нашел, когда я, юла шести лет от роду, упала в угольную яму.
Он снова поворачивается, поправляя свою одежду. Кое-как устроившись, испускает тяжелый вздох.
— Когда Барабанщик выбивает дробь и мы ловим ритм, я чувствую внутри умиротворение, покой. Иногда в хорошую погоду мы натягиваем гамаки прямо на палубе, и я с головой погружаюсь в звезды. Я целую ночь не спал, когда пролетала комета Галлея.
Я разглядываю все эти созвездия, рассыпанные по небу, как крупинки соли.
— Вот это супчик там кипит.
— С ума сойти, правда? — Его голос полон восторга. — В Лондоне за счастье увидеть с десяток звезд в месяц. Но здесь они повсюду. Я все никак не привыкну. Кажется, поднимись я достаточно высоко, смогу зачерпнуть полную пригоршню, а затем сдуть их с ладони, как семена одуванчика.
В детстве мы с Джейми загадывали желания на одуванчиках, как и все прочие дети. Но как-то вечером родители ссорились на кухне, а одуванчика под рукой не было. Джейми, лежащий рядом со мной на нашей половине кровати, сказал, что, если подуть просто так, без одуванчика, то Небеса все равно нас услышат и, может быть, исполнят наше желание. Он взял меня за руку, и мы вместе дунули, почти выдохнули. Родители затихли. А потом, почти сразу, мама засмеялась. После этого нам не нужны были одуванчики, чтобы загадать желание. Мы просто дули. И каждый раз, когда желание исполнялось, я слышала мамин смех.
Он добавил чуть тише:
— Знаешь, я и ее вижу там, наверху.
— Что она делает?
— Танцует, сняв туфли. Помнишь?
Я улыбаюсь.
— Да.
Мама любила, пристукивая пятками, напевать фривольные песенки, пока пекся хлеб, хотя я так и не поняла, где дочь викария могла эти песенки услышать.
— Но иногда она тиха. Как будто просто смотрит на нас из окна. — Он издает протяжный вздох.
Мы с Джейми всегда соревновались за мамину любовь, но он, безусловно, обожал ее больше всех. Мы оба могли принести ей букетик, наткнувшись на цветущую клумбу, но только он мог нарвать ей цветов под проливным дождем.
Я сжимаю его руку, и в ответ он сжимает мою.
— Джейми?
— М-м-м? — Его взгляд все еще устремлен к звездам, но брови задумчиво нахмурены.
— В Нью-Йорке тоже есть звезды.
Мы поднимем звездно-полосатый флаг на нашей мачте, оставив британский за кормой. Новая дорога для нас и мирное окончание пути для родителей. Я тянусь к небу, будто зачерпывая звезды, а затем сдуваю их с ладони, как семена одуванчика.
Я сажусь, тяжело дыша. Пуховое одеяло обмоталось вокруг моих ног, ночная рубашка прилипла к спине. Глубоко дыша, чтобы подавить дрожь, я пытаюсь уловить обрывки сна.
Чем все закончилось? И почему я никогда не могу этого вспомнить?
Ковер ласкает мои ступни, когда я подхожу к окну и выглядываю в щель между шторами. Яркий свет дня режет глаза. Солнце почти в зените. Мы идем на запад, а значит, мы уже оставили позади Квинстаун, Ирландию, последнее место, где меня могли вышвырнуть до того, как мы пересечем Атлантику.
Всего шесть дней до прибытия в Нью-Йорк. Шесть дней на то, чтобы привести Джейми в чувство, подготовить наш номер и убедить мистера Стюарта посмотреть его. Некогда время терять. А есть еще проблема с Актом об исключении китайцев, тоже ставшая на один день ближе. Мистер Стюарт определенно мог бы помочь нам с этим, будучи богатым и влиятельным человеком. Разве не так устроен этот мир?
Я открываю мамину Библию и разглядываю фото мамы и Ба.
— Доброе утро, досточтимые родители. Джейми все такой же упрямый. И говорит чепуху. Как ему может нравиться работа в трюме корабля, если он без ума от звезд? Что-то не сходится. Но не беспокойтесь, я заставлю его смотреть на вещи разумно.
Мой взгляд цепляется за платье с журавлями от Эйприл Харт, которое висит в гардеробе. Такие платья не для оборванок вроде меня, но мне не терпится его примерить.
Джейми не ждет меня раньше обеда. Прежде чем начать одеваться, я делаю растяжку ног от ступней до бедер, потом наклоны, стойку и хождение на руках — утреннюю разминку, с которой начинается практически каждый мой день. С учетом качки это не так уж и просто, но вскоре изначальное жжение в мышцах сменяется покалывающим теплом.
Закончив, я опускаюсь на ноги и направляюсь в сторону туалетной комнаты. Зеркало заставляет задуматься о моем внешнем виде. Неровные пряди волос образуют неопрятную копну. Мама называла мою «львиную гриву» главным сокровищем. Волосы густые и блестящие, такие черные, что на солнце в них играют винные искры.
Открыв кран, я умываюсь, не жалея мыла с бергамотом. Затем мокрыми руками стягиваю в узел волосы и разглаживаю изогнутые брови. По крайней мере глаза сияют, отвлекая внимание от обветренных губ.
Из сундука миссис Слоан я достаю бандаж собственного изобретения — «шапочку для близнецов», — который когда-то использовала, чтобы перетягивать грудь перед выступлениями. Если я собираюсь обедать с приятелями Джейми, мне придется надеть его запасную форму, и «шапочка для близнецов» поможет скрыть мою грудь.
Закрепив его, я через голову надеваю платье. Каким-то образом Эйприл удалось настолько превосходно скроить платье, что пуговицы не требуются. Я прикалываю вуаль к бархатной шляпке-ток, также оставленной мне Эйприл, стараясь не задеть веер из длинных перьев, а затем пристраиваю шляпку на голову.
Несмотря на намерение игнорировать зеркало, вскоре я уже кручусь перед ним, сомневаясь, что эта царственная особа в отражении — я. Талия у платья заужена, а юбка свободно струится по бедрам. Моя осанка всегда была безупречной благодаря многолетним тренировкам, но, надев это роскошное платье, я еще сильнее выпрямляюсь, словно кто-то тянет меня вверх за ниточку.
Смотрящая на меня с фотографии на столике мама, кажется, удивленно поднимает бровь.
— Прости, мамочка, это все платье. Ничего не могу поделать.
Я подхватываю фотографию, гадая, стоит ли показать ее Джейми. Но, увидев маму, он лишь сильнее расстроится, а он и без того зол на Ба. Еще не время. Я убираю фото назад к Руфи и закрываю книгу.
Наконец я обуваю туфли. Они мне велики на два размера, и, если бы не ремешки, то я бы, скорее всего, вывихнула себе лодыжки. Мои собственные черные ботинки сослужили бы мне лучшую службу, доведись удирать от кого-то. Это первоклассная обувь, с настоящими металлическими наконечниками — не какой-то воск или клей на шнурках. Но даже мне понятно, что сочетание подобных башмаков с изысканным платьем вызовет осуждение — не совсем тот эффект, к которому стремится Эйприл. К тому же, если вдруг появится необходимость сбежать, сомневаюсь, что в этом платье у меня получится.
Но еще хуже, чем обуть мужские ботинки с элегантным платьем, будет вырядиться в лодочки с матросским костюмом Джейми. Я ищу, в чем бы мне понести ботинки. В гардеробе обнаруживается холщовая сумочка с вышитой на ней эмблемой «Уайт Стар», в которой лежат пара белых и пара черных тапочек. Ни разу за всю жизнь в моем распоряжении не оказывалось столько обуви. Я запихиваю свои ботинки к шлепанцам, затем подхватываю светлое, цвета ванильного кекса, кашемировое пальто.
В коридоре я вижу стюарда Латимера, держащего вазу с лилиями-«звездочетами». Он стоит так неподвижно — ни единый волосок не выбился из укладки, — что я невольно задумываюсь, как давно он здесь.
— О, добрый день, миссис Слоан. Это от компании «Уайт Стар Лайн» с наилучшими пожеланиями. Могу я поставить их в вашу комнату?
— Да, конечно. — Я отступаю, а затем следую за ним в каюту. — Стюард, не могли бы вы сказать мне, где остановился мистер Альберт Энкни Стюарт?
На его лице отражается сожаление.
— Увы, но некоторые гости пожелали уединения, и он один из них.
— Понятно.
Его слова падают, словно монета в пересохший колодец, кружась и переворачиваясь, чтобы потом глухо звякнуть о дно.
Кажется, будто лилии алчно смотрят на меня, распахнув свои алые пасти. Настоящая миссис Слоан, с ее отсутствующим воображением, возможно, оценила бы их насыщенный аромат, но мне они напоминают о кладбище.
Стюард Латимер выпрямляется, заложив руки за спину.
— Капитан Смит приглашает вас на закрытый приветственный прием завтра в два часа в банкетный зал ресторана «А-ля карт».
Вот и она. Встреча с капитаном. Меня охватывает непреодолимое желание взмахнуть руками и улететь. Но если я откажусь, Эйприл Харт упустит «большой шанс» продемонстрировать свои наряды. А мне сейчас как никогда нужна ее помощь в поисках мистера Стюарта.
— Жду с нетерпением.
— А также, если вам интересно, сегодня в библиотеке будет лекция о китах. — Он с поклоном скользит к выходу.
На столике в коридоре я обнаруживаю хрустальную чашу, в которой в свободном доступе лежат ириски в обертках. Не видя никаких причин сдерживаться, я хватаю пригоршню конфет и пихаю их в сумочку.
Веселая Вдова, стараясь не споткнуться, ковыляет по Капустной Грядке, пусть даже при каждом шаге ее ступни выскальзывают из туфлей, а ремешки уже натерли лодыжки. Нужно просто вытерпеть этот спуск. Иду на цыпочках. Разве моим ножкам не приходилось страдать сильнее ради представления? И все же страдания ради моды кажутся вдвойне тяжелыми, поскольку никто за них не бросит мне монетку.
Люди кивают мне. Но на этот раз они еще и оборачиваются. Группка женщин даже останавливается, и я замечаю, как округляются их губы в восхищенных вздохах. Не могу побороть желание слегка пококетничать и, откинув голову, начинаю плавно покачивать бедрами при ходьбе.
Ожидая лифта, я чуть разворачиваюсь к каюте В-47 на случай появления Эйприл Харт. Один из лифтов открывается, и пара в нем мгновенно прекращает разговор.
— У вас замечательное платье, моя дорогая, — замечает женщина, тучная дама в широкополой, усеянной громадными розами шляпе, полями которой вполне можно выбить кому-нибудь глаз. — Это «Люсиль»?
— Нет. Это «Дом Июля».
— О, — задумчиво выдыхает она.
Я добираюсь до палубы Е и застегиваю пальто. В третьем классе рекламировать наряд не нужно. Затем иду в сторону Плавников, внимательно осматриваясь, потому что помню о похожем на скелет стюарде с сальной усмешкой. Заметив нескольких мужчин, но ни одного стюарда, я широкими шагами направляюсь к короткой лесенке, ведущей к каюте 14.
Кажется, дверь каюты вибрирует от раздающегося за ней шума. Я прислушиваюсь.
— Сожми кулак, выровняй его по оси Южного Креста, и твой большой палец укажет на юг, — объясняет Джейми. — Нет,
Я стучу, и дверь тут же открывается. Винк награждает меня робкой улыбкой.
Джейми держит у иллюминатора листок бумаги, на котором он нарисовал пять точек, напоминающих по форме воздушного змея. Олли стоит рядом с ним, и его большой палец указывает вниз. Бо отсутствует.
— Доброе утро. Кто любит ириски? — Я вываливаю ириски в подставленные ладошки мальчишек, и их лица вспыхивают от радости.
Джейми хмурится.
— Не ешьте их перед обедом. Испортите себе аппетит.
— Мой аппетит не портится, — ворчит Винк, но разворачивать золотистую фольгу перестает.
Я корчу рожицу брату, чей твердый лоб я почти могу достать своим собственным, с учетом моей прибавки в росте.
— Теперь вы знаете, кто из нас веселый близнец. А еще я принесла тапочки.
Я вываливаю содержимое моего мешка на пол. Схватив четыре тапочки, я быстро жонглирую ими, а затем ловлю — белую пару в правую руку, черную — в левую — и протягиваю мальчишкам.
— Ого, где ты так научилась? — Олли берет белые шлепки.
Винк скидывает свою обувку и ныряет в черные.
— Отец нас научил.
Ба добился того, чтобы координация между глазами и руками у нас была такой полной, словно они связаны веревочками. И вообще, Джейми хоть разминку-то делает?
Олли и Винк вышагивают между койками, обживая свои новые тапочки.
— Я больше не жонглирую, — заявляет Джейми.
— Конечно, нет, — легко соглашаюсь я. — Какой смысл жонглировать углем?
Качая головой, Джейми отступает, чтобы оценить мой наряд.
— Если бы ты продала это платье, хватило бы на билет до Лондона, а то и на два.
Я стягиваю пальто и кладу его вместе со шляпкой на койку Джейми.
— Меня больше интересует билет в цирк братьев Ринглинг.
Джейми хмурится, пробегая пальцем по кашемиру цвета ванили. Я отпихиваю его руку, чувствуя, как от вызванного им раздражения становится трудно соображать. Мы можем пререкаться часами, но так и не приблизиться к решению ни на йоту.
— Вот теперь они похожи на близнецов, — шепчет Олли Винку.
Дверь открывается, и входит Бо, принеся с собой запах океана и тепло солнца. Его взгляд скользит по мне, и он тут же захлопывает дверь.
— Нашел работу. Можно взяться двоим.
Джейми рассеянно пробегает пальцами по волосам.
— Что за работа?
— Починить несколько шезлонгов. У корабельного плотника инфлюэнца. Хорошие деньги, но нужно держать все в секрете, потому что правилами «Уайт Стар» запрещено нанимать нас. Но, раз уж я нашел работу, значит, выиграл пари, и моя стирка на тебе.
Я фыркаю. Джейми обожает пари. Стоп. Может быть, это и есть шанс. Пусть мне и не удалось убедить его выступить перед мистером Стюартом, но когда это он отказывался поставить меня на место? Идея приобретает более четкие очертания.
— Предлагаю пари, — выпаливаю я, торопя мысли, чтобы успеть за собственным языком. Мой мизинчик, самый слабый, но и самый дерзкий из всех пальцев, качается перед носом у Джейми. — Спорим, что я смогу заработать больше денег, чем ты, до сигнала отбоя.
Бо скептически хмыкает у меня за спиной, и мой мизинчик описывает круг, включая его в наш спор.
— Чем вы оба вместе. Если я выиграю, Джейми… — На мгновение все в каюте замирают. — Джейми выступит вместе со мной перед мистером Стюартом.
Я не могу сбросить все свои карты. Джейми просто так не согласится отправиться в Нью-Йорк. Но когда ты на сцене, ты одновременно и фокусник, и его волшебная шляпа. В твоих силах творить чудеса, которые люди запомнят до конца жизни. Мне просто нужно снова разжечь в Джейми любовь к чудесам. Как только он вспомнит, каково это выступать,
Брови Бо выгибаются двумя мостами, а Джейми ехидно ухмыляется.
— Жду не дождусь, когда услышу, что я выигрываю, если ты продуешь.
Олли и Винк, у которых сейчас по одной белой и по одной черной тапочке, следят за мной и Джейми, словно за игроками на теннисном корте.
— Если я проиграю, мы идем каждый своей дорогой.
Я идеально держу равновесие, хотя вся остальная каюта будто пускается в пляс вокруг нас.
Обычно мы спорили о том, кому достанется вся слава или большая куриная ножка. И ни разу о чем-то столь… ну, титаническом.
— Вал, — говорит он, и на лице его проступает усталость, как у мамы, когда она находила одну из припрятанных фляжек Ба.
Я понимаю, что Джейми может просто сказать нет, уйти с арены, будучи уже не тем братом, которого я помнила, а более тусклой и мрачной версией самого себя. И пусть мне грустно видеть его таким, но это подтверждает, что я на правильном пути. Наши судьбы связаны, поэтому, когда он теряет равновесие, я должна поддержать его твердой рукой. Разве Ба не говорил нам, что один сапог направляет другой и что, когда один сбивается с пути, второй должен вытащить напарника на верную дорогу?
Корабль резко дает крен. Мне удается удержать равновесие даже на каблуках, но Джейми рассеянно хватается за стойку кровати.
Он замечает мою пренебрежительную усмешку и кривится. Вспомнив о своих товарищах, застывших в разных частях каюты, он выпрямляется и кидает на них свирепый взгляд, словно спрашивая:
— Мы не просто идем каждый своей дорогой. Если ты проиграешь, ты вернешься в Лондон. Деньги я найду.
Я издаю лающий смешок, ожидая завершающей фразы, которая так и не звучит. Если я хочу, чтобы Джейми вступил в игру, придется поставить что-то не менее важное. Лондон — это мое прошлое. Мое будущее — Америка. Могу ли я позволить себе ставить на кон собственную судьбу? Но как же мне не сделать этого? Если комета Галлея пролетит, больше ты ее в своей жизни не увидишь.
В два шага я подхожу к нему и протягиваю кулак. Он опускает свой сверху — этот жест означает скрепление пари.
— Удачи, сестренка. Сегодня ты обедаешь вместо меня.
— Я думала, мы пообедаем вместе.
— Появление лишнего человека за столом будет выглядеть подозрительно, к тому же я отлично позавтракал. — Из своего вещмешка он достает запасную форму и с усмешкой швыряет мне. — Думаю, я пока возьмусь за те шезлонги.
По крайней мере он не собирается мне поддаваться. Я уже подумываю тоже пропустить обед и заняться подготовкой.
— Ну, если ты так переживаешь… — подначиваю я.
Он смеется, не принимая подачу.
— Бо отведет тебя в обеденный зал. И, парни, — он чуть сдвигает шапочки мальчишек, — не теряйте запал.
Затем выскальзывает за дверь.
После того как Джейми уходит, меня и Бо накрывает неловкое молчание, прерываемое лишь шлепаньем тапочек по полу. Порыв соленого ветра из иллюминатора летит мне в лицо.
— Мы ждем снаружи, — ворчит Бо.
Винк аккуратно ставит свои тапочки под кровать, в то время как Олли просто скидывает свои у раковины. Обувшись, они направляются следом за Бо к выходу. Но перед дверью Олли приседает, зацепившись взглядом за что-то на полу.
Когда он поднимает ко мне лицо, все веселье с него исчезает, словно стертое тряпкой.
— Что там?
На полу лежит перо. Я поднимаю его, маленькое белое перышко, бывшее частью пучка на шляпке. Наверное, я сломала кончик одного их длинных перьев, прикалывая вуаль к краю.
Олли кидает на Винка один из тех взглядов, которыми награждают друг друга, когда стоят на улице с корзиной для пикника и слышат раскаты грома.
— Оно указывало на двенадцать часов, — шепчет он.
Я машу перышком перед лицом Олли, он подается назад, чуть не кувыркнувшись через голову, и скрывается за дверью.
Винк и Олли идут по бокам от меня, матроса Валоры, когда мы следом за Бо спускаемся на палубу ниже, в обеденный зал.
Джейми сказал, что лишний человек за столом вызовет подозрения. Но что насчет замены пассажира? Хотя Джейми считает, что это безопасно, а из нас двоих он более осторожный. Я натягиваю матросскую шапочку пониже на лоб.
— Мы тоже хотим участвовать в пари, — заявляет Винк. — Ириски в его кармане шелестят при каждом стуке слишком больших ботинок.
— Да, двое против одного нечестно. А мы с Винком можем считаться за одного человека.
При виде серьезных лиц мальчишек, повернувшихся ко мне, как подсолнухи к солнцу, сжимается сердце.
— Ну, а что вы умеете?
Они хмурят брови, перебирая в уме все свои скрытые таланты.
— Винк может полировать обувь, — выдает Олли.
Ботинки Винка, с ободранными носами и трещиной на боку, похоже, залитой клеем, свидетельствуют об обратном.
— Олли знает, как изобразить пуканье под коленками.
Остановившись посреди коридора, Олли сует руку в штанину, а затем прижимает ладошку чашечкой к задней части коленки, издавая целую симфонию метеоризма. Винк вносит свою лепту, используя более традиционную подмышку.
Бо с сомнением оглядывается.
— Да, в самый раз. Это точно заставит людей раскошелиться.
— Не лезь не в свое дело, — рычит Винк.
— О! — Олли бьет себя по щекам. — Мы можем помочь тебе запустить тотализатор, как в обеденном зале. Даешь шиллинг и получаешь шанс выиграть кучу денег.
Я фыркаю. Это все равно, что сесть на прямой экспресс в каталажку.
— Люди решат, что мы хотим просто вытрясти из них денежки. Но мне нравится ваш энтузиазм. Хорошо, я вас беру.
Оба начинают скакать, как козлята. Олли даже щелкает каблуками.
— Я посвящу вас в наш план после обеда. Мы же не хотим, чтобы кто-нибудь подслушал наши секреты.
Идущий впереди Бо качает головой.
Обеденный зал разделен на женскую и мужскую половины, но семьи встречаются на обеих. Длинные столы красного дерева накрыты белыми скатертями, на которых стоит настоящий фарфор, рядом с каждым местом — отдельный стул, а не общие скамьи, как это обычно бывает в пабах.
На задворках, в самом дальнем от окон углу, сочетанием темных голов и светлых матросских форм выделяются четыре фигуры. Меня не удивляет, что китайцам отвели худшие места. Кстати, как человеку, пытающемуся не привлекать внимания, мне это на руку. Я напрягаюсь, заметив грубияна Фонга, с аппетитом закидывающего в рот еду, в то время как Тао лишь принюхивается к содержимому своей тарелки. Его коса водопадом струится по спине.
Нас провожают взгляды, полные открытого неодобрения, и под ними я словно уменьшаюсь. Одна женщина даже прикрывает нос салфеткой, когда мы идем мимо. Это не особо отличается от нашей жизни в Лондоне — просто ударная доза презрения вместо нескольких ежедневных капель. И все же меня охватывает смутное чувство разочарования, отчего я лишь глубже натягиваю шапку. Несмотря на то что мы пассажиры одного корабля, мы вовсе не равны.
Двое матросов-китайцев, которых я еще не видела, оба приблизительно двадцати лет от роду, пытаются завязать беседу с семьей русских, сидящей рядом, — супругами и их розовощекой дочерью моего возраста. Один из матросов, жилистый парень со смеющимися глазами, изображает швыряние угля лопатой, а русские смотрят на него. По крайней мере, их, похоже, наше присутствие не раздражает.
Заметив наше приближение, оба парня встают и идут к нам. Я ощущаю укол беспокойства. Это не должно меня волновать, но я надеюсь, что эти двое примут меня, в отличие от Бо и Фонга.
Жилистый парень переплетает свои узловатые пальцы у груди и кланяется.
— Рад встрече, уважаемая сестрица Валора, — радостно провозглашает он по-кантонски. — Ты точь-в-точь как одна из нас, узкоглазых. — Последнее слово он произносит по-английски, заставляя меня усомниться, правильно ли я его расслышала. «Узкоглазый» — слово, которым называют любого китайского мужчину, не обращая внимания на его внешность. — Я Барабанщик, а это — Минг Лаи. — Он кивает на своего товарища, невысокого парня, с лысой головой и открытым, честным лицом.
— Джейми повезло иметь такую преданную сестру, — говорит Минг Лаи глубоким баритоном, напоминающим звук, который получаешь, подув в спиральную раковину.
Я немного успокаиваюсь.
— Спасибо. — Если бы только Джейми так думал. — Ты играешь на барабане? — спрашиваю я у Барабанщика.
Он — настоящий сгусток энергии — переминается с ноги на ногу, словно в голове у него звучит музыка.
— Он играет на любой поверхности, — отвечает Минг Лаи.
Его основательность прекрасно дополняет неуемную энергичность Барабанщика.
— Вроде этой, — не теряется Барабанщик, отстукивая пару тактов прямо на голове приятеля, прежде чем тот успевает увернуться. — Полагаю, ты уже знакома с Тао и Фонгом. Они не говорят по-английски.
— Ты тоже не говоришь, — замечает Минг Лаи.
— Да уж получше тебя.
Тао поднимается со своего стула. Его борода-сосулька прыгает вперед, когда он отвешивает поклон.
— Приятно познакомиться с тобой, маленькая сестрица. Нам жаль, что мы захлопнули перед тобой дверь.
Фонг по-прежнему сидит и жует, и сожалений в нем столько же, сколько в половице, о которую споткнулись.
— Это моя вина, дядюшка. Вы же ничего не знали.
Олли и Винк прыгают на места напротив друг друга, так что нам с Бо приходится сесть в самом конце, лицом к лицу. Я упорно разглядываю стол, пока официанты в белых куртках поспешно расставляют на столах блюда с ростбифом, кукурузой и картофелем в мундире. Становится понятно, что мне не стоило волноваться, заменяя Джейми. Официанты, обслуживающие нас, едва смотрят в нашу сторону, видимо, сосредоточившись на том, чтобы сбежать как можно скорее.
Тем временем официант за соседним столом, мужчина с прямоугольной окладистой бородой и розой на лацкане, кивает сидящим за ним пассажирам.
— Вам сейчас же принесут еще хлеба.
Он щелкает пальцем, привлекая внимание другого официанта, и указывает на корзину. Должно быть, это здешний старший официант.
На нашем столе нет хлебных корзин, хотя и есть кусок масла с эмблемой «Уайт Стар», такой же, как на мыле. Возможно, это обычный недосмотр. Я моргаю, ослепленная сиянием ламп над головой, отражающимся от эмалированных стен. У китайцев порции меньше, чем у остальных? Поскольку все уже работают вилками, трудно быть в этом уверенной.
Мне следует вести себя тихо. Здесь больше еды, чем я видела за очень долгое время, и нельзя сказать, что мы встанем из-за стола с пустыми желудками. В конце концов, предполагается, что я должна не высовываться. Но что хорошего в масле без хлеба?
Моя рука взлетает вверх, прежде чем я успеваю ее остановить.
— Официант?
Старший официант хмурится, глядя на меня, а затем направляется к нам, быстро перебирая короткими ногами.
— Мы бы тоже хотели немного хлеба.
Бо поднимает бровь. Рядом со мной застывает Винк, а Олли кладет назад свою картофелину. Обедающие, услышавшие мои слова, обжигают нас презрительными взглядами из тех, что обычно достаются помойным крысам или дурно пахнущим бродягам.
Оказавшись на перекрестье взглядов, старший официант отвешивает нам издевательский поклон.
— Я посмотрю, что можно найти.
Бо разглядывает меня со сдержанным любопытством, словно собаку, пытающуюся поймать свою тень. Я награждаю его удовлетворенной улыбкой.
— Джейми тоже попросил бы.
Он пожимает плечами.
— Сомневаюсь.
Продолжая есть, он изучает изображения кораблей «Уайт Стар» на стене позади меня. Возможно, жалеет, что здесь сейчас не Джейми.
Отведя взгляд, я замечаю, как Фонг прибирает к рукам перечницу. Он уже опускает ее в карман, когда Тао награждает его осуждающим взглядом.
Я понимаю, что у каждого из этих матросов есть лучший друг. Возможно, именно поэтому я не нравлюсь Бо. Если Джейми отправится со мной в Нью-Йорк, Бо останется совсем один. Но если Бо — лучший друг Джейми, он определенно должен желать ему лучшего. Может быть, у меня получится сдвинуть камень, если раскачать другой, рядом с ним.
Олли поворачивается к Бо.
— Сколько вам платят за работу?
Несмотря на то что мальчишки предпочитают английский, сейчас все говорят по-кантонски, скорее всего, как всегда, когда присутствуют люди, не знающие английского.
Бо зубами срывает кусок мяса с вилки, не ответив на вопрос.
Барабанщик подвигается ближе.
— Что там насчет работы? — Все его худое коричневое лицо движется, когда он жует. — Если есть работа, делитесь. Моя жена хочет побывать на празднике драконьих лодок этим летом.
— Катись мимо, — бурчит Бо.
— Джейми поспорил с Бо, что сможет заработать больше, чем он, а потом Валора поспорила с Джейми, что она заработает больше, чем они
Теперь все пристально смотрят на меня. Даже добродушный Минг Лаи отрывается от беседы с русской девушкой, которая держит в руке яблоко и учит его произносить это слово по-русски.
Тао накручивает бородку на свой укороченный указательный палец.
— Большие ставки. Я думаю, сестра победит.
— Тогда ты проиграешь, — рычит Фонг. Он подцепляет ножом кусок масла и отправляет его в рот. — Как может одна девчонка заработать больше двух мужиков?
Тао распрямляет бороду и дарит мне безмятежную улыбку.
— Сестра знает, чего хочет. Она очень решительная.
Фонг цыкает, пронзая воздух своим выступающим зубом.
— Девчонки не должны командовать парнями. Они слабее и должны делать то, что им говорят. Никаких соревнований.
Мое лицо горит, и слова возражения рвутся с губ. Но я запираю рот на замок. Китайцев с детства учат уважению к старшим. Теперь пари с Джейми стало для меня еще важнее. Я покажу этому старику, кто тут слабее, когда возьму верх.
Когда последний кусочек ростбифа отправляется в мой желудок, один из официантов ставит передо мной корзину.
— Спасибо, — говорю я, несмотря на то что большинство из нас уже пообедали. Он, ничего не ответив, удирает.
Я снимаю салфетку с корзины. Мы с мальчишками заглядываем в нее, и я сжимаю зубы. Она наполнена хлебными корками, все как одна горелыми. Они настолько твердые, что их придется не один день размачивать в супе.
Олли стучит костяшками пальцев по одной из них.
— Мы могли бы бритвы о них точить.
— Ты еще не бреешься, — поддевает его Винк.
— Святая чешуя, — бормочу я. — Какая наглость. Этими корками легко можно разбить окно.
Я легонько подкидываю одну из них и тут же ловлю. Определенно, удобно бросать.
Неудивительно, что никто не просил. Бо фыркает, Барабанщик одаривает меня извиняющейся улыбкой, а Фонг, глядя с интересом, предостерегающе качает пальцем перед моим лицом.
Старший официант подает сигнал, прося тишины, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не запустить коркой в его ухоженную бороду.
— Леди и джентльмены, позвольте минуточку вашего внимания. Пришло время определить получателя сегодняшнего приза, который — спасибо всем за ваши щедрые вклады — в общем составил два фунта.
Раздаются аплодисменты, но я едва слышу их, потому что мое лицо пылает. Я чувствую, что Бо снова разглядывает меня. Бросаю на него свирепый взгляд.
— Ты на самом деле думала, что они дадут
Я задираю нос.
— Стыдно смотреть на то, как работа в корабельном трюме заставляет понижать наши стандарты.
Мужчина в белой униформе стюарда входит в обеденный зал, и сальная усмешка расплывается по его лицу, туго обтянувшему кости черепа. Это тот стюард-скелет, остановивший меня в коридоре прошлым вечером. В руках он держит коробку с вертящейся ручкой, которую отдает старшему официанту.
Олли показывает на него.
— Это Скелет. Он стюард нашей каюты, а еще он собирает ставки.
Мужчина шмыгает, словно подтверждая его слова.
— Пожалуйста, прокрутите имена в последний раз, — распоряжается старший официант.
Скелет крутит коробку, все время поворачиваясь, чтобы все видели, как он старается. Затем открывает маленькую дверцу наверху коробки и опускает ее, так чтобы ближайшая из обедающих могла сунуть туда руку. Она вытаскивает билет, и он зачитывает:
— Билет 412, принадлежащий мистеру Хиту Бледигу!
Воодушевленный рев сотрясает воздух, и крепкий парень вскакивает на ноги, подбадриваемый своими белобрысыми друзьями. Один из них стаскивает с головы Бледига колпак, открывая его блондинистую шевелюру, сияющую, словно шлем. Отобрав свой колпак, Бледиг ковыляет к старшему официанту и принимается с такой силой трясти его руку, что у того с лацкана отрывается роза.
Официант отбирает руку и крутит плечом.
— Эм, мои поздравления, сэр. — Скелет уводит расплывшегося в улыбке Бледига прочь. — А всем остальным желаю верить в свою удачу.
Вот именно, завтра и посмотрим, в которого из Лаков нужно верить. Я с вызовом в глазах поворачиваюсь к Бо, но его уже нет на месте.
Вернувшись в каюту 14, мальчишки немедленно переобуваются в свои тапочки. Олли с опаской смотрит на мою шляпку, которую я убрала на подушку Джейми, чтобы она не мешалась.
— Ты имеешь что-то против перьев? — спрашиваю я.
Олли сует руки в карманы, переминаясь с тапочки на тапочку.
— Жена фермера когда-то подкармливала меня свининой и овощами за то, что я чистил ее курятник. Она и рассказала мне, что, если видишь перо, указывающее на двенадцать часов, то что-то случится.
О таком мне слышать не доводилось, но это не значит, что это неправда. У судьбы много лиц. Это и число четыре для Фонга, и близнецы для Ба, и журавль для Эйприл. Может, все мы просто ищем знаки с Небес, чтобы убедить себя, что все у нас будет в порядке? Насколько я знаю, лучший способ избежать неудач в судьбе — это взять ее в свои руки.
— Что-то
— В первый раз, когда я нашел такое, мне дали мешок кускового сахара. А вот во второй я увидел человека, которого разорвал буйвол.
Олли сжимается, словно боится, что разорвут его.
Я тыкаю его в плечо, и он расправляет спину.
— Ну, из хороших новостей у меня то, что я не видела поблизости ни одного быка, если их, конечно, не держат где-нибудь в бассейне.
Винк робко улыбается.
— А пока мы ждем, чтобы что-нибудь случилось, я покажу вам, как мы собираемся выиграть пари.
Мальчишки жадно смотрят, как я вытаскиваю четыре хлебных корочки и яблоко из кармана. Из обеденной корзины я выбрала наиболее похожие по весу корки.
Олли пальцем отколупывает кусок ириски с коренных зубов.
— И как мы на этом заработаем денег?
Винк чешет голову под шапкой.
— Наверное, вырубим пару богачей и свистнем у них бумажники.
— Это слишком, Винк, я совсем не это задумала. Итак, кто хочет научиться жонглировать?
Мальчишки смотрят друг на друга.
Олли поднимает ногу в тапочке.
— Ты о том, что делала с ними?
— Точно.
При помощи хлебных корок я показываю мальчишкам принципы жонглирования, позволяя им разглядеть алгоритм, а потом даю им корки, чтобы они попрактиковались.
— Вот так — подкидываешь высоко, но не слишком. Легче. Да ты рожден для этого.
У обоих мальчишек отличные рефлексы и хорошее чувство равновесия. Каюту неожиданно качает, но Винк, сосредоточившийся на только что подброшенной корке, ловит ее, даже не споткнувшись.
— Откуда у тебя такое отличное чувство равновесия?
— Он часто лазал по деревьям, — отвечает за приятеля Олли.
Винк кидает на Олли злобный взгляд, а потом хватает тапочек и начинает лупить его.
Олли закрывается руками.
— Что? Она спрашивала.
Я задумываюсь, из-за чего его так встревожил разговор о лазанье по деревьям, но оба приятеля держат рот на замке.
— Мы с Джейми частенько лазали по деревьям в Лондоне. Нашими любимыми были пестрые гиганты в Сент-Джеймском парке, которые по высоте не уступали здешним мачтам. Джейми нравилось наверху. Он говорил, что, если найти достаточно высокое дерево, можно разглядеть даже Америку.
Олли расплывается в улыбке, заставляя улыбнуться и Винка.
— Парни, у вас есть ножницы?
— У Бо когда-то были, но потом их стащил один из других матросов.
— Как насчет ножа?
Глаза Олли округляются.
— У Джейми есть в дорожном наборе.
— Хорошо. Сначала мне нужно кое-что принести сверху — наш гвоздь программы. — Я мысленно рисую себе ананас, колючий по бокам, с пучком зелени сверху, но с низом достаточно плоским, чтобы удержаться на моей голове. Надеюсь, никто не забрал его у русалки, украшающей лестницу-волну. — Выйдите и дайте мне снова привести себя в приличный вид.
Два часа спустя на мне снова матросский костюм. Я раскрываю перочинный ножик Джейми и собираю свои волосы с шеи.
— Кто-нибудь окажет мне честь?
Винк прячет руки за спину, уставившись на меня глазами-блюдцами.
Олли делает шаг назад.
— Джейми нас убьет.
Я вздыхаю.
— Он чересчур озабочен волосами.
Откромсать мою львиную гриву самой будет тяжелее, и не только физически. Но искусство требует жертв. Я не смогу выступать в матросской шапочке, а мне просто необходимо выиграть по-крупному. Джейми уже обгоняет меня. К тому же, если я собираюсь изображать одного из его друзей, я должна постараться походить на них как можно больше. Используя нож, я отпиливаю пряди волос и выбрасываю их в море через иллюминатор.
Наконец мы готовы.
По Шотландской дороге снуют толпы матросов и пассажиров. Мы направляемся к палубам третьего класса, сложив в мой холщовый мешок хлебные корки, яблоко и ананас. Олли и Винк продолжают разглядывать мою новую прическу, теперь не закрывающую ушей.
— Они отрастут, — заверяю я их, изо всех сил стараясь добавить в голос уверенности.
Четверка парней в мешковатых брюках, уплетающих арахис из кулька, скользит по нам взглядами. Я узнаю Бледига, выигравшего призовые деньги. Своими плоскими блондинистыми шевелюрами они напоминают мне четыре нижних передних зуба, причем Бледиг из них самый шаткий. Судя по его развязной манере и наглой полуулыбке, он много о себе возомнил после выигрыша.
Заметив, как Винк топает своими огромными ботинками, Бледиг хихикает и плечом, похожим на якорь, пихает его так, что он врезается в Олли, а Олли — в меня.
Я хватаюсь за стену.
— Эй! Смотри куда идешь, ты, гад.
Бледиг швыряет в нас арахисовую кожуру, хотя та не пролетает и половины пути, упав на пол. Смех мерзавца эхом отдается по коридору.
Винк собирается броситься на них, и Олли не отстает, но я хватаю мальчишек за шкирки. Эти молодчики не только выше и старше, на их дубленых шкурах шрамов больше, чем на нежной коже мальчишек. Я позабочусь обо всем сама.
Когда я ставлю на пол свой мешок, выкатываются две хлебные корки, и их вид заставляет меня передумать. Если я выступлю против этих головорезов, они могут начать драку, поскольку я одета как парень. И тогда плакало мое представление, и с Джейми я тоже могу попрощаться.
Винк расправляет сбившуюся куртку, грозно хмурясь в сторону обидчиков.
— Линялые лохмы.
— Тупые яйцеголовые, — ругается Олли на кантонском, и с его лица исчезает даже намек на дружелюбие.
— Идем, парни. — Я закидываю мешок на плечо. — У нас есть дела поважнее.
На этом мы гордо удаляемся.
— Так как вы познакомились? — спрашиваю я, откровенно пытаясь отвлечь их.
— Мы оба сбежали из дома, — говорит Олли. — Тао увидел, как мы побираемся в доках гавани Виктории.
— А почему вы убежали?
Олли пожимает плечами.
— За мной присматривали чужие люди. Вряд ли они даже заметили, что я ушел. У Винка был отец, но…
Винк снова начинает сверкать глазами, и его щека опять дергается.
— В общем, — торопливо продолжает Олли, — Тао попросил капитана Пибста взять нас юнгами, и тот взял, но потом у нас в Суэцком канале сломался винт. А затем «Атлантическая паровая компания» приняла нас на работу, и так мы встретили остальных «узкоглазых».
Я морщу нос.
— Почему вы называете себя узкоглазыми?
— Бо кидался в драку всякий раз, когда кто-нибудь называл одного из нас узкоглазым. Поэтому Джейми стал называть нас узкоглазыми, чтобы позлить его. А затем это стало шуткой.
Мне не удается сдержать улыбку, пусть даже я ужасно зла на Джейми. Он знает, как вытащить кота из мешка, не оцарапавшись.
Однажды мы видели, как один джентльмен предложил голодающему двухпенсовик, чтобы тот купил себе пирог, но тот выбросил монету. Тогда Джейми поднял ее и сказал голодающему: «Сэр, у вас монетка выпала из кармана». Голодающий взял монету. Джейми понимал людей. Что до меня, я бы взяла два пенни и сбежала. Если тому джентльмену так хотелось накормить голодного, то вот она я.
Мы подходим к дальней лестнице и взбираемся по ней на полуют. Люди толпятся у перил, наблюдая за морской жизнью, текущей внизу. Свежий воздух, похоже, выдувает из мальчишек остатки плохого настроения.
На мостике тот же матрос в берете с острым козырьком стоит, расставив ноги и уперев руки в бока, и смотрит на море.
— Они вообще позволяют пассажирам подниматься туда? — Высокое расположение мостика делает его превосходной сценой, на которой даже пассажиры первого и второго классов смогут разглядеть нас с другой стороны стапель-палубы.
Олли смотрит туда же, куда я, и застывает.
— Нет. Это вотчина квартирмейстера.
— А Ква кусается, — добавляет Винк.
Тогда будем держаться от него подальше.
Мы спускаемся назад на стапель-палубу, где безопаснее — вне видимости с мостика на случай, если жонглирование здесь против правил. По крайней мере, она ближе к надстройке, где расположены прогулочные палубы для пассажиров первого и второго классов, из которых можно вытрясти порядочно монет.
Солнце отражается от воды, и блики бьют мне по глазам. Гуляющие обходят нас по широкой дуге, словно предчувствуя неприятности. Несмотря на всю прежнюю уверенность, сейчас меня сотрясает нервная дрожь. Что, если эта толпа сейчас не в настроении для развлечений? В отличие от Сент-Джеймского парка, здесь пространство ограничено. Люди частенько злятся на тех, кто берет на себя слишком много.
Что ж, пути назад все равно нет.
— Готовы, парни?
Винк и Олли вытягиваются в струнку, разместившись в паре шагов передо мной, с обеих сторон. У прогуливающихся неподалеку сузившиеся в подозрении глаза округляются от любопытства при виде того, как я достаю ананас из своего мешка.
Я выдыхаю и расправляю плечи. Затем поднимаю ананас.
— Добрый день, народ! Я — Валор, эм, Честный. — Мой голос срывается, но я заставляю себя продолжать. — Сегодня я хочу развлечь вас… — я перекидываю громоздкий фрукт с руки на руку, — жонглированием.
Несколько людей кидают на меня злобные взгляды, словно проклиная за то, что я прерываю их мирную послеобеденную прогулку, и я немного теряюсь. Но, по крайней мере, некоторые с верхних палуб смотрят вниз с любопытством. После того как все смогли как следует разглядеть ананас, я начинаю шустро перекидывать его с руки на руку, туда-сюда, туда-сюда.
— Когда речь идет о жонглировании, я лично считаю, что качество важнее количества.
Эти слова вызывают смех, и я чувствую, как расслабляются мои конечности. Как только смех стихает, я ставлю ананас на голову, держа его обеими руками.
— Мой батюшка, упокой Господь его душу, говорил, что вся жизнь — это хождение по канату, и чем лучше ты жонглируешь, тем легче будет жить. — Медленно я отпускаю сначала одну руку, потом другую. Корабль кренится, но я двигаюсь вместе с ним, не давая ананасу упасть. — Конечно, жонглировать посреди океана ему не доводилось.
Еще смех. Хорошо. Ба всегда говорил, что будь ты даже лучшим гимнастом на земле, ты не получишь ни лакинга, если не понравишься зрителям. Но здесь тонкая грань, и зритель может ополчиться против тебя, если ты не оправдаешь его ожиданий.
Палуба снова качается, и ананас наклоняется. Вытянув руки, я скольжу в том же направлении, возвращая его на место. По толпе пробегает ропот. Дама в шубе из тюленьего меха прикрывает глаза, словно вид разбившегося ананаса может оказаться для нее непосильным зрелищем.
— Но в самом деле жонглирование — это просто когда ты кидаешь и ловишь.
Я смотрю на Олли. Вместо того чтобы кинуть мне хлебную корку, как мы репетировали, он, похоже, не может глаз оторвать от ананаса. Я пронзаю его еще одним взглядом, но Олли все так же пялится на мою корону.
Святая чешуя! Не нужно было добавлять ребят в номер. Я и забыла, как легко новички могут растеряться.
Винк шипит на приятеля. Олли приходит в себя и швыряет мне корки — одну, две.
Я стучу коркой о корку, издавая нечто похожее на хлопки.
— Нет, леди и джентльмены, это не кусочки гранита. Это хлеб, который сегодня подавали в третьем классе к обеду. — У зрителей вырывается несколько недоверчивых смешков. — Не пойму, как мы еще не пошли ко дну. — Смешков становится больше.
Я начинаю подбрасывать корки, ловя их той же рукой. Вверх и вниз, легко и просто. Кинуть и поймать, кинуть и поймать.
— Каждый день жизнь швыряет нам… хлебные корки. Чем чаще мы тренируемся их ловить, тем выше наша готовность к тому, что… — я начинаю кидать корки крест-накрест, так, что правая рука ловит левую корку, а левая — правую, — корки сменят курс.
Некоторое время я продолжаю так жонглировать, позволяя зрителям разглядеть алгоритм, а затем кидаю взгляд на Винка. Он подбрасывает мне еще корку. Она летит высоко, и мой ананас шатается!
Многие закрывают лица руками. Кто-то задерживает дыхание.
Корка Винка падает мне в руку. И вот так на арене появляется третий игрок. Мои руки движутся сами по себе, натренированные годами практики с любыми подходящими предметами — обувью, свернутыми носками, веточками и, когда дела у Ба шли в гору, даже апельсинами, природными слитками золота.
Траектории корок пересекаются перед моим носом, образуя в воздухе прерывистую восьмерку. Я опускаю их на уровень груди, двигаясь все быстрее и быстрее. Люди начинают хлопать, и аплодисменты нарастают.
Я жонглирую медленнее, подбрасывая корки повыше.
— Конечно, случается, что жизнь подкидывает тебе больше того, что ты ожидаешь.
Я смотрю на Винка, и тот, на этот раз осторожнее, бросает мне вторую корку. Теперь четыре корки кружатся в воздухе. Соленый ветерок разносит над толпой пораженные вздохи.
— И ты понимаешь, что то, чем приходилось жонглировать до сих пор… на самом деле было не так уж плохо.
Эти слова вызывают смех. Толпа увеличилась вдвое с того момента, как я начала жонглировать. Даже несколько матросов бросили свою вахту, чтобы посмотреть.
— Со временем, — я меняю рисунок, кидая корки не в середину, а наружу, перемещая как по вертикали, так и по горизонтали, — ты понимаешь, что можешь управлять ими. Подчинить корки своей воле.
Я снова меняю рисунок, подкидывая в центр по две корки сразу, так что все четыре крутятся в ритме вальса. Аплодисменты становятся громче, к ним добавляются одобрительные крики и смех. Юная леди на палубе А, сжимающая в руках черного пуделя, от волнения подпрыгивает на месте. Я чуть было не ломаю свой рисунок, когда узнаю девушку, с которой беседовал Джейми, Шарлотту Файн.
Я вырываюсь из плена ее взгляда и снова погружаюсь в игру.
— Иногда прилетает новая корка. Но если ты хорошо подготовился, ты знаешь, что с ней делать.
Винк, следя за моим взглядом, кидает мне яблоко.
Чтобы включить в круг предмет другой формы и веса, требуется все мое внимание. Я игнорирую ахи и охи, сосредоточившись на том, чтобы заставить единственное яблоко кружить в сопровождении хлебных корок. Я кидаю вверх по три предмета разом: две корки по краям и яблоко в центре.
— И, если повезет, твои усилия приносят свои плоды.
Я хватаю яблоко, когда оно пролетает мимо рта, откусываю и возвращаю его в игру. Вверх, вниз, откусить, вернуть, вверх, вниз, откусить, вернуть.
Это становится последней каплей. Люди кричат, свистят и бьют в ладоши.
Если бы Джейми был здесь, мы бы заставили фрукты летать по-настоящему. У него быстрые руки. Он может кинуть мяч сквозь едущий поезд, и тот вылетит с другой стороны.
Ананас начинает раскачиваться, заставляя меня выбрать рисунок попроще. У меня вспотели подмышки, ананасный сок стекает по подбородку.
Я кидаю наполовину съеденное яблоко и хлебные корки, одну за другой, назад Винку и Олли. Затем низко кланяюсь, взмахивая рукой и позволяя ананасу упасть, чтобы подхватить его у самого пола. Я кланяюсь во все стороны: людям на надстройке, затем пассажирам третьего класса, перегнувшимся через перила полуюта.
— Если вам понравилось, — выдыхаю я, чтобы ускорить процесс, — мои ассистенты с радостью примут ваши изъявления благодарности. А если нет, в следующий раз прошу закрывать глаза.
Винк и Олли стягивают свои шапочки и снуют среди толпы, ловя монеты, падающие с палуб первого и второго классов, и даже несколько от пассажиров третьего, благослови их Господь.
За моей спиной раздается рык:
— Попался!
Это Ква с мостика, под чьим грозным взглядом аплодисменты тут же начинают стихать. Еще один член экипажа, с лицом злобного хирурга, подходит к нему сзади. Шея у него настолько короткая, что кажется, будто воротник синего мундира поглотил ее. Он скрещивает руки, такие мускулистые, что полностью скрестить их не удается. Солнце отражается от тяжелой связки ключей, болтающейся на его поясе. Это старшина, судя по его самодовольному лицу Старший-на-корабле, и он собирается отволочь меня в каталажку.
Рот Ква кривится в гримасе.
— Представления не разрешаются, понятно?
Он говорит с северо-восточным акцентом, который звучит так, словно он камни языком ворочает.
Я сглатываю.
— Прошу прощения, квартирмейстер. Я не в курсе.
Я вытираю сок с подбородка рукавом и украдкой выискиваю в толпе Винка и Олли. Они все еще собирают монеты. Мы не можем сейчас уйти. Важен каждый пенни.
Ква встает в свою любимую позу треугольника, расставив ноги в синих саржевых брюках и уперев кулаки в бедра, так что его свитер натягивается на локтях. Даже подбородок он выпятил.
— Убирайся, иначе я попрошу его выпроводить тебя. — Он подбородком указывает на Старшего-на-корабле. — Сейчас же.
Зажатая их взглядами с двух сторон, я понимаю, что они ничего не сказали про мальчишек, собирающих деньги. Я пытаюсь перехватить взгляд Олли или Винка, но ватага детей, пинающих набитый бобами мешочек, закрывает мне вид.
— Мне кажется, — продолжаю я, не давая мужчинам обернуться, — развлечения помогут пассажирам убить время. Оркестр играет не всегда, к тому же здорово, когда есть разнообразие. И если никто не жалуется, то какой от этого вред? — Я выдавливаю робкую улыбку, но она тут же увядает под давлением хмурого взгляда Ква.
— Вред в том, что ты можешь проворачивать какую-нибудь хитрую аферу, вот в чем. Так что, если не хочешь обсудить это с капитаном, руки в ноги и скройся с глаз, потому что мое терпение на исходе.
Старший-на-корабле поддерживает его согласным бурчанием.
Наконец Винк замечает меня. Он тут же оценивает мужчин, наступающих на меня, и мой многозначительный взгляд, кинутый на лестницу.
Винк кланяется мужчине, только что кинувшему монетку в его шапку. Затем подает знак Олли, и они оба направляются к лестнице, причем Винк изо всех сил старается не топать своими огромными ботинками.
— И в мыслях ничего плохого не было, добрые сэры. Благодарю за вашу снисходительность. Я тогда пойду, с вашего позволения.
Рот Ква сжимается в щель. Я ощущаю на себе взгляды мужчин, пока иду к лестнице, делая широкие, неторопливые шаги, чтобы убраться побыстрее, но при этом не выдать спешки.
Возвращаясь в каюту, я останавливаюсь у питьевого фонтанчика, чтобы умыть лицо, липкое от смеси сока с п
Но при виде Олли и Винка, раскладывающих драконью гору монет аккуратными стопками, я забываю и про Ква, и про Старшего-на-корабле. Джейми и Бо ни за что не заработать больше, если, конечно, не обчистить корабельного казначея.
— У тебя неприятности? — спрашивает Винк.
— Пока нет, — бормочу я, зарываясь пальцами в кучу мелочи.
Олли поднимает вверх золотую монету.
— Ух ты, кто-то дал тебе соверен!
Он начинает загибать пальцы, бормоча цифры себе под нос.
Винк берет монету и кусает ее.
— Он настоящий. — Его глаза сужаются. — Ты уверена, что не богата?
Я фыркаю.
— Разве что талантом. Когда мы с Джейми раньше давали представления, в нашем распоряжении не было целого корабля миллионеров. Мы радовались и нескольким шиллингам.
Олли шлепает ладошками по матрасу, и монеты звенят.
— Два фунта четыре шиллинга.
Теперь за подсчеты берется Винк.
Мои губы изгибаются в улыбке, когда я представляю лица Джейми и Бо, после того как я назову эту цифру.
— Похоже, то перышко сулило нам процветание. Держитесь меня, и удача всегда будет с вами.
Я подмигиваю мальчишкам.
Каждый из них получает по пять шиллингов, и Олли расплывается в улыбке. Он пересыпает монеты с руки на руку.
— Я куплю себе шляпу с полями. — Он смотрит на ногу Винка, свисающую с кровати. — А тебе нужно купить ботинки, которые не выглядят так, словно их вытащили из коровьего зада.
Винк пинает его.
— Сам ты из коровьего зада.
Я выкапываю из вещмешка Джейми пару носок и даю один мальчишкам.
— Это для ваших монет.
Свою долю я пихаю в другой.
Винк кладет свои пять шиллингов в носок и передает его Олли. Но тот прикрывает свои монетки ладошкой.
— Что, если я захочу что-то купить?
— Например? — Винк морщит лицо, которое теперь походит на сердитую клецку.
— Я бы хотел сделать ставку…
— Трата денег, — ворчит Винк.
— А может, купить сувенир. Я слышал, в парикмахерской продают ложечки, ручки и бумажники.
— Ложечки? Ручки?
Пока я пораженно выслушиваю все то, что весьма неожиданно выпаливает Винк, плечи Олли начинают вздрагивать.
— А копить на домик на дереве не глупо?
Худосочная грудь Винка вздымается, руки сжимаются в кулаки. Если бы он все еще держал хлебные корки, те превратились бы в крошки.
— Это личное.
— Ничего личного. Ты постоянно говоришь об этом при Джейми.
Винк соскальзывает с кровати и приземляется с тихим стуком. Олли, должно быть, понимает, что задел своего младшего приятеля слишком сильно, потому что опускает голову.
— Ну, ладно, прости. Смотри.
Винк неохотно поворачивается, такой напряженный, что кажется — тронь его пальцем, и он рассыплется на куски. Олли по одной опускает свои монетки в носок, словно лично прощается с каждой из них.
— Молодец, — говорю я тем же тоном, каким когда-то уговаривала поесть Ба, в очередной раз впавшего в уныние. — Деньги счет любят. — Снаружи доносится приближающийся смех Джейми. — Хватайте игральные карты, парни. Пришло время последнего выступления.
Когда Джейми и Бо вваливаются в каюту 14 с радостными лицами, мы с Винком и Олли изображаем, что полностью поглощены партией в «Ветра перемен».
Олли кладет восьмерку бубен.
— Переходим на бубны.
— Привет, сестренка, — радостно поет Джейми, стягивая с меня шапку. — Черт, твои волосы! Ты похожа на обезьяну.
Винк и Олли глаз не отрывают от своих карт. Бо закрывает рот, стряхивая с себя удивление, как пыль с рукава. Он быстро снимает куртку и начинает умываться над раковиной. Джейми тянется потрогать мою голову, но я уворачиваюсь от его руки.
— Подбери свои юбки и перешагни через это. Это же просто волосы.
— Ты так не говорила, когда я вытаскивал из них сотню колючек.
Я прикусываю щеку, чтобы сдержать улыбку, вспоминая времена, когда мы лазали через изгороди с карманами, полными краденых орехов.
Винк кладет бубну, и мальчишки косятся на меня. Я бросаю свою последнюю карту.
— Восемь пик. Простите, парни, но Лак явно не ваше второе имя.
Джейми опускается на корточки рядом с нашей койкой.
— Давай колись. Мы с Бо сегодня неплохо заработали.
Винк от нетерпения дрыгает то ногой, то локтем, а от нервных прыжков Олли дрожит матрас.
— Вот как, братец? — спрашиваю я, изображая святую наивность.
— Боцман сказал, что заплатит по два пенса за каждый починенный шезлонг.
У меня дрожит губа, а в широко распахнутых глазах — беспокойство.
— И сколько вы починили?
— А что, ты заволновалась, сестренка?
— Не похоже, чтобы они сильно волновались, — вставляет Бо, глядя на Винка и Олли в зеркало. Несмотря на договоренность вести себя как обычно, парни были похожи на две готовые взорваться петарды. Бо вытирает лицо полотенцем, но хмурый взгляд оттереть не удается. — Мы починили по двенадцать каждый.
— Так, посмотрим, двадцать четыре стула по два пенса за каждый, итого сорок восемь пенсов. Делим на двенадцать пенсов за шиллинг… Четыре шиллинга — это просто великолепно! Больше вашего дневного заработка.
Нахмурившись, Джейми скрещивает руки на груди, словно готовится отразить удар.
— К чему ты ведешь?
— Надеюсь, ты делаешь нашу утреннюю разминку, потому что мы пробуемся в цирк.
Олли вопит, и Винк скачет от радости, карты летят во все стороны.
У Джейми челюсть отвисает.
— Вы заработали больше четырех шиллингов? Как?
Олли больше не может сдерживаться.
— Она жонглировала четырьмя хлебными корками и яблоком, держа на голове вот это. — Он указывает на ананас, который я положила на кровать Джейми. Утешительный приз.
Бо прислоняется к столбику кровати, и на лице его проскальзывает интерес.
Олли сгребает в кучу карты, забыв разложить их рубашками в одну сторону.
— Вы бы видели, как все эти богатеи швыряли монеты, как зерно птицам. Это даже лучше мармелада.
Винк хихикает.
— Ты никогда не ел мармелад.
— Чтоб тебя, Вал. Вас могли запросто выкинуть с корабля.
Я щелкаю языком.
— Куда именно они бы нас выкинули? На мили и мили кругом один лишь океан.
— Может и так, но даже здесь есть закон. Возможно, есть и тюрьма или какой-нибудь чулан, где они держат буйных пассажиров.
Я вспоминаю ключи Старшего-на-корабле. Вероятно, Джейми прав. Он изучающе смотрит на меня, словно на самом деле может видеть воспоминания о том опасном моменте, что я прокручиваю в голове. Я прячусь от него за улыбкой.
— Ну, если у них нет чулана для жонглеров, полагаю, мы в безопасности.
Винк хихикает, и Джейми хмурится еще сильнее.
— Ты просто злишься, потому что сам до этого не додумался. Я соскальзываю с койки и встаю лицом к лицу с Джейми, разглядывая крошечную родинку над его губой, которая, по словам Ба, свидетельствует о его тактичной рассудительной натуре. По его поведению такого не скажешь, особенно когда он скребет землю, как петух в курятнике. Джейми не может отказаться от пари, но ему никогда не удавалось красиво проиграть.
— Сколько вы заработали? — спрашивает Джейми.
Я не отвечаю, наслаждаясь тем, какое множество различных гримас способно изобразить лицо брата. Раздается сигнал к ужину, но никто даже не шевелится.
— Пять шиллингов? — пробует предположить Бо.
Винк поднимает вверх большой палец.
— Шесть? — спрашивает Джейми.
Палец Винка показывает наверх.
— Семь?
Похоже, Бо называет нечетные, а Джейми достались четные.
— Восемь? — выдыхает Джейми мне в лицо.
Я отпихиваю его.
— Неужели ты так мало веришь в меня, братец? Остановись на двух фунтах и четырех шиллингах.
Бо кашляет, и я подмигиваю ему.
— Прости, Павлин. Похоже, ты поставил не на ту команду. — Я поворачиваюсь к Джейми. — А теперь, если не возражаешь, мне нужно встретиться кое с кем по поводу слона.
Он скрипит зубами.
— День еще не закончен.
С этим он вылетает из каюты.
Приближается время ужина, и в лифтах довольно людно. Поэтому Веселая Вдова снимает пальто и медленно карабкается по лестнице-волне в своих проклятых туфлях.
Без моей гривы шляпка сидит ниже, к счастью, скрывая мои обкорнанные локоны. Голове должно стать легче, но тяжелые мысли клонят ее вниз.
Джейми по-прежнему считает, что может обойти меня. Не стоило мне так торопиться хвастаться своей победой. Поймав большую рыбу, неси ее домой в мешке или будь готов к тому, что ею поживятся птицы. Сигнал к отбою дадут не раньше 10:30 вечера, так что время еще есть. Но Джейми не сможет превзойти меня, починяя шезлонги. «Уайт Стар Лайн» никогда не станет платить такие деньги за труд «без контракта». Если он намеревается повторить мой трюк, то после ужина все обитатели первого и второго классов попрячутся по своим библиотекам, гостиным и курительным, то есть местам, куда доступа пассажирам из третьего класса нет.
В своем роскошном платье напоказ я собираю восторженные и одобрительные шепотки по пути наверх. Я — театр одной актрисы. Особенно смелая дама тянет руку в перчатке, словно хочет потрогать вышитого на платье журавля. Я одаряю ее элегантным, как у королевских особ, кивком. Обожание опьяняет, как шоколадные конфеты с ликером, которые как-то принес Ба. Съев одну, хочешь еще.
Я добираюсь до палубы В и миную фойе на пути к Капустной Грядке, мечтая сбросить с ног эти пыточные приспособления. Мое внимание привлекает информационный листок, приколотый к пробковой доске, стоящей на переборке рядом с обитыми сукном дверями:
— Словно ананас был приклеен к его голове, — раздается голос за спиной.
Я прислушиваюсь. В нескольких шагах слева от меня проходят высокий мужчина и пожилая дама в норковом палантине. Я разглядываю газетный листок.
— Правда. И это не работник «Уайт Стар». Я бы знал.
Ростом мужчина, должно быть, шести футов с лишним, и его костюм безупречного покроя из высококлассной шерсти сидит без единой складочки. Близко посаженные глаза смотрят из-под высокого лба, сейчас наморщенного в смятении. По обе стороны рта свисают, словно беличьи хвосты, роскошнейшие усы.
— Конечно, знали бы, мистер Исмей. Это ваша вотчина.
Так это он и есть, брюзгливый глава «Уайт Стар». Самая большая шишка в этом лесу, человек, которому капитан Смит обязан своей должностью. Судя по виду, его совсем не радуют новости об акробате-энтузиасте. Он опустошает свой бокал, и стюард наполняет его еще до того, как мистер Исмей протянет его.
— Я поговорю об этом с капитаном. Мы здесь не терпим баламутов.
И прежде чем баламут попадется ему на глаза, я спешу к двери, врезаясь прямо в молодую леди.
— О! — Она хватает меня за плечи, словно пытается удержать нас обеих от падения.
Эйприл Харт, потрясающе выглядящая, смотрит на меня. Вечерний наряд из фиолетового шелка каким-то чудом заставляет ее кожу мерцать лунным светом. Темные волосы блестят, как перья ворона.
— Держу вас, мадам. — Ресницы у нее такие длинные, что я чувствую легкий ветерок, когда она мне подмигивает. — Встретимся в вашей каюте через пятнадцать минут, — шепчет она.
— Эйприл! Ты в порядке? — Женщина в мехах кидается вперед, сопровождаемая мистером Исмеем.
— Все хорошо, матушка. Мы, должно быть, налетели на волну.
— Должно быть.
Янтарные глаза матери Эйприл обегают меня взглядом, вспыхивающим при виде платья с журавлями. Она разводит свои короткие пальцы, словно ждет, что знакомство рухнет ей прямо в руки.
Взгляд мистера Исмея становится острым.
— Мадам, мы, кажется, еще не встречались. Я…
— Мистер Исмей, до меня дошел слух, что у вас на борту отменный выбор сигар. — Эйприл берет его под руку. — Как может леди заполучить хоть одну из них?
Это сигнал мне. Мое сердце несется вперед быстрее ног, заставляя и их поспешить к суконным дверям, пока театр одной актрисы не оказался закрыт.
Я запираю дверь своего номера и прислоняюсь к ней спиной. Но, не слыша стука преследователей с той стороны, чувствую себя немного нелепо. Вешаю шляпу и пальто, а затем расстегиваю туфли. Мне необходимо внимательнее следить за мистером Исмеем и надеяться, что он не станет делать того же в отношении меня.
Постель взбита и заправлена. На столике стоит корзина с фруктами, среди которых два апельсина, любимых фрукта Ба. Разве не светился бы он от радости, увидев меня здесь? Я представляю, как бы он показывал маме эмблему «Уайт Стар», вышитую на салфетках.
— Посмотри на шитье, Пенни. Это же шелковая нить. Действительно украшает полотно. — Он бы растянул салфетку в своих исчерченных венами руках, рассуждая: — Мы могли бы вышивать монограммы. Людям нравится смотреть на свои инициалы.
А мама бы забрала у него салфетку, и ее широкая улыбка слегка потухла бы.
— Никто не станет использовать салфетки с монограммами. Их не захотят пачкать.
Но в итоге Ба убедил бы ее.
Они бы и подумать не могли, что мы с Джейми будем пассажирами в первом путешествии Букингемского дворца Атлантики. Я падаю в кресло. Почему-то оттого, что мы поссорились на лучшем корабле в мире, только тяжелее. Часть меня хочет найти Джейми, накинуть поводок на его ослиную шею и оттащить на более тучные пастбища, пусть сама я всего лишь самозванка в первом классе. Шансы на то, что он сам найдет путь к этим пастбищам, тают день ото дня.
Я чищу апельсин, с торжеством замечая, что шкурку удается снять одной сплошной спиралью. Яркий аромат поднимает мне настроение, а сочная мякоть приглушает бурчание голодного желудка. Я кладу второй апельсин в настенный кармашек в качестве подношения маме и Ба.
Ба воспитывал в нас внимательное отношение к предкам. Мы регулярно оставляли на его алтаре из тикового дерева подношения в виде пирожков и рисового вина и возносили поминальные молитвы, чтобы умилостивить их в новом доме. Мама, воспитывавшая нас по канонам Англиканской церкви, никогда не присоединялась к нам, но и не возражала. Я полагаю, с ее точки зрения, когда она выходила за Ба, она получала его целиком, а не только части, которые ее устраивали.
Травянистый запах лилий на столе щекочет мой нос. Взгляд падает на фотографию, и все мысли замирают. Я отчетливо помню, что, как обычно, сунула ее в часть о Руфи перед уходом. Библия пододвинута к дальнему краю стола. Возможно, фото выпало, когда стюард Латимер прибирался. И что он должен был подумать? У миссис Слоан нет никаких причин носить в своей Библии фото китайца и белой женщины.
Я падаю в кресло и пытаюсь сделать вдох. Если спросит, придется добавить еще маленькую тележку в мой и без того огромный воз лжи.
Рядом с лилиями под коробкой шоколада лежит карточка с официальной эмблемой «Уайт Стар»:
От этих слов мой желудок сжимается в комок. Я запихиваю раздражающие лилии в шкаф и решаю подумать о приглашении позже.
В ожидании Эйприл я выискиваю местечко, где можно было бы спрятать мой носок с деньгами. Мама всегда прятала деньги за сплетенные ею кружевные воротнички и манжеты в треснувший чайник, который Ба когда-то починил при помощи рисового клея. Он отлично умел налаживать вещи, например, мог привязать струну к текущему крану, чтобы капающая вода не сводила нас с ума, или смазать дверные петли мылом.
Мой взгляд цепляется за алые подушки кушетки. Я стаскиваю одну из них, обнаруживая пуговицы чехла. Расстегнув, я запихиваю носок поглубже, а затем меняю подушки местами, чтобы спрятать бугорок.
Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть.
— Это Эйприл.
Я открываю дверь, и Эйприл врывается в номер с очередным крокодиловым саквояжем в руках. Она окидывает взглядом мои обкорнанные волосы, затем расчесывает их пальцами с одной стороны.
— Интересно. Что ж, короткие намного практичнее.
— Мистер Исмей уже выслал за мной отряд охотников?
— Если ты про жонглера Валора Честного, я посоветовала Брюсу расслабиться. Толпе нужны развлечения, а мне кажется, что представление, данное тобой в третьем классе, было не менее забавным, чем то, что ты устроила в первом.
— А как насчет Веселой Вдовы?
— Признаюсь, ему любопытно. Я пообещала ему, что постараюсь выяснить о тебе побольше.
— Ты… что?
— Лучше уж я, чем кто-то другой, тебе не кажется? — Она ослепительно улыбается.
Должна признать, эта лиса умна.
Она замечает карточку с напоминанием о моей встрече с капитаном.
— Ага! Я знала, что это тебя ждет. Хорошо, что захватила с собой кимоно. Это мой шедевр. — Она ставит саквояж на кушетку и расстегивает ремни. — Сегодня о тебе говорили в кафе «Паризьен». Идем, я помогу тебе переодеться в вечерний наряд.
— Я не собиралась никуда идти.
— Что ж, тогда я просто покажу тебе, как он надевается, чтобы, если у тебя появится настроение для вечерней прогулки, ты была бы достойно одета.
— Почему бы мне просто не надеть платье с журавлями? Его еще не все видели.
— Журавлиное платье можно надевать и вечером — мне нравится делать одежду универсальной, — но предполагается, что женщина должна переодеваться во что-то новое к ужину, и я не могу позволить, чтобы Веселая Вдова допустила такой промах. А сейчас поторопись, мама ждет меня.
Она хватает подол журавлиного платья и легко стягивает его через мою голову.
— Как ты умудрилась сшить его без пуговиц?
— Я кроила ткань по диагонали. Ткани требуется больше, но диагональ позволяет ей тянуться.
Я понимаю далеко не все, что она говорит, но киваю, внезапно чувствуя неловкость оттого, что стою в нижнем белье.
— Святые небеса, как ты называешь эту штуковину?
— Это, эм, моя шапочка для близнецов.
Она взрывается смехом.
— Шапочка для близнецов. Ты сама это сделала?
— Да. Держит булочки на тарелочке. Я даже подумывала внести кое-какие изменения, вроде тянущейся ткани на лямках и застежки спереди.
— Мне нравится ход твоих мыслей. — Ее взгляд задумчиво скользит по мне, пока она вытаскивает из чехла платье цвета розы.
Я ахаю при виде этого потрясающего оттенка, который просто требует внимания. Юбка сшита посередине, так что снизу это скорее брюки, а на спине расположен ряд пуговок.
— Но все будут пялиться на меня.
— В этом-то и суть, — радостно заявляет она. — Ты уже была в туалете?
— Прошу прощения?
— В этом костюме подарить облегчение мочевому пузырю может оказаться непросто. Но мне ужасно нравится моя идея платья-брюк. Если ты готова, вставай сюда, вот так.
Я аккуратно переступаю ногами, нырнув в наряд. Сзади она натягивает лиф платья на мое туловище, завязав две широкие ленты бантом на моей шее и застегнув задние пуговицы. Я оборачиваюсь, но не замечаю никакой ткани на лопатках.
— Чего-то не хватает?
Она смеется.
— Риск придает моде страсти. Надень накидку, если нужно, но, умоляю, не пей красное вино в ней. Ты представить себе не можешь, как трудно было добиться именно такого оттенка кашемира при окраске. Я вшила туда рукава, чтобы сохранять тепло.
Она протягивает накидку того же насыщенно-розового цвета, и я сую в нее руки, оборачивая вокруг себя, как одеяло.
Мое отражение в зеркале туалетного столика заставляет вспомнить элегантные английские розы на длинных стеблях, растущие в садах Кенсингтонского дворца. Я начинаю жалеть о своей неудачной стрижке, которая теперь кажется куском грязи на лепестках розы.
Словно подумав о том же, Эйприл пристраивает мне на голову розовую шляпку с загнутыми полями, а затем помогает закрепить на ней вуаль.
— Думаю, я видела твоего брата, когда он чинил шезлонги. — Улыбка Эйприл становится шире. — Красивый молодой человек. Жаль, не мой тип.
Я вспыхиваю от гнева.
— Потому что он китаец?
На ее лице появляется лукавое выражение, отчего она становится похожа на малиновку на жердочке.
— Нет, дорогая. Китайцы мне очень даже нравятся.
— О, — выдыхаю я, не зная, что еще сказать. — Ну, сейчас он скорее мороженая треска.
Она достает из своего саквояжа драгоценную брошь и прикалывает ее мне на лиф.
— Вам с ним нужно разобраться во всем, пока не стало слишком поздно. Поверь, уж я-то знаю.
— А если проблема в том, что мне нет места в его жизни?
— Ты в этом уверена?
— Наши родители умерли, теперь друг у друга есть только мы. Но он хочет, чтобы я вернулась в Англию и не мешала ему дальше швырять уголь.
Я слишком сгущаю краски, но, в общем, все так и есть.
Она отступает.
— Делай, что хочешь, и позволь ему делать то же самое. Как я обычно говорю своим клиентам, нужно носить цвета, которые вам идут, а это не всегда те, которые вы хотите или которые кто-то вам навязывает. — Она оглядывает меня с ног до головы. — Цвет пыльной розы
Если бы я была больше похожа на маму, можно было бы обойтись и без вуали. И вообще, будь я больше похожа на маму, я бы не оказалась в такой ситуации. Щечки попухлее, как булочки, а не как лепешки, но подлиннее, более светлый цвет лица. Самые незначительные изменения во внешности полностью изменили бы мое путешествие. Мама от многого отказалась, выйдя замуж за Ба, — не только от своих родителей, но и от сильно недооцененной возможности быть незаметной.
Эйприл быстро достает из чехла еще одно платье, и клянусь, я вижу водопад, струящийся с ее пальцев. Плотный шелк переливается от изумрудно-зеленого на лифе до темно-синего на подоле, как павлинье перо. Вышитые бисером розочки добавляют ткани текучести и блеска.
— А это для твоей завтрашней встречи с капитаном.
Я фыркаю.
— Да л’ан! Я не могу его надеть. — От волнения сбиваюсь на мамин кокни.
— Почему? Эта модель просто надевается. — Она показывает мне похожий на халат наряд с обеих сторон. Это кимоно, с широкими рукавами до локтя. — Простой крой в сочетании с роскошной тканью идеально стирают грань между дневным и вечерним нарядом.
— Оно слишком шикарное. Что, если я наступлю на подол или, ну не знаю, он пропахнет мной?
— Твой запах ничем не отличается от запаха любого здешнего пассажира. Это просто платье. Предполагается, что ты должна его носить, а не становиться для него вешалкой. Это называется стилем.
Она прижимает кимоно к себе, словно обнимая, а потом вешает в гардероб.
Английская роза в зеркале чуть подувяла. Платье-брюки и то, с журавлями, безусловно притягивают к себе внимание. Но это кимоно из разряда таких вещей, которые требуют не только внимания, но и экипажа с четверкой лошадей. Я вздыхаю, пообещав себе, что разберусь с вопросами «стиля» позже.
— Ты нашла мистера Стюарта?
— Пока нет, но у меня есть зацепка. Мои источники сообщают, что ему нравятся фиолетовые котелки и послеполуденные солнечные ванны на прогулочной палубе.
— Спасибо. — Меня омывает волной благодарности, хотя я и понимаю, что мы с Эйприл всего лишь деловые знакомые. Мой план начинает реализовываться.
— Доброй ночи, дорогая.
После ухода Эйприл я все-таки решаю выйти на вечерний променад. Миссис Слоан купила туфли на резиновом ходу для прогулок, которые она собиралась совершать по палубе А. Пусть мне, в отличие от нее, придется идти на каблуках, но это не помешает разведать обстановку перед завтрашней охотой на мистера Стюарта.
Поскольку ужин уже подан, прогулочная палуба почти пуста. Тускнеющее солнце купает меня в прощальных лучах тепла и окрашивает небо в глубокий малиновый цвет. Госпожа Небо носит красное, когда хочет привлечь внимание.
Дойдя до носовой части прогулочной палубы, я оборачиваюсь взглянуть на похожую на лопату фок-мачту, сплошь утыканную столбиками и увешанную лианами кабеля и мотками канатов. У ее основания лежит массивный якорь — та самая железяка, которая тянет нас к некоему гигантскому магниту на американских берегах. На верхушке мачты потирает руки один из дозорных. Джейми сказал, что марсовая площадка — худшая вахта. Там всегда либо слишком жарко, либо слишком холодно, и ужасно утомительно, словно перемешиваешь чай взглядом. Должно быть, у этих дозорных отличное зрение. Ни у одного из них нет бинокля.
«Титаник» разрезает волны, и на моей коже оседает облачко брызг. Солнце неподвижно зависло над горизонтом, как соверен в невидимых пальцах. Без предупреждения солнечная монета словно скрывается в чьем-то глубоком кармане.
Я тру глаза. Как я умудрилась пропустить заход солнца? Небеса в очередной раз сыграли со мной шутку.
Сердце в груди замирает. Сначала мама, потом Ба. А теперь и Джейми. Как он может отвергать меня, единственного оставшегося члена его семьи? Раньше мы были не разлей вода, рано сообразив, что два лучше, чем один, когда один из нас выбрался из колыбельки, используя второго как подставку. Ба и мама всегда учили нас, что семья стоит на первом месте, но, когда их не стало, он, похоже, решил найти себе новую.
Я шмыгаю носом, потекшим вовсе не из-за резкого похолодания.
К тому времени, как я добираюсь до лодочной палубы, небо становится иссиня-черным, цвета воронова крыла, освещенного перышком-луной. Если Джейми прохлаждается здесь, любуясь на звезды, ему ни за что не побить меня. Но чехол третьей шлюпки натянут туго, как барабан.
До моих ушей доносится шорох. Он идет из следующей лодки. Прищурившись, я вглядываюсь в темноту. Уголок чехла отогнут так аккуратно, что я едва это замечаю.
Джейми
— Неужели из этой вид лучше?
Чехол почти целиком скрывает фигуру Джейми, хотя в тусклом свете электрических ламп можно разглядеть локоть, высунувшийся после того, как он закинул руки за голову. Я поднимаю чехол.
Но из-под него на меня смотрит вовсе не Джейми.
Удивленное лицо Бо поднимается над краем лодки, и я прикусываю язык, чтобы не вскрикнуть.
— Что ты здесь делаешь?
— Тот же вопрос.
— Где Джейми?
Он хмыкает.
— Не здесь.
— Там еще кто-нибудь есть? — Я поднимаю чехол повыше.
Бо тянет его обратно, а потом отвечает на своем неуверенном английском:
— Нет. А теперь иди, безбилетница, пока тебя никто не увидел. — Он укладывается назад, снова накрываясь чехлом.
— Где ты видел его в последний раз?
На его лице мелькает хитринка.
— А что? Беспокоишься, что он тебя обыграет?
— Конечно нет, — лгу я. — Переживаю из-за вредного влияния на брата.
Темные черточки его бровей изгибаются.
— Нас досматривали перед посадкой.
— Досматривали?
— Да. Ни у кого с собой нет никаких вливаний.
— Не
Он хмурится.
— Я имел в виду, что Джейми может и не захотеть больше следовать распоряжениям сестры.
Я шмыгаю носом.
— А с чего ты взял, что он раньше следовал моим распоряжениям?
«Титаник» кренится, и я хватаюсь за гладкий край лодки.
— Он рассказывал мне о — как это сказать? —
Кажется, будто холодный ветер касается моего лица.
— Он рассказывал тебе об этом?
Однажды сырой, холодной весной, когда нам было по одиннадцать, я увидела, как мужчины вырубают подлесок в садах Кадоган-плейс, в паре кварталов от нашего дома в Челси. Я сказала Джейми, что нам нужно притащить домой одну из елок, чтобы взбодрить Ба, который на тот момент уже двадцать восемь дней не выходил из дома после того, как его вышвырнули с общественного теннисного корта, поскольку «собакам и китайцам нет нужды играть в теннис». Если не было возможности пользоваться общественными кортами, значит, он не мог давать уроки, а он уже потратил все припрятанные в чайнике деньги на ракетки. Джейми отказался помогать мне добывать дерево, заявив, что это паршивая идея, и вообще, Ба не стоило покупать эти ракетки. Тогда я ответила, что он паршивый сын, раз так говорит. В итоге он согласился, но как он мог сообщить о таком совершенному незнакомцу?
— Ты что, велела ему еще и не рассказывать никому эту историю?
Возмущенное облачко пара срывается с моих губ.
— Не злись. Это было забавно. — У его губ появляется ямочка, словно крошечная звездочка, выглянувшая из-за туч. — Чьей идеей был осел?
Я фыркаю.
— Моей.
Джейми сломал запястье, когда осел, которого мы позаимствовали дотащить елку, понес, волоча дерево за собой. Возможно, он все эти годы винит меня за проблемы с запястьем.
— Половина веток была обломана, когда мы дотащили елку домой. Мама заявила: «У вас ’пилки вмест’ м’згов, если вы решили, что я п’зволю п’ставить этот жуткий обруб’к дома». — Я изображаю привычный мамин кокни. Бо не может сдержать смех. — Ба порубил елку на дрова. По крайней мере, из дома ему выйти пришлось.
Подставки скрипят, когда он начинает ворочаться.
— Залезай внутрь, чтобы не пришлось потом использовать вредные вливания.
Я благодарна темноте за то, что та скрывает мои покрасневшие щеки. Но тепло, поднимающееся от лодки, тянет меня магнитом.
— Ладно, но никаких непотребств.
— Каких не потребовать?
Я даже не пытаюсь объяснить на кантонском. Вместо этого осторожно перекидываю замерзшие ноги через борт лодки, пристраиваясь на только что освобожденном им месте. По ощущениям я словно опускаюсь в горячую ванну, и продрогшие кусочки моего тела тянутся еще ближе к его ровному теплу. Он укрывает нас лодочным чехлом, удерживая нагретый воздух.
Я пытаюсь уцепиться за остатки моего праведного негодования, но все внутри меня размягчается, будто кусок масла на горячем тосте.
— Послушай, Бо. Возможно, мы с тобой расходимся во взглядах, но, если ты заботишься о Джейми, ты должен хотеть для него наилучшего. Он изменился. Может быть, ты этого не замечаешь, потому что ты не знал его раньше. Когда-то он был легче, беззаботнее. А теперь ходит с таким видом, словно заблудился в зарослях.
— Что такое «заросли»?
Я не знаю этого слова на кантонском.
— Густые кусты. Вроде тех, в которых живут кролики.
— О. Так, может, заросли — это просто жизнь.
— Ага, жалкая жизнь, полная кроличьего помета и шипов…
Где-то неподалеку раздаются звуки шагов и голоса, прерывающие мою речь. Мы оба замираем.
— Как минимум двадцать два узла, — раздается энергичный мужской голос, чей владелец определенно привык перекрикивать рев океана. — Мистер Исмей день и ночь ходит за капитаном Смитом, требуя увеличить скорость. — Долговязый председатель встает перед моим мысленным взором. — Хочет отнять Голубую ленту[204] у Кунардов, этих скользких фрегатчиков. Если мы ускоримся, сможем заполучить королевский контракт на доставку почты. Тогда будем в золоте купаться. Сможешь купить своей девчонке блестящий камушек на палец.
Они приближаются, стуча ботинками так громко, словно бьют молотом по наковальне.
— Ерунда, — сипит его спутник. — Она уже сказала нет.
— Это потому, что ты беден, как мышь, — заявляет энергичный. — Но скоро для нас все может измениться. Постой. — Его ботинки останавливаются прямо рядом с нашей лодкой. — Рядом со мной Бо застывает, как труп, но мое сердце стучит, как барабан. — Похоже, тут пара… — неужели он видит нас? — петель слетела.
Мое сердце бьется о ребра, словно птица о прутья клетки. В любую секунду они обнаружат, что мы здесь прячемся, и решат, что мы безбилетники, и отчасти это так и есть. Картины того, как меня заставляют идти по доске или привязывают к бушприту, — Джейми рассказывал, что именно так наказывают матросов, — оживают в моей голове. Я буду разорвана на части, удобрив океанское дно своими внутренностями, кровью и мозгами, — да, определенно кучей мозгов. И тогда нам так и не удастся выступить перед мистером Стюартом. По крайней мере, Джейми будет сожалеть о том, что так жестоко обошелся со мной.
Мое дыхание становится слишком поверхностным и частым, и я не могу унять дрожь в конечностях.
Теплая рука ложится на мою. Мозоли, покрывающие ладонь и пальцы Бо, прерываются гладким бугорком его ракушечного кольца. Рука, сжимающая мою, словно безопасная гавань посреди шторма. Ее тепло поднимается от кисти к предплечью, отвлекая от катастрофических мыслей, заполнивших голову.
Ткань над нами дергается. Я стараюсь врасти костями в дно лодки, а в моих ушах вторым океаном шумит кровь. Но вместо того чтобы открыться, наш потолок лишь туже натягивается, когда руки матросов надевают слетевшие петли на крюки.
Целая вечность проходит, прежде чем мы начинаем шевелиться. Я не знаю, кто первым расцепляет наши руки. Но когда мы наконец открываем наше гнездышко холодному воздуху реального мира, отползти друг от друга нам удается не сразу.
Бо прочищает горло.
— После тебя, безбилетница.
Он указывает на лестницу в задней части палубы, откуда он сам проскользнул сюда. Его простая куртка скрыла матросскую форму, и поскольку шел он в компании нескольких пассажиров, его никто не остановил.
Он сжимает руки в кулаки и прячет их в карманы, принимая беззаботный вид.
— Договорились с остальными встретиться в общей гостиной. — На его лице смущение, как, впрочем, наверняка и на моем. — Хочешь присоединиться?
— Нет, — отвечаю я слишком поспешно, все еще ощущая его руку в своей. — А ты иди.
Его лицо расслабляется, кажется, от облегчения.
— Спокойной ночи.
На следующее утро я просыпаюсь до рассвета от голодного урчания в желудке. Бесплатная коробка шоколада, которую я без проблем употребила на ужин, если не считать проблемой прилагающееся к ней обязательство встретиться с капитаном, превратилась в приятное, но далекое воспоминание. Желание получить выпечку и чай заставляет меня нажать на кнопку вызова стюарда. Несколько мгновений спустя появляется служанка.
— Чем я могу помочь вам, мадам? — Она отводит глаза от моей вуали.
— Я бы хотела, чтобы мне подали чай с выпечкой через тридцать минут. И не жалейте мармелада. Я буду принимать ванну. Пожалуйста, принесите все сюда и не наливайте чай.
— Будет исполнено, мэм.
Я действительно вхожу в образ. Как легко, должно быть, привыкнуть к тому, что люди прыгают, едва ты велишь. Наверное, это как разнашивать новую шляпку. Чем дольше носишь, тем сложнее сохранить ее прежнюю форму.
Наполнив ванную, я достаю из Библии, которая теперь хранится в сундуке миссис Слоан, фото родителей.
— Доброе утро, досточтимые родители. — Я ставлю фото на столик и начинаю утреннюю разминку. — Джейми злится на меня за то, что я выиграла пари. Но он это переживет. Как всегда.
Однако Джейми все еще держит обиду на Ба. И тот Джейми, которого я знала, никогда так не стремился избавиться от члена своей семьи. Я завершаю разминку и прячу фото в сундук, чувствуя, как сомнения кружат в голове хищными птицами.
Выкинув Джейми из головы, я погружаюсь в пенную воду. Возможность мыться, даже не чувствуя себя грязной, — одно из главных достоинств первого класса.
Булочки уже ждут меня на столе к тому времени, как я выбираюсь из ванны, благоухая бергамотом. Кимоно смотрит на меня из гардероба. Оно, словно дерзкая девчонка, безмолвно спрашивает, действительно ли я та женщина, что рискнет надеть его. Я неторопливо поглощаю сахарную плюшку, а затем булочку с мармеладом, запивая их отличным английским чаем.
Подкрепившись, снимаю кимоно с вешалки. Оно как будто само скользит по моим плечам, обвивается вокруг них, как игривый зверек, устраивается поудобнее. Пуговицы, спрятанные внутри наряда, удерживают вместе его части, а глубокая шляпка-ток цвета павлиньих перьев становится отличным финальным штрихом.
Я ковыляю к зеркалу, ничуть не удивляясь тому, что похожа на тюленя, угодившего в приливную волну.
Я расправляю плечи и расслабляю шею. Напружинив ноги и выпрямив спину, смотрю, как отражение в зеркале из тюленя становится павлином. Неплохо. И все равно я накидываю сверху пальто цвета ванильного кекса. Павлин тщательно выбирает момент, когда распустить свой хвост.
Похоже, самое время забрать свой выигрыш.
Солнце все еще не взошло, и коридоры тускло освещены электрическими лампами. Я задерживаю дыхание, проходя мимо каюты мистера Исмея, словно он может услышать мое взволнованное дыхание или ощутить повышение влажности. К счастью, он, похоже, не из ранних пташек.
Я спускаюсь в лифте на палубу Е, поражаясь, каким чопорным кажется коридор первого класса по сравнению со своим неугомонным близнецом, идущим по другому борту — Шотландской дорогой. Коридор выводит меня в Плавники, и отсюда я направляюсь в каюту 14.
Из-за приоткрытой двери, которую я раньше не замечала, — должно быть, кладовой — просачиваются голоса.
— Сам виноват, что тя облапошили!
Я замедляюсь, узнав развязный тон стюарда узкоглазых, Скелета.
— У вас, Бледигов, ума с гулькин нос, не хватает даже на то, чтобы не продуть весь куш за вечер. Господи Исусе. —
Я поджимаю губы. Бледиг — это тот молодчик, выигравший в тотализатор. А Скелет — хранитель коробки со ставками.
— Он надул меня, клянусь, кузен, — хнычет собеседник Скелета. Может, это Бледиг? Они родственники?
— Тсс, не зови меня так. Хочешь, чтобы все узнали, как ты выиграл?
— Прости, куз… прости. Эти узкоглазые скользкие как угри. Подловил меня на трех девятках. Девятка — мое несчастливое число, ты же знаешь.
Узкоглазые. У меня по коже бегут тревожные мурашки. Я потираю руки, но чувство не исчезает. Значит, Бледиг проиграл все до пенни. Но которому из узкоглазых?
Налитый кровью глаз появляется в дверной щели. Я сдерживаю вдох.
Прежде чем Скелет успевает разглядеть меня, я сбегаю в сторону каюты 14 так быстро, как позволяют проклятые туфли. Не потрудившись даже постучать, я врываюсь в каюту и захлопываю за собой дверь.
Бо смотрит на меня со своей койки, на которой он сидит, опустив босые ноги на пол. Лучик солнца скользит по его скуле, на которой уже пробилась легкая щетина. В его взгляде читается вопрос, но я шагаю прямо к Джейми, развалившемуся на койке, как в гамаке под пальмами. Я тыкаю его под ребра.
Он вздрагивает и распахивает глаза.
— А? Вал, что за черт? — Он утыкается лицом в подушку, но я отнимаю ее.
— Ты играл прошлым вечером?
Он приоткрывает один глаз, морщась от солнечного света.
— Ты играл, хоть и клялся этого не делать. Я слышала, как Бледиг рассказывал Скелету о том, что его провел узкоглазый, и знаю, что это был ты. Просто признайся. — Мой голос натянут и, хотя я стараюсь говорить потише из-за мальчишек, обида во мне разворачивает крылья и точит жало. — Так ты хочешь от меня избавиться.
Джейми трет глаза.
— Я не играл, сестренка, — говорит он спокойнее. Верхние койки скрипят и стонут под просыпающимися мальчишками.
— Тогда кто…
— Это я. — Слова Бо бьют по мне, как та шишка, что я не заметила когда-то.
— Сколько вы заработали? — спрашивает Винк деловито, пусть и только что вернулся из страны снов.
Бо не отвечает, но это и не нужно. Бледиг потерял все до пенни, а значит…
— Два фунта, — устало отвечаю я.
— Так, эти два фунта, да их вчерашние четыре шиллинга. Они
Джейми, теперь уже полностью проснувшийся, открывает рот, но не может подобрать слов. Бо виновато смотрит под ноги.
— Что ж, Джейми, надеюсь, тебе понравится блуждать по зарослям.
— Ты о чем, сестра?
— Спроси у своего дружка.
Дверная ручка выскальзывает из моей потной руки, но я хватаюсь покрепче, отчаянно желая выйти. И хотя у золотой рыбки больше шансов уплыть из своего аквариума, чем у меня сбежать с этого корабля, я бегу изо всех сил.
Я спешу по Шотландской дороге, иду на цыпочках, мечтая сорвать эти проклятые туфли и швырнуть в ближайший иллюминатор. Гул, доносящийся из котельных шахт, соревнуется с шумом в моей голове. С чего бы кому-то выбирать унылую однообразную работу, от которой день за днем все больше покрываешься копотью? Где в ней творчество?
Акробатика, конечно, физически сложна, но, по крайней мере, ты можешь увидеть результаты — новый номер, новая вершина, способ оставить свой след. А Джейми настолько одарен от природы, что из утробы матери вылетел почти кувырком, да еще и вытянув меня, вцепившуюся в его лодыжку. В Америке у него будет бескрайнее море возможностей. У нас нет классического образования, но Джейми достаточно умен, чтобы стать служащим. А может, даже ученым.
Что ж, свою жизнь он может выбросить на помойку, но мою — нет. У меня пять дней, чтобы найти и впечатлить мистера Стюарта. Может, меньше, если корабль собирается ставить рекорд ради этой Голубой ленты. Желудок сжимается, словно я укусила недозрелый лимон.
Если с мистером Стюартом не выгорит, может быть, я смогу подкупить какого-нибудь чиновника, чтобы тот пустил меня в Америку. Мне понадобятся еще ананасы для жонглирования.
Минуя один из трапов, выходящих на Шотландскую дорогу, я с удивлением замечаю моряка с бритой головой — Минг Лаи — и русскую девушку, наполовину разговаривающих, наполовину жестами объясняющих что-то друг другу. Они настолько поглощены беседой, что не замечают меня.
Дверь ближайшей каюты открывается, и выходят родители девушки. Мать похожа на более хрупкую копию своей широколицей дочери, унаследовавшей крепкое отцовское телосложение. Да, ее отцу, с бугрящимися на руках мускулами и мощной, увитой венами шеей, ни капли не хочется перебегать дорогу. Все четверо устремляются прочь от меня, направляясь в обеденный зал.
Кажется, что узы их дружбы становятся все прочнее, несмотря на столь заметные различия. Как здорово, должно быть, когда родители одобряют твой выбор. Или, возможно, понимание того, что знакомство это временное, позволяет ослабить рамки. Можно и погулять.
Холодный воздух приводит меня в чувство, едва я добираюсь до полуюта. В такую рань людей здесь очень мало. Уже другой член экипажа — однако такой же надутый, как и Ква, — меряет шагами мостик, острым, как у добермана, взглядом обозревая окрестности.
Если бы Джейми выиграл пари, заставил бы он меня вернуться в Лондон? Согласно китайским традициям, старший мужчина встает во главе семьи, решая такие вопросы, как будущее сестры. Но когда это я слушалась его приказов? По словам Бо, это работает и в обратную сторону. В любом случае, тот Джейми, которого я знала, всегда ценил мое мнение. Как в тот раз, когда я предложила заплатить мальчугану, чтобы он зазывал на наше представление, что более чем окупилось. Или когда я сказала ему перестать носить такие короткие штаны, потому что в них он был похож на щеголя.
Наверное, я и в самом деле слишком часто им командовала. Но я никогда не делала этого, чтобы доказать свое превосходство, только чтобы все стало проще. Я не хотела, чтобы ему расквасили нос за то, что он так расфрантился. Разве это так плохо? Но теперь я ему больше не нужна. У него есть друзья, которые проследят, чтобы он не влезал в неприятности. А у меня нет никого.
Мысленно я возвращаюсь в тот безрадостный день, когда свалилась в угольную яму по дороге в дом вдовы, куда шла за Джейми. Мама отправила его туда помочь бедной женщине полоть сорняки. Джейми нашел меня несколько часов спустя. Он скатился вниз по желобу и обнял горько рыдающую меня так крепко, что я почувствовала его сердцебиение, как когда-то в животе у мамы. Он всегда был рядом со мной. А теперь нет.
Я прикусываю задрожавшую губу и пытаюсь сосредоточиться на небе. Всего несколько облаков разбавляют его чистую лазурь. Следуя за нами, морская птица лавирует и скользит в невидимых воздушных потоках. Вот и я буду как эта птица. Как бы ни крутила меня жизнь, я все равно полечу своим путем.
— Маленькая сестрица, — произносит кто-то по-кантонски, вырывая меня из мыслей. Моряк с быстрыми руками, Барабанщик, подходит ко мне. Со своего пояса он отцепляет барабанчик-трещотку — двусторонний цилиндр с двумя бусинами, шнурком закрепленными на палочке. Он крутит барабан, и бусины легко ударяют по натянутой коже. — У тебя такое печальное лицо.
Я вытираю глаза рукавом.
— А почему ты не ешь с остальными?
— Я уже закончил. — Он похлопывает себя по животу, такому плоскому, что он кажется впалым. В его живых глазах теперь плещется не веселье, а забота и участие. — Когда Джейми сообщил нам, что его сестра-близнец здесь, Тао ничуть не удивился. Он сказал, что близнецы всегда вместе, как имбирь и чеснок. Их используют и по отдельности, но в конце концов они всегда встретятся в одном и том же блюде.
При виде его улыбки я не могу сдержать свою, пусть и короткую.
— Имбирь и чеснок теперь будут приправлять разные блюда, каждый сам по себе.
— Надеюсь, что нет, маленькая сестрица.
Мои глаза снова увлажняются. Я пытаюсь найти в небе морскую птицу, но та уже улетела. Барабанщик очень добрый, но нагружать других своими проблемами грубо.
— А ты кочегар или барабанщик?
— И тот, и другой. Бригадир на нашем прошлом корабле знал, что мой барабан помогает людям работать лучше.
— Вот этот крошка?
— Большой мне с собой взять не удалось. — Он пожимает плечами. — Есть много способов создавать музыку. Не всегда нужен барабан, чтобы барабанить. Так же, как мы улыбаемся без улыбки или плачем без слез.
Прядь темно-каштановых волос выбивается из-под его шапочки, почти доставая до острого носа. Любопытно, что на его лице видны черные полосы, как у кочегаров. Он не работает на «Уайт Стар Лайн» и не должен быть измазан в угольной пыли.
— Маленькая сестрица уже видела котельную?
— Нет. — Трудно скрыть горечь в моих словах.
— Здешние намного чище тех, что на судах «Атлантической паровой компании».
— Откуда ты знаешь?
На его лице появляется хитрая улыбка. Он откидывает голову назад, словно хочет оглядеть меня с ног до головы.
— Я покажу тебе. Идем.
Я иду за Барабанщиком по Шотландской дороге, разрываясь на части от любопытства, с одной стороны, и тревоги — с другой. После падения в угольную яму котельные возглавляют мой список мест, куда лучше не ходить, опережая даже канализационные туннели и темные подвалы. Однако каким бы отвратительным мне оно ни казалось, я хочу увидеть место, на которое Джейми променял свою семью. Но лишь при
Взгляд Барабанщика скользит по мощеному полу, а руки при ходьбе взлетают, как шнурки его трещотки. Этот человек — настоящий сгусток энергии, вроде солнца, и от одного его присутствия мне становится теплее.
— До того как я устроился в «Атлантическую паровую компанию», я работал со старшим кочегаром «Титаника» на пароходе «Виконт». В последний вечер перед отплытием я набрел на него в пабе, и мы распили по кружечке. Я сказал ему, что плыву на «Титанике», а он спросил, не соглашусь ли я помочь ему, эм, слегка смягчить людей, как раньше на «Виконте».
— А зачем их смягчать?
— Католики и протестанты не особо ладят. А музыка приводит людей в доброе расположение духа. К тому же работа идет быстрее.
— Ты хочешь сказать, «Уайт Стар Лайн» наняла тебя?
— Конечно нет. Но для меня честь помочь другу. Он и тебе разрешит посмотреть. Но сначала придется надеть матросскую форму.
Я вздрагиваю, когда воспоминания об угольной яме становятся отчетливее.
— Вообще-то, я стараюсь избегать темных и тесных помещений.
— А-а. Не волнуйся, маленькая сестрица. Там высокие потолки и много света.
Каюта 14 пуста. Пока никто не вернулся, я выскальзываю из кимоно и надеваю матросскую форму. Барабанщик ведет меня к спуску в шахту котельной номер 6 с Шотландской дороги.
Он оценивающе разглядывает мою простую шапку, затем снимает свою, на которой вышита эмблема «Атлантической паровой компании».
— Надень эту.
Шапка сползает мне на уши, отчего я становлюсь как две капли воды похожа на любого из узкоглазых.
Несколько пассажиров видят, как мы исчезаем в стене. Должно быть, со стороны кажется, будто мы знаем, что делаем, поэтому никто не возражает.
Мы оказываемся в крошечной комнатке с отверстием в полу, в которое спускается металлическая лестница. Я иду за Барабанщиком вниз по лестнице, и по спине от нетерпения бегут мурашки. Это напоминает мое путешествие в грузовой трюм, с той лишь разницей, что сейчас я не пытаюсь ни от кого сбежать. С каждым пройденным уровнем на лестнице становится все теплее, и запах горящего угля смешивается с запахом разгоряченных тел, жира и морской воды.
Я уже теряю счет пройденным палубам, когда мы наконец добираемся до котельной номер 6.
Со своей позиции на лестнице я вижу четырех черных драконов, стоящих бок о бок, с тремя отверстиями в каждом, похожими на горящие глаза и пасть. Укладчики грузят уголь в вагонетки, чтобы кочегары кормили драконов, а остальные метут пол или следят за трубами, кранами, шкивами и прочими неизвестными мне штуками. Здесь словно другая вселенная, из огня и стали, пота и энергии, и, да, света.
Барабанщик легко спрыгивает на металлические пластины пола, и я приземляюсь рядом.
— Добро пожаловать в котельную номер 6! — Он простирает руку в сторону драконов. — Разве они не красавцы?
Наше появление вызывает ажиотаж среди рабочих. Мужчины разных возрастов разглядывают нас, но под слоем грязи невозможно понять выражения их лиц. Один пожимает Барабанщику руку, другие выкрикивают приветствия.
— Поглядите-ка, кто свалился в кроличью нору. — Человек с мускулами размером с мою голову хлопает меня по спине с такой силой, что лишь чудом не проламывает ребра.
Барабанщик кланяется ему и представляет мне на своем ломаном английском:
— Брэндиш, друг.
Брэндиш жмет мне руку. Волосы у него желтые, а вот все остальное, включая зубы, черное.
— Все друзья Барабанщика — мои друзья, дорогуша. — Басок у него усталый, но добродушный, из тех, от которых дети с колен падают. — Когда Барабанщик с нами, мы все ладим. Ну так что, взбодришь нас сегодня?
Барабанщик, внезапно засмущавшись, отмахивается. Но тут Брэндиш принимается топать и хлопать.
Барабанщик начинает покачивать головой, отчего челка падает ему на глаза. Затем он закатывает рукава. Все эти испачканные копотью лица сейчас, похоже, повернуты к нему, даже лица тех, кто стоит у топок.
С улыбкой, напоминающей ломтик дыни, он протягивает мне свою трещотку.
— Я буду очень рад, если ты согласишься помочь мне.
Я неуверенно кручу инструмент.
— Быстрее.
Стараюсь подстроиться под общий ритм.
Барабанщик переплетает пальцы, а затем выгибает их, хрустя костяшками. Потом подносит сложенные ковшиком ладони к губам, дуя сквозь отверстие, образованное его большими пальцами. Мотив соленой песенки «Пьяный моряк» вылетает из его ручной флейты, и не проходит и минуты, как все вокруг начинают подпевать.
С каждой новой строчкой топот и стук ускоряются, и лопаты летают быстрее, сливаясь перед моим взглядом в сплошные металлические пятна. И у меня на сердце становится легче. Я стараюсь не отставать, чувствуя странное умиротворение оттого, что являюсь частью общей симфонии.
Барабанщик пускается в пляс, перескакивая с одной ноги на другую. Затем он останавливается, как заводной солдатик, и пробирается мимо котлов на другую сторону, где еще больше печей и приветственные крики звучат еще громче. К тому времени, как они вывешивают пьяного моряка на просушку, пот с Барабанщика течет ручьями, и, я клянусь, «Титаник» прибавил пару узлов после того, как мы пришли.
Возможно ли, что Джейми обрел покой здесь, в этом далеко не спокойном месте, особенно когда Барабанщик заряжает всех своей энергией. Может быть, когда твое тело так тяжело работает, душа отдыхает. Да, это тяжелая, грязная работа, но я не могу не признать, что здесь есть дружба и даже своего рода семья.
Каким-то образом поход на нижнюю палубу позволил взглянуть на все издали, как дозорному на марсовой площадке. Впервые я могу по-настоящему увидеть Джейми и его жизнь, которую он собрал из осколков. Она вовсе не такая, какой я ее считала, темная, унылая и рутинная, а напротив, полная тепла и даже успешная. Если ему придется уехать, он никогда больше не увидит свою новую семью. Хотя я по-прежнему не понимаю, почему он должен бросить прежнюю.
Брэндиш, сияя, как лампочка, несет кружку воды умирающему от жажды Барабанщику. Он пьет, но его смеющиеся глаза гаснут, когда Барабанщик замечает мою грусть. Он протягивает мне кружку.
Выдавив улыбку, я возвращаю ему трещотку и говорю на кантонском:
— Семя пробило шелуху и дало всходы.
Он отмахивается от этой фразы, означающей, что его талант налицо.
Брэндиш почесывает полотняную шапочку, прикрывающую его соломенные кудри.
— Здорово, что ты спустился и разбудил моих парней. Капитан подгоняет нас с шести утра. Хочет прибыть в Нью-Йорк на день раньше. Могу поспорить, завтра захочет уже на два.
Он утирает лицо рукавом, и невозможно понять, шутит он или говорит серьезно. Но если второе, то у меня еще меньше времени, чтобы найти и поразить мистера Стюарта.
Барабанщик хмурится.
— К чему спешка?
— Он хочет побить какой-то рекорд. Хочет, чтобы о его последнем плавании заговорили, я считаю, а это значит, придется заставить этого красавца пахать на пределе.
— Я бы хотел помочь, но…
Барабанщик кидает взгляд на меня.
— Пожалуйста, оставайся, — прошу я его. — Мне нужно поговорить с Джейми.
Он улыбается.
— Имбирь и чеснок. Хорошо.
Вместо того чтобы отправиться в каюту 14, я поднимаюсь в общую гостиную на носу за содовой водой, которую здесь держат для страдающих морской болезнью. При мысли о том, что мы с Джейми теперь идем разными путями, сердце сжимает, словно в тисках. Я не готова. Возможно, никогда не буду готова.
До моих ушей долетает знакомый бодрый голос.
— Вот же она. — Олли пробирается сквозь заполнившую гостиную толпу пассажиров, а следом за ним спешит запыхавшийся Джейми. — Мы везде искали.
Джейми разглядывает мое чумазое лицо.
— Почему на тебе шапка Барабанщика?
— Он водил меня посмотреть котельные.
У Олли отпадает челюсть, открывая вид на рот, полный остреньких зубок.
— Но как? Туда же просто так не пускают. Сколько у них котлов? Есть двусторонние?
Джейми тыкает Олли в бок и кивает в сторону лестницы, давая понять, что тому пора «освежиться».
— Э, точно. Пойду попробую найти Винка и Бо.
Мы смотрим, как он скачет по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, пока окончательно не скрывается из виду.
Брат обращает ко мне полный раскаяния взгляд. Припухшие мешки, которые Ба называл шелковыми червями, обосновались под его глазами, наверное, из-за полуночных посиделок за карточным столом, рядом с Бо. Он протягивает мне сверток.
— Никаких корок. Слыхал об этом.
Я открываю сверток и сжимаю кусок хлеба, свежего и мягкого.
— Как вам это удалось?
— Дина Доменик, русская подруга Минг Лаи, попросила за нас.
Когда один из боковых столиков откидывается, он выдвигает для меня стул, но потом, неловко кашлянув, усаживается сам. Я плюхаюсь на стоящую напротив скамью, мысленно напоминая себе не скрещивать ноги. За соседним столиком двое карапузов прекращают тянуть мать за косы и принимаются разглядывать нас своими глазами-бусинами, похожими на изюм в булочках.
Джейми улыбается мне.
— Мы раньше тоже тянули маму за косы.
— Она никогда не заплетала одну косу. Мы бы за нее передрались.
Жестом велев мне приступать к еде, он снова скользит взглядом по сидящей неподалеку матери, и на его лице отражается печаль. Трет темный сучок на деревянной столешнице, словно тот можно оттереть.
— Она могла бы жить лучше, и наверняка дольше, если бы не вышла за Ба.
Мама старалась не выходить вместе с нами в люди. Они спокойно реагировали на китайца с похожими на него детьми, но добавьте сюда жену-англичанку — и получите проблемы. Джейми как-то сломал одному мерзавцу нос за то, что он назвал маму подстилкой узкоглазого.
— О чем ты вообще? Если бы она не вышла за Ба,
— Кто знает? Может, и были бы. Тао считает, что каждая душа постоянно перерождается в разных телах, пока не достигнет просветления. Но если бы мама не вышла замуж за Ба, у нее могли бы быть друзья, компания. Ей не пришлось бы униженно ползти к родителям, лишившим ее наследства.
— Что ты имеешь в виду под
Джейми ослабляет свой шарф.
— Помнишь, когда Ба спустил все полученные мамой за кружева деньги на те чертовы ракетки?
— Конечно.
— В тот месяц лило как из ведра. Мама не хотела, чтобы мы выступали под дождем. Она отправилась к родителям, умоляя их одолжить ей денег.
Из меня словно вышибли весь воздух. Мы никогда не встречались с родителями мамы, хотя нам и случалось видеть сурового викария и его чопорную супругу, приветствующих прихожан на пороге своей церкви.
— И они их дали?
Он поднимает бровь.
— А мы выступали в тот месяц?
— Нет. — Но и не голодали. — А Ба знал?
Он выдавливает смешок, уставившись на потолочный вентилятор. Меня не удивляет то, что мама так ничего и не сообщила Ба. Его ранила бы мысль о том, что ей пришлось переступить через себя из-за него.
— Почему она не сказала мне? — продолжаю я.
— А ты как думаешь?
— Почему ты просто не можешь ответить на чертов вопрос?
— Потому, что ты уже знаешь ответ. Она не хотела уронить Ба в твоих глазах. Плохо было уже то, что я видел его таким, какой он есть, — жалким мешком, набитым пустыми обещаниями, эгоистичным ублюдком.
Я шлепаю руками по столу, и дети испуганно округляют глаза. Мать прижимает их к себе поближе, кидая на меня раздраженный взгляд.
— Как ты можешь так говорить? — шиплю я. — Он всегда старался обеспечить нас.
— Ты называешь его аферы «попытками обеспечить»? Каждая из его идей была такой же абсурдной, как башмаки из кирпичей. Чаще всего именно
Он откидывается назад, скрещивая руки на груди.
— А как насчет соленых орешков?
Добавив к ним не только соль, но и перец, Ба смог продавать их туристам вдвое дороже. Он заработал достаточно денег, чтобы купить маме фирменные кожаные ботинки с перламутровыми пуговицами.
— Ну да. А потом вложил все эти деньги в луковицы тюльпанов. И чем все это закончилось?
Я не отвечаю, потому что помню: пока Ба искал клочок земли в аренду, злосчастные луковицы сгнили.
— Я знаю, что жить с ним было нелегко. Но он любил нас. Он любил тебя. Он всегда говорил, что у тебя лоб ученого. Что тебе предначертаны великие дела.
— Он был требовательным и неразумным. Кроме того, как определить, великое дело или не очень? Заработав кучу денег? Купив шикарный особняк? Я, может быть, считаю, что просто сбежать из Лондона — уже великое дело. Отправиться туда, где ты сможешь дышать воздухом, а не воздух будет поглощать тебя. — Его взгляд прикован к мухе, бессмысленно бьющейся о стену. — Когда я наконец уехал и посмотрел вверх, я понял, что все это время упускал.
— Что? — Фыркаю я. — Звезды?
Он встречается со мной взглядом.
— Свободу. Мне нужно было больше свободы.
— От меня.
Мне трудно скрыть боль в голосе.
— Не от тебя, сестренка. — В его словах больше нет огня, будто, открыв передо мной душу, он полностью вымотался. Невысказанные мысли собираются над нами, как грязно-коричневые облака, висящие над Лондоном летом, когда ветры дуют нечасто. — Иногда достаточно просто ощутить в душе мир.
— И что же это значит?
— Я хочу сказать, что ты ешь отличное мясо вилкой из настоящего серебра и злишься из-за хлеба. Я знаю, что это нечестно, но иногда, чтобы быть счастливым, нужно просто снизить требования.
— Я злилась не из-за хлеба. — Чтобы доказать это, я отрываю добрый кусок и закидываю его в рот.
— Я знаю. Ты злишься на меня.
Я жую, не чувствуя вкуса, затем с трудом проглатываю.
— Твои здешние друзья больше похожи на братьев. Я это уважаю, пусть даже некоторые из них — гады, жалящие исподтишка.
Преступно красивое лицо Бо — этого павлина — всплывает перед мысленным взглядом.
— Бо надежный. Он не хотел, чтобы я считал его выигрыш частью пари.
— Ты утверждаешь, что он хотел, чтобы ты выступал со мной?
— Да, хотел.
Мое лицо пылает при мысли о том, как несправедлива я была к Павлину.
— Тогда почему ты
— Даже если тебе удастся попасть в Америку, она такая же чужая, как луна. Тебя там сожрут живьем.
Его рот кривится, словно он съел что-то кислое.
Я пихаю недоеденный кусок хлеба назад к остальным. Я на самом деле, похоже, ловлю большую рыбу на тонкий крючок. Даже если нам удастся обойти Акт об исключении китайцев, насколько мне известно, логово голодных аллигаторов находится на другой стороне.
— Ты волнуешься, что я закончу, как мама.
— Нет. — Он поднимает на меня глаза. — Я волнуюсь, что ты закончишь как Ба.
От его слов у меня перехватывает дыхание.
— Твои безумные идеи. Скроенные на коленке планы.
— На коленке… — цежу я. Затем срываю шапку Барабанщика с головы и принимаюсь обмахивать лицо. — Мы планировали отправиться в Америку с самого детства. И то, что я с ходу могу разглядеть подвернувшуюся возможность, не значит, что мои идеи безумны.
Он окидывает меня злобным взглядом. Тут его глаза останавливаются на моей прическе, и их выражение смягчается.
— Послушай, Вал, ты — моя сестра. И я хочу для тебя лучшей жизни. Я надеялся, что стабильная работа в хорошем доме сможет тебе ее обеспечить. Но если ты одержима идеей ехать в Нью-Йорк, я выступлю перед этим мистером Стюартом вместе с тобой.
— Ты… выступишь?
Его щека дергается в намеке на улыбку.
— Да, выступлю.
— И я вовсе не приказываю тебе сделать это, правда?
— Я уже жалею об этом.
— Ты настоящий друг, Джейми.
Я борюсь с желанием задушить его в объятиях.
— Ну и когда мы с ним встречаемся?
— Ну, я пока его не нашла. — Я игнорирую гримасу, которую состроил Джейми. — Но знаю, что он носит фиолетовый котелок.
Похоже, ему приходит в голову какая-то мысль, и он смеется, не в силах удержаться.
— Я видел его.
— Где?
Он складывает руки перед собой.
— Шарлотта наняла меня выгуливать ее собаку, Штруделя, по прогулочной палубе. Я видел там мужчину в фиолетовом котелке, читающего газету. Шарлотта говорит, он всегда сидит в одном и том же шезлонге по правому борту.
Тот факт, что Джейми видел мистера Стюарта, чуть не проходит мимо меня.
— Она — Шарлотта —
— Она получила разрешение. Вышло так, что мне единственному удается успокоить этого пуделя. Знаешь, собаки тоже страдают морской болезнью.
— И когда будет очередная прогулка?
Он смотрит на настенные часы. Уже почти час.
— Скоро.
— А она знает о твоем таланте акробата?
— Возможно, мы говорили об этом немного.
— Ага. — Он ни словом не обмолвился об этом своим приятелям, с которыми живет и работает вместе, но стоило появиться курочке, как петушок распустил перышки. — А обо мне она знает?
Он приподнимает четко очерченную бровь.
— Ага. Что ты опять придумала?
— А Шарлотта не могла бы помочь нам провернуть небольшой трюк?
— Возможно.
— Мы можем ей доверять?
— Я думаю, вопрос скорее в том, станет ли она доверять нам?
Я разражаюсь хохотом.
— Она может доверять
Он вздыхает, и лицо его становится серьезным.
— Вал, мне нужно, чтобы ты поняла. Даже если нам действительно удастся выступить перед мистером Стюартом, я не поеду в Америку.
Я ударяюсь спиной о спинку скамьи. Прикусываю губу, чтобы не выдать разочарования и киваю. Если он решит, что я все еще рассчитываю на него, он откажется от своего предложения.
— Я понимаю.
Но даже говоря это, я не могу избавиться от надежды на то, что, вспомнив, как здорово летать, опровергая законы гравитации в мгновение ока, он изменит свое решение.
Снова нарядившись в свое платье-кимоно, коричневые лодочки, светлое пальто и шляпку, я неспешным шагом направляюсь к месту встречи, назначенному на прогулочной палубе, прямо на выходе с палубы А. На маленьком столике стоит бесплатный лимонад. Я наливаю себе стакан.
Всего несколько камней лежит передо мной на переправе через эту реку, и добиться встречи с мистером Стюартом — громадный, но необходимый прыжок до одного из них. Но он не любит публичность. Что, если он не проглотит наживку? Что, если у него нет времени на просмотр такого незамысловатого номера, как наш?
Я прогоняю эти мысли прочь. Я так долго готовилась к этому моменту, и мне нельзя отвлекаться на реку, текущую под ногами, если я хочу добраться до другого берега.
У арочного окна Джейми сидит на корточках рядом со Штруделем и почесывает его за ушком. С другой стороны от песика стоит Шарлотта, вонзая каблук в доски палубы и разглядывая Джейми с таким выражением, словно он последний в мире орех, а она — последняя белка. Ее абрикосового цвета костюм с кремовыми кружевами напоминает мне о выпечке, что я ела на завтрак. Заметив меня, она прекращает терзать доски.
— О! Вы, должно быть, — она понижает голос до шепота, —
Штрудель приветствует меня звонким лаем.
— Мисс Файн.
Мы приблизительно одного роста, хотя руки и бедра у нее более округлые. От нее пахнет душистым горошком.
— Пожалуйста, просто Шарлотта. А вас все называют Веселой Вдовой. Ходят слухи, что вы баронесса и не произнесли ни слова с тех пор, как ваш муж скончался, упав с лошади.
Не Эйприл ли пустила этот слух? Неплохо. Трагично, с налетом таинственности.
— Все без ума от ваших нарядов, — продолжает Шарлотта. — Я думаю, вы очень храбрая, раз решились отправиться в Америку одна.
Не одна, если смогу осуществить задуманное.
— Мы признательны за то, что вы помогаете мне туда попасть.
Я небрежно поднимаю стакан, но вспоминаю, что мне нужно поднять вуаль, чтобы попить.
— Итак, каков план? — Джейми встает и забирает поводок у Шарлотты.
Шагах в двадцати позади него стоит пара женщин в шубах и не сводит с нас глаз. Должно быть, все дело в моей вуали и кимоно, мелькающем в распахнутом пальто и синим пламенем расплескивающемся по палубе. Но, присмотревшись, я понимаю, что их внимание привлекла не я, а Джейми.
Он приподнимает бровь, глядя на меня.
— Итак,
Я надеюсь, скоро эти дамочки отправятся дальше.
— План в том, чтобы просто подыграть.
— «Подыграть» звучит как-то сыро.
Я делаю такой резкий вдох, что вуаль приклеивается к моим губам. Раздраженно сдуваю ее.
— Если у тебя есть получше, выкладывай прямо сейчас. У нас нет времени.
— Гав! — вклинивается Штрудель. Его хвостик-помпон летает, как пуховка по лицу красотки.
Шарлотта зарывается наманикюренными пальцами в кудрявую шерсть Штруделя.
— Не волнуйся, Джейми. У меня талант к импровизации. Моя двоюродная бабушка была актрисой.
Мое раздражение отчасти перекидывается на нее за то, что посмела изображать миротворца в споре дракона и феникса. Джейми нужно расслабиться. Откуда мне знать, чего может потребовать ситуация? Он просто пытается произвести впечатление на Шарлотту, изображая, что у него все под контролем, хоть это совсем не так.
Со стороны дам в шубах к нам приближается служащий. Он высокомерно смотрит на Джейми, распутывающего поводок Штруделя.
— Эй, тебя здесь быть не должно. Ступай отсюда, сейчас же.
— У него абсолютно точно есть право здесь находиться. — В нежном голосе Шарлотты слышится шорох льдинок. — Он мой помощник, гуляет с собакой.
— Гуляет с собакой?
Служащий оглядывается на дам в шубах, которые успели отойти подальше, но все так же разглядывают нас.
Гладкий лоб Джейми прорезает морщина, и грудь вздымается так, словно его придавило плитой. Штрудель смотрит на него, подрагивая лапками, и, я клянусь, эта крохотная собачка тоже знает, что чувствует Джейми. Нелегко принять защиту от той, кого все инстинкты требуют защищать.
— Неужели вам настолько нечем заняться, что вы взялись цепляться к помощникам гостей? — спрашиваю я.
Шарлотта высокомерно задирает нос.
— Главный казначей Мак Элрой лично заверил меня, что Джейми может приходить сюда, когда мне понадобится.
Джейми скрещивает руки, злобно, но безрезультатно сверля взглядом грудь служащего.
Тот откашливается, отчего его похожий на фасолину нос краснеет.
— Простите, мисс. Я не знал.
Шарлотта обрушивает на него все обаяние своей улыбки.
— Теперь знаете. Доброго дня.
Я сую мужчине свой стакан с лимонадом.
— Пожалуйста, заберите его. Мне он не по вкусу.
— Конечно, мэм. — Он забирает стакан и отступает.
— Я ушел, — резковато заявляет Джейми, избегая взгляда Шарлотты. — Удачи.
Штрудель тянет его в носовую часть. Проходя мимо дамочек в шубах, он их игнорирует, хотя будь я на его месте, засветила бы каждой в глаз. Джейми всегда на шаг впереди меня.
Шарлотта ведет меня в другую сторону. Обширную беседку с шезлонгами начинает заполнять послеобеденная толпа, и большинство взглядов мечутся между мной и Шарлоттой. Я вижу, как на ходу меняется история под влиянием того факта, что у Веселой Вдовы появилась приятельница. Мы минуем беседку, направляясь к стоящему в отдалении единственному ряду из четырех шезлонгов.
— Его любимый этот.
Затянутым в перчатку пальчиком Шарлотта указывает на шезлонг в конце ряда.
— Тогда вы должны сесть между нами. Мне легче говорить, обращая свои реплики к человеку, чем отвернувшись от него. Я поднимаю спинку своего шезлонга насколько могу и опускаю шезлонг Шарлотты на пару дюймов. Потом мы ждем.
Шарлотта снимает шляпку и укладывает ее на коленях, где та становится похожа на дремлющую черепаху. На ее лице меж розовых щечек сияет широкая улыбка. Святые чешуйки, надеюсь, она сотрет с лица эту улыбку, прежде чем нас заподозрят в какой-то проказе.
Нужно попытаться завязать беседу. Но темы, на которые мне бы хотелось поговорить, слишком провокационные, а обсуждать отличный солнечный денек или возможность встречи с айсбергом я не в настроении.
К моему удивлению, именно она делает первый шаг.
— Так здорово встретить кого-то, похожего на вашего брата.
— Хотите сказать, кого-то, способного выгулять собаку?
На ее щеках проступают ямочки.
— Джейми заставляет меня смеяться. После того как матушка заболела, я думала, больше уже никогда не засмеюсь.
Кто бы мог подумать, что Джейми сможет очаровать такую, как она? Ба очаровал маму, но она, по крайней мере, была так же бедна, как и он.
— А что думают ваши родители?
— Отец переехал в Балтимор. Матушка б
— О, мне жаль.
Она кивает.
Женщина средних лет в платье с высоким воротником с оборками, подпирающими ее челюсть, устраивается прямо на шезлонге мистера Стюарта. Она споро откидывается на спинку и закрывает глаза.
Шарлотта беспомощно глядит на меня, пожимая плечами.
Я прочищаю горло и говорю хриплым, преувеличенно громким голосом:
— И когда я увидела табличку с надписью «Исцеление от язв, бородавок и прочих обременительных недостатков», я просто обязана была войти. Знаете, я годами носила на щеках пластыри от псориаза. — Это не украсит образ Веселой Вдовы, но и правда о ней не особо приятна, а уж слухов и без того вокруг предостаточно. — Она дала мне мазь из масла печени трески, масла свиной печени, масла печени пятнистой жабы, масла печени каракатицы…
Лицо Шарлотты краснеет, и она трясет головой, возможно, пытаясь мне сообщить, что у каракатицы нет печени.
У лежащей за ее спиной женщины распахиваются глаза, а рот изумленно округляется. У мерзкой миссис Слоан рот становился точно таким же, идеально подходящим, чтобы впихнуть туда яйцо всмятку, хотя и таким крошечным ртом она умела закатывать огромные скандалы.
Губы Шарлотты неразборчиво шевелятся, а глаза косят вбок.
— Что? — артикулирую я в ответ, а затем продолжаю свой монолог. — Она сказала наносить ее на пластыри каждый час.
Женщина отодвигается на самый край своего шезлонга. Будь она тюленем, могла бы просто скатиться вниз и уплыть.
— Фио-лет ко-тел, — шепчет Шарлотта, неучтиво тыкая пальцем.
Я оглядываюсь. К моему ужасу, мужчина в фиолетовом котелке направляется к нам со стороны носа, уткнувшись в газету в руках. Жокейского роста мужчина в черной униформе слуги следует за ним с чаем на подносе.
Я удваиваю усилия.
— Вы знали, что у пустул корочка прямо как на смородиновой запеканке. Постойте, сейчас покажу. — Я наклоняюсь к Шарлотте, приподнимая вуаль. — Вообще-то, это, скорее всего, не заразно.
С испуганным вздохом женщина срывается с места, стуча каблуками со скоростью завзятой машинистки, набирающей эксклюзивный заголовок.
Шарлотта глубоко вздыхает, и мы обмениваемся облегченными взглядами, что кажется мне на удивление приятным, словно незнакомый котенок улегся у твоих ног.
Мистер Стюарт останавливается перед своим шезлонгом и приподнимает шляпу, при этом едва взглянув на нас. Он определенно из тех мужчин, что не заметят женского наряда, даже если будут танцевать с его владелицей. Его слуга ставит поднос на столик и помогает хозяину снять короткое пальто.
Мистер Стюарт отмахивается от него.
— Чаю, Крогги.
Слуга подает мистеру Стюарту его чай, а затем, словно деревце в горшке, замирает за его спиной, прикрыв глаза и вытянув прямую, как полотенечник, руку с пальто перед собой.
Не считая фиолетового котелка, все остальное в мистере Стюарте кажется довольно обычным. Простой песочного цвета костюм с жилетом в тонкую полоску скрывает его худощавый торс; коричневые туфли на резиновом ходу надежны, как пара натасканных гончих. Ясно, что этот человек ценит комфорт не меньше элегантности. Глаза у него непримечательно коричневого цвета, как у груш «бозе». Я бы дала ему лет пятьдесят, поскольку на его круглом лице уже намечаются брыли. Китайцы считают, что брыли — это «денежные мешки», и чем они заметнее, тем больше денег привлекут.
Я перехожу на бескомпромиссный тон миссис Слоан.
— Никогда не видела, чтобы жонглировали такой кучей всего, да еще и с ананасом на голове. Но самое впечатляющее, что она при этом еще и болтала не переставая. Да я едва могу ходить и говорить одновременно.
Мистер Стюарт поднимает глаза, до этого прикованные к газетной странице.
Шарлотта мнет свою шляпку, терзая зубками нижнюю губу. Возможно, она тоже не умеет ходить и говорить одновременно.
— Она? — беззвучно шепчет мне Шарлотта.
Святая чешуя. Как я пролетела. Что ж, мистер Стюарт все равно узнал бы правду рано или поздно.
— Да, Валор — это на самом деле Валора, девушка. Но никому не говорите. Она считает, что ее будут воспринимать серьезнее, если решат, что она мальчик.
Газета мистера Стюарта опускается еще немного, а сам он двигается поближе, чуть наклоняя голову в нашу сторону. Что ж, удачная оговорка. Ничто так не привлекает внимание, как чужой секрет.
Наконец у Шарлотты тоже развязывается язык.
— Ну, такая координация достигается годами тренировок. Должно быть, она очень дисциплинированная. И номер у нее намного интереснее, чем у братьев Маркс, — говорит она несколько скованно. — Даже чем у фокусника Чин Лин Фу. И Гарри Гудини. Да что там, пожалуй, она выступила лучше, чем вся троица вместе взятая.
Теперь голос Шарлотты очень высокий.
— Я кинула ей целую крону, — добавляет она более естественно, наверное, потому, что, в отличие от прочих ее заявлений, это правда. — Я бы и больше не пожалела, но почти всю наличность отдала на хранение казначею. Как думаете, сколько требуется времени, чтобы такому научиться?
Я киваю, одобряя ее вопрос.
— Точно знаю, что их отец, упокой Господь его душу, начал заниматься с ними в раннем детстве. Я видела, как они выступали в парке несколько раз.
— Они?
— Да, их двое. Близнецы. И оба на корабле. Они выступают под сценическими псевдонимами Честный и Доблестный.
Мистер Стюарт пощипывает бакенбарды, уставившись в бесконечную синь неба, но, надеюсь, его уши направлены на нас.
Я скидываю туфли под прикрытием длинной юбки.
— Они безупречно синхронны, словно две ноги. Могут встать в стойку на одной руке, а потом другой схватиться за руку партнера.
— Мне кажется, это физически невозможно!
— Согласилась бы, если бы не видела этого собственными глазами. Вы бы знали, что они с братом вытворяют на канате. Зрелище, достойное королей, они просто летают.
Шарлотта сцепляет пальцы.
— Я бы определенно заплатила, чтобы посмотреть на летающих людей.
Мистер Стюарт возвращается к своей газете.
— Ну, как только они доберутся до Америки, их приберет к рукам кто-нибудь крупный. Вроде цирка Хагенбека — Уоллеса.
При упоминании одного из главных соперников братьев Ринглинг мистер Стюарт проявляет признаки беспокойства.
— В Нью-Йорке определенно масса возможностей, — поддерживает Шарлотта. — Они, как два откормленных тунца, попадут в бассейн с акулами.
Я кривлюсь, в красках представляя себе эту сцену.
Вдруг мистер Стюарт откашливается.
— Прошу прощения, леди. Случайно стал свидетелем вашей беседы.
— О?
Возможно, у нее и впрямь актерский талант в крови.
Шезлонг мистера Стюарта скрипит, когда он поворачивается к нам.
— Вы сказали, что вам знакомы эти акробаты?
— Ну да, знакомы. — Я стряхиваю воображаемую соринку с пальто. — А вы видели выступление?
— Нет.
— Какая жалость. Но мне сказали, сегодня в библиотеке крайне познавательная лекция о медузах.
С океана на нас опускается туман. Крогги вытирает щеку и вздрагивает, кинув взгляд на море.
Кажется, даже котелок мистера Стюарта хмурится вместе с ним.
— Если только эти медузы не выступают под куполом цирка, они мне не интересны.
— Так вы любитель цирка? — спрашиваю я с умеренным интересом.
— Мое имя Альберт Энкни Стюарт. Я один из инвесторов цирка братьев Ринглинг, и я с удовольствием посмотрел бы представление Честного и Доблестного.
— Миссис Эмберли Слоан, — отвечаю я. — Но только Валору, девушку, на данный момент интересует цирковая карьера, если, конечно, это важно. Боюсь, если у вас нет связей среди руководства «Уайт Стар», вам придется довольствоваться медузами, мистер Стюарт. Необходимо официальное разрешение.
— Капитан — крепкий орешек, — бормочет он себе под нос. — Сколько им лет?
— Почти восемнадцать.
Он принимается похлопывать газетой по ладони.
— Если я смогу добиться разрешения от капитана, не могли бы вы взять на себя труд попросить Честного и Доблестного выступить перед нами? Само собой, никаких гарантий.
Я делаю вид, что раздумываю.
«Титаник» кренится, и Крогги, обхватив себя руками, отшатывается подальше от борта.
— Боже милостивый, Крогги, это просто качка, — ворчит мистер Стюарт. И добавляет, обращаясь к нам: — Если бы я знал, как он боится морских путешествий, ни за что бы не нанял его. Только представьте, дрожать от страха на таком потрясающем корабле, как «Титаник».
Я вспоминаю, что миссис Слоан тоже, бывало, говорила обо мне так, словно меня нет рядом.
— Все мы чего-то боимся, мистер Стюарт, — упрекаю его я. В конце концов, я же вредная старуха. — Я лично боюсь черепах. Отвратительные кусачие твари, годные разве что на суп. Замечу, что вам повезло иметь слугу верного настолько, что он готов ради вас посмотреть в лицо своему страху. — Я киваю на Крогги, который снова изображает комнатное растение.
Мистер Стюарт снова принимается теребить бакенбарды. Пока он не передумал, я с деланой неохотой тяну:
— Мне нравятся эти близнецы. Если капитан даст добро, я сообщу им о вашем интересе. Вы можете оставить сообщение моей приятельнице Шарлотте Файн, и она доставит его мне.
Он переводит взгляд на нее.
— Я так и сделаю, благодарю вас.
Крогги прочищает горло.
— Сэр, приближается ваш визит к парикмахеру на бритье, назначенный на два.
Мистер Стюарт достает золотые часы из кармашка в жилете.
— Так и есть. — Он поднимается на ноги и касается полей шляпы своими короткими пальцами. — Леди, приятно было с вами познакомиться. Надеюсь на скорую встречу.
Он уходит намного более решительным шагом, чем пришел, с верным Крогги, следующим на почтительном расстоянии.
Какая-то мысль копошится у меня в голове. У меня тоже назначена встреча.
С капитаном Смитом!
Шарлотта хватает мои руки, внезапно ставшие влажными.
— Я думаю, все прошло потрясающе.
— Мне нужно бежать. Я найду вас позже!
И я бегу, чувствуя, как шлепает по пяткам палуба, словно наказывая за то, что я упустила мяч. Лишь бы это не испортило весь номер.
У Ба в кармане всегда лежала жестянка с мятными пастилками, которые он давал нам, когда мы проходили по канату. Теперь я так близко к концу этого пути, что почти чувствую запах мяты.
Возможно, я смогу использовать встречу с капитаном себе на пользу. Мистеру Стюарту нужно разрешение капитана на выступление; я вот-вот встречусь с капитаном. У меня есть чудесная возможность смягчить его.
Гости, прогуливающиеся по банкетному залу ресторана «А-ля карт», все как один следят за целеустремленно спускающейся по кормовой лестнице-волне Веселой Вдовой.
Капитан Смит беседует с симпатичной парой в незаметном уголке, при этом сам он со своей военной выправкой, в отутюженном мундире весьма далек от незаметного. Его ослепительно-белая борода словно сияет на фоне загорелого лица. Его собеседник на несколько дюймов выше него — в нем не менее шести футов, — но благодаря гордой осанке капитана кажется, что они одного роста.
Вокруг богачи пьют и болтают, рассевшись на карминно-красных диванчиках. Я останавливаюсь, заметив Эйприл Харт, которая, несмотря на хрупкость телосложения, умудрилась занять целый диван. Из-под плоского берета, будто дразнящий палец, торчит сигарета, зажатая между ее накрашенных губ. Она кивает мне, вне всяких сомнений, устроившись здесь, чтобы наблюдать за «великим моментом» миссис Слоан.
— Меня ничуть не интересует Голубая лента, и я не понимаю, откуда могли взяться подобные слухи, — разносится по залу бас капитана. — Мы построены для роскошных путешествий ради удовольствия, а не для гонок. Наши гости взбунтуются, если мы выкинем их из этого дворца слишком рано.
Его собеседники согласно перешептываются.
Вскоре голубые глаза капитана останавливаются на мне. Я подхожу, стараясь дышать как можно тише под своей вуалью. При моем приближении высокий мужчина с надменным лицом, темные волосы которого разделены на две зализанные половинки, впивается в меня взглядом. Затем толкает в бок жену, и та поднимает выщипанные брови.
— Звезды небесные, — мурлычет она. Тройная петля жемчуга в ее янтарном шиньоне качается, словно крыло бабочки. Ее фигура затянута в платье популярного, но скучноватого серо-коричневого цвета, украшенное воротником из лисы, чьи лапки свисают по обеим сторонам, как крохотные перчаточки. Не уверена, что понимаю, зачем кому-то носить на себе труп лисы, разве что с целью отпугивать птиц и маленьких детей. Она чуть поворачивается, чтобы разглядеть, что у меня под пальто.
Капитан Смит вытягивает руки по швам.
— Миссис Слоан, полагаю?
— Да. Как поживаете, капитан Смит? — величественно произношу я, копируя тон, с которым миссис Слоан приветствовала мужчин своего круга.
Капитан Смит щелкает каблуками.
— Сэр Космо Дафф-Гордон и леди Люси Дафф-Гордон, могу я представить вам миссис Эмберли Слоан?
На лице женщины появляется улыбка, столь же тонкая, как облатка для причастия.
— Пожалуйста, зовите меня Люси.
Я втягиваю воздух. Это же знаменитый дизайнер бренда «Люсиль». Я кошусь на Эйприл, сидящую в тридцати футах от нас, и та скрещивает руки на груди, давая понять, что пора избавиться от пальто. Она даже чуть поводит плечами. Ей, без сомнения, известно, кто эта парочка.
Люси протягивает руку, такую же вялую, как лапка ее воротника, и я пожимаю ее.
Муж Люси приветственно поднимает бокал и наклоняется, словно пытается поближе разглядеть меня, но я отступаю.
— Рад знакомству. — Его длинные усы колышутся, когда он говорит, а шотландский акцент сглаживает слова.
— Взаимно. — Как можно небрежнее я снимаю пальто и расправляю плечи. Мое кимоно оживает. Крошечные бусины ловят свет люстр, отбрасывая тени на переливающийся шелк. Я переступаю с ноги на ногу, и ткань идет рябью, как вода во время отлива.
Люси вцепляется в мужа, чуть не расплескавшего вино, и жадным взглядом пожирает мое платье. Я надеюсь, Эйприл наслаждается зрелищем.
Белые брови капитана сходятся у переносицы, как две ладони в молитве.
— Мадам, я хотел бы лично принести извинения за путаницу с вашей каютой. Заверяю вас, мы непременно накажем допустившего эту трагическую, э-э, — лицо капитана вспыхивает, — я имел в виду, серьезную ошибку.
Мой желудок совершает кувырок, поскольку я понимаю, что наказать, вполне вероятно, могут меня.
Он широко разводит мощные руки, в которых с одинаковым успехом удерживает бразды правления как экипажем, так и пассажирами.
— Если мы можем сделать хоть что-нибудь, чтобы оставить это досадное недоразумение в прошлом, прошу, дайте нам знать.
Вот он, мой шанс. Лучшего уже не представится. Я достаю из кармана пальто носовой платок и изящно подношу его к лицу.
— Благодарю вас за вашу доброту, капитан Смит, но мне нужно всего лишь время и место, где я смогу залечить свои душевные раны.
— Понимаю. Люси только что рассказывала нам о своей последней…
— Конечно, мы с Персивалем надеялись радоваться этому путешествию вместе, совсем как, — я поднимаю полный скорби взгляд на сэра Дафф-Гордона, — вы с вашей прелестной супругой.
Сэр Дафф-Гордон похлопывает жену по руке, лежащей на его локте, а она кидает на него кокетливый взгляд.
Капитан Смит прочищает горло.
— Ну конечно, у вас были все основания.
— Мы собирались насладиться всеми удобствами, представленными на корабле, — кухней, танцами, турецкими банями, кортами для сквоша…
Капитан гостеприимно разводит руками.
— Если пожелаете, мы можем организовать для вас…
— Я и помыслить не могу заниматься этим всем без него, — обрываю я капитана. — Это было бы оскорблением его памяти.
Лицо капитана темнеет, и улыбка исчезает с него. Этот человек не привык к тому, чтобы его перебивали, но мне нужно уколоть его, чтобы оставить след.
Сэр Дафф-Гордон согласно кивает. Возможно, он из тех мужчин, которые ждут, что после их кончины жены оставят радости света. Люси хмурится, она скорее из тех, кто будет делать все, что душе угодно.
Капитан оттягивает пальцем воротник мундира.
— Конечно.
— Если бы только у вас были какие-нибудь… представления, способные отвлечь меня.
— Эм, представления?
— Перси любил зрелища. Скачки, оперу, театр. Моя жизнь без него потеряла всякие краски. Само собой, я не жду, что вы устроите здесь скачки или оперу.
— Я люблю оперу. — Люси прижимает затянутую в перчатку руку к сердцу. — Королевский оперный театр использовал некоторые из моих платьев в последней постановке «Дона Жуана».
— Стыковочный мостик стал бы отличной сценой, — вставляю я. Почему бы не повысить ставки. Придется пересмотреть номер под узкую поверхность, ведь вид на мостик — лучший на всем корабле. — Но увы! Вряд ли найдется подобное утешение для несчастной вдовы.
Довольно. Этого должно хватить, чтобы мистер Стюарт удачно забросил свой крючок.
— Да, очень жаль. — Люси чуть покачивает головкой, изящно сидящей на алебастровом пьедестале. Затем указывает сатиновым пальчиком на капитана. — Вам действительно стоило бы подумать о том, чтобы взять на борт актеров. Вы же сами заявили, что этот корабль построен для удовольствия. А что же приносит нам большее удовольствие, чем развлечения?
Моя неожиданная союзница поднимает лицо к супругу, словно в поисках поддержки, и тот дарит ей снисходительную улыбку.
— Я определенно предложу это моим нанимателям, — говорит капитан Смит.
— Думаю, мне пора удалиться на покой, — вяло тяну я.
— Если есть что-то еще, что мы можем для вас сделать, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться.
Капитан отвешивает мне почтительный поклон, и сэр Дафф-Гордон тоже наклоняет голову. Мой взгляд останавливается на одиноком бутоне розы на лацкане сэра Дафф-Гордона, того же глубокого красного оттенка, как и у бородатого наглеца-официанта, подавшего нам хлебные корки.
Как обычно, слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их обдумать.
— Вообще-то, есть одна маленькая просьба. Во время посадки какой-то воришка пытался стащить у меня сумочку. И если бы не решительные действия нескольких матросов-китайцев, защитивших меня и вернувших мне сумочку, я уверена, мне бы не удалось попасть на борт. Боюсь, в тот момент я была слишком потрясена, чтобы вспомнить про чаевые. Не могли бы вы отправить им немного ваших чудесных засахаренных фруктов в качестве знака благодарности?
Мама наверняка бы сейчас прищелкнула языком. Она била нас по рукам деревянной ложкой, когда замечала, что мы таскаем еду, но никогда не «ловила» нас, когда мы были по-настоящему голодны. А Ба попросил бы добавить к фруктам по рюмке рома со специями.
Капитан Смит чешет висок.
— Китайские матросы. Вы уверены, что они не были замешаны в краже?
Воздух под моей вуалью нагревается. Я напоминаю себе, что я миссис Слоан, женщина, которой нет ровным счетом никакого дела до пренебрежительного отношения к китайцам. Однако ее определенно задело бы пренебрежительное отношение к ней самой.
— Вы намекаете на то, что я не замечу обмана у себя под носом?
— Конечно нет, мадам. — Капитан Смит принимается теребить бороду. — Я посмотрю, что можно сделать.
— Благодарю вас. Доброго дня. — И я клянусь, что, отходя, слышу его облегченный вздох.
Но едва я направляюсь к выходу, Люси ловит меня за запястье и пожимает руку.
— О, будьте любезны, скажите мне имя вашей портнихи.
— Люси, — укоризненно произносит ее муж.
— «Дом Июля», — громко говорю я.
— «Дом Июля»? — Люси открывает свой веер. — Никогда о них не слышала.
Ее веер трепещет все быстрее. Если бы она стояла на носу, то, наверное, смогла бы сама доставить нас в Нью-Йорк.
Горюющая вдова ничего так не желает, как снова скрыться в тени. Но Эйприл чуть заметно указывает подбородком куда-то мне за спину.
Я украдкой оглядываюсь. Весь зал словно приблизился, взгляды людей скользят от моей фазаньей шляпки до расшитого блестками подола роскошного кимоно. Так, значит, этого момента ждала Эйприл.
Я напоминаю себе, что именно я ношу платье, и никак иначе, а затем делаю небольшой круг, гордо подняв голову и позволяя людям как следует разглядеть «стиль» миссис Слоан. Легкие аплодисменты похожи на хлопанье крыльев взлетающей в небо стаи птиц.
Наконец, я начинаю путь к Капустной Грядке. Меня провожают взглядами, летящими мне вслед, как воздушные шарики на ниточках.
При виде фиолетового котелка, поднимающегося по лестнице, я поспешно проскальзываю за обитые сукном двери, а затем выглядываю в их овальные окошки.
Свежевыбритый, с перекинутым через локоть пальто, мистер Стюарт взбирается по лестнице и приветствует капитана Смита. Мужчины пожимают друг другу руки, и мистер Стюарт начинает что-то говорить. Его слова заставляют капитана прищуриться и скрестить руки на груди.
Мистер Стюарт жестами показывает, как хватает звезду, а затем двумя руками расправляет воображаемую афишу.
Капитан Смит хмурится. У него дергается веко. Он оглядывается, словно пытаясь найти ответ на какой-то вопрос.
Я прячусь из вида.
Не нужно было напоследок говорить об этих засахаренных фруктах. Я перестаралась. Испытывала, насколько капитан щедр. Однако я произвела впечатление состоятельной дамы, которой нелегко угодить, но которая всегда добивается желаемого.
Я снова выглядываю в окошко.
Капитан Смит что-то говорит, определенно вернув контроль над ситуацией. Мистер Стюарт качает головой. Должно быть, капитан отказал в его просьбе.
Но затем капитан хлопает мистера Стюарта по спине. Он начинает подниматься по лестнице, оставив мистера Стюарта одного на лестничной площадке. Тот встряхивает пальто и сует руки в рукава, позволяя мне как следует разглядеть его лицо. У меня подгибаются колени, когда удается разглядеть двойную улыбку — на полях его котелка и на лице, — сияющую торжеством победы.
Одетая в матросскую форму, я меряю шагами каюту 14, дожидаясь Джейми. С каждым шагом я все сильнее боюсь, что могла неправильно прочитать выражение лица мистера Стюарта. Может быть, капитан Смит отказал ему, а торжествующее лицо было просто игрой света.
Дверная ручка поворачивается, и в каюту заходит Бо, удивленно моргая при виде меня.
— Нашла своего циркача?
— Да. Похоже, у нас появился шанс выступить перед ним.
Он улыбается.
— Желаю удачи.
Наклонившись, он начинает копаться в вещмешке. Его волосы завиваются на затылке, как крючок, подстерегающий неосторожный палец. Я смотрю, как утесы Дувра перекатываются под его тонкой курткой, понимая, что была к нему несправедлива, но не зная, как выразить свое раскаяние.
Найдя маленькую жестянку с мазью из коры ивы, он замечает, что я разглядываю его. Я делаю вид, что смотрю в иллюминатор, прислушиваясь, как он с сухим шелестом трет одну руку об другую.
— Бо? Прости, ну, за то, что решила, будто ты…
— Забудь. Джейми хороший друг. — Он хмурится, отчего на щеке появляется морщина. — Но семья должна быть вместе. — Его взгляд скользит прочь и опускается, легкий как перышко, на пол. — У меня был брат.
— Ты хотел сказать
Он кивает.
— В прошлом.
— О, мне жаль.
Мгновение длится так же, как скользит по волнам «Титаник». Он прислоняется к двери и переходит на кантонский, чтобы было проще объясняться.
— Он был, как ты, настоящая юла. — Он смотрит на меня, лукаво изогнув бровь. — Как только мы заработали достаточно денег, Ан решил, что нам нужно вернуться на остров, где мы выросли, и построить собственную рыбацкую лодку — не сампан[205], а сорокафутовую, на которой поместились бы и наши жены с детьми.
— Звучит очень неплохо.
Он фыркает и снова переходит на английский.
— На самом деле ты так не думаешь.
— Ты прав. Как ты вообще выносишь жизнь на плаву?
— Мне нравится движение. Так мне кажется, что я куда-то направляюсь…
— А разве нет?
Вместо ответа он начинает крутить свое кольцо. Я понимаю, что круговой узор на самом деле состоит из двух идеально подогнанных частей, образующих символ инь-ян.
— Это карпы? — спрашиваю я. Карпы символизируют гармонию, поскольку появляются, когда позитивная и негативная энергии находятся в равновесии.
Он снимает кольцо и протягивает его мне. Пусть я не эксперт, но сразу видно, что мастер ловко управляется с иглой. Рисунок настолько детальный, что можно разглядеть рыбью чешую.
— Где ты его взял? — Я надеваю кольцо на свой большой палец, но и на нем оно свободно болтается.
— Это кольцо Ана. Я ему сделал.
— Ты
Кривая улыбка появляется на его лице.
— Даже у камня есть слабые места. Иногда парни просят меня нарисовать их жен, чтобы вспоминать их в плавании.
Надо же, я и представить не могла, что Павлин — художник. Одна мысль о том, что его сильные руки создали что-то такое крошечное и идеальное, наполняет меня головокружительным изумлением.
— Как ты распилил ракушку, не сломав ее?
— Сточил об камень. Требуется масса терпения, и иногда они ломаются. Не каждая ракушка хочет меняться.
Не могу избавиться от ощущения, что мы говорим уже не о ракушках. Я возвращаю кольцо, внезапно остро ощутив его присутствие рядом со мной, такого высокого, что он легко мог бы поцеловать меня в макушку, такого широкоплечего, что спокойно спрятал бы меня от ветра.
Он забирает кольцо, чуть скользнув пальцами по моим. Мои щеки розовеют. Трудно не глазеть на этого парня, с его высокими скулами, ясными глазами, подвижным ртом, который прямо сейчас выглядит притягательно мягким. Корабль вступает в сговор с морем, чтобы подтолкнуть нас друг к другу.
Дверь открывается. Не оборачиваясь, Бо заводит руку назад и ловит ее, пока она не врезалась в нас.
— Эй.
Джейми переводит взгляд с меня на Бо, и в глазах его вспыхивает вопрос.
— Где ты был? — набрасываюсь на него я, словно только и делала, что ждала его здесь.
— Собирал всех.
Олли и Винк, оба бодрые и румяные от свежего воздуха, залазят на верхнюю койку. Тао и Фонг проскальзывают на нижнюю. Напротив них Минг Лаи и Барабанщик, с лицом и одеждой, испачканными в саже, устраиваются на койке Бо, а тот садится на откидной стул у двери.
На щеках Джейми появляются ямочки.
— Шарлотта передала хорошие новости, — говорит он мне. — Завтра на мостике, в одиннадцать утра, но только на четверть часа. Она сказала, ты была «великолепна».
Я визжу. Надеюсь, Ква будет на дежурстве во время нашего выступления, и я капну ложку дегтя в его бочку меда, крутя колесо на его драгоценном мостике. Однако показать Джамбо у нас не выйдет. Может, получится натянуть канат? Наверное, слишком рискованно на движущемся корабле, но… Я щелкаю пальцами.
— Мы используем перекладину. Они крепкие, и двадцатифутовый обрыв добавит драматичности. Помнишь тот забор в Сент-Джеймсе?
В Сент-Джеймском парке железный забор окружал яблоневый сад, чтобы оттуда не таскали яблоки. Мы крутили колесо наверху, а пики, расположенные в футе друг от друга, зрительно добавляли трюку опасности.
Джейми стягивает шапку, оставляя на голове вихор.
— Я сказал, что буду выступать с тобой. Я не говорил, что собираюсь ломать ноги.
Я прикусываю язык, сдерживая рвущийся наружу ответ. После нескольких тренировок он вернет себе уверенность. Все по порядку.
Лицо Тао искажается тревогой.
— Кто ломает ноги?
— Я скоро начну ломать ноги, если никто не объяснит, зачем мы здесь. — Фонг упирается пальцами в низко нависающую верхнюю койку. — Кто воняет? — Он зыркает на прокопченного Барабанщика.
Но пересекая каюту, чтобы открыть иллюминатор, я замечаю, что виновник сам Фонг, от которого несет застарелым табаком.
Джейми расслабляет плечи и начинает расхаживать между койками.
— Спасибо вам всем за то, что пришли. Как вам, наверное, известно, моя сестра пытается попасть в Америку.
Все кивают. Винк хмурит брови, а потом и вовсе натягивает шапку на глаза.
Фонг флегматично хмыкает.
— Ни за что бы не поехал в Америку. Там одни варвары. Должно быть, там ростков сои днем с огнем не достать.
Тао бьет Фонга по руке.
— Тсс, сейчас речь не о твоем желудке.
Барабанщик поднимает свою трещотку.
— А как ты попадешь в Америку? У тебя есть документы?
— Пока нет, — отвечаю я.
— Вот поэтому нам нужна ваша помощь, — говорит Джейми. — Дело в том, что мы с Валорой, эм, акробаты.
Молча слушающий нас Минг Лаи двигается на край койки, и на его серьезном лице, оттененном баками, проступает удивление.
— Как вышло, что ты никогда не рассказывал нам об этом, маленький капитан? — спрашивает он своим трубным баритоном.
Джейми пожимает плечами.
— Это было в другой жизни.
Минг Лаи усмехается.
— Ты не настолько стар, чтобы прожить несколько.
— Ну, и как это связано с Америкой? — влезает Барабанщик. — Им нужны акробаты? — Его нога начинает отбивать ритм. Излучаемой им энергией можно обеспечить целый пароход.
— Вроде того. — Джейми приглаживает волосы и снова натягивает шапку. — Понимаете, в Америке есть знаменитый цирк — цирк братьев Ринглинг.
— Ха. Девушки не должны быть акробатами. Они должны сидеть дома и заниматься домашними делами, — заявляет Фонг.
Джейми не обращает на него внимания.
— Очень важный пассажир, которого зовут мистер Стюарт, может взять Валору в Америку как участника цирковой труппы, если нам удастся произвести на него впечатление. Он договорился с капитаном, чтобы мы могли выступить для него завтра.
Присутствующие обмениваются взглядами и начинают перешептываться. Барабанщик выбивает одобрительную дробь на крепком плече Минг Лаи.
Джейми поднимает руки, и все замолкают.
— И вот тут появляетесь вы. Нам нужна помощь каждого из вас, если вы согласитесь. — Он кланяется старшим.
Так вот что задумал Джейми. Полагаю, и у него бывают просветления. Все-таки мы
Тао сцепляет руки в замок и дважды трясет ими в знак поддержки.
— Расскажите нам, что вы задумали.
Джейми оглядывается на меня, и я подхватываю нить разговора так легко, словно у нас единый мозг.
— Вчера я немного жонглировала и стрясла с пассажиров высших классов более двух фунтов.
— Два фунта? — давится Фонг.
— Винк и Олли помогали мне, собирая монетки в шапки, пока я раскланивалась. — Я улыбаюсь мальчишкам. — Нам снова потребуется такая помощь, если вы не против.
— Я в деле, — заявил Олли.
— И я, — неохотно подтверждает Винк, словно согласие из него тянут силой. Мне кажется или он избегает моего взгляда?
— А еще надо распространить «слух», — продолжаю я. — Они обычно путешествуют быстрее, чем «новости».
Джейми упирается локтями в колени Винка и улыбается ему, но мальчишка все еще не улыбается в ответ.
— Ага, и не забывать повторять слова
— Минг Лаи и Барабанщик, вы будете нашими зазывалами, расскажете людям о представлении. Минг Лаи, ты также представишь нас. Олли и Винк помогут тебе подобрать слова.
— Сочту за честь, но почему я? — интересуется Минг Лаи.
— У тебя самое располагающее лицо и отличный голос, — объясняю я.
— По крайней мере, так считает твоя русская подруга, — острит Барабанщик. — О, Минг Лаи, тебе нравятся мои яблочки? — Он пародирует нежный девичий голос, тыча пальцами в сторону друга.
Минг Лаи пинает его.
— Я покажу тебе мои яблочки, как только ты перестанешь дрыгать ногами, как припадочный кролик.
Все смеются.
— Кроличьи лапки, я хотела сказать, Барабанщик, — я уклоняюсь, когда он притворяется, что бросает в меня шапку, — я видела, как ты заводишь толпу. Нам не помешает бодрый ритм, если ты сможешь найти большой барабан.
— Буду рад, маленькая сестрица.
— Вал сказала, у тебя есть знакомые среди тех, кто работает на нижней палубе, — вмешивается Джейми. — Нам нужно укромное место, где можно потренироваться. Не мог бы ты поспрашивать?
— И где есть хорошая перекладина, — добавляю я.
Джейми кривится, а Барабанщик кивает.
— Считай, сделано.
Тао поднимает ко мне безмятежное лицо.
— А что насчет нас? Чем два старика могут вам помочь?
Джейми морщит нос.
— Ну, мы пока не все продумали…
— Вообще-то, нам нужно, чтобы вы помогли с приобретением кое-какого реквизита, — на этот раз вмешиваюсь я.
Брови Джейми удивленно взлетают, а Тао уточняет:
— Какого реквизита?
— Двух чашек с блюдцами.
У Фонга загораются глаза, превращаясь в два драгоценных камня в друзе[206] морщинистого лица. Возможно, и из его любви к воровству можно извлечь какую-то пользу.
Заплетенная в косу борода Тао топорщится, словно кинжал, и он награждает Фонга тяжелым взглядом.
— Только если потом мы сможем вернуть этот реквизит на место.
— Определенно, — отвечаю я.
Джейми поджимает губы, укоризненно качая головой.
— А что будет делать Бо? — спрашивает Винк.
Все взгляды обращаются к Бо, который сидит, опершись руками о колени. Он хмуро смотрит в ответ, но я начинаю понимать, что это своего рода защитная маска. В отличие от нас с Джейми, его смущает внимание, особенно когда он не изображает павлина.
Джейми хлопает Бо по плечу.
— Бо у нас главный, держит всех вас, клоунов, под контролем. К тому же Валоре нужна стрижка. Складывается впечатление, что волосы тебе отрезали ножом, и с одной стороны они длиннее, чем с другой.
— Все в порядке.
— Это чертовски отвлекает. Помнишь голубой камешек?
Однажды я нашла красивый голубой камешек, сунула его в карман и тут же забыла об этом. Позже в этот же день я упала с каната, прямо в грязь лицом. Ба был в ярости, когда нашел у меня в кармане тот камень: «Когда ты наверху, важна каждая мелочь».
Я сомневаюсь в том, что криво обрезанные волосы могут выбить меня из равновесия, но, если это расстраивает Джейми, будет лучше подстричься.
— Ладно, и какое Бо имеет отношение к моим волосам?
Бо не сводит пристального взгляда с вещмешков, покачивающихся на крюках.
— Он наш цирюльник. На палубе Е, рядом с каютой Шарлотты, есть парикмахерская. Дверь не запирают. У высших классов сегодня суаре[207], так что в коридорах будет пусто.
У меня пересыхает в горле, и приходится несколько раз сглотнуть, чтобы увлажнить его.
Олли чешет нос крекером, который он достал неизвестно откуда.
— Бо стрижет всех нас, кроме Фонга.
Фонг встряхивает своими сальными патлами.
— Я в состоянии сам подстричь собственные волосы.
Меня удивляет то, что Бо не стрижет Фонга. Из всех узкоглазых только эти двое никогда не сидят рядом и не разговаривают друг с другом.
— Только не проси побрить тебя, — бормочет Бо.
При мысли о том, что Бо коснется моей головы, все внутри трепещет, пусть даже речь идет об обычной стрижке.
Джейми смотрит на всех узкоглазых по очереди.
— Друзья, произведем мы впечатление на мистера Стюарта или нет, все, что заработаем, поделим поровну. Так, как делали всегда.
Все протестуют.
— Но всю работу делаете вы.
— Прибереги деньги для Америки.
— Не к добру наживаться за чужой счет.
— Я похож на нищего? — ворчит Фонг, у которого заплаты на коленях стерты почти до дыр. Ему нужны не просто брюки, а полностью новая форма, а вместе с ней и новая внешность, если, конечно, такое продается.
Джейми смотрит на меня, и я киваю.
— Это наши условия. Соглашайтесь или выметайтесь.
Тао, поднимаясь, складывает ладони у груди и кланяется Джейми.
— Люди говорят: «Кто сеет щедро, тот щедро и пожнет». Спасибо, маленький капитан.
И с этим Летающие Близнецы перескакивают на следующий камень брода. Осталось еще несколько, и мы ступим на земли Нового Света.
Все уходят, каждый со своим заданием, и Джейми, на лице которого напряжение, поворачивается ко мне.
— Перекладина — это уже не просто. Но реквизит?
— Я видела, как Фонг пытался прикарманить солонку с перечницей. Чего таланту пропадать?
Он раздраженно качает головой.
— Они были обычными ворами, пока Тао не достиг просветления. Но я хотел спросить, почему ты всегда все усложняешь? Мы не выступали два года.
— А что интересного в обычном хождении по перилам?
— Номер может приносить умиротворение, как дарит его работа кочегара.
Я фыркаю. Мы все так же бегаем по кругу.
— В итоге она тебя доконает.
— Если раньше этого не сделает родная сестра.
— Зрители чувствуют, если номер слишком легкий.
— Если ты сможешь изобразить, как тебе тяжело, они купятся. Но ты всегда рвешься что-то доказывать. — Он поджимает губы.
Я закашливаюсь.
— Ты о чем?
— О том, почему бы нам просто не показать представление? Нет, тебе нужно довести все до абсурда, прямо как Ба.
— Это же ты клеишься к девчонке, которая во всем намного выше тебя.
Его рот сжимается, как кулак, готовый ударить. Выпрямившись, я смотрю ему прямо в глаза. Может, феникс и перерос дракона на несколько дюймов, но запугать меня ему не удастся.
Он выгибает бровь.
— Помнишь, как ты утверждала, что жонглировать яйцами на канате — хорошая идея? В итоге ты измазала яйцом все лицо той дамы.
— Ей следовало бы носить шляпу.
Он с трудом удерживается от улыбки.
— Сомневаюсь, что начальство «Титаника» одобрит, если мы начнем бить их первоклассный фарфор.
— Так мы и не станем его бить. Мы потренируемся и, если у тебя останутся сомнения, уберем его из номера. — Я пихаю его в плечо. — Давай делать разминку.
Мы начинаем с растяжки, а затем я расчищаю место на полу, чтобы Джейми потренировался ходить на руках.
Он осторожно поднимает одну ногу, а затем вторую. Соединив их, он делает небольшие шаги на руках. Но затем качается, и его ноги расходятся в стороны. Ему удается выпрямить их.
— Когда ты тренировался в последний раз?
— Это корабль, — кряхтит он. — Ходишь словно по желе. — Разворачиваясь, он чуть не пинает меня в подбородок.
— Ты как корова на льду.
Он сопит и тут же падает на свою Мадам Сижу.
— Я, конечно, не тренировался так часто, как ты. Просто не было смысла.
— Семейным традициям не нужен смысл. Это традиции.
— Утренние разминки — это не традиции. Это скорее… обязанности. — Он крутит поврежденным запястьем. Пот стекает по его лбу, превращая волосы в мокрые сосульки.
— Тем больше причин следовать им. Неудивительно, что ты в плохой форме. Заржавел, как старые грабли.
Как он сможет вернуть форму к завтрашнему дню? Мы не можем действовать вразнобой. Если он не сможет держать темп, мне придется замедлиться, и тогда мы будем выглядеть как обычные уличные артисты.
Вздергивая брата наверх, я заставляю его сделать выпад. Я ничему не позволю помешать нам, особенно теперь, когда зашла так далеко.
— Готов, на счет три?
— Ага.
Я берусь за его плечи для поддержки, затем ставлю ногу на его икру.
— Ят-йи-сом, — считаю я на кантонском, а затем взлетаю к нему на плечи, компактно сжавшись. Если я выпрямлюсь, голова ударится о потолок. — Следи за смещением, ты, осел!
Единственное неверное движение может обернуться бедой для стоящего наверху.
— Я слежу за смещением. Ты просто набрала вес.
— Как грубо. Это ты растерял мышцы.
— Не оскорбляй того, кто держит твои лодыжки. Между тобой и Бо ничего не происходит, правда, сестренка?
— Конечно нет. — Протест вырывается у меня излишне резко.
— Хорошо.
— А что плохого в том, если между нами что-то бы произошло?
— Есть причины, по которым щенка лучше не пускать в бой двух петухов.
— Кто тут щенок?
— Не ты.
Я тыкаю его в плечо пальцем ноги.
Он вздрагивает, и мы оба качаемся.
— Ладно, ладно! Бо — мой лучший друг, но далеко не лучшая партия, Вал. Он кочегар. Он не сможет обеспечивать тебя.
Как Ба не смог обеспечить маму. Мне на ум приходит Шарлотта.
— А кочегар может обеспечить девушку, которая, вероятно, спит на матрасе, набитом деньгами?
Он тихо фыркает.
— Я никогда об этом и не думал. Ее отец владеет банком.
— Вот так сюрприз.
Несмотря на мой сарказм, его слова оставляют отпечаток в мягкой глине моего сердца. Кто эта девушка для Джейми? Он никогда не будет с ней, если похоронит себя в котельной. Китайцев и в Англии немного, а в Америке, должно быть, еще меньше.
Плечо Джейми начинает подрагивать, и я спрыгиваю. Он промокает лоб маленьким полотенцем, которое, похоже, стащил из туалета.
— Ну, и почему Винк так приуныл? — спрашиваю я.
— Он тоже хочет отправиться в Америку.
Я моргаю, пытаясь переварить идею. Что ж, почему бы и нет? Винк заслуживает шанса вырасти при свете солнца, а не при всполохах котельных печей. Как и Олли.
Джейми следит за мной, словно кот за своей тенью.
— Ну, может быть…
— Остановись. Ты не можешь спасти всех.
Я ослепительно ему улыбаюсь.
— Всех и не собиралась. Только тех, кто нуждается в спасении. —
Схватив свою шапку, я распахиваю дверь и лицом к лицу встречаюсь со Скелетом.
Не мог же он нас подслушать, правда? Я ругаю себя, жалея, что не постаралась говорить низким мужским голосом. А еще жалею, что не надела шапку, прежде чем выйти за дверь. Натягиваю ее на голову.
— Эм, здравствуйте?
— Последний шанс сделать ставку. — Стюард трясет кошель, монетки звякают. — Хороший куш, в два раза больше прошлого. Что скажете, милостивые господа?
Его глазки-бусинки задерживаются на мне дольше, чем нужно, и он шмыгает своим огромным носом. Он что, узнал во мне того, кто подслушал его разговор с кузеном, беднягой Бледигом? Но тогда я была одета как миссис Слоан. Он определенно не мог бы разглядеть ничего под такой маскировкой.
Джейми опускает взгляд на Скелета.
— Не интересуемся. Но раз уж вы здесь, один из пассажиров из каюты Е-16 хотел воспользоваться ванной, а вы заявили, что не понимаете его.
Должно быть, это Барабанщик.
— О, ну, здесь говорят на стольких чужих языках. Вряд ли вы можете ожидать от меня…
— В следующий раз он нарисует вам картинку, — сухо обрывает его Джейми. — Ванна перед ужином нас абсолютно устроит.
Стюард кланяется и удаляется, проходя мимо возвращающегося Бо. Тот закрывает дверь и вопросительно смотрит на нас.
— Думаю, он слышал, что я разговариваю как девчонка, — шиплю я.
Джейми пытается сделать стойку на руках.
— Забудь об этом гаде. Дурацкое правило, запрещающее мужчинам и женщинам находиться в одних каютах. Могу поспорить, в первом классе такого правила нет.
— Нет. Иначе им стало бы слишком тоскливо.
Бо опускает откидной стул и падает на него.
Джейми поднимает руку. Он по-прежнему грациозен, как лебедь. Но спустя пару секунд рука у него начинает так трястись, что он тут же опирается на вторую, а потом валится на пол.
— Неплохо, — оцениваю я.
Он корчит рожицу.
— Ты говоришь «неплохо», только когда это совсем не так.
— Вся беда в твоем запястье. Нужно подольше разминать его.
Он не может сейчас потерять настрой. Мы еще даже не перешли к трудной части, вроде «падающих звезд», которая станет в десять раз сложнее на перекладине. Расстояние между одним и другим камнем переправы внезапно растет прямо у меня на глазах.
Я встряхиваю руками, почти сжавшимися в кулаки.
— Давай, братец. Все дело в мышечной памяти. «Усмири дьявола в голове, и сможешь летать», — повторяю я старую присказку отца. — Помнишь?
— Меня беспокоит не то, что в голове. А… это. — Он указывает на себя.
— Ну да, ты больше не тростинка. Но мы росли всю свою жизнь и всегда относились к этому спокойно. Так почему теперь должно быть по-другому? Тренируйся, и твое тело вспомнит все само. Попробуй еще раз сделать «стрелка».
— Я сомневаюсь, что смогу сделать стойку на двух руках, не говоря уже об одной.
— Нужно просто поработать над ней.
— Прекрати на меня наседать. Я не могу сделать все это до завтра. — Он сжимает виски так, что белеют костяшки пальцев.
Я скрещиваю руки на груди. Вдруг чувствую на себе взгляд Бо и вспоминаю его слова о том, что командую Джейми.
— Я наседаю лишь потому, что знаю, на что мы способны.
— Ты знаешь, на что
Мы с Джейми обмениваемся раздраженными взглядами. Мама всегда говорила, что мы как два рельса — если нагрелся один, нагреется и второй.
— Но я не могу сделать это без тебя.
Он вздыхает. Внезапно огонь в его взгляде тухнет. Что-то в нем изменилось, сдвинулось в отношении к окружающему, отчего я теперь чувствую себя маленькой и глупой.
— Хотите знать, что я думаю? — спокойно спрашивает Бо по-кантонски.
Я собираюсь сказать «нет», но Джейми уже произносит «да».
— Даже того, что любой из вас пройдет по той перекладине, достаточно, чтобы все ахнули. Я думаю, Джейми нужно делать самое простое, а все фейерверки оставить Валоре. — Бо подпирает подбородок кулаком, и кольцо на его пальце поблескивает, как рыбий глаз. Я определенно не смотрю на то, как бугрятся мускулы на его руках. Он ловит меня на этом, и я тут же перевожу взгляд на свои пальцы ног. — Могу поспорить, она справится сама.
Джейми утирает пот со лба.
— Что ты скажешь, Вал?
— Значит… никаких двойных «падающих звезд»? Никаких «стрелков»?
На лице Джейми расцветает прежняя улыбка, настолько же привычная, как шапочка на его голове.
— Мы придумаем что-нибудь не менее впечатляющее.
Барабанщик находит нам место для тренировок в грузовом отсеке, с перекладиной точь-в-точь как на мостике.
После жарких споров мы с Джейми сходимся на номере, который, как каша в домике трех медведей, не слишком холодный и не слишком горячий.
И все же, даже когда он после длительных тренировок отпечатывается у нас на подкорке, чувство беспокойства колышется во мне, как лондонский туман, с которым не справляется даже ветер. Не слишком ли это будет для Джейми, не тренировавшегося несколько лет? Достаточно ли этого будет мистеру Стюарту, который определенно видел акробатов и получше нас? Я надеюсь, что не перехвалила представление.
Тао говорит, что сегодня постится, поэтому я присоединяюсь к узкоглазым за ужином и вскоре уже уплетаю сосиски, поблескивающие жемчужинками жира. И снова нам не подают хлеб, но на этот раз нет еще и ни следа масла. Старший официант самодовольно прохаживается по залу, игнорируя нас. Мы в ответ игнорируем его.
Я наблюдаю за тем, как Джейми отпускает шуточки, встревает то в один, то в другой разговор между узкоглазыми, словно знаком с ними всю жизнь. Единственный, кто не участвует в разговоре, это Минг Лаи, поглощенный беседой с Диной Доменик, русской девушкой, и им не мешает даже отсутствие общего языка.
Хриплый смех раздается с другого конца залы, где поднимают свои кружки выигравший ставки Бледиг и прочие головорезы. Лицо Бледига под колпаком лоснится, как у человека, выпившего на пару кружек больше нормы, и все равно он опрокидывает в себя очередную кружку и поднимает вверх, прося добавки.
Словно почувствовав, что я наблюдаю за ним, он поворачивается ко мне. Его остекленевший взгляд оживает, и он пихает в бок приятеля, запуская цепную реакцию. Внезапно все четверо смотрят на меня со злобой в глазах. Я не могу отвести взгляд. Чувство такое, точно четыре пары глаз пригвоздили меня, как насекомое к листу бумаги. Вокруг все кажется более шумным и ярким, будто кто-то добавил электричества, теперь разрядами пронзающего воздух.
Джейми чувствует, что я застыла.
— Это те гады, что специально толкнули нас, — шепчет Олли.
Джейми и Бо перехватывают взгляды этих типов, обращая их внимание на себя. Отточенным жестом, с каким опытный рыбак закидывает удочку, Джейми показывает средний палец, а затем другой рукой делает вид, что сматывает его, как катушку. Бо хихикает.
Глаза Бледига превращаются в две грязные льдинки.
Открывается дверь, и входит старший официант, несущий серебряное блюдо, полное засахаренных фруктов, похожих на рождественские игрушки. Разговоры стихают. Люди поворачивают головы, на их лицах горит любопытство.
Старший официант останавливается у нашего стола. На лацкане у него свежая роза.
— Господа, одна из пассажирок первого класса отправила это с благодарностью за отвагу, проявленную при спасении ее собственности и ее самой от злоумышленников. Капитан Смит считает достойным похвалы ваш, кхм,
Это последнее слово дается ему с таким трудом, словно оно, как кукурузное зернышко, застряло меж зубов.
На честном лице Джейми вспыхивает смущение.
— О, мы не…
Я пинаю его под столом.
— Мы не ожидали этого, но очень благодарны, — тут же встреваю я.
Ропот нарастает, когда новости разносятся по залу. Блюдо ставят перед нами.
— Что это? — Фонг обнюхивает дольку мандарина, а затем закидывает ее в рот. — На вкус как закат над Лиссабоном.
Он причмокивает губами, глядя как я разеваю рот. Кто же знал, что у старого пердуна есть поэтическая жилка?
Винк оглядывает блюдо в поисках самого большого фрукта, сливы, и хватает ее из кучи, пока Олли его не опередил. Используя крошечные серебряные щипчики, Олли кладет себе на тарелку пару вишенок. Минг Лаи протягивает блюдо Доменикам, которые благодарно кивают. Барабанщик споро двигает челюстями, пережевывая выбранный фрукт, и улыбка сияет на его лице.
Прочие ужинающие возвращаются к своим, теперь не таким уж привлекательным, тарелкам, хотя некоторые украдкой косятся на нас.
Я протягиваю Джейми дольку лайма.
— А это тебе, кислая физиономия. Миссис Слоан определенно женщина с прекрасным вкусом.
Джейми кидает на меня усталый взгляд и не берет угощение.
— Мои поздравления. Теперь нас ненавидят еще больше, чем раньше.
Я съедаю лайм Джейми сама и облизываю пальцы.
— Да ладно, брюзга. Капитан назвал нас героями. Неужели это не греет тебе душу?
— Некоторые здесь явно не прочь в эту душу плюнуть, — отвечает он, взглядом указывая на женщину с тугим пучком на голове, которая убийственно смотрит на нас, силой усаживая свою малышку-дочь на стул. Девочка тыкает пальчиком на наш стол и вопит, отчего темные кудряшки падают ей на глаза. Все начинают снова поглядывать на нас. Мать разражается потоком слов на языке, напоминающем мне о сирийских торговцах специями на рынке Боро.
Джейми оценивающе смотрит на фрукты, затем переводит взгляд на Бо, который жует с довольно-таки озадаченным видом. Бо пожимает плечами.
Я точно знаю, что задумал Джейми, еще до того, как он встает. Он хочет, чтобы мы поделились нашей добычей, и от этого жеста у меня во рту пересыхает. Мы ничего не должны этим людям, кроме хорошего тычка коркой хлеба.
— Идем, миссис Слоан, пока нас не побили за твою щедрость.
— Брось это, — рычу я. — Ты не сказочная фея.
Джейми смотрит на Бо. Вздохнув, Бо вытирает рот салфеткой, а затем отодвигает свой стул. Если даже Бо идет, значит, хлебная корка здесь
Недовольно бурча, я хватаю блюдо. Полагаю, ребенок не виноват в том, что официанты сунули нам хлебные корки. И все же, почему именно мы всегда должны демонстрировать щедрость и духовное благородство?
Стоит мне подойти, вопли сирийской девочки стихают, а ее алый ротик округляется, как спасательный круг.
— Привет, куколка. Какой бы ты хотела?
Девочка показывает на вишню. Джейми поднимает ее щипцами, но прежде, чем девочка успевает протянуть за ней ручку, подбрасывает ягоду в воздух и ловит щипцами снова, но уже за спиной. Ее лицо, из возмущенного ставшее озадаченным, теперь светится от удовольствия. Даже ее мать улыбается, когда Джейми кидает вишню в потную ладошку девочки.
Прежде чем перейти к кучке карапузов за соседним столом, я невольно замечаю, что в хлебной корзине сирийцев тоже лежат корки. С одной стороны, мне становится чуть легче от того, что не только с нами здесь плохо обращаются, с другой — ужасает то, как нечто столь обыденное, как хлебная корка, может приобрести такую власть.
Кто-то отворачивается от предложенных нами фруктов, и во мне снова вспыхивает обида. Но все дети и некоторые взрослые тоже с радостью берут наше угощение. Надеюсь, расположение людей похоже на лавровый лист и пары листиков хватит, чтобы добавить аромата всей кастрюле.
Мы проплываем мимо головорезов, ничего им не предложив. После трюка Джейми с пальцем это было бы просто притворство.
Когда все наши тарелки очищены до блеска, Джейми возвращается тренироваться в трюм, а мы с Бо отправляемся к одной из эмалированных дверей с табличкой «Экстренный выход», которая ведет с Шотландской дороги на половину палубы Е для первого класса. Сомневаюсь, что необходимость подстричься может считаться экстренной ситуацией, но едва ли я могу сейчас дать задний ход.
— Я предоставлю тебе пару минут форы, — быстро говорю я Бо. — Мы будем менее заметны, если пойдем поодиночке.
Бо, следящий за мотыльком, который кружится вокруг лампы, кивает. Когда Шотландская дорога пустеет, он ныряет в дверь.
Я задерживаю дыхание, сомневаясь, что тревожит меня больше — то, что дверь сейчас откроется и его вышвырнут обратно, или то, что этого не произойдет, и тогда мне все же придется пережить эту проклятую стрижку. Но, когда после двух минут ожидания ничего не происходит, я отправляюсь следом.
По залитому светом коридору я стараюсь идти как можно естественнее. Джейми был прав. Здесь абсолютно пусто.
Добравшись до парикмахерской, я проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь. Бодрящий запах мускуса и хвои заполняет мои ноздри. Я изображаю полное равнодушие, хотя на шее у меня бешено бьется жилка.
Бо облокачивается на одно из вертящихся кожаных кресел, скрестив руки на груди и разглядывая сувениры, свисающие с потолка: вымпелы с эмблемой «Уайт Стар», кукол, кепки и игрушечные кораблики. В витрине рядом со стеной расположились бумажники, кружки и игральные карты, два пенса за колоду.
— Олли нужна новая колода. А Винку пригодилось бы вот это. — Я тыкаю пальцем на ярко-оранжевый шейный платок, тоже за два пенса.
Бо величественно указывает на кресло.
— Присаживайтесь. Чем могу вам сегодня помочь?
Он указывает рукой на плакат с изображением дюжины разных стрижек и прейскурантом услуг: шесть пенсов за обычную стрижку, два пенса сверху за шампунь или пену, что бы это ни было.
— Завивку сверху, пожалуйста, и пену дополнительно.
Я показываю на картинку с рядами завитых голов, напоминающих мне о пуделе.
Кресло сыто вздыхает, когда я в него опускаюсь, поставив ноги на приступочку. Ошеломляющее количество лосьонов, гребней и кистей заполняет стойку.
При мысли о пальцах Бо в моих волосах все мои нервы звенят от напряжения. Он подходит с салфеткой, и меня поглощает необъяснимая потребность повернуться прямо в кресле.
Положив свою шапку на стойку, я тянусь за салфеткой.
— Я сама.
Мои пальцы предательски трясутся, словно я завязываю не салфетку, а петлю.
Бо выбирает ножницы с пристальным вниманием человека, выбирающего дуэльное оружие.
— Не срезай слишком много. Я надеюсь, мне недолго осталось ходить в мальчиках.
Я никогда не считала себя тщеславной, а вот миссис Слоан любила покрутиться перед зеркалом. Но по своей львиной гриве я скучала. Лет десять уйдет на то, чтобы отрастить ее заново.
Бо пальцами расчесывает мои волосы, и я почти теряю сознание.
— Как ты думаешь, что это такое? — Я подбородком указываю на ряд крошечных спасательных кругов, размером с браслет. — Должно же у них быть какое-то назначение. Подушечки для иголок?
Он разворачивает меня к себе лицом и берет за подбородок, переводя взгляд с одной стороны моей головы на другую. Родинка и крошечный шрам украшают верхнюю губу Бо, и эти несовершенства делают его лицо еще более привлекательным. Он замечает, что я разглядываю его рот.
Я уверена, что он чувствует, как капельки пота выступают на коже моей головы, когда он начинает стричь. Кто же знал, что стрижка — такое рискованное дело?
Я меняю последнюю поднятую мной тему, решив, что это просто чепуха, и швыряю очередной крошечный спасательный круг.
— Где ты научился стричь волосы?
— У брата. Он обрезал наши рыбацким ножом. Он стриг всех узкоглазых, пока…
Не дождавшись от него окончания предложения, я осторожно пробую почву:
— Пока что?
Я вглядываюсь в его лицо, выискивая признаки того, что перешла черту, но он все так же смотрит лишь на мои волосы.
— На нашего друга напал с ножом человек, которому тот проиграл в карты. Ан пытался помочь, но в итоге нож достался ему.
— Какая трагедия. Могу поспорить, друг чувствовал ужасную вину.
Он хмурится.
— Так и не извинился. Но это не страшно, потому что теперь всякий раз, когда он видит меня, он вспоминает, что сделал. Возможно, когда-нибудь я увижу его падение.
— Фонг.
Его ножницы замирают.
— Да.
Я хватаюсь за блестящие подлокотники кресла, чувствуя легкую тошноту. Так, значит, мне не показалось. Бо с Фонгом действительно не ладят, и по серьезной причине. Сомневаюсь, что я смогла бы простить того, по чьей вине пострадал бы Джейми.
И вот тишину нарушает лишь щелканье ножниц на фоне мерного гудения мотора.
Бо проводит пальцами по моей шее, и это ощущение отключает мой мозг, останавливая непрерывно крутящиеся колесики. Почему-то я больше не чувствую ног, и все нервные окончания, похоже, перебрались на шею.
Бо протягивает мне зеркало, развязывает салфетку и встряхивает ее. По бокам волосы подстрижены ровно над ушами, а сверху он оставил максимальную длину.
— Я выгляжу как мальчишка, — заявляю я, разглядывая себя.
— Меня бы ты ни за что не провела, — шепчет его отражение.
Взгляд его оценивает проделанную работу, но у меня складывается ощущение, что он видит что-то в глубине меня. В первый день, когда я встретила его на полуюте и он услышал, как я разговариваю по-кантонски, могу поспорить, он догадался и кто я, и зачем я здесь еще до того, как я подняла вуаль. Сможет ли он понять, что сейчас у меня на уме?
Я вспыхиваю.
— Я тебе не понравилась.
— Мне не понравилась ситуация. — Он пожимает плечами. — Я знал, насколько вы близки, и был не готов потерять еще одного брата.
— Что ж, полагаю, ты его и не потеряешь.
— Я знаю, что ты считаешь меня павлином. Но и у павлинов все не так-то просто. Им тоже приходится пройти через испытания, чтобы стать взрослыми птицами.
Эти слова ранят меня. Джейми сказал, что ему нужна свобода. Но мы же пара дракон — феникс, две половинки одного целого, лучше всего работающие только вместе. А еще я просто скучала по нему.
— Я расстроил тебя. Прости. Поход к парикмахеру должен, наоборот, помочь расслабиться.
Его глаза, темные, как уголь, ловят в зеркале мой направленный на него взгляд. Я быстро перевожу его на собственное виноватое отражение, как у ребенка, пойманного за тасканием сладостей.
Я вскакиваю с кресла. Корабль качает, и Бо хватает меня за руку, помогая удержаться на ногах. Рядом с ним мои ноги явно отказываются работать как положено. Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит крепко.
— Постой.
Мягко развернув меня, он сдувает с моей шеи прилипший волосок, пуская по спине волну мурашек.
Я почти не слышу щелчок, с которым открывается дверь.
Бо быстро отступает от меня.
Мужчина в халате поверх костюма появляется в дверях.
— Эй? Я бы хотел воспользоваться вашими услугами. Пытался зайти пораньше, но здесь было такое столпотворение.
Он надевает очки и меряет нас внимательным взглядом. Я гадаю, видит ли он, как я дрожу, и замечает ли алые пятна на моих щеках.
Я прочищаю горло.
— Э, прощенья просим, милсударь. — Снова прорывается мамин говор. — Мы тут тока прибираемся. — Я сгребаю салфетку и встряхиваю ее. Бо, включаясь в игру, хватает метлу. — Цирюльник будет завтречка и отделает вас любо-дорого.
Мужчина качает головой, покрытой пушком, как летний кабачок. Едва ли здесь есть что стричь, но, когда ты богат, тебе не нужна причина, чтобы потратить деньги.
— О, что ж, тогда зайду завтра. Послушайте, вы, наверное, знакомы с этими китайскими парнишками, что завтра устраивают акробатическое представление. В обеденном зале это главная новость.
— Ага. Зрелище будет — закачаетесь. Не пропустите. И приятелям скажите.
— Непременно. Доброй ночи, джентльмены.
И дверь закрывается.
Взбодрившись от близости провала, мы быстро заканчиваем уборку. Я кладу в карман колоду карт и оранжевый платок, оставляя в парикмахерской банке для чаевых целый шиллинг, втройне оплачивающий взятое.
— Легко отделались, — шепчет Бо, и мы торопимся назад в каюту 14.
Оказавшись там, я кладу платок и колоду карт на койки мальчишек.
— Винку понравится платок, — говорит Бо.
— Надеюсь. Что с ним случилось? Он не хочет даже упоминать о своих родителях.
Бо прислоняется к кроватному столбику, и между его бровей залегает глубокая морщина.
— Мать Винка умерла при его рождении. Отец частенько бил его палкой. Он научился лазать по деревьям, прячась от отца.
Я кривлюсь. Внезапное желание защитить Винка заставляет меня кинуть взгляд на его мешок, самый потрепанный из всех. Всем детям нужны их матери, даже те, которых они никогда не видели.
— За последнюю секунду ты множество раз покинула эту комнату, — говорит Бо.
— Как думаешь, что Винк и Олли скажут на то, чтобы отправиться в Америку со мной? Я могла бы взять их под опеку, как сыновей, или, по крайней мере, как младших братьев.
Его звездная ямочка появляется на гладкой щеке.
— Думаю, Винк последует за тобой куда угодно, а куда Винк, туда и Олли.
От моего удивления его ямочка становится заметнее. Я знакома с Винком всего несколько дней. Возможно, я первая близкая особа женского пола за всю его недолгую жизнь, и, не зная матери, он каким-то образом успел ко мне привязаться. Что-то пробуждается глубоко внутри меня. Спина выпрямляется, ноги прочнее упираются в пол. Как будто у меня до сих пор было недостаточно причин отправиться в Америку, к ним добавляются еще две.
Ямочка исчезает.
— Но не спрашивай их, если не уверена, что тебе нужна такая ответственность.
Я киваю. Я жила под ярким светом надежды. Я знаю, как она гаснет, когда очередное выгодное дельце Ба оборачивается провалом. Забота о двух подопечных — непростое дело. Таскать им ириски и тапочки — это одно, но если придут трудные времена, смогу ли я найти для них еду и крышу над головой? Что случится, когда они начнут сомневаться во мне? Они могут возненавидеть меня, если я буду с ними строга. В конце концов, Джейми решил, что я слишком люблю командовать. Может быть, поэтому, пусть и лишь отчасти, он ушел?
«Титаник» качается, словно испускает глубокий вздох, и шепот океана доносится до нас словно странная музыка.
— А ты бы хотел когда-нибудь отправиться в Америку?
От собственной смелости у меня пылают щеки.
Он замирает, и мне ужасно хочется забрать свои слова назад. Затем я вижу смешинки в его темных глазах.
— Хочешь и меня тоже взять под опеку?
— Нет, — отрезаю я.
Он выпрямляется, и веселье на его лице сменяется сожалением.
— Даже если бы я хотел, я не могу поехать в Америку. Я в долгу перед Аном.
— Ты о чем?
— В следующем году Фонг празднует свой шестидесятый день рождения. — Упоминание имени врага заставляет его сжать губы. — Китайцы верят, что шестьдесят лет — это первый полный круг жизни. Я хочу быть рядом, чтобы напоминать про кровь на его руках. Неудачи последуют за ним и на второй круг.
Ба так и не дожил до шестидесяти. Как и мама.
— Если твой брат любил тебя так же, как ты его, могу поспорить, он не хотел бы, чтобы ты тратил жизнь, изображая дурное знамение. Фонг, может быть, и не божий одуванчик, но ведь это не он убил твоего брата.
Я понимаю, что и Джейми делает то же самое, лелея злость на Ба, хоть это и не Ба убил маму. Они оба смотрят назад, когда все важное ждет впереди.
Бо снова мрачнеет, словно бутон пиона вянет, попав в вино. Мою кожу овевает прохлада, и все оживление улетучивается, оставляя только разочарование.
Стук в мою дверь раздается как раз в тот момент, когда я натягиваю на ноги самые теплые носки миссис Слоан.
— Это Эйприл.
Она врывается в каюту, одетая в простое изумрудное платье-футляр с хитрым разрезом сбоку, в котором виднеется черное кружево. Длинные черные перчатки скрывают ее руки. Я никогда не уделяла одежде много внимания, но платья Эйприл Харт заставляют это внимание обращать, равно как и тигр, прогуливающийся по улицам.
— Уже в кровать? — спрашивает она, оглядывая мою фланелевую ночную сорочку. Затем шагает к кушетке и ставит свой саквояж на нее.
— Завтра рано вставать. Твой, эм, план работает?
Она хватает меня за руки.
— Забудьте о филе миньон. Сегодня в меню «Дом Июля».
Совсем по-девчачьи взвизгнув, она принимается кружить меня по комнате, заставляя хохотать вместе с ней. Потом мы падаем на кровать, и потолок кружится над нашими головами.
— Значит, твой журавль
Она слегка фыркает.
— Кто-то спросил леди Люси Дафф-Гордон о «Доме Июля», и она сказала, что он вряд ли «переживет лето».
— О, так она остра на язык.
— Да, но, — ее глаза сияют, — она ни кусочка не проглотила за ужином. Заявила, что ее мучает морская болезнь.
Эйприл снова заливается смехом, и я тоже не могу удержаться.
Волна тоски, как глоток едва теплого чая, проходит сквозь меня. Всего за несколько дней я ощутила духовную общность с двумя молодыми женщинами, обе из которых никогда не смогут стать для меня кем-то б
Придя в чувство, я встаю и вытаскиваю розовое платье-брюки.
— Я придумала, как решить проблему с походами в туалет.
— О?
— Пуговицы спереди вместо спины.
Я поднимаю платье, чтобы она могла это себе представить.
— Пуговицы спереди подразумевают, что ты не можешь позволить себе горничную.
— А что, если их спрятать, как иногда делают на мужских рубашках?
Она постукивает пальцем по алым губам.
— Скрытый разрез.
— Да.
Сняв перчатку, она проводит мизинцем линию спереди брюк, словно прикидывая, где будут проходить пуговицы.
— Крой будет очень сложный, а если и ткань с рисунком, права на ошибку не останется. — Она ослепительно улыбается. — Валора, ты мне прям облегчение подарила. Скажи, ты не думала о работе в сфере моды? Я бы нашла применение таким мозгам, как у тебя.
— Спасибо, но я прохожу прослушивание в цирк завтра на мостике. В одиннадцать утра.
— Я слышала. Но если ничего не выйдет, загляни в «Дом Июля», когда будешь в Нью-Йорке. Не бывает такого, чтобы подходил только один цвет. — Она подмигивает.
Я смотрю, как она разворачивает черно-желтое платье с потрясающим рисунком в виде сот.
— Почему ты назвала свой бренд «Дом Июля»?
Она кладет платье на кровать и убирает невидимую ниточку.
— Он назван в честь моей тетушки Джули. Они с мамой всегда были вот так близки, — она скрестила пальцы, — а потом разошлись. — На мгновение ее глаза теряют свой блеск. — Поспорили из-за того, вернула ли тетушка Джули мамину брошь из слоновой кости. Позже мама нашла брошь в своем комоде, но не успела все исправить, потому что тетю Джули поразил удар. — Она поднимает платье и пристраивает его на вешалку. — Обиды, как тяжелые юбки, — это просто лишний вес. Я придумываю такую одежду, в которой легко двигаться и меняться, чтобы, когда вдруг в жизни случится резкий поворот, не застрять на месте.
Ожидая, пока забьют барабаны, мы с Джейми прогуливаемся по гостиной, и я рассказываю детали своего сна. После вчерашней интенсивной тренировки у нас болят все мышцы, поэтому все утро мы потратили на их разогрев.
— Я не помню, как все закончилось, но Ба страдает где-то там, высоко, я знаю это.
Джейми вздыхает.
— Ты никогда не задумывалась, что, возможно, страдает не он? Может быть, дело в тебе.
Я прикусываю язык. Не хочу затевать ссору сейчас, когда на кону наше будущее. Попытка у нас будет только одна, и после вчерашней не особо удачной тренировки в грузовом отсеке нам обоим нужно быть как можно более внимательными. К тому же, если моя любовь покомандовать заставила Джейми уйти, мне нужно прекратить так сильно давить на него и начать надеяться, что к свету он придет сам.
Барабанный бой сотрясает воздух, и мое сердце начинает стучать ему в такт. Привлеченные шумом, люди идут на полуют, где Барабанщик поставил пару бочек из-под масла в качестве барабанов.
Вымывшись, он всю ночь выправлял молотком их крышки, придавая им вогнутую форму, несмотря на то, что до этого целый день работал в котельной номер 6. Мама всегда говорила, что Господь дал нам две руки: одну — для помощи самому себе, а вторую — для помощи другим. Но когда чудесное бум-бада-бум сотрясает стены, я не могу избавиться от мысли, что Барабанщик тот редкий человек, которому достались две руки для помощи другим.
Я расправляю плечи.
— Жаль, что наши родители этого не видят.
— Мама никогда не любила наши номера на канате.
— Но зато любила наши «падающие звезды». Они всегда вызывали у нее улыбку.
Он встряхивает конечностями, стиснув зубы. Нервная дрожь прошивает меня насквозь. Джейми никогда не нервничал перед выступлениями, был сосредоточен, но расслаблен. Этот Джейми другой. Более взрослый и нервный. Я радуюсь, что мы упростили его часть.
Протяжный трубный голос Минг Лаи перекрывает грохот барабанов.
— Слушайте, слушайте! Волшебнейшее представление начнется с минуты на минуту. Двое самых и-и-известных в Англии аква-батов, — мы с Джейми обмениваемся улыбками, — сейчас с нами на «Титанике», и они покажут свое искусство, чтобы развлечь вас.
Грохот барабанов нарастает.
Минг Лаи дожидается, пока барабаны поутихнут, а затем повторяет свои слова, которые теперь разносятся еще дальше, чем прежде. Следом за толпой мы выходим на полуют и обозреваем сцену. Винк и Олли стоят навытяжку под надстройкой, где уже начали собираться пассажиры первого и второго классов. Заметив меня, Винк расцветает улыбкой, и его платок сияет на шее, как долька апельсина.
В центре палубы А стоят трое: мистер Стюарт в своем приметном котелке, директор «Уайт Стар» мистер Исмей и капитан Смит, оглядывающий свой корабль острым, как у ястреба, взглядом. Его глаза останавливаются на Шарлотте, которая выглядит одновременно аристократично и трагично, в платье с рисунком в виде сот, в светлом пальто и черном котелке с сетчатой вуалью. В руках она держит керамическую вазу с «прахом», как я ей и велела. Капитан содрогается.
Я и мечтать не могла бы о лучшей кандидатуре на роль миссис Слоан. Шарлотта — настоящая умница, и я вижу, что Джейми она действительно нравится.
Наконец, колокол бьет одиннадцать раз. Джейми ловит мой взгляд и кивает.
Мы пробираемся сквозь толпу, которая, осознав, что именно на нас все пришли посмотреть, расступается, давая нам дорогу.
Пассажиры заполняют полуют до отказа, некоторые даже сажают детей на плечи. Русская подруга Минг Лаи, Дина Доменик, и ее мать машут нам со своих мест на скамейках, а их дородный отец поднимает вверх кулак в знак поддержки.
Сотни глаз следят за тем, как мы поднимаемся на мостик. Когда Ква видит, кто именно вторгся в его владения, его самодовольство тает. Я стараюсь не слишком явно демонстрировать свое превосходство, чтобы не провоцировать судьбу совать нам палки в колеса. Тао с Фонгом стоят на обоих концах мостика, размахивая позаимствованными флагами «Уайт Стар».
Джейми занимает позицию перед Тао, по правому борту, в то время как я отправляюсь к левому, где стоит, щадя свою поврежденную ногу, Фонг. Он фыркает, словно хочет убедиться, что мне известно о его неодобрении. Что ж, я его тоже не одобряю.
Не менее шести сотен зрителей, самая большая аудитория из всех, что у нас были, смотрят на нас отовсюду, привлеченные нашими энергичными зазывалами. Меня прошибает пот. В желудке будто репетирует труппа крошечных акробатов. Я вдыхаю соленый воздух и пытаюсь расслабиться, сосредоточившись на настоящем.
При виде знакомой, подтянутой и мускулистой фигуры, неприметно стоящей у вентиляционной шахты, появляется ощущение, словно мне на спину легла крепкая, надежная рука. Я касаюсь волос, которые, благодаря ему, лежат гладко, как перья утки.
Наконец-то момент, о котором мы мечтали с самого детства, настал. Само собой, «стрелков» нет, и половина нашего номера отправилась вслед за ними. Но пока Джейми рядом со мной, я не могу расстаться с надеждой, что моя сила притяжения не позволит ему сойти с орбиты.
Джейми поднимает бровь, словно читает мои мысли даже через мостик.
— Дамы и господа, — восклицает Минг Лаи, который после этого выступления наверняка охрипнет, — с радостью представляю вам Доблестного и Честного, Летающих Близнецов Лондона!
Раздаются вежливые аплодисменты, и мы с Джейми машем в ответ.
Мистер Стюарт поднимает руку, в то время как стоящий рядом с ним капитан пристально смотрит на нас изучающим взглядом голубых глаз. Мистер Исмей приветствует двух дам, присоединившихся к ним — Эйприл Харт и ее мать, держащую дочь под руку.
Взгляд Эйприл находит Шарлотту, и она кашляет, пряча смешок. Затем ободряюще кивает мне.
— Пожалуйста, сохраняйте тишину. Представление начинается! — кричит Минг Лаи.
Облака скрывают солнце, как руки лицо, словно светилу не хватает смелости смотреть.
Время показать им то, чего они никогда прежде не видели. Мы должны вскочить на перекладину и устроить в небе фейерверк.
Я смотрю на брата и сдуваю в воздух воображаемые одуванчики. Он дует в ответ. Мы готовы.
Джейми, открывающий наше выступление, наполняет легкие воздухом, а затем выдыхает его. Корабль движется с умеренной скоростью, словно скользит по льду — бугорок то тут, то там, но ничего, что может сбить с курса. Сегодня море кажется особенно спокойным.
Если, конечно, ты не стоишь на перекладине.
Внезапный укол тревоги за Джейми прошивает меня насквозь. Большинство людей считает, что мы — капитаны только для собственного судна, но я всегда верила, что могу влиять на его курс со стороны, как в тех случаях, когда я мысленно звала его и он приходил ко мне.
Он взбирается на перекладину дюймовой толщины. Тишина накрывает палубы. Идеально расставив ноги, он балансирует, отвернувшись от двадцатифутового провала в сторону полуюта.
Я предвижу для него путь без падений. Только легкость, воздух и крылья. Отвлекшись от вздохов и перешептываний, я сосредоточенно тяну Джейми к себе, словно змею на веревочке.
Люди хлопают, но Барабанщик звучной двойной дробью восстанавливает тишину.
Теперь люди знают, чего ждать. Отныне все будет только сложнее.
— Готов, — обращаюсь я к Джейми, и он кивает. Снова взобравшись на перекладину, он делает первый шаг.
Я взлетаю за ним, и следующий мы выполняем одновременно. Когда мы доходим до середины, он опускается в выпаде.
Представляя себе кирпичную лестницу, я ставлю ногу на его икру и кладу руки ему на плечи.
— Ят-йи-сом.
Одним слитным движением я вскакиваю ему на плечи, оставаясь в согнутой позиции.
Корабль качается, а может, это Джейми, но мы удерживаемся. Он балансирует подо мной, словно журавль в гигантской шляпе.
Под нами судорожно вздыхает Ква, прижимая руки к груди. Я представляю, что он один из латунных инструментов, стоящих на мостике, к примеру телеграф с его открытым табло и изящными клавишами.
— Боже всемогущий, они же расшибутся! — раздается чей-то крик.
Само собой, для зрителей страх — это все. Люди хотят видеть, что ты в опасности, хотят ощутить ужас, который, по их мнению, ты ощущаешь, а затем испытать сладкое чувство облегчения, когда ты дойдешь до конца, не упав.
Ну, может быть, страх — это еще не
Пора двигаться. Я нацеливаюсь на перекладину, представляя ее широкой и надежной, как причал Саутгемптона. После очередного «ят-йи-сом» я перепрыгиваю через Джейми.
Легкая, как перышко, я приземляюсь на перекладину, поставив ноги в линию.
Новые аплодисменты разбавляют тишину. Я делаю вдох, после чего мы возвращаемся к правому борту и спрыгиваем с перекладины.
— Браво!
— Как они это делают?
— Святые вседержители, у них, должно быть, крылья за спиной.
Барабанщик выбивает дробь, и мы готовимся к новому трюку. Джейми посылает мне улыбку. Мы никогда не подбадриваем друг друга вслух, чтобы не привлечь излишнее внимание судьбы.
Тао подает мне чашку и блюдце, которые я торжественно устраиваю на голове.
— Нет! Он же не собирается?
— Чтоб меня, само собой, собирается!
По-прежнему спрятавшись в одном из укромных уголков палубы А, Шарлотта Файн стоит, прямая и решительная, как жена моряка, ждущая возвращения мужа на причале.
— Готов, — говорю я ему.
И снова мы возвращаемся на перекладину, я опять чуть позади него. С каждым шагом моя чашка звякает о блюдце. Дойдя до середины, Джейми опускается в выпаде, и я готовлюсь взобраться ему на плечи.
Легкость. Воздух. Крылья.
Я начинаю отсчет, затем взлетаю с его ноги на плечи.
Одна нога чуть не соскальзывает, но Джейми ловит мою лодыжку. Он цепляется за перекладину пальцами ног, словно для нас не существует силы притяжения и мы просто выпадаем из этого мира.
Толпа дружно вздыхает. Вскрикивает женщина. Хнычет ребенок.
А теперь вторая часть прыжка. Я считаю, мысленно приказывая посуде не двигаться.
А затем прыгаю.
Чашка с блюдцем чуть сдвигаются на моей голове. Но когда я приземляюсь, они по-прежнему на месте.
Мы возвращаемся к левому борту и спрыгиваем.
Фонг протягивает свою чайную пару. Это будет последний трюк, итоговый тест. Я старательно не смотрю на публику, особенно на мистера Стюарта.
Еще одна проходка, и нам придется сделать то, что никто до нас еще не выполнял, и вовсе не потому, что это первое путешествие «Титаника». Мы будем танцевать в воздухе.
Что-то блестит внизу. У меня дыхание перехватывает при виде четырех головорезов менее чем в двадцати футах, облокотившихся спинами на ограждение и следящих за нами с дьявольским блеском в глазах. Ореховая шелуха сыпется из их рук. Бледиг машет бутылкой эля в мою сторону, и я моргаю, когда отраженный от нее луч на секунду ослепляет меня.
Глубоко вдохнув, я выпускаю воздух из легких вместе с беспокойством, заставляя расслабиться напряженные плечи.
Джейми ставит чайную пару Фонга себе на голову. Я размещаю свою у себя.
Осторожно взобравшись назад на перекладину, мы в очередной раз направляемся к середине. Я почти слышу затаенное дыхание толпы, почти вижу сотни широко распахнутых глаз, с нетерпением ждущих, что же мы сделаем теперь. Определенно, уже не прыжок, особенно с чашками и блюдцами на головах у нас
Мои ноги подрагивают от напряжения, когда я застываю в неподвижности. Пот выступает под волосами и затекает в уши. Я ставлю ногу на икру Джейми, чувствуя, что он тоже дрожит.
— Ят-йи-сом.
Я прыгаю.
Джейми держит плечи ровно, его чашка почти не звенит на блюдце.
Я представляю перед собой широкую дорогу, веду отсчет и прыгаю.
Что-то маленькое, вроде камешка, бьет меня по плечу. Я теряю равновесие, и моя чайная пара падает с головы.
Люди визжат, даже Ква, которому удается взять высокую ноту, не ниже сопрано.
Мне удается приземлиться на ноги, хотя я покачиваюсь еще секунд пять.
Гогот, идущий со стороны головорезов, долетает до моих ушей. Один из них отошел от остальных и держит руку так, словно только что бросил что-то. Неужели это
Не камешек, а орешек.
Постепенно мне удается восстановить равновесие на перекладине.
Тут я понимаю, что так и не услышала грохота. Только рев оваций и восторженные крики. Уголком глаза я ловлю руку Джейми. Он поймал мое блюдце и чашку.
— Бис! Браво! Превосходно! — кричит толпа.
Спиной я почти ощущаю тепло его самоуверенной улыбки. Несколько женщин внизу громко вздыхают. Должно быть, он сегодня разбил несколько сердец. Я задумываюсь, удалось ли мне разбить хоть одно.
Мы вместе доходим до конца перекладины и спрыгиваем на палубу.
Овации становятся громче, когда мы начинаем раскланиваться. Я распахиваю руки, словно хочу обнять этот момент, чувствуя, как слезы застилают глаза. Номер был не такой яркий, как «Джамбо», но что-то мне подсказывает, что люди прониклись. Я выдыхаю, расслабляясь впервые за много дней. Самое трудное позади.
— Мы чуть не провалились. — Джейми крутит запястьем у меня под носом. — Хорошо, что у нас фамилия Лак.
— Ты скучал по всему этому, правда? — выпаливаю я, горя желанием расхохотаться, как морской лев.
У Джейми вырывается добродушный смешок.
— Скучал, сестренка.
Так я и думала. Но, прежде чем он успевает заметить мою полную триумфа усмешку, я надеваю на лицо маску спокойствия.
— Кто-то из банды Бледига бросил в меня орешек.
Джейми кидает злобный взгляд на головорезов и шипит сквозь зубы.
— Вот псы. Они за это ответят.
Овации не стихают, и мы успеваем поклониться во все стороны, особенно низко и долго кланяясь в противоположном от головорезов направлении, открывая им замечательный вид на наши Мадам Сижу. Мистер Стюарт с жаром аплодирует, в то время как капитан Смит и мистер Исмей принимают поздравления, словно это они только что летали по перекладине. Эйприл вопит и свистит наравне с мужчинами.
Внизу Винк и Олли собирают чаевые, пока Бо с Минг Лаи помогают Барабанщику убрать его бочки.
Джейми наблюдает за Шарлоттой, которая, похоже, смотрит на него под прикрытием вуали миссис Слоан. Кивнув, Шарлотта собирается уходить. Но тут корабль чуть качает, и она, пытаясь сохранить равновесие, спотыкается. Джейми резко втягивает воздух.
К своему ужасу, я вижу, как ваза выскальзывает из рук Шарлотты и трескается. Табак рассыпается, и ветер тут же подхватывает сухие крупицы. Стюард помогает ей подняться. Я замечаю курчавые бакенбарды и в изумлении открываю рот.
— Это стюард Латимер.
— Кто?
Стюард разводит руки, отвлекая людей от беспорядка, и Шарлотта, которой я велела ни с кем не разговаривать, торопится прочь.
— Стюард миссис Слоан. Он поймет, что прах — это фальшивка.
Джейми смотрит, как я молча кляну себя. Стюард Латимер был исключительно добр ко мне, и у меня камень на сердце оттого, что он раскрыл мой обман. Теперь мне придется придумывать новую ложь, чтобы прикрыть старую.
Он пожимает плечами.
— И что? Ты — эксцентричная старая перечница. Не волнуйся об этом.
Наконец сигнал к обеду разгоняет толпу, и мы с Джейми и Бо отправляемся в каюту 14. Олли и Винк возбужденно трещат о деньгах, разложенных на их койке, один вид которых заставляет меня выбросить из головы тревоги по поводу стюарда Латимера.
Олли зачерпывает пригоршню монет, позволяя им течь сквозь пальцы.
— Мы чертовски богаты. Теперь нам место наверху, среди тех богачей. Мы с Винком насчитали шестьдесят с лишним фунтов, плюс кучка незнакомых нам монет.
Перезвон монет напоминает мне веселую песенку «Возможности». Здесь по семь фунтов на каждого члена команды, месячный заработок.
Олли пробует на зуб золотую монету, не похожую на английскую.
— Если я отправлюсь в Америку, первым делом куплю себе печенье «Орео». Слыхал, что это как есть шоколадный торт и галету за раз. Либо печенье, либо мускулы, как у мистера Доменика.
Джейми давится смешком.
— Это тебе не по карману.
— Но,
— Встань в очередь, — ворчит Бо. Мы все смеемся, а Бо натягивает шапку Винку на глаза.
Затем Джейми делает стойку на руках между кроватей. Раскинув ноги, он осторожно отрывает одну руку от пола и замирает, словно чайка, распростершая крылья. Мальчишки хлопают и кричат, и в груди у меня вспыхивает надежда.
Джейми вспоминает, каково это — летать.
Приближается час, назначенный мистером Стюартом для встречи на прогулочной палубе. Судя по реакции, ему увиденное понравилось, а если нет, то миссис Слоан скоро это выяснит.
Я напяливаю платье-соты, светлое пальто и котелок, которые Шарлотта отправила в каюту 14 в дорожном саквояже. Завернув наши сокровища в два полотенца, чтобы они не звенели, я несу их в саквояже в безопасность каюты миссис Слоан, проговаривая про себя, что скажу стюарду Латимеру, если встречу его. К счастью, он не показывается. Спрятав наш заработок в подушку, за вычетом нескольких монет на карманные расходы, я направляюсь на прогулочную палубу.
К моменту моего появления Джейми и банкирская дочка уже стоят у столика с лимонадом, полностью погрузившись в беседу. Шарлотта активно жестикулирует в такт своим словам, и ее платье в мелкий горошек шелестит при каждом взмахе. Штрудель вышагивает между ними, разражаясь при виде меня звонким лаем. Шарлотта втягивает воздух сквозь сжатые зубы.
— Прошу прощения за свою неуклюжесть.
Я успокаивающе улыбаюсь.
— Вы сегодня отлично поработали, и мы очень вам признательны.
— Правда?
Шарлотта переводит взгляд с меня на Джейми.
Он кивает.
— Чистая.
Прежде чем они снова вопьются друг в друга взглядами, я вмешиваюсь со словами:
— Нам пора идти, пока кто-нибудь не занял наши места.
Джейми и Штрудель уходят в одном направлении, мы с Шарлоттой — в другом. Вскоре мы видим, что шезлонг мистера Стюарта свободен, как и наши места рядом с ним. Но спустя десять минут, проведенных за светской болтовней, мужчина все еще не появляется.
Шарлотта смотрит, как я озираюсь уже в десятый раз.
— Может быть, он прямо сейчас составляет контракт. Или посылает телеграмму братьям Ринглинг, чтобы поделиться хорошими новостями.
От ее предположений я оживляюсь, но тут мои мысли снова идут в обратном направлении. Возможно, он просто избегает миссис Слоан. Или представление ему понравилось, но не слишком впечатлило. И что это значит для нас с Джейми? Тяжесть перспектив заставляет меня вжаться в шезлонг. Если мы не попадем в Америку, Джейми поплывет дальше на Кубу. А у меня не останется выбора, кроме как вернуться в Англию. Мой лоб усеивают бисеринки пота, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не сорвать шляпку и не начать обмахиваться ею, как веером.
Джейми появляется в сотне футов от нас, с тянущим его вперед Штруделем на поводке. Я качаю головой, глядя на него, и он возвращается туда, откуда пришел.
Шарлотта провожает его взглядом.
— Если новости будут хорошими, есть ли хоть какая-то, — она облизывает губы —
Я не могу разглядеть ее лица, но, возможно, она этого и не хочет.
— Я на это надеюсь, но у него, похоже, другие планы.
Она упрямо поднимает свой нежный подбородок и смотрит на меня с ожиданием в глазах.
Море выплевывает облако тумана, а с ним в воздухе вспыхивает радуга, пробуждая во мне воспоминания.
— Мы с Джейми всегда хотели питомца. Однажды, в перерыве между дождями, мы увидели радугу, а это означало, что сегодня удачный день. Поэтому мы решили утащить птенца цапли из Лондонского зоопарка.
Шарлотта ахает.
— О нет!
— Мы были на полдороге к дому, когда мама обнаружила птенца у Джейми под курткой и заставила нас вернуть его. И знаете, как она нас наказала?
— Как?
— Велела разделиться, и это худшее, что она могла придумать. Мы были столь же жалкими, как пара брюк, разорванная пополам. — Я подтягиваю колени повыше и обнимаю их руками. — Когда-то мы были неразделимы. Но теперь он хочет швырять уголь. — Я откидываюсь на спинку шезлонга, как никогда радуясь, что на мне вуаль. — Когда твоя семья разваливается, кажется, словно нож медленно проворачивают в ране.
Шарлотта кивает, рассеянно теребя одну из пуговичек на лифе платья, похожих на блестящих муравьев. Кожа ее рук гладкая, как лепестки магнолии, и на ней нет ни единой веснушки. Я прячу свои руки, внезапно ощутив себя той самозванкой, которой являюсь.
— Мне знакомо это чувство. Отец хотел, чтобы мама была светской леди, что, по его мнению, было бы хорошо для бизнеса. Он считал, что работа в Доме малютки ниже ее достоинства. Но чем больше приемов он заставлял ее посещать, тем сильнее она его ненавидела. Он перестал настаивать после того, как она заболела, но теперь они почти не разговаривают. А самое забавное, что когда-то она его действительно любила.
Неужели я, как отец Шарлотты, хочу, чтобы Джейми стал тем, кем он не является? Я знаю, что Джейми больше нравится смотреть на звезды с земли, а не летая в небесах, как мне. Но цирк лишь средство достижения конечной цели. Если мистер Стюарт придет, у нас появится шанс загнать в лузу сразу три шара — славу, деньги и будущее в Америке — одним легким ударом кия. Как кто-то может отказаться от такого предложения?
Снова подходит Джейми, на этот раз останавливаясь рядом с нашими шезлонгами. При виде его губы Шарлотты раскрываются, как бутон розы.
— Никого, — сообщаю я ему.
Штрудель ставит лапки на колени Шарлотте, и она начинает гладить его кудрявую голову. Внезапно пес спрыгивает и начинает скрести пол и рычать.
— Эй, песик, — зовет Джейми. — Что там?
— Крысы. — Лицо Шарлотты не теряет своей безмятежной прелести, даже при упоминании мерзких грызунов. — У него нюх гончей. Однажды любимый матушкин жеребец убежал, и Штрудель нашел его в другом конце Центрального парка, в двух милях от нас.
Штрудель перестает рычать и снует между шезлонгами, поглядывая на Джейми.
— Кажется, кто-то хочет еще погулять. — Джейми принимается энергично почесывать пуделя. — Похоже, все дело в том, что у тебя в два раза больше ног, да? — Он чешет псу спинку. — Мы сделаем еще кружок и попробуем отыскать вашего мистера Стюарта.
— Если вы не возражаете, я хотела бы присоединиться к Джейми.
Темные ресницы Шарлотты трепещут, когда она переводит взгляд с Джейми на меня.
— Почему я должна возражать? Я подожду здесь.
Эта парочка идет на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы не привлекать внимания и в то же время вести беседу. Шарлотта двигается с изящной легкостью, и ее шляпка частенько склоняется к собеседнику.
Возможно, всему виной мое воображение, но мне кажется, что Джейми словно стал выше, чем раньше, увереннее поднимает подбородок, и вообще, слегка рисуется. Если бы Шарлотта попросила его поехать с ней в Америку, он бы согласился? Или гипнотический зов котельных заглушил бы и ее мольбы? Если так, то он определенно лишился последнего рассудка. Такая прекрасная леди, с деньгами и характером, попадается на пути мужчины не часто. Как, впрочем, и такая сестра.
Я насчитываю сто семнадцать пассажиров, прошедших мимо меня, включая трех собак, одиннадцать детей и одного младенца, но ни следа мистера Стюарта. Взгляды все еще задерживаются на мне, но Веселая Вдова нынче интересует людей меньше, чем пара акробатов. Если бы я так не беспокоилась по поводу мистера Стюарта, непременно посмаковала бы тот факт, что я сама себя превзошла.
Чтобы убить время, я читаю «Атлантический ежедневный бюллетень», экземпляр которого размещен на стене рубки позади меня, и выпиваю два стакана лимонада, сопроводив их четырьмя овсяными печеньями, прямо под вуалью. К моменту возвращения прогуливающейся парочки мой мочевой пузырь готов лопнуть.
Джейми наклоняется к моему шезлонгу.
— Я знаю, ты не слишком любишь это делать, но подожди. Если ты так уж нужна Стюарту, он найдет тебя. Пойдем с нами на ужин. Все хотят отпраздновать.
— Что тут праздновать? — ворчу я.
— Успешное и прибыльное выступление. Бо не будет. Он рисует портреты пассажиров, так что за столом есть свободное место.
— Ладно. По крайней мере это отвлечет меня от мыслей о мужчине в фиолетовом котелке.
К моему удивлению, у окна каюты 64 стоит с перекинутым через руку полотенцем совсем другой стюард.
— О, миссис Слоан. Я просто убирал вашу каюту.
Он сцепляет руки в замок и предупредительно склоняет лысеющую голову.
— Стюард Латимер убирал здесь сегодня утром.
— Чудесно. Тогда я пойду.
— А он… где-то здесь?
— Боюсь, стюард Латимер теперь обслуживает другой этаж.
— Но почему?
— Не знаю точно. Я могу вам еще чем-нибудь помочь?
— Нет. Нет, спасибо.
Дверь за ним захлопывается со зловещим стуком. Попросил ли стюард Латимер о переводе сам или его убрали? С учетом того, что лучшие каюты — на Капустной Грядке, зачем бы ему идти работать на другой этаж? С другой стороны, возможно в комплекте с лучшими комнатами идут самые капризные постояльцы — мистер Исмей к примеру.
И миссис Слоан.
Возможно, его подозрения усилились, и он не хочет попасть под удар, когда эта бомба рванет. Он знает, что миссис Слоан спрашивала про мистера Стюарта. Известно ли ему, что именно мистер Стюарт организовал выступление двух китайских акробатов? Он видел фото моих родителей. Если связать это с моим странным появлением, то, возможно, стюард Латимер смог разглядеть определенный рисунок в полете хлебных корок. Может ли тот факт, что в урне вместо праха Перси оказался табак, стать той самой последней каплей, лишним ананасом, испортившим весь номер?
Лимонад и овсяное печенье бурлят у меня в желудке, вызывая тошноту, и воздух под моей вуалью теплеет на пару градусов. Конечно, если бы он считал меня самозванкой, то меня бы здесь дожидался Старший-на-корабле. Никто не стал бы убирать мою каюту.
Я снимаю шляпку и утираю пот со лба. Стюард Латимер мог оказаться на другом этаже по сотне разных причин. И все же я не могу отделаться от мысли, что я причина номер один.
По пути на ужин, пока Винк и Олли спорят, на какую службу отправиться завтра утром — католическую или протестантскую, — я делюсь своими тревогами по поводу стюарда Латимера с Джейми.
Его лицо становится таким же напряженным, каким бывает, когда он проверяет на прочность новый канат.
— Трудно сказать, почему он ушел, не располагая почти никакой информацией. Я могу попросить Шарлотту поспрашивать. Она будет крайне деликатной.
Я вздыхаю, жалея, что начала так сильно полагаться на эту девушку.
— Забудь. Скорее всего, волноваться не о чем.
— Может и так. Но надо держать ухо востро.
Впереди нас Винк пихает локтем Олли.
— Мария была католичкой, так что я пойду туда.
Олли смеется прямо Винку в ухо.
— Ха! Тогда и католиков-то не было, осел.
Когда мы входим в обеденный зал, люди оборачиваются к нам. Некоторые по-прежнему смотрят настороженно, но, я клянусь, есть и несколько улыбающихся лиц. Какой-то мужчина складывает ладони у груди и кивает нам.
— Ты видишь то же, что и я? — шепчу я Джейми.
— Да. Я вижу свежий хлеб в будущем.
Узкоглазые и семья Доменик приветствуют нас воодушевленными криками. Барабанщик выбивает дробь на столе, а Минг Лаи требует своим грудным баритоном:
— Речь! Речь! Речь!
Джейми в ответ на аплодисменты низко кланяется, и я тоже.
Старший официант с розой на лацкане подходит и преподносит нам бутылку шампанского.
— Господа, леди из первого класса прислала шесть бутылок.
Я чуть не падаю со стула.
— Леди?.. Вы знаете кто?
— Мне жаль, сэр, но нет.
Это не миссис Слоан. Шарлотта? Я нахожу глазами Джейми, который, похоже, пришел к тому же выводу, потому что шея у него красная, и он с трудом сдерживает улыбку.
Вылетают пробки, и каждый сидящий за нашим столом поднимает бокал с искрящейся жидкостью. Даже мальчишкам достается по глотку. Меня никогда не тянуло попробовать нечто подобное после того, что «огненная вода» сделала с Ба. Но это вино из элегантно наклоненной бутылки с длинным горлышком, которое течет в бокал потоком солнечного света, совершенно отличается от пойла в грубых кружках, которое глушил Ба.
Встав, Джейми поднимает бокал. Я не могу избавиться от мысли, как он похож на Ба в его лучшие дни — полный дружелюбия, счастливый и готовый следовать за судьбой хоть на край света.
Ба мог бы достичь любых вершин, если бы зеленый змий не тянул его вниз. Его улыбка могла согреть сотни людей, как дверь, открывающая путь к его полной света и тепла душе. И кажется, что сейчас Ба в этом зале смотрит на своих детей с гордым блеском в глазах.
— Выпьем за день, который навсегда останется в нашей памяти, с новыми друзьями, — Джейми поднимает бокал в сторону Домеников, — и старыми друзьями, которых мы никогда не забудем. — Он поворачивается к каждому из узкоглазых по очереди.
Винк и Олли изображают истинных джентльменов, держа бокалы в одной руке, а вторую заложив за спину и надменно поджав губы. Минг Лаи сияет довольной улыбкой, сжав свой бокал в кулаке. Тао пихает локтем Фонга, который уже пьет свое шампанское. Фонг ворчит из-за выплеснувшихся капель, но послушно поднимает бокал.
Барабанщик утирает глаза рукавом.
— Благодаря тебе и твоей сестре мы с женой сможем отправиться на праздник драконьих лодок этим летом.
Когда Джейми поворачивается ко мне, он шепчет:
— За тебя, сестра!
Мы звеним бокалами. Когда искристая жидкость согревающей струей течет мне в горло, в голове у меня крутится мысль, что такие речи произносят перед тем, как сказать «прощай». Он готовится попрощаться со своими друзьями. Иначе зачем бы он стал говорить «старым друзьям», что никогда их не забудет?
И хотя при мысли о разделении Джейми и узкоглазых у меня рвется сердце, возможно, хотя бы на этот раз оба сапога пойдут одной тропой.
После ужина парни ведут мальчишек послушать музыку в общей гостиной, Джейми отправляется на поиски Шарлотты. А я — на полуют, в надежде найти Бо.
Сердце воодушевленно трепещет в моей груди при мысли о возможности не расставаться с Джейми.
Люди плотной толпой стоят у перил, и их смех звенит в соленом воздухе. Ква не на посту, но на его месте стоит прямо, как столб, другой офицер, наблюдающий за пенным следом, что мы оставляем на голубом покрывале океана. В его бескрайних просторах оставленный нами след кажется маленьким и незаметным, как песчинка в пустыне. «Титаник», при всем его великолепии, всего лишь крохотная рыбка, плещущаяся в пруду, чьи воды не запомнят ее и не отличат от той, что проплывет за ним.
На самой дальней скамье я вижу знакомую фигуру, делающую набросок малыша, который извивается на коленях у отца, пока мама наблюдает за работой. И хотя лицо карапуза перекошено от возмущения, Бо рисует его с лукавой улыбкой.
Мать забирает портрет с благодарным кивком.
— Он идеален. Дорогой, взгляни. — Она показывает портрет ребенка, который округляет в изумлении свои блестящие глазки. Перед уходом отец семейства дает Бо пенни, и тот кивает в знак благодарности.
Я устраиваюсь рядом с ним.
— Ты когда-нибудь рисовал автопортрет?
Он закидывает руки за голову и выпрямляет хрустнувшую спину.
— На картине всего не передашь.
Я усмехаюсь.
— Павлин.
Что-то в море привлекает его внимание.
— Видишь этот круг? Крупная рыба создает водоворот, который захватывает мелкую рыбешку. Так их легче ловить. Мы называем это поцелуем Тин Хау, богини — покровительницы моряков и жертв кораблекрушений. Он значит, что удача уже в пути. Возможно, для тебя. — Бо тряпкой вытирает свои испачканные в саже пальцы. — Тин Хау щедра, но и гневлива. Некоторые считают, что она обрушила ураган, уничтоживший нашу деревню, потому что мы забирали у моря слишком много.
— Вы поэтому уехали из дома?
— Да. — Из кармана Бо достает маленькую, размером с катушку ниток, фигурку, вырезанную из дерева, и отдает ее мне. — Я сделал ее для тебя на память об этом путешествии.
Это кит. Я провожу пальцем по детально вырезанному подбрюшью, глазам, плавникам и широкому рту, созданным твердой рукой, наносящей уверенные и ровные штрихи. Как и в случае с его кольцом, он превратил обычную вещь в нечто прекрасное — и это для меня. Странное чувство охватывает меня, словно на душе кошки скребут.
Я сглатываю ком в горле.
— А почему кит?
— Кит правит морем. И плывет, куда хочет, без страха. А если попадает в беду, становится птицей… — он взмахивает руками, грациозно перебирая длинными пальцами, — которая взмахами своих крыльев может взволновать целый океан. Это символ того, что ты хозяйка своей судьбы.
А я — хозяйка своей судьбы? Я покрепче сжимаю фигурку кита. Может быть, я, прямо как «Титаник», неуклонно двигаюсь вперед, хотя единственный удар стихии легко изменит мой курс. Мистер Стюарт может сказать нет. Джейми может сказать нет. Мистер Исмей может учуять меня, как крысу, и выкинуть со своего корабля. Но я сделала все, что могла, не так ли?
Чувствуя, что Бо смотрит на меня, я изображаю безмятежность, которой нет и в помине, сосредоточившись на пылающем закатными красками куполе над головой.
— Небо напоминает мне мамину любимую шаль. Ба купил ее, чтобы маме было что надеть на исторический фестиваль в Челси.
Праздник, посвященный истории Челси, должен был привлечь множество людей из всех слоев общества, хоть билеты и обходились недешево. Ба хотел, чтобы все мы выглядели как можно лучше. Наш внешний вид был важен для представления обо всех китайцах. К тому же Ба гордился тем, что он лондонец, пусть даже город ни капли не гордился такими жителями.
Бо кивает.
— Я знаю историю о фестивале и шали.
— Джейми рассказал тебе о
Это такая личная история. Странно, что Джейми вообще упомянул о ней.
Уголок его рта дергается.
— Мы говорим о последних модных новинках. — Заметив мое каменное выражение лица, он неловко ерзает на скамейке. — Думаю, твоя мать не любила эту шаль настолько сильно, как тебе казалось.
— Нет, любила. Ба сказал, что она в ней похожа на королеву.
Он задирает голову туда, где темно-синий занавес начинает укрывать пламенеющий купол.
— А твоей матери нравилось… внимание?
— Конечно нет. К чему ты ведешь?
Он не отвечает, и тут меня осеняет. Мама ненавидела взгляды, преследовавшие нас, когда мы ходили куда-то вчетвером. Я помню, как ярко сияли глаза отца, когда он дарил ей эту шаль. Но в день фестиваля мама сказала ему, что плохо себя чувствует, и велела идти без нее. Но отец все равно уговорил ее пойти и надеть эту яркую, привлекающую внимание шаль.
К Бо подходит молодая пара. Он смотрит на меня, сжав губы, с таким же выражением, с каким мы смотрели на мальчишек-бродяжек, живших под мостом Блэкфрайерс в Чипсайде.
Я расправляю плечи.
— Спасибо за кита. Тебе пора возвращаться к своим клиентам.
Доски палубы уходят у меня из-под ног, когда я иду к лестнице. Что-то внутри меня разорвалось, нарушив равновесие. Я не могу понять, что расстраивает меня больше, — то, что шаль, которую я считала маминой любимой, никогда ей не нравилась, или то, что Джейми понимал ее, а я нет.
Снова наряженная в пчелиное платье и котелок, я сажусь в лифт, чтобы вернуться на палубу В, чувствуя ненависть ко всем, кто обращает на меня внимание. Болтовня и смех богачей в их модных вечерних нарядах отдаются звоном в моей голове, и этот звон не утихает, даже когда я иду по тихим коридорам Капустной Грядки. Значит, мама просто притворялась, что ей нравится эта шаль. Как же часто она делала храброе лицо ради спокойствия моего отца?
Вернувшись в свою каюту, я достаю фото родителей и изучаю Ба, сияющего улыбкой на все еще молодом лице. В первый раз я злюсь из-за того, как мало эта фотография мне показывает. Это всего лишь миг, и нельзя увидеть, что скрывается за ним.
Ба всегда говорил, что наша семья как четыре пальца на руке и что мы должны держаться вместе, чтобы рука работала. Я думала, что Ба был указательным, главным, но, возможно, он был скорее большим пальцем, делающим, что ему угодно, независимо от мнения других пальцев. Указательным была мама, держащая нас в узде. Но чтобы рука могла взять то, что ей нужно, пальцы должны действовать сообща. Сколько раз ей приходилось сдерживать собственные чувства?
Может, мы с Джейми и были похожи, как только могут быть похожи те, кто рожден в одной семье, в одно время, под одними звездами. Но совершенно ясно, что при всем нашем сходстве многое мы видели совершенно по-разному.
— Добрый вечер, досточтимые родители. Хотелось бы мне порадовать вас более приятными новостями. Но мы сделали все, что могли и… да, видели бы вы Джейми. Он был великолепен, и я надеюсь…
Внезапно признаться в самом сокровенном — в желании отправиться в Америку вместе с Джейми — кажется слишком сложным. Если он присоединится ко мне, будут ли ценой этому его собственные желания? В то же время как я могу распрощаться с единственным оставшимся членом моей семьи?
Раздается стук в дверь.
— Эйприл? — спрашиваю я.
— Нет, мэм. Это Бакстер. У меня для вас саквояж.
Вспомнив юного портье, нашедшего багаж миссис Слоан, я открываю дверь и быстро забираю крокодиловый саквояж.
— Спасибо.
Внутри я обнаруживаю шелковое платье цвета бархатцев, намного более вычурное, чем я ожидала от Эйприл, с кучей пуговок и лентами на запястьях. Жаль, что она не принесла саквояж сама, и не только потому, что могла бы помочь мне надеть это платье, но и потому, что мне нравится ее компания.
Возможно, я уже не нужна ей теперь, когда ее наряды вызвали требующуюся ей шумиху. Полагаю, что и я в ней тоже больше не нуждаюсь.
После беспокойной ночи воскресное утро врывается ко мне звоном корабельного колокола. Корабль несет нас вперед, и порт Нью-Йорка все ближе. Станет ли он для меня началом или концом? Оптимизм, переполнявший меня с тех пор, как я села на этот корабль, постоянно перемешивался с ужасом, как теплый поток впадает в холодное море, наполняя мои вены едва теплым содержимым.
По крайней мере, меня все еще не арестовали, а это значит, что никто так и не подозревает о самозванке в каюте В-64. И конечно, мистер Стюарт должен сегодня сообщить нам свое решение. Мы выполнили свою работу, и теперь он делает свою, составляя соглашения, отправляя телеграммы.
Я натягиваю одеяло на голову, пытаясь снова заснуть. Джейми все равно не ждет меня на завтрак.
Я сбрасываю с себя одеяло, судорожно хватая воздух. Кто-то стучит в дверь.
— Миссис Слоан? — зовет женский голос. — Миссис Слоан, вы там?
Я тороплюсь к двери, и моя сорочка, промокшая от пота, липнет к ногам. Лицо горит, словно его сунули в печь.
— Минутку, — говорю я сурово. — Кто это?
— Это Шарлотта.
Я приоткрываю дверь, чтобы убедиться, что она одна. Ее карие глаза, растерянно моргая, смотрят на меня. Платье в морском стиле затянуто на талии, отчего ее фигура напоминает осиную. Я торопливо впускаю ее.
— Джейми послал меня проверить, как вы. Он не видел вас целый день, а уже четвертый час.
Мой желудок урчит, как глубинное чудовище, а Шарлотта смотрит на мою мокрую от пота сорочку. Я прикрываюсь руками, стараясь подавить ощущение, что я оборванка.
— Я плохо спала прошлой ночью. Есть новости?
— Да. Мистер Стюарт хочет встретиться с вами и Джейми сегодня после ужина!
Взвизгнув, я вскидываю руки к потолку и чуть не падаю на колени.
— Его слуга встретит вас в 8:30 вечера. Я так счастлива за вас! — Шарлотта с радостным вскриком обнимает меня, обволакивая ароматом душистого горошка. — Я подумала, если вы все-таки окажетесь в Нью-Йорке, — ее взгляд упирается в ковер, — может быть, вы захотите нас навестить? У нас есть лошади, и места очень много. Половину комнат мы просто не используем. Как бы я хотела, чтобы их было кому занять!
— Вы так добры.
Ее предложение трогает меня, хотя я и понимаю, что в первую очередь она думает о Джейми. И все же это хорошие новости. Она определенно не стала бы поощрять меня в дружеских чувствах, если бы Джейми не дал ей надежду на совместное будущее. И если причина в этом, значит, Джейми точно собирается в Америку.
— Ну, я, пожалуй, пойду. Мама ждет, что я составлю ей компанию перед обедом. Бездонные блюда с креветками — единственное, что заставляет ее подниматься с постели. Ужасно хочется узнать, как все пройдет сегодня.
После ее ухода я, как могу, упаковываюсь в бархатцевое платье, не завязав ленты на запястьях, поскольку не могу сделать это одной рукой. Затем прикрываю голову идущей в комплекте шляпой с невероятно широкими полями, которые хотя бы оставляют пространство между мной и собеседником.
Накинув светлое пальто, я замечаю что-то на полу. Это перышко, похожее на крошечное белое каноэ. Должно быть, выпало из моего кармана. Я застываю над пером, нагнувшись как цапля. Его кончик указывает на двенадцать часов.
Подойдя к окну, я открываю его и отправляю чертов мусор лететь по ветру.
Прежде чем спуститься на палубу Е, я останавливаюсь перекусить перед лимонадным столиком, рядом с которым, по счастью, совершенно пусто.
Предвечернее солнце светит тускло, едва мерцая, словно собралось пораньше на покой и передает бразды правления луне. Океан кажется слишком тихим, представляя собой живую палитру синих, голубых и серых оттенков. Я пытаюсь разглядеть рыбу или какого-нибудь другого обитателя этой водной пустыни, но ни один не показывается. Внезапно ощутив прилив одиночества, я пробегаю пальцами по фигурке кита в моем кармане. Она теплая на ощупь, будто излучает свою собственную энергию.
На подносе лежат уже остывшие сырные булочки. Я поворачиваюсь к новому «Атлантическому ежедневному бюллетеню» и съедаю одну, не поднимая вуаль.
Умерла медсестра Клара Бартон, сформирован Королевский летный корпус. Оглянувшись вокруг, чтобы убедиться, что никто не смотрит, я вливаю в себя стакан лимонада и тянусь за второй булочкой. Но едва не давлюсь, добравшись до светской колонки:
Я срываю листок с доски, комкаю в шар и сую в карман. Возможно, они уже идут по моему следу.
Снова встав на цыпочки, я торопливо вбегаю в рубку, а оттуда спускаюсь по лестнице-волне. Потолки и стены отрастили глаза. Каждый встречный, похоже, пытается заглянуть под вуаль, чтобы увидеть мое виноватое лицо.
В фойе на палубе В несколько людей крутятся у доски с листком. С ним я разберусь прямо сейчас. Я жду не менее пяти мучительных для меня минут, прежде чем вокруг станет пусто и я смогу сорвать листок.
— Прошу прощения. — Мужчина с острыми скулами указывает на листок, который я пихаю себе в карман. — Я хотел его прочесть.
Я гордо выпрямляюсь.
— Подождите своей очереди, молодой человек, — произношу я высокомерно, толкая двери, ведущие на Капустную Грядку, и надеясь, что он не пойдет следом. Двери закрываются за моей спиной, кажется, более неохотно, чем обычно.
— Миссис Слоан!
— О! — я вскрикиваю, чуть не налетев на стюарда Латимера перед номером мистера Исмея. — О, здравствуйте.
Он поддерживает меня под руку, не давая споткнуться. Я отшатываюсь, по-крабьи перебирая ногами.
— Я надеюсь, ваш стюард хорошо заботится о вас?
— Да. — Расслабляю лицо. — Я была удивлена, услышав, что вы сменили этаж.
— Да. К стыду своему, вынужден признать, что мистер Исмей остался недоволен моей работой, но я по-прежнему помогаю здесь, когда потребуется. Вам, эм, ничего не нужно?
Приятная улыбка освещает его бородатое лицо, когда он услужливо склоняется ко мне. Он не похож на человека, опасающегося попасть под удар бомбы-скандала.
— Вообще-то, я хотела узнать, где вывешивают корабельную газету.
— Одна висит прямо за этими дверями.
— Да, но есть ли другие?
— Я могу принести вам экземпляр в каюту.
— О, пожалуйста, не стоит беспокойства. Эм, иногда я просто люблю почитать в разных местах. — Что за чушь я несу. Но это уже неважно. Все равно меня считают эксцентричной старухой.
Он поднимает взгляд к потолку и принимается загибать пальцы.
— Так, посмотрим, есть еще один на прогулочной палубе, в библиотеке, в ресторане и в курительной. Итого пять. Видите ли, у нас нет возможности печатать много.
Миссис Слоан, эта суровая старая перечница, чувствует, как смягчается от благодарности.
— Стюард Латимер, я понимаю, вы наверняка считаете меня чокнутой, потому что я ношу с собой табак в урне для праха. Но дело в том, что Перси любил именно этот сорт и, ну, запах напоминает мне о нем.
— Пожалуйста, не нужно ничего объяснять. Я годами носил с собой носок моей малышки-дочери, после того как ее не стало. Что бы ни помогало вам справиться, лишь бы помогало.
— Именно так.
Я вытаскиваю соверен из кармана и протягиваю ему. Миссис Слоан когда-то обещала, что даст каждому из слуг на чай соверен или десять шиллингов в конце путешествия, а мое путешествие в первом классе подошло к концу.
— О, спасибо вам.
— Я благодарна за вашу доброту.
Он кланяется, и когда наши пути расходятся, я остаюсь с уверенностью, что, если даже этот человек знает обо мне всю правду, он не повернет ее против меня.
Добравшись до своей каюты, я собираюсь с духом, на случай если Старший-на-корабле ждет меня по ту сторону двери. Но когда я открываю ее, меня встречает лишь свежий аромат бергамота, смешанный с тяжелым запахом лилий, что я спрятала в шкаф. Они пропадают там, как и все мои планы.
Я запираю за собой дверь и кидаюсь к кушетке, с облегчением обнаруживая, что два полотенца и один носок с деньгами все еще в подушке. Возможно, они еще не вышли на мой след. Но смысла испытывать судьбу, оставаясь здесь, больше нет, особенно теперь, когда столько поставлено на карту. Я запихиваю деньги вместе с маминой Библией в свой мешок для тапочек. Вспотев, я снимаю пальто, которое камнем оттягивает плечи, не забывая достать из его кармана фигурку кита. А затем бегу на выход тем же путем, которым пришла.
Судорога в ноге заставляет меня остановиться прямо перед дверью мистера Исмея. Все это противоестественное ковыляние в пыточных колодках, называемых туфлями, доконало мои бедные ножки, а, возможно, и меня вместе с ними. Само собой, именно здесь меня и обнаруживают. Нельзя постоянно плавать через ров, полный аллигаторов, и в конце концов не попасться кровожадному чудовищу.
Со стороны фойе приближаются две женщины, громко болтая на ходу.
— О, миссис Слоан, не так ли?
Я молюсь, чтобы моя шляпа поглотила меня, пока ко мне приближается Люси Дафф-Гордон в шикарном наряде и с завитыми на одну сторону янтарными локонами. Нежно-золотистая шляпка из первоклассной соломки обильно украшена перьями, подчеркнутыми темной лентой. Она похожа на тропическую птичку.
Вторая женщина на фут ниже приятельницы, и на голове у нее широкополая шляпа с гигантскими розами. Я узнаю в ней женщину, спросившую меня, не от «Люсиль» ли платье на мне, в первый день в лифте.
Я облизываю губы, пытаясь избавиться от сухости во рту.
— О, здравствуйте, леди Дафф-Гордон. Рада вас видеть. Что ж, не позволяйте мне задерживать вас…
— Люси, пожалуйста. Миссис Берта Чамберс, могу я представить вам миссис Эмберли Слоан.
— А-а. Вы же Веселая Вдова. Вас мистер Исмей тоже пригласил на бокал вина?
— Эм, нет. — Я пытаюсь вытянуть сведенную ногу, чтобы она хоть чуть-чуть расслабилась.
Латунный молоток на двери мистера Исмея взирает на меня, словно глаз огромного кальмара, которого я как-то видела в рыбацкой корзине. К моему ужасу, Люси стучит.
— Я просто, эм, я сейчас вспомнила, что меня кое-где ждут.
Я пытаюсь ковылять дальше, но миссис Чамберс встает передо мной, уставившись на мое платье.
— Это «Дом Июля»?
— Да.
Люси скрещивает руки на груди.
— Нет, это не «Дом Июля». Это
Ее глаза смотрят на меня как дула пушек.
В голове бьется пойманной мухой паника, и ее жужжание мешает мне думать. Зачем Эйприл присылать мне наряд от «Люсиль»? Хотя сейчас не самое подходящее время, чтобы в этом разбираться. В любую минуту мистер Исмей может открыть эту чертову дверь.
— Ах, конечно, вы правы.
Лицо Люси на глазах становится мягче.
— «Бархатцевая фантазия» — одно из моих любимых платьев, но ленты должны перекрещиваться, вот так. — Она хватает ленты на моих рукавах и целую вечность завязывает их крест-накрест, как на корсете.
Святая чешуя, у женщин и без того куча причин для суеты. Она принимается за второй рукав, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не оторвать его и не ринуться бежать по коридору.
— У меня есть новое платье «Клубника со сливками», и оно бы изумительно смотрелось на вас. Буду рада, если решите примерить его.
Так, значит, Люси хочет создать собственную шумиху?
— Я непременно подумаю над этим. Рада была видеть вас обеих!
— О чем тут думать? — фыркает Люси.
— Она, похоже, слегка нелюдима, — бормочет миссис Чамберс мне в спину, пока я ковыляю вперед, молясь, чтобы не встретить за углом новых аллигаторов.
К тому времени, как я добираюсь до курительной и срываю пятый листок со стены, чувствую я себя так, словно бегом пересекла Атлантический океан. И тут меня осеняет, что экипаж может просто повесить новые листки вместо пропавших. Но с учетом того, что уже довольно поздно, возможно, не станут. Квадратные часы на лестничной площадке показывают уже 5:30 вечера.
Когда я наконец проскальзываю в каюту 14, Винк и Олли под руководством Джейми распевают псалом «Агнец Божий» так, что стены дрожат. Кровати заправлены, и вещмешки висят ровно, как рождественские чулки. Бо сидит на своей койке, протирая инструменты для резки куском ткани. Я прижимаюсь спиной к двери и с облегчением выдыхаю.
Джейми опускает руки.
— Где ты была, сестренка?
— Проспала. Шарлотта рассказала мне новости.
— Тогда почему у тебя не слишком-то счастливый вид?
Его взгляд опускается на мешок с деньгами, который я притащила с собой. Мальчишки прекращают петь, и Бо смотрит на меня через зеркало с тревогой в глазах.
— У нас проблема. — Я вытаскиваю смятые листки и тыкаю в светскую колонку.
Джейми громко читает ее для всех остальных, затем комкает листок и вышвыривает в иллюминатор.
— Покойтесь с миром, миссис Слоан. А ты с этого момента остаешься здесь, внизу. Я попрошу Шарлотту спрятать тебя в своей каюте. Она прямо на другой стороне палубы Е.
На стороне первого класса, он хочет сказать.
Олли подпрыгивает на месте, толкая сидящего рядом Винка.
— Или мы с Винком можем спать на одной койке. А еще мы научились молиться за тебя. Винк может молиться по-католически, а я — по-протестантски.
Винк яростно кивает.
— Спасибо, парни.
Навязываться Шарлотте кажется неправильным, но одна мысль о том, чтобы провести ночь в одной комнате с Бо, заставляет сердце рваться из груди. Я пробегаю рукой по стриженным волосам, жалея, что нельзя отрезать некоторые чувства так же легко, как ненужные пряди. Словно ощутив мой дискомфорт, Бо прячет инструменты под койку и зарывается в свой вещмешок.
— У Шарлотты не воняет, и там безопаснее, — заявляет Джейми. — Как насчет того, чтобы занять мое место за ужином?
Винк и Олли слазят с верхней койки. Я опускаю складной стул и тяжело падаю на него.
— Нет. У меня нет аппетита, зато есть огромное желание куда-нибудь забиться ненадолго.
Он кивает и взвешивает мой мешок в руке.
— Попробую сдать деньги казначею.
Бо дарит мне короткую улыбку, прежде чем выйти из каюты вслед за остальными.
— Запри дверь, безбилетница. И прими поздравления с назначенной встречей.
Я знакома с ним всего несколько дней, но те несколько моментов, что мы провели наедине, прочно запечатлелись в моей памяти. Сколько потребуется времени, чтобы стереть их оттуда? Чем меньше я о нем думаю, тем быстрее это случится.
Бодрый стук прерывает мои размышления. Когда я открываю дверь, из-за нее на меня смотрит узкое лицо Барабанщика. В руках у него лист бумаги с эмблемой «Уайт Стар». Он заглядывает в каюту.
— Ты одна?
— Да. А ты разве не идешь на ужин?
Он качает головой.
— Нет, меня ждут в котельной номер 6. Старшему кочегару Брэндишу, похоже, опять требуется помощь Барабанщика, чтобы заставить корабль «пахать на пределе». Но сначала я напишу письмо моей жене, Чин-Чин. Я хочу закончить письмо чем-то, — он прочищает горло, — поэтическим.
Я сдерживаю улыбку, пока Барабанщик мнет свой лист с застенчивым выражением лица.
— Что ты на это скажешь?
Я забираю письмо из его внезапно таких неловких рук, разглаживаю бумагу и читаю последние строки:
Простое стихотворение заставляет мое сердце сжаться от нежности.
— Я скажу, что это идеально.
Я запираю дверь за Барабанщиком, чтобы переодеться. «Бархатцевая фантазия» прилипла ко мне мокрой водорослью. Стащив ее, я обнаруживаю пришитый на поясе ярлык, который гласит: «Модный дом
Я натягиваю запасную рубашку Джейми и сую ногу в запасные брюки. Дверной замок щелкает. Я отшатываюсь назад, запутавшись ногами в брюках.
— Кто?..
Входит Скелет, тут же запирая за собой дверь.
— К-как вы сме…
Двигаясь до отвращения резво, Скелет подскакивает ко мне, швыряет на пол и затыкает рот ладонью. Я ударяюсь головой о линолеум.
— Не вздумай орать, если не хочешь неприятностей.
Я все равно пытаюсь закричать. Но Скелет весит больше, чем можно сказать по его изможденному виду, к тому же ладонь его закрывает не только мой рот, но и нос, не давая возможность сделать нормальный вдох. Его воспаленные глаза прожигают меня насквозь. От него чудовищно несет алкоголем.
— Я знаю, что ты девка. У меня нюх, как у акулы. — Он сильно шмыгает носом, будто в подтверждение своих слов. — От тебя пахнет одинаково, и когда рядишься в свои роскошные тряпки, — он кидает взгляд на платье от «Люсиль», висящее на крюке, — и когда напяливаешь матросское рванье, в котором щеголяют твои кореша. Первоклассным мылом с бергамотом.
Мои конечности слабеют, но я все равно хватаюсь за его руку, пытаясь сбросить ее. Однако меня словно стальной столб придавил, и лишь в безумных глазах горит жестокость.
— Но я забуду о всех твоих грешках, как только ты выложишь все денежки, что вы натрясли, кувыркаясь по палубе. Давай их сюда, и мой рот на замке. Моргни, если согласна.
Мои легкие горят огнем, моля о кислороде, и я моргаю, прежде чем он задушит меня.
Он отпускает руку, и я втягиваю живительный воздух.
И тут что-то порочное проступает на его лице. Его сальная усмешка полна яда, а взгляд непристойно скользит по моему телу.
Не для того я проделала такой путь, чтобы он меня тут оприходовал. Что-то ворочается в глубинах моей души. Я оглядываюсь в поисках спасения и нахожу его под кроватью у Бо.
Когда Скелет сдвигается, нащупывая ширинку штанов, я обхватываю рукоятку одного из инструментов Бо. Это долото. Я наношу удар, раня Скелета в бок.
Взвыв, он скатывается с меня. Я вскакиваю на ноги. Поднявшись вслед за мной, он перехватывает долото, но я с силой пинаю его в коленную чашечку.
Собака может поймать кошку, только застав врасплох. Во всех остальных случаях побеждает более гибкая кошка.
Ругаясь и отплевываясь, Скелет заваливается на спину. А затем, как змея, выползает за дверь.
Я падаю на колени, и меня скручивают рвотные спазмы, не дающие вздохнуть. Что же теперь? Он расскажет своему начальству, и весь мой обман, похожий на клубок запутанных ниток, раскроется. Каюта плывет то в одну сторону, то в другую, как ручка пилы, а я борюсь с паническим желанием сдаться.
Я успеваю надеть лишь один ботинок, когда мои внутренности подпрыгивают к горлу, как бутылки молока на ухабистой дороге. Держась за живот, я бросаюсь к иллюминатору, где и опустошаю свой желудок в море.
Крики и топот ног сотрясают коридор. Заметив «Бархатцевую фантазию», я хватаю ее и выпихиваю, вместе с непомерно большой шляпой и туфлями, в иллюминатор.
— Она здесь, — вопит Скелет своим хриплым голосом. — Девка торчит в мужской каюте, как последняя шлюха. У меня были подозрения, и теперь они подтвердились. Как по мне, так она может быть даже безбилетницей.
Покрытое пятнами лицо мерзавца снова появляется в дверном проеме.
Позади него стоит, скрестив на груди могучие руки, Старший-на-корабле, и с насмешкой смотрит на меня.
— Снова ты. Ну, и что, ты тут
Я пытаюсь заговорить, но из моего опухшего горла вырывается лишь хриплый, возмущенный шепот. Тогда я яростно трясу головой.
Старший-на-корабле смотрит на яркое пятно крови, пачкающее белую куртку Скелета.
— Ступай в лазарет, а после подготовь свой отчет.
Скелет выползает прочь, и дверь за ним захлопывается.
— Будь ты девчонка или парень, пойдешь со мной, пока мы во всем не разберемся. — Старший-на-корабле вцепляется в мою руку, и хватка у него крепче челюстей мастифа. Он тянет меня к двери, не дав даже обуть второй ботинок. — Так и знал, что ты мошенник. Может, такие, как ты, просто ничего не могут с собой поделать. Вот подожди, капитан узнает, как ты его надул. Надейся, что тебя тогда не отправят за борт. Вода холоднее льда. Замерзнешь, не успеет дьявол позвать тебя в ад.
— Это неправильно, — каркаю я. — Стюард напал на меня. Это его вы должны забрать. Он сумасшедший! И мухлюет со ставками.
— Разве я им не говорил, что нам нужна нормальная камера? — бормочет он. — Но меня никто не слушает. Вот теперь они пожалеют.
Я пытаюсь упереться каблуком, пока он тащит меня по Плавникам. Люди провожают нас потрясенными взглядами. К моему удивлению, мы проходим мимо его каюты, а затем он распахивает дверь в первый класс. Пройдя по короткому коридорчику, он пихает меня на узкую лестницу, ведущую вниз.
— Куда вы меня тащите? — охаю я, пропустив ступеньку.
Он вздергивает меня на ноги.
— Эй, брось.
Страх гложет остатки моей решимости, как крысы дынную корку. У меня начинает бежать из носа.
Внизу лестницы мы заворачиваем в другой коридор, потом еще в один. Вдоль правой стены тянутся окна, открывая вид на просторный зал с высоким потолком и полом, расчерченным линиями. Это корт для сквоша.
Но прежде чем я успеваю как следует оглядеться, Старший-на-корабле тащит меня вниз по второй лестнице. Я начинаю терять представление о том, где нахожусь, но догадываюсь, что, скорее всего, на палубе G. Здесь свет слишком тусклый, отчего мне становится еще больше не по себе.
Наконец, он отпирает дверь комнатки, похожей на кладовую.
— Не идеально, — бормочет он. — Совсем не идеально. — Затем пихает меня внутрь так грубо, что я лечу на пол. Запах дерева и резины заполняет все вокруг. — Посидишь здесь, пока мы не решим, что с тобой делать.
Он захлопывает дверь. Звенят ключи, раздается щелчок замка, для меня не менее страшный, чем щелчок курка пистолета.
Клубок паники начинает раскручиваться внутри. Темнота, мой старый враг, точит зубы.
— Нет, пожалуйста, не оставляйте меня здесь! Пожалуйста, включите свет! Я все объясню! — кричу я, несмотря на опухшее и обожженное желчью горло. — Пожалуйста, не оставляйте меня здесь. — Я колочу в дверь, захлебываясь рыданиями. — Умоляю вас, включите свет.
Выключается свет в коридоре, как еще одно, последнее, оскорбление, и темнота заливает комнату, плотная, как приливная волна. Я отчаянно шарю по стенам в поисках еще одного выключателя. Но ничего не нахожу. Зачем выключатель в кладовке?
Я колочу по двери.
— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!
Никто не приходит.
После нескольких минут воплей в горле у меня будто обувной щеткой поскребли, а костяшки сбиты в кровь о дверь. Я отпускаю дверную ручку и принимаюсь ощупывать то, что у меня за спиной. Возможно, там найдется что-то, что я смогу использовать.
«Титаник» подскакивает на волне. Теряя равновесие, я врезаюсь во что-то плоское и металлическое — полку — и хватаюсь за нее, чтобы устоять на ногах. Мои руки натыкаются на кучу деревянных предметов — ракетки — и кучу чего-то мягкого — полотенца.
Я падаю на эту кучу, и на меня обрушивается дождь каких-то твердых предметов. Взвизгнув, я закрываю лицо руками. Предметы с глухим звуком ударяются об пол.
Я вскакиваю на ноги. Но катающиеся по полу мячи мешаются под ногами, и я снова падаю, на этот раз больно ударяясь коленями.
Джейми не сможет найти меня здесь, внизу. Мы пропустим встречу, назначенную мистером Стюартом. Все труды. Все мечты… Похоронены под грудой камней, прямо как та маленькая девочка, что свалилась в угольную яму. И что теперь? Здесь нет крана, который бы меня вытянул, нет цепи, по которой я вылезла бы сама.
«Титаник» ловит волну, и истерический смех рвется из меня, как пар из чайника.
Поскольку окон в кладовке нет, в воздухе скоро начинает разить моим собственным п
Мне снова шесть лет, и я застряла, как мышь в лейке. Угольный желоб слишком скользкий и расположен слишком высоко. Я пыталась взобраться по нему, но всякий раз летела вниз, на кучу камней, раня ладони и колени. Черная, как порох в мушкете, пыль забила мне нос и рот. Два бандита, темнота и холод, прижали меня к земле, а самый страшный из них — изоляция — наносил удары.
Я подтягиваю колени к груди, стараясь не плакать.
Ба всегда говорил, что жизнь — для сильных. Но я не могу избавиться от мысли, что он был неправ. Бывают моменты, когда нужно быть сильным, но есть и моменты, когда можно побыть слабым. И в эти моменты отдыха мы находим в себе новые силы и стремимся вырасти выше, чем когда-либо считали возможным.
Именно поэтому я приказываю своим трясущимся конечностям успокоиться, а охваченным паникой легким — дышать. Сосредоточившись на гуле корабельного мотора, я закрываю глаза. Замедляю дыхание, вдыхая, словно вытягиваю ведро воды из колодца, выдыхая, будто выливаю его назад.
Я представляю себе нас с Джейми, стоящих на разных концах каната. Люди отовсюду собрались, чтобы посмотреть на наши потрясающие трюки. Оркестр замолкает, за исключением барабанной дроби. Все затаили дыхание. Глаза широко распахнуты. Джейми кивает, и мы отправляемся в полет.
Пот течет по моему лбу. Сколько я уже здесь нахожусь? Нужно выбираться. Жизнь течет мимо, и я не могу потерять ни секунды. Я снова дергаю дверную ручку, нащупывая скважину под ней. Если бы только найти, чем подцепить замок.
Я встаю и разминаю плечи, запястья, потом лодыжки, чувствуя вес одинокого ботинка на ноге.
Я сую наконечник в скважину. Что я там ищу?
Проходит несколько минут, а может, и часов. Я чувствую, как что-то цепляется. Но нет, это не замок; это наконечник. Мерзавец погнулся и больше не годится.
Сдержав разочарование, я берусь за второй, с другого конца. Моя рука начинает терять чувствительность, но я продолжаю ковыряться в замке. Я поворачиваю и тяну наконечник, судорожно пытаясь нащупать язычок, стараясь не сломать его. Но дорога передо мной превратилась в запутанный лабиринт, и я не вижу выхода.
Мама учила нас с Джейми искусству плести кружева. Как и в большинстве случаев, он ухватил суть быстрее, чем я. После работы с челноками у него получилась красивая кружевная снежинка, а у меня — воронье гнездо, обильно политое слезами. Мама сказала, что весь фокус в правильном дыхании. Медленно и легко. Каким-то образом дыхание помогло распутать узлы.
С криком облегчения я поворачиваю дверную ручку и открываю дверь. Свежий воздух охлаждает мое лицо. Я нащупываю выключатель, и свет льется на меня. Часто моргая, я пытаюсь приспособиться к этой яркости. Передо мной уходит вверх узкая лесенка.
Схватив свой шнурок, я взлетаю на площадку, где путь мне преграждает еще одна дверь.
Она заперта.
Я прислоняюсь головой к двери, чувствуя подступающие слезы. Придется начинать все с начала. Но мой наконечник погнут и ни на что не годен. Я сворачиваюсь в маленький комочек.
Лай с другой стороны двери заставляет меня вздрогнуть. Лай раздается снова, только теперь это скорее тявканье. Затем раздается звук царапания. Штрудель?
— Валора?
— Джейми? — Слезы застилают глаза. — Джейми, о, Джейми! — рыдаю я.
— Сиди спокойно, сестренка. Тао вскрывает дверь.
Мгновение спустя дверная ручка поворачивается, и моя клетка распахивается.
Джейми, со вторым моим ботинком в руке, хватает меня в объятия.
— О, Джейми, там было темно, и мне хотелось умереть.
— Но ты не умерла. И я нашел тебя. Ну все, будет, не плачь. — Тао втыкает обычную шпильку назад в бороду.
— Волшебные пальцы.
Полагаю, достигнув просветления, мастер не растерял своих навыков.
Я улыбаюсь сквозь слезы.
— Спасибо, дядюшка! И тебе спасибо, Штрудель.
Пудель ставит лапы мне на ногу и обнюхивает меня своим узким носиком.
Джейми запихивает мою босую ногу во второй ботинок, пока Тао своими волшебными пальцами помогает мне зашнуровать первый.
— С-с-скел…
— Мы поняли. Казначей не взял на хранение наши деньги, поэтому мы вернулись и обнаружили, что этот подонок со своими псами перерывает нашу каюту. — Острые на вид зубы Джейми поблескивают в улыбке, когда он затягивает мои шнурки потуже. — Теперь Скелет жалеет, что не умер. Бо знатно его отделал.
— Скажи, что мальчишки не полезли в драку.
— Я послал их за остальными узкоглазыми, но вместо этого они привели мистера Доменика.
— Отца Дины?
Образ мощного мужчины с мускулистыми руками и бычьей шеей возникает перед моим мысленным взором.
— Ты бы видела, как он лупил этих придурков, словно мешки с соломой. Минг Лаи сказал, что он когда-то был профессиональным бойцом.
— Где… Бо?
— Наверное, на корме. Мы разделились, чтобы искать тебя. Бо взял с собой Винка и Олли. Минг Лаи пошел с Фонгом. Барабанщик в котельной.
— Который час?
Джейми поджимает губы.
— Почти одиннадцать.
Мы пропустили нашу встречу.
— Может быть, он все-таки согласится встретиться с нами. У нас нет номера его комнаты, но, возможно…
— Мы что-нибудь придумаем, сестренка.
Я бреду вверх по лестнице вслед за Джейми и Тао, затем останавливаюсь у питьевого фонтанчика. Пока я полощу воспаленное горло, Джейми, морщась, отводит назад левую руку.
— Что случилось?
— Вывихнул плечо. Оно уже встало на место. Все в порядке. А теперь побыстрее.
Когда мы снова выходим на палубу Е, по-прежнему со стороны первого класса, Штрудель кидается в коридор и начинает царапать дверь. Та открывается. Шарлотта, похожая на принцессу в зеленом бархатном платье и тиаре, подхватывает Штруделя на руки и целует в мордочку.
— Хороший мальчик. О, Валора! — Она отпускает Штруделя и обнимает меня. — Мы так волновались! — Она отстраняется, а затем начинает ощупывать меня, возможно, в поисках травм.
— Господа, вам нельзя находиться в этих коридорах.
Один из стюардов в черной куртке, которые, похоже, постоянно шныряют по первому классу, решительно направляется к нам.
— Стюард, — говорит Шарлотта ясным голосом. — Боюсь, мистер и мисс Лак пропустили встречу со слугой мистера Альберта Энкни Стюарта, который приходил за ними ранее. Не могли бы вы проводить их к его каюте? Было бы непростительно заставлять его ждать еще дольше.
Похожее на яйцо лицо мужчины чуть оживает.
— Эм, мистер Стюарт?
Он доверительно склоняет лопоухую голову к Шарлотте, словно уверен, что она говорила под давлением, и теперь готов услышать, что она действительно хотела сказать. Она бросает на него суровый взгляд, который выводит его из ступора.
— Если вы не против подождать всего мгновение, я проверю.
Шарлотта кивает, и стюард скрывается в коридоре.
— У них здесь стоят телефоны, — объясняет Шарлотта.
Джейми, по-видимому, не зная, куда деть руки, засовывает их в карманы.
— Штрудель был великолепен. — Электричеством, искрящим между Шарлоттой и Джейми, можно было бы спокойно осветить целую палубу. — Эм, это Тао, наш слесарь.
Тао кланяется, и Шарлотта кланяется в ответ. Эта троица заводит вежливую беседу, но я не могу сосредоточиться из-за кучи беспокойных мыслей, как сорняки всходящих в моей голове. Час уже поздний, сигнал к отбою прозвучал. Мистер Стюарт из тех людей, что придерживаются распорядка. Нам придется придумать оправдание нашему опозданию. Не могу же я ему прямо сказать, что меня заперли в чулане за отсутствие билета.
Наконец, стюард возвращается.
— Прошу, идемте со мной.
Мы с Джейми следуем за ним к лифтам, а Шарлотта берет под руку Тао.
— Дядюшка, вы позволите? — Со Штруделем, идущим за ними по пятам, они отбывают в противоположном направлении, в сторону Плавников.
Лифт поднимает меня, Джейми и стюарда на палубу В. Так, значит, мистер Стюарт все-таки остановился на этаже миссис Слоан. Надеюсь, хотя бы не на Капустной Грядке, потому что это место мне бы сейчас лучше обходить стороной. Лифтер открывает складные двери, и, к моему удивлению, миниатюрный человечек с неприметной внешностью комнатного растения молча приветствует нас.
— Мистер и мисс Лак.
— Мистер Крогги, — приветствую я слугу мистера Стюарта, слишком поздно вспомнив, что мы не были представлены.
Одна из его бровей-ниточек едва заметно изгибается.
— Вообще-то, Кроуфорд.
Кровь отливает от моего лица. «Крогги», должно быть, прозвище, вероятно придуманное мистером Стюартом. Теперь он, наверное, гадает, откуда жалкий акробат, которого он никогда не встречал, может знать его имя.
Джейми кидает на меня вопросительный взгляд, но я качаю головой, надеясь, что моя оговорка все не испортила.
— Приятно познакомиться, мистер Кроуфорд, — уверенно произносит Джейми.
Лицо слуги снова приобретает нейтральное выражение, и он ведет нас в противоположном от Капустной Грядки направлении. Каюта В-47 привлекает мой взгляд. Нужно каким-то образом вернуть Эйприл ее платья. Заметит ли она, что Веселая Вдова исчезла? Я желаю ей всего наилучшего. Здесь, на «Титанике», она очень помогла мне, и я этого не забуду.
Кроуфорд проводит нас через еще одни обитые сукном двери в тихую секцию на носу. Его хрупкая фигура движется в ровном темпе, не торопясь, но и не мешкая.
— Не показывай нетерпения, — шепчет Джейми мне на ухо. — Выясни, что он может предложить, прежде чем хватать наживку. И не выдумывай оправданий нашему опозданию. Это вызовет слишком много вопросов.
— Но…
— Тсс.
Он тыкает меня локтем в руку, едва Кроуфорд поворачивает к нам свою тонкую шею.
Кроуфорд останавливается и стучит в дверь.
— Сэр? Ваши гости прибыли.
— Приглашай их, — отвечает мистер Стюарт.
Каюта вдвое меньше, чем номер миссис Слоан, с односпальной кроватью напротив дивана, резным шкафом в одном конце и зеркальным туалетным столиком в другом. Стены обшиты деревом кремового цвета, а потолки украшает изысканная лепнина.
Мистер Стюарт сидит с книгой в углу дивана, расшитого замысловатыми красно-золотыми узорами. Его котелок и пальто брошены на изящную кровать красного дерева. Если не считать пушка над ушами, наш гостеприимный хозяин лыс, как бильярдный шар.
Он встает со своего места.
— А, Честный и Доблестный.
Джейми протягивает руку.
— Вы можете называть меня Джейми, а это Валора. Мы приносим глубочайшие извинения за наше опоздание.
Мистер Стюарт навостряет уши. Поняв, что объяснения не будет, он хмурится. Старт нашей встрече дан не лучший. Он коротко жмет Джейми руку, золотые цепочки его часов, пристегнутые к кармашку его льняного жилета, покачиваются, и маскирующие складки на брюках пузырятся, подчеркивая коротенькие ножки.
— Прошу. — Он указывает рукой на диван.
— Благодарю, — каркаю я, поскольку горло еще саднит от криков. Я пристраиваюсь на его бархатной обивке, чья изысканная роскошь привлекает еще больше внимания к моим потрепанным матросским штанам. Джейми усаживается рядом со мной, почти не шевельнув набитые конским волосом подушки.
Двигаясь бесшумно, Кроуфорд убирает с кровати котелок и пальто мистера Стюарта, что позволяет тому сесть напротив нас. Над его головой подмигивает разноцветными огнями лампа «Тиффани», похожая на драгоценный гарнитур.
Взгляд мистера Стюарта мечется между мной и Джейми, словно хозяин никак не в силах решить, с кого начать.
— Где вы научились таким трюкам?
— Нас учил наш отец, — говорю я доверительно, надеясь чуть поднять температуру в комнате. — Он был из тех, у кого идеи бьют через край. Просто фонтанировал ими.
— Вы сказали «был»?
— Он умер несколько месяцев назад, — сказал Джейми без единой эмоции.
Брови мистера Стюарта сходятся на переносите, но затем его лицо разглаживается.
— А-а. Я сам потерял отца примерно в вашем возрасте, и с тех пор не было ни дня, когда бы я не думал о нем. — Он расслабляет плечи. Обнаруженное сходство, кажется, разрядило напряженную атмосферу. Он отцепляет часы, висящие на цепочке, и показывает нам, зажав пальцами, как редкую монету. — Они принадлежали ему. Напоминают мне, что нужно ловить момент. Потому-то я и согласился встретиться с вами в такой поздний час. Чарли — эм, мистер Ринглинг — искал первоклассный номер и, я думаю, нашел в вашем лице.
— О, это отличная новость. Спасибо, сэр.
Я ощущаю прилив энергии и с трудом удерживаюсь от того, чтобы начать скакать на диване. Эти ботинки пройдут дорогами Америки. Я широко улыбаюсь Джейми, и он отвечает мне такой же улыбкой.
— Крогги? — Мистер Стюарт указывает взглядом на туалетный столик, где в ведерке со льдом охлаждается запотевшая бутылка шампанского. Когда Кроуфорд наполняет бокалы, от игривого шипения вина даже воздух в каюте начинает искриться. Вскоре все мы держим бокалы.
Маме так и не удалось попробовать шампанское, а вот мы наслаждаемся им уже второй вечер подряд.
Мистер Стюарт поднимает бокал за ножку, как розу, и я перехватываю свой, повторяя за ним.
— За ваше будущее.
Я делаю слишком большой глоток, и вино ударяет мне в нос, вызывая слезы на глазах.
— Должен извиниться перед вами за то, что не нашел вас сразу. Но мне пришлось сперва переговорить с приятелем, у которого есть работники-китайцы, — Исидором Штраусом, владельцем «Мэйси», крупнейшего универсального магазина в Соединенных Штатах. Думаю, вам не нужно объяснять, как нелегко обойти Акт об исключении китайцев. — Он запивает мрачные мысли шампанским. — По моему мнению, чем меньше правительство сует нос в мои дела, тем лучше для всех.
— Как вы это сделаете? — спрашиваю я. Джейми ерзает рядом, трогая левое плечо, которое наверняка беспокоит его.
Мистер Стюарт кивает.
— В Акте есть исключения, среди которых учителя. Чарли вот уже некоторое время вынашивает планы по созданию цирковой школы. — Он потирает руки. — Возможно, частью вашей работы в цирке станет обучение других искусству акробатики.
— А это сработает? — спрашивает Джейми.
— Я думаю, да. Особенно когда в дело вступит Чарли. — Он подкидывает и ловит свои часы. — Если бы не он, все шесть его братьев до сих пор показывали бы трюки с пони на ферме, а не управляли крупнейшей развлекательной компанией в мире. Он получил право на перевозку двадцати шести верблюдов, шестнадцати слонов и трех сотен тридцати пяти лошадей по железной дороге, зная, кого и чем умаслить. Но вот в чем дело, ребятки.
У меня кровь застывает в жилах.
— Пункт об учителях распространяется только на мужчин.
— Я могу сойти за мужчину. Вы же видели наше представление.
— Вообще-то, я хотел предложить, чтобы Джейми поехал как «учитель», а вы — как его «жена».
Джейми откидывается на спинку дивана.
— Но мы так не договаривались.
Его слова эхом отдаются в бездне неверия, внезапно открывшейся во мне. Джейми не хочет ехать? Я не поняла его. Прощальный тост на ужине прошлым вечером был обращен… ко мне. Приглушенный гул корабля усиливается, как будто у меня в голове жужжит пчелиный рой.
— Прошу прощения, но для вашего номера нужны вы оба. Честный и Доблестный. К тому же слишком рискованно для братьев Ринглинг нанимать одинокую девушку.
— В каком смысле рискованно? — спрашивает Джейми.
Мистер Стюарт с такой силой обхватывает подбородок пальцами, что тот, кажется, вот-вот поменяет форму.
— Например, она может сбежать. А еще женщины, бывает, оказываются в положении.
— У меня определенно нет подобных планов.
— Ни у кого никогда их нет.
Джейми застывает.
— Своим замечанием вы пытаетесь оскорбить Валору? — Его глаза вспыхивают, а пальцы впиваются в диванные подушки, словно когти. Он редко кричит, предпочитая молчаливое презрение брани. — Она в одиночку заботилась о нашем отце, когда мамы не стало. И хоронила тоже. Так поступают девушки, уклоняющиеся от своих обязанностей?
Его голос звенит от ярости, и не вся она адресована мистеру Стюарту. Я не могу заставить себя взглянуть Джейми в лицо, не хочу увидеть на нем боль, горе, которые заставят меня отступиться.
Лицо мистера Стюарта как меняющийся пейзаж: вот сморщился холм носа, вот появились ущелья складок у рта. Его взгляд скользит по мне, становясь задумчивым.
— Нет конечно. И все же это нелегкая жизнь. Постоянные переезды могут плохо сказаться на здоровье. Женщины, которых Чарли берет на работу, крепче аллигаторов.
— Валора сильная и работает упорнее меня. Она может сделать сальто в воздухе прямо на канате, переднее и заднее. Она была рождена для сцены.
Слова Джейми вызывают во мне всплеск эмоций, теплой волной омывающих меня изнутри. Я награждаю его благодарной улыбкой.
— Если бы вы отправились с ней, вопросов бы не было. Но одна Валора? Без обид…
В напряженной тишине слышно только, как Кроуфорд бутылкой помешивает лед в ведерке. Полагаю, хороший слуга знает, когда следует соблюдать тишину, а когда не помешает немного шума.
Зеркало в форме щита отражает мое встревоженное лицо, пересохшие, словно восковые, губы и опухшие, узкие, как щелочки, глаза. Вот и он, шанс забрать Джейми с собой, то, ради чего я лезла сюда через грузовую шахту. Джейми не хочет ехать, но не откажется, поскольку на кону моя судьба. Я скорее чувствую, чем слышу, как он делает вдох, такой глубокий, словно забрасывает якорь. В итоге ключ все же оказался у него, только открывал он не будущее Ба, как в моих снах, а мое.
Но недозревший миндаль, упавший с дерева, всегда горчит. И эта горечь просочится в наши отношения, отравляя их, пока не оставит ничего, кроме злых слов и ледяных взглядов. И тогда мы можем потерять друг друга навсегда. Я не могу позволить этому случиться с нами. Наверное, я все это время вела себя как Ба. Я думала, что лучшее для меня — это лучшее и для него. Я не слушала, чего он хочет.
Пол качается, и стены поскрипывают, напоминая шорох закрывающегося театрального занавеса.
— Я… — начинает Джейми, но я кладу ладонь на его руку.
— Я боюсь, это невозможно, мистер Стюарт, — слышу я собственные слова. Мой кит теплым комочком прижимается к бедру, напоминая, что я хозяйка своей судьбы. — Но, может быть, я могу предложить кое-что другое.
Если уж наши с Джейми пути действительно здесь расходятся, то мой ведет вперед, а не назад. Братья Ринглинг все-таки предлагают мне вариант, пусть и не самый надежный. Мне просто нужно справиться с этим самостоятельно, Честному без Доблестного.
Джейми затаил дыхание. Мистер Стюарт натирает свои часы, словно пытается успокоиться. Лампа «Тиффани» бросает круг света на его лысину.
— С нами путешествуют два младших брата. Их зовут Винк и Олли. Это они собирали монеты на палубе после представления.
— Да, я помню их. — В его голосе столько же воодушевления, как если бы я предложила ему расческу.
— Наша мать хотела, чтобы ее сыновья стали матросами.
Я мысленно обращаюсь к маме с просьбой простить меня за эту нелепую ложь, пятнающую ее честное имя. Что-то, однако, подсказывает мне, что она тихонько хихикает сейчас на каком-нибудь облачке.
Джейми кашляет.
— И к чему ты ведешь? — цедит он сквозь зубы на кантонском, старательно растягивая губы в улыбке.
— Скажу, когда доберусь, — отвечаю я, прежде чем снова заговорить по-английски. — Она хотела принести жертву морской богине Тин Хау в благодарность за обильный, э-э, урожай макрели, который однажды летом спас ее деревню в Китае от голода. Поэтому и посвятила сыновей морю.
Джейми резко выдыхает через нос, но при этом кивает и удерживает на лице выражение благонравное, как крахмальный воротничок.
— Однако оказалось, что они слишком многое взяли от своего отца. У Олли отличные рефлексы, из него выйдет хороший жонглер. Винк от природы маленький и гибкий, а после соответствующей подготовки сможет научиться ходить по канату, возможно, даже лучше меня. Может быть, Летающих Близнецов у вас не будет, но как насчет Летающей Семьи?
— Но я думал, вы одна хоронили вашего отца?
Я с запозданием вспоминаю слова Джейми о том, что я сама заботилась о Ба.
— Эм, я была одна. Мальчики отправились вслед за Джейми… — Колесики в моем мозгу крутятся все медленнее, словно мельничные жернова в безветрие, и тут в игру вступает Джейми.
— После того как я нашел для них работу в «Атлантической паровой компании», — легко вступает Джейми, — я отправил письмо Валоре, чтобы она отослала их ко мне. В конце концов, это честный труд, и они всегда были сыты.
Взгляд мистера Стюарта скользит по правому борту, пока он переваривает нашу выдумку.
— Да, но что насчет желания вашей матери?
— О, но ведь у нее остаюсь я, не так ли? — Джейми бьет себя в грудь, а затем указывает на потолок, словно подтверждая, что мама где-то на небесах.
— Джейми — самый старший из нас, а значит, и самый важный, к тому же он любит эту выматывающую качку. — Забыв о его травме, я шлепаю его по плечу, наверное, слишком сильно, потому что слышу полузадушенный стон.
Он принимает мой удар с добродушной улыбкой, которая, впрочем, не достигает глаз.
— Именно так.
Внезапно корабль дергается, словно кто-то нажал на тормоз, и каюта кренится влево, отчего Кроуфорд падает на кровать.
Мистер Стюарт неодобрительно смотрит на слугу.
— По крайней мере, у тебя в руках не было шампанского.
Кроуфорд снова поднимется на ноги.
— Да, сэр.
Кровать скрипит, когда мистер Стюарт оборачивается.
— Что ж… эти Винк и Олли. Они пока не акробаты. В данный момент это просто дополнительные рты, требующие еды.
— Ваши возражения справедливы. Но как ученики-акробаты они первые полгода будут работать бесплатно, чтобы все могли проверить их в деле. — Благодаря нашему выступлению у нас достаточно денег, чтобы продержаться не меньше года, если быть бережливыми и не тратить деньги на жилье. Если в итоге вас что-то не устроит, вы ничего не потеряете.
— Кроме времени на согласование нашего въезда в страну.
— Вы бы делали это и для нас двоих. — Я смотрю на Джейми. — Что значит еще одно имя или два в заявке?
— Джейми — более надежный кандидат.
Я фыркаю.
— Боюсь, мой брат хочет любоваться звездами, а не стать одной из них.
Мистер Стюарт поднимается, и мы следуем его примеру. Он смотрит на свой котелок, сейчас висящий на стене рядом с нами, так, словно это хрустальный шар.
— Ох, все это… как-то неправильно.
Кроуфорд подбирается к нему и что-то шепчет на ухо. Рассказывает, что я знала его прозвище? Может быть, он сложил два и два и понял, что я была самозванкой, миссис Слоан.
Я стискиваю кулаки, чувствуя, как что-то ускользает от меня. Полы, кажется, сильнее гудят под моими ногами, и это ощущение не заглушить ни толстыми коврами, ни высотой этой палубы. Жизнь, как и этот корабль, продолжает идти вперед. Это короткое мгновение, да и все остальные, пролетевшие на этом корабле, как океанская волна, вольется в мощное течение, которое понесет нас в новом направлении. Но если в это мгновение мне удастся устоять на ногах, то, возможно, течение доставит меня туда, куда я хочу попасть.
Джейми пихает меня в бок локтем, и я перевожу взгляд на его руку. Он сжимает указательный и большой пальцы и слегка дергает ими, словно срывает цветок. Одуванчик.
Он кидает на меня взгляд, в котором плещется смех. Его грудь поднимается, когда он делает вдох. Затем вместе мы выдыхаем облачко воздуха, тихий вздох, но и его достаточно, чтобы звезды услышали.
Мистер Стюарт трет ладони о брюки, и его брыли вздрагивают, когда он улыбается.
— Добро пожаловать в цирк братьев Ринглинг. — Он протягивает мне руку, и в ушах у меня раздается эхо тихого маминого смеха.
Мы договариваемся о времени нашей следующей встречи, а затем Кроуфорд, который, как мне кажется, повлиял на решение Стюарта, провожает нас к лифтам.
— Странно нас качнуло, — говорит Джейми, стараясь поддержать беседу. — Сейчас кажется, что мы еле двигаемся.
— Меня небольшая скорость только радует, — отвечает Кроуфорд. — Рядом с гигантами лучше ходить на цыпочках, а океан — величайший гигант из всех, что я видел.
Я вспоминаю первый раз, когда я с ним встретилась. Миссис Слоан сказала пару слов в защиту его страха перед океаном. Поэтому он помог нам? Но если причина в этом, то он, должно быть, знает, что я и есть миссис Слоан.
Едва мы минуем обитые сукном двери, я снова натыкаюсь взглядом на каюту Эйприл. Пока Джейми и Кроуфорд идут к лифтам, я сворачиваю к ее двери и стучу. К моему удивлению, дверь тут же открывается. Мать Эйприл в своем норковом палантине недоуменно смотрит на меня.
— О, это ты.
— Э, да, — подтверждаю я. — Добрый вечер, миссис Харт. Не хотела вас побеспокоить.
Джейми спешит ко мне.
— Что ты творишь? — шипит он.
Из-за спины матери показывается лицо Эйприл.
— Валора! И Джейми, я полагаю?
— Эм, как поживаете? — осторожно произносит Джейми.
Эйприл хватает меня за руку. В отличие от матери она выглядит так, словно собиралась отойти ко сну. На ней вышитый халат глубокого шоколадного цвета и такая же шелковая пижама под ним.
— Валора, я везде тебя ищу. У тебя есть минутка?
— Ну, вообще-то есть, но мы не должны находиться на этом этаже.
Я оглядываюсь на Кроуфорда, замершего за нашими спинами.
— Святые небеса. Стюард, офицер, да кем бы вы ни были, я беру на себя личную ответственность за любые беспорядки, которые может устроить мисс Лак.
Кроуфорд почтительно склоняет голову. Если раньше он лишь гадал, могу ли я устроить беспорядки, то теперь знает точно.
Джейми хмуро смотрит на меня.
— Не задерживайся.
Потом они с Кроуфордом продолжают путь к лифтам.
Миссис Харт, пристально разглядывающая меня, заявляет:
— Пойду посмотрю, может, где-нибудь играет успокаивающая музыка. От этого рывка у меня желудок узлом завязался. — Она плотнее запахивает палантин и отбывает.
Эйприл затаскивает меня в каюту и захлопывает дверь.
— Ну, есть хорошие новости?
— И плохие. Тебе какие первыми?
— Хорошие, само собой. С ними плохие проще переварить.
— Мистер Стюарт берет меня в цирк.
— Ура! — Она пожимает мне руку и направляется к столику с графином золотистой жидкости. — Нам требуется шерри. Надеюсь, ты получила шампанское, что я отправила вниз?
— Так это была ты? Спасибо.
— Пожалуйста. А теперь, что там с плохими новостями? Она наполняет два бокала.
— Этим утром в корабельном листке упомянули почившую миссис Эмберли Слоан. Я спряталась на палубе Е. Но твои платья по-прежнему в каюте миссис Слоан.
— О, не волнуйся об этом. Но мне жаль, что миссис Слоан пришлось исчезнуть.
Она протягивает мне бокал и поднимает свой, чтобы чокнуться. Мы делаем по глотку. Вкус отдает бензином.
В каюте Эйприл обстановка такая же, как и у миссис Слоан, только на всех поверхностях лежат кучи одежды. Ее фирменные мужские костюмы будто бы парят над кроватями, а на спинках стульев расположились вышитые пелерины. Яркие шарфы висят на прикроватных столбиках, как флаги. Эйприл скидывает платье с кресла, освобождая для меня место.
— Мне нравится проветривать свою одежду. Так она служит дольше. Может быть, нам спрятать тебя здесь?
— Спасибо, но чем дальше я от места преступления, тем лучше.
— Хм-м-м. — Она чуть кривит рот с одной стороны. — Значит, твой брат не едет с тобой?
Я качаю головой и делаю еще один глоток, который кажется прекрасной альтернативой разговору по душам.
— Чем скорее позволишь людям быть теми, кем они хотят быть, тем лучше для всех. — Она заправляет прядь темных волос за ухо. — Когда я сказала матери, что мужчины меня не привлекают, она злилась целый год. Каждый раз, когда мы встречали ребенка, она смотрела на меня с осуждением.
Эйприл поднимает бровь, глядя на меня, и я захлопываю приоткрывшийся было рот. Что ж, это определенно объясняет ее замечание о том, что Джейми «не ее тип».
Не обратив внимания на мою невоспитанность, она продолжает:
— Но однажды, совершенно неожиданно, она заявила: «Полагаю, ничего тут не поделаешь». И с тех пор у нас чудесные отношения.
Я киваю.
— Просто мне казалось, что я знаю его. — Я разглядываю потрясающее платье, раскинутое на кровати, которое кажется солнечно-желтым, когда смотришь с одной стороны, и небесно-синим — когда с другой. Оно намного интереснее «Бархатцевой фантазии». — Зачем ты послала мне тот наряд от «Люсиль»?
— Мне не удалось предупредить тебя. Я пыталась сбить Люси со следа тем, что ты наденешь ее платье. Она решила, что «Дом Июля» нанял тебя, чтобы обставить ее. Что так и есть, но я не хотела, чтобы она обвинила тебя в том, что ты самозванка.
Раздается стук в дверь.
— Кто это может быть в такой час? — Эйприл легко скользит к двери, по-прежнему сжимая в руке бокал. — Да? Кто это?
— Это ваш стюард, мадам. Пожалуйста, не беспокойтесь, но мы, похоже, налетели на какое-то препятствие, и сейчас всех пассажиров просят пройти на лодочную палубу.
Бросив на меня недоверчивый взгляд, Эйприл распахивает дверь.
— Вы, должно быть, шутите. Сейчас середина ночи.
— Да, мадам, и я прошу прощения за доставленные неудобства. Уверен, все скоро образуется. Но, пожалуйста, наденьте ваши спасательные жилеты.
Она закрывает дверь.
— Спасательные жилеты? Можешь себе представить?
— Это, наверное, была зыбь. Ты же не думаешь, что мы с чем-то столкнулись, да?
Возможно, это излишняя осторожность, но в голове что-то предупреждающе лязгает, словно заслонка на котельной печи.
— Такая махина, как «Титаник»? Я думаю, что угодно поспешит убраться с его пути. — Она ставит свой бокал и открывает шкаф. Протянув руку, вытаскивает два спасательных жилета. — Надо пойти поискать маму.
— Мне нужно вернуться на палубу Е, — говорю я ей.
— Нет. Если мы на самом деле с чем-то столкнулись, лучше держаться поближе к спасательным шлюпкам, правда? Твой брат найдет тебя. Останься со мной.
— Я беспокоюсь не только о нем.
— Валора, постой…
Но я уже выбегаю за дверь.
Я поспешно спускаюсь по лестнице-волне, но на этот раз мне не мешают жуткие коричневые лодочки. Большинство людей уже отправились спать, но несколько поздних пташек провожают меня неодобрительными взглядами. Подходит стюард, предлагающий гулякам разойтись по каютам. Другой направляет их на лодочную палубу. Похоже, никто особо ничего не знает, помимо того факта, что что-то произошло.
Перышко из плюмажа мелькает в голове.
Мой желудок скручивается в узел.
Когда я наконец добираюсь до коридора первого класса на палубе Е, я с удивлением вижу Шарлотту и Джейми, торопящихся к ней в каюту.
— Джейми! — окликаю я.
— Валора!
Шарлотта машет. Подол ее вечернего платья выглядывает из-под шерстяного пальто. Тиара чуть покосилась, а прическа превратилась в беспорядочную копну локонов, довольно растрепанных. От того, как она краснеет, а он дергает мочку уха, мне становится интересно, чем таким они занимались после того, как я их покинула.
— Джейми, что происходит?
— Пока не уверен.
Дверь каюты открывается, и выбегает Штрудель, следом за которым выходит женщина в серо-голубом плаще, должно быть, мать Шарлотты. В руках у нее спасательный жилет, который она держит так, словно это грязный подгузник. Звон в моей голове усиливается.
— Я ждала тебя, дорогая, — немного сонно говорит миссис Файн, трепеща ресницами. — Нам сказали надеть это и идти на лодочную палубу. В такой-то час? Не самое подходящее время для тренировок. О, здравствуй, собачий помощник. — Она, моргая, глядит на Джейми, потом поворачивается ко мне. — О, еще один собачий помощник?
— Думаю, будет лучше сделать, как вам сказали, — обращается Джейми к женщине. — Позвольте мне помочь вам с этим. — Джейми помогает миссис Файн застегнуть ремни на жилете, а та в это время отводит свою золотую с проседью косу в сторону.
Приближается один из стюардов первого класса.
— Мадам, мисс, вам следует подняться на лодочную палубу. Пойдемте, я провожу вас. — Взгляд его серых глаз скользит по нам с Джейми. — А вам лучше вернуться в свои каюты. Вас направит ваш стюард.
Почему он не может и нас отправить на лодочную палубу?
Стюард уходит, сопровождая миссис Файн.
Джейми сжимает мое плечо.
— Валора, ступай с Шарлоттой.
— Но я…
— Им с матерью может потребоваться помощь при посадке в спасательные шлюпки. — Феникс обжигает дракона взглядом, и на шее у него вздувается вена. — Не волнуйся. Я просто найду остальных. Мы разберемся, что к чему, и встретимся с вами на лодочной палубе.
Дракон разжимает свои когти.
— Ладно.
Шарлотта хватает Джейми за руку.
— С тобой все будет в порядке?
— Конечно. У нас со Штруделем назначена завтра встреча, правда, приятель?
Штрудель радостно скачет между ними. Я отворачиваюсь, но прежде успеваю заметить, как Шарлотта запечатлевает поцелуй на губах Джейми.
Джейми что-то шепчет Шарлотте, она шепчет ему в ответ, и на лице у нее появляется упрямое выражение. Кажется, они застыли в этом напряженном моменте.
Наконец Шарлотта кивает. Затем, как солнце, плывущее над поверхностью жаждущего моря, она выскальзывает из его объятий.
У лифтов стоит толпа, поэтому стюард всех желающих направляет подниматься по лестнице. Но миссис Файн не желает подниматься по лестнице. Шарлотта преданно ждет вместе с ней, а я жду с Шарлоттой, хотя с каждой секундой мое сердце сжимается все сильнее и сильнее.
— Мы заплатили большие деньги за это путешествие, — жалуется жене мужчина в шелковом халате. — Почему
Другой мужчина грызет сигару, раздуваясь от собственной важности.
— Они во всем разберутся. Я слышал, что-то случилось на нижней палубе. Должно быть, какой-нибудь работяга пришел на работу пьяным и взорвал котел.
Судя по усмешке на его лице, он никогда прежде не видел котлов. Взорвавшийся котел стал бы катастрофой не только для работающих рядом людей, но и для всего корабля.
Я не могу выкинуть из головы мысли о Барабанщике. А если что-то произошло в котельной номер 6? Его могло ранить или того хуже. А я тут, стою в душном фойе, набитом богачами, которым лень подняться по лестнице даже ради собственной безопасности.
Шарлотте и ее матери не нужна моя помощь. Джейми отправил меня с ними, чтобы я не путалась под ногами.
Шарлотта сжимает мою руку.
— Я подумала, как только мы доберемся до Америки, я могу взять Винка и Олли под опеку посредством Дома малютки. Я хочу помочь.
— Мы присоединимся к цирку, — отвечаю я, хотя внезапно мои слова кажутся мне полным ребячеством.
— Конечно. Я хотела сказать, просто на всякий случай.
На
Мне нужно выяснить, что происходит. Джейми убьет меня, если я вернусь к остальным, но он первый начал, обманом заставив меня остаться с Шарлоттой. Что ж, может потом отчитать меня.
Я выдавливаю улыбку.
— Помоги матери. Прости, но мне придется уйти, чтобы кое-что проверить.
— Нет, Валора, останься с нами.
— Со мной все будет в порядке.
С этими словами я поспешно иду назад к Плавникам.
В это время на палубе Е, в секции для третьего класса, на перекрестке Плавников и Шотландской дороги начинает собираться толпа. Большая часть людей поднимается по лестнице, таща за собой сумки и чемоданы.
Страх захлестывает меня, заставляя метаться в разные стороны. Я собираю обрывки разговоров, и, хотя не понимаю многих языков, во всех них чувствуется та же тревога, от которой мое сердце рвется из груди.
Женщина с красным носом хватает мужчину в халате.
— Ты слышал этот грохот? Словно железо протащили по тысяче мраморных шариков. Я знала, что нужно было оставаться в Лондоне.
На палубе В грохота слышно не было. Возможно, здесь внизу кто-нибудь лучше знает, что происходит. Я прислушиваюсь, пытаясь уследить за их разговором.
Мужчина похлопывает женщину по руке.
— Может, это полетел винт. Зацепили кита или вроде того.
— Киты достаточно умны, чтобы держаться подальше от винтов. Попомни мои слова, это айсберг.
Это слово змеей скользит в мысли и сворачивается клубком, ожидая шанса напасть.
Свет мигает, и раздаются вскрики. Свет вспыхивает вновь, но людей это не успокаивает.
В нескольких шагах по Шотландской дороге открывается дверь, через которую Барабанщик водил меня в котельную номер 6. Я тороплюсь туда. Выходит мужчина, за ним еще один, оба в мокрой одежде и со спутанными бородами.
— Господа. Вы не видели Барабанщика? Он кочегар. Китаец, худощавый, играет на барабане.
Оба наклоняются, упираясь руками в колени, задыхающиеся и оглушенные. Я собираюсь повторить вопрос, когда выходит третий мужчина, тот самый, с громадными мускулами. Его грудь вздымается, как кузнечные мехи. Вода течет с соломенных волос прямо на глаза. Это кочегар Брэндиш, друг Барабанщика. Я вскрикиваю при виде барабанчика-трещотки, заткнутого за пояс его штанов.
— Это…
Мне не удается закончить предложение, поскольку мое собственное сердце превращается в барабан, отстукивающий какой-то дикий ритм.
— Ага. — Он отдал барабан мне. — Барабанщик упал, когда корабль ударился, и его нога застряла. Мы пытались, но вода в котельной номер 6 была слишком высоко.
Дверь закрывается с тяжелым стуком, как крышка гробницы.
Брэндиш вытирает лицо, мокрое не только от морской воды.
— Он был хорошим человеком, и мне жаль. Еще много душ покинут этот мир до исхода ночи.
Он идет следом за своими товарищами, превращаясь для меня в темное пятно.
Бусины безжизненно свисают по обе стороны барабанчика. Смеющиеся глаза Барабанщика пляшут передо мной, самая живая часть этого созданного для игры инструмента. Я понимаю, что так и не узнала его настоящего имени.
Какая-то женщина, стуча подошвами сабо, тащит свой чемодан прямо по моей ноге, но я едва замечаю это. Я сползаю по стене слишком тихой котельной шахты, чувствуя себя маленькой и потерянной. Барабанщик там, внизу. Кажется неправильным бросать его.
Стюард раздает спасательные жилеты группе мужчин с темными бородами, разговаривающих на языке, полном перекатывающихся слогов. Один из них сближает ладони у груди.
— Пожалуйста. Нет английский. Помочь понять.
Стюард вытягивает руку в сторону кормы и говорит:
— Палубы! Идите на ваши
— Безбилетница! — произносит чей-то голос в паре шагов от меня.
Бо появляется рядом со мной, все такой же красавчик, несмотря на свежую ссадину над бровью и синяк, наливающийся бордовым на скуле, вероятно полученные в драке со Скелетом и его шайкой.
— Его нет, — выдыхаю я, показывая Бо барабан-трещотку. — Там потоп.
Тут его сильные руки обнимают меня, а твердая грудь становится прекрасной опорой для моей склоненной головы. Я чувствую, как вздымается и опускается его грудная клетка, и все острые шипы сожалений, не прекращая жалившие меня изнутри, на мгновение перестают приносить боль.
Грудь Бо немного опускается. Его рот мрачно сжат, словно он заглянул в будущее и увидел там нечто катастрофическое. Когда он замечает мой взгляд, его лицо смягчается.
— Если Барабанщика больше нет, значит, он выбрал достойный конец. О мертвых будем скорбеть после. Идем. Времени у нас немного. Людей уже начали собирать у спасательных шлюпок.
— Ты видел Джейми?
— Да. Они с Тао пошли за остальными. Винк и Олли отправились на вечеринку Середины Пути в общей гостиной, но, должно быть, уже ушли, поскольку там их не оказалось. Я подумал, что они могли вернуться в каюту. Побудь здесь. Я проверю.
В оцепенении я наблюдаю за тем, как проходят мимо люди, многие все еще в ночных пижамах, с сонными лицами.
Бо возвращается через минуту.
— Здесь нет. Давай посмотрим в другой гостиной. — Он берет меня за руку и тянет на корму.
Женщина в сабо бежит назад мимо нас, выкрикивая что-то по-голландски и не замечая никого на пути. Бо прижимает меня к себе. Женщина спотыкается, роняя свой чемодан, и тот распахивается, усыпая все вокруг ее пожитками. Ее рыдания режут мне уши, как скрип вилки по костяному фарфору. Какой-то мужчина тянет ее прочь.
Внезапная паника прошивает меня.
— Как может затопить котельные? Они же не могут все оказаться под водой, правда? Разве этот корабль не водонепроницаемый? Что происходит, Бо?
Он утешающе кладет мне руку на спину.
— Я пока не уверен. — Его темные глаза требуют сосредоточиться на них. — Мы с тобой сегодня партнеры. Нам нужно найти мартышек. Если случилось что-то плохое, будем искать лодку, в которую пустят китайцев.
Я кривлюсь, заранее представляя людское сопротивление. Спасательных шлюпок недостаточно, их хватит только для половины пассажиров на борту. А людям, которым подают хлебные корки, привычнее, что их гонят, а не привечают. Но, возможно, наше акробатическое выступление склонило чаши весов в нашу пользу. Пожалуй, лишить кого-то шанса на спасение сложнее, после того как аплодировал его таланту.
Мы добираемся до кормовой лестницы, толпа у которой стала плотнее. От криков людей у меня звенит в ушах.
— Не пускает нас наверх, — кричит кто-то со ступенек. — Говорит, надо ждать.
— Ждать чего?
— Это возмутительно.
— Наверное, просто тренировка. Давайте вернемся в каюты и подождем, пока шум уляжется.
— Винк! Олли! — кричит Бо в лестничный пролет. Ответа нет.
— Есть другой путь наверх. — Я тяну его назад по коридору к одному из экстренных выходов и распахиваю его, игнорируя запрещающую табличку «Третьему классу не входить». В конце концов, ситуация экстренная. — Вы можете добраться до лодочной палубы этим путем, ребята, — говорю я ближайшим пассажирам, указывая рукой, на случай если они не понимают английский.
Несколько из них кидают на нас настороженные взгляды, а может, они просто напуганы. Группа темноволосых в толстых свитерах проходит, а вот женщина с тугим пучком на голове замирает. Это та сирийка из обеденного зала, и она держит за руку свою дочку.
Я указываю на дверь, а затем тыкаю вверх.
— Лодки. Идем.
Преодолевая лестницу в первом классе, мы с Бо хватаемся для поддержки за резные перила и перепрыгиваем по две ступеньки за раз. Когда мы наконец выходим из рубки — пятью палубами выше, — мои ноги сводит судорогой, и я опираюсь руками о колени, чтобы перевести дух. Сирийцы появляются мгновение спустя, и мы тут же теряем их в толпе.
По левому борту, в той части лодочной палубы, где стоим мы, толпится множество людей, и большей частью у четырех спасательных шлюпок. Мы идем к правому борту и видим такую же ситуацию.
В отличие от моих предыдущих посещений лодочной палубы, на этот раз все огни горят. По крайней мере, электричество все еще работает. Но без лунного света, серебрившего воду, кажется, что океан исчез. Если бы не плеск волн, лижущих корпус корабля, мы вполне сошли бы за актеров в разгаре какой-нибудь пьесы. Трагедии.
— Что случилось? — спрашиваю я, по большей части у себя, дрожа от холода, обжигающего все открытые участки тела. Как я жалею о том, что оставила светлое пальто Эйприл в каюте миссис Слоан. Хуже того, я сунула мамину Библию в купальный мешок. Она точно пропадет во всей этой неразберихе.
Бо рассеянно снимает куртку и накидывает нагретую ткань на мои плечи, а затем натягивает на меня и свою шапочку. Вглядываясь куда-то вдаль, он протягивает руку. Его ракушечное кольцо блестит, как горбатая луна в ночи.
Мои глаза почти ничего не различают в темноте. Но затем мелькает какой-то белый отблеск. Я щурюсь, пытаясь разобраться в серо-черных оттенках того, что лежит перед глазами. Наконец мне удается определить границы неизвестного явления — это бледная, иззубренная стена льда.
— Ледяная гора, — тихо произносит Бо, переводя кантонское слово, означающее
Я судорожно вздыхаю, как только картинка складывается. Значит, мы в самом деле столкнулись с айсбергом. Должно быть, он пробил корпус, и морская вода затопила котельную номер 6.
Ручейки воды бегут по носовой части, стекая на правый борт. Корабль определенно наклонился вперед. Неужели мы продолжаем набирать воду?
— Они предусмотрели пути спасения, правда?
Бо набирает воздуха в легкие, но затем просто говорит:
— Да, у них есть помпы.
Он что, остановился, чтобы не сказать лишнего? Ему очень хорошо знакомо устройство котельных. Само собой, он неплохо представляет себе ситуацию.
Мне внезапно становится трудно дышать. Он больше ничего не говорит, потому что все это плохо выглядит. Что могут несколько помп против пробоины, способной затопить целую котельную.
— Мы тонем, да?
Бо сжимает мою руку, с тревогой вглядываясь в мое лицо.
— Может и так, безбилетница. Но волноваться будем позже.
Он тянет меня вперед, как фермер упрямого мула.
Скорбеть позже, волноваться позже. Как я могу просто взять и отбросить всю чудовищность того, что происходит с нами, как конверт, пришедший до срока? Но мне придется это сделать, потому что есть люди, зависящие от нас. Люди, которых я не могу потерять.
Я отбрасываю упаднические мысли и начинаю яростно высматривать вокруг Винка и Олли. Адреналин струится по венам, обостряя все чувства. Скрип лебедки похож на крики сов, и мои ноздри наполняет железистый запах страха. Матросы, кряхтя, устанавливают шлюпбалки так, чтобы лодки висели по обоим бортам корабля, готовые к погрузке. Насколько я вижу, ни одну лодку еще не спустили.
Бо тащит меня к перилам на корме, откуда можно увидеть полуют и стапель-палубу. Десятки людей заполняют эти палубы третьего класса, но ни один, похоже, не решается перелезть через невысокие, по пояс, ворота, ведущие на надстройку.
Почему бы, черт возьми, им не перелезть через ворота? Кого сейчас волнуют правила? Экипаж нам не помогает, поэтому лучше помочь самим себе, если хочешь завтра встретить рассвет.
Я пытаюсь найти Винка и Олли, но нигде не вижу их тоненьких фигурок.
— Они могли бы пойти в курительную или в гостиную, там теплее.
Бо кивает. Щетина, покрывающая его подбородок, делает его старше и серьезнее.
— Но сначала давай убедимся, что их нет здесь, на случай если нам будет трудно попасть сюда еще раз. — Он снова говорит на чистом кантонском. Полагаю, он тоже начинает нервничать.
— Как насчет того, чтобы разделиться? Я посмотрю там, внизу, а ты…
— Нет. Если я тебя потеряю, твой братец меня прибьет. — Он протягивает мне руку.
Я со вздохом принимаю ее. Мы идем вдоль правого борта, что довольно непросто, учитывая плотность людской толпы. Какая-то дама падает в обморок, и вокруг собирается толпа, вынуждая нас взбираться на скамейку, чтобы обойти ее.
Веселые голоса раздаются со стороны группы мужчин, курящих сигары, словно они на светской вечеринке, а моряки, устанавливающие шлюпбалки, — очередное развлечение.
Отдаются приказы. Все больше лодок спускается по бортам корабля. Некоторые висят криво, на перекрученных кабелях, с перехлестнутыми канатами, и матросы карабкаются по ним, стараясь их выпрямить.
Со стороны можно подумать, что они ни разу не тренировались. Для выступления нужна практика, иначе оно провалится.
Женщина поскальзывается на обледеневших досках палубы, и мы с Бо подхватываем ее с двух сторон. Она стряхивает наши руки, едва обратив на нас внимание.
— Я не хочу умирать. Где этот датский дог? Я не хотела потерять его, Финни. Я найду его!
От ее слов меня бросает в дрожь. Кем бы ни был этот Финни, здесь его нет, по крайней мере, во плоти. Это бедствие всполошило многих призраков. Я надеюсь, они вскоре оставят живых в покое. На этом корабле и так слишком много горя.
Бо уводит меня подальше от драки, назревающей между офицером и пьяным парнем, решившим забраться в лодку до того, как ее развернут.
— Сэр, вы должны отойти!
Пьяный замахивается кулаком, но другие мужчины оттаскивают его.
Тогда, утерев пот со лба, офицер дует в свисток.
— Сначала мы посадим женщин и детей! Мужчины, отойдите. Позвольте пройти женщинам.
Бо бросает на меня встревоженный взгляд.
— Может быть, тебе сесть сейчас?
Я оскорбленно прокашливаюсь.
— Я не покину корабль, пока вы все не сядете в лодки.
Бо хмурится, и тень пробегает по его лицу. Покачав головой, словно пытаясь избавиться от беспокойства, он принялся прочесывать взглядом толпу в поисках мальчишек.
— Здесь только первый класс.
Он прав. Их можно узнать не только по одежде, но и по спасательным жилетам лучшего качества, с более крепкими ремнями и крепежами. Винка и Олли здесь быть не может. Возможно, они застряли на одной из лестниц или в одном из похожих на лабиринты коридоров корабля. Они умные ребята, работали помощниками в котельной и должны хотя бы немного чувствовать море. Но паника — безжалостный негодяй, способный заглушить голос разума.
Из арочных окон рубки выглядывают люди с застывшими от беспокойства лицами. Некоторые выходят из гостиной, чтобы тут же вернуться, как лисы, не желающие покидать безопасную нору. Другие кажутся ничуть не взволнованными, вроде того юноши в спортзале, крутящего педали тренировочного велосипеда.
В лодках на передней части палубы вроде бы не так много людей, возможно, из-за того, что они дальше от большей части лестниц. Я насчитываю четыре спасательных шлюпки, включая небольшой катер, уже готовый к посадке, и еще одну плоскую лодку, все еще скрытую под брезентом. Наверное, плоская — это та самая складная, которую упоминал Джейми.
Вперед пробивается пара и направляется к ближайшей лодке, офицер у которой кричит:
— Молодожены! Мы примем молодоженов вдобавок к женщинам и детям.
— Кто такие «молодожены»? — спрашивает у меня Бо.
— Те, кто только что стали мужем и женой.
Я не уверена, что мне это не кажется, но клянусь, что пальцы Бо сжимают мои чуть крепче, и несмотря на холод, мои щеки вспыхивают.
Пройдя мимо еще одной рубки с табличкой «Квартиры офицеров», мы останавливаемся у ворот, закрывающих проход на мостик. Ворота полуоткрыты. Мы подкрадываемся ближе, незаметно для экипажа, готовящего лодки справа от нас. Слева от нас сквозь открытую дверь мы можем видеть командный центр. Латунные инструменты создают иллюзию комнаты, полной людей, хотя вахту несут всего четверо, включая капитана Смита. Их движения резкие, голоса отрывистые.
— Никого. Им потребуется три часа, чтобы добраться сюда.
— Где эти чертовы сигнальные ракеты?
— Кто-нибудь, позовите Белла. Мне нужны свежие данные по котельным.
— Шестая затоплена. Помпы работают в пятой, четвертую тоже заливает.
Они говорят о котельной номер 6. Лишь тонкие струйки пара поднимаются из ближайшей трубы, идущей из котельных номер 5 и 6. Та, что за ней, все еще энергично пыхтит. Я выбрасываю мысли о Барабанщике из головы.
Трап, увешанный спасательными кругами, идет от мостика, закрывая проход к носовым перилам, а значит, и вид на передние палубы. Даже я не могу найти в себе смелость вломиться в командный центр. Все наши жизни зависят от этих офицеров, делающих свою работу.
Бо указывает на узкую лесенку в полу, окруженную поребриком, чтобы предотвратить случайные падения в лестничный колодец.
— Куда ведет эта лестница?
— Что, черт возьми, вы двое здесь делаете? — С мостика спускается офицер. — Сюда нельзя! Уходите! — Он прогоняет нас, едва не пихая Бо в плечо.
Когда мы снова направляемся к квартирам офицеров, Бо резко замирает, а затем кивает на приставную лестницу у стены рубки.
— Возможно, отсюда вид получше.
Я забираюсь первой, Бо прикрывает тылы. Оказавшись на крыше, мы огибаем первую паровую трубу, по обе стороны от которой, как большие черепахи, дремлют складные спасательные шлюпки.
Чья это идея — хранить лодки на крыше? На вид они тяжелые, и наверняка кто-то сорвет спину, поднимая их через ограждение и опуская на лодочную палубу.
Минуя складные шлюпки, мы пробираемся на неогороженную часть крыши над мостиком. Когда стоишь здесь, на голове кита, наклон корабля, с легким перекосом в сторону правого борта, заметен невооруженным взглядом.
Воздух застревает у меня в горле. Когда корабль утонет, в спасательных шлюпках не хватит места для третьего класса. Мы окажемся последними в этой очереди. А вода даже на вид ледяная и явно способна заморозить за секунды.
Почувствовав мою дрожь, Бо обнимает меня рукой за плечи. Без этого якоря меня, кажется, просто унесет, словно подхваченную ветром пушинку.
Сосредоточившись на палубах внизу, я старательно ищу мальчишек. И стапель-палуба, и фок-палуба кишат пассажирами, но никто долго не стоит на месте. Я тру глаза, желая, чтобы Винк и Олли не были такими худосочными.
— Там! — указывает Бо.
Две маленькие фигурки появляются на лестнице. Отрезок оранжевой ткани цепляет мой взгляд. Это Винк, чей оранжевый платок похож на язычок пламени в ночи.
— Винк! — зовем мы вместе.
Мальчишки поднимают к нам лица. Бо жестами велит им оставаться на месте. Затем указывает на себя, потом снова на них, без слов сообщая: «Я приду за вами».
Олли и Винк вместе поднимают большие пальцы вверх.
Следом за Бо я спускаюсь по лестнице, чувствуя легкость в ногах. Несколько минут спустя он открывает передо мной дверь рубки. Внутри меня окутывает опасное тепло, такое же коварное, как опиумный туман. Толстые восточные ковры цепляются за ноги, словно упрашивая остаться.
Слишком много людей прячется внутри, как стадо овец. Разве они не видят, как наклонился пол? Этот золоченый кит слишком тяжел, чтобы плыть дальше. А может быть, они просто решили положиться на судьбу. Мне хочется отчитать их, велеть не сдаваться, но прежде мне надо позаботиться о других.
— В лодки сажают только женщин и детей, — говорит Бо. Он снова перешел на английский. — То есть тебя и мартышек. Но сначала тебе придется убедить офицера в том, что ты девушка.
— Убедить? Предлагаешь показать им мои буйки?
Румянец пробивается даже сквозь его щетину.
— Нет, но ты хорошо выглядишь в платьях.
— Валяй дальше, ловелас.
Невинный флирт на мгновение ослабляет мое беспокойство. Но тут свет снова мигает, и дружный крик толпы пронзает мое сердце, как стрела.
Бо хватает меня за руку.
— Помнишь ту женщину на палубе Е, что уронила чемодан? Там, должно быть, валяется много одежды.
Я не заперла каюту миссис Слоан, да и Капустная Грядка намного ближе, чем палуба Е.
— Иди за мной.
Мы несемся вниз по лестнице-волне. Висящие на расписной стене первого пролета позолоченные часы показывают 12:25. Вот мы и проскользнули в новый день. Наше выступление на перилах теперь кажется забытым сном, полотно которого распускается нить за нитью.
Иногда попадаются отставшие, но они в основном идут вверх по лестнице. Некоторые из них никак не решатся. Мужчина во фраке утешает женщину, цепляющуюся за позолоченного херувима.
— Святой Кристофер, — стонет она. — Пожалуйста, святой Кристофер!
Мы добираемся до просторного фойе на палубе В, где стоит еще один херувим, олицетворяя бессмысленные утешения. Я с удивлением смотрю на людей, расположившихся на вышитых диванчиках.
— Идите к шлюпкам, — тороплю я их. — У нас не так много времени.
Они укоризненно смотрят нам вслед. Я понимаю, что впервые от моего внешнего сходства с Ба, а не с мамой им хуже, чем мне.
Свет гаснет, и снова раздаются крики. Я притягиваю Бо поближе. Дальше мы идем медленно, ориентируясь только на образы, запечатлевшиеся на сетчатке глаз. Спустя пару ударов сердца свет вспыхивает снова.
Чувствуя, как убегает время, я распахиваю обитые сукном двери.
— Иди в конец коридора, там есть служебная лестница, ведущая на верхние палубы. Если бы я в первый день не увидела, как Эйприл направляется к этой лестнице, я бы о ней и понятия не имела.
— Я не хочу бросать тебя одну.
— Со мной все будет в порядке. У нас мало времени. Я возвращаю ему куртку и шапку.
Свет мигает, но на этот раз не гаснет.
Бо кивает.
— Встретимся у лодки с молодоженами.
Тут он прижимается губами к моим, даря мне такой сладкий поцелуй, какой я и вообразить не могла. А я довольно много себе представляла.
А затем он уходит, оставляя всегда твердо стоящую на ногах Валору Лак вспоминать, как вообще работают ее ноги.
Прежде чем двинуться в обратном направлении, я стучу в дверь Эйприл, на случай если она еще здесь. Никто не отвечает, и дверь запрета. Я надеюсь, что они с матерью добрались до лодок.
После этого я отправляюсь на Капустную Грядку, озираясь вокруг больше по привычке, чем из-за страха, что кого-то в самом деле до сих пор волнует миссис Слоан. У здешних аллигаторов есть более веские причины для беспокойства, чем чернь вроде меня.
Кровать в В-64 заправлена, увядшие цветы заменены, но все прочее осталось нетронутым. Из сундука я достаю одно из подобающих почтенной женщине платьев миссис Слоан, пару перчаток и пальто. Трещотку Барабанщика я запихиваю в глубокий карман, вместе с моим вырезанным китом. Поскольку вуаль выброшена в иллюминатор каюты 14, на голову натягиваю вязаную шапку и молюсь про себя, чтобы женщина, одетая подобным образом, оказалась достойна спасения.
Я направляюсь на лодочную палубу, но замираю, увидев Фонга, сидящего в самом низу лестницы, свесив голову между колен. Его хромая нога вытянута, на ней нет обуви. Над ним склонился Джейми, а Винк, Олли и Бо стоят рядом. Я окликаю их, и все, кроме Фонга, поднимают головы.
Джейми, заметив, что я переоделась, одобрительно кивает. На нем импровизированная перевязь, призванная облегчить нагрузку на поврежденное плечо. Шапка у него мокрая, и пот стекает по шее.
— Что случилось? — спрашиваю я. — Где Тао и Минг Лаи?
Фонг начинает раскачиваться, обхватив колени.
— Минг Лаи с Домениками, — тихо отвечает Джейми. — А Тао…
— Он ушел, — стонет Фонг. — Глупая черепаха. Сказал, что хочет отдать свое место кому-нибудь другому.
Я слышу его слова, но они не укладываются в моей голове.
— Вы хотите сказать, он…
— Он ушел медитировать! — Слюна брызжет на подбородок Фонга. — Я потерял его! — Только сейчас я замечаю, что Олли трет глаза рукавом, а Винк стиснул губы, словно пытается удержать рвущиеся наружу эмоции. Бо, расположившийся дальше всех от Фонга, стоит, небрежно уперев руки в бока и слегка покачивая головой.
— Эй, ребята, — выдавливаю я, положив ладони на тощие плечи мальчишек. — Мы потеряли и Барабанщика. — Страдание искажает лицо Джейми, а мальчишки начинают всхлипывать. — Но нам придется это пережить. Тао и Барабанщик хотели бы, чтобы мы справились, так давайте их не разочаруем. — Я с трудом сглатываю и встречаю взгляд Бо. — Скорбеть мы будем позже.
Джейми наклоняется к Фонгу.
— Дядюшка, нужно идти. Пожалуйста, подумай о мальчишках.
— Ничего не осталось, — стонет Фонг. — Бросьте меня здесь, с Тао.
— Дядюшка, пожалуйста. — В глазах Джейми мольба, этот взгляд я видела бессчетное количество раз, когда Ба отказывался выходить из квартиры и мы боялись, что он может навсегда уйти в себя.
Фонг лишь крепче обнимает колени. Свет снова зловеще мигает. Но Фонг все равно не поднимается.
Джейми кидает на меня взгляд, полный теней из прошлого. Мы понимаем горе Фонга, горе, заставляющее тебя застыть в пространстве и времени. То, которое ослепляет тебя, а затем толкает на канат над пропастью, и ты понятия не имеешь, насколько глубока эта пропасть и сколько нужно еще пройти, чтобы добраться до другого края. Ни один из нас не произнес ни слова в течение недели после смерти мамы. Словно разговоры означали движение вперед, а оно, в свою очередь, означало, что мама теперь часть прошлого. А с этим ни один из нас не мог смириться.
Бо, закусив губу, изучает Фонга со смесью недоверия и чего-то похожего на безысходность. Возможно, после долгих лет ненависти к этому человеку в нем наконец пробился росток сочувствия, который теперь непонятно куда девать, словно подарок, для которого никак не найдешь подходящей полки.
Мои глаза и нос обжигают слезы, когда я вспоминаю безмятежного Тао — человека, отпирающего двери. Я усаживаюсь на ступеньку рядом с Фонгом, но он отшатывается от меня.
— Оставь меня, девчонка.
Бо протягивает руку, и я подаю свою в ответ. Но когда он не принимает ее, осознаю, что его рука была протянута не мне.
— Дядюшка, — говорит он. — Я поищу его. Но если он не хочет идти, вы должны уважать его желание.
Звук голоса Бо, похоже, пугает Фонга, и он вскидывает голову. Его глаза, больше серые, нежели карие, щурятся, словно он не верит своим ушам.
— Тао. — Голос Фонга ломается. — Тао как брат.
— Да. А братья уважают друг друга.
Под нежный перезвон хрустальных люстр и стоны раненого корабля лучик надежды падает с лестницы-волны на кучку китайцев, сбившихся у ее подножия.
Наконец Фонг протягивает руку, и она дрожит, будто это самое трудное, что ему приходилось делать в жизни. Бо крепко хватается за нее и поднимает старика на ноги.
Хромая ступня Фонга повисла плетью, и он не может стоять на ногах. Бо присаживается на корточки перед престарелым карманником и одним быстрым движением забрасывает его на спину, так, что старик висит на его плечах, словно лисий палантин.
— Идем, безбилетница.
Глядя на утесы Дувра, поднимающиеся ввысь, и перепрыгивая за раз по две ступеньки, я признаюсь себе, что самую малость завидую Фонгу.
На верху лестницы Бо опускает Фонга на ноги и поправляет свою шапку.
Джейми и Бо жмут друг другу руки.
— Удачи в поисках Тао.
— Не теряй запал.
Голоса у них бодрые, но они не спешат прерывать свое торжественное рукопожатие.
Затем взгляд Бо ловит мой, отчего я вспыхиваю, рискуя вот-вот растаять. Я обнимаю рыбака, стиснув его так крепко, словно пытаясь оставить отпечаток навечно. Затем ослабляю объятия, и он смотрит на меня, как матрос на тающую за бортом сушу.
— Для нас это не конец, безбилетница. Если это хоть как-то от меня зависит.
Я поднимаю лицо к Бо, и он целует меня со страстью, кричащей о намерении выжить и увидеть наше будущее. Полумесяц улыбки скользит по его лицу, врезаясь в мое сердце.
Достав деревянного кита из кармана, я всовываю его в руку Бо.
— Верни мне его.
— Верну.
С этим он растворяется, как последние ноты песни, что вот-вот закончится.
Джейми направляет узкоглазых к двери, и мы выходим в ночь. Количество людей на лодочной палубе выросло втрое, а вместе с ним и истерия, у кого-то выражающаяся в громких выкриках, у кого-то — в безмолвных слезах.
За громким шипением следует взрыв света, сопровождающийся фонтаном искр, на мгновение затмившим звезды. Люди ахают и кричат. Малыш тычет пальцем. Какой-то мужчина молится, воздев руки к небу.
Олли вытягивает шею.
— Что это было?
— Сигнальная ракета, — отвечает Джейми, подпихивая его к ближайшей лодке, той, что с молодоженами. — Они сообщают о нашем бедственном положении. Вперед, ребята.
Я дрожу, несмотря на пальто. Не могу выкинуть из головы мысль, что ракета — это крик отчаяния. Мы здесь совсем одни. Если только с неба не опустится рука, в которую мы все поместимся, половины пассажиров к утру не станет. Однако ракета — это
И, словно чтобы подбодрить меня, откуда ни возьмись начинает звучать музыка. Я узнаю заводной, отрывистый ритм регтайма. Люди улыбаются. Пожалуй, ситуация все же не настолько серьезная.
В лодке молодоженов сидит уже около тридцати человек, по большей части женщины, но есть и несколько мужчин.
Офицер поднимает руки над толпой.
— Стоп! Больше никаких пассажиров.
Джейми пробирается к нему.
— Можешь пропустить нас, приятель? Тут женщина, два ребенка и раненый.
Я хмурюсь, глядя на Джейми. Мне плохо при мысли, что придется оставить его одного. Но Винк и Олли жмутся ко мне, и я понимаю, что им я нужна больше.
Офицер оглядывает нашу компанию.
— Нет.
— Но ведь она заполнена лишь наполовину! — спорит Джейми.
— Готовься отпускать концы, — кричит офицер матросу, стоящему у лебедки.
Я подхватываю Винка и Олли, по одному каждой рукой, и толкаю вперед.
— Прошу прощения, сэр? — Я повышаю голос, чтобы меня услышали сквозь гул людских голосов и плеск волн. — Эти дети — мои подопечные. Пожалуйста, позвольте нам сесть в лодку. Тут вполне свободно, и…
Офицер смотрит прямо на меня, и все слова вылетают из моей головы при виде кислого лица офицера Мерри. Он ничего не говорит. Должно быть, не узнает во мне ту, кто выступал в первый день на стапель-палубе.
— …И мы не займем много места, — договариваю я.
Матрос, следящий за веревками, оборачивается. Когда наши взгляды встречаются, у меня перехватывает дыхание. Это Ква, и он пристально меня разглядывает. Я отвожу взгляд, чувствуя, как сеть затягивается надо мной.
Затем Ква смотрит на Винка и Олли, с самыми серьезными лицами стоящих рядом со мной, и снова возвращается ко мне.
— Я тебя знаю. — Он поворачивается к офицеру Мерри и кивает в мою сторону. — Это не женщина, сэр. Это один из тех акробатов, что превратили мостик в цирковую арену. Волк в овечьей шкуре, вот кто это.
Скривившись, Джейми поворачивается к Ква.
— Сами виноваты, что вас так просто надуть, так почему бы вам не заняться своим делом и не закрыть рот? — Пар, вырывающийся изо рта кипящего от возмущения Джейми, делает его похожим на феникса, взлетающего в тумане.
Офицер Мерри смотрит на меня, задумчиво прищурившись.
— Это ведь ты вылез из шахты. Так и знал, что с тобой будут проблемы. Обманщик, да?
— Офицер Мерри, я
Ква сдергивает вязаную шапку с моей головы, и женщины дружно ахают.
— Тогда почему у него такие волосы, а?
Джейми сжимает кулаки. Обычно он старается держать себя в руках, но сейчас в нем клокочет боевая ярость. Я шиплю, чтобы он успокоился. Агрессия — гарантия того, что в лодку мы не сядем.
Я выхватываю шапку из рук Ква и смотрю прямо в сузившиеся глаза офицера Мерри.
— Длинные волосы — помеха акробату. Одеваясь как парень, я могу делать трюки, которые многие сочли бы неподобающими для девушки. — Я поворачиваюсь к сидящим в лодке. — Многие из вас наслаждались нашим представлением. Я умоляю вас вступиться за нас.
Крики за и против звучат одновременно, сливаясь в один бессмысленный гул.
И тут знакомая фигура поднимается на ноги, одной рукой держась за плечо матери для равновесия.
— Офицер Мерри, я лично могу подтвердить как то, что она совершенно определенно девушка, так и то, что ваш человек, бесспорно, некомпетентный бабуин. — Алые губы Эйприл застывают в ехидной улыбке, словно подчеркивая последнее слово.
— Я тоже могу подтвердить ее личность, офицер Мерри, — добавляет другой голос, чуть более нежный, но не менее звонкий. За спиной Эйприл поднимается еще одна девушка. У меня глаза на лоб лезут при виде Шарлотты, все еще в зеленом бархатном платье и со Штруделем, прижатым к груди. Миссис Файн сидит на скамье рядом с ней. — Валора, иди садись к нам.
— Разве нам не пора отправляться? — вмешивается женщина с приплюснутым, бульдожьим лицом, сидящая на носу лодки со спрятанными в муфту руками.
— Опускайте нас! — кричит другая.
Тяжелый взгляд Ква перебегает с меня на лодку.
Офицер Мерри вздыхает.
— Ладно, вы садитесь. Но без этих двоих. Они вполне взрослые, чтобы остаться.
— Им всего восемь и десять лет!
Я сбросила по паре лет и надеюсь, этого будет достаточно.
— Мне было десять, когда папаша дал мне мула и велел проваливать, — говорит мужской голос неподалеку.
Мужчины, остающиеся на палубе, согласно кричат.
— Несправедливо отдавать место этим попрошайкам, когда честные женщины ждут своей очереди.
— Какие женщины? — Я осматриваюсь и не вижу ни одной.
— Через посадочные двери запустили еще людей, — отвечает кто-то.
Винк и Олли стоят навытяжку, как солдатики. Офицер Мерри наклоняется так, чтобы его глаза оказались вровень с их, и жесткие черты его лица смягчаются.
— Послушайте, парни. Пришло время быть мужчинами. Вскоре будет другая лодка, в которой найдется место для вас, но сейчас нам надо отправить женщин и малышей, хорошо?
— Да, сэр, — голос Олли прерывается. Винк кивает, его щека подергивается, как огонек светлячка.
— Нет! Я настаиваю. Они под моей опекой.
— Тогда оставайтесь с ними, — заявляет дама с муфтой.
Джейми обнимает Винка за плечи и тянет назад.
— Ступай, Вал. Парни, идем. Мы найдем другую лодку.
Я фыркаю. Как он может быть уверен, что у следующей лодки не возникнет эта же проблема?
Олли идет за Винком, и даже Фонг ковыляет назад. Я втягиваю холодный воздух, от которого ноют зубы. Узкоглазые сговорились против меня.
— Скорее, прошу вас, скорее! — кричит какая-то женщина.
Эйприл приглашающе машет затянутыми в перчатки руками.
— Сюда, дорогая. Будем держаться вместе.
Штрудель лает, а Шарлотта полными слез глазами следит за нашим с Джейми молчаливым спором.
Но я не могу бросить своего брата. Чтоб его. Джейми как вода в ладони, удержать которую можно лишь несколько мгновений, прежде чем она начнет просачиваться сквозь пальцы. Не нужно было отпускать его еще два года назад, когда он уходил прочь в слишком большой для его тощей фигуры матросской форме, скрывая боль за излишне прямой осанкой. Если я сяду в эту лодку, я могу больше никогда его не увидеть. Хуже того, из-за него я привязалась и к другим, и теперь, потеряв каждого из них, я утрачу частичку души.
Офицер Мерри указывает головой на меня.
— Сажайте ее.
Ква и еще один матрос тянутся ко мне, но я уворачиваюсь, гордо задрав подбородок.
— Руки прочь.
— Черт тебя дери, Вал! — Если бы рука Джейми не висела на перевязи, он бы сам закинул меня в лодку. — Другого шанса у нас может и не быть.
Щека Винка перестала дергаться, зато потек нос Олли.
— Значит, давайте сделаем так, чтобы он появился.
— Если мы отсюда выберемся, напомни мне открутить тебе голову, — шипит Джейми, срываясь с места.
Следующие две шлюпки уже спускают на воду, хотя они почти наполовину пусты. Спустили ли уже шлюпки в трех остальных квадрантах? Мышцы ноги сводит судорогой от попыток бежать, лавируя на скользкой ото льда палубе. Джейми кидается к маленькому катеру — ближайшей к мостику спасательной шлюпке, где экипаж еще принимает пассажиров.
Используя все свое обаяние, так помогавшее ему очаровывать публику перед нашими выступлениями, и размахивая даже поврежденной рукой, он привлекает внимание офицера.
— Нас всего пятеро. У вас там полно места. — Он указывает носом в сторону лодки. Среди пассажиров я вижу двух женщин, чьи лица скрыты широкополыми шляпами.
Лодка начинает опускаться.
— Постойте, постойте! — кричит Джейми. — Офицер, приятель, позвольте нам сесть. Посмотрите, сколько здесь еще людей. К тому же у нас раненый, два ребенка и девушка.
Мои ботинки стучат по палубе, когда я подхожу к офицеру, чьи ноздри при виде меня раздуваются.
— Офицер Мерри сказал нам, что мы можем сесть в эту лодку. Идите и спросите его сами, если не верите мне.
Сомневаюсь, что он будет проверять мои слова.
Его серьезный взгляд обегает палубу. Клянусь, он уже готов пустить нас, но тут один из пассажиров лодки привстает и грозит офицеру пальцем. Это надменный сэр Космо Дафф-Гордон.
— Чушь, вы не можете пустить этих бродяжек в лодку!
Даже несмотря на холод, от этого оскорбления мое лицо вспыхивает.
Леди Дафф-Гордон пристально изучает нас из-под полей шляпы. Ее взгляд скользит по моему лицу. Затем Люси, как она попросила ее называть, насмешливо фыркает.
— Теперь они еще и в женщин рядятся.
— Люси, это же я, миссис Слоан. — Я с мольбой протягиваю к ней руки, вспоминая как ее затянутая в сатин ручка тепло пожимала мое запястье всего пару дней назад. — Вы просили меня надеть ваше платье «Клубника со сливками», помните? Пожалуйста, помогите нам!
Люси некрасиво распахивает рот, напоминая своим видом об откидной крышке стола.
— Я… я… — Ее глаза, огромные, как спасательные круги, мечутся из стороны в сторону, пока наконец она не наталкивается на озадаченный взгляд мужа. Ее лицо свирепеет. — Я вас не знаю, как вы смеете разговаривать со мной так фамильярно!
Ее отказ меня не удивляет, и все же губы кривятся, словно я снова вместо сочной мякоти апельсина укусила горькую шкурку.
Сэр Дафф-Гордон взмахивает рукой.
— Мы уже должны отплыть. Я заплатил большие деньги. Опускай, матрос. Делай, что говорю!
Вспомнив обо всех людях в третьем классе, которые еще не успели добраться до палубы со шлюпками и для которых в любом случае уже слишком поздно, я вспыхиваю гневом, как готовый взорваться котел.
— Кто дал ему скипетр? — шиплю я офицеру. — Нептун?
Джейми сплевывает на палубу.
— Вы, кучка чертовых богачей! — Разозли одного близнеца, и получишь разборки с двумя. — У вас есть место. Вы просто не хотите пускать нас. Решили поиграть в Господа Бога.
Тут снова вступаю я.
— И однажды — вполне возможно, сегодня — святой Петр призовет вас к ответу за то, что вы отправили несколько невинных душ на небеса до срока.
Леди Дафф-Гордон плотнее закутывается в свое меховое манто.
— Видите, какие они грубияны. Кучка дикарей. Да они потопят нашу лодку.
— Вперед, офицер, — торопит сэр Дафф-Гордон, и его голубые глаза блестят, как два кусочка льда. — Время уходит. Опускай, матрос!
Измотанный офицер поднимает руки, и матросы запускают шлюпбалки.
У Олли глаза похожи на два блюдца. Я готовлюсь подбросить еще дровишек в пламя гнева, когда замечаю, что пропал Винк.
Пока Джейми продолжает протестовать, я аккуратно кладу руку на плечо Олли, пытаясь не напугать его еще больше.
— Где Винк?
— Я… я не знаю. — Он диковато оглядывается вокруг. — Он стоял тут секунду назад.
Поблизости я вижу только мужчин. Небольшая группа сбилась в кучку на скамье, прикладываясь к бутылкам с шампанским. Еще двое джентльменов мерят шагами палубу, выдыхая белые ленты пара изо рта. Один из них на голову выше другого. Это мистер Исмей, председатель правления «Уайт Стар Лайн», легко узнаваемый по журавлиным ногам и острому взгляду.
Ссутулившись, он украдкой осматривается. Если окажется, что именно его жажда скорости привела к катастрофе, у небесных врат ему придется провести немало времени, учитывая количество загубленных душ. Я смотрю ему прямо в лицо, зная, что он больше не имеет надо мной власти. Он моргает, словно пытаясь вспомнить, где видел меня.
Я оставляю его за этим занятием и возвращаюсь к более насущной проблеме: Винк.
— Он что-нибудь сказал?
Курносый нос бедняги Олли уныло морщится. Все лицо у него красное то ли от холода, то ли от слез, и я прижимаю его к себе.
— Все в порядке, Олли. Скажи мне, что он говорил.
— Я… я плохо себя чувствовал, и он велел мне думать о домике на дереве, который мы построим в Америке, и обо всех печеньях, что мы съедим… А я сказал, что нам всего этого не видать без денег. — У него дрожат губы. — А затем я потерял его из виду. Прости.
Я похлопываю его по спине.
— Ты все правильно сделал, Олли. Я пойду заберу его. Мне нужно, чтобы ты остался здесь и сел в лодку, как только для тебя появится местечко. Не волнуйся за Винка. Я обещаю, что позабочусь о нем, хорошо?
Олли тяжело сглатывает и кивает.
Матрос раздает всем спасательные жилеты. Пока Олли с Фонгом помогают друг другу с завязками, я хватаю один себе и еще один для Джейми, который сейчас разговаривает с другим офицером.
Офицер пытается поднять борта складной шлюпки, хранящейся рядом с катером. Джейми здоровой рукой помогает ему удержать лодку ровно.
— Нас пятеро, — говорит он.
Я тороплюсь к нему.
— Пока только трое, — шепчу брату в ухо. — Винк пропал.
— Винк? — Джейми хватается за голову. — Чертовы мартышки. Куда он отправился?
— Думаю, пошел забрать деньги. Где они?
— Я отдал их Винку на хранение, когда мы пошли разбираться со Скелетом и его дружками. А затем мы все искали тебя. Я точно не знаю, куда он их дел.
— Полагаю, спрятал где-то в комнате.
— О, просто чудесно.
— Я скоро вернусь. Отправляйтесь без меня.
— Ни за что. — Он хватает меня за локоть. — Идем
Старый ворчун кивает.
Мы завязываем свои спасательные жилеты. Я снимаю с крюка один из спасательных кругов, просто на всякий случай, и надеваю его как ожерелье. Затем мы спускаемся по служебной лестнице, идущей с мостика. На этот раз никто не запрещает нам пользоваться ей. Мы аккуратно шагаем по сильно наклоненным ступенькам.
— Святая чешуя, — бурчит Джейми. — Когда мы найдем этого шкета, я откручу его уши и подам ему с долькой лимона.
Добравшись до стапель-палубы, мы осторожно ступаем на покрытые льдом доски. Джейми судорожно втягивает воздух и пытается поправить пострадавшую руку. В поисках Винка от него было бы больше пользы, если бы он так не страдал от боли.
— Давай я заново наложу тебе повязку. Вот так. Не понимаю, почему ты не остался на лодочной палубе. Ты, как всегда, нас только задерживаешь, — раздраженно выговариваю я, накладывая заново повязку и помогая ему поудобнее устроить левую руку поверх спасательного жилета. Почему-то брюзжание облегчает мое беспокойство.
— Святая чешуя, прекрати уже квохтать надо мной.
— А ты прекрати уже попадать в передряги, треска ты ободранная.
Он хмыкает, и на мгновение мне кажется, что он далек от меня, как луна.
— Помнишь, что обычно говорил Ба, выходя из очередного загула?
Я настораживаю уши. Джейми редко вспоминает о Ба.
— Все в семье спасают семью.
Он отводит назад плечо, и лицо его мрачнеет.
— Вот только сам он всегда подвергал нас опасности.
Я собираюсь было возразить, но приходится посмотреть правде в глаза. Ба
— Жаль, что я не смог лучше позаботиться о ней, — тихо произносит Джейми.
— Ты о чем?
— Заступаться за нее почаще. Возражать Ба. Я же видел, как он брал деньги из чайника, когда она не замечала. Почему я ни разу ничего не сказал?
Неудивительно, что Джейми так зол.
Человек, которого Джейми не может простить, это не Ба.
Это он сам.
— Мы были просто детьми, — говорю я.
Тени скрывают его лицо, но я чувствую его боль так же отчетливо, как соль в морской воде.
— Так, если ты собрался винить во всем себя, вини и меня тоже, жертвенный агнец. Кстати, почему бы нам не накинуть на шеи еще по паре спасательных кругов, чтобы двигаться было потяжелее? Потому что мне на самом деле сейчас не хватает дополнительного груза. А тебе?
Он бросает на меня злобный взгляд, я отвечаю тем же. На этом я заканчиваю перевязку, и мы движемся дальше.
Рев воды достигает наших ушей еще до того, как мы спускаемся на палубу Е. Когда мы добираемся до Плавников, вода успевает заполнить коридор почти по пояс. Каюта 14 находится прямо за углом.
Я вскрикиваю от холода, а Джейми шипит.
— Думай о… я не знаю, о лете, — ворчу я, опуская спасательный круг на пояс. Мы движемся, словно по жидкой грязи, каждый шаг требует усилий всего тела. Воздев вверх руки, будто восхваляем Иисуса, мы шаг за шагом тащимся вперед.
Большинство дверей закрыты. Вокруг плавают вещи: детская шапочка — к счастью, не Винка, мячик вроде того, что я видела в парикмахерской. Какая-то белая полоска цепляется за мой пояс — полотенце. Я быстро отбрасываю его, словно труп животного, и оно плывет дальше.
— Лето в Лондоне не такое уж теплое.
— Ладно, представь себе пустыню.
— Трудно вообразить место, где никогда не был.
— А тебе не кажется, что ты, капризная твоя душонка, несешь чепуху, к тому же мрачную и унылую.
— А ты всегда язвишь в трудные времена.
— Лучшие времена — это трудные времена, корешок, — отбриваю я, странным образом радуясь своему плохому настроению, которое помогает мне отвлечься от впивающихся в мозг вопросов. Не опоздаем ли мы? Не станет ли эта проба морской водички предвестницей долгого и опасного купания?
Джейми улыбается, услышав эту замену слова «приятель», которую мы считаем нашей, хотя и не любим, когда ее используют другие.
— Ну, корешок, теперь-то ты наверняка жалеешь, что не сошла в Квинстауне.
— О чем я жалею, так это о том, что мне в братья достался такой нытик. Если бы ты не пытался что-то кому-то доказать, то мы бы и вовсе не оказались на этой посудине.
Он испускает раздраженный вздох, но тут его лицо расплывается в широченной улыбке, отчего я улыбаюсь в ответ.
— Прости, сестренка. Я не знал, что это будет так…
Какая-то теплая волна поднимается у меня изнутри, но я не даю ей хода. Сейчас не время для сантиментов, время действовать.
Мы добираемся до каюты и видим закрытую дверь. Я сую пальцы в воду и хватаюсь за ручку, такую холодную, что, даже несмотря на перчатки на руках, кажется, будто я обожглась.
Страшась того, что ждет внутри, я налегаю на дверь плечом.
Внутри каюты 14 вода поднялась уже по грудь, и в центре комнаты плавает один из вещмешков. Лампочка на потолке мигает, но каким-то чудом пока не гаснет. Вода плещется вокруг, как пунш в бокале. Она попадает в глаза и щиплет нос. Я нигде не вижу младшего узкоглазика.
Тем серым утром, когда я нашла Ба в переулке, я знала, что в нем не осталось жизни, что дух покинул его тело сразу после того, как он получил роковой удар. Смерть мамы уже привела его в то сумрачное место между жизнью и смертью, где тело еще живет, а разум уже мертв. И в тот момент его лицо казалось почти спокойным, как поза свернувшегося, словно во сне, тела.
В отличие от того пустынного переулка, здесь все еще бьется пульс, даже несмотря на то, что вода потрошит каюту, как банда воров. Я чувствую это так же отчетливо, как ощущаю Джейми, поднимающего волны за моей спиной. Винк здесь. Где-то здесь.
Набрав воздуха в легкие, я погружаюсь под воду, пытаясь разглядеть хоть что-то в тусклом свете. Клубок одеял колышется, словно кипа белых водорослей. Появляется еще один вещмешок, на этот раз… дергающийся?
Я хватаюсь за него и чувствую, какой он тяжелый, совсем не как обычный мешок. С бешено колотящимся сердцем я тяну вверх тело.
Винк не дышит. Лицо у него бледное до синевы, а на лбу шишка. Что-то обмоталось вокруг его шеи.
Джейми просовывает палец под удавку, ослабляя ее, и вытягивает что-то из воды — затянутый мешок!
Я сразу же понимаю, что произошло. Винк повесил мешок с деньгами на шею, наверное, чтобы было легче нести. Затем открыл дверь, но из-за давления воды снаружи она стукнула его по лбу. Он упал, а мешок послужил якорем.
— Тащи его на койку, — рычит Джейми.
Мы поднимаем его и карабкаемся следом. Джейми встает у его груди, а я — у головы. Вода пока не добралась до верхней койки, но поднимается так же неумолимо, как занавес над сценой.
— Что нам делать? — Я срываю перчатки и пытаюсь нащупать у Винка пульс, изо всех сил желая, чтобы его руки не были такими вялыми и холодными. Но я видела, как он дернулся. Все не может вот так закончиться.
Джейми кладет правую ладонь на грудь Винка и резко давит несколько раз подряд.
— Несколько месяцев назад один парень упал с парохода. Мы откачали его вот таким способом.
— А если ты так что-нибудь ему повредишь? Не сделай хуже.
— Хуже уже не будет. Давай, Винк. — Он на секунду прерывается, а затем снова начинает давить.
Не нащупав пульс, я открываю рот Винка и пытаюсь уловить дыхание.
— Твое время еще не вышло, парень. — Мой голос звучит слишком сдавленно, и я пытаюсь расслабиться. — Твой лучший друг ждет тебя. Ты нужен Олли, без тебя он ввяжется в неприятности. Мы же собрались в Америку, помнишь? — Рыдания рвутся из моей груди. Но как только они достигают перехваченного горла, я, рыкнув, проглатываю ком. — Мы все нуждаемся в тебе. Не смей бросать нас.
Джейми продолжает нажимать. Он где-то потерял свою шапочку, лоб, как молния, пересекает вздувшаяся голубая вена. Пот струится по его лицу. Он с раздражением откидывает волосы назад.
— Давай подменю, — говорю я, подвигаясь, чтобы занять его место. Две моих руки будут лучше, чем его одна.
Положив одну руку поверх другой, я делаю резкие короткие нажатия, смаргивая слезы. Грудь Винка прогибается и расправляется, но сам он не дышит.
Джейми хватает его за руку.
— Давай, друг, — командует он. — Сделай это ради мамы. Подумай, как она тобой гордится. Она сейчас на небесах, попивает чай и ждет, когда же ты построишь свой дом на дереве. Но сперва ты должен выкарабкаться. Слышал, ты, вредная мартышка? Должен выкарабкаться. — Его голос ломается, откалывая кусочек моего сердца.
Я продолжаю давить. Вода поднимается до матраса, скапливается под Винком. Лампочка тускнеет, как бледная убывающая луна.
— Вал, — голос Джейми вползает в уши. Я избегаю его взгляда.
Мои руки онемели от усталости, но я не могу остановиться. Я буду нажимать на грудь Винка, пока мое сердце не остановится. Винк все еще здесь, и он не умрет в одиночестве, как Ба. Я своих не бросаю. Меня могут бросить, но я не брошу того, кому я нужна.
Джейми кладет руку мне на плечо, и я поднимаю взгляд. Но в этот самый момент вода подбрасывает нам игральную карту. Восьмерку пик. Карта, которая меняет ветер. Это определенно знак, что мне следует продолжать.
Я принимаюсь давить с новой силой.
Наконец Винк заходится кашлем.
У меня вырывается вздох.
— Вот так, Винк, вот так.
Джейми поворачивает Винка на бок, и тот выплевывает едкую морскую воду. Глаза у него закатились, но он жив. Горячие слезы прокладывают теплые дорожки по моим щекам.
Мы помогаем ему сесть, и вскоре он уже моргает, дергается и извергает содержимое своих кишок. Это добрый знак.
— Нужно торопиться. Готов двигаться, приятель? — спрашивает Джейми.
Винк кивает, вытирая рот рукавом.
— Простите.
— Сейчас не до этого. — Я плыву за спасательным кругом, болтающимся рядом с другой койкой. Винк продевает сквозь круг голову и руки, обессиленно держась за него.
Из-за того что корабль тонет с носа, нам приходится плыть по Шотландской дороге против течения. Джейми плывет впереди, загребая здоровой рукой. Спасательные жилеты удерживают нас на плаву, пока мы толкаем Винка вперед. Слишком вымотанная для разговоров, я сосредоточиваюсь на том, чтобы гребками не задевать потолок, который теперь всего в четырех футах над нами. А еще старательно игнорирую стоны металла, доносящиеся откуда-то из глубины обшивки.
Мы как три крысы, которых смыло в канализационную трубу.
Шотландская дорога тянется вечность. Винк вцепился в свой круг, как осьминог в моллюска, и изо всех сил пытается не пинать меня, пока я тяну его вперед. Этот спринт вышибает из меня весь воздух, и я останавливаюсь, чтобы отдышаться.
Джейми сменяет меня, хватая круг Винка здоровой рукой и толкая его вперед урывками. Когда это становится слишком неудобным, Джейми переворачивается на спину. Положив голову на край круга, он загребает ногами, одновременно пытаясь отдышаться.
Джейми замедляется. Вода поднимается слишком быстро, и с учетом того, что выхода не видно, мы можем не успеть.
— Пусти.
Хотя мой желудок сжимается от проглоченной соленой воды, я хватаю круг и плыву по-дельфиньи — мимо оставшихся бойлерных шахт, мимо общежитий экипажа, мимо бесконечных кабин пассажиров. Винк тоже пытается бултыхать ногами, но после того, как пару раз случайно попадает мне по груди, перестает. Потолок теперь нависает уже в двух футах от наших голов. Я толкаю сильнее, изо всех сил стараясь вытащить нас до того, как палуба Е полностью уйдет под воду.
В легких у меня свисты и хрипы. Воздух кажется слишком густым, кажется, что дышишь паром над пересоленным супом. Так вот оно каково — тонуть…
Внезапная волна заставляет мой желудок сжаться. Вот и все. Взгляд Джейми находит мой, будто та же безрадостная мысль пришла и ему в голову. Он моргает, словно пытаясь сказать: что бы ни случилось, мы будем в порядке.
Я готовлюсь задержать дыхание насколько смогу, пусть даже это всего лишь продлит агонию.
Но затем еще одна волна толкает нас вперед, заливая уши и нос. Море швыряет нас, как банные игрушки, неся по длинному коридору. Головой я ударяюсь о дверную раму, и в глазах вспыхивают звезды. Но мне все же удается удержать Винка. Нас толкает вперед еще раз, а затем волна разбивается, словно достигнув стены.
Я с судорожным вздохом выныриваю на поверхность. Кормовая лестница возвышается над нами, и ее великолепный потолок от нас на высоте нескольких этажей. Каким-то чудом мы все же добрались до конца.
Ударяюсь коленями о ступени лестницы. С трудом взбираюсь наверх, цепляясь за перила, пока Джейми ставит Винка на ноги.
Пальцы Винка, похоже, намертво впились в спасательный круг. Глаза остекленели. Неужели наш рывок оказался ему не по силам? Но затем он сплевывает и трубно сморкается, разбрызгивая морскую воду изо рта и носа.
— Ты как? — пыхтит Джейми.
Дрожь сотрясает маленькое тельце Винка.
— Есть еще соль, — заявляет он яростно, удивляя меня.
Джейми усмехается.
— Про
— Соли в избытке, — выдаю я, пытаясь отдышаться.
— Давайте подниматься, пока не замерзли.
Или не утонули. Я беру Винка под руку, но он не шевелится, стоя торжественно, словно церковная кафедра.
— Я видел ама, — говорит он, используя кантонское слово, обозначающее «мама». — Когда тонул. Я видел ее, и она сказала, что католический священник был прав.
Я в общих чертах припоминаю, что Винк как-то ходил на воскресную службу к католикам, а Олли — к протестантам.
— В чем? — спрашиваю я мягко.
Капля воды скользит по его щеке, а следом другая, и я понимаю, что дело тут не в мокрых волосах. Шмыгнув носом, он рукавом вытирает глаза.
— Мой Ба говорил, что я убил ее. Но священник сказал, что младенцы не могут убивать.
Я пожимаю его мокрое плечо.
— Рада, что ты прояснил этот вопрос. Ни один младенец на земле не может причинить боль своей маме, и все на этом.
Его сгорбленные плечи слегка расслабляются. Для такого малыша груз на них лежал немалый.
Губы Джейми сжаты в суровую линию. Пока он тянет Винка вверх по лестнице, я не перестаю гадать, думает ли он сейчас только о воде, наступающей нам на пятки, или еще и о маме, и о собственном грузе за плечами.
На площадке, ведущей на палубу D, мы как можем отжимаем нашу одежду, но зубы Винка все равно так стучат, что, я боюсь, вот-вот раскрошатся.
— Давайте поищем в каютах.
Мы распахиваем открытые двери кают и находим сухие пальто для каждого из нас. Мой карман достаточно большой, чтобы спрятать барабан-трещотку. Джейми ставит пару кукольных туфелек из лакированной кожи перед босыми ступнями Винка.
— Просто надевай, — рычит он.
Винк, щека которого дергается, как разозленный жук-щелкун, сует в них свои маленькие ступни. Я продеваю его руки в рукава пальто, а затем снова цепляю сверху спасательный круг. Дополнительный слой ткани теперь удерживает круг на месте. Напоследок Джейми натягивает на голову Винка вязаную шапку.
Затем я помогаю Джейми застегнуть пальто.
— Давай наложу повязку заново.
— Забудь про повязку. После той ледяной ванны мое плечо чувствует себя намного лучше.
— То есть ничего не чувствует.
С палубы Е плещет вода, подбираясь к нашим ногам.
— Вперед, — командует нам Джейми. — У нас мало времени.
Я потрясенно слушаю звуки пения и бренчание клавиш пианино, доносящиеся из курительной.
Трясу головой, пытаясь выбить воду из ушей. К пению добавляются громкие крики — из тех, что обычно сопровождают бросок костей или очередной раунд виски. В соседней гостиной кто-то истово молится.
— Воды, — хрипит Винк.
И хотя питьевые фонтанчики есть в обеих комнатах, Винк выбирает ту, что со священником. Он делает длинный глоток, впитывая воду всем худеньким тельцем.
Священник вздымает руки вверх.
— Никогда не поздно встать на путь спасения! Наш Отец Небесный приветствует даже новых обращенных.
Когда я приникаю губами к фонтанчику, сладкая на вкус вода кажется теплой. Если эти люди хотят спастись, им нужно идти на лодочную палубу.
Также напившись, Джейми гонит нас к выходу, по широкой дуге огибая священника, возлагающего ладони на страждущих. Священник добирается до группы сидящих плечом к плечу мужчин, чьи белокурые головы почти светятся, оттененные побагровевшими лицами. Я пихаю Джейми в бок, узнав Бледига и его головорезов. Один из них начинает выть.
Джейми хмурится, но в этой гримасе не чувствуется истинного раздражения. Если у кого-то и есть шанс сесть в шлюпку, то явно не у них, с их потрепанной одежкой и злобными физиономиями, к тому же разукрашенными Бо, Джейми и мистером Домеником. Смирение пудовым камнем клонит их шеи к земле. Мне ужасно хочется сказать беднягам, чтобы вставали и боролись, но они могут не так это понять.
Снаружи, на стапель-палубе, гудит толпа пассажиров, б
Всего пару дней назад я жонглировала ананасом на этой самой палубе. Мое пари с Джейми и Бо было простым, участники равны по силе. Однако кажется, что пари все еще не завершено. Вот только я больше не участник, а реквизит, вместе с еще двумя тысячами душ. Корабль заключил пари с морем, и сразу понятно, у кого все шансы выиграть.
Ворота на верхние палубы над лестницей по-прежнему закрыты. Мужчина средних лет взбирается по ним, кладет свой спасательный жилет как подушку и садится на них верхом. Затем подхватывает женщину под мышки и тоже перетаскивает на другую сторону. Остальные лезут по стреле грузового крана, обходя ворота с боков.
Почему ворота не открывают? Похоже на то, что нас заперли в клетке и ключ вышвырнули подальше. Неужели и на небесах нас ждет очередь, где оловянные тарелки не появятся на столах, пока не расставят золотые? Если так, то у китайцев в этом смысле есть преимущество. На китайских небесах нет очередей, только звезды, которые силами отторжения и притяжения указывают, когда тебе рождаться, и забирают на небо, когда ты умрешь.
Иногда я представляю себе маму, сидящую на террасе, на вершине холма, с Ба и всеми предками, которых теперь, я надеюсь, она может навещать, когда захочет.
Посмертие без любимых людей — это не то место, где бы я хотела оказаться. Возможно, именно поэтому Джейми так любит изучать звезды. Каков бы ни был ответ, он определенно записан где-то там.
За воротами опускают стоявшую сзади шлюпку, занятую дюжиной мужчин и женщин. Скрежет обшивки по обшивке при спуске напоминает мне скрежет ложки по пустой миске.
Пока мы пробираемся к подножию лестницы, Джейми смотрит в сторону левого борта, куда постепенно обращаются многие взгляды. Крошечная искорка света вспыхивает где-то на горизонте.
— Это лодка, — молодая мать позади нас говорит малышу у нее на руках высоким, ломким голосом. — И лодка будет спасти нас, моя любовь.
Я надеюсь, что так и есть, и что она поторопится.
Ворота наконец-то открываются, и я прижимаю к себе Винка так крепко, как позволяет его спасательный круг. Люди ломятся к лодкам, удерживаемые криками экипажа.
— Только женщины и дети! — кричит офицер. — Мужчины, назад!
Некоторые мужчины делают, как им сказано, но другие, то ли от страха, то ли от того, что не знают английский, продолжают лезть в лодки.
— Остановить посадку! — ревет из лодки матрос с темной кожей кочегара. — Мы на пределе. Вам придется ждать следующую лодку.
— Больше нет лодок! — воет какой-то мужчина. — Они все уплыли!
От его слов мое сердце пытается вырваться из грудной клетки. Если это наш последний шанс, лучше использовать его по полной.
— Изобрази отчаяние, — шепчу я на ухо Винку. — Например, заплачь. Сможешь это сделать?
Затвердев взглядом, он кивает.
— Шустрее, — хрипло командует Джейми.
— Пожалуйста, пропустите! — кричу я, пихая Винка перед парой мужчин. Джейми идет следом. — У мя тут кроха-брат. — Девчонка-кокни рвется наружу, очевидно, почуяв надвигающуюся заварушку. И я позволяю ей вырваться, тщательно следя, чтобы не перегнуть палку.
В прошлый раз, когда я пыталась пристроить Винка в лодку, я была слишком вежлива, слишком старалась следовать правилам, но больше такого не будет. На этот раз я буду такой же наглой и хитрой, как бандиты Чипсайда, те, что умоляют, торгуются или дух из тебя выбивают, чтобы получить то, что им нужно.
Ответственный офицер, бледный молодой человек с измученным лицом, поднимает руку, останавливая меня. Мои ноги замирают, но язык продолжает работать.
— Он еще кроха, жизни не нюхал, да еще и видел, как мамка откинулась. — Я кидаю взгляд на Джейми, который быстро меняет удивленное выражение лица на скорбное. — Она зубы свои уронила с пирса и следом бухнулась, когда поймать хотела. Утопла на его глазах. Ну же, сэр, дайте нам шанс.
Винк, у которого лицо начинает дергаться, выдавливает слезу, хорошую, крупную слезу, которая неспеша сползает на кончик носа и браво там зависает.
Офицер скребет свои блондинистые бакенбарды. Из лодки мужчина с пузом, похожим на мешок муки, прикладывает руки ко рту и ревет:
— Мы на пределе. Еще кто-нибудь потопит…
— Вы, чо, хотите, чоб малец, который видел, как тонет мамка, тож утонул? Эт прост злодейство. Ну же, сэр, будьте милосердны. Возьмите нас с собой. — Я хватаю Джейми за руку. — Мы семья. Нельзя разлучать семьи. Пжалста, от нас проблем ноль. Да мы как мышки.
— Офицер, опускайте! — кричит мужчина с лодочной палубы.
В задней части лодки поднимается человек с крепким телосложением, напоминающим кочегара, и бритой головой.
— Винк!
— Минг Лаи! — кричит Винк, давясь теперь уже, похоже, реальными слезами.
Рядом с Минг Лаи сидит Дина Доменик, и тут же втиснулись ее родители.
— Вот эт да! — кричу я. — Еще один братец! Это знак самого Господа нашего, знак, что нам место в этой лодке. Аллилуйя! — Я сжимаю руки вместе и трясу ими над головой, словно игрок в кости перед важным броском.
Молодой офицер крутит свисток на шее.
— Я не могу пустить вас троих.
— Как насчет эт парочки, шеф? — встревает Джейми.
Я кривлюсь, и не только потому, что его кокни печален, как дохлый цыпленок. Первые две лодки в этом квадранте уже спущены на воду, третья — на пути вниз. Эта последняя.
— Вы сказали, девчонки и мальцы, — продолжает Джейми. — А в вашем корыте, похоже, все больше мужики. Почему?
Офицер мечется между лодкой и нами. Я все так же держу молитвенно сложенные руки перед собой.
Винк выжимает очередную слезу. Он начинает хныкать и подвывать, постепенно переходя к настоящим рыданиям. Вот теперь слезы действительно льются рекой.
— Я буду тихо, сэр! — икает он.
— Пусти ты их. Бога ради, парень! — раздается чей-то голос.
Офицер крестится.
— Хорошо, малец и девушка. Простите, сэр, вам придется подождать следующей.
Кивнув, Джейми отступает. Винк, в своем спасательном круге похожий на салфетку, продетую через кольцо, перекидывает ногу через борт. Он быстро добирается до Минг Лаи.
Когда я ступаю на борт, раздается плач ребенка, слишком тихий, чтобы его было слышно издалека. Молодая мать, стоявшая у ворот позади нас, старается не уронить кулек из рук. Из кулька высовывается крошечная ножка, чья ступня еще не успела оставить ни одного отпечатка в этом мире. Мать вытирает лицо о плечо, избавляясь от слез. Они не справятся.
Джейми видит, что я смотрю на них, и отрицательно качает головой.
— Минг Лаи, позаботься о Винке, — кричу я по-кантонски.
— Конечно, маленькая сестрица, — отвечает он, и его глубокий голос греет, как теплое пальто.
— Шеф, пусть эта дамочка возьмет мое место. Малышу нужен шанс.
Пузатый мужчина вскидывает руки.
— Это же еще два человека!
Что-то внутри меня лопается, и на этот раз мой котел взрывается. Почему он получает место, когда порядочные мужчины, вроде этого молодого офицера и моего дюжего Джейми, остаются?
— Сэр, у вас пивной ребеночек на коленях раза в два больше того, что она держит, так что заткните свою трубу!
Пузатый начинает подниматься, и лицо его искривляет уродливая гримаса. Но прямо перед ним тут же встает мистер Доменик. Русский такой большой, что может грести без весел. Пузатый плюхается на место.
Офицер подталкивает молодую мать вперед, поддерживая ее, пока она перебирается через борт и садится. Затем он отдает честь отбывающему судну.
— Удачи всем. Опускай!
Пока лодка скользит вниз, Винк смотрит на меня и лицо у него ясное, слез больше нет. Щека мальчугана дергается, и взгляд перебегает от меня к Джейми и обратно. Затем он кивает один раз, словно говоря, что понимает.
В моих глазах слезы.
Джейми гонит меня дальше по палубе. По правому борту больше не осталось ни одной шлюпки, и, судя по слухам, по левому их тоже нет. Мои мысли перескакивают на Бо, который, я надеюсь, нашел Тао и смог занять где-нибудь место.
Мы проходим мимо кафе в европейском стиле, с ивовыми решетками и плетеной мебелью, большей частью перевернутой. Вазы с цветами лежат разбитые на плиточном полу.
— Я тебе говорил, какая ты надоедливая? — рычит Джейми, наступая на вазу.
— Да, но мне всегда это слышится как: «Ты —
— Ты могла бы сейчас быть в той лодке. Если бы ты только занималась своими делами, то спала бы спокойно дома. Но нет, ты как те стюарды, раздающие спасательные жилеты, ты не можешь остановиться. Почему? — Он хватается за шапочку, забыв, что ее больше нет.
— Потому, что каждый из семьи спасает семью.
— Те люди тебе не семья.
— А я и не о них, баран ты упрямый. Мама и Ба уже там, наверху, как те звезды, на которые ты любишь смотреть, и они сталкивают нас, чтобы мы помогали друг другу. Разве ты не чувствуешь?
Он поднимает глаза к решетчатому потолку, а затем рывком открывает дверь, ведущую на кормовую лестницу-волну.
— Я был бы рад почувствовать хотя бы свои ноги.
— Я тоже.
Мои мокрые ботинки, похоже, намертво примерзли к пальцам.
Стрелки простых квадратных часов на лестничной площадке тянутся к 2:00. По моим расчетам мы тонем вот уже больше двух часов. Еще один жалкий херувим беспомощно смотрит на меня, словно хочет сказать:
— Если даже нам удастся найти лодку, меня могут не взять. — Джейми замедляет шаг, грозя мне пальцем. — Обещай, что ты уплывешь, если будет место. Обещай.
Я почти смеюсь. Он правда считает, что я могу так поступить? После того как проделала этот путь. Но у него такой нервный вид.
— Обещаю, что сделаю все как надо, — заверяю я его. — Может, стоит нарядить тебя в платье.
— Что еще? — бурчит он, шлепая себя по лбу, но мне кажется, этот вопрос обращен не ко мне, а к высшим силам.
Я цепляюсь за перила, чтобы преодолеть последние несколько ступенек. Угол наклона палубы такой сильный, что, поднимаясь по лестнице, ты словно опровергаешь законы физики.
Через дверь по левому борту мы выходим на прогулочную палубу. Вода то и дело вскипает белыми водоворотами, словно рядом проплывает косяк кефали.
Но это не рыба. Это люди. Люди, замерзающие прямо у нас на глазах. Как они оказались там, внизу? Неужели прыгали? Возможно, собирались подплыть к одной из лодок. Но стоит попасть в ледяную воду, и начинается гонка с холодом. Наш ледяной заплыв по палубе Е был просто прогулкой, по сравнению с открытым морем, ведь вода в коридоре была чуть теплее после того, как прошла через котельные.
У ограждения мужчина в форме пекаря кидает деревянные шезлонги в океан.
— Помочь, приятель? — Здоровой рукой Джейми помогает пекарю выкинуть последний из самодельных плотов за борт, а затем тянет меня дальше. Миновав очередную лестницу, мы снова оказываемся на лодочной палубе.
Я вскрикиваю, но из груди вырывается лишь хриплый стон. Большая часть носа уже под водой. Она поглощает полубак и медленно подбирается к мостику. Как ни странно, корабль теперь клонится не на правый, а на левый борт.
Шлюпбалки пусты, их канаты болтаются в поднимающейся воде. Несколько лодок плывут прочь, несмотря на то что почти наполовину пусты.
Неудивительно, что люди попрыгали в воду. «Титаник» вскоре пойдет на дно, и, как ракушки на боках кита, мы отправимся следом, если как можно быстрее не отплывем подальше. По крайней мере в воде мы можем попробовать добраться до лодки — пока не превратимся в ледышки.
— Шевелись, — рычит Джейми, баюкая левую руку. — Складные шлюпки все еще должны быть здесь.
Мимо нас пробегает терьер, за которым несутся такса и пара пастушьих овчарок.
— Откуда они взялись?
— Без понятия. Но они бегут туда, где повыше.
— Может, и нам пойти следом. — Я смотрю, как они карабкаются к корме.
— Нет. — Джейми тянет меня прочь. — Складные шлюпки должны быть где-то в той стороне. — Он кивает на залитый водой нос.
Я упираюсь ногами в палубу.
— Но я не вижу никаких лодок. Мы просто лезем в самый ад.
— Шевели чертовыми ногами, — рявкает Джейми.
Мы пробираемся по наклонной палубе, и каждый шаг причиняет боль. Но, по крайней мере, движение заставляет кровь циркулировать.
Огни тускнеют, сменяя желтый свет на оранжевый, отчего по лицу Джейми ползут мрачные тени. Пар вырывается из наших ртов, напоминая о том, что в нас есть еще хоть капелька тепла.
Мимо проносятся люди, спешащие на корму. Я одариваю Джейми скептическим взглядом.
— Ты уверен, что мы идем в нужную сторону?
Джейми рвется вперед, хотя и дураку ясно, что в этой части не осталось ни одного суденышка.
Вода с готовностью кидается нам навстречу, стоит добраться до носовой части палубы. Волны шипят и скользят мимо, как гадюки в гнезде, ледяные, темные, вездесущие.
— Смотри! — Джейми указывает на продолговатый горб, похожий на брюхо гигантской рыбины, дрейфующий в тридцати футах внизу, там, где вода заливает стапель-палубу. Это перевернутая складная шлюпка. Два каната привязывают ее к перилам на крыше офицерских кают. Люди бултыхаются по бокам лодки, пытаясь взобраться на киль до того, как ее привязь оборвется.
— Мы идем туда, — прямо заявляет Джейми.
— Ты хотел сказать, плывем?
Двое мужчин карабкаются мимо нас, чуть не роняя меня, но Джейми успевает схватить мою руку.
— Сюда. — Он шагает к лестнице, ведущей на крышу.
— Постой! Куда ты собрался? — Я тащусь к лестнице следом за ним.
Крыша офицерских кают расстилается перед нами абсолютно безлюдная. Миновав первую трубу, вода начала затапливать мостик. Я не могу не вспомнить капитана Смита, чья карьера определенно пойдет ко дну вместе с его кораблем. Даже если выживет он сам, она уже окончена.
С правого борта с трудом можно разглядеть еще одну складную шлюпку, которая быстро удаляется, подгоняемая веслами пассажиров. Впереди фок-мачта настолько погрузилась в воду, что смотровая площадка будто бы плывет по воде, а ее латунный колокол раскачивается, как фонарь на ветру. Слева по борту крошечный огонек, возможно, являющийся нашим спасением, ничуть не увеличивается, оставаясь всего лишь одной из холодных и недостижимых звезд.
От липкого пота покалывает кожу. Мы одни в этой клоаке. Кто нас спасет, если мы не поможем себе сами?
Джейми хватается за ту часть перил, к которой привязаны два каната, удерживающие складную шлюпку. Сильное течение натягивает канаты, словно лодка и «Титаник» решили посоревноваться в их перетягивании.
— Мы пройдем по этим веревкам. Это легко, по веревке на каждую ногу, почти как по рельсам. Чем меньше времени мы проведем в воде, тем лучше.
— Но, Джейми, я едва чувствую ноги. Как я должна…
— Ты не упадешь. Я пойду прямо за тобой. Быстрее, пока лодка не сорвалась или они не обрезали канаты. Ты сможешь.
Он помогает мне взобраться на перила. Он проделывал это тысячи раз, но этот раз как первый.
Мое сердце бьется, как рыба, выброшенная на берег, а пальцы превратились в сосульки. Я сомневаюсь, что смогу сделать даже шаг, не упав. В теории идти по двум канатам должно быть легче, чем по одному. Но не в середине бушующего Атлантического океана, когда канаты в любой момент могут провиснуть по прихоти капризного течения. И не тогда, когда дрожишь так сильно, что слышишь, как кости внутри стучат друг о друга.
За моей спиной Джейми с затуманенным тревогой лицом продолжает поддерживать меня за руку. Почему-то его расстроенный вид немного приводит меня в чувство. Ладно. Я сделаю это. Хотя бы ради того, чтобы стереть с его лица это убитое выражение.
Я выдыхаю клуб пара в его сторону, на удачу. Он моргает, а потом дует в ответ, одаривая меня кривой улыбкой.
Глубоко вздохнув, я вытягиваю ногу и проверяю канат. Он твердый, как перила. Балансируя, я вытягиваю другую ногу. Всего около десяти дюймов разделяют канаты. Нужно двигаться быстро, чтобы моя скорость сделала меня легче.
Я отпускаю Джейми и иду.
Океан шипит и плюется всего в паре ярдов подо мной, вздымаясь все выше с каждым моим сделанным вперед шагом. Прищурившись, чтобы лучше видеть, я движением прогоняю страх, помня, что этого дьявола можно усмирить.
Когда одна нога соскальзывает с веревки, я переношу вес на другую. Туда и сюда, легкая, как мотылек.
Люди кричат. Некоторые даже плачут. Тела бьются в воде, их страх, как клешни краба, цепляет меня со всех сторон. Оторвав взгляд от этого безумия, я сосредоточиваюсь на своих ногах. Лодка впереди начинает приобретать форму, но я не смею посмотреть прямо на нее. Словно делая вдох, я обращаю взгляд внутрь себя, туда, где только свет, легкость и крылья.
Дорога колеблется. Тонущий мужчина хватается за канат слева. Мокрые пряди наполовину скрывают его лицо, но не крючковатый нос. Это Скелет!
Моя правая нога вцепляется в свой канат, и я раскачиваюсь, пытаясь не упасть.
Затем быстро ставлю левую ногу на канат к правой и раскидываю руки.
Скелет выпускает канат из рук. С воплем, заставляющим меня колебаться, он скрывается в пучине океана.
Больше я об этом несчастном не вспоминаю.
Но тут правый канат провисает, и я чувствую, что падаю.
Меня перехватывает протянутая рука.
— Поймал, мисс! — кричит парень, затаскивая меня на киль перевернутой лодки. — Хоть и едва поверил своим глазам.
— Спасибо, — выдавливаю я, дыша так тяжело, будто воздух пробивает дыры в моей груди.
Семь или восемь мужчин, сумевших забраться на киль лодки, сидят, стоят, некоторые скрючившись, словно не могут выбрать позу.
Канаты снова натягиваются, и Джейми начинает свой путь.
Я балансирую на киле, полностью сосредоточившись на фигуре брата.
— Давай, Джейми.
Его ноги двигаются быстрее, чем мои, перескакивая с каната на канат с той же уверенностью, с какой пальцы скрипача с «Титаника» зажимают струны. Вода поднялась настолько, что кажется, будто он идет прямо по ней.
— Он делает то же самое, что и она. Они чокнутые на всю голову.
— Дьявольщина. Могу поспорить, они католики.
— Ты хотел сказать протестанты, рыбий служка.
Он уже на полпути.
Громкий скрежет гнущегося металла заставляет меня поднять голову. За спиной у Джейми что-то движется, словно часть пейзажа сходит с места. Полными ужаса глазами я слежу за первой дымовой трубой, раскачивающейся в своем гнезде. Крепежи, держащие громадину, лопаются со свистом и треском под аккомпанемент сотен криков. Затем, будто гигантское дерево под могучими ударами топора, труба начинает падать прямо на нас.
— Джейми, берегись! — кричу я.
Труба падает в воду в облаке искр и копоти справа от нас, поднимая мощные волны, которые смывают меня с лодки. Ай, ох, да у этой бездны есть зубы! Холод пробирает до самых костей. От него леденеет кровь и все замедляется, даже мысли.
Я барахтаюсь, стараясь удержать голову над водой.
— Джейми!
Еще одна волна обрушивается на меня, швыряя в сторону, словно жалкий обломок.
Постепенно волны становятся менее яростными, и я выныриваю рядом с белым гнездом. Это смотровая площадка. Схватившись за ее край, я закидываю сначала одну ногу, затем другую. Вода затопила площадку по колено, но по крайней мере здесь можно передохнуть, пока я вглядываюсь в темноту в поисках Джейми.
Он выныривает на поверхность с громким вдохом где-то в сорока футах от правого борта.
— Джейми! — кричу я, сдерживая рыдания. — Джейми!
Но океан заглушает мои крики. Он оглядывается вокруг, потеряв ориентацию.
Один из тросов, удерживающих фок-мачту, свободно колышется у смотровой площадки. Но, к моему облегчению, в отличие от трубы, мачта держится надежно, даже несмотря на то, что тросы отрываются один за другим.
— Джейми! — машу я рукой.
Его относит все дальше. Я наклоняюсь так далеко вперед, как могу, но тут что-то твердое бьет меня по голове. Тревожный колокол.
Голова Джейми поворачивается на звук. Наконец он замечает меня и начинает плыть.
Я хватаю болтающийся трос и как можно туже обматываю вокруг руки. А затем резко бросаю вперед. Он разматывается, но, по крайней мере, падает ближе к брату, чем ко мне. Тот бросается к нему.
Совместные усилия, когда я, перебирая руками, тяну его к себе, а он молотит ногами, повышают наши шансы на успех. Вскоре он забирается ко мне, тяжело дыша и сотрясаясь от холода.
Едва восстановив дыхание, он выпаливает:
— Нужно убираться. Как только корабль пойдет ко дну, нас утянет следом. Ищи что-нибудь, что мы сможем использовать.
С высоты нашего наблюдательного пункта я замечаю несколько дрейфующих вокруг обломков, а рядом нескольких людей, все еще удерживающихся на плаву в своих спасательных жилетах. Складную шлюпку отнесло так далеко влево, что она едва видна на горизонте. Океан теперь словно движущаяся сцена с неподходящими декорациями: скатертями, подносами, сломанными стойками. Я указываю на какой-то огромный предмет.
— Вот?
— Отлично, вперед.
— Но что, если…
— Это сгодится. Шустрее, ну!
Мы выбираемся со смотровой площадки. Кажется, будто вода потеплела на пару градусов, возможно, благодаря упавшей трубе, но она все равно жалит кожу тысячей иголок.
После бесконечного заплыва мы наконец добираемся до нашего плота, который, как специально, оказывается кушеткой. Подушки уплыли, остался лишь деревянный корпус, с одной стороны переходящий в подлокотник. Мы цепляемся с другой, используя ее как доску для плавания.
— Греби! — командует Джейми, но мои ноги так окоченели, что вряд ли согнутся в коленях. — Греби, ты, ослица.
— Кого это ты назвал ослицей? Сам ты осел.
— Нет, ты. Упертая, как сто чертей. Греби!
— Боров.
— Дохлая рыбина.
— Жалкий цыпленок.
— Не трать воздух, — тяжело выдыхает он. Его ноги длиннее и мощнее моих, поэтому он замедляется, чтобы подстроиться под мою скорость, иначе мы начнем плавать по кругу.
За спиной нарастают вопли, в считаные секунды ставшие пронзительнее и отчаяннее.
— Не смотри, — говорит Джейми. — Продолжай грести и не оборачивайся.
Перед глазами встает образ преподобного Пригга, который с огнем в очах громовым голосом вещает с кафедры о спасении праведных Господом. Но если все так и есть, почему эти люди — большей частью бедные иммигранты, как и мы, — сейчас кричат так, что звезды в небе бледнеют?
Снова слышится скрежет металла, и новый всплеск поднимает очередные волны. Должно быть, только что вторая дымовая труба рухнула вслед за первой. Значит, остались еще две. Только две.
Я зажмуриваюсь, сосредоточившись на движении ногами.
Когда я сделала свой первый вдох, нас было четверо: мама, Ба, Джейми и я. Цифра «четыре» произносится как «смерть», но Ба зажарил пару молочных поросят, чтобы отпраздновать наше рождение. После того как мама попробовала их, она заявила, что готова родить Ба еще пару близнецов, если ей снова подадут такое угощение. Нас было четверо, а теперь двое.
Не успели мои внутренности перестать сотрясаться мелкой дрожью после падения второй трубы, как раздался новый звук, ужаснее прежнего. Скрежещет металл, ему вторит треск ломающегося дерева, бьющихся стекла и плитки, и все это смешивается в чудовищную какофонию. Кажется, будто какой-то великан схватил корабль и согнул посередине, пытаясь разломить пополам. Я вся застываю — мышцы, кровь, дыхание.
Прижавшись щеками к доскам, мы с Джейми с ужасом смотрим друг на друга. И тут я замечаю, что его щека измазана чем-то красным, а на голове вздулась шишка.
— Джейми, у тебя кровь.
— Меня что-то ударило, когда упала первая труба. Не волнуйся, я прикладываю холодное.
— Не смешно. Тебе нужна медицинская помощь.
— Я непременно позвоню доктору, как только доберусь до телефона.
Огни гаснут, и я с удивлением слышу собственные всхлипы. На этот раз они не загорятся снова. Похоже, что великан сжал руки в кулаки и лупит ими по поверхности воды, как выпивоха, требующий свою кружку. Вода кружит нас, тянет назад.
Джейми снова принимается бить ногами.
— Я не могу… Не могу… — выдыхаю я.
— Можешь… еще… чуть-чуть.
Я шевелю ногами, гадая, можно ли замерзнуть в середине движения. Сосредоточиваюсь на счете — ят-йи-сом, ят-йи-сом — снова и снова про себя.
Крики стихают, но затем опять становятся сильнее, словно все оставшиеся на обреченном корабле набрали побольше воздуха в легкие, чтобы начать эту пытку заново.
Я знаю, что не нужно, но оборачиваюсь.
Без электрического освещения «Титаник» выделяется темной громадой на фоне звездного неба. Но тут все перемешивается, и на мгновение я задумываюсь, не сошла ли я с ума.
Корабль накренился под острым углом, а его корма торчит над водой, как хвост утки, нырнувшей за рыбой. Последние две трубы падают и, как предыдущие, тут же скрываются под водой. Люди хватаются за все, что можно: скамьи, перила, даже за вентиляционные шахты. Но этот проклятый лифт теперь пойдет только в одном направлении. И те, кто не успел выйти вовремя, уйдут вместе с ним на глубину, где из них выдавит весь воздух.
Джейми тоже оборачивается и также замирает.
— Чертов ад. — Его голос еле слышен.
Я возношу молитву за всех узкоглазых. За умиротворенного Тао и упертого Фонга. За жизнерадостного Олли и милого, но острого на язык Винка. За романтичного Минг Лаи и за преданного Барабанщика. И горячее всего молюсь за загадочного Бо, давшего мне обещание, которое, боюсь, не сможет сдержать. Пусть этот кошмар поскорее закончится, и пусть все проснутся на хрустящих простынях в первом классе, будь то на земле или на небесах.
«Титаник», а точнее то, что от него осталось, начинает тонуть, и его винт напоминает мне о заводной игрушке. Сперва неторопливый, он ускоряется, по мере того как все глубже уходит под воду. Раздается последний взрыв криков, столь же бесполезных, как и сигнальные ракеты, которые запускали с носа.
А затем чернота скрывает корму, и отчаянные крики резко стихают. Океан волнуется и бурлит, словно переваривает корабль. Четыре больших взрыва сотрясают воду, а за ними на поверхность вырывается безошибочно узнаваемый звук, с которым корабль разваливается.
Мы чувствуем, что течение тянет нас к месту крушения, как блюдца на скатерти.
И почти рефлекторно снова начинаем отчаянно двигать ногами. Мы гребем изо всех сил, рвемся вперед так, словно перед нами захлопываются ворота рая и адское пламя уже лижет пятки.
Я закрываю глаза, в которых столько соли, что они давно должны были высохнуть прямо в глазницах.
— Забирайся, — доносится откуда-то издалека голос Джейми, — уже довольно.
Дюйм за дюймом я затаскиваю себя на доски, такая же неуклюжая, как раненый тюлень на тонкой льдине. Каждое движение или колебание наполняет меня ужасом. Если я скачусь, тому старому дырявому ведру, каким я себя чувствую, уже не выбраться из этого колодца.
Я располагаюсь в центре плота, свернувшись так, чтобы мои окоченевшие ноги не свисали в воду. Джейми забирается следом за мной, приткнувшись рядом и пережидая, пока наш плот выровняется, прежде чем снова шевельнуться. Наш плот клонится в разные стороны, но Джейми, сделав последнее усилие, ловит равновесие, помогая нам удержаться на нем.
Я чувствую, как Джейми обнимает меня, пытаясь поделиться теми крохами тепла, что у него остались, так же, как когда-то в угольной яме. Медленно он обвивает мою талию левой рукой и накрывает мою ладонь своей. Его рваное дыхание согревает мою шею. Его плечо наверняка ужасно болит.
— Ты — правильный сапог, потому что пошел вперед, а не на корму, за собаками, — говорю я ему.
— И ты… правильный сапог, — запинаясь, выталкивает он сквозь громко стучащие зубы. Он пробыл в воде дольше меня, а тут важна каждая секунда.
— Почему?
— Выдумал все… что ненавижу это. Но ты напомнила, что… было не так плохо. Когда мы летали вместе.
Полурыдание, полусмешок срывается с моих замерзших губ:
— Мы справимся, Джейми. Это сложный канат. Но мы его пройдем.
Тихое бормотание доходит до моих ушей.
Я должна заставить его продолжать говорить.
— А эта Шарлотта определенно считает тебя красавчиком.
— Чт?.. — Каким-то образом даже половиной слова ему удается выразить все свое раздражение. Но больше он ничего не говорит. Даже стук его зубов стихает.
— Джейми! Не отрубайся, ты, рыба снулая! — Я сердито выгибаю спину и чувствую, как он шевелится.
— Устал, сестренка, — шепчет он.
— О чем вы двое там спорили? — спрашиваю я, чтобы не дать ему заснуть. Он не сможет бороться во сне.
— Сказал ей… Я никогда не впишусь… в ее жизнь.
— А она что ответила? — Моя речь становится невнятной.
— Сказала… она может вписаться… в мою.
Мои мысли движутся так же медленно, как уставшие ноги по сугробам. О чем мы говорили?
— Ты любишь ее. Она любит тебя. Как ты этого не понимаешь?
— Ты всегда… суешь свой нос.
Ледяная вода плещет мне в лицо, заставляя проснуться.
— Джейми? Я вспомнила, чем заканчивались все мои сны. Я спасала его. Я знала, что делать.
Проходит не меньше минуты, прежде чем он отвечает.
— Твои сны были не о Ба… и не обо мне. Они были о тебе. Но я всегда был уверен… что ты можешь летать и сама по себе.
— С чего ты был так уверен?
Его слова едва слышны, несмотря на то что произнесены в паре дюймов от моего уха.
— Они близко.
— Проснись, Джейми, — хрипло молю я. — Не бросай меня. С чего ты так уверен?
— Твоя фамилия — Лак.
После этих слов он замирает.
— Джейми? Джейми! — Слезы текут ручьем, рыдания перехватывают горло.
Но они остаются без ответа. В ушах у меня шелестят только призрачный шепот ветра и плеск волн, лижущих наш плотик, как заморивший червячка, но не до конца сытый зверь.
Я пытаюсь вспомнить слова нашей любимой матросской песенки. Пение согревает тело, а чем больше тепла я смогу отдать Джейми, тем меньше ему придется отдавать мне. Может, так он продержится подольше.
Я пою, мысленно направляя тепло назад, на застывшее тело моего брата. Я пою, пока не перестаю попадать в ноты, и моя песня не начинает срываться с губ шорохом, похожим на шорох сухого ветра в дымоходе. Он не двигается. Где-то в душе я чувствую, что он почти отошел. Но я пою эту песню, чтобы удержать его рядом.
Дух Ба уже давно улетел к тому моменту, как я нашла тело, но дух Джейми все еще здесь. Слезы застилают глаза, когда я чувствую, как он парит надо мной, укрывая от холода, пока может.
Долгие минуты проходят в колебаниях между надеждой и отчаянием. Дух Джейми по-прежнему мерцает, как огонек свечи, выплавляющий память о нем в моем восковом теле. Как будто я могла бы забыть.
В пыльном углу моей памяти распахивается книга, лучшая в коллекции Ба, полная нежности песнь о едва начавшихся жизнях. В самом начале два малыша вместе делают первый вдох, затем первые неуверенные шаги на обшарпанном полу. С каждой перевернутой страницей минуют годы, и их шаги становятся тверже. Достаточно твердыми, чтобы ходить по рельсам, заборам, а затем и по веревкам для белья. Достаточно твердыми, чтобы пройти сквозь огонь и лед, — пока буря не уносит одного прочь.
Какая-то женщина зовет меня, и голос у нее нежный, как плеск тихих волн о борт корабля. Она прижимает свои теплые губы к моему лбу.
Женщина улыбается мне, и ее прекрасное лицо светится, словно бумажный фонарь.
Плеск весел и скрип уключин долетают до меня. Но тут женщина исчезает, и фонарь летит мне прямо в лицо.
— Помогите, — скулю я.
Но из горла не вылетает ни звука.
— Пожалуйста, — пробую снова.
Но звук моего голоса заглушает плеск волн.
Они слишком далеко, чтобы услышать.
Что-то качается на воде. Барабан-трещотка выпал из моего кармана, словно дух Барабанщика стремился познакомиться с океаном.
Дрожащей рукой я тянусь к предмету. Качнув запястьем, я позволяю бусинам внутри говорить от моего имени.
Сначала слабо —
Затем сильнее
В нашу сторону поворачиваются головы. Раздаются голоса.
— Там двое, — говорит мужской голос. — Глядите, один шевелится.
— Оставь их, — рявкает другой. — Это япы.
— Помогите нам, — хриплю я.
— Это что, женщина? — спрашивает первый.
— Нет, — отвечает крикун. — Глянь на его волосы. Это мужик в бабских тряпках. Видишь, какие они подлые?
— Ну, япы они или нет, разве не должны мы им помочь? — вмешивается третий, чуть дрожащий голос.
Первый цедит ругательства.
— Да брось, приятель, мы просто теряем время.
— Место у нас только для одного, — бурчит крикун. — Двое могут пустить нас всех ко дну!
— Так давайте возьмем этого.
Руки тянутся ко мне.
Если место у них для одного, они бросят Джейми здесь.
— Нет, — выдыхаю я, чувствуя, как вспыхивает внутри последняя искра. Слова, примерзшие к языку, похоже, начинают оттаивать. — Возьмите его. Молю вас.
— Но этот даже не шевелится, — возражает трясущийся. — Он, может быть, вообще уже отошел.
— Нет, он
Крикун стонет.
— Ладно. Он хотя бы побольше. Может помочь нам грести.
Руки тянутся к Джейми. Он тихо стонет, стискивая своей закоченевшей рукой мою.
Дружно крякнув, они поднимают его.
Вверх взмывает феникс, и, в отличие от нашего дня рождения, я не хватаюсь за его лодыжку.
— Вал?.. — стонет он, и голос его больше похож на хрип.
— Не смотри больше назад, Джейми, — мне удается оттолкнуть его, хотя боль расставания режет хуже тупого ножа. — Лучшее… впереди.
— Вал?.. — шепчет он снова.
Его укрыли одеялом, и весла уже вставлены в уключины. Вскоре спасательная шлюпка становится лишь белой дымкой, а поднятая ей волна несет меня все дальше.
Когда мой брат-близнец, Джейми, покидал меня, он поклялся, что это не навсегда.
Но на этот раз, надеюсь, он не станет торопиться домой.
Я устраиваюсь щекой на плоту, наконец-то готовая уйти. Небеса надо мной усеяны семенами одуванчика. Кажется, до них рукой подать.
Огонь во мне остывает. Но разгорается нечто другое, там, в глубине.
Уставший от всего увиденного и пережитого, кит превращается в птицу, взбивающую крыльями волны. И в тот момент, когда огромная морская птица ловит ветер, я чувствую, как моя душа отправляется в полет.
Посмотри на небо, Джейми, и ты всегда увидишь меня.
Литературный редактор
Художественный редактор
Технический редактор
Корректор
Индиана Джонс не находил себе места, ведь сегодня он встретится с Шерлоком Холмсом! Правда, не с самим Холмсом. Инди знал, что великий сыщик – только герой его любимых рассказов. Он встретится с человеком, придумавшим Холмса, – сэром Артуром Конан Дойлем.
Инди едва мог поверить в свою удачу. Однажды он написал восторженное письмо Конан Дойлу, где назвал Холмса одним из своих самых любимых героев. И был страшно удивлен и обрадован, когда получил от писателя ответ, да еще и приглашение встретиться за чашкой чая в отеле «Кларидж» в Лондоне. Дата и время встречи были точно определены: понедельник, 8 апреля 1912 года, ровно в четыре часа дня.
Инди сейчас гостил в английском городе Оксфорд. Так что добраться до Лондона не представляло бы труда, если бы... не Хелен Сеймур. Инди предстояло уговорить мисс Сеймур позволить ему поехать в Лондон одному, ведь она все еще считала его ребенком!
Мисс Сеймур привыкла к роли наставницы Инди. А началось все, когда он вместе с родителями путешествовал по разным странам. На самом деле это было кругосветное турне его отца, выступавшего с лекциями. Как бы там ни было, однажды родители решили, что должен быть кто-то, чтобы присматривать за сыном и заниматься его образованием. Скромная Хелен Сеймур, страстно мечтавшая посмотреть мир, с радостью приняла это предложение. Ведь иначе ее мечта так никогда бы и не сбылась.
А совсем недавно жизнь Хелен в корне изменилась – она стала богата. И решила отблагодарить Инди и его родителей за возможность путешествовать с ними. Она пригласила всех в свой новый роскошный дом и настояла, что все расходы берет на себя.
Родители вежливо отказались – было слишком много дел. А вот у Инди как раз начинались весенние каникулы, и он мог свободно распоряжаться своим временем. Только вот у отца на этот счет имелось свое мнение: перед отъездом сына профессор Генри Джонс вручил ему кипу книг с наставлением прочитать их все и написать краткие отзывы. А в письме к Хелен Сеймур настоятельно просил проследить за прилежностью сына.
Путешествие через океан было настоящим удовольствием. Инди плыл на корабле «Соединенные Штаты», который считался самым быстроходным в Атлантике. Но мисс Сеймур пообещала, что возвращение Инди домой будет еще более впечатляющим, и он убедится в том, что Англия остается владычицей морей. Мисс Сеймур ничуть не сомневалась, что у Англии лучшие на свете океанские лайнеры. И вообще – все самое лучшее. Именно Англия указывала дорогу к миру и прогрессу в новом столетии.
Инди ловко обернул это в свою пользу, когда просил мисс Сеймур отпустить его в Лондон одного. С ним просто ничего не может произойти, раз британские поезда никогда не разбиваются. Да и в самом Лондоне, что может случиться ужасного, ведь даже полицейские там не носят оружие.
Мисс Сеймур возразить было нечего. И вот 8 апреля Инди уже шел по перрону вокзала Паддингтон в Лондоне. Поезд прибыл минута в минуту, что, кстати, порадовало бы мисс Сеймур.
До отеля «Кларидж» Инди решил пройтись пешком. Погода стояла хорошая, достаточно хорошая для Англии в апреле. Дождя пока не было, а в небе среди разрыва облаков виднелись кусочки голубого неба и даже пробивались редкие солнечные лучи. Желтые нарциссы были уже повсюду. Они цвели и на большом газоне Гайд-парка, и в горшках на окнах элегантных особняков в районе Мейфэр.
Инди как раз проходил Мейфэр. Наверняка мисс Сеймур понравилось бы то, что он видел. Хорошо одетые гуляющие леди и джентльмены. Витрины магазинов, полные добротных товаров. Двухъярусные автобусы, неспешно прокладывающие себе дорогу в потоке машин. Правда, Инди встретил на пути инвалида-нищего, который сидел у тротуара и просил милостыню. И увидел полисмена, который прогонял одетого в рваньё мальчишку, торговавшего газетами. Но все же нищему подавали, а полисмен казался совсем не злым.
«Мисс Сеймур, возможно, права, – подумал Инди. – И Англия – самая лучшая страна в мире. И Лондон – самый лучший город». Чем дальше он шел, тем больше в этом убеждался.
А потом раздался взрыв...
Бомба оказалась в почтовой тумбе на углу улицы. Раздался приглушенный хлопок, часть тумбы отвалилась, и через образовавшееся отверстие повалил дым. К счастью, никто не пострадал. Вокруг стала собираться возмущенная толпа, и Инди удалось услышать одну из версий случившегося:
– Это – суфражистки, – заявил солидный джентльмен. – Они взорвали еще одну почтовую тумбу.
– Они никогда не добьются таким образом права для женщин голосовать, – заметил другой.
– Верно, – согласился солидный джентльмен. – Чтобы женщины голосовали?! Что за глупая идея! Политика – дело мужчин.
– У женщин хватает других забот, – добавил еще один очевидец. – Воспитывать детей, содержать дом – вот их истинное предназначение, которое должно остаться незыблемым. А суфражистки идут против законов природы. Их место – в тюрьме.
Инди больше не мог оставаться там и слушать все эти разговоры, иначе опоздал бы на встречу с сэром Дойлем. Оставив место происшествия, он быстро зашагал дальше. Но уже на следующей улице ему опять пришлось задержаться. Рабочие забивали досками разбитую витрину магазина. Рядом стоял полисмен и делал пометки в небольшом блокноте.
– Что-то случилось, офицер? – спросил Инди. – Опять эти суфражистки?
– Хуже, – ответил полисмен. – Ирландцы.
– Они тоже хотят голосовать? – поинтересовался Инди.
– Они хотят намного больше, – усмехнулся полисмен, – независимости. И заявляют, что Англия не должна владеть Ирландией и что мы должны ее уступить. Смех, да и только! То же самое можно сказать об Индии, но чтобы мы от нее отказались?! Беда в том, что мы всегда были с ними слишком мягкими. Вздернуть бы парочку бунтарей, и ирландцы сразу забудут о своих требованиях...
Изумленный, Инди пошел дальше и уже готов был встретиться с очередным происшествием. Но больше ничего такого не произошло. И скоро он добрался до всемирно известного отеля «Кларидж».
Инди стоял у входа и смотрел на здание почти с трепетом. Ведь самые богатые и могущественные люди со всего света останавливались здесь, приезжая в Лондон.
И вот швейцар открыл перед ним дверь, а одетый в красную униформу служащий отеля проводил его в чайную гостиную. Инди сказал подошедшему метрдотелю, облаченному в смокинг, что ему назначена встреча с сэром Артуром Конан Дойлем. Метрдотель подвел его к столику у окна, за которым уже сидел писатель. Он оказался солидным мужчиной с густыми усами. Увидев Инди, Дойл улыбнулся.
– Сначала давайте выпьем чаю, – предложил он.
Глаза Инди округлились от удивления, когда официант прикатил целую тележку. Чего на ней только не было: кексы, пироги, печенье, бутерброды... Инди знал, что чай сам по себе – это лишь маленькая часть английской чайной церемонии. Но никогда до этого не видел столько всяких вкусностей на одном столе. Он внимательно смотрел на лакомства и никак не мог выбрать что-то одно. То ли шоколадный эклер, а может быть, кусок кофейного торта с апельсиновым мороженым...
– Это наше английское чаепитие. Бери и ешь, сколько хочешь, не стесняйся, – пригласил Конан Дойл. – Ты можешь поесть за нас двоих, а я должен ограничиться просто чаем. Нужно соблюдать диету, – писатель похлопал по своему объемистому животу.
Конан Дойл добродушно улыбнулся, когда Инди не замедлил воспользоваться его приглашением:
– Мне так приятно смотреть, как вкусно ест здоровый мальчик. Оба моих сына уже становятся взрослыми. И это одна из причин, почему я захотел встретиться с тобой. Да и потом крайне редко удается поговорить с моими юными читателями. Кстати, что ты думаешь о последних приключениях Холмса?
Инди проглотил последний кусочек кофейного торта и ответил:
– Мне нравится все написанное вами о Шерлоке Холмсе. Но если честно, его ранние приключения мне нравятся больше.
– Это потому, что они были интереснее, – произнес Конан Дойл. – Становится все труднее и труднее придумывать для него новые загадки. Как ты наверняка знаешь, я даже пытался убить его в одном из рассказов. Но читатели мне этого не позволили. И вот он снова воскрес.
– Как хорошо, что они это сделали! – почти выкрикнул Инди. – Я не хочу, чтобы Холмс вообще когда-нибудь умер.
– С такими преданными юными читателями, как ты, он никогда не умрет, – сказал Конан Дойл. – Теперь я вижу, что должен заставить Холмса трудиться дальше. А сейчас твоя очередь задавать мне вопросы.
– На самом деле, я хотел бы узнать, как стать сыщиком, – начал Инди.
– И ты хочешь посвятить этому всю свою жизнь? – спросил Конан Дойл.
– Если, конечно, я смогу, – сказал Инди. – Хотя я не прочь стать и археологом. Ведь это сродни работе сыщика. Только тогда мне придется разгадывать тайны прошлого, а не настоящего.
– Мой совет, надеюсь, подойдет для обеих профессий, – ответил Конан Дойл. – Собственно, это сказал когда-то один человек, ставший прообразом для Шерлока Холмса. Он был преподавателем медицины в университете.
– Медицины? – удивился Инди.
– До того, как стать писателем, я работал врачом, – объяснил Конан Дойл. – Я занимался у хирурга, которого звали Джозеф Белл. Он постоянно повторял: «Мы должны учиться видеть. Вроде бы мы видим так много, на самом же деле – почти ничего». Ну, скажи мне, к примеру, какого цвета глаза у нашего официанта? И какой рукой он нас обслуживал? А на его рубашке были пятна? Ты можешь ответить мне на эти вопросы?
Инди покраснел:
– Боюсь, что нет.
– У него серые глаза. И он левша. А на рубашке – пятно от красного вина, – сказал Конан Дойл. – Вот видишь, я постоянно должен тренироваться в наблюдательности. И Холмс никогда не пропускает деталей. Я не могу позволить ему полностью расслабиться. Если хочешь стать сыщиком, археологом или кем-то еще, я уверен, что ты должен следовать этому совету.
– Я буду стараться, – пообещал Инди. – Жаль только, что я не задумывался об этом раньше. Когда я шел сюда, то видел целых два преступления: была взорвана почтовая тумба и разбита витрина. А ведь я мог что-то заметить.
– Можешь не волноваться, – сказал на это Конан Дойл. – Лондонские сыщики – лучшие в мире. Ребята из Скотленд-Ярда быстро найдут преступников. В наши дни Шерлок Холмс уже не нужен.
– Но я не могу поверить в это, – замотал головой Инди.
– В тебе говорит поклонник его талантов, – заметил Конан Дойл.
Неожиданно его лицо просветлело:
– А не хотел бы ты познакомиться с человеком, который будет поумнее Холмса? С человеком, который может видеть то, чего не увидел бы Холмс?
– И что же такого Холмс не смог бы увидеть? – потребовал ответа Инди.
– Будущего, – улыбнулся Конан Дойл.
– А кто этот человек? – поинтересовался Инди.
– Пусть это будет сюрпризом. Возьми еще кусочек торта, а потом отправимся к нему...
У входа в «Кларидж» они наняли кэб, который повез их на запад Лондона в сторону района Найтс-бридж. Они миновали «Херродз» – самый большой в мире универсальный магазин, за которым начиналась извилистая улица с однотипными домами. Инди запомнил ее название – Ханс Кресчент.
Кэб остановился. Конан Дойл подвел Инди к входной двери черного цвета одного из домов и отполированным медным молоточком резко ударил в нее. Из-за двери немедленно отозвался дворецкий.
– Скажите мадам Бак лаве, что прибыл сэр Артур Конан Дойл. Мне назначена встреча. И что я не один, со мной друг.
– Вас ждут, – ответил дворецкий. Говорил он с легким иностранным акцентом, и Инди догадался, что он из Румынии.
Дворецкий провел их через богато обставленные апартаменты. И наконец, открыл дверь в комнату, которая разительно отличалась от всех увиденных ранее. В ней были всего лишь огромный дубовый стол и простые деревянные стулья. В центре стола находился хрустальный шар. За столом сидела очень крупная дама в ярко-красном платье, судя по всему, она весила не меньше двухсот фунтов
Мадам Баклава говорила с тем же акцентом, что и ее дворецкий.
– Садитесь, – приказала она.
Конан Дойл и Инди подчинились.
Мадам Баклава протянула им свою руку:
– Положите мне сюда золото.
Конан Дойл не замедлил положить золотую монету. Толстые пальцы мадам Баклавы сомкнулись, и она, казалось, перестала замечать гостей. Теперь она смотрела на шар.
– Я вижу годы ваших успехов, сэр Артур, – сказала она. – Еще больше славы. Еще больше богатства. Еще больше наград. Но подождите. Я вижу и темное облако. Я вижу кого-то, кто очень близок вам. Кого вы нежно любите. Я вижу его на страшной войне. Он погибает... Мне очень жаль. Но я должна была сказать то, что вижу.
Конан Дойл побледнел, но потом опять взял себя в руки:
– Очень интересно. И кто же этот человек, который погибает? Его имя? И когда все это случится?
– Я сказала все, что могу, – ответила мадам Баклава.
– Мог это быть Шерлок Холмс? – почти настаивал Конан Дойл.
Мадам Баклава промолчала.
– Это наверняка он, – заявил Конан Дойл. – Без сомнения, я должен буду в конце концов убить Холмса. В войне против преступности. И я не представляю себе никакой другой грядущей войны. Мы все сейчас живем в мирное время. Возможно, что-то и случится в далеком будущем, кто-то из моих внуков должен будет... Но сейчас они даже еще не родились.
Мадам Баклава пожала плечами.
– Я сказала вам все, что могу, – повторила она. – Только время сможет досказать все до конца.
– Благодарю вас, я так и думал, – ответил Конан Дойл и начал подниматься со стула.
– А как же мальчик? – спросила мадам Баклава. – Разве он не хочет узнать о своем будущем?
– Конечно, – сказал Инди. – Но...
Рука мадам Баклавы уже протянулась к нему.
– Положи мне золото, – потребовала она.
Инди откашлялся:
– Боюсь, что я несколько стеснен в средствах.
– Тогда – серебро.
Инди порылся в кармане, вытащил серебряный шестипенсовик и положил его на ладонь женщины.
Мадам, кисло взглянув на Инди, кинула монету в кошелек. И опять наклонилась над магическим шаром.
Когда она предсказывала будущее Конан Дойлу, то вещала медленно и трагично. Теперь же говорила быстро и без особого интереса:
– Я вижу большой корабль. Морское путешествие. Ужасную опасность и смерть. Страшную катастрофу.
Она выглянула из-за шара:
– Мне очень жаль. Но это все, что я вижу. Это все...
На самом деле она уже потеряла интерес и хотела, чтобы они побыстрее ушли. Величественно взмахнув рукой, она отпустила их.
Выйдя на улицу, Конан Дойл взял кэб и довез Инди до станции «Паддингтон». А по дороге объяснил, почему они ездили к предсказательнице судьбы:
– Недавно я начал интересоваться людьми, наделенными сверхъестественными способностями: предсказывать будущее, читать мысли людей, говорить с теми, кто уже ушел от нас в мир иной. Ведь столько есть всего, чего наука объяснить не может, но это существует.
– А что вы сами думаете о могуществе мадам Баклавы? – спросил Инди.
– Я ни в чем не могу быть уверен, – ответил Конан Дойл. – Все, что говорила мадам, подтвердить может только время.
Инди ухмыльнулся:
– Интересно, что сказал бы о ней Холмс?
– Боюсь, он назвал бы ее мошенницей. Мой дорогой Холмс верит только в реальность и доверяет лишь своим двум глазам, не веря третьему – потустороннему. Но вот что ты, мой юный друг, скажешь обо всем этом?
– Я вместе с Холмсом, – заявил Инди. – Так как это касается моей судьбы. Я имею в виду, что мадам Баклава услышала мой американский акцент и просчитала мое возможное морское путешествие. А что касается катастрофы, то она не сказала, когда это может случиться. В моей жизни я собираюсь много путешествовать. И у меня предчувствие, что всяческих опасностей и приключений хватит с головой. Кроме того, она, быть может, просто хотела напугать меня. Ведь ей не понравился мой шестипенсовик. Наверное, ее обманул хрустальный шар, сказав, что в моем кармане целый шиллинг.
Кэб остановился. Они приехали на вокзал Паддингтон.
– Огромное спасибо, сэр, – сказал Инди. – Я буду с нетерпением ждать следующих приключений Холмса.
– А я буду вспоминать тебя, когда начну их писать. Но, возможно, мы еще встретимся, и я познакомлю тебя со своими сыновьями. Они скоро будут дома, ведь каникулы не за горами.
– К сожалению, я возвращаюсь в Америку уже послезавтра, – вздохнул Инди.
Лицо Конан Дойла помрачнело:
– Морское путешествие? Надеюсь, ты будешь очень осторожным.
Инди кивнул:
– Не беспокойтесь об этом. Я поплыву на самом безопасном корабле в мире. Он называется «Титаник»...
Инди смотрел в окно поезда. Утреннее солнце уже умыло проносившиеся мимо сельские пейзажи Южной Англии. Была среда, 10 апреля. И погода как нельзя лучше подходила к отплытию «Титаника».
Инди направлялся в порт Саутгемптон. Вместе с мисс Сеймур он сел в поезд на вокзале Ватерлоо в Лондоне. И теперь удобно расположился с ней в купе первого класса. В последнее время Хелен Сеймур путешествовала только так. Всегда первым классом.
Но это далеко не все перемены, которые произошли с мисс Сеймур. Инди заметил, что свалившееся на нее богатство изменило не только образ ее мыслей, но и ее внешний облик и манеры.
Когда-то она одевалась скромно и неброско. А теперь носила все лучшее из самых модных лондонских магазинов. Раньше ее волосы были собраны сзади в простой пучок. А теперь ими занимались исключительно парикмахеры. Когда-то она с жадностью читала в ежедневной газете все новости о событиях в мире и готова была написать редактору все, что думает по той или иной проблеме. Сейчас же ее интересовали лишь страницы со светскими сплетнями. Раньше она ненавидела показной блеск. А теперь, казалось, готова была ослепить собой весь мир.
Но что могло быть более ослепительным, чем бриллиант Шалимар?
Он оказался частью свалившегося на Хелен Сеймур богатства. Ее дальний родственник Роджер Сеймур привез бриллиант из Индии. Роджер разбогател именно там, но насладиться в Англии своим состоянием не успел. Он умер неожиданно и странно. Даже медицинская экспертиза не смогла определить причину смерти. Жена умерла еще в Индии. А спустя неделю после смерти Роджера погиб его единственный сын, по версии полиции он был убит грабителем, которому удалось скрыться. Однако убийца не получил того, за чем охотился.
В результате и бриллиант, и все остальное богатство достались Хелен Сеймур. Оказалось, что она единственный родственник, имеющий право на наследство. Хелен вошла в контору адвоката скромной учительницей, а вышла оттуда наследницей огромного состояния, о котором можно было только мечтать.
И вот теперь Шалимар украшал грудь мисс Сеймур. Правда, она его прятала под блузкой. Ведь очень вульгарно носить бриллианты днем, чтобы все их видели. Но сегодня Хелен решила позабыть о правилах приличия. Как она сказала Инди:
– Я хочу полностью насладиться своим новым положением богатой леди, когда взойду на палубу лучшего в мире корабля. И мне кажется, Шалимар станет моим счастливым амулетом...
С этими словами она нежно вынула бриллиант и расправила ворот блузки. Инди должен был признать, что ничего подобного он еще не видел. Наверняка, даже самые состоятельные пассажиры «Титаника» не останутся равнодушными, когда мисс Сеймур будет вечерами демонстрировать свое сокровище.
Но ей не пришлось ждать так долго. В их купе был еще один пассажир. Его одежда, сшитая, судя по всему, дорогим портным с Севил-роуд, наводила на мысль, что он – настоящий джентльмен. Волосы и усы были тщательно подстрижены, а произношение выдавало его принадлежность к сливкам общества. Инди уже прожил в Англии достаточно долго, чтобы замечать такие нюансы.
Незнакомец даже не удостоил Инди взглядом. Он созерцал Хелен Сеймур... И ее бриллиант:
– Я надеюсь, вы не посчитаете меня слишком дерзким, мадам. Но я обязан отдать должное вашему вкусу при выборе драгоценностей. На вас превосходное украшение.
– Ну что вы. Спасибо, сэр, – жеманно ответила мисс Сеймур.
Инди даже представить себе не мог, что она способна так говорить, подражая кокетливым школьницам.
– Ведь он прекрасен, не правда ли?! – продолжала ворковать Хелен.
– Только совсем немногие, у кого такое же богатое воображение, как у вас, могут носить это произведение искусства, – ответил незнакомец. – А все, что менее ценно, обычно остается в тени. И недоступно взгляду.
Инди видел, как мисс Сеймур залилась краской, и догадался, что до этого еще никто не говорил ей подобных комплиментов. Она едва смогла произнести:
– Вы мне льстите.
– Совсем нет, – ответил джентльмен. – Лесть – это не ко мне. Я – солдат, привыкший говорить просто и честно. Но разрешите представиться. Полковник Осмонд Гилберт. Личный полк кавалерии Ее Величества. Правда, кавалерист бывший. Тяжелая травма ноги при страшном падении. Вынужден был уйти в отставку. И должен сказать – к праздной жизни чертовски сложно привыкнуть.
– Да, – подхватила мисс Сеймур. – Это – настоящая головная боль. Просто не знаешь, что делать с деньгами и свободным временем. Обычно в таких ситуациях можно заняться благотворительностью или еще чем-то полезным для общества. Но, конечно же, нужно поддерживать и свой имидж, следить за собой. Ведь положение обязывает...
– Совершенно верно, – подтвердил полковник. – Однако в вашем случае такие усилия абсолютно не нужны. Просто быть самой собой – этого вполне достаточно. Но как я должен обращаться к вам – мадам или мисс?
– Мисс Хелен Сеймур.
Полковник в недоумении приподнял свои темные брови:
– Не замужем? Такая женщина, как вы? Поразительно!
К удивлению Инди, Хелен ничуть не смутилась, а ответила небрежным тоном:
– Боюсь, я была слишком разборчива. Никто не смог покорить мое сердце.
– И вы оказались абсолютно правы, что не поторопились, – заявил полковник. – Вам нужен мужчина достойный вас. И я понимаю, почему его нет пока рядом. Особенно сейчас, во всем цвете вашей красоты и женственности.
Инди громко откашлялся. Это был единственный способ не выдать свои эмоции. Ведь даже элегантная одежда и модная прическа не сделали из мисс Сеймур красавицу
Хелен Сеймур и полковник посмотрели на Инди.
– Позвольте мне представить Генри Джонса-младшего, – сказала она. Но, увидев, как напряглось лицо Инди, добавила:
– Однако он предпочитает, чтобы его называли Индиана. Он – сын моих друзей, американцев. Они вполне цивилизованные люди. Я везу его к ним на «Титанике» и надеюсь, что мальчик получит от плавания удовольствие. Да я и сама не прочь побывать в Америке. Думаю, будет совсем не скучно.
Инди отметил про себя, что все изменения, произошедшие с мисс Сеймур не так уж и плохи. К тому же ему нравилось, когда его называли Индиана, а не Генри-младший, как привык звать его отец. Но хорошее настроение испортилось быстро.
– Привет, младший, – сказал полковник и так сжал руку Инди, что чуть не раздавил ему пальцы. – Собираешься позаботиться о мисс Сеймур на «Титанике», не так ли? Не будешь возражать, если я тебе немного помогу.
Полковник отпустил его руку. Инди попытался согнуть пальцы. Слава богу, кости не были сломаны.
Он смотрел на полковника и думал о пророчестве мадам Баклавы, предвещавшей опасность. Правда, она не сказала, что это будет. Или кому эта опасность будет угрожать.
Полковник был прав в одном. Инди должен позаботиться о Хелен Сеймур на «Титанике». А значит, он должен следить за каждым его шагом...
Когда Инди увидел «Титаник», все его дурные предчувствия вмиг исчезли. Что бы там ни узрела мадам Баклава в своем хрустальном шаре, это не имело никакого отношения к такому кораблю.
«Титаник» был слишком большим и слишком мощным. Из рекламного проспекта Инди узнал, что длина корабля превышала 882 фута, или 268 метров. А его водоизмещение оказалось больше 46 тысяч тонн. Но Инди не терпелось самому увидеть, что означают эти цифры.
Он стоял на пристани Саутгемптона и, запрокинув голову, смотрел на корабль.
«Титаник» в высоту был с двенадцатиэтажный дом. А в длину – как четыре городских квартала. И это было только начало сюрпризов, которые таил в себе корабль.
Инди, Хелен Сеймур и полковник поднялись по трапу на борт корабля. Наверху они увидели табличку, предупреждающую, что эта палуба «только для пассажиров первого класса». Для путешествующих вторым и третьим классом были предусмотрены другие трапы и намного меньше удобств в каютах на нижних палубах.
Инди сразу понял, что первый класс на этом корабле действительно соответствует первому классу. В шикарной каюте Хелен Сеймур было целых две комнаты: гостиная с прекрасной мебелью и спальня с огромной кроватью. На стенах, оклеенных обоями, висели замечательные картины и зеркала. Восточные ковры устилали полы.
Хелен Сеймур осталась довольна:
– Все это очень мило. А теперь, Индиана, беги в свою каюту, я должна проследить, чтобы мои вещи разобрали как следует. Надеюсь, ты тоже займешься своим багажом. И позаботься, чтобы твоя одежда была выглажена. За ужином ты должен выглядеть должным образом, полковник Гилберт договорился, что будет сидеть за нашим столиком. А ведь он – настоящий джентльмен.
Каюта Инди находилась дальше по коридору и оказалась намного меньше апартаментов мисс Сеймур. Но и здесь присутствовал дух изысканности. Даже входная дверь была искусно декорирована деревом.
Инди потребовалось всего десять минут, чтобы разложить свои вещи. Посмотрев на костюм, в котором собирался идти на ужин, он решил: гладить его не нужно, и он вполне подойдет для общества полковника Гилберта.
Так что у Инди оказалась уйма свободного времени, чтобы познакомиться с кораблем, тем более в ближайшие часы мисс Сеймур будет страшно занята, наблюдая, как распаковывают ее багаж. В дорогу она взяла два огромных сундука, доверху набитых одеждой. И еще четыре таких же погрузили в трюм, где они будут ожидать свою хозяйку целых три недели, пока не приплывут в Америку. Всю свою жизнь Хелен Сеймур носила одежду до тех пор, пока та не приходила в негодность. И теперь она наверстывала упущенное.
Для начала Инди отправился изучать ту часть корабля, где разместились пассажиры первого класса. Он поднялся по широкой лестнице в ресторан, который больше был похож на богатый дворец, заглянул в курительный салон, обставленный кожаными креслами, – такое могло быть только в дорогом закрытом клубе – и уже направился было посмотреть на бассейн, когда раздался пронзительный свисток. Корабль отчаливал. Инди заторопился на палубу и застыл у бортика.
Берег был переполнен людьми. Они восторженно кричали и махали руками.
Из трех пароходных труб валил дым, четвертая была всего лишь муляжом для солидности.
Инди наблюдал, как полоса воды между кораблем и причалом становится все шире. «Титаник» медленно выходил из бухты.
Совсем рядом у мола пришвартовался небольшой корабль. Инди прочитал его название – «Нью-Йорк». Его палубу заполнили любопытные зеваки, тоже желавшие взглянуть на «Титаник».
И вдруг раздался звук, похожий на выстрел из ружья. Это лопнули толстые канаты, удерживавшие «Нью-Йорк» у мола. Теперь кораблик оказался свободным, и его понесло прямо к «Титанику».
Потрясенный Инди увидел, как люди на палубе «Нью-Йорка» стали в панике метаться. А потом огромная волна, поднятая одним из гигантских винтов «Титаника», запущенных на полную мощность, отбросила кораблик в сторону.
Опасность миновала, и пассажиры на палубе «Титаника» облегченно вздохнули. Прерванные разговоры возобновились. Послышался смех. Случайное происшествие было тут же забыто, всеми, кроме Инди. Он хотел знать, что же все-таки произошло.
Рядом с ним оказался вахтенный, мужчина небольшого роста с ярко-рыжими волосами и бледно голубыми глазами. Инди тут же повернулся к нему и спросил, что он думает об этом случае.
Тот улыбнулся и ответил:
– Не о чем волноваться. Да, «Титаник» может легко раздавить любой маленький корабль, но ты же видел, как ловко наш капитан Смит решил проблему. Он – старый морской волк и знает, как действовать в трудных ситуациях.
– А раньше он тоже плавал капитаном на таких огромных кораблях? – спросил Инди.
– На таких огромных кораблях еще никто не плавал, – ответил вахтенный. – Их до сегодняшнего дня просто не существовало. Я думаю, потребуется какое-то время, чтобы капитан полностью здесь освоился. В любом случае о себе пусть беспокоятся другие корабли. А в мире сейчас нет ничего подобного «Титанику» и ничего, что могло бы повредить его. Он построен с учетом всех возможных неприятностей, с которыми корабли встречаются в океане, и готов к любой из них. Но вот идет человек, который может рассказать тебе обо всем намного лучше меня. Он участвовал в строительстве «Титаника». Зовут его Томас Эндрюс. И здесь он для того, чтобы лично убедиться, все ли на корабле работает четко и исправно.
Вахтенный подвел Инди к мужчине, который как раз наклонился над одним из стульев, стоявших на палубе, проверяя, нет ли трещин. Мужчина был чисто выбрит и одет в добротный твидовый костюм. Инди обратил внимание на его глаза: они были удивительно живые и внимательные.
– Мистер Эндрюс, сэр, этот молодой человек хочет знать, насколько безопасно плавать на таком корабле, – обратился к конструктору судна вахтенный. – Я подумал, что вы могли бы рассказать ему о «Титанике».
– С удовольствием, – ответил Томас Эндрюс. – Судостроительная компания «Уайт Стар Лайн» не скупилась на расходы. У корабля фактически два корпуса. И если один получит повреждение в результате какого-нибудь непредвиденного случая, то второй не позволит воде проникнуть внутрь. Для дополнительной страховки трюм разделен на отсеки, которые отделяются друг от друга стальными водонепроницаемыми дверьми. Двери подключены к специальной электрической системе контроля, и человеку на капитанском мостике достаточно просто нажать на выключатель, чтобы они легко заблокировали любой поврежденный отсек. Вода дальше проникнуть уже не может. А затем наши гигантские помпы заставят ее покинуть корабль.
– Вот видишь, «Титаник» непотопляем. Об этом написано и в рекламных проспектах, – подтвердил вахтенный.
Томас Эндрюс взглянул на часы:
– Извините, но я должен идти. Хочу еще проверить оборудование на кухне. Хорошего вам путешествия, молодой человек. И не волнуйтесь, «Титаник» доставит вас в Нью-Йорк в целости и сохранности. Смею надеяться, что вам будет жаль покидать корабль.
И Томас Эндрюс быстро удалился. Он хотел досконально проверить каждую деталь корабля, который строил вместе с другими. Поэтому дел у него хватало с избытком на все время плавания до Нью-Йорка.
– Теперь вы можете спать спокойно, – сказал вахтенный Инди. – К тому же у «Титаника» такой плавный ход, что трудно представить, что мы в открытом океане.
Тут вахтенный заметил, что Инди, не отрываясь, смотрит на спасательные шлюпки на палубе.
– Они здесь только место занимают, – опередил он вопрос мальчика. – Но в соответствии с действующими правилами мы обязаны иметь их на борту корабля. Правила эти уже устарели
– А сколько человек помещается в одну шлюпку? – спросил Инди.
– Приблизительно шестьдесят пять, если набить ее до отказа. Но лучше – шестьдесят, – ответил вахтенный.
– А сколько людей может взять на борт «Титаник»? – снова поинтересовался Инди.
– Считая второй и третий класс, а также команду? – спросил вахтенный.
– Конечно, – сказал Инди. – Разве они не люди?
– Около трех с половиной тысяч, – ответил вахтенный. – Но это максимальное количество пассажиров. А сейчас на борту чуть больше двух тысяч двухсот человек.
Инди начал было задавать еще вопросы, но к вахтенному подошла женщина:
– Моему пекинесу, Арчибальду, что-то не по себе. Вы можете чем-нибудь помочь?
– Я сейчас попрошу стюарда, чтобы он позаботился о нем, мадам, – успокоил ее вахтенный. Но перед тем как уйти, обернулся к Инди. – Если возникнут еще вопросы, не стесняйся и приходи ко мне. Мое имя – Хоукинс. И моя работа в том и состоит, чтобы это путешествие запомнилось тебе на всю жизнь...
Инди вернулся к бортику корабля.
Берега Англии все дальше и дальше уходили за горизонт. «Титаник» пересекал пролив Ла-Манш, который называли еще и Английским каналом. Во французском порту Шербур нужно было забрать очередных пассажиров, а потом плыть дальше на запад. Последняя остановка перед Нью-Йорком была запланирована в Ирландии, где также «Титаник» ждала еще одна группа путешественников. Ведь для «Уайт Стар Лайн» чем больше пассажиров, тем лучше. «Титаник» должен оправдать все огромные расходы, понесенные при его строительстве.
Голубое апрельское небо было безоблачно, пригревало весеннее солнце. Величайший в мире корабль продолжал свое первое плавание. Но свежий морской бриз скоро нарушил состояние эйфории, овладевшей Инди. Он смотрел через бортик на зеленоватую воду далеко внизу и вспоминал маленький кораблик «Нью-Йорк», который неумолимо приближался тогда к огромному «Титанику». Вспоминал выражение ужаса на лицах людей. И пророчество мадам Баклавы. На мгновение, потеряв самообладание, Инди задрожал от страха.
Ощущение опасности обострилось за ужином тем же вечером. Сначала разговор зашел о попутчиках, среди которых было немало известных личностей, и в их числе – Джон Якоб Астор и его жена, которые поднялись на борт в Шербуре.
– Он – один из богатейших людей Америки, – не замолкала Хелен Сеймур. – А она – его вторая жена. И намного моложе его. Он развелся со своей первой супругой, чтобы жениться на ней. Был скандал! Они уехали из Америки путешествовать, пока все не уляжется. А теперь она ждет ребенка. Я думаю, они надеются, что рождение первенца как-то успокоит общественное мнение.
Инди вздохнул про себя. Мисс Сеймур, судя по всему, уже пристрастилась цитировать сплетни из газетных колонок светской хроники. Интересно, станет ли она когда-нибудь опять нормальной...
За столиком их было четверо: Хелен Сеймур, Инди, полковник Гилберт, четвертым был лысый бородатый джентльмен, представившийся Роджером Сэмпсоном.
Полковник не отводил взгляда от мисс Сеймур и внимательно слушал все, что она говорила. А потом тут же вставлял свои замечания.
– Поразительно, до какой степени богатыми оказываются некоторые американцы, – подхватил он разговор. – Жаль только, что они такие вульгарные. Богатство должно принадлежать людям воспитанным и обладающим вкусом. Таким, как вы, мисс Сеймур.
– Но я не так богата, как многие из них, – затрепетала Хелен и вдруг замолчала.
Инди готов был поклясться, что она прочла вопрос в глазах полковника и колебалась с ответом. К ужасу Инди, колебалась она недолго, хотя явно не хотела рассказывать о своем наследстве.
– У меня всего сто тысяч фунтов или около того, – наконец проговорила мисс Сеймур.
Инди быстро прикинул в уме, сколько это в долларах. Получилось почти полмиллиона. А ведь множество людей работали всего за двадцать долларов в неделю и были счастливы. А еще больше – трудились вообще за гроши. Да, мисс Сеймур придется сильно постараться, чтобы потратить такую кругленькую сумму.
Полковник живо откликнулся на ее слова:
– Наверное, это доставляет вам кучу проблем. Надеюсь, вы мудро распорядились своими деньгами, вложив их в прибыльное дело.
– Боюсь, что нет. Они просто лежат в банке, – ответила мисс Сеймур. – Ведь я так мало знаю обо всех этих финансовых операциях.
«Что с ней случилось», – подумал Инди. Ведь в свое время он видел, как она спорила из-за цены и торговалась с купцами всех стран, куда они приезжали вместе с его родителями.
– Вам нужен верный друг и надежный советчик, – заявил полковник. – Тот, кому вы можете полностью доверять. И вы ни в коем случае не должны продавать бриллиант, который носите. Он прекрасно подчеркивает голубизну ваших глаз, особенно когда вы в этом изумительном бархатном платье.
Насколько Инди мог видеть, глаза мисс Сеймур были цвета серого гранита. А вот глаза полковника буквально светились, когда он смотрел на Шалимар и говорил об удаче, выпавшей мисс Сеймур.
Джентльмен, назвавшийся Роджером Сэмпсоном, похоже, также заинтересовался бриллиантом:
– Простите за нескромный вопрос, но этот камень действительно настоящий?
– Конечно, – сказала мисс Сеймур. – Посмотрите, ведь он великолепен, не правда ли?
– Да, он действительно великолепен. Но и опасен в то же время, – заметил Сэмпсон. – Будьте осторожны. Воры часто путешествуют на дорогих лайнерах и охотятся за подобными вещами.
– Ну, думаю, вы преувеличиваете, – ответила мисс Сеймур. – Ведь только самые достойные члены общества плывут первым классом. Вы только посмотрите вокруг.
– Преступники – мастера перевоплощения. Они умеют искусно маскироваться, – предупредил Сэмпсон. – Уверяю вас, я знаю о чем говорю. Это моя работа – знать такие вещи.
– И чем же вы занимаетесь? – с удивлением спросил полковник Гилберт.
– Я – инспектор Скотленд-Ярда, – заявил Сэмпсон.
– И вы преследуете преступника на этом корабле? – не сдержался Инди.
Сэмпсон улыбнулся:
– Все не так романтично. Я еду в Нью-Йорк читать курс лекций для американских полицейских. Они хотят познакомиться с новейшими методами работы наших детективов.
Хелен Сеймур повертела в пальцах висевший на шее бриллиант:
– Спасибо за предупреждение, инспектор. Но на этом корабле я чувствую себя вполне спокойной и счастливой, ведь рядом со мной двое смелых мужчин, способных защитить меня и мой Шалимар.
«Двое мужчин...», – повторил про себя Инди. Раньше мисс Сеймур присматривала за ним. Теперь пришла его очередь. Главное – не спускать глаз с этого «полковника».
Когда они поднялись из-за стола, Инди заметил, что первый шаг полковника был на удивление твердым для человека, страдающего хромотой. Но потом тот опять начал припадать на одну ногу. И Инди окончательно уверился, что полковнику нельзя доверять. Когда он пригласил мисс Сеймур выпить чего-нибудь в баре, Инди увязался за ними. Полковник этому совсем не обрадовался, не была довольна, впрочем, и Хелен Сеймур.
Они перешли во французское кафе – вполне удачную имитацию парижского уличного кафе, где прислуживали настоящие французы-официанты. Полковник заказал шампанское для мисс Сеймур и для себя. Инди принесли мороженое. Инди старался есть его как можно медленнее, так как не собирался оставлять Хелен Сеймур наедине с полковником.
Когда Инди принялся за остатки уже растаявшего мороженого, к их столику подошел незнакомый мужчина. Как и все остальные, он был одет в вечерний костюм, вот только на голове его красовался тюрбан и кожа выдавала южную кровь.
– Разрешите представиться, – поклонился он. – Профессор Кхан. Университет Калькутты. Позвольте спросить вас, мадам, то, что на вас – бриллиант Шалимар?
– Ну да, он самый, – подтвердила мисс Сеймур.
– Я так и подумал, – ответил профессор. – Я просто хотел быть абсолютно уверенным.
– Как замечательно, что вы его узнали, – воскликнула она.
– Не так уж и замечательно, – нахмурился профессор Кхан. – Мы, индусы, любим и почитаем наши национальные сокровища. Особенно святые реликвии.
Полковник откашлялся:
– Простите, э... профессор, но бриллиант Шалимар – не одно из «ваших национальных сокровищ». Он принадлежит мисс Сеймур.
– И как же она его получила? – спросил Кхан.
Хелен Сеймур гордо ответила:
– Мой дядя оставил его мне в наследство.
– А каким образом бриллиант достался ему? – не унимался профессор.
– Ну, он нашел его где-то в Индии, – сказала Хелен.
– Я не спрашиваю, где. А спрашиваю, как? – настаивал Кхан.
Мисс Сеймур пожала плечами:
– Я действительно не знаю деталей. Но уверена, что все было законно.
– Законно с точки зрения британского закона, – парировал профессор. – А вот в Индии это называется воровством.
– Послушайте, добрый человек, – возмутился полковник. – Вы хотите сказать, что Шалимар не принадлежит мисс Сеймур?
Профессор Кхан сделал успокаивающий жест:
– Я не говорю этого. Я вполне лояльный британский подданный. Получил образование в Англии и надеюсь преподавать там. Но в Индии есть люди, которые утверждают: бриллиант Шалимар принадлежит храму. Храму, где он находился тысячи лет. И на укравших его наложено проклятие. Любой, кто будет им владеть, умрет насильственной смертью.
– К счастью, здесь, на Западе, мы не верим в подобные суеверия, – облегченно вздохнул полковник.
– Совершенно верно, – произнес Кхан. – Я упомянул об этом просто так, подумав, что это может развлечь вас.
– Уверена, нашему юному Индиане все сказанное вами очень интересно, – заметила мисс Сеймур. – Ведь он мечтает стать археологом. А значит должен будет много знать об обычаях и суевериях.
– Но сейчас пришло время ему идти спать, – вмешался полковник. – А нам – пойти немного потанцевать, – он осекся, а потом добавил: – Если, конечно, вас не смутит моя покалеченная нога.
– Уверяю вас, нет, – улыбнулась Хелен Сеймур. – Я знаю: вы будете прекрасным партнером, полковник. А если ваша нога начнет вас беспокоить, мы просто посидим и послушаем музыку. Я не сомневаюсь, что оркестр здесь замечательный.
– Пожалуйста, зовите меня просто Осмондом, – попросил полковник. – К чему так официально обращаться друг к другу здесь, на корабле. Разве я не прав?
– Я согласна, – ответила мисс Сеймур. – Но тогда и вы должны называть меня просто Хелен.
– Я буду только счастлив, Хелен, – улыбнулся он.
Мисс Сеймур улыбнулась в ответ:
– Итак, мы уже идем, Осмонд?
– А я оставляю вас и желаю приятного вечера, – сказал профессор Кхан.
Полковник и Хелен Сеймур встали и направились в танцевальный зал. Инди уже не мог их сопровождать. Но ложиться спать он не собирался. Его продолжал мучить один вопрос, который требовал немедленного ответа.
Ночь была тихая, но по палубе прогуливалось совсем немного пассажиров, большинство развлекалось внутри корабля. Инди слышал отдаленные звуки музыки и нежное шуршание волн за бортом «Титаника», плывшего под звездным небом.
Инди переходил от одной спасательной шлюпки к другой, считая их. Узнать, сколько шлюпок всего, было нетрудно, ведь все они находились на палубе первого класса.
Рыжеволосый вахтенный не назвал ему точную цифру. И это не давало Инди покоя. Как и его любимый герой, Шерлок Холмс, он не мог успокоиться, пока не узнает истину.
И вот – последняя шлюпка. Всего их оказалось шестнадцать. Если не считать еще четырех в разобранном виде. Инди быстро все прикинул: «Итак двадцать шлюпок. По шестьдесят пять человек в каждой. Это – тысяча триста. Около половины всех людей, находящихся на борту. Да, инструкции по безопасности действительно писались давно и не для такого огромного корабля, как “Титаник”».
Инди зевнул. Пора идти спать. Но что-то заставило его еще раз взглянуть на последнюю шлюпку. Что-то необычное. Сначала он ничего не понял, а потом увидел: ее накрывал непромокаемый брезент, один из углов которого не был привязан к шлюпке и свободно болтался.
«Странно, – подумал Инди. – Английские матросы обычно не допускают подобных вещей и все делают основательно. Конечно, эта шлюпка несколько вдали от остальных, но все же...»
Вот и еще одна маленькая загадка. Инди приподнял угол брезента и заглянул внутрь – прямо в темные глаза, полные страха.
– Пожалуйста, не выдавайте меня, – зашептала удивительно красивая черноволосая девушка.
– Кто вы? – спросил Инди.
– Мое имя – Молли Кинкейд, я – ирландка, – ответила она.
«И что вы здесь делаете», – хотел было продолжить Инди, но передумал и просто сказал:
– Я знаю. Я не должен спрашивать. Ведь вы без билета, правильно?
– Это моя единственная возможность попасть в Америку, – снова прошептала Молли. Ее голос дрожал, и в нем уже чувствовались слезы. – Я должна была бежать из Лондона. Я приехала туда из Дублина совсем еще маленькой девочкой. Мне пообещали, что у меня будет прекрасное место домработницы. На самом деле я работала за троих, а хозяйка дома мне вообще ничего не платила. Она сказала, что это я должна ей деньги, потому что разбила вазу. Но хуже всего – хозяин постоянно пытался меня целовать. А потом они оба заявили, что если я надумаю от них уйти, они обвинят меня в воровстве. Вот я и решила – Америка единственное место, где я буду в безопасности и смогу начать новую жизнь.
Она взглянула своими огромными темными глазами на Инди:
– Вы ведь ничего плохого не сделаете мне, правда? Такой милый джентльмен, как вы.
– Конечно, я не предам вас, – сказал Инди. – Но вы не можете все время находиться в этой шлюпке. Вас обязательно найдут.
– Мне нужно остаться здесь всего еще на один день, – ответила Молли. – Завтра корабль остановится в Куинстауне в Ирландии. И на борт поднимутся новые пассажиры – ирландцы. Они позаботятся о своей соотечественнице. Все они поплывут третьим классом. И я прокрадусь туда завтра ночью.
– Я принесу вам что-нибудь поесть, – сказал Инди. – Какой смысл сидеть тут голодной.
– Не беспокойтесь об этом, – улыбнулась Молли. – Шлюпка полна провизии. Здесь есть даже теплые одеяла. И еще много чего. Я сначала прямо удивилась.
– Я тоже, – ответил Инди. – Странно, что «Уайт Стар Лайн» так хорошо оснащает свои спасательные шлюпки, хотя на самом деле их совсем недостаточно.
– Да ничего странного в этом нет, – ответила Молли. – Владельцы корабля не жалеют денег для удобства пассажиров первого класса и их безопасности. Именно для них эти шлюпки и предназначены.
– Вот тут вы не правы, – заявил Инди. – Эти шлюпки – для всех. Так гласит закон моря. И в случае опасности – спасают сначала женщин и детей. А каким классом вы плывете – не имеет значения.
Молли резко рассмеялась:
– Хотела бы я это увидеть.
И уже теплее сказала Инди:
– Огромное вам спасибо. Вы мой рыцарь в блестящих доспехах.
Инди очень надеялся, что Молли не заметила, как он покраснел. И решил обязательно научиться спокойно реагировать на комплименты прекрасных дам.
Он все же постарался, чтобы его следующие слова прозвучали мужественно и твердо:
– Я вот что вам скажу. Завтра я здесь осмотрюсь и выясню, как попасть в третий класс. А ночью вернусь и покажу вам дорогу.
– Вы слишком добры к такой бедной девушке, как я, – сказала Молли.
– Очень жаль, что не могу пока сделать для вас больше, – галантно ответил Инди.
На следующий день он сдержал данное обещание. И в первый раз был признателен полковнику, ведь только благодаря ему мисс Сеймур не возражала, чтобы Инди занимался, чем хочет. Она вряд ли бы заметила, даже если Инди упал бы за борт.
Теперь у него было полно свободного времени, чтобы выяснить, как попасть в третий класс. И решить, как проводить туда Молли.
Инди не ошибся в расчетах. После ужина он был предоставлен самому себе. Хелен Сеймур не настаивала, чтобы он сопровождал ее с Осмондом на танцы. Полковник оказался прекрасным партнером.
– Божественно, – все что могла сказать о нем мисс Сеймур.
Полковник Гилберт объяснил такой свой успех только тем, что рядом с ним было само совершенство и вдохновение. И Хелен, нежная, как перышко, позволила ему позабыть о больной ноге, когда они легко и свободно исполняли танцевальные па.
Выслушав все это, Инди пожелал им спокойной ночи, а себе пообещал, что завтра он от них уже не отстанет. И должен будет любыми путями охладить пыл полковника, а еще лучше, поймать его на вранье. Но сейчас есть дела поважнее – показать Молли дорогу в безопасное место.
Наступила еще одна безоблачная звездная ночь. «Титанику» везло с погодой. Море было абсолютно спокойным, когда корабль бросил якорь у Куинстауна. Ирландскую порцию пассажиров без всяких хлопот доставило на корабль небольшое каботажное судно. Так что «Титанику» не нужно было тратить время на швартовку, и он снова вышел в открытое море.
Настроение Инди заметно улучшилось, и он уже жалел, что отнесся к словам мадам Бак лавы так серьезно. Было абсолютно глупо считать спасательные шлюпки и вести себя как перепуганный мальчишка. Он обязательно постарается не делать ничего подобного в будущем.
Только одной Молли в этом путешествии угрожала опасность. Но он все уладит.
Добравшись до шлюпки, Инди приподнял брезент и прошептал:
– Пора идти.
Неожиданно из темноты появилась рука и, схватив Инди за шиворот, втащила внутрь.
Моллина тонкая ручка оказалась на удивление сильной. Инди буквально рухнул на дно шлюпки, а девушка мгновенно задернула брезент. Инди не стал спрашивать, почему она это сделала, теперь и он мог слышать, что слышала Молли – приближающиеся шаги. Инди подумал, что слух у нее, как у кошки. Хотя, наверное, это потому, что она в опасности. А опасность, как известно, обостряет все чувства человека.
Потом Инди услышал и голоса. Разговаривали двое мужчин. Они стояли совсем рядом со шлюпкой, и он мог слышать каждое слово. Через несколько минут они ушли. Позади него в темноте облегченно вздохнула Молли.
– Слава Богу, они не обнаружили нас, – прошептала она. – Но что это был за язык, на котором они говорили? Мне кажется – он похож на немецкий.
– Да, это немецкий, – ответил Инди.
– Хотела бы я знать, о чем шла речь, – сказала Молли.
– Я знаю, о чем, – проговорил Инди. Немецкий, как и некоторые другие языки, я успел выучить во время путешествий с родителями.
– И о чем же они говорили? – заинтересовалась Молли.
Инди постарался, чтобы его голос не дрожал, хотя это было нелегко.
– Один рассказывал другому об этой шлюпке, – начал Инди. – Он сказал, что это та самая, которой они воспользуются. И что они должны покинуть корабль очень рано и достаточно далеко отплыть от него. Иначе тонущий «Титаник» потянет их за собой.
– Ты шутишь! – воскликнула Молли.
– Хотел бы, но нет, – сказал Инди.
– А может быть, они шутили, – опять перешла на шепот Молли.
– Я был бы рад так думать, – ответил Инди. – Но они оговаривали все детали. Похоже, их встретит какое-то судно. Но даже если будет шторм, и судно не сможет их подобрать – они не пропадут. В шлюпке достаточно еды и всякого спасательного снаряжения, чтобы продержаться несколько недель.
– Значит, вот почему здесь все эти вещи, – сказала Молли.
– Правильно, – подтвердил Инди. – Все сходится, я одного только не могу понять, что все это значит.
Молли наклонилась к его уху:
– Кто-то хочет потопить «Титаник».
Наступила тишина, но казалось, в ней эхом продолжали звучать эти слова.
– Но каким образом? – первой не выдержала Молли.
– Намного важнее узнать, кто это собирается сделать? – ответил Инди.
–И что мы можем предпринять? – спросила Молли. – Я же не могу пойти к капитану и все ему рассказать. Никто не поверит безбилетной девчонке.
– Я тоже пока не знаю, что нам делать, – сказал Инди. – Но надо что-нибудь придумать. – А про себя добавил: «Ну же, парень, давай-ка включай свои мозги, ведь ты же можешь». Вдруг его лицо просветлело:
– У меня появилась идея. Есть человек, который может помочь. В любом случае стоит попытаться. Но сначала я должен проводить тебя к твоим друзьям в третьем классе.
– Могу я чем-нибудь помочь тебе? – спросила Молли.
– Обо мне не беспокойся, – ответил Инди. – Лучше позаботься о себе. Я справлюсь сам. Это – мужская работа.
– Ну, если ты так говоришь, – сказала Молли и нежно дотронулась до его руки. – Знаешь, как это здорово, когда рядом с тобой сильный человек, готовый в трудной ситуации взять ответственность на себя...
Инди осторожно приподнял брезент и огляделся. На палубе никого не было.
– Пошли, путь свободен, – почти приказал он.
Когда они выбрались из шлюпки, Инди увидел, что Молли была хрупкого сложения и очень высокая. Около шести футов
«Она должна быстро скрыться, чтобы ее не успели заметить, – подумал Инди. – Ведь ее простенькая белая блузка и черная юбка из хлопка никак не соответствуют первому классу. И даже будь она одета по-другому, то все равно выделялась бы среди богатой публики».
Молли улыбнулась ему сверху вниз:
– Веди меня.
Они заторопились по пустой палубе и вошли в коридор. Инди стал объяснять:
– Иди вдоль него до следующего. Потом поверни направо. За ним будет еще один. Поверни налево и иди, пока не увидишь лестницу. По ней ты спустишься к каютам третьего класса.
Молли уже двинулась было по коридору, когда Инди неожиданно остановил ее. Он вспомнил о вахтенном:
– Подожди здесь минут пять. Вахтенный может дежурить на лестнице и следить за тем, чтобы пассажиры третьего класса не поднимались на верхнюю палубу. Я постараюсь его оттуда увести.
– А ты уверен, что сможешь? – спросила Молли.
– Никаких проблем, – заверил ее Инди.
– Но все же, если я тебя больше не увижу – спасибо тебе, – сказала Молли и, на-клонившись, поцеловала Инди в щеку.
– Все будет нормально, поверь мне, – ответил Инди и неожиданно почувствовал, что ему трудно говорить.
Не оборачиваясь, он пошел по коридору. Потом по следующему. И еще по одному.
Вахтенный действительно дежурил у лестницы. Инди разглядел его рыжие волосы и вспомнил имя:
– Мистер Хоукинс, не так ли?
– Да, сэр, – ответил тот. – Чем я могу помочь вам?
– Боюсь, что я заблудился, – сказал Инди и продолжил дрожащим голосом. – Я не могу найти дорогу в свою каюту.
– Не беспокойтесь, – ответил Хоукинс. – Я объясню вам, как туда добраться.
Инди заставил свой голос задрожать еще больше:
– Пожалуйста, не могли бы вы проводить меня. Я боюсь, что опять потеряюсь. Видите ли, я никогда еще не уезжал из дома без мамочки и папочки.
Инди хотел залиться слезами, но это было уже сверх его актерских возможностей. Все же на удивление ловко ему удалось сыграть роль несчастного ребенка.
Хоукинс взял Инди за руку и повел в его каюту.
– Вот мы и пришли, молодой человек, – сказал Хоукинс. – Ведь это было совсем не страшно, не так ли?
– Нет, сэр, огромное вам спасибо.
Инди подождал, пока уйдет Хоукинс, а затем снова вышел из каюты. Времени оставалось в обрез, он должен был разыскать человека, который мог спасти Титаник.
Инди нашел Роджера Сэмпсона в курительном салоне. Инспектор Скотленд-Ярда сидел в одиночестве, попыхивал трубкой и играл сам с собой в карты. Инди извинился за вторжение и рассказал, что ему удалось случайно услышать. Но некоторые детали он опустил. Не стал, например, говорить о Молли и о спасательной шлюпке. Ведь, как бы там ни было, Сэмпсон представлял закон. А закон требовал, чтобы у Молли был билет.
Инди сказал, что сидел в шезлонге на палубе спиной к разговаривавшим мужчинам. Они его не заметили, а он не видел их.
– Вы должны верить мне, инспектор. Я действительно все это слышал, честно.
– Молодой человек, за двадцать лет службы в Скотленд-Ярде я научился отличать правду от лжи, – заметил Сэмпсон. – И я знаю: все сказанное вами – правда.
– Это все, что я выяснил, – ответил Инди. – Надеюсь, я не ошибся. Поэтому и пришел к вам, а не к капитану.
– И правильно сделали, – сказал инспектор. – Даже если бы капитан тебе поверил, он только бы запутал расследование. Эта работа не для любителя. Я, конечно же, расскажу ему об угрозе. А также посоветую, что нужно делать, чтобы ее избежать. Вся команда должна быть начеку. Но все следует делать очень осторожно. Без всякой суеты. Преступники не должны догадаться, что за ними следят, иначе они заметут следы. Мы позволим им думать, что все идет по их замыслу.
– А разве это не рискованно? – усомнился Инди.
– Совсем наоборот, – ответил Сэмпсон. – Пусть они считают, что никто ничего не знает об их планах. Да ты и сам все видишь: кому на этом корабле может прийти в голову, что «Титаник» может затонуть. Но сейчас мы уже начеку. И просто должны ждать, когда преступники сделают первый шаг. Это похоже на охоту за мышкой, которая вот-вот вылезет из норки за кусочком сыра. Правда, пока я не могу себе представить, как они намерены потопить непотопляемый «Титаник». Наверное, должны придумать нечто грандиозное и необычное. Так что вся команда не должна ни на секунду терять бдительность и обращать внимание на любую подозрительную мелочь. Мы их схватим с поличным.
– Но разве мы больше ничего не можем сделать? – сказал Инди. – Я имею в виду, пока мы ждем их первого шага. Хотя бы выяснить, кто они такие.
Инспектор улыбнулся:
– Молодой человек, знаете ли вы название этой игры? – и показал на карты, разложенные на столе.
– Естественно, – ответил Инди. – Это пасьянс.
– Мы в Англии называем ее и по-другому, – заметил Сэмпсон. – Мы называем ее – «терпение». Ты смотришь на карты и стараешься, чтобы они подошли друг другу. Если ничего не получается, мешаешь колоду и начинаешь все снова. Это именно та игра, которая нужна детективу, чтобы оттачивать свое мастерство. В общем – терпение, терпение и еще раз терпение.
Инди согласно кивнул. То, что сказал инспектор Сэмпсон и говорил Конан Дойл, все больше проясняло для него методы работы сыщика.
– Я просто подумал, могу ли быть чем-нибудь полезным, – добавил он.
Подумав секунду, Сэмпсон ответил:
– А почему бы и нет, если тебе, конечно, не жалко своего времени.
– Я сделаю все, что нужно, – с готовностью сказал Инди.
– Ну тогда, для начала, скажи мне: ты уверен, что преступники говорили по-немецки? Не на голландском, датском, шведском языках? Иногда они звучат очень похоже.
– Я знаю немецкий, – уверенно ответил Инди.
Инспектор удовлетворенно кивнул:
– Это хорошо, и кое-что уже проясняет. Дело вот в чем. Сейчас идет необъявленная война между Германией и Англией за первенство на морях их торговых и пассажирских флотов. В Гамбурге немцы строят океанский лайнер, еще больший, чем «Титаник». И морской престиж Англии, престиж ее кораблестроителей может сильно пострадать, если «Титаник» потонет. А вот Германия от этого только выиграет. Тысячи пассажиров предпочтут новый немецкий суперлайнер.
– Но потопить такой корабль! Разве это возможно! – покачал головой Инди.
– Пойми, война идет не за новые земли. Ставка здесь – огромные прибыли. Но все-таки это – война, – сказал Сэмпсон. – И все средства хороши для победы.
– Да, наверное, вы правы, – ответил Инди. Он всегда гнал от себя мысли о том, как эти войны могут выглядеть на самом деле. И сейчас вспомнил слова мадам Баклавы об одном из Дойлей, который погибнет на поле боя. Теперь это уже не казалось ему чем-то невозможным.
– Что я должен делать? – промолвил Инди.
– Завтра я с капитаном собираюсь просмотреть весь список пассажиров, – сказал Сэмпсон. – И буду искать среди них наиболее подозрительных. Но у меня уже есть один на примете. Вполне достойная кандидатура.
– А кто он? – спросил Инди.
– Его имя – Отто Дитрих, – продолжил инспектор. – Он – известный оперный певец. Но самое главное, немец до мозга костей. В Германии самый могущественный человек – кайзер. И Дитрих дает для него и его друзей частные концерты. Среди них есть и крупнейшие немецкие кораблестроители. В Германии правительство и бизнес – две стороны одной медали. Так что Отто Дитрих вполне может работать и на тех и на других.
Инди кивнул:
– Быть певцом – прекрасная ширма. Кто станет подозревать его?
– Молодец, – похвалил Сэмпсон. – Я вижу в тебе есть что-то от Шерлока Холмса.
– Я только учусь, – скромно заметил Инди.
– Но детективу важно владеть не только теорией, – сказал инспектор. – Ему нужны доказательства, факты. Вот в их поиске и заключается основная работа сыщика. Ты должен следовать за преступником, даже если тебе кажется, что идешь по неверному пути. Ты должен отслеживать каждый его шаг, как бы скучно это ни было. И постоянно быть начеку. А тем более в случае с Отто Дитрихом. Мягким человеком его никак не назовешь. Он довольно груб и, как говорят, крови не боится. Подумай еще раз, стоит ли тебе ввязываться во все это.
– У меня есть только один вопрос, – сказал Инди. – Когда приступать?
На следующий день сразу после завтрака Инди уже не спускал глаз с Отто Дитриха. Держать его в поле зрения не составляло труда. Он оказался очень высоким – шесть с половиной футов
Однако следить за ним все время оказалось непросто. После своего завтрака он затеял пробежку по палубе.
Инди бросился в каюту и начал рыться в своих вещах. Вот, наконец, то, что нужно: шорты, майка и спортивные тапочки. Он быстро переоделся и вернулся на палубу, чтобы теперь уже неотступно следовать за Дитрихом.
Скоро во рту у Инди пересохло, легкие начали болеть, а ноги гудели так, как будто по ним били бейсбольной битой.
Наконец, Дитрих остановился. Инди с трудом перевел дыхание. Но скоро певец побежал снова, теперь уже в сторону бассейна. Инди из последних сил последовал за ним.
Дитрих зашел в раздевалку и надел костюм для плавания (хозяева «Титаника» предусмотрели все до мелочей, по крайней мере, для пассажиров первого класса), а потом прыгнул в бассейн. Выглядел он, как кит, летящий по воздуху, но в воду вошел без единого всплеска. Певец, вынырнув, тут же начал плавать туда и сюда. Плавал он, как и большинство европейцев, брассом и по-лягушачьи.
Инди не мог просто стоять и наблюдать за Дитрихом у бассейна, он торчал бы у всех на виду как столб. И потому тоже переоделся в купальный костюм, нырнул в бассейн и поплыл за Дитрихом. Инди плыл своим любимым стилем – австралийским кролем, и решил не ударить в грязь лицом.
Он всегда считал себя хорошим пловцом. Но Дитрих, казалось, специально тренировался, чтобы побить рекорд, переплывая Ла-Манш.
Наконец он вылез из бассейна. Инди с трудом сделал то же самое. Вода, которой он наглотался, стояла у него комом в желудке.
Инди быстро переоделся в майку и шорты. Надо было торопиться. Дитрих уже двинулся дальше.
А дальше был прекрасно оборудованный гимнастический зал – еще одна гордость «Титаника».
Дитрих немного размялся и начал поднимать тяжести. Инди посмотрел вокруг. Нужно тоже найти что-нибудь для себя, но полегче. Наконец, он увидел нечто довольно странного вида, как будто приспособленное для отдыха.
– А что это за штуковина, вон там? – спросил Инди инструктора.
– Наш механический верблюд, – ответил тот. – Вам нужно просто сесть на него. А он сделает все остальное.
– Звучит неплохо, – сказал Инди. И, не долго думая, вскарабкался в седло. Инструктор включил «верблюда», который тут же начал сильно раскачиваться. Инди стал подпрыгивать вверх и стремительно опускаться вниз.
Наконец Дитрих закончил свои упражнения. Инди радостно вздохнул – «поездка на верблюде» оказалась нелегкой. Но Дитрих одними тяжестями не ограничился... Он сел за весла тренажера, имитировавшего лодку. А потом стал подниматься по канату. Затем последовал велосипед. К тому времени, когда Дитрих успокоился, Инди чувствовал себя так, как будто пересек Сахару, и что теперь вполне может есть свой обед стоя, как верблюд.
Но он все равно последовал за Дитрихом дальше. Шел Инди очень осторожно. И неожиданно для себя почувствовал в своем теле мускулы, о существовании которых раньше и не подозревал. Все они жутко болели!
Интересно, куда теперь направится Дитрих. Возможно, на «Титанике» помимо всего прочего окажется еще и первоклассная камера пыток?!
В помещении, куда они вошли, было не продохнуть от пара. Инди сразу понял, что это – турецкая баня. Он с облегчением вздохнул и буквально рухнул на ближайшую лавку. В клубах пара перед ним маячило огромное тело Дитриха. Инди уже мог не беспокоиться, что спутает его с кем-то другим или потеряет из виду, кроме них в бане больше никого не было.
А потом он увидел, как огромная темная масса поднимается со своего места. Несмотря на горячий пар, Инди похолодел. Масса подходила к нему все ближе и ближе. Инди уже мог видеть лицо Дитриха. Оно было искажено от ярости, а в глазах горел зловещий огонь. Но Инди смотрел не столько на его лицо, сколько на огромные руки, сжимавшиеся в кулаки.
Дитрих прогремел:
– Вот теперь мы одни. Кто послал тебя шпионить за мной? Говори, или... – Он потряс кулаком перед лицом Инди. Его пальцы разжимались и снова сжимались.
– Шпионить за вами? – заикаясь, проговорил Инди. – Но я всего лишь мальчик. Да и кому это нужно?
– Не разыгрывай из себя простачка, – прорычал Дитрих. – Я знаю все эти штучки. С того момента, как я пообедал с графиней фон Кох, за мной стали следить. Кто тебя нанял – газетчики? Или сам граф?
– Графиня фон Кох, кто это? – удивился Инди.
– Кому еще понадобилось следить за мной? Говори! – потребовал Дитрих. – Хотел бы я больше никогда не связываться с женщинами. Все это может повредить моей репутации. В Берлине меня и так чуть не освистали. Я надеялся избежать скандалов в Нью-Йорке. Но с такими шпионами, как ты... – Его пальцы опять сжались в кулаки.
– Постойте. Вы меня не за того принимаете, – безнадежно пробормотал Инди. – Я не шпион. Я ваш поклонник.
– Поклонник? – удивился Дитрих. Его английский был недостаточно хорош для полного понимания.
– Это значит то, что я восхищаюсь вами, – быстро проговорил Инди. – Я считаю вас величайшим певцом из всех, живущих ныне. Да и вообще... Простите, что шел следом за вами. Я просто хотел увидеть вас воочию. Ведь это, как увидеть Бога.
– Ах, вот значит как, – удивленно покачал головой Дитрих. Все его подозрения моментально рассеялись. – Итак, вы мой поклонник, молодой человек.
– Самый преданный, – заявил Инди.
Лицо Дитриха осветила теплая улыбка:
– А скажите мне, какая ваша любимая ария в моем исполнении?
– Ну... – начал Инди. – Это довольно сложно сказать. Я имею в виду, что вы всегда так великолепны. И все, что исполняете, – тоже. Я просто не смею выбрать что-то одно из стольких ваших шедевров. Ваш чудесный голос заставляет меня трепетать.
– Хорошо, тогда позвольте мне сделать это за вас, – предложил Дитрих. – Мой величайший вызов и триумф, как певца, конечно же, Рихард Вагнер!
– Да, конечно, – выпалил Инди. – Именно Вагнер. Именно его имя и вертелось у меня в голове.
– Откиньтесь на спинку стула, молодой человек, – скомандовал Дитрих. – Или, наверное, я должен сказать, мой юный поклонник? Расслабьтесь и наслаждайтесь.
Дитрих поднялся в полный рост и начал петь. Все это производило потрясающее впечатление. Его голос мог полностью заполнить огромный оперный зал. И небольшое помещение, в котором плавали облака пара, усилило эффект раз в десять.
Инди любил музыку. Больше всего ему нравились ковбойские баллады. Новые мелодии регтайма
Спустя пять минут уши Инди болели так же, как болел его зад после подскакивания на механическом верблюде. А спустя еще десять минут он мечтал, чтобы Дитрих вернулся к физическим упражнениям. Но на сегодня он уже закончил тренировать свое мощное тело и тренировал теперь свой не менее мощный голос, относясь к этому столь же серьезно.
Инди гадал, как долго его барабанные перепонки смогут все это вынести. Но ничего другого не оставалось, кроме как сидеть и ждать, когда они лопнут...
Обо всем, что с ним произошло, Инди в тот же вечер рассказал инспектору Сэмпсону. Они сидели рядом в шезлонгах на палубе. Сэмпсон заметил, что будет лучше, если их совместная работа останется в секрете.
Поэтому сейчас Инди говорил с инспектором, не поворачиваясь к нему:
– Мне пришлось восхищаться каждой новой арией. И это был настоящий кошмар. После чего Дитрих затягивал новую. Ему как будто не хватало комплиментов. Наконец, он испугался, что может сорвать голос, и остановился. По-моему, Дитрих собирается сегодня выступить перед пассажирами.
– Отлично, – сказал Сэмпсон. – Ты сможешь понаблюдать за ним.
– Я должен пойти туда? – тяжело вздохнул Инди.
– Я ведь предупреждал тебя, что ежедневная работа сыщика – штука занудная и тяжелая, – ответил инспектор. – Но без нее успеха в нашем деле быть не может.
– Да уж, занудная – это точно, – сказал Инди. – Но иногда она похожа и на самую настоящую пытку. Голос этого парня способен разорвать барабанные перепонки. Может быть, этот Вагнер и великий композитор, но напевать его мотивы точно не будешь.
– Я не настаиваю, конечно, если ты хочешь остаться в стороне… – пожал плечами Сэмпсон.
– Хорошо, хорошо, – ответил Инди. – Я пойду. Только придумаю, как поберечь свои уши.
Вечером он сидел в первом ряду перед импровизированной сценой. Дитрих увидел его и улыбнулся. Он пел как будто для одного Инди, почти так же, как в турецкой бане. Инди присоединился к грому аплодисментов, когда ария закончилась. Дитрих принялся за следующее произведение Вагнера, которое вызвало еще более шумный восторг слушателей. Он исполнял арию за арией. Вызовы на бис следовали один за другим. А толпа не позволяла ему остановиться. Концерт закончился далеко за полночь.
Наконец, Дитрих откланялся. Как только певец отвернулся, Инди схватился руками за уши и быстро вытащил из них ватные шарики. Они не были надежными, но все же лучше, чем ничего. Дитрих не видел хитрости, зато видел профессор Кхан. Он улыбнулся и дотронулся до своего тюрбана. Инди догадался, что тюрбан полностью закрывает его уши, и тоже улыбнулся Кхану.
После концерта Инди снова пошел за Дитрихом, на этот раз следуя очень внимательно и осторожно. Он прижимался к стенам коридоров и не спешил. Когда Дитрих повернул в третий коридор, Инди выждал и выглянул из-за угла. Певец входил в свою каюту.
Инди посмотрел на часы. Был почти час ночи. Он надеялся, что мисс Сеймур и полковник все еще услаждают себя танцами или сидят во французском кафе и воркуют друг с другом. Он вспомнил, как они обменивались мечтательными взглядами за ужином. Ему стало противно даже думать об этом. Он должен думать только о Дитрихе и своем задании. Нужно будет покараулить еще час или около того. Если Дитрих затеет что-нибудь интересное, то как раз в это время.
– Довольно поздно для прогулок, молодой человек, – раздался вдруг голос за спиной Инди. – Может быть, вам опять помочь найти каюту?
Инди напрягся и быстро обернулся. Это был Хоукинс. Рыжий вахтенный.
– У меня бессонница, – ответил Инди. – И теперь я без труда найду свою каюту. Я подумал, что мне лучше прогуляться.
– А может, я лучше принесу вам в каюту горячее молоко, – не отставал Хоукинс. – Говорят, оно очень помогает от бессонницы.
– Спасибо, но в этом уже нет необходимости, – поблагодарил Инди. – Кажется теперь я смогу заснуть.
– Вот и прекрасно, – сказал вахтенный. – Но если вам что-нибудь понадобится, сообщите мне. Я дежурю всю ночь.
Хоукинс исчез в конце коридора. Но он мог еще вернуться. И продолжать наблюдение за каютой Дитриха стало небезопасно.
Неожиданно Инди вспомнил, как рыжий вахтенный обмолвился, что «Титаник» не полностью заполнен пассажирами. Значит, некоторые каюты должны пустовать. Возможно, одна из них находится поблизости от апартаментов Дитриха. И ее дверь может оказаться незапертой. Тогда Инди не только останется незамеченным, но и легко продолжит наблюдение, держа дверь той каюты чуть-чуть приоткрытой и не выпуская из вида каюту Дитриха.
Это был идеальный вариант, хотя и маловероятный. Но попробовать стоило. Инди осторожно пошел вдоль коридора, тихо толкая двери. Первая была заперта. Вторая – тоже. А вот ручка третьей неожиданно повернулась. Инди открывал ее очень медленно. Каюта могла быть занята. Хотя пассажиры первого класса особо не тревожились и часто не запирали свои временные владения. Ведь на «Титанике», по их мнению, с ними ничего не могло случиться.
Инди заранее подготовился к рычанию мужчины или воплю женщины. У него уже было готово объяснение на этот случай. Он – маленький мальчик, потерялся на таком огромном корабле и случайно забрел в чужую каюту.
Объяснять ему ничего не пришлось. Каюта была пуста, а постель не приготовлена. Пока Инди везло. Он прикрыл за собой дверь, оставив маленькую щелку, чтобы наблюдать за коридором, оставаясь незамеченным. Потом встал на колени и весь обратился в слух и внимание. Через секунду Инди уже лежал, плотно прижатый лицом к полу.
Кто-то сидел на его спине, не давая пошевелиться, и держал руки мертвой хваткой. Инди понял, что удача отвернулась от него. Теперь он должен был рассчитывать лишь на себя. И завопил от боли.
– Моя рука... Она сломана, – захныкал он.
На удивление, это сработало, хватка ослабла. У Инди появился шанс. Со всей силой он перевернулся, но это мало помогло. Зато теперь он лежал не на животе, а на спине. Две коленки твердо упирались в его грудь. Две руки прижимали его руки к полу. А два темных глаза с отвращением смотрели на него.
– Какая удача, – сказала Молли. – Да, этим человеком должен был быть именно ты. Единственный пассажир из первого класса, кто меня знает. – Она ухмыльнулась. – Я думаю, самым разумным будет – тебя убить.
Молли заметила, как Инди побледнел:
– Расслабься. На твое счастье, я не исповедую насилие.
Инди уставился на нее. Что случилось с той перепуганной ирландской девушкой, которую он знал? На ней теперь был дешевый мужской коричневый костюм. Ее длинные волосы спрятаны под кепкой из твида. И выглядела она совсем не испуганной, напротив, ее суровый вид не предвещал ничего хорошего.
– Я должна решить, что с тобой делать, – произнесла Молли.
– Но я не предам тебя, – заявил Инди. – И я уже доказал это.
– То было раньше, – парировала девушка.
– Раньше чего? – спросил Инди.
– До того, как я не сделала сегодня то, что должна была сделать, – ответила Молли.
– А что ты должна была сделать? – опять спросил Инди.
Она немного подумала и ответила:
– Завтра все для тебя будет ясно, как дважды два, раз уж мы сегодня встретились таким образом.
Все еще удерживая Инди в том же положении, она взглянула на сумку, лежащую на полу.
– Там – листовки, – сказала Молли. – Я подсовываю их под двери кают первого класса. И каждый прочтет их, когда проснется. Никто не сможет отгородиться от суфражисток. Даже в океане. – Она помолчала: – Ты ведь должен знать, кто такие суфражистки, не так ли?
– Конечно, знаю, – ответил Инди. – Я читаю газеты. И кроме того, моя наставница, мисс Сеймур, рассказывала мне о них. Она считает, что женщины тоже должны иметь право голоса. И что они способны сделать многое значительно лучше, чем мужчины.
Молли внимательно на него посмотрела:
– Могу ли я тебе верить?
– На все сто! – заверил ее Инди.
Молли пожала плечами:
– Ладно. Как говорят англичане: или за пенни, или за фунт. Если я не могу тебя убить, я должна поверить тебе. – Она отпустила Инди, и он поднялся на ноги:
– Говоришь о доверии людям, а сама-то ты кто? Домработница, сбежавшая от своих хозяев?
– Ну, скажем так, мне надо было срочно покинуть Лондон, – ответила Молли.
– И это не имело ничего общего со взрывами почтовых тумб? – спросил Инди.
– Я уже сказала, что не исповедую насилие, – ухмыльнулась она. – И никогда не подниму руку на человека.
Он с тревогой подумал, что если все же Молли устроила те взрывы, возможно, она... Но быстро отбросил эту мысль. На «Титанике» очень много людей. Она, конечно же, не станет... Инди посмотрел на нее. А что он вообще знает об этой девушке?
Он должен ее проверить:
– Не волнуйся. Из-за меня у тебя не будет неприятностей. Но мне нужна твоя помощь. Никто не поверит мне, если я расскажу о том, что говорили немцы. Я должен сам проследить за ними. Ты что-нибудь слышала или видела подозрительное там, у себя в третьем классе?
Молли покачала головой:
– Нет. Но я буду начеку. И мне помогут в этом надежные люди. У меня есть парочка друзей в третьем классе, которые вынюхивают не хуже сыщиков.
– Думаешь, они смогут помочь? – спросил Инди.
– Один из них наверняка, – ответила она. – Я работала с этим парнем в Ирландии. Он знает, как держать ухо востро, а рот на замке. Мне просто повезло, что я его здесь встретила. Ведь это он нашел для меня свободную койку и достал эту мужскую одежду.
– Я знаю: суфражистки хотят добиться для женщин равных прав с мужчинами, – сказал Инди. – Но неужели они хотят носить такую же одежду?
– Вы, мужчины, можете сколько угодно носить свои штаны, – заметила Молли. – Мне больше нравятся платья. Но в третьем классе, если ты не женат или незамужем, должен находиться в отдельном секторе. Мужчины – в носовой части корабля. Женщины – в кормовой. Место, которое нашел для меня мой приятель, было в носовой части. И мне пришлось переодеться мужчиной.
– Да уж, настоящий друг познается в беде, – подтвердил Инди.
– Он и правда настоящий друг, – продолжила Молли. – Когда-то давным-давно я спасла его шкуру. Теперь он готов сделать для меня все что угодно. И сейчас, как видишь, помог мне пробраться в первый класс. Один из здешних вахтенных – его приятель, и сегодня он дежурит у трапа в третий класс. Это он пропустил меня сюда, но я должна уже возвращаться назад, пока его не сменил другой.
Перед тем как уйти, она сказала:
– Мы можем встретиться завтра ночью, и я сообщу тебе, если что-нибудь выясню.
– Договорились, – ответил Инди. – На том же месте, в тот же час. «Если корабль все еще будет в безопасности», –добавил он про себя.
В ту ночь Инди никак не мог заснуть. Как много тайн, и так мало ключей к их разгадке. Когда он наконец-то уснул, ему приснился страшный сон. Инди видел тонущий «Титаник», который светился множеством огней. Его носовая часть погружалась в совершенно спокойную гладь океана. А сам Инди барахтался из последних сил в ледяной воде. Он уже потерял всякую надежду и поднял глаза в напрасном призыве о помощи. Все, что он увидел, это ночное небо, усеянное миллионами звезд, холодно и безразлично взиравших на происходящее.
Инди неожиданно проснулся. Его знобило. Солнце уже пробивалось через иллюминатор, он посмотрел на часы – если не поторопиться, можно опоздать на завтрак.
Мисс Сеймур, полковник, профессор Кхан и инспектор Сэмпсон уже завтракали, когда вошел Инди. Они даже не заметили его, бурно обсуждая неслыханное событие, произошедшее ночью: эти возмутительные брошюрки, подсунутые под двери их кают! Только профессор Кхан не участвовал в обмене мнений. Казалось, вся эта суматоха вокруг брошюрок его просто забавляла.
– Разве вы ничего не можете сделать, инспектор? – потребовала Хелен Сеймур. – Схватите их, кем бы они ни были. Эти суфражистки должны ответить за свои преступления.
Инди чуть не подавился кусочком тоста.
– Но мисс Сеймур, вы ведь всегда говорили мне, что...
– Что женщина должна иметь право голоса, – подтвердила она. – Но это возможно, лишь когда рядом с ней друг, который поможет ей прояснить многие вещи. Как говорит полковник, у суфражисток, возможно, и благие намерения, однако они не знают точно, чего хотят. Боюсь, я была такой же. А вот теперь поняла, что не женское это дело лезть в политику. Это удел мужчин. У нас есть заботы поважнее: быть творцами красоты и хранительницами домашнего очага. Все давно определено природой, и мы не должны противиться этому. Кстати, а почему ты совсем не ешь яичницу с ветчиной?
– Наверное, из-за морской болезни, – ответил за Инди полковник и опять принялся за еду.
– У меня, кажется, пропал аппетит, – пробормотал, помрачнев, Инди.
Инспектор Сэмпсон взглянул на него:
– А вот у меня он не пропал. Особенно на интересные новости.
После завтрака Инди рассказал Сэмпсону все, что удалось выяснить за это время о Дитрихе. Пришлось поведать и о Молли, не упоминая о взорванных в Лондоне почтовых тумбах.
– Пожалуйста, не наказывайте ее за то, что у нее нет билета и за эти брошюрки суфражисток, – попросил Инди. – Она никому не навредила. Я дал ей слово, что не стану предателем. И, кроме того, Молли может быть полезна в нашем расследовании. Нам потребуется любая помощь. Ведь часовой механизм бомбы, если она есть, уже отсчитывает время.
Сэмпсон согласился:
– Правда, я не люблю закрывать глаза на нарушителей закона, но в данном случае – это ради нашего общего дела, ведь мы должны использовать любую информацию. – А потом добавил более жестко: – Предупреди ее, что больше никто не должен знать о нашем расследовании. Если мы спугнем преступников, случится непоправимое.
Инди прикусил губу:
– Простите, я даже не подумал об этом. Она сказала, что у нее здесь есть люди, готовые помочь.
– Срочно выясни, кто они, – приказал Сэмпсон. – Мы должны быть уверены, что им можно доверять.
– Я узнаю их имена, когда снова увижу Молли, – пообещал Инди. – А возможно, и узнаю, в каких каютах они находятся.
– И когда ты с ней встретишься? – спросил инспектор.
– Сегодня после полуночи, – ответил Инди.
– Отлично. В таком случае ты можешь следить за Дитрихом весь день.
– Но я уже говорил вам, этот парень... – попытался запротестовать Инди.
– Он все еще подозреваемый, – отрезал инспектор. – Закон гласит: человек невиновен, пока не доказана его вина. А вот сыщик видит это все по-другому. Подозреваемые виновны, пока не доказана их невиновность.
Он положил руку на плечо Инди:
– Помни, верить нельзя никому. Особенно этой Молли. Еще Киплинг писал, что женщины намного опаснее мужчин.
– Сильный голос в сильном теле, – наставлял Инди Дитрих, когда они прогуливались по палубе.
– Верно, – выдохнул Инди, глотнув воздуха.
– Сейчас мы пойдем поплаваем, очень полезно для легких, – продолжил Дитрих.
– Да, конечно, – согласился Инди, стараясь заставить свои ноги идти дальше.
– И, наконец, – в гимнастический зал, – закончил программу Дитрих. – Я очень тронут, что ты стараешься во всем походить на меня. Ведь подражание есть не что иное, как наивысшая форма лести.
– Я мечтал стать певцом с того самого момента, как услышал вас, – сказал Инди.
– Вот почему я и собираюсь тебя подготовить к этому, – пояснил Дитрих. – Кроме того, ты сможешь увидеть, как я тренирую свой голос. После обеда я посвящу этому часа три. Ты много полезного узнаешь для себя.
– О, я с нетерпением жду, – с трудом выдохнул Инди.
А про себя подумал, что благодаря этому расписанию, он вряд ли доживет до встречи с Молли. Интересно, когда он умрет от изнурения, что с ним сделают: бросят в море или засунут в морозильную камеру до Нью-Йорка?
И все же Инди прошел через все эти испытания. Под занавес Дитрих даже сделал ему подарок – написанный от руки пропуск на первый концерт в Нью-Йорке, причем на место в первом ряду, где он мог бы видеть своего юного почитателя. На мгновение мысль о том, что «Титаник» может потонуть, не показалась Инди столь уж плохой.
Времени привести себя в порядок почти не оставалось. Все, что он смог позволить себе, это немного расслабить болевшие мускулы в турецкой бане. А потом Инди сидел за очередным вечерним столом, наблюдая за мисс Сеймур и полковником и слушая, как тот рассказывает ей о возможности заработать целое состояние на операциях на фондовой бирже. Инди похолодел от ужаса, когда услышал, что мисс Сеймур попросила полковника помочь ей в этом деле. Так, стоп, сначала надо спасти корабль, а уж потом у него будет достаточно времени, чтобы направить на путь истинный мисс Сеймур.
После ужина к Инди подошел инспектор Сэмпсон:
– Ты все еще собираешься встретиться с этой девушкой?
– Пока ничего не поменялось.
– Ты – настоящий сыщик, – похвалил Сэмпсон. – Когда выяснишь все, что сможешь, сообщи мне.
– Я хотел спросить о Дитрихе… – начал было Инди.
– А как ты сам думаешь? – спросил инспектор.
– Так я должен сегодня вечером опять следить за ним? Мне кажется, он начнет меня подозревать, – сказал Инди.
Сэмпсон кивнул:
– Правильно думаешь. И быстро учишься. Не беспокойся за Дитриха. Я заменю тебя сегодня. Обычная практика. Один сыщик сменяет другого.
Инди облегченно вздохнул. Вечер он спокойно проведет в своей каюте. И перечитает «Собаку Баскервилей». Он уже читал этот рассказ три раза, но всегда находил в нем что-то новое для себя.
Шерлок Холмс наконец нашел следы гигантской собаки, когда Инди решил взглянуть на часы. Была почти полночь. И пришло время расстаться с великим детективом и заняться своим собственным расследованием.
Молли уже ждала его в пустой каюте.
– Что-нибудь выяснила? – спросил ее Инди.
– Пока нет, – ответила она. – Но у меня есть надежные люди, они этим занимаются.
– И сколько их? – поинтересовался Инди.
– Двое, – сказала Молли. – Нам не стоит привлекать слишком много людей. Иначе они вызовут подозрение.
Инди взглянул на нее с уважением. Голова у девушки работала как нельзя лучше. Он надеялся, что она действительного на его стороне.
Но Инди помнил и свое обещание Сэмпсону.
– Я смогу встретиться с ними? Ты ведь знаешь, что нужно обмениваться информацией. Объединять силы.
– Сможешь, если не побрезгуешь разговаривать с простыми людьми и забудешь о своем первом классе, – ответила Молли.
– Тогда пошли, – сказал Инди. – Я не из первоклассного общества.
Молли улыбнулась:
– Я тоже так думаю. Хотя и не должна этого делать, ведь любой чужак может навредить моим друзьям.
С одним из них они столкнулись прямо у трапа, ведущего на палубу третьего класса. Рыжеволосый вахтенный Хоукинс с удивлением уставился на Молли и Инди.
– Не волнуйся. Он на нашей стороне, – заверила Молли Хоукинса.
– Надеюсь, что так, – ответил он. – Если парень проболтается, мне несдобровать, я потеряю работу, а это очень прибыльное место, столько чаевых от богатых пассажиров. – И он махнул рукой, чтобы они скорее проходили.
– Откуда ты его знаешь? – спросил Инди.
– На самом деле я его вообще не знаю, – сказала Молли. – Как я уже тебе говорила, он – знакомый моего приятеля. И он делает ему одолжение, пропуская меня. Но не беспокойся, я ему ничего не говорила о нашем деле.
Теперь Инди находился в недрах корабля. Коридоры и двери здесь были из стали. А первый класс, казалось, существовал где-то за миллионы миль отсюда.
Молли толкнула одну из дверей. Инди зажмурился. Поток раскаленного воздуха ударил в лицо. Он стал спускаться за Молли по железной лестнице. Они прошли мимо обнаженных по пояс людей, безостановочно подбрасывающих уголь в огромные топки, которые заставляли гигантские винты корабля вращаться день и ночь и снабжали его электроэнергией. Мощь «Титаника» зависела от рук этих людей и от их непрерывного труда.
Многие здесь знали Молли и приветственно махали ей, когда она проходила мимо. Наконец, она остановилась рядом с парнем, который тоже бросал уголь в топку.
– Привет, Чарли, – сказала она.
Чарли выпрямился. Его почерневшее от угля лицо расплылось в улыбке, обнажив гнилые зубы.
– Привет, Молли, – ответил он. – Пришла заняться физическим трудом?
– Совсем нет, – возразила Молли. – Чарли называет это место гимнастическим залом, где можно избавиться от переедания после ужина из семи блюд.
– Да, именно этим я и занимаюсь, – ухмыльнулся Чарли. – И, естественно, бесплатно.
Молли стала серьезной:
– Есть что-нибудь интересное?
– Абсолютно ничего, – ответил он. – А кто это рядом с тобой? – Чарли косо посмотрел на костюм Инди. Ничего поделать было нельзя, мисс Сеймур настаивала, чтобы Инди одевался к ужину как положено. Черный пиджак и галстук, причем от хорошего портного, были обязательны. Инди чувствовал здесь себя как участник показа мод.
– Это свой парень, – успокоила Молли.
– Тогда все в порядке, – сказал Чарли и пожал Инди руку.
– Я тоже на охотничьей тропе, – пояснил Инди. – Если что-нибудь разузнаете, сразу дайте Молли знать.
– Будь спокоен, все сделаю, – ответил Чарли. – Если эта посудина пойдет на дно, мы пойдем вместе с ней. Ведь нам вряд ли удастся добраться до спасательных шлюпок.
– А ну давай, Чарли, зарабатывай свои шиллинги! – проревел старший смены.
– А ну давай, Чарли, отправляйся назад в рудники. – передразнил его Чарли и опять начал кидать уголь в топки.
– Знаешь, сколько получает Чарли? – спросила Молли, когда они, наконец, выбрались оттуда.
– Должно быть, достаточно много за такую работу, – ответил Инди.
– Ему потребовалось бы десять лет такого труда, чтобы купить билет первого класса на «Титаник», – сказала Молли, и ее глаза загорелись от гнева.
– Кажется, ты его хорошо знаешь, – заметил Инди. – И Чарли, и многих других здесь.
– Я им немного помогаю, – ответила Молли. – Я представитель профсоюза, в который они хотят вступить.
Инди покачал головой. Молли действительно непредсказуема. Она и суфражистка, и представитель профсоюза. Чем еще она занимается?.. Он должен обязательно это выяснить.
Так что Инди был вполне готов к следующему сюрпризу Молли. А в том, что он обязательно произойдет, сомнений не оставалось. Инди как будто слышал голос Шерлока Холмса: «Ведь это же элементарно, мой дорогой Уотсон».
Друга Молли звали Пэт Лири. Был он огромным, носил бороду и говорил с сильным ирландским акцентом, чем, несомненно, гордился.
– Молли сказала, что тебе можно доверять, значит, я буду тебе доверять, – прорычал он. – У меня с ней много чего позади. Мы храбро сражались вместе. И она также посвящена в наше святое дело, как и я. Хотя пока у меня не получалось заставить ее избавиться от всех этих женских предрассудков. Она до сих пор не хочет понять, что без крови Ирландию не освободить.
Инди вспомнил разбитую витрину магазина в Лондоне. Должно быть, Молли в тот день была сильно занята.
– Пролитая кровь влечет за собой еще больше крови, – заявила Молли. – Я хочу, чтобы Ирландия стала свободной без насилия.
– Эх, девочка, нельзя сделать омлет, не разбив яйца! – крикнул Лири и ударил кулаком по ладони.
– Мне наплевать на омлеты, – ответила Молли. – Но я бы предпочла, чтобы яйца оставались целыми. Ведь жизнь зарождается именно у них внутри. Но мы спорим об этом уже не первый год, Пэт. С тех самых пор, как я присоединилась к движению, будучи еще школьницей. И, уверена, будем спорить и дальше. Но сейчас у нас совсем иная задача. Ты заметил кого-нибудь подозрительного?
Лири отрицательно покачал головой:
– Никого. Есть, правда, здесь несколько немцев. Но они выглядят чистыми, как новенькие монеты.
– Говорить о чистоте в третьем классе совсем неплохо, – заметил Инди, оглядываясь вокруг. – Все здесь просто и удобно.
– Правильно, – сказала Молли. – «Уайт Стар Лайн» нужно привлекать и бедных пассажиров, а не только богачей. Они, конечно, не могут платить за билет так много денег. Зато их значительно больше.
Они сидели в каюте Молли, рассчитанной на шесть человек, но соседей у нее не было. Лири удалось это устроить, он умел убеждать людей поступать так, как он хочет.
– Да, уметь разговаривать с людьми – великая вещь, – повернулся Пэт к Инди. – Но если они не понимают слова, у меня есть вот это. – И он показал свой огромный кулак.
– Хорошо, что он на нашей стороне, – заметил Инди, когда Молли провожала его назад в первый класс. – Но скажи мне, он что – убийца?
– Пэт? – пожала она плечами. – Да, его разыскивает закон. Но Ирландия для него так же безопасна, как и церковь. Его никто никогда не предаст. А едет он в Америку, чтобы достать денег для нашего дела.
– Рад слышать это, – сказал Инди. – Значит, он так же хочет добраться туда целым и невредимым, как и все мы.
Наконец, они подошли к трапу на верхние палубы.
– Ты продолжай в том же духе, – сказала на прощание Молли. – А Хоукинс будет тебе помогать.
– Отлично, – ухмыльнулся Инди. – Я смотрю, у тебя полно дел.
Она улыбнулась в ответ:
– Моя мать всегда повторяла мне: ленивые руки – инструмент дьявола. – А потом добавила: – Я буду держать с тобой связь и при малейшей опасности дам тебе знать. Времени остается все меньше.
– Немцы наверняка скоро начнут действовать, – согласился Инди. – Уже воскресенье, а мы должны приплыть в Нью-Йорк в среду.
От одной мысли о возможном взрыве бросало в дрожь. Но когда Инди проснулся утром, то почувствовал, что просто окоченел и дрожал по-настоящему. Вся каюта пропиталась холодом. Поднявшись, Инди сразу понял причину. На ночь он оставил иллюминатор открытым, чтобы хоть немного ее проветрить. А за бортом почему- то было страшно холодно.
На утренней пробежке вместе с Дитрихом Инди едва мог согреться, хотя солнце стояло уже высоко. Придя в бассейн, он решил поинтересоваться у дежурного, чем вызвана такая перемена в погоде.
Тот улыбнулся:
– Не о чем беспокоиться, молодой человек. Все нормально. Просто мы приближаемся к Лабрадорскому течению. А оно, как известно, несет холодную воду из Арктики вдоль Северной Америки. Вместе с ним приходит и минусовая температура.
Инди кивнул:
– Значит, вот почему я видел куски льда в воде.
– Их будет скоро очень много, – сказал дежурный. – В это время года льды Арктики начинают таять, и от них откалываются огромные глыбы, которые течение несет на юг. Если хочешь увидеть незабываемое зрелище, посмотри сегодня ночью на океан. Жаль только, что нет луны, но ты увидишь льдины при свете звезд. Одно из чудес света. – Он снова улыбнулся и подмигнул Инди: – И никакой дополнительной платы. Все любезно предоставлено «Уайт Стар Лайн».
– Эх, – вставил свое веское слово Дитрих. – Жаль, что мы не можем поплавать в этой воде. Такая вода очень бодрит и заставляет кровь бегать быстрее. – Он повернулся к Инди: – Я думаю, нам стоит сделать тридцать дополнительных приседаний сегодня. Звучит неплохо, правда?
Инди, как всегда, постарался взглянуть на все с оптимизмом. Еще несколько таких дней, и он будет готов попробовать свои силы в Олимпийских играх, которые этим летом должны пройти в Стокгольме.
– Позже у меня будет для тебя сюрприз, – пообещал Дитрих.
– Какой? – жизнерадостно спросил Инди, пытаясь подбодрить себя.
– Я разрешу тебе послушать мою личную коллекцию пластинок. Три часа лучших произведений Вагнера.
Это была первая плохая новость начавшегося дня. Вторая пришла во время ужина, и оказалась она намного хуже.
– Индиана, я хочу, чтобы ты узнал первым, – торжественно объявила мисс Сеймур. – Я приняла предложение полковника Гилберта стать его женой.
– Завтра в это же время я стану самым счастливым мужчиной в мире, – сказал полковник и нежно положил свою руку на руку Хелен Сеймур.
– Уже завтра?! – воскликнул Инди. – А не слишком ли вы спешите? Я имею в виду – разве вам не хочется устроить настоящую пышную свадьбу? В церкви? А может быть, и в кафедральном соборе?
– Совсем нет, – ответила мисс Сеймур. – Что может быть более романтичным? Свадьба на борту величайшего в мире корабля, капитан которого соединит нас навсегда.
– Но почему завтра? – не унимался Инди. Он постарался, чтобы в его голосе не прозвучали нотки раздражения и разочарования. – Ведь корабль будет плыть еще до среды.
– Вот здесь ты не прав, младший, – заявил полковник. – Я лично говорил с мистером Брюсом Исмеем, директором «Уайт Стар Лайн». И он мне рассказал по секрету, что решено показать всем, насколько быстр «Титаник». Мы прибудем в Нью-Йорк во вторник. На день раньше, чем предусмотрено расписанием.
Инди старался придумать хоть что-нибудь, что могло бы разрушить их планы:
– Разве вы не видели, сколько льда в воде? Он уж точно замедлит ход корабля.
Полковник усмехнулся:
– Капитану и мистеру Исмею известно об этом. Они смогут справиться с любыми трудностями. Тебе еще нужно многое понять, чтобы повзрослеть, младший. Люди, которые правят этим миром, обычно знают, что делают.
Ужин закончился. Инди вышел из ресторана потрясенный. Все было хуже некуда. И он благодарил про себя инспектора Сэмпсона, который этой ночью следил за Дитрихом. Сейчас Инди нужно было побыть одному, чтобы разработать план, как предотвратить катастрофу.
– Торопись, – вдруг прозвучал чей-то голос. – Ты не должен терять ни секунды.
На мгновение Инди показалось, что ему это послышалось. Но потом он понял, что голос раздался за спиной. Он резко обернулся и увидел Хоукинса.
– Молли просила передать, чтобы ты срочно пришел к ней в каюту, – сказал рыжеволосый вахтенный. – А не то будет поздно!
Инди бросился вниз по трапу в третий класс. Он и представить себе не мог, что же случилось. Но все сказанное ничего хорошего не предвещало.
Там его уже поджидал Пэт Лири.
– Рад тебя видеть, – приветствовал его огромный ирландец. – Ты очень нужен Молли.
– Где она? – встревожено спросил Инди.
– В своей каюте, – ответил Лири. – Пошли.
Подойдя к двери, он открыл ее и пропустил Инди вперед. А потом рука ирландца опустилась на спину мальчика и буквально подняла в воздух. Инди приземлился на четвереньки в центре каюты. Лири вошел следом и закрыл за собой дверь. В его руке оказался пистолет, это был немецкий люгер.
С одной из коек раздался приглушенный хрип. На ней лежала связанная Молли с кляпом во рту. Она старалась предупредить об опасности, но Лири втолкнул Инди в каюту слишком быстро. На другой койке лежал еще один человек. Он был тоже связан и тоже с кляпом во рту. Инди узнал в нем кочегара Чарли.
– Освободи их, – приказал ирландец Инди. – Теперь в этих веревках нет необходимости. Вы все у меня под прицелом. И скоро мы отправимся на прогулку.
– Прости меня, Инди, – прошептала Молли, когда смогла говорить. – Я ошиблась в этом человеке.
– Ты не ошиблась во мне, девочка, – сказал Лири. – Ты знаешь, что я сражаюсь за независимость Ирландии. И знаешь, что меня ничто не остановит, чтобы ее завоевать.
– Я и представить себе не могла, как далеко ты можешь зайти! – ответила Молли.
– Я могу зайти настолько далеко, насколько потребуется, – заметил Лири. – Молли, даю тебе последний шанс. Только скажи слово, и я заберу тебя с собой в спасательную шлюпку.
– Я повторяю еще раз, – сверкнула глазами Молли. – Мое слово – «нет»! Я не пойду за тобой. И лучше умру сама, чем начну убивать других.
Лири пожал плечами:
– Это твой выбор, девочка. В таком случае ты принесешь себя в жертву ради свободы Ирландии.
– Я не понимаю, – вмешался Инди. – А что общего между немцами и Ирландией?
– Да, Лири, – присоединился к разговору Чарли. – Что у тебя общего с этими плохими парнями?
– Они – враги Англии, – ответил Лири. – И значит – наши друзья.
– Но чего вы добиваетесь? – не унимался Инди. – Ведь они не в состоянии вам помочь и оказать существенную финансовую поддержку.
– Они уже нам помогают и уже дают нам деньги, – усмехнулся Лири. – Гибель «Титаника» значит для них очень много. Ставка – миллионы в торговле и эксплуатации кораблей в Атлантике. И немцы дадут столько золота и оружия, сколько нам потребуется.
– А почему вы думаете, что им можно доверять? – еще раз спросил Инди.
– Будь уверен, Лири, они скормят тебя рыбам, – добавил Чарли. – Им не нужны свидетели.
– Но немцы также не потерпят никого, кто сможет помешать им потопить корабль, – ухмыльнулся Лири. – Как бы там ни было, наша организация получит кредит. О нас узнают, как о силе, с которой надо считаться и с которой британцам придется уже договариваться. А немцы будут вне подозрения и приберут весь этот морской бизнес в свои руки.
– Да, ты истинный борец за свободу, – с презрением сказал Чарли. – Немцы делают всю грязную работу, а ты получаешь деньги и кредит.
– Правильно, – со злостью выкрикнул Инди. – Вы – липовый герой!
Он надеялся вывести Лири из себя. Заставить его потерять голову и ослабить бдительность. Ведь все они сейчас в смертельной ловушке. И должны найти хоть какой-нибудь выход из ситуации.
Но в ответ Лири лишь улыбнулся еще шире:
– Немцам я действительно нужен. – Он повернулся к Молли. – Хочешь рассказать им почему, девочка?
Молли отрицательно замотала головой. Ее губы были плотно сжаты от ненависти.
– Она знает, что я работал на верфях Белфаста, – продолжил он. – Именно там, где был построен «Титаник». И я был одним из тех, кто спустил его на воду. Так что прекрасно знаю, как потопить корабль.
Лири с большим наслаждением следил за реакцией Инди, у которого от этой новости глаза на лоб полезли. Возможно, ирландец действительно любил сражаться за свою родину, но бахвалиться он любил еще больше.
– Вы уже слышали о непотопляемости «Титаника», – продолжал Лири. – Наверное, вы слышали и о двойном корпусе корабля. Но вряд ли компания сообщила вам, что его двойная защитная обшивка заканчивается ниже ватерлинии. Если бы она была выше, то замедлила бы ход «Титаника». А время для «Уайт Стар Лайн» – большие деньги.
– Но ведь есть еще и водонепроницаемые переборки, – заметил Инди.
– Эх, парень, какой же ты наивный, – ответил Лири. – Ты знаешь, что это за переборки?
– Конечно, знаю, – обиделся Инди. – Это стенки внутри корпуса «Титаника». И они делят корабль на шестнадцать отсеков. В случае пробоины они остановят воду, не дадут ей проникнуть дальше и спасут корабль от гибели.
– Все правильно. Но ты упустил одну вещь. Эти переборки недостаточно высоки, – сказал Лири. – Иначе пришлось бы отказаться от дополнительных кают для пассажиров. А ведь пассажиры приносят «Уайт Стар Лайн» огромные деньги.
– Не стоит все так драматизировать, – неуверенно заметил Инди, пытаясь представить себе нарисованную ирландцем картину.
Лири пропустил его замечание мимо ушей и продолжил:
– Если в первом отсеке появится течь, то корабль немного накренится. Но это пустяки. Вода не проникнет за переборку. Если подобное произойдет во втором отсеке – корабль даст больший крен, ведь вода в первом – станет подниматься. Но все равно, ничего страшного пока не случится. Когда дойдет очередь до третьего отсека, вода в первом поднимется еще выше. И опять же не смертельно. А вот если целых пять отсеков пострадают, крен станет уже ощутимым. Вода в первом отсеке поднимется слишком высоко и польется через переборку во второй. Корабль накренится еще больше. Потом из второго – в третий... И дальше...
– Я понял, – проговорил Инди, подумав про себя, что лучше бы ему не знать всего этого. – Похоже на костяшки домино, которые складываются одна за другой. То есть отсеки заполняются водой в таком же порядке.
– До тех пор, пока помпы способны откачивать воду, – добавил Чарли. – А потом мы пойдем на дно.
Инди в ужасе затряс головой, представив себе эту картину:
– Ведь переборки, как ворота крепости. Но получается слишком низкие, чтобы остановить врага. – Он прикусил губу. – А разве нет еще и герметичных дверей, которые закрываются по электросигналу с капитанского мостика. Значит, не имеет никакого значения, если их заблокируют. И вода все равно пойдет дальше.
– Ты – умный парень, – сказал Лири и посмотрел на часы. – Пора идти. Одно дело услышать, как можно потопить «Титаник», а другое – увидеть собственными глазами. Лири спрятал руку с пистолетом в карман и приказал:
– Идите впереди меня. И не пытайтесь выкидывать фокусы. Я не побоюсь пристрелить вас, даже если меня потом схватят, Молли не даст соврать.
Молли мрачно кивнула.
Они покинули третий класс. Двинулись по узкому коридору и скоро очутились еще перед одной дверью. Она охранялась рыжеволосым человеком, также вооруженным люгером.
– Хоукинс! – разинул рот от удивления Инди.
– Ты можешь называть его Хельмутом, – сказал Лири.
– Заходите, – пригласил Хельмут. – Все идет по плану. Карл сейчас уже закладывает последний заряд.
Инди огляделся вокруг и увидел груды багажа, заполнившего трюм от пола до потолка. Он представил себе всю эту дорогую одежду, меха, разные безделушки, без которых состоятельные люди никогда не путешествовали. Чемоданы и сундуки всех размеров были повсюду. Между ними даже затесался ярко-красный автомобиль марки «Рено» последней модели.
Инди понял, что они в грузовом трюме в носовой части корабля ниже ватерлинии. А потом он увидел человека, стоявшего к ним спиной. Человек что-то прилаживал к металлической обшивке корпуса. Догадаться, что он там делал, было нетрудно – он устанавливал бомбу.
При звуке их шагов, человек обернулся и коварно улыбнулся.
– О, нет, – простонал Инди. – Этого не может быть!
– Отлично, только вас мы и ждали!.. – сказал инспектор Роджер Сэмпсон. Впрочем, Инди уже догадался, что это никакой не Роджер Сэмпсон, а Карл, так как все его называли именно так.
– Так точно, мой господин, – ответил на немецком Хоукинс, который на самом деле был Хельмутом.
– Давайте лучше говорить по-английски, – предложил Карл. – Из уважения к нашему ирландскому другу.
– Хотел бы я, чтобы вы знали наш язык, – сказал Лири. – Ничего так не радует мой слух, как ирландская речь. Но и английский вполне подойдет.
– Значит, вы вовсе не сотрудник Скотленд-Ярда, – произнес Инди и тут же обозвал себя идиотом.
– Потрясающая дедукция, юный Шерлок, – передразнил его Карл.
– Вы работаете на боссов немецкого кораблестроения? – спросил Инди. – Или на германскую секретную службу?
– А какая тебе разница, – ответил он.
– Я сообщил вам о случайно услышанном разговоре террористов, – не унимался Инди. – И вы направили меня по ложному следу. Вы хотели, чтобы я был постоянно занят. И никому ничего не успел рассказать.
– Все правильно, – сказал Карл. – Ты мог бы стать неплохим сыщиком. Но, к сожалению, все для тебя складывается не лучшим образом. Ты слишком много знаешь, очень жаль, что мы не можем тебе дать шанс выжить после того, как корабль потонет.
– Значит, все уже решено? – спросил Инди.
– Конечно, – ответил Карл. – Мы, немцы, как известно, славимся своей пунктуальностью и последовательностью. И бомбы уже отсчитывают свое время в других четырех отсеках корабля. Я просто активизировал еще одну здесь. Все они сработают в пять часов утра. А мы сможем наблюдать за гибелью «Титаника» уже с борта траулера.
– Он уже ждет нас, – добавил Хельмут.
– Все точно по плану, – подтвердил Карл. – И я уже видел огни немецкого траулера где-то миль за десять отсюда. Скорее всего, нам не понадобится все это спасательное снаряжение, которое мы подготовили. Но лучше подстраховаться.
Он повернулся к Инди и остальным:
– Короче говоря, я могу предложить вам лишь два варианта. Мы или пристрелим вас, или привяжем рядом с бомбой.
В глазах Инди мелькнула искорка надежды, которую тут же заметил Карл:
– И не мечтайте, что сможете освободиться, мой молодой друг. Когда немец привязывает тебя – ты остаешься привязанным. А когда немец запускает часовой механизм бомбы – она обязательно взрывается.
Молли не выдержала:
– Пожалуйста, я не хочу умирать, – взмолилась она. Ее голос дрожал от страха. – Я слишком молода и еще не начала по-настоящему жить. Мне хочется так много сделать.
– Я давал тебе шанс, – вмешался Лири.
– Пожалуйста, позволь мне воспользоваться им сейчас, – взмолилась Молли. – Позволь мне пойти с тобой. Клянусь, я никому не расскажу о случившемся. Ты же знаешь, что я – не доносчица.
– Хорошая девочка, – сказал Лири, улыбаясь. – И я не хочу твоей смерти. Ты много работала для нашего дела. А сейчас, когда, наконец, поняла, что без крови не обойтись, можешь послужить ему еще лучше. Говорить с англичанами нужно только на одном языке, который они понимают, – на языке силы.
Лицо Карла потемнело:
– Как мы можем доверять этой девчонке. Я запрещаю тебе.
– За нее не беспокойтесь, – ответил Лири. – Она не проболтается. Даже если захочет. Во-первых, ее разыскивает полиция. А во-вторых, Молли придется объяснить, как ей удалось покинуть корабль и остаться в живых.
Карл все еще сомневался:
– Но она...
– Хватит об этом, – отрезал Лири. – Мы нужны вам так же, как и вы нам. И вы не можете допустить, чтобы Германию обвинили в гибели «Титаника». Иначе начнется война.
Карл кивнул:
– Ладно, ваша взяла. Мы не готовы к войне. Пока не готовы. – Он улыбнулся Молли: – Добро пожаловать в нашу маленькую компанию, милая фрейлейн.
Инди мрачно смотрел, как она подходила к Лири. Еще минуту назад он поспорил бы на миллион долларов, что Молли не уступит. Да, теперь он проиграл.
Инди вздохнул про себя:
«Не нужно было забывать, что она всего лишь женщина. А женщины – не такие стойкие, как мужчины».
Секундой позже он понял, что ошибался. По крайней мере, в притворстве женщины превосходят мужчин.
Молли внезапно кинулась на Лири. Схватила за руку, в которой он держал пистолет, и ударила его в челюсть. Пистолет упал на пол и выстрелил.
В тот же момент Чарли бросился на Хельмута и начал с ним бороться. Инди прыгнул за пистолетом и уже почти схватил его, когда почувствовал, что чья-то нога вдавила его спину в пол.
– Даже и не мечтай, – прорычал Карл и отбросил пистолет ногой в сторону.
Инди перевернулся и увидел в его руке люгер.
– Сдавайтесь, или я пристрелю парня, – сказал Карл.
Чарли отпустил Хельмута, который тут же подобрал свой пистолет.
Молли ослабила хватку. Хотя уже была готова нанести Лири удар по шее.
Лири тут же схватился за свое запястье.
– По-моему, ты сломала мне руку, – пробормотал он.
Спустя несколько минут Инди, Молли и Чарли уже стояли в центре трюма и обреченно смотрели на дула пистолетов, направленных на них.
– Еще одна попытка, – прошептал Инди Молли.
– Мне всегда было интересно, когда я работала в мясной лавке моего дяди, что получается из туш после их разделки, – сказала она.
– Узнаешь в следующий раз, – пошутил Инди.
Молли грустно улыбнулась:
– Я думаю, следующего раза не будет.
– Ты оказалась находчивее, чем я думал, – перебил ее Карл. – И слишком сообразительной, чтобы остаться в живых. Читай свои молитвы. Но побыстрее. – Он посмотрел на часы. – Одиннадцать тридцать девять. У тебя есть ровно минута.
Карл, Хельмут и Лири держали свои люгеры наготове. Правда, у Лири пистолет был в левой руке, но он тоже был готов выстрелить.
Инди судорожно пытался найти хоть какой-нибудь выход, но все, что ему приходило в голову, – это только своя собственная смерть. Через минуту.
Инди уже понял: спасти их может только чудо. Но то, что потом произошло, чудом не было. Это была катастрофа.
Сначала раздался громкий звук, который походил на рвущуюся простынь, правда, сделанную из металла. Он был таким громким, что заставил людей с оружием повернуться в ту сторону, откуда он исходил. В сторону корпуса корабля за их спинами. Все случилось неожиданно, хлынувший поток воды смел Карла и его компанию.
На долю секунды друзья застыли, не веря своим глазам.
Обшивка корабля в этом месте была разорвана и напоминала огромную рану, которая все расширялась и через которую в трюм хлынула вода. Карл и его сообщники барахтались в ней из последних сил, пытаясь подняться на ноги.
Инди уже и сам видел, что вода почти касалась его ног. Ему не пришлось предупреждать Молли и Чарли об опасности, и не сговариваясь, они бросились прочь через лабиринт тюков, сундуков и чемоданов. Вслед им прозвучало несколько выстрелов. И хлюпающий по воде шум погони.
Они бежали из последних сил, но вдруг увидели нечто, что заставило их бежать еще быстрее.
Перед ними медленно закрывались гигантские стальные двери. Кто-то успел включить их блокировку. И они едва проскользнули в небольшую щель между створками.
Инди, Молли и Чарли остановились перевести дыхание. Перед ними был еще один грузовой отсек. По дверям с той стороны дубасили кулаками и раздавались истошные вопли.
– Бедные ребята, – сказал Инди. – Ничего у них не вышло.
– А может быть, мы попытаемся что-нибудь сделать для них, – неуверенно предложила Молли.
– Я знаю, что мы должны сделать, – заявил Чарли. – Побыстрее убраться отсюда. – И он показал на пол, который был уже на несколько сантиметров покрыт водой.
– Да, пробоина оказалась нешуточной, – заметил Инди. – Но пока мы здесь, нам ничего не угрожает.
– Она достаточно большая и станет еще больше, – сказал Чарли. – И давление воды снаружи позаботится об этом.
– По крайней мере, здесь мы не пойманы в ловушку этими стальными дверями, – попыталась вставить слово Молли.
– Только некоторые из них управляются электричеством, – ответил Чарли. – Остальные нужно закрывать вручную.
– А ведь в рекламных проспектах ничего об этом не сказано, – заметил Инди.
– Там много о чем не сказано, – проговорила Молли.
– Мы должны предупредить людей наверху об опасности, – забеспокоился Инди.
– Ну, тогда пошли, – скомандовал Чарли и направился к выходу из трюма.
По дороге в следующий отсек им пришлось миновать помещение, где сортировали почту. Инди едва мог поверить своим глазам. Клерки безуспешно пытались выловить сотни писем, плававших в воде, которая поднималась все выше. Его сердце сжалось.
Когда Инди и Молли добрались до пятого отсека, где кочегары продолжали бросать уголь в топки по колено в воде, последняя надежда оставила их.
– Все первые пять отсеков заполнены, – подытожила Молли.
– Обшивка корабля полностью разрушена с одной стороны, – добавил Чарли.
– Что же могло ее повредить? – спросил Инди.
–Какая теперь разница, – ответила Молли. – Что есть, то есть.
– А есть то, что «Титаник» тонет, – сглотнув от волнения, сказал Инди.
На секунду они замолчали, пытаясь осознать происходящее.
А потом Чарли просто сказал:
– Давайте пойдем и присоединимся к моим товарищам. Теперь еще больше работы. Нам нужно, чтобы турбины продолжали работать, настолько долго, насколько они смогут. Ведь им нужна электроэнергия, которая управляет помпами и освещает корабль. – Он подобрал валявшуюся рядом лопату и присоединился к другим кочегарам.
– Вполне порядочные ребята для их профессии и ситуации, – заметил Инди.
– Намного порядочнее, чем того заслуживает «Уайт Стар Лайн», – зло сказала Молли.
– Пошли на верхнюю палубу, – сказал Инди. – Мы должны всех предупредить.
– Иди один, – ответила Молли. – А я пойду в каюты третьего класса, где женщины. Это в кормовой части корабля и они вряд ли знают, что их ждет. Мужчины в носовой части скоро поймут, что к чему, увидев воду.
Инди согласно кивнул:
– Увидимся позже на палубе.
– Надеюсь, – крикнула Молли убегая.
Шлепая по воде, Инди выбежал из отсека и, перескакивая через три ступеньки, стал подниматься по трапу наверх.
– И куда же это вы направляетесь, молодой человек? – потребовал ответа очередной вахтенный, стоящий на верхней ступеньке. – Сейчас вы отправитесь назад в третий класс, откуда пришли и где ваше место.
– Но... – попытался возразить Инди.
– Никаких «но», – отрезал вахтенный. – Это правила, принятые на корабле. В противном случае вас придется слегка подтолкнуть вниз. Ничего плохого не случится. Зато вы сможете рассказать там внизу, что их здесь ждет.
Инди не стал спорить и спокойно сказал:
– Но посмотрите на меня. Я – пассажир первого класса. И вы должны были видеть меня здесь раньше.
Теперь вахтенный взглянул на него более внимательно:
– О, прошу прощения, сэр. Я не узнал вас. Что же вы там делали внизу? Интересовались, как устроились другие пассажиры?
– Совершенно верно, – ответил Инди.
Вахтенный отступил в сторону, и Инди бросился мимо него дальше. Вахтенный проводил его взглядом и подумал, что парню повезло: у него еще полно времени добраться до спасательных шлюпок.
А потом он вернулся к своим обязанностям – охранять трап.
На палубе Инди едва увернулся от какой-то штуки, пролетевшей мимо. Она оказалась кусочком льда. Он посмотрел вокруг. Пассажиры наслаждались вечеринкой на палубе, покрытой льдом. Некоторые играли в снежки. Другие кидали льдинки в бокалы с напитками.
– Вы видели его? – радостно спросила Инди незнакомая девушка.
– Видел кого? – не понял он.
– Ну, айсберг, конечно, – удивленно ответила она. – Он был так близко от нас, и это было так захватывающе.
– Айсбергу повезло, что мы его не задели, – сказал ее молодой спутник. – Иначе «Титаник» разнес бы его на куски.
– А вот я не уверена, – заметила молодая леди. – Он был очень большим, даже выше нашей палубы. Я помню, что читала когда-то, что па поверхности – только малая часть айсберга.
– В любом случае «Титаник» прибудет к месту назначения в положенное время, – пожал плечами молодой человек. – Мы всегда можем рассчитывать на британских кораблестроителей. А этот лед – ну что-то вроде очередного сюрприза. Давайте же веселиться, впереди прекрасный вечер! – Он подмигнул девушке. – Лучше посмотрим, у кого окажется самый большой кусок льда.
Инди проводил их взглядом. Теперь он понял, что произошло. С «Титаником» ничего бы не случилось, если бы он столкнулся только с верхушкой айсберга. Но так как корабль продолжает плыть среди островов льда, нижняя часть айсберга просто распорола его днище. Инди побежал по палубе к капитанскому мостику.
Он искал только одного человека – человека, который строил «Титаник» и который знал, что может потопить его, Томаса Эндрюса. Инди увидел его на капитанском мостике.
Эндрюс разговаривал с двумя мужчинами. Один был одет в морскую форму и имел окладистую седую бороду. Другой, усатый, – в очень дорогой костюм. Первый был не кто иной, как капитан «Титаника» – Смит. А второй – Брюс Исмей – директор «Уайт Стар Лайн».
Инди подошел к ним поближе, увидел их лица и понял: они уже знали, что происходит, и знали, что ничего не смогут сделать для спасения корабля. Они только кивнули, когда Инди рассказал им, что видел в трюме.
– Наверное, тебе лучше позаботиться о спасательном жилете для себя, – сказал Эндрюс, положив руку на плечо Инди.
– Я должен попасть в каюту мисс Сеймур и сделать так, чтобы она оказалась в спасательной шлюпке, – заявил Инди.
– Лучше бы этого, конечно, не делать, – заметил Эндрюс. – Но у тебя еще есть время. – И он взглянул на листок бумаги в своей руке, на котором уже кое-что подсчитал. – Часа полтора. А может быть, и два.
Это было все, что Инди хотел услышать. И спустя пять минут он уже барабанил в дверь каюты мисс Сеймур. Наконец, она приоткрылась, чья-то рука схватила его и втащила внутрь. Через секунду Инди почувствовал холодное лезвие ножа у своего горла...
Профессор Кхан убрал нож, но он все еще был направлен на Инди.
– Не делайте лишних движений, – предупредил Кхан. – Я еще никого за свою жизнь не убил. Но я готов это сделать.
Инди начал было спрашивать, что ученый из Индии делает в каюте мисс Сеймур. Но потом увидел в его другой руке бриллиант Шалимар.
Кхан тоже смотрел на алмаз:
– Я думал, что вряд ли смогу найти его. Я предупреждал мисс Сеймур о ворах. И это был единственный способ спасти Шалимар. Она оставила бриллиант в ящике комода. Ее доверчивость потрясающа. Ей даже не могло прийти в голову, что кто-то способен проникнуть в каюту неприкасаемого «Титаника».
– Да, мисс Сеймур просто трудно поверить, что среди пассажиров первого класса могут оказаться жулики, – сказал Инди. – А вдруг вы – один из этих самых религиозных фанатиков? – добавил он.
Кхан уже открыл рот для ответа. Но дверь каюты открылась раньше.
Хелен Сеймур перешагнула порог и через секунду была отброшена к стене, где уже стоял Инди.
Кхан смотрел на них, держа нож наготове. Но в глазах его сквозила печаль.
– Я не думал, что все так получится, – промолвил он. – Ведь все должно было быть намного проще. Я оставил вас, танцующей с полковником. И был полностью уверен, что это продлится до рассвета.
– Да, мы так и хотели, – ответила Хелен Сеймур. – Но корабельный офицер настоял, чтобы мы получили наши спасательные жилеты. Он сказал, что это чистая формальность, предписанная правилами. И совсем оказалась для нас не ко времени...
– В особенности для вас, – хмуро добавил Кхан, посмотрел на мисс Сеймур и перевел взгляд на нож.
– Но вы все-таки не ответили на мой вопрос, – вмешался Инди, стараясь отвлечь внимание профессора. – Почему вы пытаетесь украсть бриллиант? Для себя? Или хотите вернуть его какому-то индийскому божеству?
– Я – не преступник, – сказал профессор. – Я принадлежу науке. Но я люблю свою Родину. Шалимар – национальное достояние и реликвия. Он был украден англичанами, как и многое другое. И мой долг вернуть его Индии.
Он вздохнул:
– А теперь, когда вы видели меня, остается только один выход, – и его рука еще крепче сжала рукоятку ножа.
– Послушайте, – безнадежным тоном пробормотал Инди. – Если вы обо всем этом забудете, то забудем и мы. И никому ничего не расскажем. Обещаем.
– А я обещаю еще больше, – заявила мисс Сеймур. – Я позволю вам забрать бриллиант и вернуть его вашей стране. Потому что верю во все сказанное вами.
– Вы, англичане, всегда много чего обещаете, однако… – ответил Кхан, но в его голосе уже появились нотки сомнения.
Инди весь напрягся в ожидании окончательного решения профессора, но о нем он так никогда и не узнал.
Дверь каюты снова открылась. И перед ними предстала высокая женщина в меховом пальто, в шляпе и вуали. Поверх пальто был надет спасательный жилет.
Судя по всему, Кхан узнал женщину и кинулся навстречу. Он не успел поднять нож – ее кулак опередил его. Профессор рухнул на пол и затих.
Инди подумал, что женщины на «Титанике» довольно крепкие создания. Сначала Молли, уже не раз доказывавшая свою силу, а теперь вот эта незнакомка, которая вполне могла бы обменяться ударами с первоклассным боксером.
Женщина наклонилась над поверженным Кханом, и ее вуаль упала. Инди открыл рот, но уже не от удивления, а от шока. Он не мог не узнать это лицо. Перед ними был полковник Гилберт собственной персоной, правда, без усов. Он или его сестра близнец.
У Хелен Сеймур сомнений не было.
– Осмонд? – задохнулась она.
Фигура в женской одежде выпрямилась. В одной ее руке был бриллиант. В другой – нож Кхана.
– Жаль, что мне пришлось сбрить усы, – ответил полковник. – И должен признаться, предпочитаю мужскую одежду.
– Что значит весь этот маскарад? – потребовала ответа мисс Сеймур.
– Возможно, наш юный Шерлок Холмс попробует разобраться во всем происходящем здесь, – не без сарказма заметил полковник.
Инди криво усмехнулся:
– Он знает, что мы тонем. По всем законам первыми в спасательные шлюпки должны сесть женщины и дети. Конечно, есть и другие, кто постарается сбежать с тонущего корабля быстрее остальных. Их называют крысами.
Полковник улыбнулся:
– Все это сентиментальные глупости и предрассудки. Когда правда всплывет наружу, начнутся ужасная суета и паника. Но к тому времени шлюпка со мной уже будет далеко в океане и в безопасности. И я ничего не потеряю, кроме своего доброго имени.
– Не страшно, – парировал Инди. – Выберете себе другое.
– Совершенно верно, – ответил полковник. – Тем более, от этого я порядком устал. По вот Хелен уж очень хотелось стать миссис Гилберт.
– А ты уж очень хотел забрать все, что у меня есть, – набросилась на него Хелен Сеймур.
– Сожалею об этом, – пожал плечами полковник. – Получился бы прекрасный трофей. Но скоро и ваши деньги, и вы сами, моя дорогая, останетесь в моей грустной памяти. Ведь все будет потеряно, когда великий корабль пойдет ко дну.
– Что он имеет в виду? – спросил Инди мисс Сеймур.
– Это значит, что я последовала его совету, – ответила она с горечью. – И послала распоряжение по радио биржевому маклеру в Лондон, чтобы он купил акции «Уайт Стар Лайн». Что он и сделал. А точнее, я купила право распоряжаться частью доходов компании. То есть если курс акций поднимается, я получаю еще больше денег. Конечно, он бы поднялся, ведь у меня была конфиденциальная информация, что «Титаник» собирался прибыть в Нью-Йорк раньше заявленного срока. Это была отличная возможность заработать еще больше денег. И я вложила в нее все свое состояние до последнего пенни. Ведь так, Осмонд?
– Абсолютно верно, моя дорогая, – сказал полковник.
– И если цена акций упадет, то я останусь ни с чем, – продолжала она. – Но такого не могло случиться, Осмонд, скажи мне.
– Вся наша жизнь – игра, – пожал плечами полковник. –Я тоже не в лучшем положении. Но, по крайней мере, со мной Шалимар. Он поддержит меня в трудную минуту, пока очередная леди не кинется в мои объятия.
Полковник взглянул на бриллиант. Потом на нож. И, наконец, на мисс Сеймур и Инди.
– По крайней мере, я спасу вас от ужасной смерти утопленников, – сказал он. – Все будет сделано очень быстро. Единственное, о чем я сожалею, что не смогу подарить вам, Хелен, прощального поцелуя. Все, что могу предложить – мои извинения. Вы могли бы стать прекрасной невестой.
Хелен Сеймур была неотразима. Инди был восхищен тем, как она действовала. Головой она атаковала мнимого полковника, как футболист на средней линии. И ударила со всей силой в живот. Он издал звук, похожий на хрюканье, и согнулся пополам.
Инди тут же схватил дорогую китайскую вазу со стола и разбил ее о голову полковника. Тот рухнул на пол, но все еще дышал. Судя по всему, чтобы прийти в себя, ему бы потребовалось немало времени.
– Мисс Сеймур, – воскликнул Инди. – Я и подумать не мог, что вы на такое способны.
Она улыбнулась:
– Ты ведь должен знать поговорку: «Ничто так не разъяряет женщину, как пренебрежение ею». И мне кажется, это чистая правда.
– Но что вы делаете? – удивился Инди, увидев, как Хелен Сеймур схватила стеклянный кувшин с водой и вылила ее на Кхана. – Я должна привести его в чувство, – ответила она.
Это помогло. Кхан пришел в себя. Шатаясь, он с трудом поднялся на ноги.
Хелен Сеймур протянула ему бриллиант Шалимар:
– Пожалуйста, возьмите его. Я хочу, чтобы вы вернули его своей стране.
Кхан потер болевшую от удара челюсть. Он пытался окончательно прийти в себя. А потом взял бриллиант и сказал:
– Спасибо. Вы вернули мне веру в английскую добропорядочность. Возможно, когда-ни-будь наши народы станут друзьями, а наши страны равными в своем величии.
– Искренне надеюсь, – ответила мисс Сеймур. – А сейчас нам надо спешить. Кажется, корабль действительно тонет.
Кхан нахмурил лоб и протянул ей назад Шалимар:
– В таком случае возьмите его. Вы первой окажетесь в спасательной шлюпке. У вас больше шансов спасти бриллиант, чем у меня. Я знаю, что могу доверять вам. И что вы вернете его истинному владельцу.
– Спасибо. Вы можете не сомневаться. Удачи вам, – сказала она и пожала на прощание руку.
– Быстрее, – потребовал Инди. – Осталось не так много времени.
– Ужасно, что мы оставляем Осмонда, лежащим здесь, – сказала мисс Сеймур. Потом сурово сжала губы: – Но он же сам сказал, что вся жизнь – игра. И вот он проиграл. Пойдем отсюда.
Инди вышел из каюты вслед за мисс Сеймур. Он уже знал, что это именно та Хелен Сеймур, которую он знал раньше. Очень серьезная леди.
– Вы действительно собираетесь вернуть бриллиант в Индию? – спросил ее Инди, пока они добирались до палубы. – Ведь все ваши деньги пропали. И скоро вся ваша новая одежда окажется на дне. Вы останетесь ни с чем.
– У меня будет то, что было до всего этого кошмара, – твердо произнесла мисс Сеймур. – В любом случае это решение всех проблем. Все это богатство что-то со мной сотворило. Не я владела им – оно мной. Сделало из меня марионетку. Превратило в эгоистичное и глупое создание. Теперь я это прекрасно понимаю. И чувствую себя, как будто очнувшейся после кошмарного сна. Я опять стала самой собой.
К тому времени корабль получил заметный крен. И его нос наклонялся все ниже к волнам. Пассажиры на палубе больше не развлекались, а кружили по ней в полном замешательстве. Оркестр пытался наигрывать веселые мотивы, но никто его не слушал и не танцевал.
– Команда, наверное, должна знать, как обращаться с этими спасательными шлюпками, – сказала Хелен Сеймур. – В противном случае я напишу письмо в лондонскую «Таймс».
– Для начала вам надо покинуть корабль, – заметил Инди. – «Непотопляемый «Титаник».
– Господи, спасибо тебе, что мы можем видеть, что делаем, – прошептала мисс Сеймур. – Прямо чудо какое-то: освещение продолжает работать.
– Никакого чуда нет. Просто внизу у котлов работают хорошие, настоящие люди, – ответил Инди. Он подумал о Чарли и его друзьях, которые сейчас, обливаясь потом, старались из последних сил. А потом он подумал и еще кое о ком.
– Мисс Сеймур, вы можете сесть в шлюпку прямо сейчас, – сказал Инди. – Видите, вон там в одну уже сажают пассажиров. А я должен найти своего нового друга и попробовать помочь ей тоже спастись.
– Я никуда не пойду, пока ты не вернешься, – заявила она. – Я за тебя отвечаю.
Инди взглянул на выражение ее лица. Он знал – спорить было бесполезно.
– Я постараюсь вернуться, как можно быстрее, – пообещал он. И кинулся вдоль палубы на кормовую часть корабля, теперь это походило, скорее, на карабканье по склону холма.
В небе взрывались гигантские сигнальные ракеты, извещая о несчастье, постигшем «Титаник», все корабли, которые могли находиться неподалеку.
Инди увидел, как матросы начали подавать сигналы о помощи прожектором. И остановился рядом с ними.
– Но почему тот корабль не отвечает нам? – спросил один из них. – Мы же видим его. И он должен видеть нас. Даже если наш радиосигнал на нем не получили.
Инди посмотрел в ту сторону. Огни корабля были ясно различимы в темноте. Он вспомнил о немецком траулере и уже хотел было посоветовать матросам поберечь свои силы, но передумал и бросился дальше.
Наконец, он добрался до кормового трапа в трюм. И начал спускаться вниз. Инди увидел то, что и ожидал увидеть.
Спиной к нему стоял вахтенный. Он охранял решетку, запертую на замок, которая преграждала путь из трюма наверх. Снизу на нее напирала толпа женщин. Все они были из третьего класса.
Инди не удивился, услышав голос Молли.
– Пропустите нас, – вопила она. – У нас такое же право спастись, как и у других.
– Вам придется подождать, – ответил вахтенный. – Мы пропустим вас, когда придет время. Ключ у меня с собой.
Ключ действительно был у него в руке. Недолго думая, Инди выхватил его.
– Минуточку, вы не можете… – запротестовал ошеломленный вахтенный.
Но Инди уже вставил ключ в замок, повернул его и толкнул решетку.
В одно мгновение толпа женщин буквально смела вахтенного со своего пути. Молли успела схватить Инди за руку, когда пробегала мимо. Его тоже почти сбили с ног, но ему удалось сохранить равновесие. И он вместе с Молли бросился на палубу.
– Отличная работа, – похвалила она. – У тебя великолепные задатки.
– Для чего? – спросил Инди.
– А для всего, что ты выберешь для себя в жизни, – ответила Молли. – Но сначала нам лучше найти спасательную шлюпку.
– Сюда, – скомандовал Инди. И они кинулись к тому месту, где их ждала мисс Сеймур.
– Эта шлюпка уже полна народу, – доложила она. – Но вот есть еще другая.
Инди подбежал к ней вместе с мисс Сеймур и Молли. Корабельный офицер с пистолетом наблюдал за посадкой и кричал:
– Женщины и дети в первую очередь. – Он подал руку Хелен Сеймур и помог ей опуститься в шлюпку.
Теперь пришла очередь Инди. Но он отступил назад.
– Сначала женщины, – сказал Инди. И, повернувшись к Молли, скомандовал: – Садись в шлюпку.
– Но мы говорим сейчас и о женщинах, и о детях, – закричала Молли. – Так что прыгай туда, а я следом за тобой.
– Быстро забирайся в шлюпку, Молли, – еще раз скомандовал Инди. – А я должен быть рядом с другими мужчинами и делать то, что должен делать мужчина.
– Хорошо, – ответила Молли. – А эта женщина должна сделать то, что должна сделать.
Инди смог заметить, как ее кулак неожиданно появился перед его лицом. Однако увернуться от удара он не успел. Через секунду Инди увидел звезды. Но они сильно отличались от звезд в ночном небе. Настоящие звезды появились перед его глазами, когда он очнулся. А потом Инди разглядел лица Молли и мисс Сеймур, склонившиеся над ним. Они улыбались, увидев, что он приходит в себя.
– Прости меня за это, – сказала Молли.
– Я думал – ты противница насилия, – пробормотал Инди.
– Иногда не остается выбора, – виновато улыбнулась она.
Инди приподнялся. Волны были так близко, что он мог почти коснуться их. Шлюпка была переполнена женщинами. Но только у некоторых были дети. Члены команды сидели на корме. Еще двое работали веслами.
Инди попытался что-то сказать, но громкий резкий звук разорвал ночной воздух.
Хелен Сеймур прошептала:
– Посмотрите туда.
Инди повернулся вместе со всеми.
Носовая часть «Титаника» погрузилась глубоко в воду. А корма почти вонзилась в небо. Великий корабль начал разваливаться на две части. Его огни погасли. Но можно было еще видеть вспышки искр, когда волны достигали оголенных электрических кабелей. А потом «Титаника» не стало.
– Мы должны плыть назад и попытаться подобрать всех, кто еще жив, – громко сказала Молли и схватила свободное весло.
– Но они же могут потопить нас, – запротестовала женщина в мехах.
– Замолчите, – отрезала Хелен Сеймур. – Это наш долг. – И она тоже схватила весло.
Инди взял другое. К ним присоединились еще несколько человек.
Они уже находились на довольно приличном расстоянии от того места, где затонул корабль. Но чтобы найти первого спасшегося, плыть им далеко не пришлось.
Инди первым увидел его. И сразу понял, кто это, узнав мощный стиль плавания. Через минуту он помог Дитриху выбраться из воды.
– Немного прохладно, – заявил тот. – Но стимулирует. – А потом оперная звезда громогласно объявил: – Возможно, днем какой-нибудь корабль обнаружит нас. Но сейчас у нас впереди длинная ночь. И я постараюсь помочь вам пережить ее.
После чего Дитрих начал исполнять свои любимые арии Вагнера. Был он в прекрасной форме и, казалось, мог петь до самой зари.
Инди вздохнул про себя и подумал, что эта ночь навсегда останется в его памяти. И не только его. Но молодой Индиана Джонс не дождался, когда она закончится, и заснул.
«Титаник» столкнулся с айсбергом 14 апреля 1912 года в 11.40 вечера. И затонул в 2.20 ночи. Другой океанский лайнер «Карпатия» находился в то время в сорока милях, когда на нем по радио услышали сигнал бедствия с «Титаника». Его капитан приказал как можно быстрее направиться к месту трагедии. Пробиваясь через дрейфующие льдины, «Карпатия» на заре прибыла на место. Удалось принять на борт 705 пассажиров, спасшихся в шлюпках или на обломках корабля.
Однако свыше полутора тысяч пассажиров и членов команды погибли в ледяной воде. Среди них были капитан «Титаника» Смит и Томас Андрюс, один из его создателей. А вот Брюс Исмей, глава компании «Уайт Стар Лайн», успел прыгнуть в полупустую спасательную шлюпку, когда ее уже готовились спускать на воду. До конца своей жизни он носил клеймо труса и подлеца.
Огни корабля, которые видели с палубы тонущего «Титаника», скорее всего, фантазия. Говорят, что принадлежали они «Калифорнийцу», кораблю, находившемуся ближе к «Титанику», чем «Карпатия», но не пришедшему на помощь. Однако его капитан утверждал: судно находилось слишком далеко от «Титаника», чтобы его огни могли увидеть. Так что правду вряд ли кто узнает.
Сегодня «Титаник» покоится на дне океана. Обнаружила его в 1985 году специальная экспедиция. На удивление, он прекрасно сохранился. С тех пор его не раз фотографировали и изучали. Работа продолжается и по сей день, и мы узнаем все больше и больше о «Непотопляемом «Титанике» и его трагической судьбе.
Сэр Артур Конан Дойл потерял сына в Первую мировую войну. И посвятил свою дальнейшую жизнь пропаганде спиритизма. Он умер в 1930 году.
Большая часть Ирландии получила независимость от Британии в 1922 году.
Однако шесть северных ирландских графств остаются в составе Соединенного Королевства. До сих пор они – источник нестабильности и насилия.
У Реджа так сильно тряслись руки, что он не мог удержать газету. Сев на койку и положив газету на старенькое серое одеяло, он ладонями расправил страницы с неровными колонками, набранными мелким шрифтом. Это были списки, где значились имена и фамилии пассажиров, а также каким классом путешествовал каждый из них и из какой страны прибыл.
Он тут же заметил ошибку: итальянца Луиджи Гатти записали испанцем. Можно ли вообще доверять списку, в котором так много элементарных неточностей? Аббинг, Абботт, Абельсон… Эрнст Абботт. Должно быть, это Эрни, который трудился на кухне, а они назвали его пассажиром третьего класса. Бедный старина Эрни…
Редж довёл палец до конца колонки и увидел имя полковника Астора[208]. Ему посвятили не больше слов, чем остальным. И никакими деньгами не купишь место в друuом, более коротком списке, списке выживших. Там были Билл, который спал на соседней Койке, и Этель из буфетной, по прозвищу Толстуха Этель. Стоило бы быть с ней подобрее тогда. Но сейчас нелепо об этом сожалеть.
Когда, миновав несколько колонок, он дошёл до буквы «П», его чуть не вывернуло, сердце бешено забилось. Как же дико увидеть в списке погибших своё собственное имя! Редж отвернулся и постарался сфокусировать взгляд на ветках липы за окном. Из почек уже проклюнулись первые нежно-зелёные листочки. Напротив в сером каменном здании сновал конторский служащий, но Редж не смог разобрать, кто именно: мужчина или женщина. Он (или она) держал в руках бумаги, потом положил их и исчез из виду. Несколько минут Редж потратил на то, чтобы успокоиться, а потом снова взялся за газету.
Был час ночи, и стюарду-официанту первого класса Реджу Партону уже давно надлежало находиться в койке, однако любопытство завело его на камбуз к мистеру Джофину, который в это время обычно доставал из печи дымящиеся противни со свежеиспечённым хлебом. Добряк Джофин вечно норовил сунуть кому-нибудь горяченькую булочку-другую, особенно по ночам, когда уже успевал принять изрядное количество виски. Главный пекарь был тут на своём месте: он любил кормить людей.
Прошло двенадцать часов с того момента, как судно вышло из Квинстауна, что на южной оконечности Ирландии, и теперь бороздило воды Атлантики. Качка была практически неощутимой (Редж не мог припомнить ничего подобного за всё время своих плаваний!), словно лайнер по-прежнему находился в родной бухте, а не среди океанских волн, и только приглушённый гул моторов напоминал о движении.
«Титаник» был прекрасен, весь новенький и сверкающий! Редж испытывал приятные чувства оттого, что участвует в первом рейсе этого чудо-лайнера, где всё вокруг такое чистенькое и нетронутое. Это судно самое красивое из всех, какие ему доводилось видеть в жизни. Деревянная облицовка сияла, яркий свет люстр разливался по просторным салонам, обилие позолоты, витражей и перламутра восхищало.
Редж находился на борту уже два дня, и если выдавалось свободное время, отправлялся исследовать судно. Каждая из восьми отдельных палуб была длиной почти триста ярдов[209], все они соединялись между собой лифтами и спрятанными в потайных углах трапами. На разных уровнях имелся свой лабиринт бесконечных коридоров с безликими дверями, так что Редж сбился со счёта, сколько раз он терялся в них. Чтобы изучить «Титаник», потребовалось бы несколько месяцев. Он сомневался, знает ли кто-нибудь ещё, помимо, естественно, проектировщиков, где что располагается на огромном пространстве от кормы до носа. Главный конструктор, мистер Эндрюс, сопровождал своё детище в первом плавании, и его частенько можно было видеть в разных местах с записной книжкой в руках.
* * *
Редж откусил слишком горячий кусочек булочки, обжёг нёбо и выругался.
— Не будь обжорой, — заметил мистер Джофин.
Юноша бросился к раковине, чтобы налить себе воды, и пока пил, в дверях показался второй помощник капитана — Лайтоллер.
— Чай с печеньем на мостик, мистер Джофин!
На Реджа он даже не взглянул.
— Сию минуту, сэр!
Лайтоллер исчез, а мистер Джофин принялся собирать поднос с чаем.
— И где этого Фреда черти носят, когда он нужен тут? Вышел покурить полчаса назад, и с концами. Ну кто теперь поднос потащит?
— Я могу! — Редж прямо подскочил от энтузиазма. — Пожалуйста, разрешите мне. — Юному стюарду страсть как хотелось побывать на мостике и полюбоваться сверкающими современными приборами. Может, он застанет там самого капитана Смита.
— Тебе там не место, проворчал Джофин. — Это работа Фреда.
— Но Фреда ведь нет. Да они и не заметят, кто принёс чай. Позвольте мне отнести поднос.
— Ну ладно, неси ты.
Редж поднялся на лифте на шлюпочную палубу и направился к короткому пролёту ступенек, которые вели на мостик. Луна была на исходе, в черноте ночи море сливалось с небом, редкие звёзды светили маленькими точками из далёкой галактики. Свет палубных фонарей приглушили, пока все тысяча триста пассажиров судна мирно спали. Мокрые от солёных брызг ступеньки были скользкими, и Редж старался ступать с особой осторожностью, чтобы не расплескать чай.
Поднявшись на мостик, Редж расстроился, когда увидел, что вместо капитана Смита там стоит и смотрит на океан незнакомый ему дежурный офицер.
— Поставьте туда, — не оборачиваясь, бросил офицер и неопределённо махнул рукой.
Редж надеялся завязать разговор, поспрашивать про назначение различных кнопок, рычагов и современных приборов, но широкая спина офицера не располагала к дружеской беседе.
— Благодарю вас, сэр, — промямлил молодой человек, прежде чем уйти.
Как жаль, что капитана не оказалось на месте. Редж спросил бы его о многом. Два года назад он служил личным официантом капитана и знал, что этот старик с окладистой бородой был весьма добродушным, хоть и держался покровительственно. Если капитан обедал в одиночестве, он неизменно отвечал на вопросы про винты, переборки и максимальный ход судна. Он сам любил корабли, на которых плавал, и всячески поощрял интерес юного Реджа.
Сойдя с мостика, Редж остановился, чтобы разглядеть секстант, с помощью которого капитан Смит ежедневно в полдень определял местонахождение судна. Потом он поглазел на гигантские трубы «Титаника». Этот пароход был подобен плавающей гостинице, отелю «Ритц» на воде. Разумеется, Редж никогда не бывал в «Ритце», как, впрочем, и в самом Лондоне, но читал про отель в газетах, когда тот открывался шесть лет назад. Представители высшего света приезжали туда, чтобы выпить чашечку чая в роскошном «Пальмовом дворике» под на стоящими пальмами. В «Ритц» заглядывал даже сам король Георг. Редж решил, что когда-нибудь он увидит всё это своими глазами, а пока что у них, на «Титанике», был собственный «Пальмовый дворик» и ресторан «Веранда», где в деревянных кадках росли живые пальмы. Здесь всё было продумано до мелочей, и к услугам взыскательных клиентов предоставлялось только самое лучшее.
Краем глаза Редж уловил какое-то движение и, повернувшись, увидел за одной из шлюпок, рядом с перилами, девушку. Она стояла к нему спиной, но он разглядел её худенькую фигурку, прихваченные блестящей заколкой волосы цвета меди и серебристо-белое платье. В руках она держала нечто объёмное, тёмное и, как ему показалось, меховое. Может, это был домашний любимец, например пёсик? Хотя для собачки предмет казался слишком большим.
Она обернулась, и Редж Bзметнулся обратно по трапу, не желая быть застигнутым за подсматриванием. Барышня и не глянула в сторону мостика. Переминаясь с ноги на ногу, словно что-то её сильно взволновало, она не сводила глаз с входа на Большую лестницу, находящегося за шлюпками. Внезапно девушка повернулась к океану и, подняв вверх свой свёрток, бросила его высоко в воздух прямо через перила. Редж в ужасе подскочил и уже открыл было рот, чтобы закричать, опасаясь за судьбу собачки, но брошенный предмет неожиданно развернулся в полёте, и Редж понял, что это шуба. Как в замедленной съёмке, та взлетела, её подхватил океанский бриз и унёс прочь. Жест девушки был настолько экстравагантным, что Редж остолбенел от неожиданности. Зачем она это сделала?!
Девушка оглянулась, возможно проверяя, не было ли свидетелей её странного поступка. Падающий свет фонаря осветил её лицо, такое же красивое и безупречное, как у дорогой фарфоровой куклы. Бриллиантовые серёжки у неё в ушах гармонировали с заколкой, а платье имело весьма откровенный вырез, что, по наблюдениям Реджа, не приветствовалось дамами из высшего общества.
И всё-таки не вызывало сомнений: она принадлежала к высшему классу. Всё в ней было изысканно и превосходно. А платье облегало талию столь стройную, что Редж мог бы, наверное, обхватить её ладонями.
«Она восхитительна, — подумал он про себя. — Просто идеальна. Но что она намеревалась сделать?»
Девушка шагнула в сторону Большой лестницы, затем обернулась, словно в нерешительности, и, перегнувшись через перила, посмотрела на океанские волны, которые плескались в 74 футах[210] под ней.
Редж инстинктивно подался вперёд. Она что, хочет прыгнуть? Или просто пытается увидеть, куда упала брошенная шубка? Может, ему стоит рвануть к ней, чтобы подхватить, если она вдруг начнёт перелезать через перила? При столкновении с водой её ждала мгновенная смерть. Эта тоненькая шейка сломается, как если бы девушка летела с десятого этажа и ударилась о тротуар.
Терзаемый сомнениями, Редж стоял будто вкопанный. А вдруг она прыгнет, а он не успеет её остановить из-за того, что слишком долго раздумывает? Он будет чувствовать себя ужасно, зная, что мог предотвратить её смерть. Следует ли ему подать голос, чтобы сообщить девушке о своём присутствии? Он мог приблизиться и спросить, не нужно ли ей чего-нибудь. Он даже начал подбирать слова: «Добрый вечер, мэм. Могу я вам чем-нибудь помочь?»
Она ещё раз оглянулась, и тут Редж заметил, как от Большой лестницы к ней приближается мужчина. Он вышел на палубу, и при свете фонаря Редж узнал в нём мистера Грейлинга, американца, путешествующего первым классом. Мистеру Грейлингу ничего не стоило заметить Реджа, но он смотрел в другую сторону. Он шёл прямиком к шлюпке, у которой его ожидала молодая особа. Увидав мистера Грейлинга, та вскрикнула и бросилась к нему. Её миниатюрная белая фигурка утонула в темноте его медвежьих объятий.
Какое-то время мистер Грейлинг прижимал девушку к себе, а потом отклонился и взял её за подбородок. Он что-то сказал, но Редж смог разобрать только слова «мне жаль», прежде чем мистер Грейлинг наклонился и поцеловал её в губы. Она обвила своими бледными тонкими руками его шею, а он обнял её за талию. Эти страстные жесты были столь интимны, что стало ясно: эти двое уже давно любовники. Скорее всего, они встретились после недолгой разлуки.
Этот ужасный факт потряс Реджа, ведь он был знаком с женой мистера Грейлинга. В прошлом году он прислуживал миссис Грейлинг во время круиза по Средиземному морю, где её сопровождала компаньонка. Миссис Грейлинг и Редж несколько раз беседовали. И в нынешнем плавании Редж был очень тронут, когда она узнала его и даже выразила удовольствие по поводу их новой встречи. В первом классе, где дружеское обраще ние с прислугой не принято, она была самой приятной пассажиркой. Как же мог мистер Грейлинг изменить такой женщине?! Что он за человек, если берёт с собой любовницу на судно, где находится его супруга?
Любовники, не размыкая объятий, скрылись за шлюпкой. Редж понял, что ему пора ретироваться, пока его не застукали. Им совсем не понравится, если они обнаружат, что за ними наблюдают. Редж по своему горькому опыту уже знал, что если на стюарда жалуется пассажир первого класса, ему всегда поверят, независимо от обстоятельств. В последнем рейсе один пожилой джентльмен, потеряв серебряный портсигар, обвинил в краже Реджа. И того подвергли обыску, ничего, естественно, не обнаружив. В конце концов выяснилось, что портсигар упал под стол в курительном салоне, тем не менее в личном деле, хранящемся в конторе «Уайт Стар Лайн», инцидент был зафиксирован. Редж видел запись своими глазами, когда подписывался на этот рейс. Теперь на его репутации лежало несмываемое пятно. Он пытался возмутиться, но в секретариате по делам персонала ему заявили, что это всего лишь обязательная регистрация происшествия и они не имеют права её уничтожить.
Редж с шумом поставил ногу на ступеньку и тяжёлыми шагами двинулся вниз по трапу, ему вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь решил, что он подслушивал. Спустив шись, он повернул влево, чтобы не столкнуться с мистером Грейлингом и его девушкой, которые находились по правому борту. На лифте он доехал до палубы «D» и, пожелав спокойной ночи ночному дежурному, спустился по трапу к Шотландской дороге (коридору, протянувшемуся до середины судна), где находилась каюта, в которой он обитал вместе с двадцатью семью другими салонными стюардами. На часах было пол-второго, до подъёма и подготовки к завтраку спать оставалось ровно четыре часа.
Стоя на коленях на полу ванной комнаты, леди Джульетта Мейсон-Паркер мучилась от изжоги и привкуса рвоты во рту. Плитка на полу была выложена чёрно-белым диагональным орнаментом — «шестиугольник в шестиугольнике» — с чередованием белых и чёрных центров. Она сосчитала плитки от одной стены ванной до другой в обоих направлениях. И там и там их оказалось по четырнадцать. Интересно, это так задумано? Она решила, что — да. На «Титанике» всё спроектировано очень тщательно, здесь нет места случайностям.
Казалось невероятным, как судно оставалось на плаву, имея на борту столько всего: библиотеку, набитую книгами; плавательный бассейн; роскошные люстры, висевшие в каждом салоне; резные дубовые панели на стенах; громоздкую мебель из красного дерева и сантехнику, изготовленную из натурального мрамора. Здесь шикарней, чем в их огромном, продуваемом сквозняками Глостерширском поместье, и можно изучать стили декоративного искусства, подумала Джульетта, переходя из столовой, украшенной в стиле короля Якова, в ресторан, обставленный под Людовика XIV, и оттуда — в георгианскую гостиную. Их каюта была оформлена во французском стиле: стены украшены гобеленами в вычурных рамках, тяжёлые парчовые портьеры отгораживали спальную зону в дневное время.
В соседней комнате крепко спала её мать, изредка посапывая и бормоча что-то во сне. Джульетте меньше всего на свете хотелось, чтобы та проснулась и начала гоношиться. Леди Мейсон-Паркер как никто на свете обожала суету. Как же она раздражала Джульетту! Если она не донимала дочь своими советами по поводу того, какую шляпку надеть к завтраку или какое платье уместнее для дневного променада, то допекала её «лекциями» насчёт того, как подцепить обеспеченного мужа. Причём при этом мать прибегала к методам эпохи Джейн Остин и отрицала, что сегодняшние мужчины предпочитают женщин, которые могут поддержать разговор, а не улыбающихся дурочек. По мнению леди Мейсон-Паркер, прямолинейные высказывания Джульетты отпугивают мужчин. Несмотря на то что до сих пор открытого скандала не произошло, между матерью и дочерью то и дело проскакивали искры.
Неожиданно Джульетта приметила на полу за унитазом завалившуюся туда вчера баночку с вишневым зубным порошком. В конце концов, в том, что тебя тошнит посреди ночи, есть и свои плюсы. Просунув в узкое пространство руку, она извлекла баночку, а потом попыталась понять, отступила ли тошнота и можно ли уже прополоскать рот и вернуться в постель. Джульетта нерешительно поднялась, держась за край раковины, и взглянула на своё отражение в зеркале.
Её волосы были закреплены заколками с таким расчётом, что, когда утром их снимут, волосы будут лежать прилегающими к голове волнами. Тот, кто изобрёл эту причёску, не подумал лишь о том, как при этом засыпать. Под глазами у Джульетты темнели круги, кожа без пудры была зеленоватого цвета. Если она будет так выглядеть, ей никогда в жизни не заполучить в мужья богатого американца, как планирует мать. К тому же всё усложнялось тем, что на всё про всё познакомиться, получить предложение руки и сердца, сыграть свадьбу — отводилось только два месяца: Джульетта была беременна. Всего восемь недель прошло с того первого и единственного в её жизни интимного свидания, а все признаки были налицо. Стоило леди Мейсон-Паркер увидеть, как её дочь тошнит, и добиться от неё правды, она тут же с твёрдостью полководца принялась за дело.
— Нам нужно немедленно найти тебе мужа. Англичане слишком нерешительны, а вот состоятельный американец — идеальная кандидатура. Он будет на седьмом небе от счастья, заполучив себе в жёны настоящую английскую аристократку. И, кроме того, в любви американцы более импульсивны, чем англичане.
Джульетта была в ужасе:
— Мама, ты это серьёзно? Мне совершенно не хочется обманом связывать какого-нибудь беднягу янки священными узами брака. Это вопиюще безнравственно!
— Безнравственно, что ты поставила себя в такое положение. А брак — это способ всё исправить, и муж твой будет счастлив, если ты так быстро родишь ему ребёнка. Это будет доказательством твоей плодовитости.
— Я не какое-нибудь животное-производитель! И я отказываюсь участвовать в твоих махинациях!
Протесты Джульетты были напрасны, мать забронировала им билеты на первый рейс «Титаника», посчитав, что среди пассажиров будет пруд пруди подходящих американских миллионеров. С самого начала путешествия она выуживала сведения о них у замшелых аристократок в салонах, а потом устраивала знакомства с неотёсанными мужланами, торговавшими автомобильными запчастями и садовыми заборами. У Джульетты не оставалось выбора, и ей приходилось беседовать с вышеупомянутыми кандидатами. Однако при каждом удобном случае она находила способ отвадить их. Безошибочно срабатывало упоминание, что она поддерживает суфражисток[211].
— Вы уже приковывали себя цепями к Парламенту? — осведомился один господин вчера за ужином.
— Пока нет, но собираюсь, — ответила Джульетта. — Это может быть весело.
— Разумеется, она шутит, — встряла мать, пытаясь спасти знакомство, но даже намёка было достаточно, чтобы обратить их в бегство. Мужчины не желали жениться на суфражистке.
Помимо того что Джульетта считала нечестным заманивать мужчину в ловушку, она не хотела на всю жизнь связывать себя с американцем. Девушка была уверена, что не сможет жить в Америке, хотя она и не бывала там прежде. Джульетта любила Глостершир, лошадей и своих друзей. Кроме того, ей нравилось и у неё хорошо получалось собирать средства на благотворительные цели. Поскорей бы уж заканчивалась эта неуместная беременность, и тогда она вновь займётся прерванными делами.
Джульетту больше устраивал другой вариант. Если матери не удастся найти подходящего зятя за время плавания, они снимут небольшой домик к северу от Нью-Йорка, просидят там до родов, а потом отдадут ребёнка на усыновление в какое-нибудь христианское общество. Джульетта, усвоив урок, сможет вернуться в Англию к своей привычной жизни. Даже её родные отец и брат были не в курсе всего этого и считали, что Джульетта с матерью поехали в Америку просто навестить дальних родственников. Что же до отца ребёнка, то он вообще никогда ни о чём не узнает.
Чарльз Вуд был местным членом парламента и довольно высоко продвинулся в качестве руководителя Либеральной партии. Джульетту познакомили с ним по линии благотворительной деятельности, и однажды он пригласил девушку на частную вечеринку, проходившую у него в поместье. Именно там, разгорячённая дискуссиями с его знатными гостями, среди которых также присутствовала дочь премьер-министра Вайолет Асквит, Джульетта позволила Чарльзу войти в её спальню, пока все остальные гости спали. Его интерес вскружил Джульетте голову, она была польщена. Ей приходилось слышать перешёптывания о том, что другие девушки делали это, но она никогда не слышала историй о том, как кто-нибудь попался на этом. Джульетта по собственной глупости увлеклась женатым мужчиной и отдалась ему, не задумываясь о возможных последствиях.
Не было никакого смысла сообщать об этом Чарльзу. Что он мог? При маловероятном исходе, когда он потребовал бы у своей жены развода и женился на Джульетте, он разрушил бы навсегда свою карьеру в парламенте. В 1912 году никто не поставил бы на разведённого члена парламента. Кроме того, её мать ни за что не допустила бы этой женитьбы. У неё были грандиозные планы на старшую дочь. Джульетта должна была выйти замуж либо за большие деньги, либо за большие земли, ибо её младший брат наследовал поместье Мейсон-Парке. Джульетта родилась в титулованной семье, и ей следовало соответствовать высоким стандартам, согласно которым обычный мужчина не мог составить ей партию (разумеется, если он не был до такой степени богат, что делало его происхождение несущественным).
Джульетта макнула щётку в порошок, почистила зубы, прополоскала рот и сплюнула. Она не позволит себе думать о живом существе, растущем у неё в животе, потому что знает: тогда она не сможет себе противостоять. В прошлое Рождество их лабрадор Тесса родила пятерых щенков — маленьких, розовых, копошащихся комочков. Четырёх они раздали, как только смогли. То же будет с её ребёнком. Он отправится к достойным людям, и у него будет счастливая жизнь, а Джульетта однажды влюбится и выйдет замуж, и тогда родит ещё детей.
Она прокралась обратно к себе в постель и натянула одеяло повыше. Ну почему женщинам всегда достаётся всё самое трудное? Как же легко быть мужчиной. Джульетта от всего сердца желала, чтобы эти семь месяцев пролетели поскорей и она смогла вернуться обратно в Саутгемптон, свободная и ничем не обременённая.
Энни Макгьюэн сидела на краю койки и смотрела, как мирно сопят её четверо детей. Слава богу, они наконец угомонились. Всего двенадцать часов прошло, как семейство село на судно в Квинстауне, но дети уже успели выйти из-под контроля, почувствовав себя запертыми в замкнутом пространстве. Дома она до обеда выгоняла их в поле побегать, здесь же в их распоряжении были лишь открытая палуба третьего класса и длинные коридоры, где они то и дело натыкались на пассажиров и получали выговор за шумное поведение. Старшенький Финбар уже умудрился зафутболить мяч через перила прямо в воды Атлантики, и теперь из игр им оставался лишь набор колец для метания, которыми их любезно снабдил стюард.
И всё же Энни и детям повезло. Только посмотрите, куда они попали! У них была своя каюта на шесть коек, две из которых пустовали, потому что самый младший спал с ней. Настоящие пружинные матрасы, чистые подушки и одеяла, а также маленький иллюминатор и даже раковина для умывания, втиснутая между койками. А еда! Без сомнений, за всю свою жизнь Энни не пробовала ничего лучше! Она ощущала себя на вершине блаженства, сидя со своими детьми в ресторане, ведь у каждого из них был свой стул, и ещё высокий стульчик для малыша, а обед из трёх блюд им подавали официанты. Вкусный суп с хлебом, жареное мясо с картофелем, а на десерт сливовый пудинг. Она наелась до отвала. На доске объявлений было приколото меню на следующий день, которое обещало на завтрак ветчину и яйца. Если она будет так питаться, то через неделю, когда они приедут в Америку и встретятся с Симусом, она будет размером с дом!
Последний раз Энни лицезрела своего мужа полтора года назад, да и то он пробыл всего месяц: ему удалось каким-то образом заполучить дешёвый билет, и он приехал погостить в Корк. Симус впервые увидел младшенького, да и с другими детишками был едва знаком, ведь последние пять лет он жил в Нью-Йорке, работал на железной дороге, откладывая деньги на жильё для семьи. Теперь наконец наступило время им воссоедиНиться. Муж писал, что снял трёхкомнатную квартиру в Кингсбридже — пригороде Нью-Йорка, где обитало множество ирландцев. Там находились католическая церковь и хорошие школы, а люди были дружелюбны и приветливы. Местный священник помог собрать для них мебель, так что, когда они приедут, квартира будет иметь обжитой вид. С последним письмом Симус прислал денег на билеты — тридцать пять фунтов и пять шиллингов — огромную сумму. Работая в Америке, он получал два фунта в неделю; дома, в Ирландии, — это был немыслимый заработок. Энни не знала ни одного человека, который зарабатывал бы больше двух фунтов в месяц!
Они начинали новую жизнь ради детей, когда-нибудь, получив хорошее образование, те смогут найти достойную работу. Конечно, Энни было горько оставлять своих родственников: старенькую маму, братьев, сестёр и кузенов. Увидит ли она их когда-нибудь? Или они будут писать друг другу письма раз в месяц, сообщая о свадьбах, новой работе или судьбе общих друзей, не будучи в состоянии передать свои истинные чувства? Мать её писать не умела, но одна из сестёр Энни согласилась писать под её диктовку.
«Старайся видеть во всём хорошее, Энни, — убеждала она себя. — Ты плывёшь на самом роскошном в мире судне, наслаждаешься жизнью, а через пять дней будешь вместе со своим мужем». При этой мысли она разволновалась. Они были женаты тринадцать лет, но она всё ещё любила его, как в первый день их брака. Энни обхватила себя руками и подумала о том, как они будут спускаться по трапу со своими чемоданами, а он будет их встречать, широко улыбаясь и распахнув объятия.
Пассажиры в третьем классе были довольно приветливы. В тот вечер после ужина в дверь каюты постучали. Она открыла, на пороге стояли три женщины примерно её возраста.
— Я — Эйлин Дули, сказала одна из них. — А это Кэтлин и Мэри. Мы заприметили вас с малышами. Ой, только посмотрите, как они мирно сопят, благослови их Господь. — Остальные женщины просунули головы в каюту, чтобы взглянуть на ребятишек. — Так вот, мы собрались выпить по чашечке чая и поболтать, пока наши мужчины общаются в курительном салоне. Мы подумали, что вы захотите присоединиться к нам и немного отдохнуть от детей.
Энни запланировала вечером повышивать кофточку Для дочки, но соблазн был велик.
— Как это по-соседски с вашей стороны, но я боюсь оставлять малышей одних в чужом месте. Вдруг проснутся?
— Ваш старший вроде бы уже большой. Сколько ему?
— Десять.
— Ну конечно, всё будет хорошо. Зaпpите их, чтобы они не убежали и не наделали глупостей.
Но Энни всё ещё сомневалась:
— Как я одета? — За обедом некоторые выглядели так нарядно. — Может, мне надеть шляпку? — На одной из женщин, Кэтлин, была надета шляпка, в то время как другие были с непокрытыми головами.
— Ты выглядишь отлично, дорогуша. Прибереги шляпку на воскресный выход.
— Ну, если вы так считаете… — сказала Энни и стала рыться в сумочке в поисках ключа от каюты. — Тогда — ладно. Пока они крепко спят, я выйду, быстренько хлебну чайку и вернусь.
Они отвели Энни в салон третьего класса, где стояли полированные столы, а стены были отделаны тиковыми панелями, и на дверях красовались керамические ручки. Кэтлин, как оказалось, не в первый раз пересекала Атлантику, и она всё не переставала повторять, насколько «Титаник» лучше всех тех судов, на которых она побывала раньше.
— На некоторых кораблях вас просто пакуют, как груз, — рассказывала она. — И вам приходится брать с собой еду, так что к концу плавания всё портится и хлеб покрывается плесенью. По сравнению с ними тут как во дворце.
— Какая же ты смелая, что отважилась одна с детьми пуститься в путешествие, — заметила Эйлин. — Нас много, целых четырнадцать человек, мы все из Майо, и мы держимся вместе. Тебе надо сесть с нами в столовой, иначе твои детки доведут тебя до ручки, пока мы доберёмся до Америки.
— Большое спасибо, — ответила Энни. Она очень смущалась, не всегда зная, как надо себя вести, как правильно одеваться. Можно ли попросить стюардов подогреть детскую бутылочку? Малыш любил тёпленькое молочко. Где им можно ходить, а куда не положено? Теперь ей было у кого спросить, ведь эти женщины уже плавали на подобных рейсах и могли подсказать ей, что делать. Они казались вполне приятной компанией.
Когда Энни вернулась в каюту, дети всё ещё крепко спали, даже не подозревая, что их мама так долго отсутствовала. Она забралась в койку, переложив малыша к стене, чтобы он не свалился на пол. Было странно, что за бортом на тысячи и тысячи миль простирался океан, от Арктики до Антарктики, а над ними — только звёздное небо. Энни произнесла молитву и тут же заснула.
Редж лежал без сна, переживая увиденное на шлюпочной палубе. Конечно, он знал, что у богачей бывают романы на стороне. Порой, когда он шёл на утреннюю смену в ресторан, ему приходилось наблюдать, как из чужих кают выходили полуодетые люди. Он понимал, что девушки делали это ради денег, чтобы пожилые джентльмены одаривали их драгоценностями И модными нарядами, — это происходило повсеместно. Из разговоров с другими парнями он узнал, что, к примеру, мистерГуггенхайм взял с собой на борт любовницу, молодую певицу-француженку мадам Обар. Они забронировали разные каюты, однако всем было известно, что её каюта пустовала, потому что она жила у него. В Нью-Йорке же у мистера Гуггенхайма оставалась жена. Возможно, она была в курсе существования любовницы, но, как иногда случалось, предпочитала закрывать на это глаза.
Происходило ли то же самое между той девушкой и мистером Грейлингом, который владел огромным состоянием, нажитым на шахтах в Южной Америке? Интересно, он делал ей дорогостоящие подарки в обмен на её любезности? Как-то это не вязалось с тем, чему Редж стал свидетелем. По девушке сразу было видно, что она привыкла к роскоши. Зачем ей деньги мистера Грейлинга, если у её семьи их и так полно? Совершенно очевидно, что она может позволить себе расстаться с шубой, которая бог знает сколько стоит… Реджу трудно было представить, какова цена той шубы, но точно больше, чем он зарабатывал за год.
Однако если дело не в деньгах, то ради чего такая юная красавица будет крутить роман с мужчиной, который вдвое её старше? Редж Полагал, что она не старше его самого, а ему стукнул двадцать один год. Она точно встречалась с Грейлингом не из-за того, что была очарована его внешностью, — он не отличался красотой: круглое лицо, редкие седеющие волосы и напомаженные усы… При первой встрече с ним возникала мысль, что он и лицом, и фигурой напоминает морского Льва. Редж с отвращением представил, как Грейлинг прижимает своё обширное пузо к стройной фигурке девушки. По правде сказать, при этой мысли стюарта чуть не стошнило.
Реджа беспокоило не столько то, что муж миссис Грейлинг изменяет ей, сколько то, как самому Реджу поступить в этой ситуации. В прошлом году во время круиза по Средиземному морю она с самого первого дня была очень добра к Реджу; сделала ему комплимент за его владение серебряным классом обслуживания, хвалила еду, убранство ресторана, морские пейзажи. В один из дней, когда она обедала в одиночестве, так как её компаньонка чувствовала себя неважно, между ней и Реджом завязалась беседа.
— Откуда вы родом, Редж? — спросила она.
— Из Саутгемптона, мэм.
— Вы живёте с семьёй? Или с женой?
— Я живу с матерью и тремя младшими братьями. У меня есть девушка, Флоренс, но мы не женаты. — Обычно он неохотно открывался первому встречному, но миссис Грейлинг была столь дружелюбна, что он был готов довериться ей.
— Расскажите же мне, как вы повстречались с Флоренс, попросила она. Я обожаю слушать про то, как начинаются отношения.
Редж перестал убирать посуду и облокотился на спинку стула.
— Это произошло чуть больше года назад, — поведал он. — Однажды днём я прогуливался в доках, где стояло судно «Принц Фридрих-Вильгельм», которое я прежде никогда не видел. Флоренс же оказалась там со своей подругой Лиззи, и мы разговорились.
В голове Реджа мелькнули воспоминания. Услышав, что девушки интересуются, откуда прибыл «Принц Вильгельм», он подошёл, чтобы ответить на их вопрос: «Он вышел из Бремена и сначала зашёл сюда, а потом отправится в Шербур и оттуда — в Нью-Йорк». — «Это судно пассажирское или грузовое?» — спросила Флоренс, приблизившись к нему. Редж объяснил, что трансатлантические рейсы в основном занимаются перевозкой эмигрантов в Штаты, но также берут на борт почту и несколько тонн грузов. Насчёт себя он добавил, что работает на трансатлантических судах, принадлежащих компании «Уайт Стар Лайн», и только что вернулся из плавания на «Олимпике». «Это быстроходное судно?» — спросила Флоренс. Её подружка Лиззи была посимпатичней, но держалась слишком скромно, и поэтому всё своё внимание Редж сосредоточил на Флоренс. Вопросы, которые она задавала, были несложными, и он мог обстоятельно на них ответить.
— Вы пригласили её на свидание? — поинтересовалась миссис Грейлинг, выводя его из задумчивости.
— Я пригласил их обеих выпить чаю в кафе «Сивью». Но как только я это предложил, то тут же сообразил, что если они обе закажут пирожные, мне не хватит денег расплатиться. К счастью, — улыбнулся он, — они ограничились только чаем.
— Что вам в ней понравилось?
Редж призадумался.
— С ней было легко общаться, — сказал он наконец. — Она работает в поместье, и мы поделились впечатлениями о вздорных манерах некоторых представителей высшего класса. Разумеется, вы не входите в их число, — быстро пояснил Редж. — Я рассказал ей про одну леди, которая устроила скандал на «Олимпике» из-за того, что ей не смогли подать клубнику в декабре, словно мы должны были ради неё изменить последовательность времён года. — Миссис Грейлинг засмеялась. — А Флоренс поведала, как порой, подавая напитки на больших приёмах, она так робеет, что у неё трясутся руки, и знатные гости глазеют на неё так, будто у неё чума. Я смотрел на Флоренс и думал, что мы с ней похожи. Вы меня понимаете?
Он припомнил об этом, когда, взглянув на Флоренс, заметил у неё на переносице веснушки и решил, что не прочь сосчитать их. Она поймала его взгляд и улыбнулась в ответ, и это было очень приятно. Она привлекателmyj выглядела в своём синем пальто, застёгнутом спереди на множество маленьких пуговичек; на голове у неё была шляпка, украшенная цветком из ткани. Чашечку она держала очень мило, как леди, хотя выговор у неё был такой же, как у Реджа. Всё в ней ему нравилось.
— И что было дальше? — увлёкшись рассказом, поторопила его миссис Грейлинг.
Другие официанты уже ушли из ресторана, и в огромном салоне оставались только они двое.
— Я спросил, сможем ли мы встретиться в её следующие выходные, и пообещал привести своего друга Джона — вы же знаете того парня из Ньюкасла, который со мной работает?
— Да, я знаю, кого ты имеешь в виду — официанта с рыжими волосами. Я видела, как вы с ним болтали.
— Да, мэм, это он. Однако Лиззи не запала на Джона, на её вкус он оказался недостаточно смазлив.
В тот день они разделились на пары и отправились гулять по парку. Редж поначалу очень нервничал. У него не было опыта общения с девушками, и он не мог придумать, о чём с ней беседовать, кроме како море и судах. Но Флоренс помогла ему расслабиться. Она без умолку болтала и про свою огромную запутанную семью с бесконечными братьями, сёстрами и кузенами, и про устав для работников поместья, а потом расспросила про него самого. Когда Редж поведал ей, что, когда ему исполнилось восемь лет, отец ушёл из дома, она с сочувствием сжала его руку, и он подумал, как это мило с её стороны. Не слишком много сопереживания, но и не слишком мало. Самое оно.
В тот вечер, перед тем как она села в трамвай, он взял её руку и поднёс к губам. Она хихикнула, но было видно, что ей это понравилось. Она махала ему рукой, пока трамвай не скрылся из виду.
— Итак, вы встречаетесь уже больше года? — уточнила миссис Грейлинг. — Наверное, вам трудно поддерживать отношения, раз вы отсутствуете так много времени?
— Мои рейсы продолжаются по две-три недели, а потом мне дают отдохнуть неделю, иногда и дольше. Мы встречаемся в те дни, когда у неё выходные. Всё складывается хорошо.
Если у Флоренс выдавалось свободное время после обеда, она приходила к причалам и ждала, пока пришвартуется его судно. Глядя на её маленькую фигурку, махавшую ему рукой, он чувствовал, как у него внутри разливается тепло. Такого внимания по отношению к себе он не ощущал ни со стороны матери с отцом, ни со стороны юных и слишком эгоистичных братьев. Флоренс была сообразительной и проницательной; ему очень нравилось прогуливаться с ней под ручку, разговаривать, заключать её в объятия. Она познакомилась с его матерью, он обедал с её семьёй… Так прошёл целый год, и все теперь только и ждали объявления об их помолвке. Свадебные колокольцы, рождение ребёнка через несколько месяцев, маленький домик с террасой недалеко от доков… Ей придётся растить детей, пока он будет уходить в море, чтобы заработать на жизнь.
— Вы любите её? Боже мой, вы только послушайте меня, — засмеялась миссис Грейлинг, — какая же я любопытная! Пожалуйста, скажите, что это не моё дело, если не хотите отвечать.
— Нет-нет, всё в порядке. — Редж совсем не возражал против её вопросов, хотя никогда вот так открыто ни с кем не обсуждал свою личную жизнь. Я люблю её, но просто не знаю, готов ли жениться, хотя именно этого она и хочет. Её подружка Лиззи недавно обручилась. И когда Флоренс сообщала мне об этом, я видел по её лицу, что она тоже ждёт, когда же я сделаю ей предложение. Друзья также намекают или напрямую спрашивают, не собираюсь ли я сделать из своей подруги честную женщину. Так у нас принято.
— А почему вы считаете, что ещё не готовы?
— Главное препятствие — материальный вопрос, — подумав, ответил Редж. — До женитьбы я бы хотел скопить денег на достойное жильё, и, кроме того, я должен быть уверен, что смогу прокормить детей, когда они появятся. Меня беспокоит, что на судне контракт заключается только на один рейс, и нет никакой гарантии быть нанятым снова.
Однако было и ещё кое-что. Редж мечтал заработать и сделать парочку дорогостоящих покупок, которые позволяли себе его богатые клиенты. Всего лишь одну-две вещи, без излишеств.
«Когда-нибудь я хотел бы купить автомобиль, — признался он Флоренс. — Тебе приходилось видеть „лозье" на картинке? Это же само совершенство на колёсах. И его можно приобрести всего за семь с половиной тысяч!» — «Ты больше меня восхищаешься богачами, — заметила Флоренс. — Они производят на тебя сильное впечатление».
Он подозревал, что это — правда. Однако он восхищался не теми богачами, которые просто унаследовали состояние, а теми миллионерами из Америки, которые сами пробились в жизни, торгуя автомобилями, открывая гостиницы и создавая империи недвижимости. Он мечтал заработать столько денег, чтобы стать обеспеченным, но он умел лишь прислуживать за столом, и поэтому пока всё оставалось без изменений.
— Брак дело весьма сложное, — объяснила ему миссис Грейлинг. — Это тяжёлый труд, и иногда вдруг оказывается, что ты один стараешься сохранить отношения. — Внезапно она погрустнела. В глубине её серо-голубых глаз появилась печаль. — Хотя, судя по всему, вам лучше не упускать эту девушку. Вас не тревожит, что в ваше отсутствие она встретит кого-нибудь другого?
Редж с минуту обдумывал её слова, а потом покачал головой:
— Флоренс ни за что не станет морочить мне голову. Она честная и прямая, за что я её и люблю.
— Последуйте моему совету: держитесь за неё.
Год спустя после этого разговора, просматривая список пассажиров первого класса, Редж был крайне рад обнаружить там имя миссис Грейлинг. Он обратился к старшему стюарду, мистеру Латимеру, с просьбой разрешить ему обслуживать её столик. Когда в первый вечер она пришла в обеденный салон и увидела, что он держит для неё стул, она воскликнула:
— Редж! Как замечательно, что вы здесь! Расскажите скорей, как поживает милая Флоренс?
Ero тронуло, что такая знатная дама помнит подробНости его жизни.
— Очень хорошо, спасибо, мэм, — поблагодарил он.
— Вы уже поженились?
— Пока нет. — Он улыбнулся.
— Но вы всё ещё вместе? — И в ответ на утвердительный кивок Реджа воскликнула: — Это прекрасно! Я очень рада снова видеть вас.
А спустя два дня произошла встреча мужа миссис Грейлинг с той молодой девицей. С тех пор Редж просто места себе не находил. У него возникло ощущение, что, став молчаливым свидетелем запретного свидания, он будто бы покрывает этот нечестный поступок. Должен ли он рассказать обо всём миссис Грейлинг? Или ему самостоятельно следует что-то предпринять? Но что?
На следующее утро за завтраком Редж старательно избегал встречаться с миссис Грейлинг взглядом, опасаясь, что по одному лишь выражению его глаз она заподозрит неладное. Ситуация усугубилась ещё и тем, что мистер Грейлинг, как заметил Редж, сердился на жену. Они всегда не отличался особой сдержанностью, вечно недовольный всем и вся: то ему подали остывшую еду, то за соседним столом слишком шумят… Однако это ещё можно понять, рассуждал Редж, но столь грубо разговаривать с такой милейшей женщиной совершенно недопустимо!
— Ты пойдёшь сегодня в гимнастический зал, Джордж? — поинтересовалась она. — Потом ты мог бы сходить в турецкую баню. Говорят, там великолепная мозаика.
— Ты никак совсем спятила?! Когда это я ходил по гимнастическим залам и турецким баням? — Тон у мистера Грейлинга был раздражённым.
Поскольку Редж в это время как раз находился рядом, раскладывая приборы у них на столе, то он не мог не за метить выражение обиды, появившееся на лице миссис Грейлинг. Редж припомнил, как она говорила насчёт того, что брак — тяжёлый труд, и, глядя на них с мистером Грейлингом, уже не удивлялся её словам.
— Я планирую утром выйти на променад, а после, наверное, пойду в читальный салон и напишу пару открыток, — сообщила она мужу. — А что ты собираешься делать, дорогой?
— Я ещё не знаю, но как только решу, обязательно тебя проинформирую. — Он произнёс всё это с таким нескрываемым сарказмом, что Редж поморщился.
Мистер Грейлинг, похоже, был основательно не в духе, что выглядело довольно странно, потому как несколько минут назад он с удовольствием уплёл заказанное пирожное. С какой стати вообще беситься счастливому обладателю и очаровательной супруги, и стройной богини-любовницы?
Однако в то утро не только он был раздражён. За другим столиком Реджа сидела молодая чета из Канады, мистер и миссис Хоусон. Жена вела себя глупо: хихикала и всё время строила Реджу глазки, прямо под носом у мужа. Так она развлекалась или, возможно, хотела показать супругу, что и другие мужчины интересуются ею. Но Реджа эта игра ставила в крайне неудобное положение. Он пытался вести себя строго официально и всё время отводил взгляд, но миссис Хоусон тем не менее умудрилась схватить его за рукав и задать идиотский вопрос:
— А в чём разница между сельдью и пикшей, Редж? Я ем только рыбу без костей.
Ему хотелось ответить, что костей нет только у медуз, которые, к сожалению, отсутствуют у них в меню. Он также хотел попросить её отпустить его, но не сделал ни того ни другого, а вместо этого произнёс:
— В сельди много мелких косточек, поэтому вам лучше заказать пикшу, мэм.
— Ты так мило за мной ухаживаешь, — прощебетала она, а её муж при этом фыркнул.
Это выглядело крайне неловко, и Редж постарался поскорее отойти от их столика.
Работая, он постоянно поглядывал на двери салона, ожидая появления вчерашней девушки. Ему было любопытно узнать, путешествовала ли она с супругом или, если была не замужем, кто её сопровождал. Дамы её положения никогда не ездили в одиночку. Это элементарно не принято.
В первом классе было полно красивых женщин. Некоторые — в результате всяческих приёмов и ухищрений, но имелись и натуральные красотки. Даже на завтрак они наряжались в дорогие бархат и шелка, отделанные кружевом, и все носили шляпки, украшенные перьями и бантами. В первом классе каждая леди надевала головной убор, выходя ик завтраку, и к обеду, и к ужину. Здесь происходил настоящий показ мод. Флоренс полюбовалась бы на их наряды, подумал он. Ей нравилась красивая одежда. Несколько раз они вместе ходили в универмаг «Тиррелл и Грин», хотя она могла себе позволить лишь изредка купить пару перчаток или меру кружев на фартук.
В половине одиннадцатого завтрак был окончен, но барышня с верхней палубы так и не появилась. Может, она осталась в каюте, а может, позавтракала в каком-нибудь кафе или ресторане а-ля карт. Редж убрал все до единой грязные тарелки и накрыл свой столы для обеда. Тут он поймал взгляд своего друга Джона и, приложив два пальца к губам, дал знать, что будет ждать его внизу на перекур. Джон кивнул, но за одним из его столов припозднились пассажиры, и Редж направился вниз один.
Он заглянул к себе, чтобы прихватить сигареты, и поморщился от смеси сильных запахов. Когда двадцать семь мужиков спят в одном помещении и баня им не светит до самого Нью-Йорка, ситуация усугубляется с каждым днём. На восемьсот с лишним членов экипажа было всего две ванные комнаты, и ещё одна — отдельно для офицеров. Редж распахнул пару иллюминаторов и прижал их металлическими прутами, принесёнными из кладовки. Это должно было помочь. Он взял сигареты и спички и направился в столовую, где, усевшись, принялся ждать друга, чтобы покурить вместе с ним.
Редж не был заядлым курильщиком. Некоторые стюарды то и дело отбегали покурить и становились дёргаными, если подолгу не было возможности отойти. Для Реджа перекур был лишь формальной паузой между дневными обязанностями, поводом вытянуть ноги и пообщаться. Кроме того, он собирал для своих младших братьев сигаретные карточки. Те не простили бы, если бы он перестал курить. Но в принципе он мог бросить в любой момент.
— Никогда не догадаешься, что я видел прошлой ночью! — воскликнул Редж, как только они с Джоном сделали по первой затяжке. — Один из моих клиентов, мистер Грейлинг, обжимался на шлюпочной палубе с девицей вдвое себя моложе, и это в то время, как его жена находилась в каюте двумя палубами ниже.
Джона это не впечатлило.
— Да они это делают направо и налево, — пожал плечами он. — Это у них для нас с тобой другие правила. Кстати, не только мужчины, женщины тоже изменяют.
— Да ладно! — нахмурился Редж.
— Первая жена полковника Астора крутила роман, и об этом знал весь Нью-Йорк. Говорят, что их дочка на самом деле не от него. Теперь он развёлся и снова женился. На него все показывают пальцем и твердят, что ему не следовало жениться во второй раз. Но если хочешь знать, что я думаю, так первая его жена во всём и виновата.
Редж что-то слышал об этом, но не придал значения.
— Они ведь сидят за твоими столиками? — спросил он. — Что ты думаешь о его новой супруге?
Джон наморщил нос и призадумался.
— Смахивает на мышку, — определил он наконец. — Зато позволяет ему командовать. Эта не сбежит с любовником, она не такая, как предыдущая. Да только она уж больно молодая. Я слышал, ей восемнадцать, а ему почти пятьдесят. Не понимаю, чего ради юная девица пошла на такой брак.
Джон закатил глаза:
— Ради ста миллионов долларов я бы сам на нём женился.
— Боюсь, ты не в его вкусе.
Джону не светило стать победителем конкурса красоты, но, несмотря на это, он был чертовски обаятельным.
* * *
Они подружились во время первого рейса Реджа, когда парни решили над ним подшутить. Его смена началась в пять утра, а до каюты он добрался только поздно вечером и был почти в полубессознательном состоянии от усталости, мечтая сразу упасть на койку. Однако, переступив порог и услышав смешки, сразу почуял неладное. Так и есть: между его и верхней койкой был втиснут какой-то металлический предмет. Это оказалась тележка для десертов — пяти футов в длину и двух в ширину, которая весила целую тонну.
— Сволочи! — ругнулся Редж, и вся каюта взорвалась хохотом. Он ухватился за ручку тележки, пытаясь выдернуть её. Напрасно. Тележка прочно застряла между койками и никак не поддавалась. — Чёрт вас побери, просто не могу поверить!
— Давай помогу, парень. — Джон подскочил с другой стороны койки и начал толкать, в то время как Редж тянул тележку на себя.
Вскоре она стояла на полу.
— Спасибо, приятель, — кивнул ему Редж, и с того момента зародилась их дружба.
Во время рейсов они прикрывали друг друга и вместе отбивались, когда их товариши начинали дурить. На судне они были как братья.
Редж рассчитывал, что Джон посоветует ему, как поступить в свете того, что он узнал про мистера Грейлинга, и в особенности подскажет, надо ли предпринимать какие-либо действия в связи с этим.
— Ты бы видел девицу, которая была с ним на палубе, — делился он впечатлениями. — Барышня высшей пробы. Я тебе покажу её за обедом. Но как-то всё не понятно…
Позже он вдруг вспомнил, что забыл рассказать другу про выброшенную шубу. В некотором смысле, это был самый странный эпизод во всей истории. Редж подумал, что Джон обязательно должен о нём знать.
После завтрака, выйдя на променад, Маргарет Грейлинг отыскала на палубе шезлонг. Она сидела, глядя на океан, а в горле у неё стоял ком, и глаза застилали слёзы. С самого начал плавания её муж был особенно невыносим. Его отношение к ней никогда нельзя было назвать тёплым, но до сих пор Джордж мог проявить грубость, только когда они оставались наедине. Он не позволял себе неуважительного тона в её адрес в присутствии прислуги в их доме на Мэдисон-авеню, но его не остановило, что на «Титанике» рядом оказался официант и вокруг сидели представители высшего общества Нью-Йорка, которые, несомненно, всё слышали.
Когда они оказывались один на один, Джордж продолжал требовать от неё развод, но сама мысль об этом казалась Маргарет кощунственной. Это было против всех религиозных принципов, столь дорогих её сердцу. Их венчали перед лицом Господа, и священник ясно произнёс: «То, что соединил Господь, никто из людей разъединить не может». Как же она может нарушить Божью заповедь?
Джордж не разделял её убеждений и, очевидно, думал, что её беспокоит общественное мнение. В 1912 году развод был событием скандального характера, и обе стороны подвергались остракизму[212], независимо от степени виновности. Маргарет никогда не придавала большого значения тому, что о ней говорили. Она не была вовлечена в сложную систему социальных отношений, которые диктовали, на какие приёмы и обеды вас приглашают, в какой ложе вы должны сидеть в театре и кто из дам оставляет свои визитные карточки у вас под дверью. Лет семь назад, после трагедии, которая расколола надвое её жизнь, она почти перестала появляться в обществе.
Их брак с самого начала не строился на чувствах, но они родили дочь, нежную артистичную девочку по имени Алиса. Все семнадцать лет она была солнцем, вокруг которого вращалась их жизнь, цементом, благодаря которому они оставались вместе и даже порой бывали счастливы. Когда в феврале 1905 года Алиса умерла от скарлатины, мир рухнул. Самой жестокой несправедливостью из всех, которые Джордж когда-либо вменял ей, стало то, что он обвинил Маргарет в смерти дочери. Он вопил, что это она во всём виновата, и от этой страшной раны их брак уже не оправился.
Умом Маргарет понимала, что не виновата. Они с Алисой гостили у знакомых, и через два ДНЯ После окончания их визита стало известно, что одна гостья заболела скарлатиной, хотя, пока они были там, признаки болезни никак не проявлялись. Потом и у Алисы разболелось горло, раскраснелись щёки, на груди и шее появилась сыпь. Неделю спустя та женщина выздоровела, в то время как состояние Алисы продолжало ухудшаться. Она задыхалась, а в последние дни в основном пребывала в бреду. Джордж Оплатил Консультации всех возможных Нью-йоркских специалистов, потратив денег без счёта, но всё было напрасно. Под утро дыхание Алисы стало поверхностным, а потом остановилось вовсе.
По щеке Маргарет скатилась одинокая слеза. Горе, подобное этому, не проходит никогда. Иногда оно на время затихает, но потом обрушивается на тебя вновь и сбивает с ног, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Это чувство останется с ней на всю жизнь. Джордж обратил своё горе в гнев против жены. Близость, которая тогда ещё оставалась в их отношениях, постепенно переросла в ледяное молчание и горькие обвинения. Она тосковала по тем временам, когда они были вместе и, лёжа в постели, обсуждали маленькие победы Алисы. Ей не хватало редких моментов физической близости. Она была бы рада даже лёгкому поцелую в щёку, но и этого ждать не приходилось. С ласками было покончено навсегда.
Маргарет надеялась, что поездка в Европу снова объединит их. Она умоляла его взять её с собой, думая, что новая обстановка сможет подогреть огонёк приязненности, но ничего не произошло. Сначала, сославшись на дела, муж на несколько недель бросил её одну в гостинице в Болонье, а потом настоял на том, чтобы сократить отпуск, и поспешил купить билеты на первый рейс «Титаника». Поездка ничего не изменила: они возвращались в свой дом, где в горьком одиночестве вынуждены будут жить под одной крышей каждый своей жизнью.
Следует ли ей пойти против Божьей воли и дать Джорджу развод, чтобы они оба могли получить шанс вновь обрести счастье в будущем? Чем больше она наблюдала за другими семьями, тем чаще убеждалась: женщинам не так уж плохо жилось после расставания.
В их обеденном салоне была пара из Канады — Xoyсоны, которые являлись наихудшей иллюстрацией института брака. Они ещё и года не прожили вместе, а уже разочаровались друг в друге. Ни один не оправдал надежд другого. Маргарет была едва знакома с ними, но видела, в чём их ошибка. Жена ненавидела мужа за то, что он играл, а вернее сказать, проигрывал в азартные игры. Его раздражало, что она тратит много денег на наряды и безделушки. До тридцати лет он оставался холостяком и понятия не имел, сколько стоит одно платье и сколько моднице нужно новых нарядов на сезон. На «Титанике» дамы из первого класса Никогда не надевали к обеду дважды одно и то же платье. Каждый вечер требовалось демонстрировать новый наряд.
Однако Маргарет чувствовала, что их проблема не только в этом. После свадьбы они переехали в Нью-Йорк, и мистер Хоусон рассчитывал, что благодаря которого учили быть вежливым со всеми пассажирами, аристократическому происхождению жены они немедленно будут допущены в высший свет. Но он просчитался. Чтобы попасть в узкий круг аристократов, путешествующих на судне, требуется не менее года тщательной стратегической подготовки, да и то никакой гарантии на успех это не давало, потому что он был всего-навсего агентом по недвижимости и, хуже того, — канадцем. Их терпели, пока продолжалось плавание, но по возвращении никаких приглашений через своего дворецкого они не получат.
Маргарет наблюдала всё это со стороны и отлично видела всю тщету их амбиций и желаний в контексте жизни. На свете было столько вещей, гораздо более важных, но молодым это было невдомёк. Для них самым главным было положение в обществе, так как в 1880-х годах молва разнесла, что в высший нью-йоркский свет были вхожи лишь четыреста человек (говорят, столько людей помещалось в бальной зале миссис Уильям Астор). Родилось понятие «список четырёхсот», и тут же все рванули занять место в священном списке. По иронии, чем сильней вы стремились, тем меньше у вас было шансов попасть туда. И она знала, что Хоусоны никогда не попадут в данный список. Станет ли это обстоятельство роковым для их брака?
Заигрывания миссис Хоусон с Реджем выглядели непристойно. Он умело обходил их, но молодому человеку это давалось с трудом. Он не мог принимать сторону ни жены, ни мужа.
Она подумала, а была ли семейная жизнь проще в тех слоях общества, на которых происходил Редж? Разумееся, безо всех этих подвохов, связанных со статусом, существовать намного легче. Судя по всему, эта девушка, Флоренс, была ему дорога, но при этом Редж признавался, что не спешит вступать в брак. Неудивительно, ведь перед его глазами были все эти пикирующиеся пары, которые он обслуживал во время своих плаваний. Он не хотел совершить ошибку. Он был хорошим человеком и не встречался бы с девушкой — сколько уже? — два года, если бы не любил её.
Маргарет привязалась к Реджу. У него была внешность кинозвёзды, но он об этом и не подозревал. В нём отсутствовала даже малая толика того тщеславия, жертвой которого пали многие знакомые ей мужчины. Те, что задерживались около каждой отражающей поверхности и входили в помещение, с триумфом созерцая, какое они произвели впечатление на присутствующих. Редж был скромным и вдумчивым и во всех отношениях достойным человеком.
Во время круиза по Средиземному морю она незаметно для него наблюдала следующую сцену. Однажды утром за завтраком его друг Джон, по всей видимости, почувствовал себя плохо, словно у него внезапно расстроился кишечник, и он выскочил вон, оставив неубранной стопку грязных тарелок на столике около входа, где гости могли её увидеть. Старший официант, заметив это, пришёл в ярость. Он окинул гневным взглядом зал в поисках нарушителя порядка, и в ту же секунду к нему подскочил Редж. Маргарет сидела рядом и могла всё слышать.
— Простите, сэр, я оставил их на минуту. Этого больше не повторится, — сказал Редж и быстренько унёс тарелки в кухню.
Таким образом он спас Джона.
Это была одна из причин, почему Маргарет благоволила Реджу. Но, помимо этого, она чувствовала в нём скрытую глубину. Он был натурой чувствительной, замечал то, что происходило вокруг, и анализировал происходящее. Во время их бесед он смотрел прямо на неё и старался постичь суть вещей.
К тому же Редж был человеком независимым. Подспудно, несмотря на их дружбу с Джоном, она чувствовала его одиночество, и это привлекало её. В этом они с ним были похожи, так как она ощущала себя, пожалуй, самой одинокой женщиной в мире.
За обедом пассажиры первого класса могли выбрать в меню суп, рыбу, птицу, яйца или говядину; они также могли заказать бараньи отбивные или вырезку, приготовленную на гриле; кроме того, к их услугам был шведский стол с салатами, холодной нарезкой и морепродуктами: сёмгой под майонезом, норвежскими анчоусами и запечёнными креветками. Редж стоял около шведского стола, помогая пассажирам наполнять тарелки, когда они делали свой выбор, и убирал куски, которые они роняли, пытаясь обслужить себя сами.
Почти все дамы переоделись после завтрака. Утром на них были юбки и блузки, к обеду они облачились в Костюмы с длинными жакетами со свободными или плотно облегающими бёдра юбками. Завершала наряд неизменная шляпка. Реджу казалось глупым есть в шляпке: бедные женщины вынуждены были придерживать длинные перья и ленты, которые так и норовили попасть в тарелку.
Хоусоны сели за свой столик, и Редж расстелил салфетку на коленях миссис Хоусон. Сделал он это одним незаметным движением, не касаясь дамы и не попадая в поле её зрения — в точности, как его учили. Она тут же принялась засыпать его потоком бессмысленных вопросов:
— А ты когда-нибудь катался на лыжах, Редж? Тебе бы понравилось. Ты должен как-нибудь приехать в Калгари, мы отвезём тебя покататься.
— Благодарю вас, мадам, но у меня слишком много работы.
— У тебя отличная фигура. Ты, должно быть, занимаешься спортом? Во что ты играешь, Редж?
— Дома я иногда играю в футбол.
— Что такое футбол, ради всего святого?
— Это когда две команды забивают друг другу голы, мэм.
Её муж хмуро наблюдал за этим обменом репликами, и как только Редж отошёл, принялся шипеть на неё:
— Так вести себя с прислугой — вульгарно. Ты не должна фамильярничать с ним. Тебя что, мать не учила манерам?
— Ты такой сноб.
— А ты простушка.
Напряжение между ними нарастало, и Редж старался держаться от них подальше. Когда он подошёл за грязными тарелками, миссис Хоусон пылала от гнева.
— Мой муж считает, что я не должна разговаривать с тобой, Редж, — заявила она. — Что ты об этом думаешь?
— Замолчи! — огрызнулся её супруг. — Оставь беднягу в покое.
Удерживая на подносе тарелки, Редж попытался подобрать со стола упавший кусочек цветной капусты. Миссис Хоусон повернулась к нему и дёрнула за пиджак в тот момент, когда он находился в особо неустойчивом положении.
— Я буду говорить с ним, когда захочу, — услышал Редж её фразу и попытался сохранить равновесие, но не смог. В последний момент ему удалось вывернуть поднос таким образом, чтобы тарелки попадали на пол, а не на колени гостям. За грохотом разбившейся посуды в салоне воцарилась тишина. Только эхо отразилось от резьбы потолка в стиле жакоб и растворилось в затишье перед бурей.
Редж тут же принялся за дело: он присел на корточки и начал собирать осколки руками. Рядом с ним появился Джон с совком и щёткой, и через минуту пол был опять идеально чистым. Старший официант, старый Латимер, всё видел, и когда Редж пробежал мимо него, ледяным тоном изрёк:
— Задержись после смены.
Когда Редж снова вышел в салон, к его облегчению Хоусоны уже удалились. Мистера Грейлинга тоже не было. Только миссис Грейлинг оставалась в одиночестве сидеть за столом. Редж подошёл поинтересоваться, не надо ли ей чего-нибудь.
— Я видела, что произошло, — сказала она ему. — В этом не было вашей вины. У вас теперь будут неприятности?
— Прошу вас, не беспокойтесь за меня, мэм.
— Я могла бы объяснить всё старшему официанту, если это вам поможет.
— Благодарю вас, — ответил Редж. — Но я всего лишь не удержал поднос. Мне жаль, если созданный мной шум побеспокоил вас.
Она посмотрела на него добрыми глазами и произнесла:
— Вам придётся заплатить за разбитую посуду, ведь так? Я знаю, каковы правила на этих лайнерах, и уверена, что фарфор этот очень дорогой. Пожалуйста, позвольте мне, по крайней мере, дать вам денег.
— Нам не положено принимать деньги от пассажиров. Но я вам очень благодарен за ваше предложение. — В какой-то миг он чуть не разрыдался под её материнским взглядом.
Она проявляла о нём больше заботы, чем его собственная мать, у которой вечно не было на него времени. Мать не могла дождаться, когда он уже начнёт работать, чтобы помогать содержать семью, и, похоже, только в этом она и видела его пользу.
— Ерунда. Многие члены экипажа принимают чаевые, и вы примите их от меня. Я настаиваю. Я передам их вам незаметно, никто ничего не увидит. Я сделаю это до прибытия в Нью-Йорк и больше не желаю ничего слушать. — Она поднялась, чтобы положить конец разговору. — Встретимся за ужином.
— Благодарю вас, мэм. — Редж отодвинул её стул, борясь с замешательством и приступом признательности одновременно.
Он решил принять от неё деньги, после того как старик Латимер объявил, что три разбитые фарфоровые тарелки стоят по два шиллинга и шесть пенсов каждая. Редж зарабатывал два шиллинга и четыре пенса в день, так что бой обойдётся ему в трёхдневную зарплату — иначе говоря, почти в половину того, что он рассчитывал получить за этот рейс.
— Но особенно плохо то, — сообщил он Джону, — что это попадёт в моё личное дело. Я пытался ему объяснить, как всё случилось, но он и слушать не стал. Для них одни правила, для нас — другие. Меня это всё уже достало.
— Такова жизнь. С системой сражаться бесполезно. — Джон никогда не попадал в переделки. Он нарушал правила редко и ни разу не поплатился за это.
— Тебе хорошо говорить, у тебя безупречная репутация. Я так стараюсь получить повышение, но в результате имею лишь выговоры.
— Ничего страшного не произойдёт, если ты впредь будешь держаться подальше от неприятностей. За один проступок тебе ничего не будет. Я бы согласился иметь твои проблемы, если бы женщины таращились на меня, как на тебя, — хмыкнул Джон. — Помнишь тех девиц, что мы встретили на ярмарке? Должно быть, всё дело в твоём томном взгляде.
— Не мели чепухи. — Редж пихнул его локтем.
Действительно, на ярмарке к нему прицепились две девицы и не оставляли в покое даже после того, как он сказал, что у него есть девушка. Джон их вовсе не интересовал, они хотели зацепить Реджа. Подобное внимание смущало его, он это ненавидел.
Видел свою барышню за обедом? — спросил Джон. — Ту, со шлюпочной палубы?
— Она так и не появилась. Наверное, обедает где-нибудь в другом месте. — Редж за последними событиями на время забыл про девушку, а теперь он вновь припомнил силуэт в серебристо-белом платье на фоне тёмного океана и летящую по воздуху шубку.
— Судя по твоему описанию, ты на неё сам запал, — подначивал Джон. — Ты любишь барышень из благородных.
— Да я бы к ней на пушечный выстрел не подошёл! — воскликнул Редж. — Ненавижу девиц, которые путаются с чужими мужьями!
— Боюсь, это известие разобьёт ей сердце. — Джон изобразил рыдающую в рукав девушку.
Редж рассмеялся, но он и вправду осуждал женщин, которые поступали подобным образом. Он готов был поклясться, что они не задумывались о последствиях, о том, как их действия могут повлиять на жизнь других людей. Эгоистичные особы, превыше всего ставящие только собственную выгоду.
* * *
В детстве в Саутгемптоне ему приходилось лежать, вжавшись в кровать, вместе со своими тремя братьями, и слушать доносившиеся из соседней спальни стоны, скрип матрасных пружин и женские вздохи. Редж понимал, что, пока его мать на работе — она работала по ночам в прачечной, — отец был с кем-то другим. Естественно, он мало что знал про секс, но чувствовал происходит нечто нехорошее.
— Языком не трепли, а то я тебе ухо на глаз натяну, — угрожал отец, когда за завтраком Редж глядел на него с упрёком.
Он был ещё достаточно мал и чувствовал, что должен рассказать обо всём матери, но не делал этого, потому что она и так всё время была печальной. Когда она оставалась дома, то часто сидела на кухне за столом и плакала. Реджу совсем не хотелось расстраивать её ещё больше. Когда ему исполнилось восемь, отец ушёл из семьи. Он слышал, как мать говорила, что это всё из-за «той потаскухи». Она всё дольше задерживалась на работе в прачечной, пила джин и становилась год от году мрачней. Реджу приходилось присматривать за братьями, собирать для них скудные трапезы и время от времени заставлять помыться.
С четырнадцати лет Редж связал свою судьбу с морем. Так поступали многие из тех, кто родился в Саутгемптоне. Все его приятели пошли по тому же пути. Они становились пожарными и кочегарами, электриками и смазчиками, но Редж, всегда мечтавший обслуживать богатых пассажиров, выучился на салонного стюарда и пробился из третьего класса в первый. Он освоил тонкости профессии, мог рассказать о каждом блюде в меню, а главное, умудрялся так виртуозно скользить между столиками, что обедающие даже не замечали его присутствия. Он не прикасался к ним и не нависал над ними. Его дыхание не долетало до их лиц. Он появлялся и исчезал, прежде чем клиенты успевали моргнуть глазом. Это было почти искусство, и Редж считал, что в совершенстве овладел им.
Он начинал на средиземноморских круизах. Когда им позволяли сойти на берег в Гибралтаре или в Генуе, Ницце или Неаполе, его товарищи отправлялись в бордель, но Редж никогда к ним не присоединялся. Они с Джоном обнаружили, что их объединяет любовь к купанию в море. Так что при любом удобном случае друзья шли поплавать в чистых сине-зелёных водах. Редж пускался в долгие прогулки, самостоятельно ориентируясь в городе, наблюдая за его жителями. Ему нравилось фантазировать, глядя на них: что они едят на обед, чем занимаются в свободное время, любят ли своих близких…
«Странный он какой-то», — сплетничали о нём другие стюарды, но Реджу было всё равно. Ему было плевать, даже когда они намекали, что он гомосексуалист. Пусть думают, что хотят. Он решил, что будет заниматься сексом только после того, как полюбит. Он хотел, чтобы это было приятно, а не омерзительно. Он мечтал отыскать свою любовь и прожить с ней до конца своих дней. Когда он работал в третьем классе на трансатлантических рейсах, то встречал женщин, которые предлагали ему себя: пахнувшие развратом нечистые тётки с огромной грудью и выпавшими зубами. Одна из них задрала юбку и прижала его ладонь себе между ног.
— Принесёшь мне сувенир из первого класса, красавчик? Пепельницу или чашечку с блюдцем? Я уж постараюсь, чтобы ты не пожалел об этом.
Он отдёрнул руку:
— Извините, мэм. Нам не положено.
Многие парни делали
Однако стоило ему встретить Флоренс, он сразу понял: она — то, что ему надо. Она не заигрывала с мужчинами. Ему приятно было её целовать. Он не мог представить, что променяет её на другую женщину, и уж точно не на этих леди из первого класса. Со всем их жеманством, они обращались с ним, как будто он был их личной игрушкой. Так нельзя относиться к людям.
В нынешнее время для них придумали специальный термин. Их называли «эмансипе»: молодые, распущенные, необузданные барышни, которые вешались на каждого, кто им приглянется. Такой была девица, которую он видел на шлюпочной палубе. Такова была и миссис Хоусон. Они не нравились Реджу. От них исходила опасность. Если вы не хотите нажить неприятностей, вам стоит держаться от них подальше.
По окончании обеда, где-то с трёх часов и до ужина, который начинался в шесть, у официантов было свободное время. Они закусывали в столовой на палубе «Е», как правило, объедками от обеда пассажиров третьего класса. После чего у них оставалась ещё пара часов на отдых. Редж предпочитал бродить в это время по судну, изучая окружающее. Перевесив через руку чайное полотенце, как будто оказался тут по делу, а не со шпионскими целями, он наблюдал за пассажирами, смотрел, как они проводят дни на судне, пытался представить себя на их месте.
В ту субботу Редж начал с палубы «А». На променаде первого класса он подслушал, как группа пассажиров обсуждает вероятность встречи с дельфинами:
— В нашем последнем круизе стая дельфинов очень долго следовала за нами. Они просто божественные созданая и такие понятливые.
Редж не стал вмешиваться в их разговор и объяснять, что в апреле Северная Атлантика слишком холодна для дельфинов. Они достаточно умны, чтобы в это время года греться на солнышке в Карибском море.
Он прошёл по палубе «А» в курительный салон первого класса, где шла игра в карты. Мужчины склонили головы, поглощённые обдумыванием ходов, над ними клубился синеватый дым от сигар. По соседству, на «Веранде» ив «Пальмовом дворике», детишки перебрасывались кольцами, ловя их на палки; они с воплями носились между столов, а их няни тем временем вели разговоры приглушёнными голосами.
Он спустился на палубу «В». В «Парижском кафе» отдыхало несколько молодых людей. Когда он проходил мимо, один из них крикнул:
— Любезный, ты не мог бы принести нам розового джина?
— Разумеется, сэр, — кивнул Редж и передал заказ одному из французских официантов, работавших тут.
Каждое помещение на «Титанике» было великолепной копией какого-нибудь известного места, в частности, это воспроизводило знаменитые уличные кафе Парижа, и обслуживающий персонал сюда набирали из французов (или, по крайней мере, из тех, кто мог говорить с псевдофранцузским акцентом). Он огляделся, предполагая, что девушка со шлюпочной палубы может проводить своё время Здесь, с молодёжью, но её не было и следа.
Он прошёл палубу «В» и, спускаясь всё ниже, оказался в самом сердце судна. Гостиная на палубе «D» пустовала, большая часть пассажиров первого класса поднялась наверх, остальные дремали после обеда у себя в каютах. Ещё ниже, на палубе «Е», он помог джентльмену, который в поисках парикмахерской забрёл в зону персонала, на Шотландскую дорогу.
— Боже правый! — воскликнул мужчина. — Как же это меня занесло в служебные помещения?!
— О, это происходит очень часто, сэр, — заверил его Редж.
На палубе «F» в нос ему ударил запах чеснока и дешёвого масла для волос, вокруг звучала незнакомая восточноевропейская речь. В прошлые средиземноморские рейсы он запомнил по нескольку слов на итальянском, французском и испанском, и хотя считал себя способным к языкам, не смог уловить ни одного знакомого корня, тут использовали много «шм» и «брр».
В самом хвосте третьего класса ехали ирландцы. Здесь царила атмосфера праздника: как будто вечеринка перемещалась из каюты в каюту, а весёлые компании собирались прямо в коридорах. Они были взбудоражены и поездкой в Америку, и тем, что оказались на судне. На пути Реджу попалась группа женщин, и он не мог не услышать их разговор.
— Эйлин, ты заметила того зубастого парня, который плясал вчера в гостиной? Он чуть из башмаков не вывалился, чтобы ты обратила на него внимание.
— Да ла-а-дно, — протянула в ответ Эйлин, — он просто был неуклюж. — Она отступила, чтобы пропустить Реджа.
Последовало молчание, а потом он услышал за спиной шёпот и понял, что они, подталкивая друг друга, показывают на него.
— Ну разве он не красавчик? — произнёс взрослый женский голос, и они все грохнули от смеха.
Редж залился краской, слава богу, они этого не увидели, и быстренько свернул в ближайшую дверь на лестницу. Он сошёл на палубу «G», туда, где рядом с кортом для сквоша находилась почта. Внезапно послышался шум. Дверь бойлерной раскрылась, и Редж увидел, как инженер выводит оттуда под руки двух худосочных ребятишек. Заприметив Реджа, инженер обратился к нему:
— Вы не могли бы выяснить, из какой они каюты? Я только что поймал их у двигателей, где они болтались сами по себе. — Инженер потряс мальчишек за руки, но те лишь захихикали, нисколько не испугавшись грозного дяди. — Ещё раз попадётесь, будете драить палубу, — пообещал он.
Но Редж смотрел не на мальчиков. За спиной у инженера он разглядел гигантскую машину, в которой с грохотом двигались поршни, цилиндры и стержни, сообщая судну силу движения. Она издавала внушительное шипение и лязгающие звуки, и Редж очень хорошо понимал, почему эти двое мальчишек прокрались сюда. Он и сам был не прочь сделать то же самое, но инженер захлопнул дверь у него перед носом, оставив его наедине с мальчишками.
— Вы из какого класса, ребята? — спросил Редж.
Они переглянулись.
— Из третьего, — ответил старший. — Мы едем с мамкой, малым и ещё сестрой. — Говорил он с ирландским акцентом.
— Как вас зовут?
— Я — Финбар, а он — Патрик.
— Где вы последний раз видели свою маму?
— Она была в каюте, возилась с малым.
— Бьюсь об заклад, вы не знаете номера каюты, подначил их Редж. — Мелюзга, вроде вас, никогда не помнит каюту.
— Да помним мы: Е-107. — За них обоих говорил старший, нескладный паренёк в коротких не по возрасту штанишках. Мать могла бы купить ему в путешествие длинные брюки, чтобы прикрыть торчащие коленки.
— Ну, тогда пошли. Она небось уже вас ищет.
По дороге он рассказывал им о том, что интересно каждому мальчишке. Например, о том, что на судне установлены два четырёхцилиндровых паровых двигателя тройного расширения, которые приводят в движение винты, а также турбина низкого давления, перерабатывающая пар от двигателей. Он сообщил им, что максимальная скорость «Титаника» составляет двадцать три узла, но в данный момент они идут на двадцати одном; рассказал, что здесь работают двадцать четыре двухсторонних паровых котла и шесть односторонних, что кочегары трудятся день и ночь, забрасывая уголь в сто пятьдесят девять печей. Он назвал длину, ширину и водоизмещение судна, и всё ещё продолжал просвещать их, когда они подошли к каюте номер 107 на палубе «Е».
Услышав голоса, Энни Макгьюэн открыла дверь. Она тут же обхватила сыновей и затащила их внутрь.
— Чем они занимались? Надеюсь, не вляпались в какую-нибудь неприятность?
— Отнюдь, — ответил Редж, — мы просто болтали про то, как всё устроено на судне. — Он видел, как удивились ребята, сообразив, что он не собирается докладывать матери про их проникновение в машинное отделение. — Ваши сыновья смышлёные парни, продолжал Редж. — Готов поклясться, они хорошо учатся в школе.
— Я вам так благодарна, мистер…
— Партон. Редж Партон.
— Я — Энни Макгьюэн. Может быть, вы подскажете, могу ли я где-нибудь погреть молочко для малыша? За завтраком я наполнила бутылочку из кувшина, чтобы покормить его позже, но ему холодное не нравится. Я тут других младенцев не видела и не хотела причинять беспокойства.
— Вам это сейчас нужно? — уточнил Редж. — Я могу заглянуть в нашу столовую и прислать кого-нибудь к вам на помощь. А вообще вы можете обратиться к любому официанту в обеденном салоне.
— Если так, то нет проблем.
— Вот что, — предложил Редж, — почему бы вашим старшим не пойти сейчас со мной?
Все с готовностью согласились с его предложением, и Редж отвёл ребят через крутящиеся воротца на Шотландскую дорогу. Он показал, где располагаются спальни экипажа, кладовки и столовая, познакомил их с мистером Джофином, который подогрел бутылочку и дал каждому по кексу. Мальчишки всё время переглядывались, полные восторга. Наконец Редж сопроводил их обратно, к воротам третьего класса, и показал, в какой стороне находится их каюта.
— Мы ещё встретимся? — с надеждой спросил Финбар.
— Почему бы и нет? — улыбнулся Редж. — Я буду за вами приглядывать.
— Ура! — выдохнул Финбар.
И Редж с удовольствием отметил про себя, что ребята им восхищаются. Похоже, на всём судне только они одни.
Как только мальчики ушли, Редж побрёл в спальню, чтобы немного полежать. У него с собой была книжка про Шерлока Холмса, но сейчас читать не хотелось. В вещах Джона он приметил старую газету и стащил её. Газета была от восьмого апреля, за сутки до начала их рейса. Редж забрался на свою койку и развернул её.
Заголовки были посвящены столкновению на Ниле двух судов. По оценкам, погибло около двухсот человек. Редж содрогнулся. Он надеялся, что жертвы утонули, а не были съедены нильскими крокодилами. Моряки не любят читать про смерть на воде, и он быстренько перевернул страницу. Член парламента мистер Асквит собирался представить свой третий билль о самоуправлении Ирландии. Удачи ему, подумал Редж. Что бы он ни предлагал, добиться всеобщего согласия ему никак не удавалось. Какие-то суфражистки опять приковали себя цепями к зданию Парламента. Тут он дошёл до светской хроники и углубился в текст.
На фотографии дамы и господа при полном параде позировали под тентом около «Савоя». В статье их восхваляли за то, что они не побоялись прибыть на приём, несмотря на прескверную погоду и риск намочить и испортить свои дорогостоящие платья и смокинги. Снимок был зернистым, но всё равно было видно, как они сногсшибательно выглядят и нисколько не намокли. Ха, снимок же не мог запечатлеть, как за минуту до этого слуги, идущие по бокам, несли над ними зонты. Вот слуги-то, скорее всего, вымокли до нитки, но какая газета захочет публиковать их фотографии? Только не в светской хронике.
Он прочитал имена участников: их всех звали типа Чарльз, Эдвин, Герберт или что-то в этом роде. Никаких вам Реджей или Джонов. У дам тоже были вычурные имена: Вайолет, Шарлотта, Венеция.
В каюте появился Джон.
— Вот ты где! — воскликнул он. — Я-то думал, ты спрыгнул за борт после своего маленького инцидента во время обеда.
Редж вздохнул:
— Готов поспорить, эта глупая эмансипе не потеряет из-за меня сон. Скажи, Джон, ты когда-нибудь хотел, чтобы мать назвала тебя Гербертом? Думаешь, это изменило бы твою судьбу?
— У меня была бы другая судьба, если бы у меня была другая мать. А имя ничего не меняет.
— А что не так с твоей матерью?
— Да не знаю. Я её практически никогда не вижу, да и дома бываю редко. У нас не такая дружная семья, как у вас.
Джон родился в Ньюкасле, он утверждал, что времени между рейсами не хватало, чтобы съездить повидаться с родными. Редж подозревал, что Джон не очень-то и стремился к этому.
— Общее между нашими семьями то, что мы все живём на головах друг у друга. Хотел бы я, как и ты, иметь свою берлогу.
— Как только вы с Флоренс сойдётесь, у вас сразу появится жильё. — Джон засунул палец за щёку и хлопнул.
Редж швырнул в него подушку со словами:
— И ты туда же! Мне и так все об этом твердят. Мир такой огромный, нам ещё столько надо увидеть, не стоит торопиться в конец коридора.
— Разве не за этим мы выходим в море? Чтобы увидеть мир, посмотреть, как живут богачи и… прибрать за ними. Я говорил тебе, что вчера в обеденном салоне мне пришлось подтирать лужу за одной шавкой? Её хозяйка знает, что собак приносить нельзя, но всё равно прячет её под шалью. Пёс сидит у неё на коленях, и та подкармливает его объедками.
Редж улыбнулся. Он знал леди, о которой шла речь. Из её огромной сумки вечно торчал розовый носик.
— Готов поспорить, она американка.
— А то. Английская леди такого себе не позволила бы. За милю можно определить, откуда они, им даже рта раскрывать не надо.
— Точно. Можно понять по осанке: американцы сутулятся. А ещё они всё время говорят о себе и не слушают окружающих.
Джон согласно кивнул и добавил:
— Не могу видеть, как они едят, будто закидывают еду в себя. А посмотришь, как они ведут себя за столом, так вообще волосы дыбом встают — тянутся через весь стол, вместо того чтобы попросить передать, и неправильно используют приборы.
Лежавший на соседней койке официант по имени Билл вмешался в их разговор:
— Как-то один американец пожаловался мне, что не может разрезать стейк, а сам держал в руке нож для рыбы. Я, конечно, ничего не сказал. Просто пошёл и принёс ему нож для стейка. Он был счастлив.
— А у меня один странный тип притаскивает приборы с собой, потому что брезгует теми, которыми уже кто-то ел. И он не позволяет никому за столом пользоваться сахарницей, хочет, чтобы у него была персональная. Я всегда накрываю для него отдельно. А он ведь даже не миллионер. Он с палубы «Е». — Это рассказал официант по имени Гарри.
Похоже, у каждого была своя история про пассажиров, хотя некоторые считали, что англичане всё-таки хуже остальных: они такие педанты и снобы.
— Леди Дафф-Гордон отказывается от еды, если я с этого подноса уже кого-нибудь обслужил. Их там шестеро за столом, но себя она считает самой важной персоной.
— Ты ведь работаешь в «Гатти»? — уточнил Редж у последнего рассказчика, потому что тот говорил с итальянским акцентом. «Гатти» был рестораном а ля-карт, им управлял Луиджи Гатти, который также содержал ресторан в лондонском «Ритце». Пассажиры «Титаника» готовы были доплачивать, чтобы поужинать там.
Парень кивнул.
— А почему ты спрашиваешь?
— Хотел узнать, не заходит ли к вам одна барышня, такая стройная с волосами цвета меди? Она сногсшибательно красива, ей, наверное, лет двадцать с небольшим. Я видел её на палубе вчера вечером, она была в серебристо-белом платье с очень глубоким вырезом. — Редж показал руками. — Но в нашем ресторане она не появилась. Вот я и подумал, что она может столоваться у вас. — Редж и сам не знал, зачем спросил. Выглядит так, будто он запал на неё. Что они все подумают!
Официант из «Гатти» покачал головой:
— У нас в основном пожилые пары. Даже не представляю, о ком ты говоришь.
— Редж втюрился, — подначил Джон, и народ в ответ засвистел и заулюлюкал.
— Да нет же! — Редж пожалел, что завёл этот разговор. — Я видел-то её всего один раз. Я просто не понимаю, почему она не приходит в ресторан. Наверное, поэтому она такая тощая.
— Может, она ходит в «Парижское кафе» или на «Веранду», — предположил ещё один парень. — В «Парижском» полно молодёжи.
— Некоторые заказывают еду в каюту, если чувствуют себя неважно.
— Может, она не из первого класса? — рассуждал Билл. — На нижних палубах тоже есть красотки, Редж задумался, но сомнений у него не возникло:
— Она точно из первого класса. Ладно, если увидите её, скажите мне, хорошо?
— Тебе? Если я её первым увижу, ни за что не скажу тебе, — заявил Билл, и все его поддержали.
На самом деле никто из них не рискнул бы связаться с девушкой из высшего света. Это не положено. Ты принадлежишь к определённому социальному классу и там остаёшься. Роман между стюардом и пассажиркой из первого класса — то же самое, что связь осла и чистокровной лошади.
Редж сожалел, что Джон сказал про любовь. Всё было совсем не так. Та барышня вызвала у него интерес, но при этом он осуждал её. Кроме того, Редж всё ещё не решил, нужно ли ему как-нибудь защитить миссис Грейлинг, чтобы она не узнала про роман мужа. Он хотел было спросить совета у Джона, но, подумав, пришёл к выводу, что ответ будет однозначен: «Идиот ты бестолковый! Держись подальше от всего этого!»
В субботу к ужину Джульетта окончательно потеряла покой в своей озолочённой клетке. Несмотря на огромные размеры судна, избавиться от раздражающего присутствия матери не было никакой возможности, так же как и от бремени этикета, которое здесь, на борту, умножалось многократно. Тут был весь цвет американского высшего общества и некоторое количество британских аристократов. Все они общались друг с другом, зорко следя, не выйдет ли кто-нибудь за рамки высоких стандартов. Не вздумайте сквернословить, или рыгнуть, или положить ноги на стол, даже и не мечтайте явиться на завтрак без шляпки.
Выросшая вместе с братом, близким ей по возрасту, Джульетта предпочитала теннис, крикет и лазание по деревьям вышиванию и бриджу. Она любила мужские разговоры о политике, исследованиях и технологиях, но стоило ей попытаться завязать в гостиной обсуждение возможной судьбы капитана Роберта Скотта, как мать тут же попыталась сменить тему:
— В самом деле, Джульетта, я уверена, что дамам не хочется говорить об этом.
Проигнорировав её слова, Джульетта продолжила:
— Мистер Амундсен вернулся с триумфом. И мы теперь знаем, что это, по крайней мере, возможно. Однако в газетах писали, что экспедиции Скотта не хватило бы припасов на столько времени. А я надеюсь, что они живы.
Американка средних лет миссис Грейлинг, с которой они познакомились накануне вечером, улыбнулась ей:
— Меня занимают истории обоих мужчин. Они кажутся невероятно находчивыми людьми. У меня предчувствие, что с капитаном Скоттом всё будет в порядке. Может быть даже, пока мы плаваем, он уже вернулся.
Её муж возразил:
— В таком случае нам бы сообщили. Обязательно телеграфировали на судно, и капитан непременно объявил. Помнишь, как мы узнали про возвращение Амундсена, когда были на пути в Европу.
— Совершенно верно, дорогой, — сказала Миссис Грейлинг, улыбаясь в сторону мужа. — В любом случае я желаю удачи мистеру Скотту и его команде.
Последовало обсуждение того, кто за каким столом сидит, и было решено попросить старшего официанта пересадить их так, чтобы они могли ужинать вместе. Джульетта была довольна, что за её столом не оказалось Потенциальных ухажёров, которых мать могла бы натравить на неё, но тут же испытала приступ унижения, когда за ужином мать, судя по всему, принялась выспрашивать у миссис Грейлинг про подходящих кандидатов. Они сблизили головы и говорили на пониженных тонах, почти что шёпотом, но Джульетта видела, как время от времени они поглядывали в её сторону. Несложно было догадаться, что она была предметом их беседы. Это было оскорбительно. Ей исполнилось двадцать, и она вполне была в состоянии самостоятельно найти себе мужа, как только разрешится её теперешняя неловкая ситуация. И всё-таки мать считала, что должна сыграть в этом деле решающую роль.
Джульетта сидела между мистером Грейлингом, который не был расположен к беседе, и супружеской четой Хоусонов из Канады. Она разговорилась с мистером Хоусоном, он был родом из Калгари и оказался весьма приятным собеседником. Они обсудили слухи о том, что король Эдвард VII женился на королеве Марии вторым браком. Это произошло после тайной женитьбы на Мальте, когда он проходил службу на флоте. Это означало, что Георг V не сможет стать законным правителем Англии, правда, никто из них в это не верил. Джульетта расспрашивала его о Калгари — на этой территории ковбоев можно было заработать целые состояния на спекуляциях. Как только она заговорила о движении суфражисток, оказалось, что мистер Хоусон далёк от сочувствия к их идеям.
— Мужчины разбираются в финансах и в бизнесе. Как женщина может голосовать, если она не разбирается в фискальной политике? Они проголосуют за красавчиков или за харизматичных кандидатов и даже не попытаются проанализировать их программу.
— Не будь таким идиотом, Берт, — резко бросила его молодая супруга. — Женщины привнесут в политику эмоциональность, которая благотворно повлияет на неё. У нас более глубокий взгляд на человеческое поведение, и нам небезразличны окружающие.
Муж повернулся к ней, скривив губы:
— Вам только и есть дело до моды: у кого самое красивое платье да чьи бриллианты крупнее.
Джульетта поспешила повернуться к мистеру Грейлингу, чтобы не быть втянутой в семейную разборку.
— Вы довольны путешествием? — спросила она. — «Титаник» отвечает вашим ожиданиям?
— У меня нет претензий, ответил он. — Если не считать, что суп вечно недостаточно горячий, а мясо частенько жестковато.
В этот момент официант начал убирать тарелки, и мистер Грейлинг намеренно повысил голос, чтобы его услышали. Джульетте стало жаль бедного парня, который никак не мог нести ответственность за работу кухни. Когда он поднял её тарелку, она посмотрела на него и произнесла:
— Рыба была хороша. Пожалуйста, передайте мои комплименты шефу.
Официант слегка улыбнулся и кивнул:
— Благодарю вас, мисс.
Джульетта вновь попыталась заговорить с мистером Грейлингом, но он, похоже, не разделял царившего вокруг воодушевления. Может, он слишком скромен? Или не мастер вести светскую беседу? На другом конце стола речь шла о скорости судна, и Джульетта прислушалась.
— Я полагаю, они идут на рекорд, — заметил один из джентльменов. — Говорят, вчера мы прошли пятьсот девятнадцать миль, больше чем сутки назад.
— Значит ли это, что мы придём в Нью-Йорк раньше времени? — спросила его жена.
— Теоретически, да. Это может быть вечер вторника, а не утро среды.
— Какое неудобство, если наш шофёр не появится в порту до утра.
— Пошлите ему маркониграмму[213], посоветовала миссис Хоусон. — Вы ещё не посылали? О, это так здорово! Я послала вчера сестре, просто написала: «Ты ни за что не догадаешься, где я сейчас нахожусь». Она-то думала, что мы возвращаемся на «Лузитании», так что для неё это будет шоком, когда узнает.
Миссис Грейлинг заинтересовалась тем, как маркониграммы достигали своих адресатов, и один их мужчин принялся объяснять про радиоволны и как их пересылали с судна на судно и потом на наземные базы.
— Как умно! — заметила она. — Что только не придумают!
— Воображаю, что они изобретут способ говорить по телефону через океан. Это, пожалуй, навсегда изменит наш мир. Представляете, вы сможете соединиться с Нью-Йорком из Лондона!
— Я не думаю, что это случится при нашей жизни. Как им удастся проложить кабель по дну океана?
— А у вас уже есть телефон? — встряла миссис Хоусон. — Это очень удобно, однако я никогда не обсуждаю ничего личного, потому что телефонистка остаётся на линии и всё слышит. Можно даже разобрать, как она дышит. Это весьма неприятно.
Миссис Грейлинг призналась, что всякий раз вздрагивает, когда звонит её телефон.
— Звук такой громкий и пронзительный, я не уверена, что мне это нравится. Ты ведь пользуешься телефоном гораздо чаще меня, дорогой, — обратилась она к мистеру Грейлингу, делая попытку вовлечь его в беседу. — Что ты об этом думаешь?
— Новые технологии никогда не были твоим коньком, не так ли, моя дорогая? — Он окинул взглядом сидевших за столом: — Моя жена предпочитает не прикасаться к выключателям, чтобы её не убило током.
Джульетта была поражена, услышав в его голосе снисходительные нотки. Это прозвучало довольно неприязненно по отношению к супруге.
— Но в «Нью-Йорк таймс» писали про подобный инцидент, — запротестовала миссис Грейлинг. — Такое может произойти.
— Я читал ту статью, — галантно заступился за неё один из мужчин. — И это было весьма пугающе.
Джульетта не ожидала услышать, что столько американцев уже установили у себя дома телефоны и электрическое освещение. У них в Глостершире не было ни того ни другого. Она пыталась убедить отца провести телефон, но пока что безуспешно.
За десертом перепалка между канадскими супругами переросла в ожесточённую схватку, и Миссис Хоусон, вскочив из-за стола, ушла, не попрощавшись ни с кем. Муж залпом допил вино и бросил, обращаясь к мужчинам:
— По крайней мере, у меня будет свободный вечер. Не желаете ли перейти в курительный салон?
Пока дамы поднимались, чтобы покинуть ресторан, Джульетта обратила внимание на блондина с умным лицом, сидящего за соседним столом. У неё сложилось впечатление, что он прислушивался к ссоре Хоусонов, не исключено, что он с ними знаком. Он слегка улыбнулся, и она ответила ему тем же. Через мгновение она уже следовала за матерью в читальный салон. Как только они устроились в креслах, мать посмотрела на Джульетту, глаза её сияли:
— Миссис Грейлинг пригласила нас на ужин, который состоится через несколько дней после прибытия в Нью-Йорк. Как это мило с её стороны!
— Очень мило, — отреагировала Джульетта. — Там будем только мы вчетвером? — спросила она с подозрением.
Леди Мейсон-Паркер покрутила пуговку на платье.
— Она сказала, что, возможно, пригласит присоединиться к нам каких-нибудь молодых людей. Тебе ведь так будет веселей, не правда ли?
— Пожалуйста, передай ей, чтобы не беспокоилась на мой счёт. Я уверена, что в любом случае вечер будет очаровательным.
Это была ловушка, откровенная и незатейливая. Джульетта представила бедолагу, сидящего рядом с ней. Предупредят ли его о том, что она — знатная английская барышня, которой нужен муж? Возможно. Она уже с опасением ждала этого ужина.
Мать продолжала вещать про платье, в котором леди Люси Дафф-Гордон пришла на ужин. Она гадала, было ли это платье от Дома моды Люсиль, принадлежавшего Дафф-Гордон, и рассуждала о том, что силуэты дамских платьев в этом сезоне стали ўже, вопреки предложениям консервативных модельеров типа Жанны Пакен.
Некоторое время Джульетта слушала, а потом, сославшись на лёгкое недомогание, вернулась к себе в каюту. По дороге она остановилась в зоне открытого променада, чтобы полюбоваться чернильными водами океана и многочисленными рассыпанными по небу звёздами. Она ощущала себя четырёхлетним ребёнком, которого заперли в детской за плохое поведение. Её словно наказывали за краткую связь с Чарльзом Вудом, за то, в чём она сама себя виноватой не считала. Это он соблазнил её. И снова, как и раньше, она пожалела, чтоне родилась мальчиком. У мужчин гораздо больше свободы, и она была готова принять обязанности, прилагающиеся к этой свободе. Жизнь, которую она вынуждена была вести, действовала на неё удушающе. Джульетта поднесла руку к горлу, на мгновение почти физически испытав нехватку воздуха.
Большиинство столов в ресторане имело по восемь посадочных мест. Если вы путешествовали в компании, то, естественно, обедали все вместе за одним столом или могли попросить, чтобы вас посадили за соседними столиками. В других случаях размещением гостей занимался старший официант. Редж с любопытством наблюдал за перемещениями, которые произошли после первых ужинов в среду и четверг. Одни просили отсадить их, если за столом были евреи. Другие не желали сидеть поблизости от Асторов, высшее общество Нью-Йорка всё ещё продолжало отвергать их после скандала с новым браком Джона Джекоба Астора. Большинство же просто умирало от скуки в обществе своих сотрапезников.
Всякий раз это сопровождалось показными недоумениями: «Боже правый, они опять пересадили нас за другой стол. Не могу понять почему!» В этом была большая доля лукавства. «Вы недостаточно хороши, чтобы сидеть с нами за одним столом, — вот были их истинные мысли. — Я лучше сяду с Уайденерами или Кардезами». Реджа поражало то, что в обществе, и без того разделённом на сообщества, даже в самых высших слоях деление на группы продолжалось.
За столом, где сидели Грейлинги, соседи менялись все четыре вечера подряд. Редж был уверен, что это не миссис Грейлинг просила их отсадить. Он мог только предположить, что те сами выражали желание пересесть, испытывая дискомфорт в атмосфере очевидной напряжённости между супругами. Пока Редж разносил на серебряном подносе закуски, блюда первой перемены и овощи, ему удавалось подслушивать разные разговоры. В результате он пришёл к выводу, что миссис Грейлинг была женщиной чрезвычайно вежливой и благовоспитанной. Она больше интересовалась другими, чем говорила о себе, и умела поднять настроение своим собеседникам.
В субботу миссис Грейлинг большую часть вечера переговаривалась с английской леди, в то время как дочь той расспрашивала Хоусонов о Канаде. Редж навострил уши, когда пассажиры стали обсуждать скорость, с которой шло судно. Он предполагал, что «Титаник» проходил ходовые испытания. Было похоже, что они специально выжимали максимум из его возможностей, и судно великолепно справлялось: все его поршни, цилиндры и винты работали безперебойно, как и было задумано их создателями.
Пока Редж собирал тарелки, пассажиры переключились на обсуждение будущей телефонной связи между Америкой и Англией. Редж ни разу в жизни не пользовался телефоном. Однажды, когда он находился в конторе «Уайт Стар Лайн», там зазвонил телефон. Звонок был таким громким и настойчивым, что Редж чуть не подскочил от неожиданности.
Он отнёс посуду на кухню, пока другой официант обходил гостей, подливая им вино в бокалы. Почему Грейлинги не разводятся, недоумевал Редж. В теперешнее время это случалось всё чаще, ну, поосуждают их с год или около того, зато потом можно жить дальше. Может, они не делают этого по религиозным мотивам, а может, всё дело в деньгах… Он полагал, что в случае развода мистеру Грейлингу придётся расстаться со значительной частью своего мультимиллионного состояния. С другой стороны, Редж припомнил, что первая миссис Астор получила всего лишь небольшое пособие от семейных денег по условиям соглашения, которое она подписала, выходя замуж.
Возвращаясь обратно, чтобы проверить остальные свои столы, Редж высматривал девушку с палубы, как он про себя её называл. Но той по-прежнему нигде не было. И хотя салон был довольно большим вмещал более пятидесяти столов, Редж был уверен, что приметил бы её сразу. У него была отличная память на лица, особенно на такие запоминающиеся, как у неё.
Хоусоны снова ругались, стало очевидно, что мистер Хоусон днём проиграл деньги. Когда Редж подошёл, чтобы принять у них заказ на десерт, они заговорили на повышенных тонах, и она, отодвинув стул, поднялась. Редж держался на расстоянии, ему вовсе не хотелось, чтобы она снова вцепилась ему в пиджак.
— Когда я шла к алтарю, то не подозревала, что выхожу замуж за неудачника, — бросила она.
— А я не думал, что женюсь на испорченной девчонке, — парировал он.
Она швырнула на пол салфетку и бросилась к Реджу.
— Ты принесёшь мне десерт в каюту? — спросила она преувеличенно слащавым голосом, специально громко, чтобы услышал мужeнeк. — Выбери сам. То, что, по-твоему, мне понравится. — Это было такое неприкрытое заигрывание, что Редж не знал, куда девать глаза.
— Извините, мэм, но мне не разрешено покидать рабочее место.
— Я настаиваю! — потребовала она, топнув ногой. — Я категорически настаиваю.
— В таком случае я прослежу за этим, — кивнув, пообещал Редж, на что она жемaнно улыбнулась.
Как только она покинула салон, Редж спокойно обратился к мистеру Хоусону:
— Я попрошу вашего стюарда принести что-нибудь для вашей жены, — сказал он, стараясь прояснить свою позицию.
— И пусть это будет мышьяк, — пробормотал канадец.
Ну почему его столики прямо-таки притягивали несчастливые пары, удивлялся Редж. Неужели всё дело в нём? На судне были десятки счастливых семей. Он видел, как, сидя на променаде и глядя на закат в океане, держались за руки Штраусы, пожилая пара лет шестидесяти с небольшим. А молодые супруги-испанцы всё время смеялись, словно певчие птички. Множество пар выглядели неподдельно влюблёнными, но остановиться и задуматься заставляли именно те, кто был несчастен. Если он женится на Флоренс, неужели однажды они тоже будут вот так же пикироваться? Он не смог бы этого вынести.
Ближе к девяти, когда публики в ресторане оставалось совсем немного, Редж обнаружил, что миссис Грейлинг сидит в одиночестве за своим столом. Он предположил, что мистер Грейлинг удалился в курительный салон выпить бренди.
— Принести вам чего-нибудь ещё, мэм?
— Нет, ничего не нужно, — улыбнулась она. — Наблюдаю за вами, я сама устаю, глядя, как вы усердно трудитесь, не останавливаясь ни на секунду. А как вы грациозно передвигаетесь между столами, словно танцуете!
Редж подумал, не выпила ли она лишнего за ужином, и слегка покраснел, не зная, что ответить.
— Боже, только послушайте, что я несу. Я хотела с вами перемолвиться. — Она посмотрела туда, где у входа в ресторан стоял старший официант. Тот отвернулся в другую сторону. — Давайте вашу руку.
Редж повиновался, вытянув вперёд раскрытую ладонь. Она положила свою руку в перчатке на его ладонь и что-то оставила там. Редж зажал пальцы, чтобы никто не увидел, что там что-то есть.
— Это лично от меня, а не от мужа. Моя благодарность за то, что вы так замечательно о нас заботитесь. И больше я ничего не хочу об этом слышать. Сейчас я пойду к себе в каюту, и мы никогда об этом не вспомним. — Она встала.
Редж отодвинул её стул.
— Очень вам признателен, мэм, — тихо сказал он. — Это для меня много значит.
— На здоровье, Редж. Встретимся за завтраком.
Редж ощущал в руке купюру, но не осмеливался посмотреть, какого она достоинства. Он сунул её в карман брюк и принялся убирать столы, а потом накрыл их для завтрака. Несколько позже он зашёл в туалет, выудил купюру из кармана и чуть не упал от изумления. Она была достоинством в пять фунтов. Он никогда в жизни не держал в руках таких деньги, не говоря уже о том, что у него столько и сроду не было. Купюра была зелёного цвета с портретом короля Георга. Редж сразу же решил никому не говорить о ней, даже Джону, потому что другие станут ему завидовать. Кроме того, на него могут донести, и ему придётся вернуть деньги. Эта купюра будет всегда лежать у него в кармане брюк. Оставь он её хоть на пять минут без присмотра среди своих вещей, её, скорее всего, сопрут.
Милая миссис Грейлинг! Что он ей скажет завтра утром? Каким образом сможет её отблагодарить? Понимала ли она, что это больше, чем его месячная зарплата? Редж чувствовал, что от возбуждения его щёки залились румянцем. С такими деньгами он сможет купить палатку и продавать пирожки с мясом морякам, которые швартуются в Саутгемптоне. Владельцам кафе «Сивью», конечно, не понравится появление конкурента, но в бизнесе, как и в любви, все средства хороши. А где же он будет печь свои пирожки? Мать никогда не позволит пользоваться её кухней, а на аренду у него не хватит денег. Что же ему делать?
Хотел бы он посоветоваться с миллионерами из числа пассажиров судна. Как мистеру Штраусу пришла мысль Открыть универмаг «Мейси» в Нью-Йорке? Почему мистер Кардеза решил начать производство джинсов? Как мистер Грейлинг собрал денег, чтобы вложиться в южноамериканские рудники?
С другой стороны, они не родились в маленькой квартирке на Альберт-стрит в Hopтэме, не росли без отца и без денег. Кто-то, безусловно, помог им преодолеть первые ступеньки. Асторы, Гуггенхаймы и Вандербильты были совсем из другой песочницы: они унаследовали огромные состояния. Но всё-таки был же способ совершить прыжок из бедности к успеху в бизнесе? Ему нужна была удачная идея и деньги, чтобы начать дело. Подумай, что нужно людям и чего у них нет, заставлял он себя. Но сколько ни тужился, радикально яркая идея в голове не рождалась. У него не было технических знаний, чтобы придумать, как передать телефонные сигналы из Нью-Йорка в Лондон. Он понимал лишь в ресторанном деле.
Редж лежал одетый на койке и прислушивался к болтовне других стюардов. По мере того как они отходили ко сну, голоса смолкали. Редж понимал, что ни за что не уснёт, ведь ему так много надо было обдумать. Он ощущал беспокойство и тревогу. Ему исполнился двадцать один год, а он всё ещё не начал жить по-настоящему, не знал, с чего начать, не понимал даже, чего хочет. У Джона не было таких амбиций, и в результате он, похоже, был намного счастливее. Джону нужна была хорошая работа, жена, ну, может быть, он хотел когда-нибудь получить повышение и стать сомелье или старшим официантом, хотя, если честно, Редж не видел для Джона такой возможности: у того был слишком грубый акцент и не самая привлекательная внешность. В старшие обычно продвигали тех, на кого приятно было смотреть. Редж мог бы продвинуться, но он плохо подчинялся дисциплине. Он выполнял правила, установленные в «Уайт Стар Лайн», но порой его голова была готова взорваться. Он предпочёл бы когда-нибудь начать работать на себя.
Может, его испортило слишком частое общение с богатыми людьми, из-за чего он возомнил о себе чёрт знает что. По правде говоря, он умел лишь прислуживать за столом, а все его капиталы составляли полученные сегодня пять фунтов. Он примет свою судьбу, вернётся домой и внесёт залог за миленькое обручальное колечко для Флоренс. Узнай миссис Грейлинг, что Редж именно таким образом решил распорядиться этими деньгами, она, скорей всего, была бы очень довольна.
Вместе с тем он понимал, что не поступит так. Эти деньги появились у него Для другого. Это был шанс изменить жизнь раз и навсегда.
В конце концов Реджу надоело лежать и мучиться от навязчивых мыслей, и он решил встать. Легко спрыгнув на пол, он надел ботинки, вышел из каюты и направился по Шотландской дороге. Он не выбирал пути, шёл, куда глаза глядят, не задумываясь. Преодолев пять лестничных пролётов, он оказался на шлюпочной палубе.
Океан был совершенно спокоен. Неудивительно, что качка почти не ощущалась, ведь и волн совсем не было. Звёзды казались немного ярче, чем в предыдущую ночь, и это означало, что в верхних слоях атмосферы малооблачно. Палуба вибрировала от работающих двигателей, точно спящая кошка. Там, где он ночевал, звук был гораздо громче.
С мостика спустился офицер и проследовал к офицерским каютам. Редж перегнулся через перила и глянул вниз на морскую гладь. Он увидел чью-то голову: кто-то высунулся в иллюминатор покурить и кашлянул. В остальном всё было тихо. Он подумал, что мистер Грейлинг мог снова встретиться с той барышней. Вчера он видел их примерно в это же время. Однако они на палубе не появились. С какой стати? Пробило уже час ночи, когда Редж проскользнул по Большой лестнице вниз к себе в каюту.
Bместе с детьми и новыми знакомыми из Майо присутствовала на службе, которую вёл капитан Смит. Служба проходила в обеденном салоне первого класса. Энни надела своё лучшее платье зелёного цвета, единственную шляпку и бежевый шерстяной жакет. Волосы мальчикам она зачесала набок, подсмотрев, как это делают своим сыновьям пассажиры первого класса.
Салон находился всего-то через одну палубу от них, но сразу бросалось в глаза, что это — другой мир. Ноги утопали в мягком ковре. В тёмных деревянных панелях она видела своё отражение. Всё здесь сверкало и пахло роскошью, совсем не так, как у них, в столовой третьего класса. Энни была не из тех людей, которые желают того, чего у них не может быть. Она радовалась случаю оказаться среди дам первого класса, украшенных драгоценностями и в шляпках с огромными павлиньими перьями. Ей очень хотелось увидеть капитана Смита, и когда он вошёл, на неё произвели большое впечатление его элегантная форма, властный вид, а также добрые глаза и мягкий голос. Она сильней прижала к себе спавшего младенца и крепче сжала руку дочери.
Капитан зачитывал длинные и незнакомые Энни отрывки из молитвенника, так что мальчикам довольно скоро это наскучило, и они начали ёрзать. Ей даже воскресенье утром после завтрака Энни Макгьюэн пришлось незаметно отвесить Патрику подзатыльник, когда его шёпот стал особенно громким. Энни и сама не прислушивалась к тому, что говорил капитан, она была поглощена рассматриванием великолепных дамских нарядов, мужских костюмов Из дорогой тонкой ткани, изысканной лепнины потолка и элегантных изгибов ножек кресел. Энни упивалась тем, что находится среди всего этого.
Когда капитан закончил, заиграл музыкальный квинтет, и все присутствующие, все три или четыре сотни людей, запели гимн. Когда объявили, что это будет «За тех, кто в опасности на море», некоторые тревожно переглянулись, но Энни сочла, что мелодия у этого гимна довольно приятная. Она подпевала и думала о том, как рыбаки в утлой лодчонке трудятся, зарабатывая на жизнь. Вот о ком была эта песнь.
После службы все потянулись в свои каюты, чтобы освежиться перед обедом.
Финбар дёрнул мать за рукав.
— Я хочу спросить капитана, смогу ли я когда-нибудь служить на его корабле, — сказал он. — Тут самое лучшее место на свете.
— Я полагаю, улыбнулась Энни, — что его ответ будет таков: сначала нужно закончить учёбу и научиться хорошо себя вести, и тогда у тебя появится шанс.
Она неспешно направилась к лестнице, ведущей на палубу «Е». Ей не хотелось покидать первый класс, было так приятно ощущать под ногами мягкий ворс ковра. На боковых консолях стояли вазы с огромными букетами весенних цветов, и их аромат витал в воздухе. Как же им удавалось сохранять цветы такими свежими все четыре дня плавания? А как чудесен этот волшебный запах, исходящий от ландышей!
Её новые подружки Эйлин и Кэтлин трещали без умолку, обсуждая наряды великосветских дам.
— А вы заметили бриллиантовый браслет на леди в лиловом платье? Он был такой массивный, прямо от тягивал ей руку.
— Мне бы её проблемы!
— А меня потрясли размеры Шляп. И как это им удаётся удержать на голове столько всего и при этом не страдать от мигрени?
Энни слушала краем уха. Она разглядывала расшитую обивку и думала о том, как в её собственной работе ей не хватало таких сочных оттенков красного и зелёного. Нитки для вышивания стоили дорого, у неё с собой были только четыре основных цвета. Она воображала, как перед ужином сядет в глубокое кресло у панорамного окна с видом на океан и попросит стюарда принести ей бокал портера на аперитив.
Малыш проснулся и сонно улыбнулся. Энни поцеловала его в пухлую щёчку и вдохнула нежный молочный запах.
Пока пассажиры прибывали на завтрак, Редж мысленно репетировал благодарственную речь для миссис Грейлинг. Она упомянула, что не желает, чтобы супруг узнал о подарке, поэтому Реджу нужно будет выразиться таким образом, чтобы не выдать её. Он решил сказать просто: «Большое спасибо, мэм, за то, что вы были так добры ко мне вчера». А если мистер Грейлинг потребует объяснений, Редж расскажет, как она поддержала его во время вчерашнего инцидента с упавшими тарелками. Этого будет достаточно.
Однако мистер Грейлинг появился и прошёл за свой столик в одиночестве. Редж поторопился отодвинуть для него стул.
— Желаете подождать миссис Грейлинг или сразу сделаете заказ, сэр? — поинтересовался он.
— Моя жена плохо себя чувствует. Она не придёт на завтрак.
Редж забеспокоился:
— Мне очень жаль это слышать. Следует ли попросить доктора навестить её?
— Нет, — покачал головой мистер Грейлинг, — её всего лишь немного укачало, или она съела что-то, вызвавшее у неё расстройство. Она поспит, и всё пройдёт. Так, а я думаю, что закажу ломтики ягнятины.
— Очень хорошо, сэр. — Удаляясь, чтобы передать заказ, Редж цинично рассудил, что болезнь миссис Грейлинг на руку её мужу и его юной любовнице. Неожиданно благоприятно для них, но совсем не здорово для неё. Без присутствия миссис Грейлинг, её излучавших доброту глаз, в ресторане всё было по-другому.
Когда завтрак окончился, уставший Редж поспешил в каюту, чтобы вздремнуть. Джон и остальные отправились на службу, но Редж был нерелигиозен. Всё это — игры, большая сказка, придуманная древними, чтобы держать людей в рамках. Он не мог заставить себя поверить в великана с седой бородой, живущего на небесах и решающего, когда кому жить, когда умирать, кому родиться богатым, а кому — нищим. Он не видел в этом никакой логики.
Редж понадеялся, что его разбудят вовремя и он успеет перекусить до начала обеда. Возвращаясь в каюту после службы, парни обычно так галдели, что спать было невозможно. Но он ошибся, и когда Джон хлопнул его по плечу, до начала смены оставалось каких-то пять минут.
— Я не разбудил раньше, так как решил, что тебе надо выспаться, объяснил он.
— Но я чертовски голоден, — пожаловался Редж. — Плевать на сон, я жрать хочу.
— Прости, старик, я думал, что ты поел раньше.
По ресторану витали запахи супа, соусов и жареного мяса. От них в желудке у Реджа началась «революция», и ему пришлось зажимать его рукой изо всех сил.
— У тебя мятый пиджак, — пробурчал старик Латимер, и Редж одёрнул обшлага и постарался немного разгладить пиджак руками.
Все его пассажиры прибыли на обед одновременно. Реджу пришлось разрываться, чтобы приветствовать их, принимать заказы и не заставить никого ждать слишком долго. Мистер Грейлинг опять пришёл без супруги. Реджу он пояснил, что она непременно поправится к ужину. Должно быть, после службы у всех разыгрался аппетит, потому что заказы были особенно сложные — все хотели и закуски, и супы, и основные блюда, гарниры и пудинги. Возблагодарив Господа за пищу, все почувствовали себя вправе есть, не испытывая мук совести. Он всё носил одну за другой тарелки, полные дымящейся еды, а голод продолжал атаковать живот, желудочные соки словно выжигали его изнутри. Редж успокаивал себя мыслями, что в три часа в столовой для персонала он не останется без добавок и положит себе столько, сколько сможет вместить тарелка.
Настал час дня, потом пробило час тридцать, затем два. К половине третьего у Реджа оставалась пара столов, да и то за одним из них уже перешли к десерту. С другого он уже убрал тарелки из-под горячего, ловко сложив их таким образом, что самая полная оказалась наверху — и на ней он приметил нетронутый филе-миньон под соусом. Леди, которая его заказала, лишь расковыряла пюре, оставив овальный кусок мяса в первозданном виде, как его выложили на кухне. Редж никогда в жизни не пробовал филе-миньон, но слышал, что мясо в этом блюде настолько нежное, что тает во рту, и его даже не нужно жевать. Живот заурчал, настоятельно требуя съестного.
Он прошёл через крутящуюся дверь в кладовку и направился к мойке. Он быстро огляделся вокруг, народу было много, но все были заняты работой: кто-то заканчивал украшать десерт, кто-то драил кастрюли, другой прикрывал остатки еды и убирал их в шкаф. Редж поставил тарелки на край стола, ещё раз окинул взглядом помещение, а затем быстро взял кусок мяса и откусил. Оно было великолепно, превосходило все его ожидания. Мягкое, словно бархат, и очень душистое. Он проглотил кусочек и не смог удержаться от того, чтобы не откусить ещё. Это было роковой ошибкой, как он понял потом.
Жадность заставила вора вернуться за оставшимся серебром, и он был застигнут врасплох. Его рот был набит мясом, а в руке он ещё держал филе, и в этот момент В кладовку вошёл Латимер и устремился прямо к Реджу.
— Партон, что ты творишь?
Если попытаться проглотить мясо целиком, он задохнётся, однако продолжить жевать тоже было невозможно. Тогда Редж попытался ответить с мясом во рту, переместив его под язык.
— Нитeфo, фер, — выдавил он. И тут же закашлялся так, что пришлось выплюнуть недоеденное мясо себе в руку. Нет, у него во рту оно всё-таки не растаяло.
— А если бы кто-нибудь из гостей, проходя мимо, заглянул сюда и увидел, как ты набрасываешься на объедки, словно жалкий пёс! Это будет записано в твоём деле, Партон. Я думал, что после вчерашнего ты возьмёшь себя в руки. Однако, похоже, ты совсем не дорожишь своим местом.
Редж прошептал, повесив голову:
— Я очень дорожу, сэр. Мне жаль…
— Возвращайся к своим столикам. — И Латимер удалился, упиваясь властью.
Редж пригорюнился. Он был записан на обслуживание ресторана первого класса на обратном рейсе «Титаника» в Саутгемптон. После такого его точно понизят до второго или третьего класса. В первом классе надлежало демонстрировать высший уровень обслуживания, тут не было места для несовершенств и безалаберщины.
— Не повезло, старик, — заметил Джон, когда они стояли в очереди за едой в столовой для персонала. — Мы все лажаем время от времени, но если тебя поймали сразу после случая с той бабой-идиоткой, это совсем хреново. Тебе придётся работать вдвое больше и так удивить их, чтобы они поняли, что без тебя им не справиться.
— У тебя бывает желание повернуть часы на тридцать секунд назад? Мне пришло в голову, что какие-то тридцать секунд, и я уже очистил бы тарелки и составил их около мойки. И уже возвращался бы к своим столикам. — Он вздохнул. — Не знаю, Джон, мне кажется, я сыт по горло этой жизнью. Не представляю, как я буду заниматься этим и дальше из года в год. Но если я соберусь увольняться, мне лучше иметь чистый послужной лист. Надо было уйти перед этим рейсом. Не стоило подряжаться на «Титаник».
Джон был ошарашен:
— Да у тебя тут отличная карьера! Все мечтают о такой работе, как у нас. Почему бы тебе не поговорить со смотрящим и не объяснить ему, что произошло, когда ты уронил тарелки. Он может переговорить с Латимером, и всё уладится.
Смотрящим называли старшего стюарда по спальному помещению.
— Я подумал, не перемолвиться ли мне словечком с Тигром. — Тигром звали личного официанта капитана, эту роль при капитане Смите Редж выполнял в предыдущем рейсе.
— Неплохая идея. Я уверен, что тебе удастся так или иначе замять это дело ещё до нашего прибытия в Нью-Йорк.
Редж сосредоточился на говяжьем рагу в своей тарелке, и почти тут же ему на зуб попался хрящ. Несмотря на долгое тушение, эту говядину надо было усиленно жевать, прежде чем её можно было проглотить, не сравнить с тем волшебным кусочком вырезки. Да, он поговорит с Тигром, так он и поступит. Если тот замолвит словечко капитану Смиту, то всё можно будет уладить. Капитан Смит симпатизировал Реджу. За время последнего плавания они если не сдружились, то, по крайней мере, сблизились.
— Эй, Редж, — окликнул его официант, сидевший за другим столиком итальянец из ресторана а-ля карт «Гатти», — я пока не нашёл девушку твоей мечты, но продолжаю её искать.
— А кто эта девушка твоей мечты, Редж? Мы её знаем? Это толстуха Этель с кухни? — последовал общий хохот с соседних столиков, но Редж не обратил на них внимания.
Хотя он снова задумался над тем, где же всё-таки столовалась та барышня. С какой стати садиться на судно, которое славится своими роскошными условиями, и не воспользоваться ими? Приходилось признать, что она была загадочной пассажиркой. Может быть, она безбилетница? На всех огромных судах всегда были безбилетники. Точное их количество никто определить не мог, а спрятаться легче всего в первом классе, потому что там никто искать не будет. В Саутгемптоне знакомых и родственников пассажиров пускали на судно попрощаться. Перед отплытием давался свисток, предупреждающий их, что трап будет вот-вот убран. А что, если кто-то решит остаться и, найдя пустующую каюту, спрячется в ней? Да такого человека никто даже не заметит.
За едой Редж обдумывал свои предположения, однако вряд ли барышня, столь богатая и облечённая высоким положением, рискнёт быть пойманной с позором за бесплатный проезд. Скорее всего, она просто ела в других ресторанах, пока он трудился на своём посту. Это судно было плавучим городом-лабиринтом, и остаться незамеченным на нём было парой пустяков.
Покончив с горой рагу на своей тарелке, Редж откло нил предложение Джона сыграть в кункен[214] и пошёл немного растрястись. Сначала он отправился в ресторан а-ля карт на палубе «В», на случай, если вдруг девушка проводит там время. Это место было как раз для неё, решил Редж: клуб и одновременно ресторан для элиты, его интерьер был самым шикарным на судне. Он был украшен гирляндами и фестонами из цветов, стенные панели выполнены из ореха, роскошная люстра подвешена таким образом, что если судно качнётся, она даже не сдвинется с места. Старший официант, с которым Редж не был знаком, стоял на страже у дверей, чтобы, не дай бог, какое-нибудь нежелательное лицо не вздумало поставить свою ногу на порог этого заведения.
— Сообщение для мисс… — Редж пробормотал выдуманное имя, заглядывая внутрь. — Могу я хотя бы посмотреть, здесь ли она?
Он просунул голову внутрь, но его коллега был прав: тут собиралась публика постарше, дородные графини, которые с самого утра надевали свой драгоценности да так и не снимали их до вечера. Девушки со шлюпочной палубы среди них не было и в помине.
Он прошёл через соседнее «Парижское кафе». Тут было довольно оживлённо: несколько молодых людей состязались в мастерстве удерживания коктейльной вишенки на носу, столы были залиты спиртным. Редж лишь поднял брови, проходя мимо официанта, ожидавшего возможности подтереть за соревнующимися.
Потом он прошёлся вдоль кают левого борта палубы «В» и замедлил шаг у двери пассажирского салона Грейлингов. Согласно списку пассажиров, они жили в каюте B78. Он прислушался, но оттуда не доносилось ни звука. Может, ему стоит постучать и спросить миссис Грейлинг, не надо ли ей чего-нибудь? Правда, это входило в обязанности стюарда, а он не знал, кто им был. На таком судне, если ты попытаешься выполнить чужую работу, это может вызвать нехорошую реакцию. Все обязанности были чётко разделены, и даже когда Редж намедни относил поднос на мостик, это могло расстроить отвечавшего за эту работу Фреда — если бы он об этом прознал. Помощник повара по овощам ни за что не притронется к десертам, стюард не станет разливать вино, и разразится целый скандал, если посудомойка сунется в кладовку. Конечно, это было страшной глупостью, если учесть, что все они были наняты, чтобы обслуживать пассажиров. Восемьсот восемьдесят пять членов экипажа обслуживали тысячу триста пассажиров. Редж подсчитал: на каждого приходилось по семь десятых обслуги. Интересно, в лондонском «Ритце» было такое же высокое соотношение?
Постояв несколько минут под Дверью каюты и не услышав никаких звуков, он пошёл прочь. Дошёл до конца палубы, повернул и двинулся обратно, только теперь уже по правому борту, а затем спустился на палубу «С». Впереди он увидел знакомую девушку — ту, которая обычно сидела за одним из его столиков в ресторане первого класса. Девушка бежала ему навстречу, прижимая руку ко рту. Внезапно она остановилась и согнулась пополам. Редж поспешил к ней и увидел, что её рвёт. По ковру у ног девушки растеклась жёлтая жижа, рвотные брызги попали ей на платье. Она посмотрела на него, их взгляды встретились, и тут её накрыла новая волна конвульсий.
— Вот. Пожалуйста, возьмите полотенце, мэм. — Он протянул ей полотенце, которое было перекинуто у него через руку.
Она схватила его и приложила ко рту, поблагодарив Реджа взглядом.
— Могу я проводить вас до каюты? — предложил он.
Она кивнула.
— Каютa C43. Но что с этим?.. — Она показала на испачканный ковёр.
— Я вызову кого-нибудь всё прибрать, мэм.
Придерживая полотенце у рта, она оперлась на его руку, и они двинулись по коридору, за угол, к её каюте.
— Вызвать вам доктора? — спросил Редж. — Он может прописать что-нибудь для желудка.
— Да нет, не стоит, отказалась она. — Пища тут непривычно жирная для меня. Должно быть, я переела за обедом. Всё будет хорошо. Я вам так благодарна. — Она внимательно посмотрела на него. — Я ведь видела вас в ресторане? Как вас зовут?
— Редж Партон, мэм. Мама называет меня Реджинальд.
— Я бы хотела пожать вам руку, Редж, но, к сожалению, не могу этого сделать, так как мои руки испачканы. Меня зовут Джульетта Мейсон-Паркер. Встретимся за ужином. До свиданья.
Проводив её до каюты, Редж поспешил обратно по коридору, но когда дошёл до места, выяснилось, что рвотную лужу уже убрали, на ковре осталось лишь едва заметное влажное пятно с исходящим от него сладковатым запахом.
Джон переживал за Реджа: тот казался каким-то рассеянным. Если Реджа понизят, ему, возможно, придётся вообще уйти из «Уайт Стар Лайн», а перспектива остаться без надёжного плеча Джона рядом не радовала. Они оба начинали на «Океанике» помощниками на кухне под началом шефа-тирана и проплавали вместе семь лет. Друзья всё время стояли друг за друга: если одному поручали почистить гору картошки или отскрести тридцать сковородок, другой жертвовал свободным временем, чтобы прийти на помощь. Они всегда действовали быстро, не тратя лишних слов, как команда, и это позволяло им держаться.
Джону будет не хватать их совместных вылазок во время увольнительных в иностранных портах. На Средиземном море они обычно находили тихое место, чтобы понырять со скал, совершить заплыв или просто побарахтаться и покидаться водорослями. Однажды Редж спас Джона, когда тот заплыл в стаю медуз и запаниковал. Редж вытащил его, хотя сам при этом заполучил немало ожогов. Они любили выбрать цель и плыть к ней наперегонки. Пару раз, увлёкшись, они едва успевали вернуться на судно — матросы уже убирали трап. Друзья ни разу не опоздали, но были случаи, когда они оказывались на волосок от этого.
Джон не понимал, что происходит с Реджем, но весь этот рейс тот был сам не свой. Похоже, Реджа излишне взбудоражил любовный роман одного из пассажиров, и Джон считал, что на такую чувствительность повлияла история собственной семьи его друга. Он знал, что отец Реджа ходил налево, из-за чего мать начала пить. Видимо, поэтому Редж, став взрослым, придерживался очень строгих правил в отношениях с противоположным полом. Когда парни в столовой обсуждали, кто из пассажирок самая красивая или с кем из третьего класса можно было бы переспать, он всегда помалкивал. Так что комментарий Реджа насчёт внешности той девицы со шлюпочной палубы был для него совершенно нехарактерен. Вот поэтому Джон и подначивал друга, но делал это вовсе не со зла.
По правде говоря, Джон любил Реджа, как брата. Друг был ему даже ближе, чем собственная семья, с которой Джон почти не общался. Родители были неплохими людьми, но без воображения. Когда Джон объявил им, что уходит в море, они его не поняли. Почему бы ему не остаться в Ньюкасле и не устроиться на фабрику, где можно рассчитывать на постоянную зарплату? Но Джону не хватало красок в повседневной жизни. Ему нравилась перемена мест и то, как менялось море: выразительные многоцветные облака, сам океан — то серо-зелёный, то сине-зелёный, то нежно-бирюзовый. Он больше Реджа любил простор. Море его очень устраивало.
Днём в воскресенье Джон решил помочь Реджу. Он отправился на шлюпочную палубу и толкался около офицерских кают, пока не увидел Джеймса Пейнтина — личного стюарда капитана по прозвищу Тигр, который работал с капитаном уже четыре года. В ноябре 1911 года Редж лишь замещал Тигра на короткое время, когда тот отпрашивался на собственную свадьбу. Все знали: это место принадлежало Джеймсу. Он был человеком крайне сдержанным, и капитан во многом ему доверял.
Джон остановил стюарда на палубе и вкратце обрисовал ситуацию.
— Я понимаю, что мистер Латимер лишь исполняет свой долг, но он не хочет принимать во внимание трудности, которые возникают у Реджа с некоторыми пассажирками из-за его смазливой внешности. Редж никогда не поощряет их, но не все считаются с правилами. Он самостоятельно разбирается с этим и никогда не жалуется. Однако меня беспокоит, что, если ему занесут замечания в личное дело, он уволится с «Уайт Стар Лайн». Не могли бы вы как-нибудь помочь?
— А как ты сам, Джон? — подначил его мистер Пейнтин хриплым от простуды голосом. — У тебя-то нет проблем с женским полом? — И он высморкался в большой белый носовой платок.
— Ничего такого, с чем я не мог бы справиться сам, — улыбнулся Джон.
— Ладно, предоставь это мне. Похоже, Редж заслуживает снисхождения. Сегодня я не смогу ни с кем это обсудить, потому что у капитана вечером приём, но постараюсь что-нибудь предпринять завтра. Пока не говори Реджу ничего. — Нос у него был красным и блестел, глаза слезились.
— Как вы себя чувствуете, сэр? Хотите я принесу вам горячего тодди[215]?
— Может, сам зайду тяпнуть к Джофину попозже, но не раньше, чем закончится приём. — Он глянул на горизонт. — Что ты думаешь о судне, Джон?
— Это самое лучшее судно на свете, сэр.
— Оно великолепно, не так ли? Правда, порой у меня возникает по поводу него странное чувство, но пассажирам всё нравится, а это самое главное. — И, шмыгая носом, мистер Пейнтин удалился в сторону капитанской каюты.
Джон немного постоял, глядя на океан, но уже настало время возвращаться и готовиться к ужину. На небе не было ни облачка, но этот белый солнечный свет совсем не давал тепла.
— Боюсь, на борту началась какая-то зараза, — заметил Редж, кода они с Джоном шли обслуживать ужин. — Две из моих пассажирок слегли.
— Может, это после того, как ты сунул свой большой палец к ним в суп? — сострил Джон. — Страшно подумать, где он мог побывать!
— Лучше мой палец, чем твоя нога, — парировал Редж.
Когда Джон снимал носки на ночь, его ноги издавали такой одуряющий запах, что все парни с соседних коек тут же начинали подкалывать его. А кто-то положил ему на койку средство от потливости ног.
Джон пропустил колкость мимо ушей.
— Уайденеры дают приём в честь капитана в семь вечера. У меня будет завал работы. Прикроешь меня? — спросил он.
Редж пообещал помочь. Это означало, что он будет следить не только за своими, но и за столиками Джона и даст знать, чтобы у пассажиров был вовремя принят заказ или убрана грязная посуда. В нужный момент он сам подойдёт и исправит положение, хотя будет всячески этого избегать, потому что пассажиры первого класса предпочитают, чтобы их обслуживал всегда один и тот же официант.
Может быть, из-за капитанского приёма или потому, что до конца рейса оставалось всего двое суток, но все дамы, казалось, выбрали сегодня свои лучшие наряды. Более молодые надели платья ярких цветов с глубокими смелыми декольте, те, кто постарше, как будто не смогли решить, что именно надеть, и навешали на себя все драгоценности из своих шкатулок подряд. На тиарах, ожерельях, серьгах и браслетах сверкали бриллианты и другие драгоценные камни. Свет преломлялся в них, и множество разноцветных бликов плясало по стенам и потолку. Мужчины выглядели красавцами — по крайней мере, насколько им позволяла природа, все были одеты в смокинги, волосы уложены с помощью бриолина, усы навощены. Каждую пару украдкой провожали взглядами, которые длились ровно столько, сколько необходимо, чтобы оценить наряды и подыскать меткое определение.
Шеф-повар расстарался по полной: было десять смен блюд, по несколько опций на каждую — устрицы, муслин из сёмги, злосчастное филе-миньон, жареные утка и голуби, фуа-гра и эклеры. Будет немало лопнувших поясов, и кое для кого придётся бегать за желудочным лекарством посреди ночи.
К удивлению Реджа, леди Джульетта Мейсон-Паркер тоже присутствовала на приёме. В платье цвета слоновой кости, подшитом кружевами на рукавах и по вырезу шей, она выглядела сногсшибательно. Щёки у неё нежно розовели, хотя он предположил, что это благодаря румянам.
— Я вижу, вам уже лучше, миледи, — тихо заметил Редж, расстилая салфетку у неё на коленях.
— Да, благодарю вас, — прошептала она, улыбнувшись одними глазами. Было очевидно, что она не хотела, чтобы её мать или кто-либо из сидевших за столом прослышали про её злоключение.
Мистер Грейлинг опять явился в ресторан один, и когда Редж поинтересовался здоровьем миссис Грейлинг, ответил коротко:
— Ей лучше. Она просто не хочет рисковать.
Редж прикинул, что в отсутствие супруги мистер Грейлинг мог бы поужинать со своей таинственной барышней, но почему-то предпочёл сидеть в одиночестве. Поначалу другие пытались вовлечь его в общий разговор, но сдались после его односложных ответов. Редж всё же поискал глазами в толпе ужинающих ту девушку, и опять её нигде не было.
Хоусоны выклянчили себе приглашение на приём у Уайденеров, так что Реджу не пришлось их обслуживать. Он заметил, что все пассажиры пребывают в приподнятом настроении. Одну за другой открывали и разливали бутылки с шампанским, мадерой, шато-лафитом и выдержанным коньяком. По мере опустошения бокалов шум в салоне нарастал. Лица становились всё красней, улыбки — всё шире. В общем салоне трио Уоллеса Хартли заиграло рег-тайм, и некоторые молодые люди нетрезвым шагом переместились туда под смех и аплодисменты оставшихся гостей.
В это время за кулисами ужина по-своему развлекались помощники по кухне. Забирая тарелки с горячего пресса, Редж обратил внимание, как один паренёк, скрючившись под прессом, размазал картофельное пюре по носкам чёрных ботинок официанта.
— Смотри, приятель, — предупредил того Редж, и парень с ругательствами принялся отчищать ботинки.
— Выродки! Вот я до вас доберусь, — пригрозил он проказникам и повернулся к Реджу: — Осторожней с тем шестом, что около супниц. Они вымазали его гусиным жиром. Я там чуть не навернулся.
Официанты частенько хватались за этот шест, чтобы удержать равновесие, когда заворачивали за угол, где стояли подносы с супом. Трюк был подлым. При первом же случае, когда Редж пробегал мимо Джона, он шепнул, чтобы тот не хватался за шест и следил за ботинками, если окажется около пресса, времени на несчастные случаи у Джона не было.
— Умираю, хочу курить. Ты со мной? — спросил Джон.
— Давай выйдем, — кивнул Редж. — Я бы глотнул свежего воздуха.
— Ты всё ещё высматриваешь свою таинственную красавицу? — улыбнулся Джон.
— Да нет, но всё равно нам лучше спуститься на нашу палубу. Если меня ещё раз застукают, Латимер добьётся, чтобы меня выгнали.
Они заскочили в каюту за сигаретами и вышли наружу. Стоило им оказаться вне помещения в одной лишь униформе, как им пришлось унимать дрожь.
— Чтоб тебя! Да тут холодина. Как же сильно похолодало к вечеру.
— Должно быть, приближаемся к Аллее айсбергов, — заметил Джон, всматриваясь в абсолютную черноту. — Интересно, мы их увидим?
— Только если ты просидишь тут всю ночь напролёт. Я же могу покурить ещё пять минут, а потом свалю, пока всё себе не отморозил.
Они прикурили и затянулись одновременно. Дым, который они выдыхали, смешивался с клубами пара от дыхания.
— Сколько мы пробудем в Нью-Йорке? — спросил Редж. — Как думаешь, будет у нас время, чтобы посмотреть город?
— Вроде сразу пойдём в обратный рейс, но, думаю, денёк на осмотр урвём.
— Куда ты хочешь? На Таймс-сквер? На Бродвей? Ты меня знаешь, я люблю бродить по улицам.
— Ладно, пойду бродить вместе с тобой. Я бы хотел увидеть Централ-парк.
Закончив курить, друзья побросали окурки за борт, и горящие огоньки мгновенно поглотила тьма. Они направились в столовую, выпили в компании других официантов по чашке кофе, большинство же их коллег слишком устали, чтобы трепаться. Эти пять прошедших дней были долгими.
* * *
Ровно в двадцать три сорок Редж внезапно проснулся и сел на постели: его койку дёрнуло так, словно её толкнула гигантская рука. Он почувствовал, как содрогается «Титаник», и услышал затяжной скребущий звук. Редж проплавал на пароходах семь лет и сразу понял, что дело неладно. Нужно приложить огромную силу, чтобы вот так толкнуть гигантское судно.
— Какого чёрта происходит? — спросил кто-то.
Редж уже соскочил с койки и натягивал штаны.
Почти сразу остановились двигатели, и воцарилась необычная тишина. На палубе «Е» они постоянно слышали рёв моторов и привыкли перекрикивать их, так что голос первого заговорившего прозвучал неестественно громко:
— Закрыли заслонки.
Редж не знал, чей это голос.
— Мы точно напоролись на что-то. Может, на кита, — рассуждал Билл.
— Бедняга. Теперь у него голова разболится, мало не покажется, — сострил кто-то, и ощущение лёгкой паники прошло.
— Покраску-то испортит, придётся идти назад в Белфаст на ремонт.
Однако Редж понимал, что никакой это не кит. Даже самый крупный кит не мог бы с такой силой толкнуть судно подобной величины. Кроме того, не было бы этого скрежещущего звука, который продолжался несколько секунд. Завязывая шнурки, Редж обдумывал две версии. Возможно, возникла поломка винта — однажды, когда во время плавания оторвало винт, было много грохота, а судно вибрировало как сумасшедшее. Не исключено, что они напоролись на нечто твёрдое и цельное, например на другое судно или на айсберг. Что бы это ни было, Редж испытывал непреодолимое желание оказаться поскорей на палубе и увидеть всё своими глазами.
— Куда ты собрался, приятель? — сонно поинтересовался Джон.
— Выясню, что произошло, вернусь и всё тебе расскажу.
Джон не успел ответить, а Редж уже схватил пиджак, выбежал из спальни и понёсся по коридору служебной палубы к носу судна.
Ответ он получил, едва открыл дверь и ступил наружу. По всей палубе валялись куски льда, в основном размером с кулак.
Какой-то матрос лениво пинал их ногой.
— Едва избежали опасности, — прокомментировал он, увидев стоявшего на палубе Реджа. — Величиной с Гибралтар, такая громадина была. Появилась прям ниоткуда. — У парня был шотландский акцент.
— И всё-таки мы в неё врезались, — сказал Редж, всматриваясь через перила назад, чтобы разглядеть айсберг, но было слишком темно. Он не мог разобрать ничего, кроме звёзд на небе.
— Мазнул по борту. Ты не почувствовал, как нас потащило на правый борт? На мостике тоже следят за ситуацией.
Потеряв тягу, которую создавали мощные двигатели, «Титаник» остановился. Редж поднял кусок льда и поднёс его к носу. Он с удивлением унюхал лёгкий запах гниющей растительности. Разве айсберги не состоят из замёрзшей воды? Ему это показалось странным.
— Это задержит нас часа на два-три, продолжал матрос. — Капитан Смит не из тех, кто халтурит, он прикажет провести полную инспекцию, от носа до кормы.
Последние слова потонули в оглушающем шипении, которое издали остановленные турбины, выпустившие скопившийся пар. Теперь проснутся даже те, кто проспал само столкновение.
Редж подумал, не взять ли ему с собой в спальню кусок льда, чтобы продемонстрировать его товарищам. Может, отыграться на ком-нибудь из тех проказников с кухни, сунув лёд им в койку: вот они проснутся от холода и в мокрой постели. Более того, Редж намеревался рассказать парням про столкновение и послушать, что они думают об этом. Может, кто-нибудь из них ранее уже побывал на судне, столкнувшемся с айсбергом? Весной на северных трансатлантических рейсах попадалось множество ледяных глыб. При таянии от арктических ледников откалывались айсберги, которые дрейфовали в южном направлении.
Он кивнул на прощание матросу, подобрал кусок льда и направился в сторону каюты. Однако, когда он проходил мимо служебной лестницы, что-то подсказало ему свернуть и пойти на шлюпочную палубу. Там обязательно будут офицеры, он подслушает, о чём они говорят, и у него будет больше информации о случившемся. Редж хотел узнать, что будет дальше. Повреждено ли судно? Насколько они задержатся? Оказавшись на шлюпочной палубе, он зашвырнул льдину за борт и вытер мокрую руку о брюки.
На палубе было много народу, но первым Редж узнал второго помощника Лайтоллера. Это был суровый, строгий, всегда безукоризненно выглядевший мужчина, но сейчас на нём были только пижама и ночные шлёпанцы. Даже халат отсутствовал, и, скорее всего, Лайтоллер промёрз до костей на холодном ночном ветру, но, несмотря на это, он шагал чётким военным шагом через всю палубу туда, где находились каюты офицеров. Члены команды и пассажиры стояли небольшими группками, тихо переговариваясь. Их заглушал вырывавшийся из турбин пар, и мучимый любопытством Редж мог слышать только поток неразличимых слов. Все чего-то ждали, спрашивали друг друга или вглядывались в темноту, пытаясь понять, с чем произошло столкновение. Он остановился близ одной из групп и прислушался.
— Я никогда раньше не видела айсберги. Как они выглядят? — спрашивала женщина, но никто ей не ответил.
— Я слышал, как полковник Астор сказал официанту: «Я просил льда для коктейля, но это уж чересчур».
— А мне говорили, что эти слова принадлежат Исмею.
— Ну, кто-то же произнёс их.
Один мужчина указал на что-то в открытом море, и все повернулись туда, куда был направлен его палец. К ним присоединились несколько членов экипажа, и Редж подобрался поближе, чтобы увидеть то, что привлекло их внимание.
— Похоже, они остановились на ночёвку, — услышал Редж и, вглядевшись в горизонт, вроде бы разглядел малюсенькие огоньки. Он зажмурился и снова сконцентрировался на объекте, он был почти уверен, что там дрейфовало другое судно. Хорошо, что они не оказались одни посреди этой бескрайней темноты, ну так, мало ли что. Хотя он точно не осознавал, что это может быть.
И тут он увидел, как капитан Смит спустился с мостика. Редж поспешил ему навстречу, чтобы попытаться услышать, о чём пойдёт речь. Он не успел дойти до капитана, когда был отдан приказ, и несколько человек, поспешив к спасателЬНЫМ шлюпкам, принялись отвязывать прикрывавшие их громоздкие брезентовые чехлы. Редж содрогнулся, словно его сердце стиснула чья-то рука: почему они готовят шлюпки? Новости, должно быть, совсем плохие. Потом он попытался успокоить себя, решив, что это всего лишь предосторожность. Возможно, на этот счёт есть какое-то морское правило, и капитан Смит обязательно ему неукоснительно последует.
У Большой лестницы капитана остановил полковник Астор. На этот раз Реджу удалось всё расслышать.
— Мы сажаем в спасательные шлюпки женщин и детей. Предлагаю вам и вашей супруге спуститься вниз, чтобы надеть спасательные жилеты и одежду потеплей.
— Благодарю вас, мистер Смит, — произнёс полковник.
Реджу так хотелось схватить капитана за рукав и задать ему вопросы, которые крутились у него в голове. Но он двинулся в противоположную сторону, быстро и по-деловому.
«Должно быть, мы получили пробоину, решил Редж. — Ради безопасности пассажиров они хотят высадить их, пока будут идти ремонтные работы». Однако его одолевали сомнения. Зачем посреди ночи высаживать в деревянные вёсельные лодки тысячу триста пассажиров, среди которых были представители самых богатых семей планеты, если в этом не было абсолютно никакой необходимости? Даже в тот раз, когда они потеряли винт, они доползли до порта, никого не высаживая. Правда, тогда они были в Средиземном море и недалеко от берега, в то время как «Титаник» находился в двух днях пути от Нью-Йорка.
Как всё это будет происходить? На «Титанике» никогда не проводили учений. Никто не имел понятия, куда бежать. На большинстве судов пассажиров заставляли принимать участие в учебной эвакуации в первый же день плавания, чтобы, в случае необходимости, они смогли добраться до своих шлюпок. Но в этом плавании никто этим не озаботился. Видимо, не сочли нужным, но теперь это было чревато хаосом. Люди могут ринуться на шлюпочную палубу, и начнётся сутолока.
И почему это женщин и детей сажать в шлюпки первыми? Ведь если их мужчины останутся рядом, им же будет спокойней. Разумеется, если эвакуировать пассажиров одновременно, шлюпок на всех не хватит, но Редж был уверен: то судно, что маячило на горизонте, уже получило призыв забрать на борт тех, кто прибывает, чтобы шлюпки могли вернуться за оставшимися. Если до этого дойдёт. Но, скорей всего, этого не понадобится.
Редж испытал прилив сил и был готов оказывать помощь. Поэтому он подошёл к офицеру, который руководил подготовкой шлюпок на правом борту.
— Чем я могу помочь, сэр? Нужна помощь со шлюпками?
Офицер окинул взглядом его униформу официанта:
— Ступайте и поднимайте пассажиров. Пусть они идут сюда, надев тёплую одежду и спасательные жилеты. Никакой паники. Скажите, что им не о чем беспокоиться.
— Слушаюсь, сэр.
Редж подходил к Большой лестнице с видом человека, облечённого ответственностью, и пассажиры останавливали его, чтобы спросить, что им делать. Он передавал инструкцию офицера, добавляя кое-что от себя:
— Таковы морские правила на случай подобных инцидентов, сэр. Через несколько часов мы продолжим путь.
На палубе «А» Редж заглянул в курительный салон. Несколько мужчин сидели за карточной игрой, бокалы с напитками стояли у них под рукой. В напряжённой тишине было слышно только, как кто-то чиркал спичкой, зажигая сигару. Бармен позвякивал посудой, наводя порядок.
Редж с минуту постоял в дверях, раздумывая, стоит ли ему сделать объявление, но, не узнав ни одного из присутствующих, не посмел отвлекать внимание незнакомцев. Увидев человека в униформе официанта, они, скорей всего, не примут его всерьёз. И что ему было известно? Никто даже не оглянулся на него, так что он прикрыл дверь и направился к каютам первого класса на палубу «В».
B тот момент, когда судно столкнулось с айсбергом, Энни Макгьюэн лежала на койке, пытаясь заснуть. Она представляла их новый дом в Нью-Йорке. Ей трудно было мысленно нарисовать чёткую картинку, так как Симус успел сообщить только, что там будет три — три! — комнаты и задний двор, где дети смогут играть. Это была квартира — незнакомое ей понятие, о котором она впервые услышала всего лишь несколько недель назад. Они будут жить на первом этаже, а над ними, на втором и третьем этажах, соседи. Энни не была уверена, будет ли там кухня общей, но надеялась, что нет. Она предпочла бы иметь свою кухню, где другие хозяйки не будут таскать у неё муку и соль и оставлять в раковине грязные сковородки. Общей уборной придётся пользоваться по очереди. Она хотела, чтобы люди оказались чистоплотными: нет ничего хуже, чем убирать чужую грязь.
Энни придумывала, как обставит новое жилище и превратит его в настоящее уютное гнёздышко. Она подберёт красивую ткань на занавески, вышьет картины, чтобы украсить ими стены, нарвёт цветов и поставит их в вазы, она видела такие в салоне первого класса. Энни была хорошей хозяйкой. Она научилась у своей матери домашним хитростям и знала, что можно использовать уксус и газеты для мойки окон, а стены протирать раствором питьевой соды, чтобы не появилась плесень. Во дворе она сможет посадить овощи, если, конечно, ей удастся найти семена. О, сколько же у неё было планов на их новую жизнь!
Энни почувствовала, как после толчка судно резко развернулось, и от этого она навалилась на малыша. Потом последовал удар, а за ним грохот, похожий на тот, что производили огромные шестерни, перетиравшие зерно на водяной мельнице в Дюнмарке. Её первой мыслью было: зачем им в море понадобилась мельница? Она приподнялась и подползла к иллюминатору, но за окном было черным-черно.
Внезапно остановились двигатели, и теперь было слышно только дыхание и сопение спящих детей. «Что-то сломалось в моторе, подумала она. — Но они наверняка это починят. Надеюсь, мы не задержимся из-за ремонта. Будет плохо, если Симусу придётся ждать». Чтобы встретить их, он взял на работе выходной, и она мечтала пробыть с ним как можно больше времени.
В коридоре раздались голоса. Люди выходили из кают и обсуждали непредвиденную остановку. Энни, приложив ухо к двери, прислушалась: ей не хотелось появляться в коридоре в ночной рубашке. Потом она услышала знакомые голоса своих подруг из Майо. Тогда она натянула поверх ночнушки пальто и осторожно открыла дверь.
— Ты в порядке, дорогуша? — спросила Кэтлин. — Тебя разбудили?
— Что случилось? — Энни переводила взгляд с одного человека на другого.
Все они лишь пожимали плечами. Однако один мужчина в пальто и кепке смог объяснить ситуацию:
— Мы столкнулись с айсбергом. В носу судна образовалась небольшая пробоина, но они закрыли водонепроницаемые переборки, и нас не затопит.
— Матерь божья! — воскликнула Энни, прижав ладонь ко рту. — Вы уверены? Кто вам это сказал? — Она с напряжением всматривалась в лицо говорившего мужчины, но разглядеть его толком не удалось из-за темени, стоявшей в коридоре.
— Я был внизу. На палубе «G» на пару сантиметров выступила вода, и служащие уже перетаскивают мешки с почтой, чтобы они не намокли. Но мне сказали, что повреждения под контролем. Как только протрут полы, мы сможем лечь спать.
— Святой боже! — ахнула Кэтлин, перекрестившись. — Вы думаете, что мы сможем заснуть, в то время как судно набирает воду?
Мужчина нетерпеливо ответил:
— Оно больше не набирает воду. В этом особенность его конструкции. Они заблокировали повреждённый участок, и мы теперь в полной безопасности. Вот почему «Титаник» считается непотопляемым.
— Ну, не знаю. Мне всё это не нравится, — пробормотала Кэтлин. — Я пойду найду стюарда.
Энни почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Она попыталась сосредоточиться на положительных моментах полученной от мужчины информации, но не могла отделаться от навязчивой мысли, что они находятся посреди огромного студёного океана на судне, получившем пробоину, а у неё на руках четверо детей, и помочь ей некому. Что сделал бы Симус, окажись он рядом? Наверное, разыскал кого-нибудь из членов экипажа и хорошенько расспросил. Именно это и делала Кэтлин. Сама Энни пойти не могла, потому что ей надо было присматривать за детьми. Ей оставалось только ждать.
— Дорогуша, ты как? — спросила Эйлин, беря Энни за руку. — Ты выглядишь испуганной.
— Я бы хотела, чтобы Симус, мой муж, был сейчас здесь. Он бы знал, что делать.
— Ты с нами. Наши мужчины присмотрят за тобой. Я обязательно попрошу их об этом.
— И вы никуда без меня не уйдёте? Я ни за что не разберусь, куда идти. Я знаю дорогу только до столовой и обратно. — Энни старалась говорить легко, но слова застревали у неё в горле.
— Обещаю, мы без вас никуда не уйдём. — Эйлин обняла её и сжала плечо. — Давай подождём, что скажет Кэтлин, когда вернётся. Она такая уверенная, что точно сможет выспросить у команды, что случилось.
Кэтлин возвратилась довольно быстро.
— Буря в стакане воды, — улыбнулась она. — Стюард сказал, чтобы мы возвращались обратно в постели. Он говорит, что, скорее всего, мы простойм тут до утра. Да, а шипение, которое мы всё время слышим, — это двигатели выпускают пар. Так всегда происходит, когда судно останавливается.
Энни вслушалась: что-то и правда шипело. А она уж было решила, что это шипение происходит у неё в голове.
— Ступай приляг. — Эйлин потрепала её за плечо. — Похоже, что увидимся мы теперь только за завтраком, но если что-то произойдёт раньше, мы к тебе постучимся.
Энни поблагодарила их обеих и проводила взглядом до конца коридора. Только после этого она вернулась в каюту. Дети крепко спали, их дыхание было чуть слышным. Она вспомнила, как по неопытности порой впадала в панику и будила маленьких Финбара и Патрика, чтобы убедиться, что они живы. Стретьим и четвёртым ребёнком подобного уже не бывало.
Энни откинула локон со лба маленькой Ройзин, своей прелестной доченьки, заметив при этом, что большой палец выскочил у той изо рта и ручонка теперь лежит на подушке. Дочка пообещала, что бросит сосать палец, когда они приедут в Америку, хотя Энни ни на секунду ей не поверила. Девочка и не подозревала, что делала это почти каждую ночь, но в три года какой с неё спрос.
Финбару снился сон. Энни определила это по его изменившемуся дыханию, лёгкому постаныванию и беспокойству. Может быть, ему снилось, как он поступил на службу на большое судно? Энни не собиралась поощрять его в этом. Она желала, чтобы сын всегда оставался подле неё. Когда он женится, она хотела бы, чтобы он арендовал квартиру этажом выше, но никак не дальше.
Финбар был особенным: помимо того, что он её первенец, он также отличался своей индивидуальностью. Он напоминал ей её саму в этом возрасте, вечно мучившую всех вопросами, пытавшуюся понять, как всё устроено, и почему небо голубое, а трава зелёная. Хотя он был более смелым. Она росла послушной и не любила создавать неприятности, а вот Финбар ни за что не хотел мириться с несправедливостью. Он часто вызывал недовольство у учителей в школе, подвергая сомнению их решения. Он мог постоять за себя, а им это было не по нраву.
Они решили перехать в Америку в основном из-за Финбара. С первого дня в школе он проявлял такие блестящие способности, что Энни пришла к выводу: слабые местные учителя не в состоянии дать ему достойных знаний. Кто знает, возможно, благодаря более образованным американским учителям он даже сможет стать конторским служащим. Энни мечтала о том, чтобы сын зарабатывал на жизнь умом, а не силой, как его отец. Она хотела, чтобы он ходил на работу в костюме и при галстуке, с портфелем, полным важных документов. Не то чтобы Симус был несообразительным. Он пошёл бы значительно дальше, если бы кто-нибудь убедил его остаться в школе и сдать экзамены, но этого не произошло, так как его отцу была нужна помощь на ферме. в Америке, стране возможностей, как её все называли, у Финбара появится шанс выбиться в люди.
Господи, только бы добраться до места! Она и так переживала на протяжении всего плавання, а теперь вот судно набрало воды… Даже если пробоина небольшая, всё равно это означало, что они находятся в меньшей безопасности, чем вчера.
Энни достала чётки из небольшого вышитого кошелька, лежавшего у неё в сумочке, и встала на колени.
— Отче наш, сущий на небесах! — начала она, одновременно перебирая чётки. Если она не уснёт, пока не прочитает весь молитвенник, тогда точно никакой беды не случится. — Да святится имя Твоё, да прийдет царствие Твоё, да будет воля Твоя…
Пока Редж шёл по палубе «В», пассажиры выходили из своих кают, на ходу завязывая ремни на пробковых спасательных жилетах.
— Нам обязательно их надевать? — спросил кто-то.
— Нет, но возьмите их с собой на палубу, — импровизировал он, будучи при этом совсем не уверенным в своём совете, но он не сомневался, что находившиеся на палубе офицеры скорректируют его указания.
Вокруг Реджа собралась небольшая толпа, так как он производил впечатление человека, владевшего информацией.
— Это правда, что судно дало течь? — спросил какой-то мужчина.
— Нет, сэр, мне об этом ничего не известно. Редж не понимал, откуда они это взяли. Как же странно расползаются слухи.
— Мы все должны садиться в спасательные шлюпки? А они безопасны?
— В них безопасно, как дома, — отвечал Редж. — Капитан примет решение, спускать их на воду или нет.
— Стоит ли нам взять с собой ценные вещи? У меня в сумочке остались деньги.
— Нет, не берите ничего. Даже если шлюпки спустят, их потом очень скоро поднимут обратно.
Убедившись, что он знает не больше них самих, пассажиры разошлись, и Редж продолжил свой путь к каюте Грейлингов. Большинство дверей были распахнуты, что свидетельствовало о том, что стюарды уже разбудили и предупредили своих подопечных. Редж прислушался, но из люкса Грейлингов не доносилось ни звука. Есть ли кто-нибудь внутри? Он постучал и подождал. Никто не вышел. Тогда он подёргал ручку и обнаружил, что дверь заперта. Это было странно. На судне никто не запирал каюты. И всё же он понадеялся, что Грейлинги просто уже поднялись на шлюпочную палубу.
Редж увидел стюарда, который проверял каюты и выключал свет, если обитатели их покинули.
— Эй, что это ты тут делаешь? — окликнул он Реджа весьма недружелюбным тоном.
— Я ищу Грейлингов. Ты их не видел?
— Если они не отвечают на стук, значит, уже поднялись наверх. Зачем они тебе нужны?
— Да так… — покраснел Редж.
— Ну тогда занимайся своим делом.
Редж спустился на палубу «С», откуда стюарды, похоже, всех уже отправили наверх. Делать ему там было нечего. Неожиданно, когда отступать было поздно, перед ним возникли Хоусоны. Она была закутана в светлую норковую шубку, на голове — шляпка в тон. Реджу подумалось, что выглядела женщина слишком уж роскошно для того, чтобы садиться в спасательную шлюпку посреди ночи. Однако следовало учесть, что все дамы первого класса наряжались в меха и модные платья. Любой выход в люди являлся поводом устроить показ мод.
— Редж, какое занудство! — обратилась к нему миссис Хоусон. — Я так сладко спала, а меня разбудили. Нам что, действительно надо подниматься на палубу?
— Боюсь, что да, мэм. Приказ капитана.
— Это надолго?
— Не могу сказать.
— Это возмутительно, я собираюсь пожаловаться лично капитану.
— Не будь дурой, Вера, вразумил её муж. — Пошли.
Он схватил её за рукав, вызвав у неё резкую, неподобающую леди реакцию, и Редж воспользовался этим, чтобы поспешить по коридору прочь.
Полдюжины пассажиров с квитанциями в руках столпились около конторы казначея. Редж увидел, как внутри два клерка сбиваются с ног в поисках индивидуальных депозитных ячеек с деньгами и драгоценностями.
— Вы вернётесь через пару часов, мэм. В этом нет необходимости, — настаивал один из клерков.
— Я никуда не уйду без своего яйца Фаберже, — заявила ему пожилая дама.
Редж приостановился, решая, не стоит ли предложить свою помощь. Он всё пытался найти себе дело. Но клерки казначейства ни за что не позволят официанту сунуть нос в их святилище. И тогда он решил пойти в спальню стюардов и разыскать Джона.
Проходя мимо ресторана первого класса, он отметил, что на часах было двенадцать тридцать пять. С момента столкновения прошло всего пятьдесят пять минут, а было ощущение, что это случилось несколько часов назад. Время как будто замедлилось или это часы остановились?
Спускаясь на служебную палубу «Е», он обратил внимание на ступеньки: с ними явно было что-то не так. На покрытой ковром лестнице первого класса ничего странного не ощущалось, но тут ступеньки были твёрдыми, и когда он поставил ногу, ступенька будто бы ушла вперёд. Судно накренилось, понял он. Заметно накренилось. Сердце у него учащённо забилось. Это могло означать только то, что они всё-таки набирают воду. Может, тот пассажир был прав.
В каюте стюардов было пусто. Не было ни Джона, ни Билла. Видимо, кто-то уже проинструктировал их. Редж слегка запаниковал, что его в этот момент не оказалось на месте и теперь он не со своими товарищами. Он решил найти их как можно быстрей. Перед тем как покинуть спальню, он дошёл до своей койки и извлёк из-под подушки паспорт и изображение святого Христофора, которое ему подарила Флоренс. Проверил карман и брюки убедился, что пять фунтов всё ещё там. Потом он вытащил из-под койки спасательный жилет. Там оставался только один жилет, значит, Джон свой уже забрал. Прижимая его к груди, Редж поспешил к выходу и, пару раз споткнувшись на наклонившихся ступеньках, пронёсся стремглав по всем пяти пролётам лестницы до шлюпочной палубы.
Когда Редж, задыхаясь, наконец достиг палубы, там вовсю шла погрузка пассажиров в шлюпки. Ближайшая висела на шлюпбалках, и пятый помощник Лоу, одной ногой стоя в лодке, а другой — на перилах, помогал пожилой даме. Она была в состоянии шока, и в конце концов ему пришлось подтолкнуть её, чтобы она оказалась в лодке. Там дама тяжело опустилась на скамью, взгляд у неё был испуганный и застывший. Другие женщины стояли столбом, цепляясь за своих партнёров, отказываясь залезать в лодку, висевшую на высоте 75 футов[216] над океаном. «Их можно понять», — подумал Редж.
— Кто следующий? Есть ещё женщины и дети? — выкрикнул Лоу. — Сейчас начнётся спуск.
Редж наблюдал, как моряки пытались убедить сесть в шлюпку полную американку, но она настаивала на том, что останется на судне. Неожиданно рядом возникла стройная фигурка, закутанная в бархатный плащ. Она стояла спиной к Реджу, но, когда ступила на перила, чтобы шагнуть в лодку, он узнал её профиль: это была та самая прекрасная барышня, которая выбросила шубку за борт на шлюпочной палубе. Девушка двигалась грациозно и прыгнула в шлюпку так легко, словно это была весёлая игра, затеянная на вечеринке, а не спасательная операция посреди Атлантики.
Редж поспешил приблизиться к перилам, чтобы получше разглядеть её, и понял, что не ошибся. Она была чудо как хороша; её лицом хотелось любоваться со всех возможных ракурсов, чтобы запечатлеть в памяти его идеальные черты. Она выбрала место ближе к корме лодки и оглянулась, словно поджидая кого-то. Матросы уже начали отвязывать лодку, когда вперёд выступил мужчина.
— Есть ещё одно свободное место? — спросил он.
Это был мистер Грейлинг. Не дожидаясь ответа, он ловко шагнул на перила и забрался в шлюпку. Там он уселся рядом с девицей и улыбнулся ей.
«Но это же только для женщин и детей!» — хотелось крикнуть Реджу. Он глянул на Лоу, ожидая, что тот сделает реприманд[217], но тот лишь отдал матросам команду опускать шлюпку.
Редж перегнулся через перила и смотрел, как лодка опускается всё ниже, к блестящей глади океана, который плескался где-то далеко внизу. Девушка держалась за рукав мистера Грейлинга и что-то говорила ему. Редж не слышал её слов. Но куда же подевалась миссис Грейлинг? Не она ли там, в чёрной шали? Нет, не она. Он посмотрел на сидевших в шлюпке, заметил ещё нескольких мужчин, но миссис Грейлинг среди них не было. Неужели муж бросил её? Разве супруги не должны держаться вместе и защищать друг друга в такие моменты?
Реджа возмутило до глубины души, что даже в эту ночь мистер Грейлинг предпочёл быть с любовницей.
Шлюпка была наполовину пустая, там поместилось бы ещё много людей. Он подумал, что они, наверное, планируют подсадить в неё пассажиров с нижних палуб. Может, и миссис Грейлинг там сядет? Где же она?
Пока лодка спускалась в темноту, Редж приметил надпись на её борту: шлюпка № 5. Ему казалось важным запомнить этот номер.
Он посмотрел на горизонт: сначала направо, потом налево. Где же то судно, на которое собирались пересаживать пассажиров? Разве оно не должно было подойти ближе? Оно было где-то по левому борту, догадался он. «Титаник» как-то очень сильно кренился под ногами, и Редж надеялся, что шлюпки быстро высадят первую партию и вернутся за следующими пассажирами.
Проснувшись, Джульетта несколько мгновений не могла понять, где находится. Мать трясла её за плечо.
— Мы должны подняться наверх. Капитан велел всем выйти на палубу.
Джульетта приоткрыла глаза и промямлила:
— Зачем?
— Что-то произошло. Ничего серьёзного, но мы все должны cecть в спасательные шлюпки.
— А ты не можешь пойти туда без меня? — Джульетта вновь закрыла глаза. Она так хотела спать!
— Похоже, все должны подняться. Я надеюсь, всё кончится быстро. Ну правда, ты когда-нибудь слышала что-то подобное? Разбудить среди ночи пассажиров первого класса и выгнать их на холод? Если через час мы не будем лежать в своих постелях, я потребую компенсации.
Мать засуетилась, и Джульетта услышала, как распахиваются двери гардероба.
— Думаю, ты должна надеть синее шерстяное платье, а поверх него твидовое пальто с отделкой из вишнёвого бархата. Это, пожалуй, самые тёплые вещи из тех, что ты взяла с собой. Я не прихватила зимних вещей, потому что мне и в голову не могло прийти, что нас выставят на мороз.
— Который час? — спросила Джульетта.
— Половина первого. Поспеши. Стюард придёт за нами через пять минут, а у тебя до сих пор заколки в волосах.
Джульетте ничего не оставалось, как тащиться к комоду, распускать тщательно уложенные заколками волосы. Она на скорую руку собрала локоны на затылке и закрепила их черепаховым гребешком. К тому времени, когда появился стюард, она была одета и, наклонившись вниз, застёгивала многочисленные кнопки на ботинках.
— Прошу вас, дамы, наденьте спасательные жилеты. — Стюард достал жилеты, лежащие на гардеробе, и продемонстрировал, как надеть их через голову и завязать ленточками по бокам.
Протирая сонные глаза, Джульетта проследовала за стюардом по Большой лестнице на шлюпочную палубу. Пока они поднимались, она услышала, как оркестр играет регтайм:
— Сюда, пожалуйста. — Стюард повёл их к шлюпке, в которую садились другие пассажиры. — Пятый помощник Лоу позаботится о вас. — Он повернулся к Лоу: — Эти дамы путешествуют одни.
— Позвольте, я помогу вам сесть в лодку, мэм. — Лоу протянул руку леди Мейсон-Паркер.
— А это абсолютно необходимо, офицер? Моя дочь себя неважно чувствует. Она всё ещё недомогает, и это не пойдёт ей на пользу.
— Боюсь, это приказ капитана, мэм. Мы доставим вас и вашу дочь обратно, как только появится такая возможность.
— Да неужели… — пробормотала леди Мейсон-Паркер, но что-то в вежливой настойчивости и военной форме офицера заставило её повиноваться.
Когда они ступили в лодку, там уже сидели четыре женщины, и, прежде чем занять место на корме, леди Мейсон-Паркер поздоровалась с ними кивком головы. Джульетта последовала за матерью. Она всё ещё не отошла от сна, и происходящее казалось ей нереальным. Пассажиров сбивал с толку контраст между весёлой музыкой, которую играл оркестр, и серьёзностью приказов офицеров; между роскошью нарядов многих пассажиров и неуместностью напяленных поверх этой роскоши спасательных жилетов. Джульетта глянула за борт и обомлела от пропасти, которая зияла внизу. Она наконец осознала всю опасность ситуации, в которой они оказались. Никто не заставил бы сажать пассажиров в лодки, если бы на то не было причин, но каковы были эти причины?
Они с матерью молча наблюдали, как лодка заполнялась незнакомыми им женщинами. Холод начинал проникать внутрь, и Джульетта спрятала пальцы в рукава пальто, как в муфту, которую она не догадалась взять с собой. Мать хранила молчание, что было совершенно для неё не характерно. В другой раз она бы комментировала наряды дам, их причёски, но тут она как воды в рот набрала, даже когда появилась дама в пальто поверх ночной рубашки. Джульетта посмотрела на неё и неожиданно заметила на лице матери страх.
— Опускайте, — крикнул кто-то.
И лодка рывками пошла вниз, ударяясь о борт судна и заставляя женщин, сидевших в ней, вскрикивать от ужаса. Джульетта вцепилась в материнскую руку и сидела, точно оцепенев, не в силах Издать ни звука. Внезапно она почувствовала спазм в животе, словно ребёнок воспротивился этой неурочной суете.
Тем временем наверху началась суматоха. Мужчина южноевропейской внешности собрался прыгнуть в лодку, но Лоу, схватив его за руку, пытался помешать и тянул обратно на палубу; всё это сопровождалось криками. На подмогу офицеру пришли два матроса, которые заломили мужчине руку, а Лоу перемахнул через перила и приземлился в лодку, отчего та, подвешенная на верёвках, опасно качнулась. Воздух пронзил новый взрыв воплей.
— Наверное, они знают, что делают, — попыталась успокоить себя Джульетта. — Они бы не стали просто так рисковать нашими жизнями. — Она насчитала в лодке пятерых мужчин и примерно сорок женщин. Было ли этого количества мужчин достаточно, чтобы грести? Знали ли они, что им делать? И куда им велели выдвигаться?
Неожиданно высоко в небе возникла белая вспышка, потом другая, и ещё одна, и ещё. Что это? Фейерверки, сопровождавшие вечеринку с бодрой музыкой, которая всё ещё раздавалась с борта судна?
— Это сигнальные ракеты, — сказала мать. — Они пытаются привлечь внимание других судов.
«Что всё это значит?» По телу Джульетты побежали мурашки.
— Мне следовало взять с собой наши драгоценности. — Леди Мейсон-Паркер сокрушённо покачала головой. — Я готова прибить себя за то, что их оставила.
— Ты думаешь, что нас перевозят на другое судно? Но если так, они потом обязательно пришлют наши вещи.
— Если только это будет возможно. — Мать произнесла эти слова тоном, предполагавшим, что она вовсе так не думает.
Джульетта силилась понять, что на имела в виду. Ей пришла в голову фраза: «Подобные вещи не случаются с людьми нашего класса». Всё её существование в течение девятнадцать лет жизни было обеспечено деньгами и высоким социальным статусом, которые ограждали от трагедий. Родители её родителей умерли, когда она была ещё совсем маленькой, слишком маленькой, чтобы это запомнить, так что близко со смертью она не сталкивалась. Им ничто не угрожало, ведь они были Мейсон-Паркеры. Они входили в привилегированное меньшинство.
Лодка рывками опускалась всё ниже, и Джульетта крепко вцепилась в её борта. Она сидела не шевелясь, чтобы не усугублять и без того неровный спуск. Дальше они уже опускались ровнее, мимо иллюминаторов, за которыми никого не было, мимо испещрённого заклёпками борта судна, пока наконец не ударились о поверхность океана.
— Нас заливает! — вскрикнула одна из женщин.
— Найдите затычку. Нужна затычка! — закричали мужчины и, оттолкнув женщин, бросились искать затычку.
Её нашли и прочно вставили на место. Джульетта наклонилась и нащупала дно лодки, там плескалось на сантиметр воды. Она приподняла полы своего пальто и подоткнула их под коленки, чтобы пальто не намокло.
— Садитесь на вёсла, — крикнул Лоу, и их судёнышко заскользило по волнам прочь от «Титаника», который нависал над ними, словно скала. Впереди плыла ещё одна спасательная шлюпка, они, похоже, следовали за ней.
Джульетта предпочла бы остаться рядом с судном. Ей казалось это менее опасным, чем плыть в темноту. На борту лодки фонарей не было, до них лишь доходил свет с «Титаника». А вдруг они потеряются в открытом океане? Или их накроет большая волна?
Но океан был гладким, словно стекло, и только их вёсла создавали лёгкие барашки.
— Энни? Это Эйлин. — Слова сопровождались громким настойчивым стуком. — Мы должны подниматься на палубу.
Энни распахнула дверь.
— Что случилось?
— Ты должна взять детей. Стюард нам только что приказал надеть тёплую одежду и спасательные жилеты и отправляться на шлюпочную палубу.
— Но почему? Что происходит?
— Думаю, нас посадят в спасательные шлюпки. Но не стоит беспокоиться, дорогуша. Просто делай, что говорят, и всё будет в порядке. Тебе помочь собрать детишек?
— Нет, я сама справлюсь. Но вы ведь подождёте меня?
— Конечно. Мы придём, как только сами соберёмся.
— Чемоданы с собой брать? — спросила встревоженная Энни. На то, чтобы собрать детские вещи, у неё уйдёт целая вечность.
— Стюард сказал, что не нужно. Мы берём только деньги и документы. Встретимся через пять минут, дорогуша.
Энни не позволила себе рассуждать. Она растолкала Финбара и Патрика и вручила им одежду. Напуганные её строгим голосом и слишком сонные, чтобы задавать вопросы, они стали одеваться. Энни выложила одёжку для Ройзин и принялась одевать её прямо спящую. С рождения дочка спала очень крепко. Её не разбудил бы даже грохот обрушившегося дома.
Сама Энни оделась быстро, натянув первое, что попалось под руку. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь шумом в ушах: «Торопись, торопись». Документы и деньги у Энни всегда хранились в одном месте, в сумочке, так что она, не теряя времени, бросилась собирать необходимые вещи для малыша Кирана. Он спал в уютном конверте, доставшемся ему от сестры, и Энни решила ограничиться одной сменой одёжки, подгузниками и бутылочкой. Всё это можно было запихать в сумочку, освободив руки.
— Энни, вы готовы?
Это подоспела Эйлин. С ней рядом был один из мужчин, брат Кэтлин. Он предложил:
— Хотите, я понесу кого-нибудь из ваших детей?
— Да, пожалуйста, — кивнула Энни. — Вы мне очень поможете. — Она подхватила спящую Ройзин и передала её мужчине: так будет намного проще. Иначе ей пришлось бы разбудить девочку и заставить её идти своими ножками.
— Вам понадобятся спасательные жилеты. Они лежат под койками. — Эйлин протиснулась в каюту и, нагнувшись, вытащила жилеты и помогла мальчикам надеть их через голову.
— Куда мы идём? — озабоченно спросил Финбар.
— Мы сядем в шлюпки. Это будет приключение, — объяснила ему Эйлин.
— А зачем мы сядем в шлюпки? — не отставал он.
— Финбар, прекрати, пожалуйста. Сейчас не время. — Энни знала, что, если ему позволить, он будет задавать вопросы бесконечно.
Для двоих младших детей спасжилеты были непомерно велики: в два раза больше Кирана и ростом с Ройзин. Так что она надела свой, а детские оставила в каюте. Может, на палубе найдутся спасательные жилеты поменьше.
— Всё, мы готовы, — объявила она, одной рукой прижав малыша к груди, а в другой держа сумочку.
— Нас ждут около лестницы, — сказал ей брат Кэтлин.
Они прошли коридором, по которому обычно ходили в столовую туда, где их ожидала остальная часть группы из Майо. Все они были в спасательных жилетах, надетых поверх тёплой одежды.
— Стюард сказал, что нас ещё не готовы принять наверху, сообщил кто-то. — Ворота на палубу «D» пока закрыты. Он обещал, что придёт за нами.
— Не знаю, как вы, ая не собираюсь дожидаться тут, — заявил кто-то другой. — Если там людей грузят в спасательные шлюпки, я иду прямиком туда.
— Но ты не сможешь здесь пройти.
Слушая, как мужчины обсуждают ситуацию, Энни испытывала сильное волнение. Она дотянулась до руки Патрика и сжала её покрепче. Самое правильное для неё и детей — быть вместе с этими людьми и делать то, что они сочтут необходимым. Это хорошие люди, их много, и, слава богу, ей не придётся самой принимать решение, как поступать.
— Мам, зачем мы собираемся садиться в лодки? — прошептал Финбар.
Она вздохнула:
— Произошла авария. Мы на что-то наскочили, и судно дало течь. Но это несерьёзно. Всё будет в порядке.
— На что мы наскочили?
— Я думаю, на айсберг.
— А он был большой?
— Не знаю, Финбар.
— Ты его не видела?
— Нет, я, как и ты, спала.
— А кто тебе сказал про айсберг?
— Прекрати, — прошипела она. — Ты просто сводишь меня с ума. Я должна послушать, о чём говорят взрослые.
Пассажиры группами расходились в разные стороны, но никто, похоже, толком не знал, что им делать, а из команды никого видно не было.
Подошёл брат Кэтлин, у него на плече мирно спала Ройзин, ничего не подозревая о происходящем.
— Мы собираемся выйти на открытую палубу третьего класса через служебную зону. Там есть лестница, которая ведёт на шлюпочную палубу. Не переживайте, мы, мужчины, поможем вам поднять детей.
— Вам не будет слишком хлопотно из-за нас? — спросила Энни. — Может быть, стоит подождать стюардов? — Она не любила нарушать правила.
— Им и без нас хватит о ком позаботиться. — Он махнул рукой туда, откуда по лестнице начала подниматься большая толпа, десятки людей, говоривших на разных языках.
— Там, внизу, уже на фут воды! — крикнул кто-то по-английски.
И Энни решилась. Если судно заливает водой, она должна подняться как можно выше. Она обязана быть поближе к спасательным лодкам и видеть у себя над головой ночное небо.
— Я пойду с вами. Спасибо.
Они пробились по забитому людьми коридору и, миновав ворота, оказались в служебной зоне. Энни изо всех сил старалась не отставать от брата Кэтлин. Его сложно было потерять из виду: высокий, светловолосый, к тому же на плече у него темнела копна волос её дочурки. Но он шагал слишком быстро. Она тянула за руку Патрика и крикнула Финбару, чтобы он не выпускал руку брата. Так они и шли цепочкой, обгоняя тех, кто тащил чемоданы или был обременён какой-то другой поклажей.
— Мам, смотри, — кричал Финбар, перекрывая шум толпы, — нас сюда Редж водил! Он тут спит. Там есть лестница, ведущая на кухню, где повар давал нам кексы. Это называется Шотландская дорога. Так нам сказал Редж.
— Финбар, не отставай! И перестань глазеть по сторонам и трещать без умолку. — Энни выбивалась из последних сил: с малышом на руках и со свисавшей с локтя сумкой, она не отпускала горячую ладошку Патрика и не сводила глаз с Ройзин и мужчины, который её нёс. Мужчины, имени которого она даже не знала. Вот если бы Эйлин осталась с ней, чтобы приглядеть за ребятами! Но она шла где-то впереди, наверное, рядом со своим мужем. Энни запомнила, что его звали Оуэн.
— Простите, — бормотала она, проталкиваясь сквозь толпу. — Извините, я должна догнать своих друзей.
Шотландской дороге, казалось, не будет конца. Но всё-таки они достигли лестницы, ведущей наверх и не запертой воротами. По ней уже поднималась масса народу, все толкались, и Энни испугалась, что, если Кто-нибудь вдруг упадёт, его непременно затопчут.
Мальчики, крепко держитесь друг за друга, — приказала она, посмотрев на их перепуганные лица. Её сыновья были вполовину меньше некоторых здоровых мужиков. Как не впасть в панику в такой толпе! — Нам нужно только подняться по этим ступеням. Пожалуйста, не отставайте.
Как только она шагнула на ступеньку, кто-то пихнул её сзади, и ей пришлось отклониться и выставить локоть, чтобы Патрик смог подняться вслед за ней. Она понимала, что слишком сильно сдавливает его руку, но выбора у неё не было. Она начала молиться себе под нос:
— Святая Мария, Матерь Божья, помоги нам…
Они продвигались наверх медленно, но верно. Впереди замаячил выход, и Энни считала оставшиеся до него ступеньки. Брат Кэтлин, уже преодолевший всю лестницу, повернулся и махнул ей, давая понять, что пойдёт налево.
«Подождите меня, не уходите!» — хотелось крикнуть ей, но он уже исчез из её поля зрения.
Поднявшись наверх, Энни посмотрела в ту сторону, куда ушёл брат Кэтлин, и увидела, как Эйлин карабкается по металлической башне. Сердце у неё упало. Это была даже не стремянка, а грузовой кран, забравшись на который она должна будет пройти по металлической балке и по перилам, чтобы оттуда попасть на шлюпочную палубу. Остальные, собравшись внизу и ожидая своей очереди, будут наблюдать за ней. Энни поспешила вперёд.
— С детьми мне ни за что не забраться туда! — крикнула она.
— Оуэн возьмёт малютку, а я помогу ей. — И брат Кэтлин подбородком указал на Ройзин. — Мальчики смогут сами вскарабкаться, если кто-нибудь из мужчин подстрахует их снизу.
Энни подняла голову. Забираться было высоко.
— Ну, вы готовы, мальчики? — Она обернулась, и сердце у неё замерло: Патрик по-прежнему держался за её руку, но Финбар исчез.
— Где твой брат? — завопила Энни, тряся изо всех сил руку сына. — Где он?
— Я не знаю, — промямлил тот. — Я пытался тебе сказать, но ты не слушала.
— Когда ты выпустил его руку? — В голосе Энни звучали истерические нотки.
— На лестнице. Я не смог его удержать.
Она бросилась обратно Клестнице и принялась кричать:
— Финбар! Финбар!
Проснувшийся малыш заплакал.
Рядом с Энни возник брат Кэтлин и тоже начал звать:
— Финбар!
Энни разглядывала лица в толпе и искала между ними просвет, где мог оказаться ребёнок. Боже, у него не хватит сил подняться, если вдруг его собьют с ног, и тогда его просто затопчут.
— Финбар! Где ты?! Никто не видел мальчика с тёмными волосами там, внизу?
Большинство людей игнорировали её призывы, но некоторые лишь качали головами в ответ: «Извините, мы не видели».
— Я вернусь и найду его. — Брат Кэтлин похлопал её по руке. — Тащите остальных детей наверх. Там и встретимся.
— Я никуда не пойду без Финбара. Я его не оставлю. — Она потеряла голову от ужаса.
— Конечно, не оставите, дорогуша. Он объявится в любой момент, как пропавший пятак. Пойдёмте. — И он потянул Энни прочь от лестницы к подножию крана, где их ждали все остальные.
— Я потеряла старшенького, — объявила она им, с трудом сдерживая слёзы.
— Я пойду его искать, — сказал брат Кэтлин. — Кто-нибудь, заберите малышку. — И он передал Ройзин Оуэну.
— Но вы даже не знаете, как он выглядит, — запротестовала Энни.
— Как же не знаю! Тёмные волосы, тоненькие ножки и смышлёная улыбка. Я его разыщу. Встретимся у шлюпок. — Он развернулся и пошёл обратно к лестнице, расталкивая людей, которые стеной двигались ему навстречу.
Пойдём, дорогуша. Они придут вслед за нами, — уговаривала её Кэтлин. — Держись сразу за нами, мы поможем тебе поднять детей. Я заберу этого, — кивнула она в сторону Патрика.
Энни никак не могла решиться. Материнский инстинкт требовал вернуться и не уходить, пока не удастся разыскать сына. Но как ей пробраться сквозь толпу, которая пёрла наверх, да ещё с детьми на руках? В конце концов она их всех растеряет. Энни стала баюкать плачущего младенца.
— Может, мне их тут подождать? — спросила она у Кэтлин.
— Нет, лучше тебе пойти к шлюпкам, дорогуша, — убеждала её Кэтлин. — Они могут вернуться любой другой дорогой. Может, ворота на лестнице уже открыли. Мы все соберёмся на шлюпочной палубе. Я обещаю.
— Пойдём же, Энни, — призывал её кто-то ещё. — Я возьму малютку.
Оуэн принялся карабкаться наверх, посадив Ройзин на плечи. Та неожиданно распахнула глаза и завопила:
— Мама! Мамочка!
— Я иду, — откликнулась Энни. — Будь хорошей девочкой, слушайся доброго дядю.
Другой мужчина подхватил Кирана у неё из рук и начал подниматься. Кэтлин помогла Патрику залезть на кран, подождала, пока тот продвинется на несколько шагов вперёд, и последовала за ним. Тяжёлые юбки путались вокруг ног, сковывая движения. Патрик был гораздо шустрей. Он, словно мартышка, забрался на самый верх, а там его подхватили и помогли перебраться по балке прямиком на палубу. Приблизившись, Энни увидела, что это Эйлин помогла её сыну. Она уже ждала их на месте.
Добравшись до верхушки крана, Энни уселась верхом на балку и стала по чуть-чуть продвигаться по ней. Эйлин помогла ей перекинуть ноги на палубу. Нашёл ли брат Кэтлин Финбара? Может, они уже идут сюда? По крану ползло ещё полдюжины человек, но сына среди них не было. Господи Иисусе, где же он?! У неё с невероятной силой сдавило грудь; она знала, что не сможет нормально дышать, пока Финбар не окажется рядом. Сжимая Патрика, Ройзин и малыша Кирана, Энни стояла на вершине лестницы и вглядывалась вниз, пытаясь рассмотреть, что происходит у выхода на палубу третьего класса.
Ну что могло случиться? Почему их так долго нет? Она молилась, чтобы Финбар появился скорее.
Редж шёл по левому борту, всматриваясь в горизонт. Но судна, которое он ранее видел, нигде не было. Он мгновенно осознал, чем это грозит. Если некуда будет пересадить людей из шлюпок, то большинство пассажиров будут вынуждены оставаться на «Титанике», пока не подоспеет помощь. А судно продолжало набирать воду. Крен на левый борт становился всё заметнее, между шлюпками и бортом образовалось расстояние, и пассажирам приходилось в них прыгать.
Второй помощник Лайтоллер в полной офицерской форме командовал погрузкой на шлюпки, и Редж вскоре заметил, что он гораздо строже, чем офицер Лоу, выполняет приказ «сначала женщины и дети». В шлюпки садилось лишь несколько моряков ровно столько, сколько требовалось, чтобы грести, а остальные были женщины. Редж наблюдал, как Лайтоллер твёрдой рукой остановил молодого человека, который пытался сесть в шлюпку.
— Мы все тут джентльмены, сэр, — сказал он.
В этот момент запустили сигнальные ракеты, и их взрывы заглушили ответ мужчины. Редж впервые видел такое за все годы плаваний, и это, без сомнений, указывало на серьёзность ситуации. Все замерли и посмотрели на гигантские белые всполохи. Редж решил, что ракеты — это хорошо. Увидев их, то судно обязательно повернёт назад. Капитан Смит, должно быть, счёл, что оно не могло уйти далеко.
— Извините. — Кто-то похлопал Реджа по плечу. — Моя жена беременна, и я не хочу отпускать её одну на шлюпке. Как вы думаете, не будет ли безопасней нам обоим остаться на судне?
Оба были бледны и перепуганы. Она держала руку на округлившемся животе, и они смотрели на Реджа, словно он знал всё на свете и был способен спасти их.
— Ступайте на другой борт, — посоветовал им Редж. — Обратитесь к старшему офицеру. Он может сделать исключение и разрешить вам обоим сесть в шлюпку.
Они поспешили прочь, а Редж подошёл к перилам, чтобы посмотреть, как опускают шлюпки с левого борта. Он надеялся, что в одной из них находится миссис Грейлинг, но до них было так далеко, что разглядеть лица сидевших там людей не представлялось возможным. Всё же он увидел, что несколько лодок были наполовину пусты. Почему их не заполнили полностью?
— Редж! — Он обернулся на зов и с радостью увидел, что навстречу ему бежит Джон.
— Где тебя черти носят, старик?
Они раскинули руки и обнялись, испытав облегчение от встречи. Это случилось впервые за время их знакомства, и оба от неловкости отпрянули назад.
— Да я тут бродил. Непонятно, что делать-то.
— Оно скоро потонет, — угрюмо заявил Джон.
От этих слов у Реджа всё оборвалось внутри.
— Откуда ты знаешь?
— Нам сказал инженер из бойлерной. Сказал, что сразу после столкновения хлынула вода и им пришлось уносить ноги. Они закрыли переборки, но пробоина такая огромная, что вода всё равно заливается через край. Он вымок до костей.
— Господи! И сколько у нас времени?
— Он сказал, что пара часов есть, но это было, наверное, чаc назад. Помощь на подходе. Ребята в радиорубке сигналят не останавливаясь, но подоспеет ли кто-нибудь вовремя — неизвестно.
— Мне показалось, что я видел судно на горизонте, но оно уплыло.
— Ночь такая тёмная, что тут разглядишь. Но послушай, Редж, мы ведь будем держаться вместе? Нам на шлюпку никогда не попасть, так что надо что-то придумать.
Редж попытался унять панику в груди и в голове и начать мыслить ясно.
— Шлюпки уходят полупустые. Если мы доплывём до одной из них, когда судно потонет, они вынуждены будут взять нас на борт. У нас с тобой есть преимущество: мы оба хорошо плаваем. Вот как мы поступим, если до этого дойдёт.
— Там будет чертовски холодно. — Джон мотнул головой в сторону океана. Мы долго не продержимся.
— Дождёмся, когда оно реально начнёт тонуть. Если сейчас прыгать, мы только шею сломаем. Когда будем футов на двадцать над водой, можно прыгнуть, подняв руки вверх. Помнишь, как нас учили?
— Мы же вместе это сделаем? Я имею в виду, прыгнем.
— Я буду рядом с тобой. Как только мы окажемся в воде, мы поможем друг другу. Мы выберем шлюпку и поплывём к ней. У нас всё получится. Ты ведь и сам это знаешь. — Редж сжал плечи Джона.
— Ну да, а помнишь, как на Мальте течение понесло нас в открытое море? Я думал, мне конец, но ты сказал «продолжай плыть», и мы поплыли и выбрались. Вот это нам и надо делать: просто плыть, не останавливаясь. Они посмотрели друг на друга. Редж увидел, что вызывающий тон друга никак не соответствовал ужасу в его глазах. В его собственных глазах, похоже, тоже стоял ужас, но рядом с Джоном он храбрился. Вместе они спасутся.
— Эй вы там! Стюарды!
Обернувшись, Редж понял, что их кличет Лайтоллер. Они поспешили к нему.
— Один из вас спустится на камбуз, — приказал Лайтоллер. — Джофин печёт хлеб. Тащите его сюда и раздавайте по шлюпкам. А второй пусть найдёт капитана и передаст сообщение. — Он сунул Джону сложенный листок бумаги. — И поторопитесь.
Реджу меньше всего хотелось опять оказаться внизу. Он бы предпочёл остаться наверху, а не спускаться на четыре палубы к Джофину, но Джон так вцепился в записку, что, похоже, не Реджу придётся искать капитана.
— Я догоню тебя у капитанского мостика, как только закончу с хлебом, сказал он Джону. — Удачи.
— Тебе тоже, — коротко улыбнулся ему Джон, и они разбежались в разные стороны.
Редж не останавливался всю дорогу до Большой лестницы, которая вела на палубу «D». Коридоры первого класса были непривычно пусты, он слышал, как поскрипывают и постанывают деревянные и металлические панели, будто жалуясь, что судно накреняется неестественным для него образом. Он пронёсся через ресторан первого класса: люстры склонились под кривым углом, а накрытые к завтраку столы так и продолжали ждать пассажиров, которые никогда не придут. На кухне никого не было, лишь Джофин одиноко сидел у хлебной печи, уставившись на неё мутными глазами.
— Привет, юный Редж. Тебя привёл сюда пустой желудок? Похоже, он всегда чует, что у меня на подходе свежий хлеб. — Язык у него заплетался, и от него пахло виски.
— Я должен отнести хлеб в шлюпки.
Джофин махнул в сторону горы буханок, остывавших на подносах.
— Бери, сколько сможешь унести. Жаль будет, если они пропадут. Да не забудь себе чего-нибудь оставить. Там есть масло.
— Вы собираетесь подниматься к шлюпкам? — спросил Редж, поражённый таким спокойствием повара.
— Скоро-скоро, — улыбнулся Джофин.
Редж схватил полотенца, чтобы не обжечь руки, и поднял поднос с дюжиной горячих буханок. Ноша казалась неподъёмной, но он справится.
— Увидимся наверху! — крикнул он. — Удачи вам, сэр.
Редж поспешил обратно тем же путём, настолько быстро, насколько ему позволял тяжёлый поднос с хлебом. Стрелки висевших у Большой лестницы часов приближались к половине второго ночи.
«Почему я не валюсь с ног от усталости?» — подумал он. Спать ему совершенно не хотелось, каждый мускул, каждый нерв были натянуты до предела. Он никогда прежде не чувствовал себя до такой степени бодрым. Голова работала, не уставая.
Редж отнёс поднос Лайтоллеру, который приказал матросам забрать его. Редж не видел, куда понесли хлеб дальше. Он хотел было отломить кусочек для себя и для Джона, но передумал: он был в таком напряжении, что кусок в горло сейчас не полез бы.
На левом борту оставалась одна последняя шлюпка. Редж услышал, как около неё что-то обсуждала группа ирландцев.
— Энни, одумайся! Финбар, может быть, уже сидит в другой лодке. Садись и спасай себя и детей.
— Я не могу бросить его. Он мой первенец, мой ангел. — Голос у неё был высокий, полный отчаяния. Она повернулась и увидела Реджа. — О! — воскликнула она. — Это же вы привели моих заблудившихся сыновей в каюту. Вы помните?
— Конечно помню, мэм.
— Один из них, Финбар, потерялся. Брат этой женщины пошёл искать его, но они до сих пор не вернулись, а все говорят, что мне надо садиться в лодку. Но как я могу оставить своего любимого мальчика? Это будет неправильно, абсолютно неправильно. Скажите, что мне делать? Я не знаю, что мне делать. — На руках у неё не переставая кричал ребёнок, двое других детей испуганно жались к юбке.
— Ваши друзья правы, мэм. — Редж с трудом сглотнул. — Вам надо сесть в лодку, чтобы спасать оставшихся детей. Финбар парень смышлёный. Я думаю, он доберётся до шлюпок. Где вы его видели в последний раз?
— В коридоре, который называется Шотландской дорогой. Финбар показывал мне каюту стюардов, где вы ночуете, затем нас зажала толпа у лестницы, а когда мы поднялись наверх, его уже не было.
Редж глубоко вздохнул. У него было одно желание: найти Джона и позаботиться о себе, но он не мог бросить в беде эту женщину.
— Знаете что… Если вы прямо сейчас сядете в эту шлюпку, я пойду и разыщу Финбара. Я присмотрю за ним, и мы позже с вами встретимся. Согласны?
— Я не могу покинуть судно без него. Это неправильно. Я точно знаю: это неправильно.
— Мэм, это ваш долг. — Он взял её за руку и повёл к Лайтоллеру. — Вы должны защищать своих малюток. Я найду вашего сына. Обещаю.
Она смотрела на него с такой верой в глазах, что ему стало дурно. Как он мог давать подобные обещания посреди всего этого хаоса и суматохи? Но Редж знал одно: он должен убедить её спасти остальных детей. Поэтому он солгал.
Энни повернулась к Реджу:
— Прошу вас от всего сердца: пожалуйста, найдите моего мальчика и приведите его ко мне целого и невредимого.
— Я обещаю, — сказал он. — Верьте мне, я приведу его.
Он подождал, пока Патрика, обоих малышей, а затем и Энни посадили в шлюпку, и отправился на поиски Финбара.
На шлюпочную палубу хлынула толпа пассажиров третьего класса, возбуждённых после мучительных блужданий по судну. Они переговаривались на смеси европейских языков шведском, греческом, португальском, чешском — и рыскали глазами по сторонам, стараясь понять, где же предназначенные для них спасательные шлюпки. Но и на правом, и на левом бортах подъёмные блоки болтались пустыми. По мере того как до людей доходила неутешительная реальность, озабоченные, они ловили каждого, на ком была форма, и пытались прояснить ситуацию.
— Куда нам идти? — спросил кто-то Реджа.
Тот указал на капитанский мостик, где несколько моряков разворачивали четыре последних надувных плота, и сказал:
— Попробуйте пойти туда.
Сам он тоже побежал к мостику и, поднявшись на несколько ступеней, сверху оглядел толпу. Можно ли найти маленького ирландского мальчика в таком скопище людей? Все они непрестанно перемещались, что крайне затрудняло поиск.
— Финбар! — крикнул Редж, но его голос утонул в гуле встревоженных голосов, отдалённом грохоте и усилиях оркестра, который по-прежнему (кто бы мог подумать!) наигрывал у входа на Большую лестницу.
Палуба наклонилась, и Редж отчётливо увидел, что судно тонет носом вперёд. О господи, где же спасательные корабли? Время было на исходе.
Он подавил панику и продолжил методично осматривать палубу, сектор за сектором. Он искал Финбара и Джона, но не видел ни того ни другого. Что станет делать десятилетний мальчик, отставший от матери в толпе на Шотландской дороге? Что бы делал сам Редж в этом возрасте? Он соскочил вниз по ступеням и проложил себе путь к перилам, откуда можно было видеть открытую палубу третьего класса. Там жались друг к другу группки пассажиров. Но Финбара среди них не было. Редж понял, что придётся всё-таки спуститься вниз, на палубу «Е» и поискать ребёнка на Шотландской дороге.
Служебная лестница накренилась так сильно, что ему приходилось цепляться за перила руками и балансировать на краешке ступенек. Внутри судна довольно отчётливо были слышны звуки падающей мебели. В ресторанах перекатывались кастрюли и супницы. Страшный грохот свидетельствовал о катастрофических разрушениях в моторном отделении, где валились поршни и турбины. Судно содрогалось, словно громадный раненый зверь в агонии, из последних сил стремящийся противостоять судьбе.
«Если я сейчас поверну назад, его мать никогда об этом не узнает, — подумал Редж. — Я просто скажу, что не нашёл его». Мысль была невероятно заманчивой, но потом Редж вспомнил пытливое лицо мальчика и то, как увлечённо тот слушал про устройство судна, и понял, что не сможет этого сделать. Финбар был похож на него самого в этом возрасте. Редж обязан его найти.
Когда в поле зрения наконец попала палуба «Е», он увидел, что воды там уже по щиколотку. О ступеньки бились маленькие волны. Редж выругался.
— Финбар! — заорал он и прислушался. Ответа не было. — Финбар!
Он решил дойти до середины коридора, до спальни стюардов, а потом повернуть назад. Нагнувшись, он расшнуровал ботинки и поставил их позади себя на неcколько ступенек выше.
Вода оказалась не такой холодной, как ожидал Редж. Судовые печи, должно быть, согрели ледяную океанскую воду. Течение несло его вдоль Шотландской дороги, и он хватался за дверные ручки, чтобы его не сбило с ног.
— Финбар! — кричал он. — Фин-бар! — прислушивался, но за шумом хлеставшей воды ничего не мог разобрать.
Редж медленно продвигался по коридору мимо туалетов для персонала. Рядом проплывали различные предметы: книга, брюки, полосатое полотенце. Он миновал каюты поваров и стюардов и наконец достиг своей. Тут всё изменилось до неузнаваемости: койки скатились к дальней стене, одна из них даже перевернулась. Вода прибывала с каждой секундой и уже плескалась на уровне коленей.
— Финбар! — закричал он в последний раз и уже хотел повернуть назад, но тут ему послышалось слабое «помогите», которое прозвучало дальше по коридору.
— Финбар, это ты?! — проoрaл он.
— Да-а! — раздался ответ.
Редж выругался про себя. Теперь он был не вправе повернуть назад и поэтому продолжил брести по коридору, время от времени выкрикивая имя мальчишки. Голос того звучал всё ближе, и вот наконец рядом с лифтами, там, где начиналась лестница, ведущая в зону прачечных на палубе «F», показался он сам. Лестница была заперта металлическими воротами, и Финбар оказался в ловушке за ними, перепуганный насмерть. Вода доходила ему уже до пояса. Лицо ребёнка было залито слезами.
— Как ты туда попал?! — воскликнул Редж, с трудом сдерживаясь. — Твоя мама голову потеряла, разыскивая тебя.
— Я затерялся, когда был удар, и кто-то крикнул, что снизу хлынула вода. Я решил посмотреть. Но заблудился и не мог найти дорогу обратно. — Финбар рыдал и заикался.
Редж подошёл поближе, схватился за ворота и потянул, но они не поддавались. Защёлка, крепившая ворота, находилась с его стороны, и он нагнулся к полу, чтобы отодвинуть её.
— Мы скоро будем на палубе, — успокаивал он мальчика. Удастся ли ему пристроить парня на один из надувных плотов? Может, их на всех и не хватало, но ведь Финбар ещё ребёнок. Он должен пройти без очереди. Защёлка отскочила, и Редж со всей силой, преодолевая сопротивление воды, потянул ворота на себя, пока они не открылись настолько, что Финбару удалось протиснуться.
— А где мама? Она злится на меня?
— Нет, она на тебя не злится, только очень беспокоится. Ей пришлось сесть в шлюпку вместе с твоими братьями и сестрой, поскольку я пообещал ей, что найду тебя. Мы разыщем её позже. — Не было никакого смысла пугать и без того дрожащего от ужаса ребёнка. — Мы должны пройти через весь коридор и подняться по лестнице на палубу. Надо торопиться. — И Редж подтолкнул его вперёд.
— Корабль тонет? — спросил Финбар.
— Да, тонет. — Солгать было невозможно. — Но ты не переживай, помощь уже в пути. Может, пока мы будем подниматься, она уже прибудет. — Редж сам обрадовался своим словам.
В этот момент судно так страшно завибрировало, что по Шотландской дороге прокатилась волна, которая чуть не сбила их с ног. Они заторопились к выходу, держась за стены, пока наконец не добрались до служебной лестницы.
— Дьявол! — выругался Редж.
Вода достигла ступеньки, на которой он оставил свои ботинки, и их смыло. Они стоили ему восемь шиллингов и шесть пенсов. Он не мог себе позволить лишиться их.
— Начинай подниматься, — велел он Финбару. — Я тебя догoню.
Он проследил за направлением потока воды и обнаружил один ботинок среди мусора прямо за ближайшим углом. Другой ботинок плавал чуть дальше, около столовой для инженеров. Оба вымокли насквозь, но это было лучше, чем остаться совсем без обуви.
Когда он вернулся на лестницу, ему пришлось буквально затаскивать себя наверх, потому что устоять на перекосившихся ступеньках не было никакой возможности. Финбар ждал его. Он дрожал, и у него стучали зубы. Редж надеялся, что от усилий, приложенных для подъёма по лестнице, мальчик согреется. Одному богу известно, сколько времени он просидел в воде. Судно у них под ногами продолжало накреняться, и океан с каждым разом подбирался всё ближе.
Когда они добрались до шлюпочной палубы, им пришлось хвататься за перила, так как палуба настолько сильно накренилась, что всё, что не было закреплено, устремилось в сторону носа. Редж надел мокрые ботинки и зашнуровал их. Дюйм за дюймом они приближались к капитанскому мостику. Несколько человек всё ещё боролись на крыше с надувным плотом, но им никак не удавалось сдвинуть его с места. На ступеньках и у подножия мостика жались от холода какие-то люди, но Джона среди них не было — по крайней мере, Редж его не видел.
Неожиданно из радиорубки, расположенной по левому борту, вышел капитан Смит и направился к мостику. Он шёл так, словно ничего не происходило и палуба не накренилась под странным углом, будто в ресторанах вот-вот начнут подавать завтрак. Он протиснулся через столпившихся людей и исчез на мостике, не удосужившись ответить на вопросы тех, кто пытался его остановить.
Редж хотел бы оказаться на мостике рядом с капитаном. Тот наверняка знает, на каком расстоянии находятся спасательные суда, и скажет, что должен делать Редж. Однако между тем местом, где они стояли, и мостиком не было совершенно ничего, за что можно было бы ухватиться, чтобы продолжить движение. Редж понимал, что Финбар не сможет удержаться. А если попробовать перебежать это расстояние? У него-то получится, но вот Финбару это явно не по силам. Мальчик молча взирал на происходящее вокруг распахнутыми от ужаса глазами.
Пока Редж раздумывал, из чрева судна раздался оглушающий грохот. Что-то надломилось, и их отбросило назад к дверям лестницы. Через пару секунд палубу накрыла огромная волна, смыв несколько человек в океан. B воздухе повисли их последние вопли.
Финбар схватился за рукав Реджа.
— Что с нами будет? — всхлипывал он.
Реджи сам был готов разрыдаться, но чувство ответственности за мальчика сдерживало его.
— Ладно, Финбар, вот что мы сделаем. Я думаю, нам не удастся добраться до шлюпок на палубе. Нам придётся прыгать в воду, и там нас подберут. На тебе надет спасательный жилет, и это очень хорошо. Значит, ты не утонешь. Теперь слушай меня внимательно и делай в точности то, что я тебе скажу.
Финбар кивнул, в его глазах было столько доверия, что у Реджа ком встал в горле.
— Мы должны перелезть через эти перила. Оттуда мы и будем прыгать. Это невысоко. Надо только добежать и ухватиться. Ты готов? Вперёд!
Финбар рванул первым, Редж последовал за ним. Оказавшись у края, он увидел, что до воды ещё футов тридцать. Прыгать было рискованно. Внизу плавали люди, но, похоже, никому нз них не удалось выжить при падении с такой высоты. Ближайшие шлюпки находились футах в пятидести или шестидесяти. Он прикинул, что это расстояние им удастся покрыть, если парень будет сохранять спокойствие и не начнёт в панике брыкаться.
— Раньше времени прыгать не будем, а то падать слишком высоко. Я свяжу наши жилеты друг с другом, чтобы мы оставались вместе. Будешь прыгать по моей команде, — говоря всё это, он развязал ленты своего жилета и, протянув их через петли жилета Финбара, тщательно завязал узлами. — Пока будешь лететь вниз, вытяни руки вверх, чтобы войти в воду ногами вперёд, как карандаш. — И Редж продемонстрировал, как это сделать. Так их инструктировали на учениях, которые проводили для персонала. Если не вытянуться в струнку, силой удара жилет поднимется наверх и сломает тебе шею. — Ты меня понял?
Будучи не в состоянии говорить из-за шока, Финбар просто кивнул.
— Как только мы окажемся в воде, сразу же поплывём к ближайшей шлюпке, а потом, когда прибудут спасательные суда, вернём тебя маме. — «Господи, — молился Редж, — пожалуйста, сделай, чтобы так и было».
Он умирал от ужаса, глядя на то, что происходит с «Титаником». А что будет дальше? Если бы Джон был рядом, они бы вместе выбрали наилучший момент для прыжка. Редж понимал: нельзя ждать слишком долго, потому что когда судно окончательно уйдёт под воду, от него надо держаться подальше, чтобы не засосало в воронку. Они прыгнут, как только поверхность станет ещё чуть ближе.
В присутствии мальчика был определённый плюс. Если места в лодках на вес золота, то у Реджа появляется преимущество — он с ребёнком. Его примут как героя-спасителя. Эта мысль согревала его душу. Жаль, что он не пассажир первого класса, а то его, пожалуй, ещё и наградили бы.
Под палубой происходило нечто странное. Что-то с жутким грохотом разломилось, нос судна ушёл под воду, а корма взлетела наверх. Одновременно они лишились опоры под ногами и повисли, держась руками за перила. Палуба стояла практически вертикально, вода плескалась совсем близко. Редж слышал крики тех, кто падал в бурлящий прямо под ними водоворот.
— Подтянись и перекинь ноги через край! — крикнул Редж и свободной рукой стал заталкивать ноги мальчика. Сам он сделал то же, теперь они висели в двадцати футах над океаном. Боковым зрением он увидел, как надувной плот смыло в воду.
— Видишь там плот? — закричал он Финбару. — Когда я досчитаю до трёх, мы прыгнем в том направлении. Ты готов? — Он посмотрел на мальчика, и тот кивнул.
Редж улыбнулся, чтобы подбодрить его, и Финбар ответил ему тем же.
— Раз, два, три… прыгай!
И оба полетели в темноту.
До воды Редж долетел быстрей, чем ожидал. Его тело пронзило толщу океана, словно стрела. Тут было не до холода. Он чувствовал только, как давление пульсирует в ушах. Когда погружение прекратилось, Редж немедленно начал всплывать наверх. Нужно было как можно скорей оказаться на поверхности, чтобы начать дышать. Но в каком направлений подниматься? Ему оставалось лишь положиться на инстинкты… Со всех сторон стояла кромешная тьма, и ни одного утешительного лучика света над головой. И в тот самый миг, когда его лёгкие должны были вот-вот лопнуть, он вырвался на поверхность и начал судорожно глотать воздух. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит его удары.
И в этот момент Редж впервые испытал пронизывающий холод, который обжёг его до костей. Ему казалось, что с него сдирают кожу. «Нельзя останавливаться, нужно плыть», — приказал он себе. И тут же вспомнил про мальчика. Узлы на спасательных жилетах развязались от столкновения с водой, но тот должен быть где-то рядом.
— Финбар… — выдавил из себя Редж едва слышно, — Финбар! — позвал он чуть громче.
B воздухе стояли стоны и крики о помощи, но все они прилетали словно откуда-то издалека. Редж видел, что корма «Титаника» торчит из воды перпендикулярно, и это означало, что он в любой момент уйдёт на глубину.
Реджу нужно было поскорее убираться отсюда, иначе его засосёт вместе с судном. Но где же мальчик?
— Финбар! — на сей раз он закричал что было силы.
Он поворачивался в разные стороны, звал парня и всматривался вволны, но того нигде не было. Что с ним произошло? Реджа начало трясти от холода, он понимал, что если останется на месте, то скоро окоченеет.
— Где ты? Если ты слышишь меня, уплывай подальше от судна. Следуй за моим голосом. — Редж в последний раз осмотрелся и поплыл прочь.
Громоздкий спасжилет мешал ему делать полноценные взмахи. «Просто продолжай плыть. Не останавливайся», — стучало в мозгу. Холод пронизывал тело. Редж знал, что может умереть от переохлаждения. Холод истощал силы, высасывал остатки жизни, заставлял закрыть глаза и сдаться.
Внезапно в океане произошло движение. Реджа затянуло на глубину, и ему вновь пришлось соображать, в каком направлении всплывать. Когда он открыл глаза, вокруг была кромешная тьма. Он запаниковал и принялся изо всех сил загребать вверх. Лёгкие не справлялись. Неужели все усилия напрасны? Говорят, в последний момент перед глазами должна промелькнуть вся жизнь. «Не паникуй, не паникуй», — мысленно уговаривал себя Редж. И в тот самый момент, когда силы иссякли, он достиг поверхности воды и смог глотнуть воздуха. Перетруженные лёгкие горели огнём. Ни разу за все годы плаваний никто и никогда не говорил ему, как же больно тонуть.
С минуту Редж побарахтался в воде, восстанавливая дыхание, потом огляделся, пытаясь понять, где находится. На него нахлынула новая волна паники. Куда подевался «Титаник»? Его не было. Он исчез. В воде плавали деревянные обломки, спасательные жилеты — внутри некоторых были тела людей, шезлонг с палубы, какая-то бочка. Но «Титаника» не было нигде. Как могло столь огромное судно исчезнуть без следа?
В поисках шлюпки Редж попытался высунуться из воды повыше, но понял лишь, как мало у него осталось сил. Они убывали, их пожирал холод, который пробирал до костей. Он повернулся на девяносто градусов и всмотрелся в горизонт, потом ещё на девяносто и опять всмотрелся, затем ещё, и в конце концов заметил плывущую вверх дном складную шлюпку. На этом импровизированном плоту сидело полдюжины мужчин.
«Если мне удастся до них доплыть, я спасён», — решил Редж. Как в тот раз на Мальте, ему надо было только не переставать плыть. Легко сказать, когда руки и ноги стали словно чужие. Редж прилагал все силы, но сдвинуться с места почти не удавалось.
«Я должен, — упрямо твердил он себе. — Я должен остаться в живых. Я слишком молод. Я ещё не успел ничего добиться в жизни». Он собирался начать своё дело, купить автомобиль — желательно «лозье» — и жениться. Не достигнув всего этого, он не хотел умирать.
Двигаться становилось всё трудней. Тело совсем одеревенело, но он плыл и представлял, как едет за рулём своей машины, а рядом сидит смеющаяся Флоренс.
«Продолжай плыть, продолжай плыть. Осталось немного, ты сможешь».
К тому времени как он достиг плота, там оставалось только десять человек. Кое-кто стоял, другие сидели, а один мужчина лежал, и его нога свешивалась в воду. Редж ухватился за неё, и мужчина не стал сопротивляться, а лишь слабым голосом произнёс: «Эй…» Редж поискал глазами, за что бы зацепиться, но ничего не нашёл, и тогда он использовал тело лежавшего в качестве опоры, с помощью которой из последних сил заполз на плот.
Как только он оказался на плоту, его начало трясти. Зубы стучали, и он не мог унять дрожь во всём теле.
— Поднимайся. Ты слишком много места занимаешь, — пнул его кто-то.
Ноги у Реджа были совсем ватные, он даже не был уверен, сможет ли устоять на них, так что ему пришлось схватиться за стоявшего рядом мужчину, чтобы не упасть. Поднявшись, он осмотрелся вокруг и зажмурился. Насколько хватало глаз, океан был усеян телами и обломками судна. Спасательных шлюпок видно не было. К плоту подплыл мужчина, но ему было сказано, что мест нет. Реджа передёрнуло. Но тут он вспомнил про Финбара и принялся выкрикивать его имя.
— Эй ты, заткнись! — зарычал на него кто-то.
Редж стал звать ещё громче. Мальчик должен быть где-то рядом. Сердце разрывалось от чувства вины. Он пообещал защитить Финбара. Его мать доверила мальчика ему. А он лишь спасся сам.
Какой-то человек забирался на плот, и Редж узнал в нём второго помощника капитана — Лайтоллера. Как же он возликовал! Теперь всё будет хорошо, потому что тот возьмёт всё в свои руки. Он скажет им, что надо делать. Но прежде всего Редж должен доложить Лайтоллеру про Финбара.
— Простите, сэр! — крикнул он. — Простите, офицер Лайтоллер!
— Кто вы?
— Редж Партон, сэр. Тут поблизости в воде остался ирландский мальчик. Я пообещал его матери, что присмотрю за ним. Его зовут Финбар. Мы должны найти его.
— Все, кто может, поднимайтесь на ноги, — приказал Лайтоллер, и Редж с облегчением подумал, что он призовёт всех искать мальчика. — Тихо-тихо! Наклони тесь ко мне, ребята.
Плот закачался и чуть не перевернулся, но каждый раз, когда он кренился в одну сторону, Лайтоллер давал команду, и они умудрялись выровнять его.
«Он ищет Финбара. Он его обязательно найдёт», — твердил себе Редж, пока наконец до него не дошло, что Лайтоллер всего лишь пытается скоординировать их действия, чтобы удержать на плаву плот.
К ним подплывали люди, умоляющие о спасении, однако ответ был всегда одинаков: «Мест нет». Один из подплывших всё равно попытался забраться на плот, но был побит веслом. Со стоном отчаяния он упал обратно в ледяную воду. Раздававшиеся со всех сторон призывы о помощи постепенно стихали: остававшиеся в живых начинали понимать, что никто не придёт им на помощь и надо беречь силы, чтобы продолжать плыть.
— Финбар! — в последний раз прокричал Редж, потеряв всякую надежду.
Будучи опытным пловцом, он потратил все силы, чтобы добраться до плота. У худого десятилетки не было никаких шансов.
Энни сидела, скрючившись, на скамейке в шлюпке под номером тринадцать. Она была настолько потрясена происходящим, что не могла двигаться. Малыш Киран надрывался рядом, срыгнутое молоко растеклось по его грудке, Ройзин хныкала, не вынимая большого пальца изо рта, а Патрик был похож на белое привидение. Но Энни ничем не могла им помочь. Состояние ужаса настолько поглотило её, что она потеряла чувство реальности.
Оставив на «Титанике» своего первенца, она совершила скверный, безнравственный поступок. Если с ним что-то случилось, Симус никогда ей не простит. Теперь она понимала, что приняла неправильное решение. Ей следовало отослать троих детей на шлюпке вместе с Кэтлин, а самой остаться и искать Финбара. Почему ей сразу не пришло это в голову? Несправедливо было перекладывать ответственность на брата Кэтлин и молодого официанта. Ни один из них не знал мальчика. Ни один из них не любил его. Они, конечно, поискали его какое-то время, но потом бросили, потому что ни тому ни другому он не был дорог. Но она, Энни, не остановилась бы, пока не нашла. Ею двигала бы материнская любовь. Вместо этого она позволила уговорить себя оставить сына.
Что он подумает, когда узнает, что она спасала других детей, бросив его? Что он станет делать, если потеряется или будет ранен? Пожалеет ли его кто-нибудь? Он ведь ещё совсем ребёнок и выглядит младше своих лет.
Она всё повторяла про себя молитву, которая как бы отгораживала её от пульсирующей тревоги, страхов и жутких предположений. Она то и дело оглядывалась на судно, хотя они отплыли от него на такое расстояние, что лица на палубе стали неразличимы. По бортам ещё горели ряды иллюминаторов, но было совершенно очевидно, что судно идёт ко дну: оно сильно накренилось, а нос почти целиком ушёл под воду.
Был ли её Финбар среди тех чёрных фигурок, что метались по палубе? Почему не спускали новые шлюпки? Мог ли он высадиться с другого борта? Дай бог, чтобы это так и было.
— Не смотри туда! — произнёс кто-то рядом с ней мягким голосом. Энни обернулась и увидела, как корма огромного судна опрокинулась в воду, cловно сломанная детская игрушка. Чёрные фигурки, превратившиеся в точки, скользили и падали за борт. Их крики долетали до неё и разрывали сердце. Что она за мать такая, если оставила сына одного в таком аду?! Она не достойна быть матерью, не достойна иметь любящего мужа.
Она была не в состоянии оторвать взгляд от оставшейся части «Титаника», теперь вставшей вертикально, это выглядело настолько неестественно, что противоречило всем законам гравитации. Огоньки то гасли, то зажигались, но было такое ощущение, что судно может оставаться в таком положении вечно, обеспечивая спасение тем, кто ещё был на нём.
— Господи, прошу Тебя, — снова и снова повторяла Энни. Если оно продолжит так стоять, то появится надежда…
Но потом судно начало медленно, но неуклонно погружаться прямиком в тёмные воды и через несколько секунд исчезло совсем. Вокруг стало абсолютно темно, если не считать тусклого света, идущего от звёзд. Луна не взошла в эту ночь, а на шлюпках не было фонарей.
Звуковая волна достигла Энни с отсрочкой, ничего подобного она прежде не слышала: продолжительный вой отчаяния от всех тех несчастных, которых сбросило в Северную Атлантику, от всех тех чёрных точек, которые поглотила ледяная вода. Она больше не могла их видеть, но слышала голоса, от чего кровь стыла в жилах. Был ли среди них её сын?
— Мы должны вернуться, — умоляла она мужчин, сидевших на вёслах. — Там остался мой сын.
— У нас нет мест, мэм, — ответил ей матрос. — Мы вот-вот сами потонем.
И действительно, они сидели впритык, заполнив каждый дюйм шлюпки. Но ведь Финбар займёт совсем немного места.
— Он такой маленький. Ему всего десять лет. Мы должны вернуться, — настаивала она, не оставляя попытки достучаться до них.
— Да он, наверное, сел в другую шлюпку, — пыталась успокоить её сидевшая рядом женщина. — Мест должно было хватить на всех женщин и детей. Там, в воде, только взрослые мужчины. Бог даст, им удастся найти, на чём продержаться, пока не прибудет помощь.
— Он найдётся, когда мы окажемся на спасательном судне, — добавил кто-то ещё.
— Ну, пожалуйста, давайте вернёмся, на всякий случай! — взмолилась Энни. — А вдруг он там?
— Да лодка перевернётся, если мы поплывём назад. Все полезут к нам, и мы потонем. Маленького мальчика наверняка уже посадили в другую шлюпку. Помяните моё слово.
Когда стало ясно, что просить бесполезно и поворачивать никто не собирается, Энни напрягла слух и стала разбирать отдельные голоса. Кто-то кричал «помогите!» и «боже мой!», другие выкрикивали имена: «Этель! Анна! Мэри! Клара!» — скорее всего, мужья звали своих жён. Пару раз ей оказалось, что кто-то выкрикнул «ма!», но голос не был похож на голос Финбара. Раздавались проклятия, стоны и вздохи. Со временем голосов становилось всё меньше, и они отдалялись.
Рядом с ней беззвучно плакал Патрик. Остальные были слишком малы, чтобы понять, что произошло, но он всё знал. Она должна была обнять его. Им всем следовало обняться, чтобы согреть и утешить друг друга, но Энни не могла пошевелиться. Её парализовал ужас. Она вообще не была уверена, сможет ли снова двигаться.
При виде погружавшегося под воду «Титаника» Джульетта испытала ужас. Она была уверена, что все они погибнут в этой кромешной ночной тьме. Жалостные крики мужчин, упавших или прыгнувших в океан, напоминали жуткий хор. Она без труда представила, как все сидевшие в шлюпке скоро тоже окажутся в ледяной воде вместе с гибнущими или будут дрейфовать, пока не замёрзнут насмерть.
— Мы должны вернуться и спасти столько людей, сколько сможем, — заявила одна из женщин.
— Не сейчас, — ответил ей Лоу. — Нас перевернут те, кто попытается взобраться в шлюпку.
Начался спор. Часть пассажиров призывала Лоу повернуть назад, другие возражали, говоря, что это слишком опасно. Джульетта слушала и не могла решить, на чьей она стороне. Её мать молчала, и это было совсем на неё не похоже.
У Лоу, по всей видимости, был план. Он подозвал мужчин, которые гребли на соседних лодках, и пять лодок соединились вместе.
— Дамы, я хочу, чтобы вы пересели на другие лодки, и тогда мы сможем вернуться и подобрать живых, — объявил Лоу. Когда все ахнули от страха, он продолжил:
— Нет нужды волноваться. Мы будем прочно удерживать шлюпки вместе, никто не упадёт. Вы же видите, океан абсолютно спокоен.
У Джульетты забилось сердце. За несколько месяцев до плавания она прошла курс первой помощи Красного Креста. Ранее она организовала благотворительную акцию, на которой местные женщины продавали выпечку и поделки. Собранные средства она обычно просто передавала представителям Красного Креста, выслушивая их многословные благодарности. Но в тот раз её спросили, не желает ли она принять участие в однодневном курсе по оказанию первой помощи, и она согласилась.
Стоит ли сказать об этом офицеру Лоу? Но Джульетта ни за что на свете не вспомнит, чему её учили на тех курсах. Людям в воде грозило переохлаждение. Единственное, чем им можно было помочь, размышляла она, это как-то их согреть. Но как это сделать, не имея ни одеял, ни фляжек с чаем?
Женщины осторожно вставали и переходили в другие шлюпки, создавая опасную качку. Когда дошла очередь до её матери, та встала, едва дыша. Два моряка взяли её под руки, и она завопила, как только сделала первый шаг.
Джульетта по-прежнему пребывала в нерешительности: сказать или не сказать? Офицер Лоу протянул руку, и тут у неё вырвалось:
— Я прошла курс Красного Креста. Я не уверена… Но, может быть, я могу быть полезной.
— Хорошо, — одобрил он. — Тогда оставайтесь здесь.
Она села, и ей стало дурно. Теперь все будут считать, что она знает, что делать, как спасать людей, а она не могла вспомнить ничего путного. Она солгала, прикинулась тем, кем не была. И это в такое-то время! Мать Джульетты смотрела на дочь, сидя в другой шлюпке. Казалось, она была удивлена, но ничего не сказала.
Когда большую часть женщин распределили по четырём соседним шлюпкам, Лоу приказал своей команде грести назад, туда, откуда ещё слышались призывы о помощи. Джульетта судорожно соображала: проверить дыхание, нащупать пульс… Возможно, придётся делать искусственное дыхание рот в рот. Бог знает, что придётся делать…
Достигнув первого человека, плавающего в воде, Лоу наклонился, чтобы удостовериться, жив ли он, но быстро определил, что надежды нет. Джульетта не смогла рассмотреть лицо бедняги. Она увидела только спасательный жилет и прядь мокрых волос. Они останавливались снова и снова, но всякий раз это были мёртвые тела. По мере того как люди умирали в ледяной воде, стонов и призывов о помощи становилось всё меньше и они были всё слабее.
«Я слышу их последние слова», — поняла Джульетта. Это были слова молитвы или неразборчиво произнесённые имена, но чаще — лишь стоны отчаяния.
Лоу обнаружил мужчину, который находился в полубессознательном состоянии, но всё ещё дышал. Вся команда помогала затащить его на борт, сильно раскачав при этом шлюпку. Его уложили на дно, головой к ногам Джульетты.
Она тут же принялась за дело. Положив пальцы ему на шею, она нащупала пульс, который был едва слышен. Мужчина что-то бормотал себе под нос, а значит, он всё ещё был жив. Джульетта сняла с него спасательный жилет, расстегнула воротник и распустила галстук, чтобы облегчить дыхание. В попытке согреть его она принялась с силой растирать ему грудь и руки. Он был совсем молодой, лет двадцати с небольшим, гладко выбритый, с тёмными волосами. Должно быть, он красив, — в темноте Джульетта не могла разобрать, но могла предположить.
— Мама… — в какой-то момент прошептал он.
— Я здесь, — ответила она. — Ты в безопасности.
На борт подняли ещё троих, и женщины, по примеру Джульетты, начали оказывать им помощь.
Джульетта пересела на дно рядом с мужчиной и положила его голову к себе на колени — так ей сподручней было согревать и успокаивать его. Она была рада, что вместо того, чтобы сидеть и трястись за свою безопасность, занимается нужным делом. Лишь бы только оно не оказалось бесполезным.
Лодка долго кружила около места катастрофы, Лоу проверил не один десяток тел, плававших в воде, но на борт так никого и не подняли. В тишине было слышно только, как вёсла опускаются в воду. Если раздавался случайный крик, Лоу тут же приказывал плыть на зов, но, пока они плыли, крик затихал.
«Они все погибли, — осознала Джульетта. — И я слышала, как они умирали».
Она не имела представления, сколько было жертв, но полагала, что их должны быть сотни. Масштаб трагедии был невообразимым. За бортом, насколько хватало глаз, плавали спасательные жилеты. Внутри большинства жилетов застряли человеческие тела.
Она склонилась и приобняла мужчину, который лежал у неё на коленях, стараясь передать ему своё тепло.
«Мы ничего уже не можем сделать для тех, кто плавает там, — решила она. — Но я спасу этого человека, даже если это будет последнее, что я совершу в своей жизни».
— Держись, прошептала она ему. — Помощь уже на подходе.
Поддаваясь внезапному порыву, она откинула тёмную прядь со лба мужчины и нежно поцеловала его в лоб.
В ответ тот что-то неразборчиво пробормотал.
Реджа трясло так, что если бы не люди, стоявшие вокруг, он упал и свалился бы за борт. Он совсем не чувствовал ног, и это его очень пугало. Опасность отморозить ноги была весьма реальной. Он попытался топнуть, но ноги настолько одеревенели, что казались чужими.
Лайтоллер повернулся к нему.
— Тот человек, который лежит, ещё жив? Может кто-нибудь проверить? — Он показывал на мужчину, за тело которого Редж держался, когда забирался на плот.
Кто-то наклонился, чтобы пощупать лежащему пульс.
— Почил.
— Перекатите его за борт, — приказал Лайтоллер. — Нам нужно место.
Приказ был жестоким, но его отдал офицер. Редж удивился, поймав себя на том, что перекрестился. Он не был человеком верующим, но обстоятельства требовали какого-то жеста, а ничего другого ему в голову не пришло. Тело столкнули в воду, и вскоре оно исчезло из виду.
Если не считать отдельных приказов Лайтоллера — наклониться вправо или влево, — кругом было тихо. На ставшей плотом шлюпке вёсла были ни к чему, и люди просто дрейфовали в темноте. Кроме Лайтоллера, Редж, похоже, не знал здесь больше никого, но потом он услышал знакомый биркхедский выговор.
— Мистер Джофин, это вы?
— Да. Кто это?
— Редж Партон, сэр.
— Юный Редж. Рад слышать.
Они умолкли, и Редж сосредоточился на том, чтобы устоять. Ноги у него были ватные, и он держался лишь потому, что соседи пихали его и бубнили, чтобы он сваливал за борт и плыл сам, если не может стоять. Редж дышал на пальцы, пытаясь их согреть, и ему оставалось только надеяться, что вскорости что-нибудь произойдёт, так как долго ему не продержаться. Хоть он и должен.
Ночь, казалось, не закончится никогда. В какой-то момент у Реджа начались галлюцинации. Он решил, что Лайтоллер — его отец, и бесконечно обрадовался, что в такой трудный час тот пришёл позаботиться о нём. И всё же, что бы о Лайтоллере ни говорили, человек он был хороший.
— Отец, я хотел бы познакомить тебя с Флоренс, — сказал Редж, и тут же появилась Флоренс. Редж был так рад этому! Он не видел её, но слышал, как она знакомится с его отцом: «Редж — хороший парень, мистер Партон», — сказала она.
— Да заткнёшься ты наконец? — послышался разъярённый голос. — Ты что, совсем свихнулся?
«Он это мне говорит?» — удивился Редж. И понял, что разговаривал сам с собой, что Флоренс на плоту не было, а Лайтоллер вовсе не его отец.
Он посмотрел на океан: вокруг них плавало не так много тел погибших, должно быть, большую часть унесло прочь течением. На горизонте Редж разглядел серые проблески рассвета, лучи словно огибали землю. По его ощущениям, было около четырёх утра, но проверить догадку не было никакой возможности. Как долго они пробыли на плоту сколько часов (или дней!), — он сказать не мог.
Постепенно Редж стал замечать, что его соседи переговариваются между собой: сначала тихо, потом тон разговоров изменился, стал более оживлённым. О чём они говорили?
— По моим прикидкам, они будут здесь через двадцать минут.
— Даже быстрее.
Редж посмотрел на горизонт и сначала увидел айсберг, который сиял в розоватых лучах солнца. Потом он разглядел спасательную шлюпку с людьми. Должно быть, про неё шла речь на плоту. Но затем, когда солнце ещё немного поднялось над горизонтом, он смог различить нечёткий силуэт, при виде которого его сердце ёкнуло. Неужели это то самое? Он не отрывал глаз от этого пятна. Силуэт, приближаясь, увеличивался в размерах. И вскоре сомнений не осталось: это было судно. Они спасены. Он будет жить.
— Это была падающая звезда? — спросил кто-то.
Джульетта посмотрела вверх. На чёрном небе мерцал целый ковёр из звёзд, но все они оставались на своих местах. Но потом она поняла, о чём шла речь: белая вспышка взорвалась в воздухе и погасла, падая вниз.
— Это ракета, — заявил Лоу. — Должно быть, «Карпатия» уже на подходе.
— Она приплыла за нами? — задала вопрос одна из женщин, и Лоу подтвердил её предположение.
Джульетта наклонилась, чтобы прошептать на ухо спасённому эту новость.
— Осталось недолго. Держитесь. — Она провела пальцами по его волосам, нежно взъерошив их.
Следуя командам Лоу, гребцы с новой силой налегли на вёсла. Она чувствовала, как их шлюпка рассекает воду. Свeтaло, и Джульетта посмотрела за борт. Неподалёку от них плавали другие шлюпки, полные замёрзших людей. Она насчитала шесть, и все забиты выжившими. Не исключено, что спаслось больше людей, чем она предполагала. Может, погибли лишь единицы, а остальных подобрали, как этого мужчину, голова которого лежала у неё на коленях.
Джульетта подумала, не стоит ли ей проверить его карманы, там могло быть какое-нибудь удостоверение его личности, но сочла это неприличным. Она обхватила его голову и зашептала успокаивающе:
— Я уже вижу судно. Оно огромное. Скоро нас спасут. Нам дадут сухую одежду, горячее питьё и тёплые одеяла. Там будут врачи.
Она наблюдала, как первая шлюпка приблизилась к «Карпатии». В борту открылся вход, оттуда скинули верёвочные лестницы, и малюсенькие фигурки начали карабкаться вверх.
С каждой минутой солнце сияло всё ярче и ярче.
— Дамы, нам придётся потесниться и взять на борт ещё людей, — объявил Лоу.
Они подплыли к шлюпке, которая уже наполовину ушла под воду, и её пассажиры — около трёх десятков людей — стояли по щиколотку в воде. Несчастные промокли до костей, и у них зуб на зуб не попадал. Один за другим люди с полузатонувшего судёнышка перебрались к ним, и Джульетта почувствовала, как их шлюпка осела.
Когда пересадка закончилась, они принялись грести в сторону судна. Джульетта сгорала от нетерпения, но прошло ещё по крайней мере полчаса, прежде чем они достигли «Карпатии» и её моряки начали помогать им пересаживаться на корабль. Прямо перед собой Джульетта увидела верёвочную лестницу.
— Вы сможете сами залезть, мэм, или нам спустить для вас стул? — спросили её.
Один из моряков «Карпатии» занялся её пациентом. Через минуту он посмотрел на неё мрачно:
— Простите, мэм, но он скончался.
Она словно получила удар под дых.
— Не может быть! Нет-нет, он жив! — повторяла Джульетта. Она схватила его запястье и стала нащупывать пульс, который проверяла совсем недавно. После чего, низко склонившись, попыталась уловить слабое дыхание. Потом в отчаянии потрясла его за плечи. — Он только что был жив, клянусь вам. — Слёзы потекли у неё из глаз. — Боже мой, он не мог умереть…
— Позвольте, я помогу вам подняться на борт. — Матрос взял её за руку и поддержал, пока она вставала.
Джульетта ступила на верёвочную лестницу, начала карабкаться вверх, и тут её прорвало: она зарыдала. На неё нахлынуло такое горе, словно умерший был её близким родственником или возлюбленным. Может, он мог стать её мужем… Хотя на самом деле она даже не выяснила, как его зовут.
Всю ночь Энни просидела, не двигаясь, ощущая, как ужас сдавил ей грудь. Ройзин и Патрик, прижавшись к ней по бокам, забылись беспокойным сном. На руках она баюкала малыша, который посапывал во сне, но сама она не сомкнула глаз. Энни всё время прислушивалась к голосам, изредка доносившимся с других шлюпок, надеясь уловить характерный говорок сына.
Когда с рассветом появилась «Карпатия», Энни встретила её со смешанным чувством надежды и страха. Теперь-то она точно узнает, спасся ли Финбар. Может, скоро они снова будут вместе. Она так хотела в это верить, не могла не верить. Она покидала судно на последней шлюпке, но Редж или брат Кэтлин могли спасти её мальчика. Она так надеялась на это. Они не могли подвести её.
Их шлюпка поравнялась с «Карпатией», и матросы спустили слинг для малыша Кирана. Она уложила ребёнка в приспособление, и его подняли на судно через вход посередине борта. Когда пришёл черёд Ройзин, та разревелась.
«Ради всего святого, почему же она всё время плачет?» — подумала Энни.
— Ты сможешь сам залезть? — спросила она Патрика и поняла, что впервые с момента гибели «Титаника» обращается к среднему сыну.
Тот кивнул.
Энни поднялась по канатной лестнице вслед за Патриком и, едва ступив на судно, обратилась с вопросом к экипажу:
— Вы не видели ирландского мальчика? С тёмными волосами. Вот такого роста. — Она показала рукой на несколько дюймов выше Патрика.
— Нет, но ваша шлюпка — одна из первых. Нужно дождаться остальных, — сказали ей.
Она посмотрела на океан и слегка воспряла духом, увидев там не меньше дюжины шлюпок, плывущих к судну. Вдалеке в розовых лучах рассвета поблёскивали айсберги.
— Поднимайтесь наверх, там приготовили тёплые одеяла, горячую еду и напитки, — сказал ей матрос. — Здесь нужно освободить место.
Она повела детей вверх по ступенькам, но вместо того, чтобы направиться туда, где раздавали еду, пошла на палубу и пристроилась с детьми около перил, откуда они могли наблюдать за вновь прибывающими.
— Патрик, солнце моё, ты можешь сосчитать, сколько там лодок? — Попросила она, и мальчик начал считать вслух.
— Девятнадцать, мам. Там всего девятнадцать шлюпок, считая нашу, будет двадцать.
Больше, чем она предполагала. Сердце Энни забилось.
— Как ты думаешь, на какой из них Финбар?
— Вон на той. — Ройзин показала на ближайшую.
— А я думаю, на той, — сказал Патрик, имея в виду ту, что была дальше всех, похожая на маленькую точку на горизонте.
К ним приблизилась пожилая американская пара.
— Бедняжки, вам такое привелось пережить, — посочувствовала женщина. — Вы не хотите отдохнуть в нашей каюте? Мы едем в первом классе. Там хватит места для всех вас, и вы сможете поспать.
— Я должна найти старшего сына, — резко ответила ей Энни, но потом добавила мягче: — Спасибо.
— Я уверена, он скоро будет здесь, но вам следует в первую очередь согреться. Дети дрожат от холода. — Женщина говорила тихим голосом.
— Вы очень добры, — кивнула Энни. — Просто я не могу пропустить его.
Она не уследила за ним на «Титанике», и теперь ждать здесь — это было меньшее, что она могла для него сделать. Когда он поднимется на судно, она не имеет права не встретить его, иначе он потеряется. Эти суда такие большие!
Американцы посовещались между собой и ушли, но минут пять спустя они снова появились на палубе. Женщина несла одеяла, а у мужчины на подносе стояли три дымящиеся чашки с чаем, кувшинчик тёплого молока и сахарница. От их доброты у Энни выступили на глазах слёзы.
— Благослови вас Господь, — произнесла она. — Спасибо вам большое.
Женщина завернула Ройзин в одеяло и добавила ей в чашку сахару. Энни достала из сумки бутылочку и наполнила её молоком. Патрик тоже попил чаю. Но сама Энни от чая отказалась. Ей показалось нечестным принимать пищу, пока она не нашла Финбара.
По мере того как подплывали шлюпки, Энни сначала быстро просматривала всех прибывших, а потом принималась разглядывать их более методично: «Не ты, не ты, не ты…» Видя, что сына в шлюпке нет, она переключала внимание на следующий прибывающий борт. «Он должен быть там, должен. Пресвятая Мария, молю тебя от всей души».
На одной из переполненных лодок она высмотрела Реджа. Сердце у неё замерло, пока она вглядывалась в лица тех, кто прибыл вместе с Реджем, но Финбара среди них не было. Неужели Редж не нашёл его?
Он добрался до верёвочной лестницы, Энни видела, с каким трудом ему это давалось. Руки не слушались его, и он никак не мог ухватиться за верёвки, а ноги подгибались под тяжестью тела. Он соскальзывал и крутился вокруг верёвок, так что одному из матросов пришлось ему помогать.
Подхватив детей, Энни бросилась вниз по ступенькам навстречу Реджу, вопросы были готовы сорваться с её губ.
Редж почти упал на руки матросов, которые отнесли его в сторонку от лестницы. Он был в шоковом состоянии, лицо бледное, губы синие, одежда примёрзла к телу. Он поднял глаза, увидел Энни и сразу же закачал головой:
— Мне жаль. Я нашёл его, но потом снова потерял.
— Что произошло? — выдохнула она.
Энни хотелось наброситься на него с кулаками. Почему он выжил, а её сын нет? Как он мог сначала найти его, а потом отпустить? Но колени у неё подогнулись, и она опустилась на палубу, всё ещё держа в руках малыша.
— Мама-а-а! — в ужасе завопил Патрик.
Ройзин завизжала.
«Я должна держаться, — понимала она. — Выбора нет. Надо взять себя в руки ради троих оставшихся детей».
Кто-то подоспел с нюхательной солью, но Энни отмахнулась. Она была в сознании, просто ноги отказали. Какая-то женщина приняла у неё из рук малыша, пока мужчина помогал подняться. Реджа не было, его куда-то увели.
«Теперь я знаю, что произошло самое худшее, — подумала она. — Я должна понять, смогу ли с этим жить дальше». В тот момент ей казалось, что жизнь закончилась.
В кабинете у врача Реджа раздели и завернули в одеяла. Медсестра усадила его в кресло и поставила ноги в тазик с тёплой водой. Чувствительность в ногах не восстанавливалась, ступни были похожи на большие оковалки белой плоти, прикреплённые к голеням. Медсестре пришлось самой поить его чаем, потому что удержать чашку он не смог.
— Мы подберём для вас сухую одежду, как только вы немного согреетесь, — пообещала она.
Вокруг сновали люди, Реджу отчаянно хотелось спать, но в то же время мозг бодрствовал. Его не отпускала мысль, что он должен найти Джона. Он хотел рассказать другу, как пытался спасти Финбара. Он жаждал услышать подтверждение, что сделал всё возможное. Реджа мучило чувство вины. Он никогда не забудет, как изменилось лицо Энни и как она упала, услышав, что её сын пропал. Он вспомнил, как всё происходило, и понял, что поступил неправильно. Ему не следовало уплывать без мальчика. Он думал только о собственном спасении.
Теперь его ступни начали болеть, словно в них впивались сотни маленьких иголочек.
— Это хорошо, — сказал врач. — Значит, восстанавливается кровообращение. Через пару минут я осушу их и наложу стерильные повязки.
«Я не заслужил такого обращения, — подумал Редж. — Они не были бы так добры ко мне, если б знали…»
Медсестра принесла ему комплект одежды: серый костюм, белую рубашку, носки и нижнее бельё. Всё это было примерно его размера. Он подумал, но не спросил, у кого они это взяли. Сестра проводила его в кабинку, где он смог переодеться. Пиджак оказался чуть великоват в плечах, но в остальном всё пoдошло.
— А где моя одежда? — спросил он, и сестра указала ему на кучу около двери.
— Мы всё постираем и высушим. Завтра вы сможете её забрать, — сказала она.
Редж засунул руку в карман своих непросохших брюк и нащупал нечто размокшее. Он очень бережно вывернул карман и постарался извлечь пятифунтовую банкноту миссис Грейлинг, не повредив её. Бумага намокла, но не порвалась. Если её просушить, она выживет. В другом кармане он обнаружил паспорт: тот распался на три части. Редж положил банкноту в распрямлённом виде во внутренний карман своего нового пиджака. В другой карман он убрал паспорт, надеясь, что тот тоже со временем высохнет. Порывшись ещё, он нашёл изображение святого Христофора, которое ему дала Флоренс, и переложил его в новые брюки.
Врач наложил повязки ему на ступни, бережно разделив пальцы, чтобы они не срослись, пока раны будут заживать. Реджу не удалось надеть ботинки, но толстый и мягкий слой бинтов вполне защитит его ноги, когда он будет ходить по судну.
— Внизу в каюте для экипажа есть места. Ступайте и поспите, — посоветовал ему врач, но Редж намеревался сначала отыскать Джона. Преодолевая боль, с ботинками наперевес он захромал прочь из медпункта, полный решимости найти друга.
Незнакомое судно было устроено намного проще, чем «Титаник». Редж проковылял по коридору, потом поднялся по ступенькам и оказался в гостиной. Все кресла были заняты спасёнными с «Титаника», кое-кто даже сидел на полу, прислонившись к стене и завернувшись в одеяла. Они разговаривали приглушёнными голосами. Он прошёл среди сидевших, но это были скорее пассажиры, а не члены команды. В одном углу он приметил Хоусонов, но предпочёл пройти так, чтобы не привлекать их внимания. Он не мог заставить себя разговаривать с ними. Выйдя из гостиной, он обнаружил стюарда, наполнявшего кувшины чаем.
— А где команда с «Титаника»? — поинтересовался он.
— Некоторые из них спустились вниз, в каюты экипажа. Хотите я провожу вас? — Парень говорил так сочувственно, что глаза Реджа наполнились слезами.
Он был готов ко всему, кроме проявлений доброты, особенно со стороны молодых людей, его ровесников.
— Я сам найду.
Стюард показал ему, где находится вход на служебную лестницу, и похлопал по плечу. Редж заковылял по ступенькам, вновь переживая свои переходы по служебным лестницам в последние часы на «Титанике». Здесь ступеньки были ровные, и двигатели судна издавали здоровое урчание.
Он добрался до кают экипажа и обошёл их, заглядывая в изголовья коeк. Нескольких ребят с «Титаника» он признал, но они были из тех, с кем Редж не был знаком лично и никогда с ними не разговаривал. Джона среди них не оказалось.
«Должно быть, он ищет меня в других местах, — решил Редж. — Есть вероятность, что мы с ним разминёмся». Где бы искал его Джон? Или здесь, в каютах для экипажа, или, может, на палубе? Редж повернулся и медленно, превозмогая боль, поплёлся обратно на лестницу. Там через гостиную он продолжил свой путь на смотровую палубу.
На палубе он увидел пассажиров с «Титаника»: одни сидели в шезлонгах, другие стояли у перил и смотрели на океан. Редж обнаружил, что они смотрят на айсберги, и поразился, сколько их было — ледяные горы усеяли всё пространство до самого горизонта. Эти остроконечные сверкающие глыбы трудно было не заметить при свете утреннего солнца. На воде была лишь лёгкая рябь, и почти ничто не напоминало о произошедших тут трагических событиях: кусок дерева, что-то непонятное красного цвета, спасательный жилет…
Редж прошёл дальше по палубе и около перил увидел мистера Грейлинга. Они встретились взглядами, и мистер Грейлинг кивнул Реджу.
— Надеюсь, миссис Грейлинг в добром здравии, сэр, — начал Редж, приближаясь.
— Я пока не смог её найти, — ответил тот угрюмо. — Мы потеряли друг друга, когда меня не пустили сесть с ней в шлюпку. Но я надеюсь, что она где-то здесь.
Редж чуть не обмолвился, что видел, как мистер Грейлинг садился в пятую шлюпку. Но решил, что это не его дело.
— Если ей удалось сесть в шлюпку, я уверен, с ней всё хорошо. Я очень рад это слышать.
— Если увидишь её, скажи, что я её ищу.
Редж ответил, что обязательно передаст, но всё же не мог простить мистера Грейлинга. В такие трудные времена было неправильным путаться с кем-то, кто вдвое моложе тебя. И почему он стоит на палубе вместо того, чтобы искать жену? Всё это очень неправильно.
Редж продолжил поиски Джона: он ходил по палубе и заглядывал в лица людей, сидевших в креслах и по углам. Он наткнулся на мистера Джофина, и они пожали друг другу руки. Джофин хлопнул его по плечу и сказал:
— Молодец, парень, молодец!
Но на вопрос Реджа, не видел ли шеф-повар Джона, ответил отрицательно.
«Надо искать по системе», — сказал себе Редж. Он решил спускаться вниз постепенно, проходя каждую палубу по всей длине и только потом идти ниже. Ноги у него ужасно болели, но его это не останавливало. Он искал в ресторанах, в мужских туалетах, салонах, каютах для экипажа, на каждой открытой палубе. Он опрашивал каждого члена экипажа «Титаника», попавшегося ему на пути, но Джона никто не видел. Закончив обыскивать палубы в грузовом отсеке судна, он прошёл весь свой маршрут в обратном порядке. А вдруг Джон делал то же самое, но в противоположном направлении, и поэтому они до сих пор не пересеклись?
С каждым шагом его всё больше охватывала паника: а что, если Джон не выжил? Нет, он должен был спастись! Джон был сильным, храбрым и разумным, более разумным, чем Редж. Если бы они были вместе, Джон помог бы ему спасти Финбара…
Всякий раз приближаясь к очередному отсеку судна, Редж представлял себе, что друг может в любой момент появиться из-за угла. Но надежды таяли, а паника нарастала.
«Я не смогу жить дальше без него», — подумал Редж. Ну почему он выжил, а Джон нет? Это было дело случая, всё произошло непреднамеренно и невыразимо жестоко. Если выяснится, что Джон погиб, так уж лучше бы Редж сам оказался на его месте. Он предпочёл бы лучше умереть, чем продолжать жить в таком враждебном и непредсказуемом мире.
Энни простояла на палубе до тех пор, пока пассажиры последней шлюпки не высадились на судно. Она понимала, что ушла последняя надежда на то, что Финбар выжил, и теперь не представляла, что ей делать дальше, заснуть она не сможет. Так же как есть и пить. Ей следовало позаботиться о троих оставшихся детях, но её парализовало острое чувство потери. Только что её сын был с ней, и вот его уже нет, и он никогда не вернётся. Как такое можно принять?
Моторы «Карпатии» ожили, и судно начало совершать большой круг по тому месту, где затонул «Титаник». Энни не отрывала глаз от воды. Если бы только она могла найти и забрать тело сына и привезти его Симусу! Это было бы уже что-то. Они бы устроили похороны, как полагается, с соблюдением всех обрядов, и она смогла бы носить по нему траур.
Она прослышала, что матросы внизу продолжали поиск выживших, но безрезультатно. Неужели все остальные погибли? Даже останков в воде почти не было. Должно быть, всё уносило течением. А не мог ли кто-нибудь спастись, забравшись на один из ближайших айсбергов? Она прищурилась, но не усмотрела на ледяных глыбах ни единого признака ни живых, ни мёртвых.
Добрые американцы снова подошли к ней.
— В салоне проходит служба, — сообщила женщина, беря Энни за руку и нежно поглаживая её. — Я подумала, что вы захотите пойти.
Энни с благодарностью кивнула: этим она могла бы занять себя сейчас. Она прошла за новыми знакомы ми в просторное помещение, где уже собралась целая толпа. Когда вперёд выступил капеллан «Карпатии» с молитвенником в руках, в салоне оставались только стоячие места.
— Эта служба в память о тех, кто потерялся, и в благодарность за тех, кто был спасён, — начал он. Но вскоре его слова были заглушены рыданиями собравшихся.
Малыш Киран проснулся и тоже заплакал. Энни огляделась и увидела, что плачут почти все, даже мужчины. Она позавидовала им. Её глаза оставались сухими.
Она попыталась вслушаться в то, что говорил капеллан, но его речи не приносили утешения. Почему Господь пожелал, чтобы Финбар умер? Чем это помогло другим людям? Когда все склонились в молитве, она представила улыбку Финбара, его разлохмаченные вихры, синие глаза, костлявую фигурку… Она попыталась вообразить, как его принимают в Царствие Небесное, но ничего не увидела и сердцем ничего не почувствовала. Он был слишком юн. У него ещё вся жизнь была впереди.
После службы американка, которая, похоже, по-настоящему прониклaсь симпатией к семье Энни, повела их в столовую, где был накрыт завтрак. Она помогла Патрику и Ройзин заказать еду, попросила стюарда наполнить молоком бутылочку для Кирана и поставила перед Энни тарелку с тостом и джемом.
— Вы так добры к нам, ая даже не спросила, как вас зовут, — произнесла Энни, игнорируя тост.
— Милдред. Милдред Кларк. Моего мужа зовут Джек.
Энни назвалась сама и представила своих детей.
— А Финбар — это сын, которого вы потеряли?
Энни кивнула, благодарная за то, что та сказала «потеряли», а не «погиб» или «утонул» и употребила настоящее время.
— Расскажите мне про Финбара, какой он?
— Ну… он любознательный, упорный, сообразительный мальчик, за словом в карман не полезет. О, этот малый трещит без умолку. — Было приятно рассказывать про Финбара. Энни была рада, что Милдред задала этот вопрос. У неё возникло ощущение, что сын находится где-то рядом.
Пока они беседовали, в столовую, прихрамывая, вошёл Редж. Он уже не был так болезненно бледен, хотя под глазами темнели круги от утомления, а одна половина лица нервно подёргивалась. Он остановился в нерешительности и, похоже, собрался уходить, но тут же заметил Энни. Она протянула к нему руку. Он не виноват в том, что Финбар погиб, правда не виноват. Было несправедливо винить его в этом. Он и сам ещё мальчик.
— Вы голодны? Не хотите чего-нибудь перекусить? — спросила она.
— Мне кусок в горло не лезет, — ответил он срывающимся хриплым голосом.
— Мне тоже. — Она помолчала. — Вы не могли бы рассказать мне, что произошло? Если не сейчас, то потом, когда вы будете в состоянии говорить об этом. Никакой спешки нет.
— Можно и сейчас, — кивнул Редж, глядя в пол.
Они пересели за пустовавший столик, оставив детей на Милдред. Редж начал свой рассказ дрожащим от переживаний голосом. Он описал, как обнаружил Финбара, попавшего в ловушку за воротами между палубами «F» и «Е», как они вдвоём выбрались наверх и потеряли друг друга, прыгнув в океан.
— Ему было страшно? спросила Энни. Ей было важно знать каждую деталь.
— Когда я его нашёл, он был напуган, но перед тем, как мы спрыгнули в воду, он уже взял себя в руки. Финбар поверил в то, что я смогу его спасти. — Руки у Реджа тряслись, и он избегал смотреть ей в глаза.
— Он спрашивал про меня?
— Да. Он переживал, что вы рассердитесь на него, но я пообещал, что вы не станете его ругать. Я сказал, что вы лишь хотите, чтобы он вернулся живой и здоровый.
— А какими были его последние слова? — Энни хотела представить себе, как всё происходило.
Редж точно не помнил.
— Мы обсуждали, как побежим к перилам, а когда уже готовились прыгать, он сказал, что всё понял, а перед самым прыжком улыбнулся мне. Казалось, что он был в порядке.
Энни положила ладони на его руки.
— Он очень уважал вас, Редж. Я так рада, что именно вы утешали его. И что в самом конце он не остался один. — Она сделала попытку улыбнуться.
Но Редж был безутешен.
— Мне жаль, что я так и не смог найти его в воде. Я не знаю, что случилось. Наверное, он просто не смог подняться на поверхность после прыжка. Я искал его сколько мог, но он так и не появился.
— Неужели он вам не сказал? — спросила Энни. — Финбар не умел плавать.
Тут Редж не выдержал и, закрыв лицо ладонями, разрыдался. Слышать это было невыносимо. «Это потому что мужчины не плачут, — подумала Энни. — Рыдания, похоже, больше подходят высокому тембру женских голосов». Она погладила его трясущиеся плечи и испытала желание защитить его.
— Я не знал… — всхлипывал Редж. — Он мне не сказал.
— Но что бы вы сделали, если б знали об этом? Это ничего не изменило бы. Теперь он в руках Божьих. — Она столько раз произносила эти слова… Может быть, на этот раз ей удастся в них поверить? — Все мы в руках Божьих.
Джульетта рыдала без остановки и никак не могла успокоиться. Было унизительно так заливаться слезами. К ней подошла пассажирка с «Карпатии» и участливо спросила:
— Вы потеряли мужа, дорогая?
И Джульетте пришлось объяснять, что она не замужем и что никто из её близких не погиб. «Не расслабляйся, призывала она себя. — Держи себя в руках». Но при малейшем поводе, особенно при виде чужого горя, она снова начинала плакать.
Их с матерью навестили Хоусоны. Джульетта заметила, что от их враждебности, свидетелем которой она стала на «Титанике», не осталось и следа. Теперь они держались за руки, благодарили Бога, что выжили, и у них была куча новостей о том, кому удалось или не удалось спастись.
— Полковник Астор пропал, и Мадлен теперь безутешна. Просто вне себя от горя. Она ведь беременна, если вы в курсе. Вы были представлены Элoизе Смит, дочери сенатора? Она оказалась в том же положении: она тоже беременна, а её супруг утонул. Как это трагично: родятся малыши, которые никогда не узнают своих отцов.
Джульетта с отвращением подумала, что Вера Хоусон почти наслаждается ролью гонца, приносящего плохие вести.
— Говорят, что каждый третий погиб, — вставил своё слово Берт Хоусон. — На всех элементарно не хватило спасательных шлюпок. Это безобразие. Надеюсь, «Уайт Стар Лайн» не останется в бизнесе.
— И как они собираются компенсировать нам всё это? — вступила в разговор мать Джульетты. — Я потеряла бесценные фамильные драгоценности. Если бы стюард сказал, что мы можем взять их с собой в шлюпку, они были бы со мной. Я очень недовольна.
— Компенсация должна быть, — согласился с ней Берт.
Джульетте было тошно слушать, что они свели всю трагедию к денежным транзакциям. Она резко поднялась и, объявив, что отправляется на палубу подышать свежим воздухом, быстро удалилась, не дав матери времени присоединиться к ней.
Она стояла на палубе и смотрела на океан. Они быстро приближались к Нью-Йорку, в котором будут в четверг, всего на сутки опоздав против расписания. И жизнь для них продолжится, как обычно, хотя Джульетта чувствовала, что она сама изменится навсегда. У неё было ощущение, что прежде она была наивным ребёнком. Не понимала сущности мира, не задумывалась, что человек может быть жив, а в следующий момент мёртв. Конечно, ей было известно про это, ведь она читала рубрики происшествий в газетах. Но никогда раньше она не осознавала всю хрупкость бытия так остро, как теперь, когда у неё на руках умер молодой мужчина.
— Простите, вы в порядке? — послышался мужской голос.
Джульетта подняла глаза. Рядом с ней стоял тот самый пассажир-блондин, который улыбнулся ей, когда они уходили с последнего ужина в ресторане первого класса.
— Да. Я не потеряла никого из близких, если вы это имеете в виду. И нет. Я не в порядке. — Слёзы снова заполнили её глаза. — Ведь на судне так много людей, которые лишились самых родных им людей. А вы? Ваша супруга спаслась? Ваши родственники живы?
— Я не женат и путешествовал в одиночестве. Вам не стоит стыдиться своих слёз. Вы сейчас в шоке — мы все в шоке. Пройдёт какое-то время, прежде чем мы сможем вернуться в норму. — Голос у него был сочувствующий, с американским акцентом, однако он говорил как образованный человек.
По щекам Джульетты текли слёзы, и она принялась рыться в своей сумочке в поисках платка.
— При обычных обстоятельствах я предложил бы вам свой платок, но, к сожалению, на мне сейчас чужая одежда. Милейшая женщина любезно дала её мне, хотя она, похоже, недооценила мои размеры. — И, распахнув пиджак, он продемонстрировал Джульетте, что пуговицы на его груди готовы лопнуть в любой момент.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Что случилось с вашей одеждой?
— Промокла, когда я плавал. Меня заверили, что к утру её высушат.
— Вы попали в воду и спаслись?! — ахнула Джульетта. — Пожалуйста, расскажите мне, как это произошло, то есть, конечно, если вы не против.
Он объяснил, что дождался, пока «Титаник» сильно осядет в воду, и, не спуская глаз с выбранной им полупустой шлюпки, нырнул и поплыл к ней. Им ничего не оставалось, как взять меня на борт.
— Вы не пострадали? Вы не испытываете никаких болезненных ощущений?
— Я чувствую себя нормально. Конечно, повторять этот опыт у меня никакого желания нет.
Джульетта рассказала ему про мужчину, за которым ухаживала, как у него прощупывался пульс, и он что-то бормотал, когда его подняли в шлюпку, и какую она испытала боль, когда матрос с «Карпатии» констатировал его смерть.
— Я чувствую себя самозванкой, — призналась она. — Я сказала офицеру Лоу, что умею оказывать первую помощь, но я не смогла уберечь своего единственного пациента.
— Судя по вашему рассказу, он слишком долго пробыл в воде. Что бы вы ни делали, ему уже нельзя было помочь. Не удивлён, что это вас настолько травмировало. Конечно, вы до сих пор в шоке.
У Джульетты снова затуманились глаза, и она промокнула их платочком.
— Меня зовут Роберт Грэм, — представился он. — А вы, я знаю, леди Джульетта Мейсон-Паркер. Я приметил вас в обеденном салоне, и кто-то за нашим столом назвал мне ваше имя. Вы путешествуете с матерью? Вас сопровождает кто-нибудь из мужчин?
Джульетта покачала головой:
— Мой отец остался дома, в Англии.
— В таком случае, пока вы на этом судне, я почту за честь предложить вам и вашей матушке свои услуги.
У него было открытое приятное лицо, и его предложение прозвучало искренне.
— Благодарю вас, — согласилась она. — Мы воспользуемся вашей помощью. На самом деле, не могли бы вы помочь мне послать маркониграмму моему отцу, чтобы сообщить ему, что мы живы? Полагаю, новость о затонувшем судне скоро достигнет Англии, и я не хочу, чтобы он переживал.
— Отлично, займусь этим немедленно. Сам я уже послал известия матери и сёстрам. Из гуманитарных соображений операторы Маркони отправляют сообщения бесплатно. Не хотите пройти со мной, чтобы составить текст?
Он предложил ей свою руку, и Джульетта оперлась на неё. Пока они шли до офиса Маркони, Джульетта ощущала сквозь рукав его пиджака успокаивающее тепло.
Разговор с Энни стал для Реджа последней каплей. Ему было дурно, голова кружилась от усталости, но он понимал, что, если приляжет, его после всего пережитого тут же одолеют кошмары. Оставаться на одном месте он тоже не мог. Если продолжать двигаться, может, ему удастся найти Джона за следующим поворотом, они обнимутся, и всё опять будет хорошо. Ему надо обсудить с кем-нибудь произошедшее, просто необходимо, а Джон — единственный подходящий для этого человек.
Один из моряков «Карпатии» составлял список. «Вот оно! — обрадовался Редж. — Я узнаю, на борту ли Джон, так как его имя будет в списке. Надо попросить моряка проверить весь список».
Редж терпеливо ждал, пока матрос закончит разговаривать с группой пассажиров. Это заняло довольно много времени. Редж стоял поодаль и не слышал, о чём они говорили, но понимал, что пассажиры пытаются узнать, живы ли их знакомые с «Титаника». Наконец моряк подошёл к Реджу.
— Пассажир или член экипажа? — спросил он.
— Член экипажа.
— Как зовут?
— Джон Хитченс.
Тот просмотрел список и занёс туда имя.
— Чем занимался?
— Официант первого класса.
Это также было записано.
— Похоже, что тебе не помешает поспать, — заметил моряк. — Спускайся вниз, в наших каютах найдутся свободные койки, выбери любую.
«Я не хочу спать. Я должен найти Джона».
Но моряк со списком повернулся и пошёл дальше. До Реджа дошло, что последние свои слова он не произнёс вслух. Затуманенным разумом он так и не понял: был Джон в списке или его там не было? Редж схватился было догнать мужчину со списком, но тот уже скрылся за углом. В какую сторону он пошёл?
Редж завернул в коридор с каютами. Судя по ковру, это могла быть зона первого класса. На этом судне зоны сменяли друг друга как-то непонятно. Пока он стоял в нерешительности, дверь одной из кают открылась, и перед ним предстал мистер Грейлинг.
— Ты что тут делаешь? — спросил он.
— Я ищу своего друга.
— Понятно, — нахмурился тот. — Ну, надеюсь, ты найдёшь его. Свою жену я пока не нашёл, и меня это всё больше беспокоит. Полагаю, ты её не видел?
— Да нет же! — с отчаянием в голосе воскликнул Редж. Он с трудом сдерживал слёзы. — Она должна быть на борту. Где же ей ещё быть?!
— Я не думал, что ты так переживаешь за неё, — удивился мистер Грейлинг.
— Переживаю, — кивнул Редж, глядя в пол. — Она была так добра ко мне.
— Полагаю, она дала тебе какие-нибудь баснословные чаевые. Да, она такая! — с досадой воскликнул мистер Грейлинг. — Не представляю, что с ней могло случиться, если только она не покинула шлюпку, в которую я её посадил, чтобы вернуться за чем-то в каюту. Ты вообще видел её после столкновения?
Редж покачал головой.
— Я стучался в дверь вашей каюты, но никто не отозвался, — сказал он.
— Ты не заходил внутрь?
— Она была заперта.
На какую-то долю секунды на лице мистера Грейлинга появилось выражение испуга, но он быстро взял себя в руки.
— Ну да, конечно. Так и должно было быть. Понимаю. Полагаю… Боюсь, я начинаю предполагать худшее. — Он говорил серьёзно, но без эмоций.
У Реджа снова выступили слёзы на глазах.
— Там ходит человек со списком, — сказал он. — Может быть, она в нём есть?
— Перекличка? Я уже проверял.
Редж вытер слёзы рукавом. Бедный мистер Грейлинг. Как ужасно было предполагать, что она, возможно, умерла. И зачем ей было вылезать из шлюпки? Что такого важного она могла забыть?
— Ты совсем плох, мальчик мой. Ты был у врача? Посмотри, у тебя ноги в крови.
Редж увидел, что бинты промокли насквозь.
— Тебе надо пойти отдохнуть, — не успокаивался мистер Грейлинг. — Позвать кого-нибудь на помощь?
— Я в норме, — промямлил Редж. — Но вы правы: мне надо прилечь. Спасибо, сэр. — И потом добавил: — Надеюсь, вы найдёте миссис Грейлинг.
Он повернулся и захромал обратно по коридору. Разговор с мистером Грейлингом крутился у него в голове. Как тот мог так спокойно рассуждать о гибели своей жены? И вообще, любил ли он её? Или был рад, что она больше не мешает ему проводить время с любовницей? Мог бы, по крайней мере, изобразить скорбь. Миссис Грейлинг такого отношения не заслужила.
И тут Редж припомнил кое-что из сказанного мистером Грейлингом. Тот говорил про перекличку. Так вот что это был за список! И имени Реджа там не будет, потому что он назвал имя Джона вместо своего. Идиот! Надо найти того человека со списком и внести изменения.
Но сначала он должен отдохнуть. Он настолько устал, что если сейчас же не ляжет, то просто упадёт. Редж кое-как добрался до каюты экипажа, выбрал койку в самом дальнем углу и отключился, как только его голова коснулась подушки.
Зоны, где размещались пассажиры первого и второго классов, на «Карпатии» были существенно меньше, чем на «Титанике», а вот зона третьего класса наоборот больше, при одинаковой базовой обстановке и оборудовании. Изначально судно, почти полностью загруженное, направлялось из Нью-Йорка к берегам Италии. так что разместить и накормить семьсот одиннадцать пассажиров, спасшихся с «Титаника», было серьёзной проблемой. Были заняты каждая койка, каждый стул, многие спали на полу; персонал на кухне «Карпатии» сбивался с ног, обслуживая дополнительные места в ресторанах.
С первого взгляда не представляло труда отличить пассажиров «Титаника» от тех, кто изначально плыл на «Карпатии». У первых были остановившиеся глаза, они продолжали глубоко переживать случившееся с ними, в то время как вторые смотрели на них со смешанным чувством сострадания и любопытства, как на редких животных в зоопарке. Джульетта отмечала, что практически все на борту вели себя очень корректно, как и подобает в сложившейся ситуации, все, кроме её матери.
— Мы не должны стоять в очереди, чтобы войти в ресторан, это неприемлемо, — заявляла она во всеуслышание. — Они вообще знают, кто мы?
— Тише, мама, — шипела на неё Джульетта.
— Мы заплатили за наши билеты больше, чем пассажиры «Карпатии», так что у нас приоритет.
— Это другая судоходная компания. Мы этим людям не платили ничего.
Роберт был единственным человеком, с которым она могла общаться. Он сохранял спокойствие, был прагматичен и решал проблемы по мере их появления. Он подыскал для Джульетты и её матери небольшую каюту во втором классе, добыл для них в парикмахерском салоне туалетные принадлежности, договорился, чтобы постирали блузку леди Мейсон-Паркер, принёс аспирин, когда та пожаловалась на головную боль.
При любой возможности Джульетта старалась улизнуть, чтобы вместе с ним пройтись по палубам, где они вели бесконечные беседы о том, что произошло и почему, и пытались как-то осмыслить пережитое.
Джульетта хотела узнать имя молодого человека, умершего у неё на руках. Вместе с Робертом они пошли к офицеру Лоу, и тот сообщил, что скончавшийся был опознан: это двадцатипятилетний пассажир первого класса Фредерик Бейнс, торговый представитель фармацевтической компании, путешествовавший один.
— Как и я, — заметил Роберт. — Но только он на два года моложе.
— И всё-таки вы спаслись, — подчеркнула Джульетта. — Я всё ещё не могу отделаться от мысли, что сделала для него не всё необходимое.
— В колледже я занимался лёгкой атлетикой и до сих пор играю в хоккей. Может быть, Фредерик Бейнс был в худшей физической форме или, скорее всего, слишком Долго плыл до шлюпки.
Офицер Лоу кивнул, подтверждая:
— Да, он долго пробыл в воде. Пульс у него едва прослушивался, а органы, по всей видимости, начали отказывать ещё до того, как мы подняли его на борт. Врач сказал, что при такой температуре воды даже самый здоровый человек может продержаться в ней не более двадцати минут. Вы сделали для него всё, что было возможно, леди Мейсон-Паркер.
— Спасибо за ваши слова.
— Я позволю себе предложить вам следующее… Может быть, вы напишете письмо его матери и расскажете о последних часах жизни сына? Я уверен, для неё будет большим утешением узнать, что о нём хорошо заботились перед смертью. Если вы найдёте в себе силы написать такое письмо, я прослежу, чтобы оно было доставлено.
Джульетта пообещала это сделать. Ей было только в радость найти себе дело, которое займёт её на какоето время. Роберт читал черновики её письма, делал свои замечания и в конце концов оценил его как идеальное, так что она аккуратно переписала текст и отнесла его офицеру Лоу.
Спастись удалось большинству знакомых Джульетты. Новость о том, что миссис Грейлинг не оказалось среди них, застала её, когда Роберт был рядом.
— Как такое могло случиться?! — в отчаянии восКликнула Джульетта. — Я была уверена, что всех женщин, ехавших первым классом, стюарды сопроводили к шлюпкам. — Она и представить себе не могла, что произошло.
— Что-то пошло не так, полагаю. Видимо, она стала одной их четырёх погибших пассажирок первого класса. Две остались со своими мужьями, а ещё одна, насколько я слышал, просто побоялась садиться в шлюпку. Но нет никаких сведений по поводу того, что случилось с миссис Грейлинг. Подозреваю, это так и останется тайной.
— Но её муж выжил. Почему он не помог ей спастись?
— Я вижу, вы были к ней неравнодушны, — заметил Роберт.
— По правде говоря, я не была с ней близко знакома, хотя она и пригласила нас на ужин после прибытия в Нью-Йорк. Я думаю, они с моей матушкой замышляли подобрать мне американского мужа. — Как только эти слова сорвались с её губ, Джульетта покраснела, жалея о сказанном.
Но Роберт лишь улыбнулся:
— Не могу поверить, что вы не в состоянии самостоятельно подыскать себе супруга. Мужчины должны выстраиваться к вам в очередь.
Джульетта покраснела ещё гуще.
— Мне не стоило говорить вам об этом, — проборотала она. — Забудьте, что я сказала.
Про малозначительный факт своей беременности она не вспоминала с того момента, как произошла катастрофа. Эта тема больше не была самой актуальной в её жизни. У неё даже тошнота прошла из-за того, что на неё обрушилось столько насущных проблем.
— Отнюдь. Мне любопытно послушать о приёме у Грейлингов. Они известны тем, что ведут замкнутый образ жизни. Я много лет не слышал о том, что они дают ужины.
— Как жаль, что этот ужин не состоится. Я так надеялась узнать её поближе. — У Джульетты выступили слёзы на глазах.
Чтобы как-то её отвлечь, Роберт произнёс:
— Кстати о прибытии в Нью-Йорк, у вас забронирован отель или вы остановитесь у родственников?
— Кажется, мы будем жить в «Плазе». Надеюсь, они оставят за нами номер, несмотря на то что мы приедем на сутки позже.
— О да, конечно. Я почту за честь, если вы позволите мне сопроводить вас по прибытии. В порту будет страшная суматоха, когда навстречу рванутся встревоженные родственники и репортёры. Но меня будет ожидать личный шофёр. Я могу предложить вам свою помощь?
— О да. Пожалуйста.
Перспектива прокладывать дорогу через толпу и искать такси в незнакомом городе была пугающей. Кроме того, Джульетте совсем не хотелось терять Роберта, после того как они прибудут в порт. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности.
Открыв глаза, Редж растерялся: почему он лежит на нижней полке, а не на верхней над Джоном? Рядом с ним был иллюминатор, и он смог разглядеть, что уже разгар дня, вот только какого? И тут на него нахлынуло всё разом: ужас, который он пережил в воде; затравленный взгляд Энни, когда он сообщил ей, что не смог спасти её сына; отсутствие Джона. Тот пропал, почти наверняка погиб. Это было невыносимо. Сердце Реджа колотилось так сильно, что он боялся в любую секунду умереть, но в то же время был не в состоянии открыть рот и позвать на помощь. Охваченный паникой, он весь покрылся потом и тяжело дышал.
«Что мне теперь делать? — спрашивал он себя. Как я буду жить дальше? Как я всё это вынесу?»
— Ты в порядке? — спросил его кто-то. — Тебе больно? Ты только что стонал.
Подняв голову, Редж увидел стюарда из второго класса, имени которого не знал.
— Всё хорошо, — выдавил он. — Какой сегодня день?
— Вторник. Говорят, мы зайдём в порт Нью-Йорка в четверг вечером, потом нас переведут на другое судно, «Седрик», и мы поплывём домой. Ты когда-нибудь ходил на «Седрике»? Что-нибудь знаешь о нём?
Услышав это, Редж пришёл в ужас. Ему хотелось только одного: как только судно придёт в Нью-Йорк, сбежать по сходням на твёрдую землю и никогда больше её не покидать. Ещё один трансатлантический переход он просто не переживёт. А вдруг «Седрик» столкнётся с айсбергом и всё повторится снова? Тут до Реджа дошло, что он не ответил на вопрос, и он сказал:
— Нет.
— А ты разговорчивый.
Редж отвернулся к стене. Он знал, что ему не под силу вынести ещё один переход через океан. После того как он сойдёт на землю послезавтра вечером, он больше никогда не ступит на борт судна. По правде говоря, ему вообще хотелось оказаться как можно дальше от воды. Тело у него затекло, но мозг судорожно работал: он пытался сообразить, как ему выжить в одиночку, если он уволится из «Уайт Стар Лайн». Он располагал зарплатой за этот рейс, за вычетом стоимости разбитой посуды, и было ещё пять фунтов, которые дала ему миссис Грейлинг. Хватит ли этого, чтобы снять жильё и продержаться до того, как он найдёт работу? Америку называют страной возможностей. Если удастся начать здесь новую жизнь, ему больше не придётся плавать на судах. Вот о чём он размышлял сейчас.
В коридоре раздался грохот, и Редж от страха нырнул под одеяло.
— Да это всего лишь поднос, объяснил ему стюард с соседней койки. — Кто-то уронил поднос. Ты совсем плох, парень. Пойдём что-нибудь перекусим. Я умираю с голоду.
— Спасибо, я не хочу. — Он не мог заставить себя есть. Желудок словно бы завязался в узел, и Реджу казалось, что места для пищи там просто нет.
Он заставил себя думать о том, чем будет заниматься в Нью-Йорке. Он мог бы работать официантом в элитном ресторане. Он читал про такие места на Пятой авеню и в районе Централ-парка, но, чтобы туда устроиться, ему понадобится рекомендация. Если бы его личное дело в «Уайт Стар Лайн» было безупречным, если бы в нём отсутствовали упоминание про разбитую посуду, поедание остатков с тарелок клиентов и ещё то обвинение в краже с предыдущего года… Реджу не пришло в голову, успел ли Латимер занести все эти проступки в дело, и даже если успел, то сохранились ли эти документы, да и выжил ли сам Латимер.
Редж не мог мыслить логически. Его полностью захватило чувство безысходности. Он погибнет от голода на улицах Нью-Йорка, не найдя работы и крова, и всё из-за подпорченной репутации. Никто не захочет иметь с ним дело. К тому же в этом городе ему не к кому обратиться за поддержкой. Дома, в Саутгемптоне, он попросил бы соседей помочь ему получить работу в городском совете или выпросил позволения подавать чай и сконы[218] в кафе «Сивью», но тут он был совершенно один. Вернуться в Саутгемптон Редж не мог, потому что для этого пришлось бы снова пересекать океан, а он знал, что не способен на это.
Что бы посоветовал ему Джон? Тот был сообразительным малым, у него всегда и на всё были ответы. Что бы делал Джон, окажись он тут, на «Карпатии», после того, как чуть не погиб, и в то время как десятки людей умерли у него на глазах, а их стоны звучали в его голове? В любом случае не сидел бы, понурясь, а действовал.
Если бы Джон был жив, они вместе обосновались бы в Нью-Йорке. У Джона был идеальный послужной список в «Уайт Стар Лайн», и ему удалось бы заполучить работу в элитном ресторане, ну а Редж нашёл бы что-нибудь поскромнее, а однажды — кто знает! — они смогли бы начать собственное дело. Их жёны стали бы подругами, дети ходили бы в одну школу, а жили бы они на одной улице и, может быть, даже организовали свою футбольную команду. «Хватит! Прекрати! — приказал он себе. — Ты только мучаешься без толку».
Этого никогда не случится, и в этом не было вины Реджа. Если бы только он нашёл Джона, то они держались бы вместе! Если бы ему удалось спасти Финбара и выйти из ситуации настоящим героем, тогда в «Уайт Стар Лайн», может быть, закрыли бы глаза на его промахи. Но он облажался, и парень погиб.
Почти весь день Редж провалялся на чужой койке, прокручивая в голове свои проблемы, но не находя решений. Его мозг словно погрузился в туман. Он чувствовал, что ответы где-то рядом, но никак не мог их сформулировать.
С наступлением темноты голод взял своё, заставив его выбраться из койки и узнать дорогу в столовую для персонала. Там подавали рагу с толчёным картофелем, и он позволил поварам положить себе огромную порцию. Стоило ему начать есть, как он, к великому своему удивлению, почувствовал себя намного лучше. Он огляделся вокруг и заметил мужчину, который накануне проводил перекличку.
«Мне надо с ним поговорить, я должен назвать ему своё настоящее имя», подумал Редж. Но в тот же миг ему в голову пришла настолько очевидная идея, что он поразился, как она не возникла раньше. Он же числился в списке выживших под именем Джона, так почему бы ему не остаться Джоном? В Нью-Йорке он может использовать это имя при поиске работы, и когда менеджер ресторана позвонит в «Уайт Стар Лайн» за рекомендацией, ему скажут, что у Хитченса безупречный послужной список. План был идеальным.
Редж почувствовал себя ближе к Джону, как если бы смерть и не разлучала их.
Разумеется, ему придётся написать матери и Флоренс и всё им объяснить. Они попытаются убедить его вернуться домой, но он даст им понять, что не может решиться на ещё одно плавание через океан. Может, через год или больше что-то изменится, но сейчас у него не было выбора.
Ему также придётся написать семье Джона. Он должен будет признаться им, что использует его имя. Такое письмо написать будет весьма непросто, но, если он разъяснит свои резоны, они обязательно поймут. Это всё лишь ради того, чтобы встать на ноги. Он не сомневался, что сам Джон не стал бы возражать.
Редж прямо слышал, как тот говорит ему со своим характерным ньюкаслским выговором: «Да, конечно, бери моё имя, старик. Я буду только счастлив!»
Милдред уговорила Энни поселиться у них, в каюте первого класса, где было целых две спальни. Её супруг ночевал в кресле в салоне первого класса. Энни попыталась оспорить этот план, но после того, как Милдред уложила Ройзин на свою кровать с балдахином, укрыв её стёганым одеялом, и предложила Патрику принять ванну, сил сопротивляться у Энни не оказалось. Дети привязались к Милдред, они льнули к ней в поисках чувства безопасности, которое не получали от своей отчаявшейся матери.
Когда Энни проснулась на следующее утро, с момента исчезновения Финбара прошло уже больше суток. За бортом светило солнце, из коридора доносились разговоры пассажиров, направлявшихся на завтрак, пронзительно плакал голодный малыш. Жизнь продолжалась — жестоко и неумолимо, — хотела она этого или нет.
— Патрик спрашивал меня, что случилось с Финбаром, — тихо сообщила ей Милдред. — Я сказала, что тот сейчас с Господом, но думаю, его это не удовлетворило. Патрик считает, что это он виноват, потому что отпустил руку брата. Вы в состоянии с ним об этом поговорить?
— Конечно. Это мой долг. — Энни закрыла лицо руками, пытаясь сообразить, что же ей сказать. Казалось, что нет конца трудным ситуациям, а у неё не было сил их решать. В конце концов, после завтрака, взяв Патрика за руку, она отвела его на палубу и рассказала всю правду.
— Рука Финбара выскользнула из твоей, потому что, когда мы поднимались по лестнице, кто-то сказал, что внизу потоп, а ты ведь знаешь, какой любопытный у тебя брат? Он не мог не пойти туда. Он просто не смог устоять. Потом он заблудился там, внизу, и к тому времени, когда Редж его нашёл, было уже поздно садиться в шлюпки. В этом никто не виноват, кроме него самого. Ему обязательно нужно было сунуть туда свой нос.
— А где он сейчас, мам? Я ещё увижусь с ним когда-нибудь?
— Да увидишься, но очень нескоро. Когда мы умрём, мы все отправимся на небеса, и Финбар будет нас там ждать.
— Я бы хотел попасть на небеса прямо сейчас, — прошептал Патрик, и Энни прижала его к себе.
Кто сказал, что дети не испытывают таких же сильных чувств, как и взрослые? Патрик лишь внешне оставался спокойным, но в глубине души переживал гибель брата не меньше, чем Энни.
— Ты должен быть сильным и смелым. Финбар хотел бы, чтобы ты был вдвойне счастлив: за себя и за него. Подумай о том, каким бы он хотел, чтобы ты вырос, и я сделаю то же самое, и мы поддержим друг друга. И так мы сможем пережить наше горе.
Если бы всё было так просто, рассуждала позже Энни. Она с ужасом представляла себе, как они спустятся по трапу и ей придётся сообщить о случившемся Симусу. Он так гордился своим старшим сыном. Он всё не мог оторваться от его тетрадей, где учительница писала «Отлично» или «очень хорошо». «Ты только посмотри, какое у него сочинение, Энни!» — говаривал муж. Или: «Взгляни, какой сложный ответ, а он нашёл!» Ради этого Симус отправился в Америку — чтобы построить для них новую жизнь. Лучше бы он не делал этого. Лучше бы они все остались дома.
Ей казалось, что Симус обвинит её в гибели Финбара, потому что она и сама себя винила. Ей не следовало ни на секунду спускать с сына глаз, и она не должна была садиться в шлюпку без него. Так она и сказала Мэри, женщине из Майо, которая пришла утром посидеть с ней на палубе.
— Никто в этом не виноват, — заверила её Мэри. — Там творилось такое сумасшествие. Чистый ад. Выжить или утонуть было лишь делом случая. Ты знаешь, сколько из нашей компании спаслось людей? Только я и моя племяшка Элизабет.
Энни пришла в ужас.
— Но что случилось с Эйлин и Кэтлин? Они шли впереди меня. Кэтлин уговаривала меня сесть в лодку. Куда же она делась?
— Мы точно не знаем, но, похоже, она вернулась за своим братом.
Энни закрыла лицо руками: эта смерть тоже на её совести.
— А Эйлин не захотела покидать своего мужа, — продолжала Мэри. — Когда офицер сказал, что Оуэна не пустят в шлюпку, она отказалась идти туда без него. Я сама это слышала. В тот момент мы не понимали, что происходит. Никто ведь не сказал, что судно тонет и, если не сядешь в лодку, погибнешь. Может, им стоило это объявить?
Энни тронула Мэри за руку.
— Как это, должно быть, тяжело — потерять сразу двенадцать друзей. Эйлин и Кэтлин такие замечательные. Они были так добры ко мне. Я не могу передать тебе, как они помогли мне.
Им нечем было утешить друг друга, у них просто не было слов. Некоторое время они просидели молча, держась за руки и глядя на других спасшихся пассажиров, которые тоже горевали по своим погибшим. Завершив круг по палубе, к ним подошла Милдред с детьми.
Малыш Киран увидел маму и разрыдался, протягивая к ней ручонки. У Ройзин тоже глаза были на мокром месте, она прижималась к ноге Милдред и сосала палец.
«Детям повезло, что они могут поплакать», — подумала Энни. После всеобщего плача во время службы большинство взрослых на судне сдерживали свои слёзы. Словно они не могли позволить себе расслабиться. Может, им казалось, что их рыдания только усугубят страдания тех, кто переживал ещё большую потерю. Как только они окажутся на суше, как только приедут домой к своим семьям, они будут горевать неделями, месяцами и годами.
Вместо атмосферы оживлённой беседы и смеха, царившей на «Титанике», здесь звучали приглушённые голоса и слышался звон столовых приборов или стук тарелок, когда официанты составляли их в стопки. Энни наконец удалось запихнуть в себя какую-то еду: что-то безвкусное и нетвёрдое, типа яичницы, или супа, или хлеба. Милдред и её муж сидели вместе с ней, помогая Патрику и Ройзин разрезать мясо и расспрашивая их о жизни дома.
— Я говорил тебе, что у меня в Милуоки есть автосалон? — спросил Джек Патрика.
И Энни впервые после того, как затонул «Титаник», увидела, как оживился её сын, пока они обсуждали модели «фордов», новейшие «шевроле» и «рэмблеры».
— Приезжайте к нам, и я устрою тебе тест-драйв, — пообещал Джек.
— Можно, мам? — попросил Патрик.
— Может, мы и воспользуемся вашим предложением, — согласилась Энни.
Порой случались моменты — они длились не больше минуты, некие преходящие окна во времени, когда она забывала про случившийся кошмар, но потом действительность обрушивалась на неё со всей остротой: «Я потеряла Финбара. Он никогда больше не вернётся».
— Со временем вам полегчает, — сказала ей Милдред. — Горе никогда не пройдёт, но с годами оно станет не таким сокрушающим.
Энни надеялась, что так и случится, но пока что ей предстоял самый ужасный момент в жизни — она должна сообщить Симусу.
В четверг утром объявили, как будет происходить высадка пассажиров. Американскую таможню на острове Элис проходить никому не придётся. Помимо утраченHых вещей, мало кому удалось сохранить документы. Они причалят к пятьдесят четвёртому пирсу на реке Гудзон. Пассажиры каждого класса будут спускаться в свою очередь, родственников выстроят в соответствующем порядке. Тем, кто лишился всего, будет оказана помощь. Ожидалось присутствие репортёров и фотографов, но на пирс они допущены не будут.
Энни попыталась отрепетировать, что она скажет Симусу, когда они встретятся, но никак не могла набраться мужества. У неё было целых четыре дня на то, чтобы начать привыкать к невыносимой боли, а ему ещё только предстояло о ней узнать. Она понимала, что не было способа избавить его от этого. Если бы только Энни могла нести эту ношу одна, она бы с радостью на это согласилась.
Они наблюдали, как «Карпатия» обогнула южную оконечность Манхэттена и направилась в устье Гудзона. Словно подстраиваясь под всеобщее настроение, шёл мелкий дождик, закрывая серой пеленой высоченные дома, которые назывались небоскрёбами. Они двигались мучительно медленно, но около 9:30 наконец встали на прикол. Пассажиры первого класса начали сходить на берег. Энни слышала крики радости воссоединявшихся родственников, но сколько было тех, кто лишился будущего в момент, когда жена не встретиламужа, а брат — сестру. Но о случае, подобном их, когда мать выжила, а её ребёнок погиб, она не слышала.
«Другие матери не расставались с детьми, — с горечью думала она. — Все, кроме меня».
Милдред и Джек остались на судне, которое вскоре отправится в обратный рейс к Средиземному морю, как только всё приведут в порядок и возобновят запасы. Они сидели вместе с Энни и её детьми, пока в одиннадцать часов не прозвучал сигнал для пассажиров третьего класса.
Энни медленно взяла малыша, повесила на руку сумку и велела Ройзин держаться за её пальто с одной стороны, в то время как Патрик держался за неё — с другой. Волоча ноги, они двинулись вниз по сходням. Она посмотрела туда, где стояли встречающие пассажиров третьего класса, но там было слишком много людей, чтобы разглядеть среди них Симуса.
Он сам нашёл её. Как только они сошли с трапа и ступили на пирс, Симус пролез через деревянное ограждение и бросился к ним, сияя от счастья. У Энни разрывалось сердце, когда у неё на глазах его счастливая улыбка потухла, стоило ему встретиться с ней взглядом и потом посмотреть на Патрика, Ройзин и малыша. Он глянул ей за спину, поискал глазами, потом снова посмотрел на Энни, и словно что-то внутри у него разломилось на две части.
— Нет! — закричал он с таким отчаянием, что люди вокруг стали оборачиваться.
— Прости меня… — прошептала Энни.
Он притянул её к себе, обхватил руками и уткнулся лицом в шею. Все эти тринадцать месяцев разлуки Энни представляла себе, как они встретятся, как обнимутся, каким будет их первый вечер вместе, но никогда, даже в самых диких фантазиях, она не предполагала, что это произойдёт вот таким образом. Её супруг, с которым она прожила тринадцать лет, содрогался от горестных рыданий, не в состоянии вымолвить ни слова, и все их планы на будущее смыло навсегда одним трагическим поворотом судьбы.
Редж пришёл к врачу, чтобы поменять окровавленные бинты на ногах. Его пальцы раздулись и стали фиолетовыми, ногти почернели. Выглядели ступни чудовищно, словно это были не его ноги.
— Делайте перевязки, — посоветовал ему врач. — По мере заживления будут формироваться волдыри. Если вы не будете поддерживать стерильность, может начаться гангрена.
Реджу удалось натянуть ботинки, не завязывая шнурков. Свою форму официанта он забирать не стал. Она ему больше не понадобится. В Нью-Йорке ему больше подойдёт серый костюм, который ему выдали раньше.
Экипажу «Титаника» было объявлено, что они сойдут на берег после того, как все пассажиры покинут судно. Затем их доставят на борт «Лапландии», другого судна, стоявшего у пирса. Там разместят по каютам, где они будут ожидать судна, которое заберёт их обратно в Англию. Редж словно оказался в тюрьме. Как только они пришвартовались, он не мог отделаться от ужаса при виде воды. Ему хотелось как можно скорее бежать с «Карпатии» на сушу и попытать счастья в городе. Как только пассажиры третьего класса выстроились в очередь, Редж пристроился к ним, позади семейства из Восточной Европы. Благодаря тёмным волосам, он вполне мог сойти за одного из них, что ему и удалось. Их пропустили вниз, и он так и шёл с ними по пирсу до самого выхода.
Когда открылась дверь, Редж отпрянул при виде вспыхнувших огней и громких звуков. Всё это напомнило ему взрывы ракет, которые запускали с тонущего «Титаника». От ужасных воспоминаний у него начался приступ удушья. Дезориентированный и испуганный, он зажал уши руками.
— Вам плохо? — спросил женский голос.
— Что это за вспышки? Откуда такой шум?
— Это вспышки фотокамер, обеспечивающие свет. Без них невозможно получить качественные снимки. Думаю, вам нужно держаться от них подальше. — Женщина посмотрела на Реджа — он был бледен, глаза вытаращены. — Вы один? Вас никто не встречает?
— Я никого не знаю в Нью-Йорке, — сообщил он. — Не знаю, куда мне идти.
Она кивнула:
— Не переживайте. Я вам помогу. Я — Мадлен Баттерворт из Женского комитета помощи пострадавшим. Мы тут ради таких, как вы. У вас есть работа?
Редж покачал головой.
— Я планирую найти работу как можно скорей, — сказал он.
— Денег нет?
Редж решил не упоминать про пятёрку, полученную от миссис Грейлинг, и помогал головой.
— Вам, похоже, сильно досталось, — заметила женщина. — Я отвезу вас в общежитие, где вы переночуете, и раздобуду денег, необходимых на первое время. Если вы сообщите мне свои данные, я помогу оформить иск против «Уайт Стар». Я так понимаю: вы лишились всех своих вещей и документов?
Редж кивнул. Он сохранил разрозненные части своего паспорта, но ему были нужны документы на имя Джона.
— Идите со мной, — пригласила она. — Я расскажу всё подробней, пока мы будем ехать в машине.
Редж зажмурился. Он ещё никогда в жизни не ездил на авто.
— Нам придётся прорваться через толпу фотографов. Вы готовы? Я всё время буду рядом.
Он сказал, что готов, и пока они выходили, прикрывал лицо руками, чтобы его не сфотографировали. На улице в ожидании стояла целая вереница чёрных авто. Мадлен Баттерворт договорилась с водителем одного из них, и они забрались внутрь.
Она улыбнулась Реджу:
— Вот видите? Женщины Нью-Йорка позаботятся о вас. По нашему призыву почти каждая манхэттенская семья, владеющая автомобилем, согласилась помочь доставлять пассажиров с «Титаника».
— Куда мы едем? — робко спросил Редж, когда машина сревом и содроганием завелась и отъехала от тротуара.
— Я везу вас в муниципальные меблированные комнаты на 25-й Восточной улице. Это недалеко. Там о вас позаботятся, пока не пoдыщете себе жильё. А теперь, она достала блокнот и ручку, назовите своё имя.
— Джон Хитченс, — ответил Редж. От вранья его бросило в краску, но, если речь о том, чтобы выправить ему новые документы, он должен стать Джоном.
— Где вы родились, Джон?
— В Ньюкасле, но я давно не был дома. — Он подумал, поймёт ли она, что у него нет характерного выговора. Но она ничего не заметила.
— Каким классом вы путешествовали?
Редж замялся:
— Вообще-то, я член экипажа. Официант первого класса. — Развернёт ли она машину назад в порт, туда, где стоял «Лапланд» и куда переселили экипаж?
— Неужели «Уайт Стар Лайн» не разместили на ночёвку экипаж? Это возмутительно.
— Они разместили, — признался Редж. — Но надо было ночевать на другом судне, а я не могу больше оставаться на воде. Я решил не возвращаться в море и найти работу в Нью-Йорке.
— Ничего удивительного, — отреагировала она. — Я даже представить себе не могу, что вам пришлось пережить. Но я вам помогу. Я дам вам четыре доллара, этого хватит на пару дней. В общежитии вас накормят завтраком, там же подскажут, как пройти в нашу контору на пирсе. Приходите завтра утром, я посмотрю, чем ещё смогу вам помочь. Перво-наперво свяжитесь с «Уайт Стар Лайн» и сообщите им, что вы в безопасности.
Редж прикусил губу. А вдруг там окажется кто-нибудь из «Уайт Стар» и прикажет ему вернуться к экипажу «Титаника»? А там обязательно найдутся те, кто его узнают и проболтаются, что он вовсе не Джон Хитченс. И тогда провалится план начать жизнь с чистого листа. Он должен всё тщательно обдумать.
Машина подрулила к высокому серому зданию со множеством окон.
— Мы на месте! — воскликнула Мадлен.
Они вместе вошли в вестибюль, и она заговорила с комендантом.
— Хотите что-нибудь поесть или попить? — спросили Реджа, но он замотал головой. Он хотел побыстрей оказаться в кровати в здании, которое стоит на земле и никуда не плывёт.
Его отвели наверх в общую спальню, где уже лежала по койкам по крайней мере дюжина мужчин. Все они крепко спали, и Редж понял, что уже очень поздно. Он снял пиджак, переложил деньги в карман брюк, так, на всякий случай, и забрался в койку. Несмотря на соломенный матрас, жёсткую подушку и колючее одеяло, Редж был доволен. Он знал, что теперь сможет заснуть. Он настолько измучился, что не выспался даже после двенадцати часов сна на «Карпатии».
Редж лежал и ждал, пока заснёт, испытывая при этом странное чувство: как будто находился посреди океана и плыл. Он остался совсем один во всём мире, никому не подчинялся, никому ничего не был должен. Уже засыпая, Редж решил, что завтра не пойдёт на встречу к Мадлен Баттерворт. Он порвёт со своей прошлой жизнью и начнёт всё сначала, но не как Редж Партон, а как Джон Хитченс. С помощью погибшего друга он избавится от странного тумана в голове и тяжести в членах и добьётся успеха в жизни. Когда силы вернутся к нему.
Реджа разбудил мужской голос, говоривший с американским акцентом:
— Если хочешь позавтракать, быстро спускайся вниз. Кухня закрывается в девять.
— Благодарю вас.
— Эй, да ты англичанин! С «Титаника»? Ваши тут были, но вроде уже ушли.
Редж встал и потянулся за пиджаком.
— Спасибо, что сказали мне про завтрак.
— Спускайся вниз и дальше — через холл, мимо не пройдёшь.
В столовой стояли рядами длинные столы. Еду нужно было забирать из раздаточного окна: густой суп, под названием чаудер, и огромный ломоть хлеба. Редж поел, а потом выяснил, где находится ванная комната.
Глянув на себя в зеркало, он пришёл в ужас. На «Карпатии» в туалете для персонала зеркал не было, но тут словно кто-то чужой смотрел на него. Его щёки и подбородок заросли длинной щетиной, из-за которой он выглядел старше своих лет.
— Где можно купить бритву? — поинтересовался он, и ему показали, где находится аптека.
Если он хочет выглядеть презентабельно, ему так же понадобятся мыло, зубная щётка, масло для волос и расчёска.
По дороге в аптеку ему попался газетный киоск. Один из заголовков гласил:
ТИТАНИК: ИСТОРИИ ТЕХ, КТО ВЫЖИЛ
Под ним — другой, поменьше:
ГОЛОСА УМИРАЮЩИХ БЫЛИ СЛЫШНЫ ЦЕЛЫЙ ЧАС
Реджа передёрнуло. Похоже, кое-кто из спасшихся пассажиров не замедлил поделиться с прессой своими впечатлениями, но у него не было желания читать их. Ему нужны были голые факты, поэтому он купил «Нью-Йорк таймс», где публиковался полный список живых и погибших. Сжимая в руках газету, он дошёл до аптеки и, купив всё необходимое, вернулся в общежитие. К тому времени оно опустело: все разошлись по своим делам. Редж вошёл в спальню, где провёл ночь, и открыл газету, — его так сильно трясло, что пришлось сесть.
В газете чёрным по белому было напечатано, что Реджинальд Партон числится среди погибших, в то время как Джон Хитченс остался в живых. Ощущение от прочитанного было чрезвычайно странным. Появится ли такой же список в английских газетах? Видели ли его уже мать и Флоренс, и справляют ли они по нему поминки? Флоренс будет безутешна. Она надеялась провести остаток жизни рядом с ним. А вот что касается матери… Редж был уверен, что ей будет не хватать только денег, которые он присылал, но братья станут искренне горевать. Он должен немедленно написать всем им.
Редж сложил газету и отправился в ванную комнату мыться и бриться. Он почистил пиджак и брюки, почистил зубы, намаслил волосы и оглядел себя в зеркале: уже гораздо лучше. Может, ему стоит прямо сейчас заняться поиском работы? Но сначала он пошлёт телеграмму.
Комендант общежития сказал ему, что контора «Вестерн Юнион» находится на Бродвее, не доходя до Таймс-сквер, и туда можно доехать на трамвае, но Редж предпочёл пройтись. Он всегда любил ходить пешком. В чужом месте это помогает лучше ориентироваться. Следуя инструкциям коменданта, он миновал парк вокруг Сити-Холла и оказался на Нижнем Бродвее, по обе стороны которого стояли такие высокие здания, что солнечный свет не достигал земли. Редж задрал голову, но количество этажей сосчитать не смог. Дома нависали над ним так, что перехватывало дыхание. У него сложилось впечатление, что он идёт по узкому каньону с отвесными скалами.
По улице в обоих направлениях Двигались трамвай, кареты и автомобили; в воздухе стояли бензиновые пары. Всякий раз, когда какой-нибудь водитель жал на сигнальный рожок, Редж чуть ли не подпрыгивал от неожиданности, и сердце у него начинало бешено колотиться. По тротуарам перемещались толпы народа. Казалось, что все эти люди торопились по каким-то срочным делам. Они проходили мимо, не обращая на него никакого внимания, словно Редж был невидимкой.
Контора «Вестерн Юнион» находилась дальше, чем он рассчитывал, но Редж нашёл её сразу, потому что над входом висела огромная вывеска. Он вошёл внутрь, и его направили в зал, где за конторками сидели служащие.
— Следующий! — крикнул ему один из них.
— Сколько стоит послать телеграмму в Англию, в Саутгемптон? — спросил Редж.
За десять слов — три доллара и двенадцать центов. Вам хватит десяти слов? — у парня был гнусавый выговор, и он так быстро произносил слова, что Реджу понадобилось несколько мгновений, чтобы понять его. Редж покраснел: он потратил больше доллара в аптеке, и теперь у него почти не осталось американских денег.
— Вы можете разменять пять английских фунтов? — справился Редж, доставая банкноту из кармана. Вид у неё был жалкий: бумага покоробилась и была покрыта соляными разводами. Прошу прощения, она слегка намокла.
— Я не уверен, что смогу принять её. Я должен поговорить с начальством. — Служащий поднялся и ушёл.
Редж опёрся локтями о конторку и положил голову на руки; он был близок к тому, чтобы разрыдаться. Что делать, если они откажутся принять деньги? Ну почему всё так сложно?
— Простите, сэр. — Через пару минут появился мужчина постарше, за ним следовал молодой служащий. — Могу я посмотреть на банкноту, о которой идёт речь?
Редж просунул её вперёд. Мужчина оценил состояние Реджа и вид денег.
— Вы не могли бы объяснить мне, что произошло с этой купюрой?
— Я был на «Титанике», — сказал ему Редж. — Мы прибыли в порт вчера вечером. Я хочу сообщить матери, что со мной всё в порядке.
Начальник вернул Реджу банкноту.
— В таком случае, сэр, мы не возьмём с вас денег. Пожалуйста, напишите текст на этом бланке, вручил он Реджу листок бумаги, — и мы отошлём телеграмму бесплатно.
Редж был потрясён.
— Спасибо, — сказал он. — Большое вам спасибо!
Теперь ему надо было обдумать, что именно написать. В голове не было ни единой мысли. Редж решил написать Флоренс и попросить её передать новость семье. Он ограничился только фактами, стараясь быть как можно короче: «В НЬЮ-ЙОРКЕ ТЧК ОСТАНУСЬ ПОКА ТЧК СКОРО НАПИШУ ТЧК СКАЖИ МАТЕРИ ТЧК РЕДЖ». Он надписал адрес дома, где жила Флоренс, и передал телеграмму служащему.
— Вы не хотите указать обратный адрес, чтобы она могла связаться с вами?
— У меня пока нет адреса.
— Хорошо, я немедленно её отошлю. Удачи тебе, приятель.
Редж задумался. Не следует ли ему послать телеграмму матери Джона? Как-то раз он видел их адрес на ведомости Джона и знал, что писать нужно на Вест-роуд, Ньюкасл, хотя он и не запомнил номера дома. Но парнишка-почтальон наверняка знает, в каком Доме они живут. Что ей написать? «Простите, но ваш сын не выжил, и я взял себе его имя…» Редж не мог послать такую телеграмму. Лучше он напишет письмо, объяснит, как всё было, и отправит его как можно скорее.
Кивком поблагодарив служащего, он покинул здание и направился к треугольному перекрёстку Таймс-сквер. Одна из отходивших от площади улиц была обозначена как Седьмая авеню, и Редж припомнил, что собирался пройти по Пятой авеню, где, как он слышал, находилось множество ресторанов. Ноги у него ещё болели, особенно левая, но если он хотел тут выжить, ему нужно было немедленно искать работу. Редж расспросил прохожих и, пройдя два квартала по 42-й улице, вышел на Пятую авеню. По пути ему попалось несколько ресторанов, он заглянул туда, но им не хватало того шика, который он искал. Редж прошёл обучение обслуживанию по высшему классу и мог бы воспользоваться своими умениями, а не подавать яйца с беконом в каком-нибудь кафетерии. Надо полагать, чем выше класс заведения, тем больше оплата.
На перекрёстке 44-й улицы Редж остановился: на обеих её сторонах находилось по шикарному ресторану. У ближайшего — «Дельмонико» — были навесы над крыльцом с колоннами; в окно он разглядел великолепный интерьер: красный бархат, люстры и накрахмаленные белые скатерти. Обслуживание обеда, судя по всему, было закончено, шла уборка зала. Редж остановил прохожего и спросил, который час. К его удивлению, оказалось, что уже почти четыре часа: вполне подходящее время, чтобы войти и поинтересоваться насчёт работы.
Редж оглянулся, а потом украдкой проверил своё отражение в окне витрины: волосы аккуратно зачёсаны назад, галстук сидит ровно. Сейчас или никогда! Сердце застучало, во рту пересохло. Он был готов повернуть назад, но в голове неожиданно прозвучал голос Джона: «Давай, старик, если уж ты решился притвориться мной, так сделай так, чтобы я этим гордился!»
Редж глубоко вдохнул, выдохнул и зашагал ко входу в «Дельмонико». Поднявшись по ступенькам, он вошёл внутрь. Швейцары стояли сбоку от входа и курили. Они удивились, но не попытались остановить его. В зале за конторкой стоял мужчина с огромной книгой. Редж предположил, что это метрдотель.
— Простите, я ищу работу, — начал он. — К кому следует обратиться?
Мужчина поднял голову и посмотрел на него с пренебрежением, словно Редж был насекомым, выползшим из-под камня.
— Ты что, вошёл через главный вход? Кем ты себя возомнил?
— Простите, я не знал, что есть другой вход.
— Убирайся. Тебе в любом случае тут не место. Брысь отсюда! — Он махнул на Реджа рукой, и тот поспешил удалиться, чувствуя себя на грани обморока. «Ты всё равно не захочешь работать там, где есть типы, подобные этому. Не переживай. Попытай счастья в другом месте,» — попытался он успокоить себя.
Напротив был ещё один шикарный ресторан, вывеска над которым гласила: «Шерри». Редж перешёл через дорогу и заглянул внутрь: интерьер выглядел не менее пафосно, чем в «Дельмонико». Был смысл попытаться, но он не желал повторять ту же ошибку, поэтому обошёл вокруг и обнаружил проход между зданиями. Миновав огромные мусорные баки, Редж дошёл до ступенек заднего входа, где мужчина в белом колпаке шеф-повара курил сигарету.
— Простите, вы не в курсе, не нужны ли тут официанты? — обратился к нему Редж.
— Может, и нужны. У тебя какой опыт?
— Я служил официантом в первом классе на «Титанике». Мы прибыли вчера вечером. Я больше не хочу возвращаться на море и вот ищу работу.
— Господи боже! Бедолага! Заходи, поешь чего-нибудь, а я позову менеджера, чтобы он с тобой поговорил. Чёрт, вот это преданность делу: искать работу на следующий день после прибытия в порт!
Редж поднялся вслед за ним по ступенькам и прошёл в просторную кухню, где сверкало современное оборудование, а каждый сушеф готовил еду за своим рабочим местом.
— У меня осталась жареная ягнятина от обеда, есть ещё утка. Ты что предпочитаешь? — спросил шеф-повар, похлопав Реджа по плечу.
— Если можно, ягнятину. Благодарю вас.
— Какой же ты вежливый. Прислушайтесь к его акценту, ребята! Он — с «Титаника».
Пока Редж уплетал ягнятину и жареный картофель с луком по-лионски, вокруг него собрались работники кухни, чтобы порасспрашивать. А уж когда они узнали, что он прыгнул в воду и выжил на перевёрнутом плоту, их восхищению не было предела. Они только утром прочитали про перевёрнутый плот в газетах, напечатавших рассказ Гарольда Брайда, одного из радистов «Титаника», который тоже спасся на этом плоту. Кто-то притащил газету, но Редж не мог заставить себя её прочесть.
Когда он отодвинул тарелку, шеф-повар пошёл за менеджером, мистером Тимоти, худощавым мужчиной в очках.
— Вы уверены, что можете работать? — уточнил тот. — Вас, должно быть, сильно потрясло пережитое. Неужели вы не хотели бы отдохнуть?
— Работа поможет мне отвлечься, — ответил Редж.
— Я слышал, вы работали по серебряному классу обслуживания?
Редж кивнул.
— Надо будет запросить в «Уайт Стар» рекомендации на вас. Конечно, если ещё остались люди, которые могут их дать. Хотя я бы просто взял вас на испытательный срок. Как, вы сказали, ваше имя?
— Джон Хитченс. — Лгать становилось всё проще.
— Приходите завтра утром ровно в десять, будете обслуживать завтрак. Мы открыты шесть дней в неделю, ваша зарплата — пять долларов в неделю. Мы дадим вам форму, но вы должны следить за своим внешним видом. Ну, вы меня поняли.
Вот так и получилось, что не прошло и суток, как Редж сошёл с «Карпатии», а у него уже была работа в высококлассном ресторане, одном из самых модных в Нью-Йорке. Когда Редж шёл по Пятой авеню, у него подкашивались ноги. Он с трудом верил в такую удачу.
Перед уходом Редж попросил у мистера Тимоти листок бумаги и одолжил карандаш, объяснив, что хочет написать домой. Он решил пройти ещё несколько кварталов до Централ-парка, найти там скамейку и обдумать своё письмо семье Джона.
Если бы только друг был рядом! Редж помнил, что Джон любил приходить в Централ-парк, когда они бывали в Нью-Йорке. Получилось так, что Редж теперь остался один. С этого момента он должен сам принимать решения.
От 54-го пирса нью-йоркского порта Роберт Грэм сопроводил Джульетту и её мать через толпу фотографов прямо к тому месту, где их ожидал автомобиль. Водитель в форме, которого Роберт представил им как Теда, распахнул дверцу, Роберт помог дамам забраться в салон, и они отправились в отель «Плаза».
— Он огромен! — воскликнула Джульетта, как только они подъехали. — Пожалуй, это самое большое здание из тех, что мне приходилось видеть.
— Я полагаю, тут двадцать этажей, — сообщил ей Роберт. — Однако это точно не самое высокое здание в Нью-Йорке.
— Мне всё равно, если тут можно удобно разместиться, — пробормотала леди Мейсон-Паркер. — Я едва сомкнула глаза на жёсткой и узкой койке на «Карпатии».
Роберт помог им зарегистрироваться, а прощаясь, спросил у Джульетты, может ли он проведать их утром, чтобы убедиться, что у них всё в порядке.
— О, конечно приходите! — Она была не в силах сдержать свою радость. — Приезжайте, как только сможете.
На самом деле Джульетта сожалела, что он не остался в отеле, она не хотела с ним расставаться даже так ненадолго. За последние четверо суток они проводили почти всё время вместе, и она знала, что ей будет не хватать как его спокойного присутствия, так и уверенности в том, что при любом развитии событий он знает, как поступить. Он не успел уйти, а она уже скучала по нему.
«Плаза» ей понравилась. Номера были просторные и роскошные, обставленные в стиле рококо, с кремовыми обоями и золотыми завитками, украшавшими бордюры и стеновые панели. Обслуживание также отличалось высоким уровнем. Несмотря на их поздний приезд, поднос с чаем и пирожными доставили к ним в номер в течение пяти минут.
— Это хоть на что-то похоже, вздохнула леди Мейсон-Паркер, откидываясь на подушки и надкусывая мадленку. — Я планирую оставаться здесь по крайней мере до конца недели. Мне надо привести в порядок нервы.
На следующее утро в ресторане мать заприметила Дафф-Гордонов, также спасшихся с «Титаника». В обычной ситуации леди Мейсон-Паркер не стала бы общаться с разведённой леди Дафф-Гордон, но теперь обстоятельства были экстраординарными. Она подошла к их столику и представилась. Дамы тут же нашли общий язык и после завтрака удалились в салон пить кофе. Так что, когда за Джульеттой приехал Роберт, она не испытывала чувства вины, оставляя мать.
— Куда бы вы хотели отправиться? — спросил он. — Мой автомобиль в вашем распоряжении.
— На самом деле, в такой солнечный день я бы предпочла просто пройтись. Мы можем где-нибудь прогуляться?
— Разумеется. — Он предложил ей свою руку. — Прямо через дорогу находится Централ-парк.
Гуляя, они рассказывали друг другу про свою жизнь до «Титаника». Теперь, когда молодые люди оказались на твёрдой земле и вокруг них больше не было скорбяших пассажиров, острое чувство шока отступило, и можно было говорить на другие темы.
Джульетта поинтересовалась, чем он занимается, и Роберт рассказал, что управляет небольшой инвестиционной компанией, которая сначала вкладывает деньги в перспективные бизнес-проекты, а позже выкупает часть акций нового бизнеса. Это означало, что он должен обладать острым чутьём на удачные идеи. Также Роберт поведал, что живёт с матерью и сестрой недалеко от Вашингтон-Сквер-парка и что они вращаются в высших кругах Нью-Йорка, хотя лично он — не любитель роскошных балов и вечеринок и находит светское общение поверхностным. Джульетта согласилась с ним. Если говорить правду, дома они редко ходили на приёмы, в основном ведя провинциальный образ жизни.
— Вы сказали, что собираетесь навестить родственников на севере штата Нью-Йорк, заметил Роберт. — Когда вы планируете туда поехать?
Джульетта вздрогнула, вспомнив про выдуманную причину их поездки.
— Тут нет никакой срочности. Мама послала телеграмму, и мы ожидаем ответа. До того, как всё прояснится, мы можем заняться осмотром нью-йоркских достопримечательностей.
— Я надеюсь, что вы окажете мне честь, позволив показать вам город. Мы можем начать наш тур прямо здесь: это пруд Централ-парка, здесь обитает множество видов рыб, насекомых и птиц.
Своим подражанием экскурсоводу он вызвал у Джульетты смех.
— Виноват, — осёкся он, — дайте мне знать, если захотите пойти в оперу, по магазинам, на художественную выставку или по музеям. Чем вы занимаетесь в свободное время?
— Дома я катаюсь верхом, но думаю, что в городе это невозможно.
— Вы и правда любите лошадей? — Похоже, ему это очень понравилось. — У меня есть конюшня в Пафкипси, это недалеко от Нью-Йорка. Я приглашаю вас туда поехать.
Джульетта расспросила его про лошадей и рассказала про их конюшни дома. В тот момент, когда они сравнивали своих фаворитов, она внезапно заметила сидевшего на скамейке молодого человека и поняла, что он ей знаком.
— Простите, вы ведь Редж, официант с «Титаника»? — обратилась к нему девушка.
Услышав своё имя, Редж прямо-таки подскочил.
— Извините, я не хотела вас напугать, — сказала Джульетта. — У вас всё в порядке?
— Да, благодарю вас, мэм.
— Вы и вся оставшаяся команда скоро отправляетесь обратно в Англию?
Редж объяснил, что остаётся в Нью-Йорке и будет работать в ресторане.
— Я понимаю, почему вы не хотите возвращаться в море. Я сама не уверена, как переживу это, когда придёт время. У вас есть где остановиться? Вам что-нибудь нужно?
— У меня всё отлично, спасибо, мэм.
Джульетта вспомнила, с каким тактом Редж помог ей тогда в коридоре.
— Я остановилась в отеле «Плаза». Пожалуйста, дайте мне знать, если я смогу вам чем-нибудь помочь. Вы были так добры ко мне на судне.
— Благодарю вас, мэм.
Джульетта и Роберт продолжили свою прогулку.
— Я хотела было дать ему чаевых, но не знала, как сделать это так, чтобы не смутить его, — призналась она. — Я уверена, что деньги ему очень нужны. Как вы думаете?
— Как это мило с вашей стороны, — сказал Роберт. — Я вернусь и дам ему десять долларов. Скажу, что это от вас. Подождите меня здесь.
Роберт поспешил назад. Джульетта видела, как Редж пытается отказаться от денег, но Роберт в конце концов убедил его и вручил ему купюру.
— Благодарю вас. Вы должны мне позволить вернуть их вам, — сказала она, когда Роберт воссоединился с ней.
— Не понимаю, почему он отказывался. Вы ведь всё равно дали бы ему чаевые по завершении плавания.
— Я надеюсь, он хорошо устроится здесь.
— И правда. А теперь я хочу отвести вас в кафе, где подают радужные сэндвичи. Есть у вас в Англии нечто подобное? Думаю, что нет. Прошу вас, сюда.
В письме к матери Джона Редж излил всю душу. Он исписал обе стороны листка, рассказав ей про то, как видел Джона в последний раз на «Титанике», и про то, что никто на «Карпатии» не знал, что случилось с её сыном. Он объяснил, почему использует имя Джона, извинился за ту душевную боль, которую нанёс своими действиями. В конце он признался, как сильно ему не хватает Джона, и принёс свои соболезнования семье. Закончив, он узнал, где находится почтовое отделение, и отправил письмо на адрес: Ньюкасл, Вест-роуд, миссис Хитченс. Сделав это, он немедленно испытал облегчение, словно получил разрешение строить новую жизнь.
На обратном пути Редж использовал часть внезапно свалившегося на него богатства для того, чтобы купить новую сорочку, свежие носки и нижнее бельё. Он также побаловал себя сэндвичем под названием «хот-дог», но только после того, как узнал у продавца, что к собакам это отношения не имеет.
Ему всё ещё было не по себе. В голове роились тревожные вопросы. А вдруг он придёт завтра в ресторан, а там его уже поджидает полиция, и его арестуют за то, что он использовал чужое имя? А вдруг «Уайт Стар Лайн» подаст на него в суд за неисполнение обязанностей? А что, если ведётся следствие из-за смерти Финбара, и Реджа сочтут виновным, потому что это он заставил не умеющего плавать мальчика прыгать за борт? Все эти опасения бились в его мозгу, вызывая головокружение и дурноту.
В общежитии он пробрался к своей койке, натянул на голову одеяло и проспал до утра. Он не слышал, как разговаривали его соседи, как они укладывались, храпели и ворочались во сне.
Утром его разбудил тот же мужчина, который растолкал его накануне.
— Эй, приятель! Пора завтракать.
Как только Редж открыл глаза, сердце тревожно застучало, и все его страхи нахлынули вновь. «Сегодня тебя арестуют. Они тебя достанут». От этого непрерывного апокалиптического хора было невозможно избавиться.
Однако когда он прибыл в ресторан «Шерри», мистер Тимоти принял его очень дружелюбно.
— Я связался с «Уайт Стар Лайн», — сообщил он, — и они сказали, что вы — образцовый служащий. Они очень расстроились, узнав, что вы ушли от них. Я не знал вашего нынешнего адреса, поэтому они пришлют вам расчёт сюда, в ресторан. Вас это устраивает? Они также высылают временные документы, чтобы я мог подать на вид на жительство для вас.
Редж мог только удивляться, что всё идёт так гладко.
— Они просят, чтобы вы, когда вам будет удобно, зашли к ним в контору и подписали бумаги. Я думаю, они хотят убедиться, что вы не будете требовать с них компенсацию.
— Хорошо, — согласился Редж, хотя и не собирался этого делать. Он не желал столкнуться там с кем-нибудь из старых знакомых.
Мистер Тимоти выдал ему форму (чёрную рубашку, брюки, белый фартук), а также показал, где что находится: приборы, скатерти, шкаф с посудой, горячий пресс, холодные закуски, тележка с десертами.
Он продемонстрировал Реджу знаменитые изысканные украшения для столов: спаржу в кубиках льда и минилесочки, которые сменяли каждый день. Они сели и прошлись по меню. Несколько блюд оказались незнакомы Реджу: «литлнекс» так назывались мелкие моллюски, «линнхейвенс» и «блу-пойнтс» были видами устриц, а савки, ржанки и чибисы — лесной дичью; были ещё «террапин» — мясо черепахи и баклажан, который здесь называли растением-яйцом. Редж сосредоточился, запоминая названия блюд и понимая при этом, что как только он окажется в зале, подсказывать ему будет некому. Он был рад, что здесь, как и на «Титанике», за винные заказы отвечали сомелье.
— Вы готовы обслуживать второй завтрак? — спросил Реджа мистер Тимоти.
Редж кивнул в знак согласия, хотя в душе у него был страх. А вдруг он неправильно примет заказ или уронит тарелку? Тогда его, наверное, уволят с позором.
До начала обеденного обслуживания оставалось ещё немного времени, и кто-то предложил Реджу сигарету. Но стоило ему затянуться, как он чуть не потерял сознание от незнакомого табака, гораздо более сильного, чем тот, к которому он привык. Реджу пришлось ухватиться за перила, пока не прошло головокружение. Вокруг собрались официанты, жаждавшие порасспрашивать его про крушение «Титаника». Конечно, им хотелось услышать из первых уст то, о чём писали все газеты.
— В прессе много шумихи из-за того, что мужчины садились в спасательные шлюпки, и места женщинам не хватало. Ты что-нибудь подобное видел? — спросил кто-то.
— Да, — признал Редж. — Я также видел полупустые шлюпки. Организовано всё было не очень хорошо.
— А где был капитан? Он командовал спасением?
— Не знаю, что именно он делал. Я думаю, они ждали, что вот-вот подойдёт другое судно и подберёт нас. Мне кажется, я его даже видел, но оно так и не приблизилось к нам.
— Сколько времени ты находился в воде? — спросил ещё кто-то.
— Точно не скажу, — честно ответил Редж. — Но мне показалось, что очень долго.
— Ты пострадал?
Редж рассказал про свои отмороженные ступни, и они потребовали, чтобы он снял ботинки и разбинтовал ноги. Все ахнули, увидев его иссиня-чёрные пальцы.
— А ты сможешь весь день простоять-то? Они, небось, болят?
— Я должен чем-то себя занять, — объяснил он. — Я не хочу сидеть и скорбеть.
— Но почему? А кто-нибудь из твоих знакомых погиб?
Редж пристально посмотрел в глаза задавшему этот последний вопрос:
— Да почти все, кого я знал, погибли.
Должно быть, его лицо в этот момент выражало такие терзания, что воцарилась тишина, и кто-то из официантов произнёс:
— Оставьте его в покое. Только представьте, что ему пришлось пережить. — Говоривший повернулся к Реджу: — Меня зовут Тони. Я буду работать рядом с тобой, так что, если тебе что понадобится — помощь или ты не знаешь, где что лежит, — только дай мне знать.
— Спасибо, — кивнул Редж и выдавил из себя улыбку. — Возможно, помощь мне понадобится.
Хотя, на самом деле, он отлично справился. На «Титанике» Редж прошёл суровую школу, его стандарты были намного выше тех, что были приняты в ресторане «Шерри», и он прекрасно знал своё дело. Менеджер несколько раз кивнул ему одобрительно. Весть о том, что он выжил во время крушения, разошлась очень быстро, и некоторые клиенты захотели пожать ему руку и оставляли щедрые чаевые.
— Чаевые мы делим на всех, — сообщил ему Тони и показал на глиняный горшок на кухне, куда собирали общак. — Зарплата у нас настолько маленькая, что мы все нуждаемся в дополнительных деньгах. Когда отдаёшь сдачу, улыбайся и сразу не уходи. Это будет им напоминанием.
А жаль, подумал Редж, если бы он оставлял себе чаевые, то разбогател бы за месяц. Хотя было приятно чувствовать себя частью команды, и все были ему рады.
— Где ты ночуешь? — спросил Тони в конце первой вечерней смены. — Тебе далеко идти?
Когда Редж рассказал ему, что он живёт на 25-й Восточной улице, Тони воскликнул:
— Это безумие! Ночью ты будешь туда целый час добираться и утром оттуда столько же. У нас есть свободная комната, если тебе интересно. Стоит доллар и семьдесят пять центов в неделю, включая завтрак и прачечную, и она находится всего в двух кварталах отсюда. Хочешь завтра пойти посмотреть?
Редж принял предложение. Всё как-то очень быстро и удачно складывалось. Была только одна сложность: не забывать откликаться на имя Джон. Несколько раз он забывал оборачиваться, когда ему кричали: «Четвёртый стол, Джон» или «Пойдёшь курить, Джон?»
Он никогда не был так популярен среди коллег. Все в «Шерри» хотели с ним дружить. Парень по имени Стефан предложил ему комнату в своей квартире и был очень разочарован, когда услышал, что Редж уже договорился завтра смотреть квартиру Тони.
— Если тебе не понравится, приходи к нам.
Редж обнаружил, что ресторан, на самом деле, огромный. Он убедился в этом, когда официант Пол устроил ему экскурсию между сменами. Помимо общего зала на первом этаже, были отдельные кабинеты для небольших компаний и пара бальных зал, а на двенадцати этажах наверху сдавались номера.
— А здесь проходил ужин на лошадях. — Увидев отсутствие реакции на лице Реджа, Пол воскликнул: — Ты что, не слышал про это?!
Редж покачал головой.
— Тридцать шесть человек сидели верхом на конях, ставших в круг, и пили шампанское через резиновые трубки прямо из седельной кобуры. Зал был оформлен под цветущий сад, на полу выложена трава, летали живые птицы, а с потолка свисала луна.
— Когда это было? Ты работал там? — спросил Редж.
— В тысяча девятьсот третьем году. Это произошло до меня, но на стенах вывешены памятные снимки.
Редж с изумлением рассматривал чёрно-белые фотографии. Около каждого всадника стояла небольшая лесенка, чтобы официанты могли поднять блюда и поставить их на подносы, прикреплённые к лошадиной сбруе. Все мужчины были в смокингах, многие с бритыми головами. Картина казалась абсолютно сюрреалистичной и до неприличия роскошной. Реджа слегка подташнивало при виде подобных диких экстравагантностей.
— Готов поспорить, что наш владелец, мистер Шерри, узнав о том, что у нас работает человек, спасшийся с «Титаника», точно захочет с тобой познакомиться, — продолжал Пол.
— Я бы не хотел привлекать к себе излишнее внимание, — возразил Редж. — Пожалуйста, не рассказывайте ему ничего.
Но Пол оказался прав. В тот же вечер, приехав в ресторан, мистер Луис Шерри прямиком отправился на кухню и познакомился с Реджем.
Это был элегантно одетый мужчина с седыми волосами и напомаженными усами, которые взвивались вверх, словно продолжение гигантской накладной улыбки.
— Я слышал, вы спаслись на перевёрнутой лодке, — произнёс он с лёгким иностранным акцентом, пожимая руку Реджу. — Вы, несомненно, человек инициативный. В этом городе вы преуспеете, если будете много трудиться. Я сам начинал официантом в Нью-Джерси. Держитесь поближе к богатым людям, вот вам мой совет.
Он не задержался в ресторане, однако во время ужина несколько раз подзывал Реджа, чтобы представить его состоятельным клиентам. Редж послушно подходил и отвечал на их вопросы.
— Вы будете давать показания на слушаниях в сенате? спросил его один клиент. — Я слышал, они уже начались.
— Меня не вызывали, ответил Редж. — Я полагаю, они сосредоточатся на показаниях спасшихся с «Титаника» офицеров.
На самом деле, он впервые об этом услышал и с ужасом ждал, что его тоже могут вызвать. Как он объяснит свои действия в последние часы «Титаника»? Как ему выступить в суде и признаться в том, что он спасся сам, но дал погибнуть Финбару?
Он был представлен Морганам и Вандербильтам, Стайвесантам и Олдричам. Все они входили в неофициальный «Список четырёхсот», как ему объяснили другие официанты. Будучи одним из них, ты получал приглашения на все великосветские балы и ужины и в лучшие оперные ложи. Если не входил, никакие деньги не могли тебе купить там место. Для этого нужно было происходить из хорошей семьи, принадлежащей к старой денежной аристократии, но, помимо этого, нужно было обладать изрядным шармом.
Прежний Редж до крайности гордился бы тем, что его представили столь высокопоставленным лицам. Он бы начал обсуждать с другими парнями, как каждый из этих джентльменов разбогател, на каких автомобилях привозили их шофёры, сколькими домами они владели. Сейчас же всё это казалось несущественным. Прежний Редж наслаждался бы своей временной популярностью у коллег, но теперешний предпочитал оставаться в тени. У него не было желания ни читать в газетах, ни говорить о гибели «Титаника». Больше всего Редж хотел перестать думать об этом и просто зарабатывать на жизнь. Весь день он трудился, не покладая рук, чтобы только не сидеть без дела. Он поселился в меблированных комнатах, которые посоветовал Тони, но как только приходил туда по вечерам, сразу замертво падал на кровать и никогда не оставался выпить и покурить на ступеньках вместе с сослуживцами.
Он припомнил, что сказала ему однажды Флоренс: «Когда тебе плохо, ты запираешься в своей раковине и отгораживаешься от всего мира. Там ты остаёшься в полном одиночестве, Редж».
И она была совершенно права. Боже, как же он скучал по ней! Она будет ждать письма, которое он пообещал в своей телеграмме, но он никак не мог заставить себя написать. Ему было тяжело думать о ней, потому что от этого он чувствовал себя ещё более одиноким. Редж мог лишь есть, спать, работать и надеяться, что если он сфокусируется на этих трёх моментах, то остальное со временем утрясётся.
Иногда он всё же подбирал оставленную кем-то газету. Он прочитал, что канадец мистер Хоусон, жена которого была любительницей пофлиртовать, переоделся в женское платье, чтобы пробраться на спасательную шлюпку. Было ли такое на самом деле? Он увидел статью, посвящённую показаниям офицера Лоу, и вырезал её, чтобы прочесть позже, когда соберётся с духом. Но он за версту обходил заголовки о сотнях погибших в воде людей. Тысяча пятьсот жертв, включая Джона. Сколько раз за те первые недели после крушения Редж желал оказаться среди них!
Чтобы попасть в квартиру, которую Симус нашёл для своей семьи, надо было подняться по лестнице из ста двадцати каменных ступеней. Весь комплекс Кингсбридж был выстроен на склоне холма, и дома были разделены «ступенчатыми улицами», так что каждый следующий дом находился выше предыдущего. Как только они покинули пирс после прибытия «Карпатии», одна добрая женщина проводила их до автомобиля, который доставил их на нижнюю улицу Кингсбриджа. До нового жилища они добирались по ступенькам при свете газовых фонарей. Симус нёс на руках Ройзин, Энни взяла малыша Кирана, а Патрик шёл сам.
«Хорошо, что у нас нет багажа, — подумала Энни. С ним мы бы ни за что не дошли». Но потом она вспомнила про Финбара, который смог бы нести малыша, а она взяла бы чемодан. И было бы так здорово! И Патрик получил бы удовольствие от первой в своей жизни поездки на автомобиле, а вместо этого он лишь угрюмо взирал в окно. Они побежали бы по ступенькам, соревнуясь, кто первый увидит новый дом. Но теперь все медленно и устало плелись наверх, а когда наконец добрались до места, ноги у Энни гудели.
Через здание шёл общий коридор. Дверь в их квартиру оказалась первой. Симус достал ключи отпер её. Когда они вошли, он зажёг свечу, и по его лицу она поняла, как он ждал этого момента. Должно быть, Симус очень гордился тем, что смог найти для них такое прекрасное жильё. Она обязана проявить хоть какой-нибудь энтузиазм.
Квартира была довольно приятная; подходящего размера, с высоким окном в прихожей, выходившим на ступенчатую улицу и крыши соседних домов, и, что не менее важно, прибранная. Энни прямо-таки ощущала чистоту.
— Женщины из нашего прихода перед вашим приездом всё здесь вымыли, — объяснил Симус, прочитав её мысли. — Тут очень славный приход.
— Как это мило с их стороны. — Энни огляделась, потом зажгла ещё одну свечку и прошла в просторную кухню. Там были печка, каминная решётка и рама для сушки белья. «Притворяйся, — повторяла она про себя. — Научись притворяться».
— Ого, какая огромная, — сказала она. — Намного лучше, чем наша кухня дома. — В двух спальнях уже стояли односпальные кровати, и она чуть не разрыдалась, когда увидела ту, которая предназначалась для Финбара и в которой ему не придётся спать. — Здесь очень неплохо, заметила она Симусу. — Ты хорошо всё подготовил.
— Как только мы устроимся, я отведу тебя к священнику, отцу Келли. Я подумал… может, он проведёт поминальную службу по Финбару…
Энни видела, как трудно ему произносить имя их мальчика. Теперь всё будет даваться с трудом.
— Я хотела бы пойти к нему, но сначала надо купить какой-нибудь одежды. Кроме той, что на нас, ничего нет, не могу же я идти к священнику в таком виде.
— Отец Келли сказал, чтобы мы обращались, если нам что-то понадобится. В церкви мне помогли достать кровати и стулья.
— Нам всем нужно помыться. А ещё надо купить еды.
— Да-да, конечно.
Они ходили вокруг да около, словно боясь разбередить рану.
«Думай о хозяйстве, — велела она себе. — Это ты сможешь».
Они легли в постель, и, оказавшись в объятиях Симуса, она впервые чуть не заплакала, но сдержалась, потому что не хотела его расстраивать. Наверное, он тоже старался себя сдержать. Так они и лежали: молча, прислушиваясь к дыханию друг друга и согреваясь знакомым теплом родного тела.
На следующее утро Симусу надо было отправляться на работу. Может, он и не оправился от новости о смерти старшего сына, но, если он не появится, железная дорога вычтет у него за прогул, а то и уволит совсем. Через полчаса после его ухода в дверь постучали. Энни открыла, на пороге стоял священник. На вид ему было лет пятьдесят, у него были растрёпанные седые волосы и добрые глаза. С первого взгляда она поняла, что он хороший человек и ему можно довериться. На родине ей приходилось встречать вороватых священников, но этот был само сочувствие.
— Миссис Макгьюэн, я — отец Келли. Я пришёл выразить вам свои соболезнования по поводу гибели вашего сына, — произнёс он, протягивая руку, и она немедленно почувствовала ком в горле. — Ваш супруг заглянул ко мне перед работой, и я сразу же отправился к вам.
— Заходите, пожалуйста, святой отец.
Она пригласила его в переднюю комнату, отослав детей играть на кухню.
— Давайте помолимся за Финбара. — предложил он.
Энни кивнула, не в силах говорить. Он только начал «Отче наш…» — а по её щекам уже потекли слёзы. Отец Келли продолжил, прося Господа присмотреть за её мальчиком, и Энни наконец почувствовала, что Финбар находится в руках Божьих, что он в безопасности.
— Простите меня за мой вид, — сказала она по окончании молитвы, вытирая слёзы платочком.
— Я вижу только замечательную женщину. И скорблю вместе с вами.
— Святой отец, я должна прийти в церковь и исповедаться. Столько всего произошло, я совершила ужасную вещь. Я спасла троих детей, но оставила старшего сына, и теперь я не знаю, как мне жить дальше с этим.
— Поведайте мне об этом, — попросил он, и она рассказала.
Шаг за шагом она описала, что происходило на судне, объясняя, какие решения она принимала. Он внимательно слушал, задавая вопросы, которые направляли её рассказ.
Когда она закончила, он взял её за руку.
— На вашем месте так поступила бы каждая любящая мать: вы защищали самых младших, тех, кто больше всего нуждался в вас, и послали двух достойных мужчин на поиски старшего. На мой взгляд, все ваши решения были правильными, Энни, но Он забрал Финбара, и ничто на свете не смогло бы изменить этого.
Энни всё ещё плакала, хотя бремя её вины чуть облегчилось. Если бы только она могла до конца поверить его словам, она могла бы скорбeть, не упрекая себя за произошедшее. Может быть, со временем это случится.
Они обсудили поминальную службу по Финбару, которую отслужит отец Келли в присутствии всей семьи.
— Если бы нашли его тело, — рыдала она, — если бы я могла устроить для него нормальные похороны…
— Не хочу вас обнадёживать, — сказал отец Келли. — Но я слышал, что из Галифакса были посланы суда на поиски тел погибших. Я наведу справки. Даже если они не найдут Финбара, мы будем поминать его в наших молитвах. Весь наш приход будет молиться за него.
Вечером, когда Симус вернулся с работы, Энни передала ему слова отца Келли о том, что есть вероятность получить тело Финбара.
— На нём был надет спасательный жилет, — объяснила она. — Он должен оставаться на плаву. Поисковые суда точно его обнаружат.
— Представляешь, в каком виде будет тело после недели, проведённой в воде, — предостерёг её Симус. — Оно может измениться до неузнаваемости.
— Мне всё равно, в каком он будет состоянии, — заявила Энни. — Я хочу вернуть своего мальчика, и я уверена, что узнаю его.
Двадцать второго апреля, через неделю после крушения, отец Келли сообщил ей, что с судна «Маккей-Беннетт» по радио пришла новость: обнаружены двадцать два тела. На следующий день нашли ещё семьдесят семь. К 25-му на борт «Маккей-Беннетта» погрузили сто девяносто тел, и оно направилось в порт.
— Мы должны туда поехать, — настаивала Энни. — Это последнее, что мы можем сделать для нашего сына. Я не позволю бросить его косточки в общую могилу.
Симус колебался, считая, что это слишком мучительный и страшный опыт и после они не смогут забыть того, что увидят. Он также переживал за расходы, которые повлечёт за собой поездка, но потом узнал, что ему как работнику железных дорог положены скидки на билеты. Если они с Энни обернутся за одни сутки и не будут останавливаться в гостинице, это обойдётся в приемлемую сумму. Отец Келли согласился забрать детей к себе в дом, где за ними присмотрит его экономка. Таким образом, Энни добилась своего.
В вагоне третьего класса сиденья были очень жёсткими и народу хоть отбавляй, так что поспать им удалось лишь немного и то урывками. Она осмотрелась вокруг и подумала, не едет ли кто-нибудь туда же, куда и они. Но остальные пассажиры выглядели жизнерадостно, они болтали, делились друг с другом едой и напитками и сходили на разных станциях.
В Галифакс супруги прибыли в восемь тридцать утра и сразу же разузнали дорогу до катка, где временно размещался морг. Идти было далеко, но денег на такси у них не было. Отец Келли договорился, что их примут ровно в двенадцать, так что им пришлось дожидаться назначенного времени на улице. Энни и Симус сидели на ступеньках, не разговаривая, просто глядя на город, который уступами спускался к морю. Из здания вышли две женщины и, прижав к глазам носовые платки, поспешили к ожидавшему их авто. Энни посочувствовала им.
Внезапно она чётко осознала, что не найдёт тут Финбара. Его тело лежало не здесь. Она ничего не сказала Симусу и сидела молча, пытаясь скрыть своё разочарование и говоря себе: «Подожди и увидишь, Энни. Давай сначала посмотрим».
В назначенное время они вошли в вестибюль, и им навстречу вышел служащий морга. Выразив свои соболезнования, он объяснил, что тела находятся в отдельных отсеках и он проведёт их по тем, где лежат мужские тела небольшого роста.
— Неужели здесь много детей? — удивлённо спросила Энни. — Но этого не может быть. Нам сказали, что женщин и детей спасали в первую очередь.
— Полагаю, примерно половина бывших на борту детей погибли, мэм. Согласно спискам, пропало более пятидесяти детей, включая вашего сына. — Служащий сверился с документом: — Итак, у нас тут девятнашать тел, которые подходят под описание вашего сына. Я должен поставить вас в известность: многие из них разложились, обнажив внутренние органы, но есть и такие, которые сохранились хорошо. Гарантий никаких нет.
— Разумеется, — сказал Симус. — Спасибо, что предупредили нас. Он посмотрел на Энни и кивнул: — Мы готовы.
Пока они шли к главному залу, сердце Энни колотилось так сильно, что она чуть не потеряла сознание, хотя Симус обнимал её за плечи. «Господи, дай мне силы выстоять и не упасть, просила она. — Я молюсь за всех матерей, которым приходится проходить через такое».
Служащий откинул полог первого отсека, и они увидели на столе брезентовый мешок. Он приподнял уголок мешка, и изнутри показалось маленькое личико с огромным синяком на лбу и запёкшейся кровью под носом. C первого взгляда ясно — не Финбар: волосы у этого мальчика были светлыми. В принципе он хорошо сохранился, и его родители безошибочно узнают его по лицу. Хорошо, если бы Финбар выглядел так же неплохо.
Энни осенила себя крестом, то же сделал и Симус. Следующий мальчик сохранился хуже: его лицо распухло и стало фиолетово-чёрного цвета. Однако несмотря на обезображенный внешний вид, Симус и Энни по типу фигуры сразу поняли, что это не их сын.
Одни тела были слишком большими, другие маленькими, третьи подходили по размеру, но лица у них были чужие. Всякий раз, когда они переходили в новый отсек и служащий откидывал брезент, сердце Энни замирало, и она начинала шептать: «Прошу Тебя, Господи, умоляю…» Но в душе она чувствовала, что Финбара здесь нет. Они приехали сюда совершенно зря.
— Извините, но это последний ребёнок, который подходит под описание вашего сына, — наконец объявил им служащий.
— Но должны быть ещё тела. Вы уверены, что никого из детей ошибочно не приняли за взрослых? Вы же сказали, что погибло пятьдесят детей. Где же они?! — с отчаянием в голосе воскликнула Энни.
— Если к моменту обнаружения тело сильно разложилось, его предавали погребению в море. Похоже, что с вашим сыном произошло именно это. Мне очень жаль.
— Прошу вас, разрешите мне ещё раз посмотреть, — попросила Энни.
— Это бессмысленно, сказал Симус, сжав её руку. — Мы бы сразу его узнали, только взглянув.
— Но мы проделали такой путь, — взмолилась Энни, и слёзы потекли по её щекам. — Неужели всё было напрасно?!
— Мэм, вы можете поставить памятник вашему сыну тут, на кладбище, даже без тела. Многие именно так и поступают. Это очень красивое место. Я подскажу вам, как туда пройти.
— Вы уверены, что ошибка исключена? — не сдавалась Энни. — Лучше нам всё-таки ещё раз посмотреть. Можно я проверю взрослых?
— Энни, это ни к чему, — твёрдо произнёс Симус. — Нашего сына здесь нет.
Однако служащий морга оказался человеком добрым.
— Есть ещё и другие суда, которые доставляют тела, — сказал он. — Если вы дадите мне полное описание вашего сына Финбара, я лично проверю все тела. Как только мне покажется, что я его нашёл, я немедленно с вами свяжусь. Ну а пока, я думаю, для вашего утешения нужно поставить памятник.
— Мы так и поступим, — согласился Симус и оставил необходимые сведения.
Когда они покидали здание катка, выглянуло солнце и с океана подул свежий бриз. Они шли к живописному, зеленевшему травой кладбищу, с которого открывался вид на Атлантику, и Энни спросила:
— Как нам жить дальше, не зная, где он? Как мы это выдержим?
— У нас просто нет выбора. И ничего другого нам не остаётся.
Энни понимала, что муж прав. Финбар сейчас на Небесах, и только это имеет значение. Она молилась, чтобы родные смогли опознать всех несчастных, собранных в этом зловещем временном морге. Что касается их с Симусом, то они сделали всё от них зависящее. Было бы неправильно не использовать возможность приехать сюда. Потом она бы себя не простила.
Памятники стоили дорого, но Симус заплатил первый взнос и обязался прислать остальную сумму, как только сможет. Им пошли навстречу.
— А разве «Уайт Стар Лайн» не должна оплатить хотя бы это? — с горечью спросила Энни.
— Мы это выясним. Может, они и заплатят, — успокоил её Симус.
Когда они сели в ночной поезд до Нью-Йорка, Энни, устроившись у окна, испытала необычное чувство. Как будто бы Финбар находился рядом, вернее, его душа. Он не произнёс ни слова, но определённо был там, в воздухе. Ей стало так тепло, словно её завернули в одеяло.
— Мне кажется, что он с нами. А тебе? — спросила она Симуса, пытаясь разглядеть на его лице те же чувства.
— Он всегда будет с нами, — срывающимся голосом ответил муж.
Чувствовал ли он то же самое, что и она? Энни не была в этом уверена. Пожалуй, к лучшему, — подумала она, — что они не нашли своего сына среди тех почерневших, в ссадинах, распухших тел. Было ясно, что он погиб, и надежды найти его живым не осталось. Но в её памяти он навсегда останется самым красивым мальчиком, который превратился в витающий рядом с ней дух. Он снова был с ней. Он вернулся к своей матери. Энни откинулась на спинку сиденья. Не то чтобы она успокоилась, но самую острую боль ей удалось преодолеть.
Когда Джульетта сообщила матери, что Роберт пригласил её в Пафкипcи посмотреть его конюшни, леди Мейсон-Паркер обрадовалась. Похоже, её дочь с каждым днём всё больше сближалась с этим, как подтвердила разведка, проведённая через нью-йоркских друзей Дафф-Гордонов, весьма перспективным женихом. Однако оставалось одно сомнение.
— Ты уверена, что, увидев этих лошадей, не захочешь на них покататься? — спросила она дочь. — А тебе в твоём теперешнем состоянии не показана верховая езда. Как ты объяснишь это Роберту?
Джульетта пожала плечами:
— А почему мне нельзя кататься? Единственное, чего следует избегать, — свалиться с лошади, но я достаточно опытная наездница.
— Вся эта тряска в седле пагубно скажется на малыше. Ты можешь повредить его мозг, — объяснила мать.
— Не ожидала, что ты такой великий эксперт по медицинской части.
— Думаю, мне стоит сопровождать тебя в Пафкипси, чтобы не дать тебе совершить рискованный поступок.
— Нет, ни при каких обстоятельствах! — запретила Джульетта. — Я не выношу, как ты разговариваешь с Робертом, вечно расхваливая связи и происхождение нашей семьи. Это вульгарно. Ты ставишь его и нас в неловкое положение.
— Я не позволю так со мной разговаривать. Извинись немедленно!
Джульетта попросила прощения, но потом, призвав на помощь весь свой такт и дипломатию, отговорила мать ехать с ней. На самом деле, она подозревала, что леди Мейсон-Паркер не очень-то этого и хотела. С тех пор как они прибыли в Нью-Йорк, мать выходила на улицу, только чтобы наведаться в модные дома, где она, по совету леди Дафф-Гордон, известного дизайнера одежды, пополняла свой и дочкин гардеробы. Нужно было ходить на примерки, подбирать аксессуары, а Джульетта считала всё это крайне утомительным. Она покупала одежду всего на один размер больше обычного, но всё равно её жутко пугало, что многие из понравившихся вещей на неё просто не налезали. Чтобы не давило в талии, ей приходилось ограничиваться свободными фасонами и отказываться от предложений продавщиц примерить модный облегающий силуэт сезона. Что до леди Мейсон-Паркер, то она буквально наслаждалась этой тряпичной суетой, и больше ничего в городе её не интересовало.
— Я сняла дом в Саратога-Спрингс, — как-то утром за завтраком объявила она, не поднимая глаз от чашки. — Это к северу от Нью-Йорка. Мы уезжаем через три недели в пятницу. Не думаю, что тебе удастся скрывать своё положение дольше этого. Но, может быть, свадебные колокольчики уже звенят?
— Мама, ты же знаешь, что нет! Роберт — мой хороший друг, я не собираюсь женить его на себе.
Леди Мейсон-Паркер вздохнула:
— Только не рассчитывай, что твоя «дружба» переживёт шесть месяцев разлуки. Как только ты скроешься из глаз, он сблизится с кем-нибудь ещё. В Нью-Йорке должно быть немало девиц на выданье, которые мечтают стать миссис Роберт Грэм. Сейчас у тебя есть все шансы, но уедешь на полгода — и потеряешь всякую надежду когда-либо ею стать. В любви, как и в бизнесе, нужно ковать железо, пока горячо.
Джульетта понимала, что мать права. Когда она думала о том, что Роберт увлечётся другой женщиной, у неё начинало ныть под ложечкой, но что она могла поделать? О, глупая, глупая девчонка! И зачем она поддалась на чары Чарльза Вуда, который теперь, на фоне Роберта Грэма, выглядел столь жалким? Рядом с Робертом она забывала про свою беременность и жила текущим моментом. Но мать правильно поступила, сняв домик. Жить моментом скоро станет невозможно.
* * *
Когда Джульетта садилась в автомобиль Роберта, чтобы отправиться в Пафкипси, её обуяла новая тревога: с тех пор как они прибыли в Нью-Йорк, её больше не тошнило по утрам, но как она перенесёт длительное путешествие? Как она объяснит, если её стошнит по дороге? К счастью, день был прекрасным, и шофёр Роберта откинул верх автомобиля, так что свежий воздух сдул неприятные позывы, хотя ей и пришлось всю дорогу придерживать шляпку, чтобы та не улетела.
— Мы получили письмо от наших родственников, — сообщила она Роберту. — Боюсь, через три недели нам придётся поехать к ним. Мне очень жаль, потому что я получаю огромное удовольствие от вашего общества.
— Где живут родственники? — поинтересовался он.
— Около Саратога-Спрингс.
— Отлично! — воскликнул Роберт. — У моей сестры там живут друзья, она планирует провести у них часть лета. Я напрошусь к ним в компанию и смогу навещать вас. — Он нахмурился, заметив, как вытянулось лицо у Джульетты. — Если, конечно, вы не против.
Джульетте пришлось импровизировать:
— Боюсь, это будет невозможно. Видите ли, наши родственники — пожилые люди. Мы с мамой едем к ним, чтобы помочь в одном неотложной деле весьма деликатного свойства. Мы обещали полностью посвятить себя решению этой семейной проблемы.
Роберт был озадачен.
— Но вы же сможете отлучиться на пару часов в течение дня? Они не могут претендовать на всё ваше время.
— О, они могут! Мы с мамой уже обещали, что не будем ни с кем общаться. Мне жаль, Роберт. Я знаю, что буду скучать без вас. Но мы сможем переписываться. Я бы очень хотела поддерживать контакт.
Он всё ещё хмурился.
— Не представляю, как это ваши родственники могут быть настолько эгоистичными, что не отпустят вас даже на несколько часов. Я тоже буду скучать. Я никогда прежде не встречал женщин столь умных, обладающих таким свежим взглядом на весьма широкий круг вопросов. Большинство дам сосредоточены исключительно на моде и светской жизни, вас же интересует политика, мировые события, культура… Мне кажется, я могу говорить с вами на любые темы.
— Какой приятный комплимент, — улыбнулась Джульетта. — Благодарю вас.
Они действительно много о чём говорили. Им всегда было что обсудить. Темы приходили сами собой, всякий раз новая продолжала ту, на которой остановились в прошлый раз. Один долгий разговор касался показаний, которые прозвучали на сенатском расследовании гибели «Титаника». Они оба были шокированы, узнав про цепь мелких совпадений, которые, прямо или косвенно, привели к затоплению судна. Из-за того что незадолго до начала плавания произошли перестановки в офицерском составе, никто не позаботился о том, чтобы обеспечить наблюдательный пост биноклем, так что вперёдсмотрящие вынуждены были обходиться без оптики. Судя по всему, некоторые полученные радистами «Титаника» предупреждения о приближении айсбергов не дошли до капитана Смита. И, что самое ужасное, судно «Калифорниан», которое было настолько близко, что могло спасти всех пассажиров «Титаника», уплыло, потому что его радист лёг спать, а члены экипажа, находившиеся на палубе, не распознали во взрывающихся ракетах сигнал бедствия.
— По крайней мере, наша совесть чиста, — заметил Роберт. — Мне бы не хотелось, чтобы меня обвинили в том, что я приказал своему судну плыть на предельной скорости, как это сделал Исмей, или в том, что переоделся в женское платье, чтобы сесть в спасательную шлюпку. Как вы думаете, такое могло произойти?
— Я знакома с Альбертом Хоусоном, одним из обвинённых мужчин, но я не знаю его близко и не могу сказать, на что он способен в случае реальной опасности для жизни.
— Он всё отрицает, и мы должны верить слову джентльмена, но это, безусловно, лишает Хоусонов малейшего шанса быть принятыми в высшее общество Нью-Йорка. Я слышал, что они вернулись в Канаду.
— А вы входите в высшее общество Нью-Йорка? — спросила Джульетта, приподняв бровь.
— Входят мои мать и сестра, что делает меня почётным членом, так сказать. Но я их сильно разочаровываю, потому что редко хожу в оперу, почти не посещаю бесконечные загородные вечеринки и отказался вступить в брак с одной из девиц оттуда. — При этом он посмотрел Джульетте прямо в глаза, смутив её до крайности.
— Как это негалантно с вашей стороны! — Она отвернулась и стала смотреть на пролетавшие мимо поля, чтобы ветерок остудил её пылавшие щёки.
Дорога до Пафкипси заняла почти два часа. Но за разговорами время пролетело незаметно. Автомобиль остановился в огромном дворе у конюшни, где работали несколько конюхов. Джульетта насчитала двенадцать лошадей.
— Боже, они великолепны! — вскричала она. Только посмотрите на них! — Она не могла дождаться момента, когда можно будет выбраться из автомобиля и подбежать к лошадям.
Роберт провёл её по конюшне, показывая каждое животное, она гладила им морды и нежно разговаривала с ними. Он рассказал ей, какие из лошадей были чистокровные, какие выигрывали скачки или уже вышли на заслуженный отдых. Судя по их блестящим бокам и сияющим глазам, а также по безукоризненному состоянию конюшни, здесь о лошадях заботились очень хорошо.
— В Англии большинство заводчиков просто избавляются от чистокровок, которые сходят со скачек. Вы так не поступаете?
— Мне и в голову не пришло бы такое! Эти лошади — члены семьи, и они заработали право на счастливую пенсию.
Джульетта гладила лошадей, прижималась к ним лицом, а Роберт любовался ею. Когда они дошли до гнедой, он сказал:
— Это Пэтти. Наша самая спокойная кобылка. Я подумал, вы захотите на ней покататься.
Джульетта посмотрела на неё с вожделением.
— Вы уверены, что она не будет возражать против незнакомого седока? Я не хочу рисковать.
— Она за всю жизнь никого не сбросила. У меня есть боковое седло для вас. — Он бросил взгляд на её длинную юбку.
— На самом деле, я предпочитаю сидеть верхом. У вас не найдётся бриджей, которые я могла бы одолжить? — Дома до сих пор считалось неприличным женщине садиться на лошадь верхом, но Джульетта понадеялась, что в Америке это более приемлемо. Она слышала истории о прославленных наездницах Энни Оукли и Каламити Джейн.
Роберт улыбнулся:
— Я почему-то так и подумал. Вы можете надеть бриджи моей сестры.
Брюки удалось натянуть лишь с трудом, ей пришлось оставить верхние пуговицы расстёгнутыми, но куртка, которую она надела поверх, прикрыла её живот.
Залезая на лошадь, Джульетта подумала, что мать была права насчёт того, что она может повредить мозг ребёнку, хотя эта теория и показалась ей притянутой за уши. Она была опытной наездницей, и трясти её будет не больше, чем в автомобиле на неровной дороге. Ведь никто же не запрещал беременным ездить на машине. Но вскоре великолепие дня и радушное расположение её спутника вытеснили тревоги на задний план. Впервые за несколько месяцев Джульетта испытала ощущение абсолютного счастья, воссоединившись в одно целое с прекрасным животным, скакавшим галопом по живописной местности под тёплыми лучами солнца. С наступлением сумерек пришло время вернуть лошадей в стойла и ехать обратно в город. Взяв Джульетту за руку, Роберт помог ей сесть в автомобиль. Взгляд у него был нежным и задержался на ней чуть дольше положенного, что вызвало у неё дрожь удовольствия. Джульетта видела, что Роберт влюбляется в неё, и это было взаимно.
— Я хотел бы познакомить вас с матерью и сестрой, — промолвил он. — Вы не имеете ничего против? Я могу устроить это в ближайшее время.
— С большим удовольствием, — ответила она, но потом прикусила губу. Если бы это было ни к чему не обязывающее ухаживание… Но Роберт воплощал в себе всё, что только она мечтала увидеть в мужчине. Однако между ними стояла такая огромная ложь! Пока что ей удавалось прятать голову в песок, но момент, когда их отношения прервутся, а может быть, прекратятся навсегда, неумолимо приближался.
По воскресеньям, в свой выходной день, Редж изучал город. Каждую неделю он выбирал новый участок и улица за улицей запоминал его наизусть. Он катался по подвесной железной дороге, паровые двигатели которой дымили по всему Манхэттену, и если открыть окно, в него летела сажа. Он ходил смотреть на строительство Вулвортского небоскрёба, огромного собора с гаргульями[219] на крыше. Кто-то сказал ему, что это будет самое высокое здание в мире. С земли можно было разглядеть рабочих, балансирующих на узких мостках на высоте в сотню метров. Редж содрогался при мысли, что будет, если кто-нибудь из них сорвётся вниз.
Он заметил, что эмигранты одной национальности держатся вместе в районах, где продаётся родная им еда: евреи из Восточной Европы жили в Нижнем Ист-Сайде; итальянцы — в нескольких кварталах от них, в Маленькой Италии; греки — в Астории. Проходя через места их обитания, почти никогда не услышишь английскую речь, а воздух там пропитан запахами чеснока и оливкового масла, почти как у Реджа дома.
Бродить по улицам ему было одиноко, но он не хотел оставаться в меблированных комнатах, где Тони и другие официанты обычно играли в карты, пили пиво или виски. Он не принимал их дружбу и всё глубже погружался в себя, в который раз переживая произошедшее на «Титанике». Он начал читать отчёты о расследовании в американском сенате и, взяв первую же газету, не смог оторваться. Это было как наваждение. Он должен был узнать всё. Он хотел получить ответ на самый главный вопрос: почему? Почему погибли все эти люди? Почему умер Джон?
Редж прочитал несколько статей про дискриминацию по отношению к пассажирам третьего класса и испытал жгучий стыд, узнав, как мало их добралось до шлюпочной палубы. Внизу было меньше стюардов, и они реагировали на ситуацию слишком медленно. Пассажиры третьего класса жаловались, что ворота на лестницы были заперты, но это, скорее всего, свидетельствовало о том, что люди пошли не туда, куда надо. На пути Реджа запертыми оказались лишь те ворота, за которыми находился Финбар, да и то они не вели в зону пассажирских кают. Хотя порой задвижки на этих воротах открывались с трудом. И почему он не пошёл помогать пассажирам третьего класса, вместо того чтобы слоняться без толку в первый час после столкновения?
Он прочитал отчёт второго помощника Лайтоллера о том, как загружались спасательные шлюпки и как позже тот организовал людей на перевёрнутой лодке, чтобы предотвратить её опрокидывание. В глазах Реджа он был полубогом, одним из истинных героев той ночи. Ему очень хотелось встретиться с Лайтоллером и попросить у него совета, как жить дальше. Разумеется, он не мог так рисковать, потому что в этом случае пришлось бы признать, что он присвоил чужое имя. Это точно было незаконным делом. Редж не имел представления об условиях содержания в американских тюрьмах, но рисовал себе мрачные диккенсовские камеры, где заключённые сидят на хлебе и воде, прикованные цепями к стенам.
В списках «Уайт Стар Лайн» Джон Хитченс значился живым, а Редж Партон — погибшим. Они уже прислали бумаги на имя Джона в ресторан «Шерри», приложив к ним месячную зарплату в три фунта и десять шиллингов в качестве выходного пособия. Редж заглянул в бумаги, там была проставлена дата рождения Джона, его личный номер и адрес, по которому он проживал в Саутгемптоне. Пошлёт ли «Уайт Стар Лайн» последнюю зарплату Реджа его матери? Он на это рассчитывал. Ей придётся туго без его денежной помощи.
А что будет делать Флоренс? Он понимал, что должен ей написать как можно скорей, — эта мысль буквально сжигала его. Но что он мог ей сказать? Просить, чтобы она приехала к нему в Нью-Йорк? Да, ему ужасно этого хотелось. Но ей негде было бы остановиться, и он не в состоянии обеспечить их двоих. Редж чувствовал себя лишь оболочкой, оставшейся от себя прежнего. Как она могла любить человека, который спасся сам, но не смог спасти мальчика? Когда она об этом узнает, её мнение о Редже изменится.
* * *
Как-то раз Редж гулял по Бэттери-парку на южной оконечности Манхэттена. Он присел на скамейку и глядел на статую Свободы и подёрнутые дымкой воды Атлантики, испытывая внутренний дискомфорт от близости океана. Он знал, что до статуи можно добраться на пароме, и где-то слышал, что внутри у той есть лестница, по которой можно подняться на смотровую площадку, расположенную в короне. Ему очень хотелось насладиться роскошным видом, открывающимся с высоты, но сама мысль о том, что придётся плыть на пароме, приводила в ужас. Редж больше никогда не допустит, чтобы у него под ногами оказалась вода. Едва представив это, ему уже начинало казаться, что он тонет под нарастающий в ушах шум воды. Похоже, ему придётся навсегда остаться в Америке. Но пока что он совсем не чувствовал себя тут как дома. Непривычная еда, некоторые блюда просто тошнотворны: взять хотя бы овсянку, которая прилипала к зубам. Табак был слишком крепким и резким, и Реджу никак не удавалось подобрать сорт по вкусу. И говорили местные как-то странно. «Ты какой-то синий сегодня», — сказал ему однажды Тони, имея в виду его мрачный вид. «Долбанулся котелком об дверь сортира», — сообщил ему Пол, и, только увидев, что тот трёт голову, Редж понял, о чём идёт речь. Всё было каким-то искусственным, непостоянным. «Со временем станет легче», — говорил он себе. Должно стать.
Однажды утром, когда Редж явился на работу, ему вручили письмо, адресованное Джону Хитченсу. Его бросили в почтовый ящик ресторана. Редж вскрыл конверт трясущимися руками.
Лицо Реджа запылало. Дэнни был стюардом и приятельствовал с Джоном. Джон со всеми держался очень дружелюбно, такой уж он был по натуре. Слава богу, Дэнни не заявился в ресторан, иначе история с присвоенным именем выплыла бы наружу. Да и без Денни существование Реджа постоянно находилось под угрозой. Он был на волосок от разоблачения. В любой момент какой-нибудь приятель Джона мог войти в дверь и, увидев Реджа, выкрикнуть: «Но это же не Джон!»
Поначалу он думал сходить к Дэнни, рассказать ему, почему назвался Джоном, и попросить того сохранить это в секрете. Они никогда не были близки, но хорошо было бы пообщаться с кем-то, кто работал на «Титанике», с кем-то родным. Но потом Редж пришёл к выводу, что его история выглядела слишком нелепо. Дэнни подумает, что он сошёл с ума, присвоив себе имя покойника. В худшем случае он сообщит об этом в «Уайт Стар Лайн». Нет, лучше не рисковать и никуда не ходить.
Однако после Редж сильно пожалел об этом. Он представил, как Дэнни сидит у окна, предвкушая, как увидит улыбающееся лицо Джона, который вот-вот выйдет изза угла. И как тот расстроится, когда поймёт, что его приглашение проигнорировали. Если бы Редж пошёл к нему, они могли бы обменяться информацией о своих товарищах. Могли бы обсудить материалы сенатского расследования. Могли бы, наконец, поговорить про странности этого города, где люди хоть и говорили на том же языке, но звучал он как иностранный. Оставшись дома, он почувствовал себя ещё более одиноким, чем прежде.
* * *
Его смена в ресторане продолжалась с одиннадцати утра до полуночи; между обслуживанием обеда и ужина была пара свободных часов, когда официанты могли поесть, перекурить и посплетничать на заднем дворе. Реджу нравился такой распорядок, нравилось быть при деле, и когда он в первый раз услышал от коллег про намечающуюся забастовку нью-йоркских официантов, то не придал этому значения. Но потом Тони ему всё подробно объяснил:
— Мы хотим вступить в Международный профсоюз работников отелей, чтобы они защищали наши права, но руководство настроено против. Сейчас у нас нет гарантий, что мистер Шерри не урежет нам зарплату и не заставит работать дополнительное время, а потом не уволит без предупреждения. Профсоюзы важны для таких работников, как мы. Разве у вас в Англии нет профсоюзов?
— Есть, конечно. — На самом деле, как раз накануне отплытия «Титаника» в Англии бастовали шахтёры, из-за чего было отменено несколько рейсов через Атлантику, и люди купили билеты на обречённый рейс. У себя на родине Редж был членом профсоюза, так же как и все остальные. Профсоюз оказывал помощь, если ты надолго заболевал, или не мог больше работать, или получил производственную травму. Редж надеялся, что профсоюз будет вести переговоры от лица семей погибших при крушении. Может быть, они даже выторгуют компенсацию для его матери.
— Дело в том, — продолжал Тони, — что с юга приезжают чернокожие, и они соглашаются делать нашу работу за меньшие деньги. Это происходит по всему городу, и если мы не постоим за себя, мы лишимся своих рабочих мест. Но если будем держаться вместе, вступив в профсоюз, нас всех не смогут уволить.
— И что вы собираетесь делать?
— Ну, мы угрожаем начать всеобщую забастовку. Это серьёзный удар по ресторанному бизнесу, так что, готов поспорить, они сдадутся ещё до конца недели. Долго это не продлится.
Однако опыт Реджа подсказывал ему совсем другое. Забастовка в Англии продолжалась весь март, а в некоторых местах не закончилась, даже когда он отплыл в Америку.
Он слышал, что забастовщикам ничего не платили, и хотя у него имелись накопления, они быстро закончатся. Пока что у него было восемь фунтов и десять шиллингов в английских деньгах, да ещё несколько американских долларов, но он надеялся найти им более полезное применение. Скопив приличную сумму, он будет чувствовать себя уверенней.
Он планировал однажды открыть свой собственный ресторанчик. Он мог бы специализироваться на английской кухне: рубец, стейк и пудинг с почками. Американцы были в восторге от всего английского. Сам мистер Шерри начинал свою карьеру официантом, так что это было вполне достижимо. Если ему удастся скопить на аренду помещения, он поначалу будет сам делать всю работу. Ему вовсе не улыбалось растранжирить свои сбережения на то, чтобы продержаться во время забастовки. Так он никогда не преуспеет.
Кроме того, Реджу не хотелось вступать в конфликт с новым работодателем, мистером Шерри, и менеджером ресторана, мистером Тимоти, который проявил такое понимание и заботу по отношению к нему. Мистер Тимоти, к примеру, настоял, чтобы «Уайт Стар Лайн» выдала Реджу важные иммиграционные документы, нашёл врача, который раз в неделю делал ему перевязки, да ещё за счёт ресторана. Неужели в ответ на это Редж вступит в профсоюз и примет участие в забастовке? Он решил до поры до времени сидеть тихо, в надежде, что всё как-нибудь само рассосётся.
Но события развивались в обратном направлении: разговоры о забастовке становились всё активнее и решительнее, и в конце мая персонал семнадцати нью-йоркских ресторанов, включая «Шерри», объявил руководству, что если в течение двух недель их требования не будут выполнены, они все уволятся. Редж был в отчаянии. Но он же не мог подвести своих товарищей!
— Ты с нами, Джон? — спрашивали они, а он в ответ бормотал: «Да. Конечно».
Но, оставшись один, впадал в панику. Что ему делать? Как выжить? Ему не на кого было опереться в этой жизни. Он не мог стать штрейкбрехером[220] и выйти на работу, но чем ему заполнить дни вынужденного безделья? Как выкрутиться? Он умрёт с голоду в чужой стране, где у него нет ни семьи, ни друзей, где никто не нальёт ему тарелку супа и не пустит переночевать на полу. Все его связи в Нью-Йорке были ненадёжными и поверхностными. «Мне нужен кто-то, на кого можно было бы положиться, — думал он. — Ох, если бы я мог посоветоваться с Лайтоллером или обсудить всё это с Джоном…» По ночам Редж просыпался в холодном поту, снова забывался беспокойным сном и наутро вставал с ощущением грядущей беды.
По мере приближения назначенного дня забастовки обстановка в «Шерри» накалялась. Мистер Шерри хлопал дверьми и не разговаривал ни с кем из персонала. Мистер Тимоти старался отговорить зачинщиков, но безуспешно. С каждым днём беспокойство Реджа нарастало.
Однажды вечером ему поручили обслужить пару клиентов, ужинавших в отдельном кабинете наверху.
— Веди себя корректно, — проинструктировал его менеджер. — Прими заказ и не заводи никаких бесед.
Реджа это очень устраивало, он всегда испытывал неловкость, когда клиенты начинали задавать вопросы. Захватив два экземпляра меню, он поднялся в кабинет, но, открыв дверь, встал как вкопанный: в кабинете, держась за руки, сидели мистер Грейлинг и та самая девушка, которую Редж видел на шлюпочной палубе «Титаника».
— Боже мой! Что ты здесь делаешь? — Мистер Грейлинг быстро выпустил руку девушки. В его глазах читался испуг.
— Я тут работаю, сэр. Я понял, что не перенесу ещё одного путешествия через Атлантику, после того что произошло на «Титанике», и нашёл себе работу на суше. — Редж положил перед девицей меню и поймал её странный взгляд.
— Так вы были на «Титанике»?! — воскликнула она. — Мы тоже. Как же нам повезло, что мы выжили! Это было то ещё приключение…
При ближайшем рассмотрении она была ещё привлекательней, чем он запомнил: идеальная линия маленького подбородка, ярко-синие глаза — сияющие, словно два сапфира, волосы глубокого медного цвета и губы бантиком. Но как же можно быть настолько легкомысленной, чтобы назвать крушение «Титаника» и гибель стольких людей «приключением»?
Редж обошёл столик и вручил меню мистеру Грейлингу. Он не мог решить, стоит ли ему приносить соболезнования по поводу его жены. «Лучше не буду», — заключил он.
— Это мисс Гамильтон, — сказал мистер Грейлинг. — Мы познакомились на «Карпатии» и вот вспоминаем… Боюсь, я не припомню твоего имени.
Редж замешкался, оторопев от лжи и не будучи уверен, знал ли мистер Грейлинг, как его зовут. Миссис Грейлинг упоминала Реджа достаточно часто, но её муж, судя по всему, не удосужился обратить внимание.
— Джон Хитченс, — ответил Редж и напрягся, ожидая, какая последует реакция.
— Ну конечно! Теперь я вспомнил. — Грейлинг обернулся к мисс Гамильтон. — Джон был нашим официантом в ресторане. Мир так тесен!
Пронесло, слава богу.
— Надеюсь, вы не потеряли никого из близких во время крушения, мэм? — вежливо спросил Редж.
— Нет, слава богу! — Она издала смешок, и страусовые перья у неё на голове всколыхнулись. — Нам очень повезло.
— Я дам вам время определиться с заказом, — произнёс Редж и удалился из кабинета. Лоб у него вспотел, а руки тряслись. Он прислонился к стене в коридоре, чтобы перевести дух. Странно было встретить кого-то из прежней жизни. Он немедленно представил себе большой обеденный салон на «Титанике», ощутил на себе взгляд Латимера и услышал бодрые разговоры пассажиров первого класса. А вдруг мистер Грейлинг внезапно вспомнит его настоящее имя? Доложит ли он менеджеру ресторана о том, что Редж скрывается под чужой фамилией? Его уволят с позором, а у Реджа Партона нет документов. Редж Партон теперь не имеет никаких прав.
И тут он разозлился. Прошло всего шесть недель после крушения «Титаника». О чём этот мистер Грейлинг думает, приглашая в ресторан другую женщину? Траур по погибшей супруге должен продолжаться не меньше года. Может, поэтому они сидят в отдельном кабинете? Редж не удивлён, что они не хотят, чтобы их видели вместе. В свете того, что в газетах мистера Грейлинга клеймили за то, что он сам спасся, в то время как его супруга погибла, было ясно, что ему меньше всего хотелось бы, чтобы его застали с девушкой, которая к тому же годится ему в дочери. После такого скандала его репутация будет погублена навсегда.
Когда Редж вернулся, чтобы принять заказ, он понял, что они говорили о нём. Мисс Гамильтон с любопытством рассматривала его, но он строго сосредоточился на аказе и быстро вышел. Принеся закуски и аккуратно, чтобы не нарушить изысканное украшение столика, расставив тарелки, он всем своим видом показал, что спешит, и немедленно направился обратно на кухню.
Однако когда он принёс основные блюда, мистер Грейлинг остановил его и спросил, собирается ли он участвовать в забастовке. Редж ответил честно:
— Я не знаю, сэр. Мне не по карману жить без зарплаты, но при этом я не хочу подводить своих товарищей. Я очень надеюсь, что до этого не дойдёт.
— Честно говоря, я не вижу других вариантов развития событий. Похоже, мистер Эттон не настроен вести переговоры. — Мистер Грейлинг имел в виду официального представителя профсоюза «Индустриальные рабочие мира», главного инициатора забастовки итальяно-американского происхождения. — Нам всем придётся стать социалистами, если он добьётся своего.
— Надеюсь, что не добьётся, сэр, — отреагировал Редж. — Желаете ещё вина?
— Да, а почему бы и нет? Попроси сомелье принести винную карту, я выберу что-нибудь под говядину.
Мисс Гамильтон, хихикнув, закатила глазки:
— Что ты со мной делаешь, Джордж? Какой же ты несносный.
«Он что, пытается утопить свои печали? — рассуждал Редж. — Или хочет скомпрометировать дaму, опоив её?» Последнее показалось Реджу более вероятным, потому что он не заметил никаких намёков на печаль.
Под конец ужина, когда Редж принёс чек, мисс Гамильтон вышла попудрить носик, а мистер Грейлинг совершенно трезвым голосом произнёс:
— У меня есть для тебя предложение, Джон. Оно поможет тебе избежать твоих нынешних трудностей. Похоже, что ты очень хороший работник, и я буду рад предложить тебе место в моём доме на Мэдисон-авеню. Штат у меня небольшой, обслуживать нужно меня одного, так что у тебя будет полно свободного времени. Я читал в прессе, что официанты в лучших ресторанах получают примерно пять долларов в неделю. Ну а я положу тебе десять. Что ты на это скажешь?
Редж был ошеломлён. Такого он никак не ожидал.
— Благодарю вас, сэр. Не знаю, что и сказать.
— В моём доме все довольны жизнью и будут рады принять тебя. Разумеется, я предоставлю тебе отдельную комнату. Рядом с нами Централ-парк, питаться ты будешь хорошо — у меня французский шеф-повар. И, что важно для тебя, это поможет тебе пережить забастовку и, возможно, даже кое-что отложить на чёрный день.
— Право, вы очень добры.
— Я хотел бы помочь тебе, Джон. Я помню, что моя жена симпатизировала тебе, и думаю, что должен поддержать тебя в память о ней. Она была бы этому рада.
Редж хотел отказаться, но не смог сразу придумать вежливого повода, поэтому молчал.
— Я никогда не работал прислугой, сэр, — наконец вымолвил он.
— Полагаю, в воскресенье у тебя выходной. Почему бы тебе не прийти к нам часа в три, чтобы осмотреться? После этого ты сможешь дать мне ответ.
В кабинете появилась мисс Гамильтон, окутанная свежим ароматом духов. Она вопросительно посмотрела на него. «Она знала, что он собирается сделать мне предложение, — догадался Редж. — Они это обсуждали. Она вышла специально, чтобы он мог со мной поговорить».
— Вот моя карточка, Джон. — Мистер Грейлинг протянул ему свою визитку. — Приходи в воскресенье.
Редж кивнул. Придержав для них дверь, он смотрел, как они спускаются рука об руку по лестнице и направляются к ожидавшему их автомобилю.
Джульетту и её мать пригласили в дом к Роберту для знакомства с его матерью и одной из сестёр. В связи с этим леди Мейсон-Паркер пришла в крайнее возбуждение.
— Если они тебя одобрят, он непременно сделает предложение. Джентльмены знакомят девушку с матерью, только если у них серьёзные намерения. — Она осмотрела дочь с ног до головы. — Тебе нужен корсет повыше. Он-то, может, и не заметит твою раздавшуюся талию, но от женского взгляда такое не утаишь. Если они сложат два и два, тогда шансы твои растают как дым.
При мысли об этой встрече Джульетте становилось дурно. Что угодно могло пойти не так.
— Мама, даже не намекай на свадьбу. И ты должна поддержать мою версию, что мы проведём всё лето с престарелыми родственниками, которые нуждаются в нашем постоянном присутствии. Просто скажи, что есть некое безотлагательное дело и оно должно быть разрешено, но мы не можем его обсуждать.
— Ах, если бы ты влюбила в себя Роберта чуть раньше, можно было бы настоять, что это его ребёнок, — вздохнула леди Мейсон-Паркер. — Теперь, боюсь, уже слишком поздно. Но всё-таки…
— Я ни за что и никогда не стану его обманывать!
— Вечно ты со своими извращёнными принципами. Ты меня в могилу сведёшь.
Когда они прибыли к высокому каменному дому, который Роберт делил со своими матерью и сестрой, у Джульетты было ощущение, что она вот-вот упадёт в обморок: корсет, в который затянула её мать, так сильно сдавливал её торс, что остальные внутренности, казалось, заняли место, которое раньше предназначалось только для лёгких. Она подумала о том, каково же приходится ребёнку в таких стеснённых обстоятельствах. Это точно для него хуже, чем её прогулка верхом на лошади.
Дворецкий проводил их в просторную солнечную гостиную, обставленную в синих тонах, с красивыми бархатными креслами. Сестра Роберта Евгения вышла пожать им руки и затем представила их своей матери, которая появилась следом.
— Мы очень рады наконец с вами познакомиться. Роберт рассказывал, что вы сдружились после плавания на «Карпатии». Мы весьма благодарны, что ему было с кем поговорить в те ужасные первые дни, когда все вы, без сомнения, пребывали в состоянии шока. Прошу вас, садитесь.
Леди Мейсон-Паркер одарила их любезной улыбкой:
— Роберт оказал нам бесценную помощь, решая все те затруднения, которые возникают, когда остаёшься без багажа и в незнакомой обстановке. Он для нас почти как новый член семьи.
Джульетте хотелось, чтобы мать замолчала. Они едва вошли в дом, а та уже сыпала намёками. Над камином висела картина, изображавшая вазу с белыми цветами и несколько жёлтых груш.
— Какая прелестная картина! — воскликнула она. — Напоминает Сезанна.
Мать Роберта улыбнулась:
— Вы, безусловно, разбираетесь в живописи. Да, это Сезанн. Нам очень повезло его приобрести. — И она принялась рассказывать, как они стали обладателями картины, а Джульетта вздохнула с облегчением: благодаря её удачной догадке разговор перешёл на другую тему.
Мать Джульетты начала описывать картины, которые висели у них дома в Глостершире: тёмные портреты предков и пара пейзажей с лошадьми, перечисляя которые она не забывала упоминать семейные титулы:
— Лорд Мейсон-Паркер, граф Глостер, так… и моя дочь, леди Мейсон-Паркер…
Это не прошло мимо миссис Грэм:
— Настоящий граф! Как прекрасно иметь аристократические корни! — воскликнула она. — Мы же тут всё более или менее крестьяне.
— По правде говоря, это почти ничего не значит, — встряла Джульетта. — Титул был дарован моему прапрапрадеду, который предоставил лошадь любовнице короля Карла Второго, чтобы она могла держаться поблизости от него и наносить ему ночные визиты. На самом деле, я полагаю, что это было даже раньше, потому что всё происходило двести пятьдесят лет назад. Лично мы ничего не сделали, чтобы заслужить этот титул!
Дамы засмеялись, однако леди Мейсон-Паркер возразила:
— Ну конечно, заслужили, Джульетта. — Она повернулась к миссис Грэм: — Управляя таким огромным поместьем, как наше, приходится возлагать на себя множество обязательств, а мы относимся к благополучию тамошних жителей весьма серьёзно.
«С подобными заявлениями мы выставляем себя идиотами, — встревожилась Джульетта. — Надо както переключить их на менее опасные темы».
Но не успела она предложить другую тему разговора, как сестра Роберта затронула ещё одну, не менее скользкую:
— Мы будем спасаться в Саратога-Спрингсе от нью-йоркской жары весь июль и август. Приедет моя сестра Амелия с мужем и детьми, я знаю, что она очень хочет с вами познакомиться. Вы уверены, что, гостя у свои родственников, не сможете даже на чай к нам заехать?
Джульетта покачала головой:
— Мне так жаль. Это принципиально, чтобы мы всё время оставались рядом с ними.
— Разрешите мне хотя бы дать вам наш адрес, на случай если вам удастся вырваться, — настаивала Евгения. — У нас там есть такие живописные места для прогулок, и мне бы так хотелось познакомиться с вами поближе.
Встреча продлилась почти два часа, но Джульетта не расслаблялась ни на минуту, уверенная, что обязательно чем-нибудь себя выдаст. Или же матушка своим снобизмом и навязчивостью настроит Грэмoв против них. В конце концов приехал Роберт, чтобы сопроводить их обратно в отель. Прощание было искренним и душевным. Всю дорогу он молчал, а когда они подошли ко входу в «Плазу», пригласил Джульетту вечером пойти с ним на ужин.
— Он поговорит с матерью и сестрой, и когда они скажут, что обожают тебя, он сделает предложение, — предрекла леди Мейсон-Паркер.
— Нет, не сделает, — нахмурилась Джульетта, хотя искорка надежды теплилась у неё в душе: ах, если бы это было так!
— Я тебе обещаю. У меня больше опыта в делах сердечных, и я знаю, как действуют респектабельные мужчины.
Смыслями об этом Джульетта устремилась к Роберту на встречу, нервничая сильнее, чем перед знакомством с его матерью и сестрой. У неё дрожали руки, пока он помогал ей сесть в автомобиль, и она не смела поднять на него глаза. Разговор между ними как-то не клеился, несмотря на заверения Роберта, что она произвела сногсшибательное впечатление на его родных.
«Если он сделает предложение, я должна буду тут же признаться, что беременна, — решила она. — Я потеряю его, но он, по крайней мере, оценит мою честность».
Это был единственный достойный выход из положения, и всё-таки она не могла потерять Роберта. Она не сможет вновь встречаться с ним, но даже мысль об этом была для неё невыносима. Неужели не было другого способа отложить его предложение, попросить его подождать её руки ещё шесть месяцев? Это если он сделает предложение. Но, может, он и не сделает.
Но как только они сели за столик в ресторане, Роберт немедленно открыл своё сердце.
— Вы должны знать, что я чувствую по отношению к вам. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Я думаю о вас день и ночь. Я с трудом могу сосредоточиться на работе, не вспомнив при этом какое-нибудь ваше остроумное высказывание или вашу улыбку. — Он потянулся к её руке через весь стол. — Наше знакомство произошло при обстоятельствах весьма неблагоприятных, но даже из подобного ужаса может родиться нечто хорошее.
Джульетту бросило в жар.
— Я мог бы подождать со своими объяснениями, но мне невыносима мысль, что вы покинете меня и всё лето проведёте с какими-то мрачными родственниками, а я буду существовать на одних лишь письмах. Я люблю вас всем сердцем, и теперь, когда мы нашли друг друга, если вас нет рядом, солнце прекращает светить мне. Если бы вы согласились выйти за меня замуж до того, как уедете в Саратога-Спрингс, я стану членом вашей семьи и помогу вам решить проблемы ваших родственников. Пожалуйста, скажите «да».
Она закрыла лицо руками, пытаясь унять сердцебиение.
— О господи, я не могу передать, как это тяжело для меня. Я тоже люблю вас, но я никак не могу пригласить вас к своим родственникам. Я просто не могу. Мы с мамой должны сделать всё сами.
— Даже если бы мы были одной семьёй?
— Простите, но в этом всё и дело.
Роберт был крайне расстроен.
— Я боюсь потерять вас за такую долгую разлуку. Вы забудете меня, осенью вернётесь обратно в Англию, и я вас больше не увижу.
— Этого не произойдёт, клянусь вам. — Ну как ей убедить его?
— Но вы готовы подумать о том, чтобы жить со мной в Америке? Вы не будете скучать по дому?
— Я буду счастлива жить с вами в любом месте.
— Я хочу быть с вами, Роберт. Это так. Пожалуйста, поверьте мне. Но я всего лишь не могу остаться с вами этим летом.
Он поцеловал её руку, и она обмерла от удовольствия.
— В таком случае давайте поженимся до вашего отъезда. Недели будут пролетать быстрее, если вы будете моей женой и я буду уверен, что вы вернётесь ко мне.
У Джульетты закружилась голова от счастья.
— Да, выдохнула она. — Да, давайте поженимся! — Вот оно решение всех её тревог. Так Роберт согласится не видеться с ней несколько месяцев, но будет ждать её возвращения.
Но тут её начали одолевать вопросы.
— Нам не хватит времени, чтобы организовать свадьбу. Если я не приглашу отца и брата, они ужасно расстроятся. А у мамы наберётся длиннющий список тех, кого она захочет позвать. Я не понимаю, как мы уложимся в три оставшиеся до отъезда недели.
— Всё это может подождать, — Голос Роберта был хриплым, и у Джульетты мурашки по телу побежали. — Я хочу жениться на тебе. На той неделе мы поедем в муниципалитет и зарегистрируем наш брак и никому ничего не скажем. Или мы можем сказать им всем, что обручились, если хочешь, и твоя мама может начинать строить свои грандиозные планы. А официальную свадьбу справим зимой, и я буду счастлив провести церемонию в Англии. Такова ведь традиция? Венчание происходит в церкви невесты?
— А это возможно, расписаться в муниципалитете без ожидания? Я не буду против, если мы пока просто обручимся.
Страсть, прозвучавшая в его голосе, ошеломила её:
— Я хочу тебя, Джульетта. Я так сильно тебя хочу, что не могу ждать шесть месяцев. Пожалуйста, соглашайся выйти за меня замуж, как только мне удастся всё организовать.
Он сунул руку в карман жилета и достал оттуда маленькую коробочку. Когда он открыл её, Джульетта увидела, как внутри сверкнул бриллиант.
— Я согласна, — твёрдо сказала она. — Я тоже не могу ждать.
Он перегнулся через стол и поцеловал её в губы. Она чуть не лишилась чувств от счастья.
Для Энни жизнь в Кингсбридже была сплошным испытанием. Бытовые вопросы удалось решить довольно просто: отец Келли пристроил Патрика в хорошую католическую школу, в которой мальчику, судя по всему, понравилось. Священник также познакомил Энни с женщиной из прихода, которая помогала ей присматривать за младшими детьми. Энни купила им всем и даже малышу траурную одежду и каждое утро, направляясь за покупками или по каким-то другим делам, заходила в церковь помолиться. Она родилась и выросла в деревне в Корке и очень скучала по зелёным полям, лесу и пению птиц. А тут, куда ни глянь, всё серое, бурое или чёрное; в воздухе стоит запах бензина и помоев; слышны только шум транспорта, крики уличных продавцов да иногда сирена пожарной машины, мчащейся по вызову. На ступенчатых улочках кое-где сквозь бетон пробивались тощие деревца, и Энни порой казалось, что она сама как эти деревца: её посадили в бетон, и она с трудом пытается выжить.
Одно было утешением: Финбар почти всё время находился рядом с ней. У неё в голове звучал его голос, и она чувствовала, что он доволен. Когда рядом никого не было, Энни вела с ним монолог: «Почему ты считаешь, что это тесто не поднимается, Финбар? Что они добавляют в эту странную американскую муку?», «Как думаешь, сколько ещё выдержат мои больные старые коленки? Попробуй поднимись по ступенькам по два раза на дню, а то и больше», «Ты видел, что твоя сестричка нарисовала на стенке в спальне? Хотела было наказать её, но она сказала, что это „Титаник“ тонет и ты плывёшь в воде, ну, я и не стала. Ты бы ни за что не догадался, что она тут нарисовала, но она так говорит, благослови её Господь».
Энни было хорошо, когда она могла поговорить с сыном. В плохие минуты боль от потери накрывала её, и она, скорчившись где-нибудь в уголке квартиры, рыдала до мышечных судорог, до хрипоты. Она никогда не показывалась в таком состоянии ни Симусу, ни детям, позволяя себе расслабиться, только когда бывала одна, да и то старалась удержаться, потому что это было слишком мучительно. Она частенько плакала, когда приходила к отцу Келли: на исповеди или во время их бесед в ризнице. Он призывал её не молчать и плакать всякий раз, как возникал порыв, он считал, что это целительные слёзы. И ей действительно становилось после этого лучше.
Отец Келли помог ей завести друзей и участвовать в жизни прихода. Она испекла несколько буханок хлеба для благотворительной распродажи на нужды церкви, украшала храм цветами. Местный торговец приносил распустившиеся цветы, которые уже нельзя было продать, и она собирала их в красивые букеты. Это занятие поднимало ей настроение, и, несмотря на то что другие женщины, похоже, ревновали, отец Келли объявил, что она делает это лучше всех.
— У тебя есть чувство цвета, Энни, — сказал он ей.
Она потом много раз вспоминала его слова и даже рассказала о его комплименте Симусу.
— Ты обязательно должна показать ему свой вышивки, — предложил Симус. — С тех пор как вы приехали сюда, я что-то не видел тебя за твоим любимым занятием. Может, тебе стоит к этому вернуться, ведь вышивание всегда действовало на тебя умиротворяюще.
Она отвернулась: «О каком умиротворении может идти речь, когда мой сыночек утонул и тело его плавает где-то в океане?» Однако Симус был прав. Ей становилось спокойней, когда она была поглощена своими творениями. Пожалуй, ей стоит найти лавку, где продают нитки и иглы для вышивания. А вдруг ей и вправду полегчает? Она могла бы для начала вышить что-нибудь отцу Келли в благодарность за его доброту.
В соседнем магазине ей удалось купить набор из шести разноцветных катушек по сходной цене. И нитки оказались приятных оттенков — изумрудно-зелёного, глубокого синего, алого, лимонно-жёлтого, стального и белого цветов. Она решила вышить церковь в цветах, окружённую деревьями с певчими Птичками. Сверху она напишет имя отца Келли, название церкви и год. Ему это должно понравиться.
Приятно было иметь цель, к которой нужно стремиться, и она использовала для работы каждую свободную минутку, мысленно разговаривая при этом с Финбаром. «Как думаешь, облака на небе сделать? Одно или лучше два? Сюда я посажу синешейку, хотя я тут ни одной ещё не видела. Ты не знаешь, они в Америке водятся?» Симус оказался прав. Это занятие действовало на неё успокаивающе.
Через две недели она завершила свою картину. Ей было не по карману вставить её в рамку, но она была уверена, что отец Келли и так будет счастлив. У Симуса на глазах блеснули слёзы, и он объявил, что картина само совершенство.
Ей было слегка неловко вручать подарок отцу Келли. Она объяснила ему, что это — её благодарность за его поддержку и она надеется, что не вышла за рамки приличий.
Священник поднёс картину к окну, чтобы как следует разглядеть. Какое-то время он молчал, от чего Энни занервничала. Неужели она поступила неправильно? Может, нарушила какой-нибудь церковный канон?
Наконец он повернулся к ней с сияющим лицом:
— Более ценного подарка я в своей жизни не получал. Я представления не имел, что ты так талантлива. Каждый стежок идеален, а композиция великолепна.
— Я так рада, что вам понравилось. — Она повернулась, чтобы начать перебирать цветы, но отец Келли ещё не всё сказал:
— Я до бесконечности тронут твоим даром. Я сохраню его на всю жизнь.
Энни прикусила губу от радости.
— Я бы хотел посмотреть на другие твои работы, — продолжил он.
— Ну, я могла бы что-нибудь вышить для следующей распродажи, — предложила она.
— Нет-нет, твои работы достойны большего! — воскликнул отец Келли. — Никто из местных жителей не сможет позволить себе купить их. Но вот что я думаю… у нас есть прихожанка, которая трудится в ателье у Камиллы Озани, одной из знаменитых нью-йоркских портних. Я могу показать ей твою картину и спросить, не захочет ли она нанять тебя, чтобы ты вышивала платья для её заказчиц.
— Ой, боюсь, у меня не будет времени для этого, ведь я должна ухаживать за детьми и за Симусом. — Энни задумалась на минутку: — Хотя, я думаю, деньги нам не помешают.
— Почему бы тебе с ней не поговорить?
Камилла Озани была очарована вышивкой Энни и предложила ей в качестве испытательного задания вышить двести маленьких серебряных бабочек на белой тафте, предназначенной для бального платья. Энни пришлось придвинуть стол в гостиной поближе к окну и застелить его белыми простынями, чтобы не запачкать дорогостоящую ткань. При свете дня она садилась за стол и кропотливо вышивала бабочек. Она работала, не оставляя ни единой висящей ниточки, ни одного неточного стёжка, а расстояния между элементами были выверены с математической точностью. Завернув готовое изделие в обёрточную бумагу, Энни отнесла свою работу к отцу Келли, который передал её миссис Озани.
Последовали новые заказы: она вышивала восточные орнаменты на бархатных воротничках, причудливые завитки на вечерних жакетах и цветочки всех форм и оттенков на платьях из парчи, атласа, шифона и кружев. Иногда она вставляла в узоры бусины и жемчужины или пайетки, которые были похожи на малюсенькие зеркальца. Камилла обычно снабжала её карандашным наброском, но Энни, обладавшая художественным даром, сама создавала образы, оживляя их.
Эта работа требовала всего её внимания и не оставляла времени на раздумья. Хотя Энни неизменно чувствовала, что, пока она сидит за вышиванием, Финбар находится где-то рядом. Ройзин и Киран играли тут же на полу, Патрик был в школе, а Симус — на работе. Она с нетерпением ждала этих моментов, когда её мир приходил в гармонию.
«У тебя там всё хорошо?» — мысленно спрашивала она у Финбара. Ответ не заставлял себя ждать: «Мам, тут замечательно. Я с твоим папой, он шлёт тебе привет. Он присматривает за мной, с тех пор как я появился здесь».
Отец Энни умер десять лет назад, когда Финбар был ещё совсем маленьким.
«Хорошо. Я на это рассчитывала. Мне приятно думать, что вы там вместе». Она представляла себе их и продолжала свою работу.
Получив предложение от мистера Грейлинга, Редж всю ночь размышлял, как ему поступить. С какой это стати тот предлагал ему работу? Неужели потому, что сочувствовал товарищу по несчастью, выжившему после крушения? Или он хотел купить молчание Реджа? Не успела его жена погибнуть, а он уже крутил роман и теперь просто не хотел, чтобы Редж болтал об этом. Крутил-то он его ещё до её смерти. Может, Грейлинг хотел держать его в поле зрения? Как гласила пословица: держи друзей близко от себя, а врагов — ещё ближе.
С первой же минуты их встречи на «Титанике» у Реджа сложилось стойко-неприязненное отношение к мистеру Грейлингу. Он не хотел быть в долгу перед таким человеком, получать от него еду, кров и деньги. Но всё же решил, что сходит к нему домой в воскресенье. Лучше пойти, а то, не дай бог, мистер Грейлинг нажалуется на него в ресторане. При желании он может добиться увольнения Реджа одним телефонным звонком.
— Ты когда-нибудь работал в прислуге? — спросил он Тони на следующее утро по дороге на работу.
— Работал, недолго.
— Насколько это отличается от ресторанного обслуживания?
— Зависит от хозяина, но, вообще-то, отличается довольно сильно. В ресторане, по крайней мере, вечером ты возвращаешься к себе. Но если ты устраиваешься с проживанием, ты всё время на работе. Тебя могут вызвать в любое время дня и ночи. — Он с подозрением посмотрел на Реджа. — А что? Ты же не собираешься сменить работу?
— Мне сделали предложение, — признался Редж. — Деньги очень хорошие, так что я раздумываю.
— Да, но стать прислугой… — Тони потянул последнее слово, демонстрируя своё пренебрежение. — Если хочешь знать моё мнение, это всегo лишь в одном шаге от рабства. От кого предложение?
— От человека, с которым познакомился на «Титанике». От мистера Грейлинга. У него дом на Мэдисонавеню. Это достойный адрес?
— Ты что, смеёшься? Джордж Грейлинг, тот, который спасся сам и позволил утонуть жене? Какой подлец! Ты не должен туда ходить, Джон. Он даже не входит в «Список четырёхсот», так что ты не встретишься у него с самыми лучшими людьми. Ну да, дом у него большой, но там как в мавзолее.
— Я пообещал ему, что зайду в воскресенье, так что лучше мне пойти. Но спасибо тебе за совет.
Редж почти окончательно решил отказаться от предложения, но в субботу вечером к задней двери ресторана пришёл представитель профсоюза, чтобы провести беседу с официантами.
— Эти бездельники ничего не хотят слушать, — заявил он, имея в виду руководство ресторанов. — У них наготове целые поезда с неграми. Нам предстоит долгая борьба. Эти боссы сами не работают, а только хотят нам зарплату урезать. Мы сможем их победить, только если будем держаться вместе. Вы с нами?
— Да! Точняк! — Официанты из «Шерри» бурно выражали свои эмоции.
Редж весь сжался, нервы напряглись. Он читал в газетах о недавней забастовке на фабрике, где была убита женщина. На этих забастовках страсти разгорались не на шутку, и Редж предпочитал держаться от этого подальше. В конце концов, он был нелегальным эмигрантом. Устроился на работу мошенническим путём. А вдруг его арестуют, когда он будет стоять в пикете со своими товарищами? Его сначала посадят в тюрьму, а потом вышлют из страны.
Редж незаметно удалился в туалет и заперся там в кабинке. Он сел на унитаз, согнувшись пополам и обхватив колени. Он обливался потом и едва мог дышать, сердце стучало. Что ещё хуже, у него защемило в груди, и он опасался, что сейчас у него случится инфаркт. «Что мне делать? Что мне делать?» — думал он. Взяв имя Джона на «Карпатии», он вступил на путь, с которого теперь не сойти. Он всего лишь хотел обрести покой и скопить денег, и постепенно он бы пришёл в себя и начал новую, лучшую жизнь. Забастовка ставила всё это под угрозу. Альтернативой была служба у Грейлинга, но она ещё больше пугала его.
— Ты там, Джон? — Тони постучал в кабинку. — Пора приступать к работе. Мистер Тимоти тебя ищет.
Редж осторожно встал и открыл дверь.
— Господи! Ты не заболел? Выглядишь ужасно. Хочешь, я скажу Тимоти, что ты не можешь сегодня работать?
— Я справлюсь. Мне надо умыться. Скажи ему, я сейчас подойду.
Редж сполоснул холодной водой лицо и шею. Он чувствовал, как постепенно унимается сердцебиение и проходит сильная боль в груди, но всё же слабость одолевала. Он был сам не свой. Кое-как доработал смену и поспешил домой, не дожидаясь Тони. Он должен побыть один. Ну почему они не оставят его в покое?
На следующее утро он отправился в Верхний Ист-Сайд. Он шагал по Мэдисон-авеню, пока не дошёл до дома мистера Грейлинга. Так как он явился на час раньше назначенного времени, то перешёл на другую сторону улицы и сел на скамейку. Дом был приземистым, коричневого цвета, трёхэтажный и обвитый плющом. На крыльцо с колоннами и двойной дверью вели с полдюжины ступеней. Дом стоял на углу, и Редж насчитал три окна в ширину и три — в высоту. Должно быть, в нём были десятки комнат. На первом этаже окна закрыты стaвнями, но выше он заметил движение внутри помещений.
Без пяти три Редж устало поднялся и направился в обход к заднему входу, там он позвонил в дверь. Ему открыл высокий худощавый мужчина в поварском колпаке.
— Ah bonjour![221] Вы новый лакей с «Титаника»?
Очевидно, это тот самый французский шеф-повар, о котором говорил мистер Грейлинг. У него был заметный иностранный акцент. Редж робко кивнул:
— Возможно.
— Выглядите хорошо. Это для начала. Пройдите сюда.
Шеф повёл его через просторную кухню вверх по лестнице в прихожую, где познакомил с мужчиной в очках, который оказался дворецким, мистером Фрэнком.
— Джон Хитченс? Я вас ожидал. Позвольте я сначала провожу вас наверх и покажу вашу будущую комнату, а оттуда мы спустимся вниз. — Он дружелюбно улыбнулся. — Может, когда дойдём до кухни, нас будет ждать чашечка кофе.
На самом верху его ждала комната с окном в скате крыши, через которое Редж увидел небо. Помимо кровати там ещё стояли письменный стол, кресло, гардероб и фаянсовая раковина.
— Она будет твоей, — объяснил мистер Фрэнк. — Ванная — одна на двоих с Альфонсом, шеф-поваром, но в остальном весь этаж в твоём распоряжении.
Тут было тихо, словно их отделял миллион миль от суеты и шума меблированных комнат, где они жили с Тони, за миллион миль от грохота и криков кухни ресторана. «Здесь можно поразмышлять. Я смог бы разложить всё по полочкам».
— У тебя будет много свободного времени, — сказал ему мистер Фрэнк. — Твоя задача — прислуживать мистеру Грейлингу за завтраком, обедом и ужином в те дни, когда он находится дома. Время от времени он принимает посетителей, но это бывает редко. В промежутках ты можешь помогать Альфонсу с готовкой, но, как правило, в течение дня у тебя будет несколько свободных часов. Это тебе подходит?
Редж кивнул: да, это ему подходит.
— А что насчёт зарплаты?
— Мистер Грейлинг сказал, что он с тобой это уже оговорил. Десять долларов в неделю, выплаты по субботам.
Спускаясь вслед за мистером Фрэнком по лестнице, Редж прикинул, что сказал бы об этом месте Джон. «Скучновато, старик, но за такие деньги…» — так сказал бы Джон.
«По крайней мере, тут я буду в безопасности, — подумал Редж. — Мне не придётся бастовать и меня не арестуют».
Внизу на кухне ему налили кофе в чашку с японским рисунком и дали кусок пирога. Пирог был хороший: сочный и вкусный. Вошла девушка, одетая в форму прислуги. У неё были светло-рыжие кудряшки, а широкая улыбка демонстрировала белые зубы.
Ты — тот парень с «Титаника»? — поинтересовалась она. — Какой шок. Если бы я оказалась на твоём месте, я бы сто раз перетрусила. Надеюсь, ты согласишься у нас работать. А то нам тут не с кем поболтать. Работа несложная. Альфонс за тобой приглядит. Ты уже познакомился с Альфонсом? Это парень со смешным акцентом. Ну же, скажи, что ты будешь тут работать, Джон! Ведь ты не откажешься?
— Нет, — сказал Редж. — Я, пожалуй, соглашусь.
— Похоже, тут два карата. — Леди Мейсон-Паркер уставилась на обручальное кольцо. — Можно мне посмотреть поближе?
Джульетта сняла кольцо и передала его матери.
— Чистота хорошая и внутренних дефектов нет. Но оправа несколько старомодна. Он сказал, что это фамильное кольцо?
— Ну, право, мама, мне нет дела до этого кольца. Гораздо важнее то, что я обручена с мужчиной, которого люблю и с которым хочу прожить всю оставшуюся жизнь.
— Ну разумеется. Так и есть. Ты ведь не натворишь глупостей и не расскажешь ему о своём положении из нелепого побуждения, что должна быть честна с ним? Пообещай мне, что ты не станешь этого делать.
— Конечно не стану. Я бы хотела, но не могу рисковать.
Новость об обручении подняла упавший дух матери. Она очень расстроилась из-за газетных публикаций про её давешних приятелей Дафф-Гордонов, которые, согласно материалам расследования гибели «Титаника», выглядели далеко не героями. Они бежали вместе со своей горничной на первой шлюпке. Та была меньше других, но тем не менее могла вместить гораздо больше людей, чем получилось на деле. В неё погрузилось всего двенадцать человек, включая матросов, и оставалось полно свободных мест. Дафф-Гордонов обвиняли в том, что они захватили шлюпку в собственное распоряжение.
Свидетели утверждали, что после того, как «Титаник» затонул, леди Дафф-Гордон не позволила матросам вернуться, чтобы подобрать спасшихся людей, и что самое недостойное, её супруг заплатил каждому матросу по пять фунтов, чтобы купить их молчание. Леди Дафф-Гордон клялась, что не слышала криков тонущих в воде людей, после того как судно ушло под ноду, и оба они утверждали, что деньги, которые они дали матросам, имели целью восполнить утраченное имущество последних. Однако приговор прессы был однозначным.
— Не могу поверить, что я так в них ошиблась, — сокрушалась леди Мейсон-Паркер. — Они казались мне такой честной и благородной парой. Я надеюсь, никто из уважаемых людей не видел нас вместе. Не будет же общество ассоциировать меня с ними только потому, что мы выпили чаю в отеле да вместе сходили в модный салон?
— Но мы совсем в другом положении. В ту ночь мы не вели себя недостойно. Тебе не в чем себя упрекнуть.
С глубоким вздохом леди Мейсон-Паркер обратилась к более насущной проблеме: как организовать рождественское свадебное торжество в Глостершире, на которое она, похоже, собиралась пригласить всю страну.
* * *
Роберт приезжал ежедневно, и все те несколько недель, предшествующих отъезду Джульетты в Саратога-Спрингс, он каждый вечер возил её в ресторан ужинать. Это было счастливое время: они обсуждали покупку дома в Нью-Йорке (пока не найдётся идеальный дом, они будут жить с его семьёй), планировали медовый месяц (оба склонялись к поездке в Египет: посмотреть пирамиды и, возможно, совершить круиз по Нилу), думали, кого из американских гостей пригласят присутствовать на их английской свадьбе. Роберт ожидал разрешення Городского совета на вступление в брак, и когда оно поступило, назначил тайную церемонию, которая должна была состояться за четыре дня до переезда Джульетты и её матери в деревню.
— Я не желаю на тебя давить, — осторожно затронул эту тему Роберт, — Но вся эта спешка лишь следствие моей неуверенности в том, что ты за такую долгую разлуку не передумаешь быть со мной. Но по мере того как я узнаю тебя и начинаю понимать, что ты за человек, я убеждаюсь, что ты не будешь водить меня за нос.
Джульетта залилась краской:
— Я понимаю твой опасения и разделяю их. Давай поженимся сейчас, чтобы ни один из нас не сомневался в намерениях другого. В противном случае мне было бы мучительно оставлять тебя здесь.
И вот в начале июня, в четыре часа дня понедельника, они подъехали на машине Роберта к зданию в южной части Манхэттена, купол которого венчала статуя Фемиды с весами. К входу вела широкая лестница, поднимаясь по которой Джульетта чуть не задохнулась: под жакетом и васильковым платьем её внутренности сильно сдавливал корсет, призванный создать иллюзию талии. Церемония продолжалась всего пятнадцать минут, после чего служащий объявил их мужем и женой, и Роберт поцеловал её в губы.
Сразу после этого они отправились в «Уолдорф-Асторию», чтобы выпить по бокалу шампанского в роскошой гостиной отеля.
«Что я наделала?» — думала про себя Джульетта, — чувствуя, как у неё кружится голова. Однако, глядя на прекрасного мужчину, который сидел рядом с ней на бархатном диване и держал за руку, не отрывая от неё взгляда, она ни о чём не сожалела. Джульетта лишь хотела, чтобы всё так и оставалось. Она была так сильно влюблена в Роберта, так счастлива, что ей казалось, она вот-вот лопнет.
— Поужинаем? — спросил Роберт. — Здесь хорошая кухня.
— Может, сначала вернёмся в «Плазу»? Я не одета для ужина.
— Ты великолепна, — сказал он. — Но я знаю, насколько для вас, женщин, важен правильный наряд.
Джульетта открыла было рот, чтобы возразить, но потом увидела, что он шутит. Она сама часто говорила ему, насколько смешными считает навязчивые правила этикета.
— У меня есть другое предложение, — тихо сказал Роберт. — Если ты не согласишься, я всё пойму, но, ввиду того, что мы теперь официально женаты, мы можем снять номер и поужинать вдвоём. В таком случае будет совершенно неважно, что на тебе надето.
Джульетта покраснела ещё гуще. Он погладил её розовую щёку и посмотрел прямо в глаза. Он просил её вступить с ним в супружеские отношения, и теперь он имел на это право. Она тоже сильно желала этого, но как она могла показать ему свой округлившийся живот? Он ведь легко мог догадаться о её положении. Оно теперь совершенно очевидно.
— Ты такая робкая, — прошептал Роберт, — и это естественно. Мы не будем делать ничего против твоей воли, я лишь хочу поцеловать тебя, как это делают муж и жена.
— Мне бы хотелось… быть с тобой, — едва слышно ответила она. — Но боюсь, я тебе не понравлюсь. Я… Я поправилась за последнее время со всеми этими ужинами и без физических нагрузок. Боюсь, ты сочтёшь меня толстухой. Я обещаю, что как только смогу ездить верхом и совершать регулярные прогулки, я сброшу лишний вес.
— Я обожаю твою фигуру, — прошептал он ей на ухо. — Ты похожа на женщину, а не на тщедушное создание, которое вот-вот переломится пополам.
Он поцеловал её в шею, и Джульетту накрыло такой волной желания, что она решилась. «Я ни в чём не могу ему отказать, — подумала она. — Особенно когда он так меня целует».
Он оплатил номер, и как только дверь за ними закрылась, они сразу же предались поцелуям. Её стыдливость он принимал за женскую целомудренность, и поэтому любовью они занимались, накрывшись одеялом. Потом они лежали в объятьях друг друга, нежно целуясь и переговариваясь, и снова занимались любовью. В час ночи, понимая, что не могут дольше задерживаться без риска вызвать подозрения у леди Мейсон-Паркер, они поехали в отель к Джульетте.
— Я никогда не думал, что такая любовь возможна, — прошептал Роберт, прощаясь. — Ты сделала меня счастливейшим человеком на земле.
Редж очень удивился, но и обрадовался, прочитав в «Нью-Йорк таймс» сообщение о том, что леди Джульетта Мейсон-Паркер и мистер Роберт Грэм, познакомившиеся на «Карпатии», обручились и скоро поженятся. Редж предположил, что это тот самый мужчина, которого он встретил в Централ-парке и который дал ему десять долларов. С момента гибели «Титаника» прошло меньше двух месяцев, а значит, обручившиеся недолго знали друг друга, но как это трогательно, что такая жуткая трагедия породила столь прекрасную любовь.
К несчастью, это была единственная хорошая новость, связанная с «Титаником». Полным ходом шло расследование в Великобритании, и Редж с ужасом читал показания свидетелей, говоривших о том, что капитан Лорд с судна «Калифорниан», которому доложили, что судно на горизонте подаёт сигналы бедствия, не сделал ничего для того, чтобы выяснить, не нужна ли помощь. Без сомнения, его следовало навсегда заклеймить как главного злодея этой трагедии. Ему нужно было всего лишь поднять с постели своего радиста и приказать тому включить приёмник — он бы услышал отчаянные призывы о помощи, которые посылал «Титаник» до самого последнего момента, пока за двадцать минут до затопления не пропало электричество. «Калифорниан» находился настолько близко, что если бы они подошли поближе, то смогли бы спасти всех пассажиров и весь экипаж. Капитан Лорд мог бы спасти миссис Грейлинг. Он мог бы спасти капитана Смита. Он мог бы спасти Джона. При мысли об этом Реджа перепoлнял гнев. Как этот человек может теперь вообще жить?
Ему очень хотелось выпустить пар, обсудив это с кем-нибудь из официантов, но, после того как он объявил о своём уходе, коллеги его не слишком-то жаловали. Мистер Тимоти проявил понимание, когда Редж объяснил ему, что не может позволить себе не работать, пока идёт забастовка, и постарался ускорить оформление его иммиграционных бумаг, чтобы Редж мог взять их с собой. Но Тони дал понять, что в рядах коллег его считают предателем. Слава богу, ему оставалось доработать всего неделю, после чего, собрав свои немногочисленные пожитки, Редж перебрался в дом Грейлинга.
Дверь ему открыла Молли. Она отвела его в комнату, болтая при этом без умолку.
— Мы так рады, что ты согласился на эту работу. Мы с Альфонсом страсть как хотим послушать про «Титаник». Мистер Грейлинг особо не распространяется об этом, мисс Гамильтон только иногда проговаривается, когда рядом нет мистера Грейлинга. Она закупает новую одежду и драгоценности, потому что всё, что у неё было, утонуло вместе с судном. Все её приобретения доставляют сюда, и я их распаковываю. Ткани — бесподобные, вот увидишь.
— А почему их доставляют сюда? Разве мисс Гамильтон живёт тут?
— Конечно же нет. — Молли закатила глаза, словно он сказал какую-то глупость. — Она живёт в отеле. Но она много времени проводит здесь. Мистер Грейлинг помогает ей встать на ноги. Ну, так он всем говорит. Но если хочешь знать моё мнение, так всё как раз наоборот… — И она хихикнула над собственной шуткой.
— Как же жалко миссис Грейлинг! Я думал, мистер Грейлинг будет соблюдать траур. Она была хорошей хозяйкой и достойной леди, но нам теперь не разрешено о ней говорить. Таков приказ мистера Грейлинга. Скорее всего, тебе тоже запретят её вспоминать. Лучше я помолчу. — Молли затихла. Но было видно, что молчание даётся ей с трудом. Она была прирождённой болтуньей. Она смотрела, как Редж вешает в гардероб единственную сменную рубашку и укладывает в ящик одинокую пару носков.
— Это всё, что у тебя есть? Тебе лучше прикупить ещё вещей, потому что миссис Оливер стирает только раз в неделю, по понедельникам. Если хочешь, я покажу тебе магазины, где всё подешевле. Я даже могу пойти туда с тобой и помочь с покупками.
— Я пока не решил, что мне нужно, но спасибо за предложение.
— Только дай мне знать. Я обожаю ходить по магазинам, особенно если можно потратить чужие деньги. Мы с сестрой всегда сначала проверяем все новинки моды на Пятой авеню, а потом находим то же самое в других магазинах и намного дешевле. — Молли продолжала трещать о том, как она любит красивую одежду и где можно выгодно её приобрести, а Редж тем временем открывал ящики, проверяя, что лежит внутри. В сундуке под мансардным окном он нашёл Библию, в тумбочке у кровати — подсвечники свечи, хотя весь дом был оборудован электрическим освещением и повсюду имелись выключатели. Свечи положили, должно быть, на случай отключения света.
— Ты готов спуститься, чтобы познакомиться с Альфонсом? — спросила Молли. — Он из Прованса. Это во Франции. Иногда он бывает немного ворчлив, но, как он сам говорит, таковы все французы, а тем более он ещё и повар высшего класса.
* * *
Альфонс пожал Реджу руку и, коротко кивнув, спросил, не хочет ли Редж чего-нибудь поесть. Они уже обедали, но ещё не всё остыло. Редж слегка проголодался и отказываться не стал. Его угостили порцией вкуснейшего пирога с начинкой из яиц, сыра и лука-Порея. Пирог был ничем не хуже того, что подавали в «Шерри»: тесто — сдобное, начинка — сочная.
— Очень вкусно, — сказал он Альфонсу.
— А то, — был ответ, — это же рецепт моей бабушки.
— Он пытается меня откормить, — хихикнула Молли и, подняв руки за голову, начала выставлять бёдра вперёд, как модель с какой-нибудь фривольной викторианской открытки. — Девушка должна следить за собой, иначе можно попасть в неприятности. — Редж заметил, что она обладала довольно рельефными формами, её выдающийся зад и бёдра можно было даже назвать пышными. Он заметил, что Альфонс смотрит на неё с вожделением. Наверное, у него давно не было женщины.
Появился дворецкий, мистер Фрэнк, и сказал, что у них сегодня будет ужинать мисс Гамильтон. Увидев Реджа, он пожал ему руку, поприветствовав на новом месте.
— Когда поешь, я проведу тебя по дому и объясню, что входит в твои обязанности.
Редж доел свой пирог и вскочил на ноги.
— Я уже готов, — произнёс он, сгорая от нетерпения приступить к работе.
Сначала мистер Фрэнк показал ему, как пользоваться лифтом для подъёма блюд из кухни в столовую, так как едa должна быть подана на стол пpямo с плиты. Мистер Грейлинг требовал, чтобы пища была обжигающе горячей. Также мистер Фрэнк показал Реджу шкафы, где хранились столовые сервизы и бокалы. Редж должен накрывать на стол, прислуживать во время трапез и убирать со стола; в промежутках он будет выполнять различные поручения мистера Грейлинга и, возможно, даже за пределами дома, а также в его обязанности входит помощь Альфонсу на кухне.
Общие комнаты были обставлены старомодно, в тёмных тонах и выглядели довольно мрачно, особенно при закрытых стaвнях. Редж Глянул на картины — в основном это были пейзажи или, реже, натюрморты. В доме мало что говорило о женском присутствии. Нигде не чувствовалось влияния миссис Грейлинг. Не было ни букетов, ни фотографий в рамках на консолях, ни настольных ламп, драпированных шалями, ни безделушек, которые он видел в каютах дам из первого класса. Убранство этого дома было простым и практичным. Ему показали кабинет мистера Грейлинга на первом этаже, а также мистер Фрэнк указал на несколько запертых комнат, которыми в настоящее время никто не пользовался.
— Это были комнаты миссис Грейлинг? — поинтересовался Редж.
— Ты её знал? — с любопытством спросил мистер Фрэнк.
— Да, и она мне очень нравилась.
Мистер Фрэнк кивнул:
— Мне тоже. Но мистер Грейлинг не хочет, чтобы прислуга судачила о ней. Он как может справляется со своим горем и просит проявлять сдержанность. Я надеюсь, ты будешь уважать его желание.
— Конечно, — кивнул Редж.
В тот вечер он накрыл стол на двоих. Ему было велено придержать стул для мисс Гамильтон, когда они с мистером Грейлингом появятся в столовой. Она была сногсшибательна в чёрном атласном платье по фигуре и с бриллиантами, которые сверкали у неё в ушах, украшали стройную шею и обвивали запястья. Её медные волосы удерживала серебристая головная повязка, и Редж отметил, что лицо девушки имеет практически идеальную форму сердца.
— Я так рада, что Джордж сумел переманить тебя из «Шерри», — призналась она Реджу. — Мы пережили крушение «Титаника» и должны держаться друг друга. Мы все члены одного клуба.
— Да, мэм, — согласился Редж. У неё был аристократический выговор. «Она, должно быть, из Лондона или его окрестностей», — решил он.
— Более того, — усмехнулась мисс Гамильтон, — мы с тобой можем размахивать британским флагом и выступать единым фронтом против этих янки с их странными словами и смешными акцентами. А откуда ты родом, Джон? — спустя мгновение спросила она, и он содрогнулся.
Если он скажет, что из Ньюкасла, она сразу догадается, что он лжёт, потому что у него не было характерного ньюкаслcкого выговора, а если он признается, что из Саутгемптона, то не вспомнит ли мистер Грейлинг, что было написано в его документах, и не поймает ли его на лжи.
— Последнее время я жил в Саутгемптоне, — нашёл он компромисс. — Но моя семья с севера.
Однако она уже не слушала, что ответил ей Редж, переключив своё внимание на присоединившегося к ней мистера Грейлинга. Тот зачарованно смотрел на её сверкающие бриллианты и совершенные черты. «Он не может поверить собственному счастью, — подумал Редж. — А ведь все эти бриллианты не с неба упали…»
Обслуживать за ужином две персоны оказалось делом ерундовым, и у Реджа была куча свободного времени. После того как они перешли в гостиную, Редж вышел на заднее крыльцо покурить. Там к нему подсела Молли.
— Ты в порядке, Джон? — спросила она. — Какой-то ты поникший. Тебе, должно быть, очень одиноко и после всего пережитого даже не с кем было поделиться. Я надеюсь, мы станем друзьями.
Она слегка наклонила голову в его сторону и посмотрела ему прямо в глаза. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его, и её губы приоткрылись. Редж чувствовал, что если он сейчас её поцелует, Молли ему ответит. Она была довольно симпатичная, казалась милой, но в доме работало всего несколько человек, и ему совершенно не хотелось создавать неловкую ситуацию в таком маленьком коллективе. Кроме того, он счёл это проявлением неверности по отношению к Флоренс.
— Да, я тоже надеюсь, — ответил Редж.
Он докурил сигарету, затоптал её каблуком, а потом встал и вернулся в дом.
В день отъезда в Саратога-Спрингс Джульетта проснулась с чувством тревоги. Когда Роберт поинтересовался, сколько времени она должна будет оставаться со своими родственниками, она с горечью бросила: «Почти до осени», но на самом деле ребёнок должен был появиться лишь в начале ноября, а теперь была середина июня. Это означало, что она не увидит Роберта ещё пять месяцев. Все эти пять месяцев она будет жить бок о бок со своей матерью в маленьком коттедже на краю света. Перспектива казалась невыносимой.
— Я буду писать тебе каждый день, — пообещал Роберт.
Джульетта ответила ему тем же, но она понимала, что в письмах можно выразить далеко не всё. Они никогда не заменят ей удовольствия прильнуть к его груди и вдыхать его запах или глядеть ему в глаза, видеть в них любовь и желание и отвечать ему тем же.
Они устроили прощальный завтрак в отеле «Плаза», на котором леди Мейсон-Паркер без умолку говорила о предстоящей свадьбе: о цветах, музыкальном сопровождении — всех тех деталях, до которых им обоим не было никакого дела.
— Я бы всё-таки предпочёл, чтобы вас довёз мой шофёр, — рассуждал Роберт. — Тед — очень хороший водитель, а я бы хотел, чтобы вы добрались до места без проблем.
Они не могли принять предложение Роберта, потому что в таком случае Тед доложит ему, что они поселились не в большой усадьбе, а в жалком коттедже на окраине города, единственным достоинством которого была близость к родильному дому. И их уловка будет разоблачена.
— Я уверена, что шофёр, которого послали наши родственники, ничем не хуже вашего, — ответила леди Мейсон-Паркер.
За время завтрака Джульетта почти не разговаривала, опасаясь расплакаться. Роберт держал её руку и гладил, чувствуя её душевное смятение. Дело было не только в том, что она будет скучать по общению с ним и его ласкам: в этой стране она вообще не чувствовала себя в безопасности. Если что-нибудь пойдёт не так, от матери будет мало толку, а вот Роберт был способен решить любую проблему. Пока они плыли на «Карпатии», его спокойный прагматизм помог ей прийти в себя после жуткого стресса. Они обсуждали трагические события, и благодаря этому она смогла если не осознать, то в какой-то степени принять случившееся. Джульетта чувствовала: когда он рядом, она способна выдержать любое испытание, а без него будет одинока и уязвима. Помимо этого, по мере увеличения своей талии она всё более осознавала, что внутри неё развивается ребёнок, который должен будет появиться на свет. А вдруг она умрёт при родах? Будущее пугало её. Она не была уверена в американских врачах так, как была уверена в британских. Когда придёт время, она бы предпочла, чтобы вместо матери рядом с ней оказался Роберт. Но это невозможно. Ну совершенно невозможно!
Роберт отнёс чемоданы в ожидавший их автомобиль. Леди Мейсон-Паркер тактично прошла вперёд, чтобы дать им возможность обняться на прощание.
— Прощай, моя красавица-жена, — прошептал он.
— Как только приеду на место, я тебе напишу, — пообещала она.
Момент расставания миновал, автомобиль влился в уличный поток, и Джульетта разрыдалась.
Леди Мейсон-Паркер, порывшись в сумочке, протянула ей носовой платок и подождала, пока приступ рыданий стихнет.
— Ну-ну, тебе повезло, что тебя будет ждать такой прекрасный жених. Он хороший человек, я знаю, твоему отцу он понравится. — Она достала из сумки конверт и передала его дочери. — Это письмо от твоего брата, оно пришло вчера, но я приберегла его на сегодня, потому что решила, что в дороге тебе надо будет отвлечься. Я послала маркониграмму с сообщением о твоём обручении, так что он, должно быть, хочет тебя поздравить.
Перед тем как вскрыть конверт, Джульетта вытерла слёзы.
Дальше шли новости про местную команду по крикету, про кого-то, кто стал партнёром в юридической фирме, где брат проходил стажировку, про вечеринку, на которой человек, ей незнакомый, прямо в смокинге свалился в фонтан. Про новых девушек брат не упоминал, но писал про женщину, разбившую ему сердце в прошлом году. Джульетта училась с ней в школе и чувствовала себя виноватой за то, что познакомила их.
— Думаю, он наконец раскусил Венецию, — заметила Джульетта матери. — Она уже проделывала нечтоподобное с другими людьми.
— Именно, я слышала об этом от леди Дафф-Гордон. Они шили ей свадебное платье. Венеция неисправима. Её репутация навсегда испорчена в глазах достойного общества. Ей придётся изрядно постараться, чтобы найти очередного глупца, готового надеть на неё обручальное кольцо. — И леди Мейсон-Паркер с удовлетворением посмотрела на кольцо дочери.
Джульетта читала дальше:
Джульетта вернула письмо матери, чтобы та его прочитала, а сама уставилась в окно. Они ехали на север по той же дороге, которая вела в Пафкипси; она даже узнавала некоторые места: киоск с газировкой и рекламой мороженого, тренировочный лагерь, где полицейских обучали верховой езде… До Саратога-Спрингс ехать в два раза дальше, и водитель предупредил их, что дорога займёт часов пять. Успокоившись, Джульетта принялась думать о том, как она познакомит Роберта с отцом и братом, покажет ему родовое поместье (как он отнесётся к тому, что у них нет электричества?), а потом они поедут кататься верхом. Она представила себе дом, который они купят в Нью-Йорке: сколько им понадобится прислуги, какие картины она там повесит. Может, когда-нибудь они приобретут Сезанна. Джульетте нравилось его творчество, яркие современные краски. Потом она снова всплакнула: было ужасно больно, что Роберта нет рядом.
— Со временем станет легче. — Мать сочувственно похлопала её по коленке. — Обещаю.
«Что она понимает?» — подумала Джульетта. Она не могла поверить в то, что мать, которую волновали только наряды и манеры, хоть раз в жизни испытала столь же сильные чувства, подобные тем, что сейчас переживала Джульетта. Да нет, её мать никогда никого не любила.
Спустя несколько дней после того, как Редж приступил к своим обязанностям в доме мистера Грейлинга, ему велели отнести поднос с чаем в кабинет хозяина. Это была комната с высоким потолком и огромным количеством книг. Мистер Грейлинг сидел у окна за письменным столом, отделанным кожей; на носу у него были очки, а перед ним лежала газета, которая была открыта на странице с биржевыми таблицами. Он переписывал на лист бумаги какие-то цифры. Реджу было любопытно, чем это мистер Грейлинг занят. Видимо, так зарабатывают большие деньги.
— Поставь поднос сюда, пожалуйста, — сказал мистер Грейлинг, — освобождая место на столе. — И садись. — Он указал на кресло, стоявшее по другую сторону стола, и снял очки.
Редж остановился в нерешительности, но потом сел. В кабинете пахло полиролью и чернилами, в углу громко тикали старинные часы.
— Как тебе здесь? Надеюсь, не слишком скучно?
— Всё отлично, сэр. Мне нравятся тишина и покой.
Мистер Грейлинг так внимательно изучал его, что Реджу стало не по себе под его пристальным взглядом.
— Ты всё ещё вспоминаешь ту ночь на «Титанике»? — неожиданно спросил хозяин.
— Да, сэр, постоянно.
— Тяжело читать об этом в газетах, не находишь? Все эти бесконечные расследования… Да и репортёры не устают вытаскивать на свет божий всё новые и новые факты. Ты так и не нашёл своего друга, которого искал на «Карпатии»? — Редж покачал головой. — Вы были близки?
— Мы проработали вместе семь лет. У него не было человека ближе меня. Но вы ведь тоже потеряли жену, сэр. Я не представляю, что бы делал, окажись на вашем месте.
— Это ужасно, признаюсь тебе. — Грейлинг подпёр кулаком подбородок. — И стало ещё хуже, когда вышли эти клеветнические статьи обо мне. Ты их читал?
— Нет, сэр.
— Всякого рода измышления на мой счёт. Дескать, я трус и спешил спасти свою шкуру, бросив собственную жену. Всё это несправедливо, и я реагирую весьма болезненно.
— Но в газетах заклеймили всех мужчин, которым повезло спастись, сэр. Не только вас.
— Расскажи мне, Джон, каким образом тебе удалось попасть в лодку.
Редж поведал ему, как прыгал за борт, как доплыл до плота. Про Финбара он не упомянул.
— Ты же пострадал? — спросил мистер Грейлинг. — Я помню твои кровоточащие ноги. Они зажили?
— Да, сэр, спасибо. Я отморозил ноги, в результате сошло несколько ногтей, но они уже отрастают. «Заткнись, Редж! — подумал он при этом. — Ему неинтересно слушать про твои ноги!»
— Хорошо, я рад. Если тебе понадобится врач, скажи мистеру Фрэнку, и он всё организует. — Мистер Грейлинг сделал паузу и постучал пальцами по столу. — Под конец на судне была такая суета, что я не смог понять, что случилось с моей женой. Мне бы очень помогло, если бы нашёлся человек, который видел, как я сажал её в спасательную шлюпку, и слышал, как офицер отказал мне, когда я сам хотел последовать за ней.
— Сэр, вы запомнили номер шлюпки? Они составляли списки всех пассажиров шлюпок. Соседки миссис Грейлинг наверняка её запомнили, особенно когда она вылезла, чтобы вернуться на судно.
Мистер Грейлинг покачал головой:
— Да, нужно было запомнить номер шлюпки, но я, видимо, не мог ясно мыслить. Думаю, меня беспокоила лишь собственная судьба; потом я смог сесть в другую шлюпку на противоположном борту и… ну, остальное ты знаешь. Я хотел бы… Джон, я собираюсь попросить тебя об одолжении. Ты вовсе не обязан соглашаться, но я буду счастлив, если ты дашь интервью и расскажешь репортёру о той общей суматохе, которая царила на палубе в последние часы гибели «Титаника». Объясни, как трудно было удержаться рядом с близкими людьми. Ты ведь сам хотел бы не расставаться со своим другом, но потерял его во время крушения.
Редж застыл от ужаса. Репортёр будет писать о нём? Он всеми силами избегал привлечения к себе внимания, а тут мистер Грейлинг хочет, чтобы он дал интервью газетчику. А если они захотят его сфотографировать? Это огромный риск быть узнанным! Но мог ли он отказать своему работодателю?
— Я очень стесняюсь, сэр. Боюсь, что не сумею толком ничего рассказать…
— Я устрою так, что придёт сочувствующий репортёр. Интервью будет происходить в доме. Это займёт у тебя минут пять, не больше.
— А они будут меня фотографировать, сэр? Я совсем не хочу, чтобы меня снимали.
— Если не хочешь, можно не фотографироваться. Я назначу встречу в конце недели. Спасибо, Джон. Есть ещё одно… — Он опять сделал паузу, постучав по столу пальцами и сощурив глаз, словно соображал, как сформулировать. — Будет лучше, если ты не станешь упоминать мисс Гамильтон. Ты же знаешь этих репортёров: они тут же сделают неправильные выводы.
Редж уставился на свои ноги. Ему было неловко от того, что он знал про их близость. Мистер Грейлинг и не подозревал, что Редж видел, как они целовались на шлюпочной палубе и как вместе садились в шлюпку.
— В тяжёлых ситуациях женское общество весьма полезно, потому что женщины умеют сочувствовать. Мисс Гамильтон помогает мне пережить потерю жены…
«Помогает пережить потерю? Так вы это называете?» — с сарказмом подумал Редж.
— Я очень высоко ценю её мнение и суждения. Она чрезвычайно разумная женщина.
«Что-то я не заметил», — снова подумал Редж. Судя по тому, что он наблюдал, та была светской львицей, ничего не принимавшей близко к сердцу.
— Может быть, тебе стоит подружиться с Молли? Она хорошая девушка — я знаком с её семьёй, — и полагаю, она сможет тебя утешить. Было бы отлично, если бы вы поладили.
Пока мистер Грейлинг говорил, Редж не знал, куда деваться. Выглядело так, словно тот пытается оправдаться, и это было довольно странно, учитывая его положение — влиятельного и состоятельного человека — и то, что он обращался к своему слуге.
Однако мистер Грейлинг, очевидно, и сам это почувствовал, потому что резко прервал разговор словами:
— Мистер Фрэнк сообщит тебе, когда придёт репортёр. Благодарю тебя. На этом — всё.
И он вновь углубился в изучение газетной полосы, а Редж, быстро поднявшись, поспешил прочь из кабинета.
«На что же, чёрт возьми, я подписался? — переживал он. — О чём будет спрашивать меня репортёр? Мне следует быть начеку, чтобы не выдать себя».
Ещё одна мысль преследовала Реджа: зачем мистер Грейлинг намекнул насчёт Молли? Что он имел в виду? Хотел ли он сказать, что посмотрит сквозь пальцы на их отношения? Трудно было не заметить, что Молли увлечена Реджом. Всякий раз, когда тот выходил покурить на заднее крыльцо, она, словно по волшебству, оказывалась тут же, и её заигрывания становились всё откровеннее.
— А много у тебя было девушек, Джон? А серьёзные отношения заводил? Готова поспорить, что такого красавчика в каждом порту кто-нибудь ждёт. Не сомневаюсь, что ты уже давно потерял счёт своим воздыхательницам.
Редж только качал головой:
— Это не про меня.
— Даже не думай втирать мне очки. Я не вчера родилась. Спорим, они сами вешаются тебе на шею. А какой мужчина сможет устоять? Да это же в порядке вещей!
Однажды вечером, незадолго до сна, он вошёл в кладовку, чтобы убрать на верхнюю полку масло. Молли проскользнула вслед за ним. Комнатушка была очень тесная, и они оказались прижаты друг к другу.
— Ты что-то хотела? — растерянно спросил он, обернувшись.
— Да. Пожалуй, хотела, — ответила она и неожиданно быстро поцеловала его в губы. Он успел ощутить запах вина в её дыхании. — Вот чего я хотела! — рассмеялась Молли, прежде чем выскочить из кладовки и убежать.
Редж поднимался в свою комнату, будучи на грани от чаяния. Он окружил себя защитным панцирем, не подпуская никого близко, но мистер Грейлинг и Молли, похоже, прорвали его оборону. Он надеялся обрести покой в этом мирном и в то же время мрачном доме. Притом что людей тут мало, его вынуждали тесно взаимодействовать с ними. Он не был к этому готов, но и выбора, судя по всему, у него не оставалось.
Редж не любил сидеть без дела, но на новой работе заняться было особо нечем. Поэтому между трапезами он отправлялся на кухню и помогал Альфонсу с готовкой. Повар показывал ему, как замешивать тесто, лущить горох и как лучше всего взбивать яйца для суфле.
— Работай кистью. Comme ca[222].
Иногда Редж пытался отвечать, используя фразы, которые почерпнул в течение своих средиземноморских рейсов. «Les oeufs sont prets»[223]. Однако Альфонс передразнивал его, подражая акценту, с такой лукавой искоркой в глазах, что Редж оставил свои попытки.
Альфонс никогда не задавал вопросов о «Титанике», не интересовался жизнью своего помощника в Англии, и это очень устраивало Реджа. Они говорили исключительно о еде или вообще работали в тишине, прерываемой лишь чертыханиями Альфонса по поводу горящего на сковороде масла, закипевшего супа или упавшего на каменный пол ножа.
Редж внимательно наблюдал за действиями Альфонса: как тот мариновал мясо; сооружал вкуснейший соус из масла, уксуса и шалота; добавлял приправы, каждый раз пробуя и добиваясь безупречного вкуса. Всё это могло здорово пригодится, если Редж когда-нибудь откроет свой ресторан.
Однако стоило на кухне появиться Молли, и атмосфера тут же менялась. Её энергетика и болтовня — поток комментариев, касающихся меню и погоды; последние новости светской хроники; рассказ о драгоценностях и платьях, которые она хотела бы когда-нибудь купить, — производили эффект мини-урагана. Слова сыпались из неё, как горох из мешка, и её редко интересовала реакция окружающих. Редж с удивлением обнаружил, что, слушая девушку, он расслабляется, потому что её болтовня не требовала ответа. Что касается Альфонса, то тот мог ворчать на всех, кроме Молли, она всегда вызывала у него улыбку. Похоже, шеф-повар питал к ней слабость.
— Мистер Фрэнк сказал, что к тебе придёт репортёр, — сказала она Реджу в конце его первой рабочей недели. — Я догадываюсь, что он будет расспрашивать тебя о событиях на «Титанике». Кстати, они должны заплатить тебе за рассказ. Многие очевидцы получают за это деньги, но ты знаешь больше других, потому что работал там и у тебя взгляд изнутри. Странно, что ты до сих пор не давал показаний. Скорее всего, про тебя напишут на первой полосе какой-нибудь большой газеты. Позови меня перед тем, как будешь фотографироваться, я проверю, как ты выглядишь.
— Я не собираюсь фотографироваться, — буркнул Редж, но Молли его не дослушала.
— Когда мне было пять лет, я тоже попала в газету, — продолжала трещать она. — Меня выбрали как самую красивую девочку на ярмарке на Кони-Айленде и должны были сфотографировать, но когда сработала вспышка, я разревелась. Мне подарили тряпичную куклу и поместили моё фото на третьей странице. Мама его вырезала и сохранила.
Поцелуи в кладовке больше не повторялись, но у Молли вошло в привычку присоединяться к Реджу, когда после завершения ужина он выходил покурить на улицу. Мисс Гамильтон являлась на ужин почти каждый вечер, и Молли любила выспрашивать у него, в каком та была платье, какие надела драгоценности… Так что Реджу приходилось напрягаться, чтобы вспомнить всё это. А если он ещё мог припомнить, о чём шёл разговор за столом, то Молли была просто счастлива.
— Ты ведь расскажешь мне о своей беседе с репортёром? Не могу дождаться, когда выйдет статья. Узнай, когда она будет напечатана, чтобы мы успели купить газету. Мы с Альфонсом хотим знать, что ты собираешься говорить про нас. — Она подмигнула Альфонсу, но тот изобразил один из своих характерных галльских жестов, выражающих полное безразличие к предмету разговора, хотя глаза его при этом лукаво прищурились.
* * *
Репортёра звали Карл Баннерман. Он был ненамного старше Реджа и так же, как тот, зачёсывал свои тёмные волосы назад. Мистер Фрэнк провёл его в переднюю гостиную, вслед за ними шёл смущённый Редж. Они сели напротив друг друга в большие кресла, стоявшие у камина, и Редж не знал, куда девать руки. Он положил их на подлокотники, потом сложил замком на коленях, но всё равно они ему мешали. Мистер Фрэнк предложил принести им чего-нибудь подкрепиться, но Карл отказался, он хотел побыстрей приступить к делу.
Пока репортёр доставал блокнот и ручку, Редж обратил внимание на фотографии, которые были выставлены на консоли. С того места, где он сидел, было хорошо видно, что это снимки миссис Грейлинг, улыбающейся в камеру; на высоком воротничке её блузки была приколота камея. Ему было так грустно видеть её, на снимке она была настолько похожа на себя, что ему казалось, она находится с ними в гостиной. Во время крушения «Титаника» погибло много людей, но она, без сомнения, была добрейшей среди них. Другой снимок запечатлел их с мистером Грейлингом свадьбу, и они были до неузнаваемости молоды на нём. В одном Редж был уверен: накануне, когда он подавал в гостиную бренди после ужина, фотографий тут не было. Их поставили сюда специально для репортёра.
Для начала Карл задал несколько общих вопросов:
«Как долго вы ходите в море, Джон? Почему вы решили работать на круизных лайнерах? Действительно ли „Титаник" был так шикарен, как его описывают?»
Редж отвечал кратко:
— Семь лет. Я вырос у моря, и мне нравилось смотреть, как суда заходят в порт. Да, он был вершиной совершенства.
— Так вы подружились с Грейлингами, когда обслуживали их в ресторане первого класса?
Редж задумался. Он не мог сказать, что мистер Грейлинг был его другом.
— В прошлом году на средиземноморском круизе я познакомился с миссис Грейлинг. Она была очень добра ко мне.
Карл быстро перешёл к событиям последней ночи и, так как Редж продолжал давать краткие ответы, начал формулировать наводящие вопросы:
— Готов поклясться, вы пришли в ужас, когда поняли, что судно вот-вот утонет. Должно быть, вы с ума сходили от тревоги.
Редж согласился с ним, и Карл это записал. Он использовал скоропись, чтобы не отставать от разговора. Редж со своего кресла видел неразборчивые каракули в репортёрском блокноте.
— Люди суетились на шлюпочной палубе, но никто не мог сказать вам, что надо делать?
— Так и было.
— Полагаю, вы помогали пассажирам садиться в шлюпки? — Редж кивнул. — Но многие женщины отказывались оставлять своих мужей? — Он снова кивнул. — Вы думаете, из-за этого миссис Грейлинг покинула шлюпку, в которую ей помог сесть мистер Грейлинг? Она хотела разыскать его, чтобы убедиться, что он в безопасности?
— Я точно не знаю. Она была бесконечно добрым человеком и всегда заботилась о других.
— Может быть, миссис Грейлинг уступила место кому-то, кто нуждался в нём больше, чем она? Например, беременной женщине или кому-то с маленьким ребёнком?
— Думаю, это возможно, — неуверенно согласился Редж.
Карл это записал.
— Теперь расскажите, как вы сами спаслись, Джон. Вы плыли на перевёрнутой складной лодке, не так ли? Как это было?
— Очень тяжело. Я думал, мы не выживем.
— Говорят, вы пострадали. У вас ступни были в крови.
— Да, я их отморозил. Но теперь они зажили.
— Но если бы вы пробыли в воде ещё какое-то время, у вас потом могла начаться гангрена, и тогда вы потеряли бы ноги. Вам повезло остаться в живых.
Слёзы подступили к глазам Реджа, и он постарался их сдержать. Карл в это время записывал.
— Да, мне повезло.
— Я полагаю, вы благодарны мистеру Грейлингу за то, что он взял вас на работу и обеспечил жильём?
— Я решил не возвращался обратно в море, — объяснил Редж. — Я не мог этого вынести.
— Меня это не удивляет, — сказал Карл, затем, оторвавшись от своих записей, посмотрел на Реджа и улыбнулся: — Чудесно. Это всё, что мне от вас нужно.
Редж удивился, ему показалось, что он едва открывал рот.
— Когда выйдет статья?
— Трудно сказать, это зависит от других материалов. Но я напишу её сегодня, так что она может появиться завтра или послезавтра. Большое спасибо. — Карл отложил свой блокнот и ручку и внимательно посмотрел на Реджа: — Не для протокола, вы в порядке? Я общался со многими жертвами крушения, они находятся в состоянии полного раздрая. Там ведь такое творилось!
— Да, это так, — ответил Редж. — Но я в порядке. Стараюсь всё время себя чем-нибудь занимать.
— У вас есть родственники в Нью-Йорке? Или друзья?
— Пока нет, — покачал головой Редж.
— Ну, не унывайте. Берегите себя.
Они поднялись, пожали друг другу руки, и Карл заторопился на следующую встречу.
* * *
— Ну, какой он? Что ты ему сказал? Про нас говорили? — пожелала знать Молли, как только Редж вошёл на кухню. Но тот не был расположен ничего обсуждать.
— Прочитаешь в статье, она выйдет через день-два.
В тот вечер, когда они после ужина сидели на ступеньках, он спросил Молли, не она ли поставила фотографии миссис Грейлинг в гостиной.
— Я видела их, — ответила Молли. — Но это не я их туда поставила. И сейчас их уже убрали. Я так понимаю: он хотел, чтобы их заметил репортёр. — Они оба понимали, о ком говорит Молли.
— Довольно странно, что в доме нет никаких следов Миссис Грейлинг. Ни женских пальто, ни уличной обуви в гардеробе, ничего такого, что обычно говорит о присутствии дамы.
Молли оглянулась, чтобы убедиться, что никто их не подслушивает.
— Как только мистер Грейлинг вернулся, он велел нам собрать все её вещи. Их сложили в её спальне и в будуаре наверху, и он всё запер, — произнесла она.
— Мне странно, что он не носит по ней траур. В Англии мужья соблюдают траур по жене по меньшей мере год. Они носят чёрную повязку на рукаве и сидят дома, а он ходит в рестораны и почти каждый вечер развлекается с мисс Гамильтон.
— Хозяева не были счастливы в браке. — Молли понизила голос и придвинулась к нему поближе. — За три года, что я здесь работаю, они ни разу не поцеловались и ничего такого… Я частенько слышала, как он набрасывается на неё и как она плачет. Доктор прописал ей капли, которые стояли у неё на тумбочке рядом с кроватью. Думаю, она страдала. Ты слышал про то, что у них умерла дочь?
Редж ничего об этом не знал, и это его очень расстроило:
— Как ужасно! Бедная миссис Грейлинг.
— Это произошло семь лет назад, за это время она могла бы и прийти в себя. Но, как я слышала, он хотел ещё детей, а она оказалась уже слишком стара для этого.
— Откуда ты всё это знаешь, Молли? — поднял от удивления брови Редж. — Ты что, в замочную скважину подслушиваешь?
Она фыркнула:
— Я просто слушаю, что говорят люди. Моя матушка знала про них ещё до того, как я начала здесь работать, и считала, что мистер Грейлинг женился из-за денег. Его жена из очень состоятельной семьи, благодаря их деньгам он и начал своё дело.
— Ну, она была доброй женщиной. Мне она очень нравилась.
— Ещё бы! Видел бы ты, какие подарки она дарила нам на Рождество! В последний раз я получила новое пальто и цепочку на шею с настоящей жемчужиной. Готова поспорить, ничего подобного на следующее Рождество мы не получим. Только не от мистера Грейлинга! Я всё думала, почему она не устраивает званые ужины, имея такие огромные гостиную и столовую. Она могла бы приглашать на вечеринки знатных дам, но вместо этого ужинала в одиночестве, а он уходил в свой клуб.
— Ты видела мисс Гамильтон до того, как умерла миссис Грейлинг? — спросил Редж.
Молли удивилась:
— Не будь идиотом! Они познакомились на «Карпатии». Я думала, ты это знаешь.
— А вот и нет! — Редж потерял бдительность. — Я видел их на «Титанике» за два дня до столкновения с айсбергом. И ещё я видел, как они вместе садились в спасательную шлюпку.
— Ты шутишь! — У Молли глаза стали размером с блюдца. Они спутались, пока его жена была ещё жива?!
— Да, — кивнул Редж. — Не знаю, была ли в курсе Миссис Грейлинг, но я точно знаю, что они встречались и раньше.
— Это невероятно! Боже мой, интересно, как они познакомились? Ну да, неудивительно, что ему было не до жены, когда у него под боком такая богиня. Он с ума сходит по мисс Гамильтон. Мы с Альфонсом считаем, что они поженятся. Довольно удобно: миссис Грейлинг больше не является помехой, им даже не придётся разводиться. А ты не думаешь, что они специально избавились от неё?
— Молли! Не смеши меня!
— Я только сказала, что им на руку её смерть.
Самому Реджу такое никогда не приходило в голову и поначалу показалось неправдоподобным. Но ночью, лёжа в постели, он начал размышлять об этом. Почему Миссис Грейлинг не было видно ни весь последний день, ни потом, на шлюпочной палубе, и ни в одной из шлюпок? Может быть, к тому моменту, когда они столкнулись с айсбергом, она была уже мертва? Может, они планировали выбросить её тело за борт глубокой ночью? Он припомнил, как мисс Гамильтон швыряла шубку через перила. А вдруг это была репетиция? Может, она проверяла, как полетит предмет, брошенный в море с того места? Если так, то гибель «Титаника» была этим двоим очень даже выгодна.
Могло ли быть такое, что, когда Редж стучался к ним в каюту, миссис Грейлинг уже умерла и мистер Грейлинг мог свободно сбежать со своей любовницей? Редж содрогнулся: если это правда, то он живёт в доме убийцы.
«Не будь дураком. Тебя заносит», — сказал он себе, но зерно сомнения успело запасть в душу.
Мистер Фрэнк вошёл в кухню с газетой в руках.
— Статья на пятой странице, Джон, — сказал он. — Я подумал, что ты захочешь её увидеть.
Редж сел за стол читать статью, в то время как Альфонс заглядывал ему через плечо. Заголовок гласил:
Она не подозревала, что её мужу было приказано сесть в шлюпку на другой стороне судна, и таким образом она утонула, в то время как он был спасён. Свидетелем всему этому стал, по утверждению репортёра, официант первого класса Джон Хитченс, с которым Грейлинги подружились за время плавания. По уникальному стечению обстоятельств, писалось в статье, после того как «Карпатия» прибыла в порт, мистер Грейлинг случайно встретил Джона, когда тот шёл по улице, с трудом передвигаясь на сильно обмороженных ногах. Мистер Грейлинг предложил Джону работу в своём роскошном особняке, вот тогда правда и выплыла наружу.
Редж скривился:
— Я совсем не это говорил.
— Репортёры пишут то, что им нравится. Они всегда ищут сенсации, n'est ce past[224]
— Надеюсь, мистер Грейлинг не рассердится. Мне, наверное, лучше извиниться перед ним.
Какое там! Мистер Грейлинг был очень доволен, когда прочитал статью.
— Отличная работа, Джон, — похвалил он. — Я тебе очень благодарен.
«Ещё бы, — подумал Редж. — Особенно учитывая то, что я помогаю вам скрыть убийство».
У Молли, однако, была целая куча вопросов. Она прямо-таки пёрла напролом.
— Ты вообще видел миссис Грейлинг около шлюпок? — допытывалась она, и Редж признался, что не видел.
Он рассказал, что стучался к ним в каюту, и когда никто не ответил, подёргал за ручку и обнаружил, что дверь заперта.
— Но это весьма подозрительно, — нахмурилась Молли. — Где же, чёрт возьми, она могла быть?
— Есть возможность вычислить, на какой она была лодке, — рассуждал Редж. — Я видел, что мистер Грейлинг и мисс Гамильтон садились в пятую шлюпку, которую спустили одной из первых. А он утверждает, что перед этим посадил миссис Грейлинг в другую шлюпку на другой стороне судна. Подожди секундочку… — Редж побежал наверх в свою комнату и принёс газетную страницу, где описывалось, в какое время спускались шлюпки и кто в них был. Они с Молли сели за кухонный стол и углубились в чтение.
— Тут сказано, что пятую шлюпку спустили с правого борта в двенадцать пятьдесят пять, — сказал он Молли. — С левого борта первая шлюпка была спущена примерно в то же время, и это была шлюпка номер шесть. В ней находились только женщины: Хелен Черчилль Кэнди и Элизабет Джейн Ротшильд… — Он зачитал ещё несколько имён из списка.
— Моя сестра работает у Ротшильдов, — задумчиво произнесла Молли. — Она прислуга, каки я. Её не было с ними на «Титанике», но она могла бы спросить миссис Ротшильд, не видела ли та миссис Грейлинг в той шлюпке. Я уверена, что они были знакомы.
— Хуже от этого не будет, — согласился Редж.
— Я встречаюсь с сестрой в воскресенье, вот и спрошу у неё.
Внезапно Альфонс так грохнул миской об стол, что они чуть не подскочили.
— Ненавижу сплетни на моей кухне, — сердито проворчал он. — От этого скисает соус. Вам что, нечем заняться?
— Никак кто-то встал сегодня не с той ноги? — Молли показала ему язык. — Не бурчи на меня! — Однако она встала и подхватила свои тряпки. — Думаю, мне лучше пойти наверх.
— Держи вот. — Альфонс бросил Реджу пакет с горохом. — Налущи-ка. Это убережёт тебя от неприятностей.
Редж взял первый попавшийся стручок и, разделив его большим пальцем, высыпал горошины в кастрюлю. Ему стало не по себе от возникшей между ними неловкости, и он попытался оправдаться.
— Молли немного увлеклась этой загадочной ситуацией, — сказал он. — Я уверен, что всему есть совершенно рациональное объяснение.
— Я только знаю, что это не вашего ума дело. Ты никогда не работал в таких домах, поэтому я говорю тебе, что лучше не совать нос в affaires[225] других людей, а иначе попадёшь в ба-а-льшую беду.
— Согласен. Ты прав. Я больше не буду. — Они продолжали работать в молчании, но Редж чувствовал, что Альфонс всё ещё сердится, потому что тот продолжал греметь кастрюлями и сковородками. Им с Молли лучше не обсуждать личную жизнь мистера Грейлинга в присутствии Альфонса. Похоже, ему это сильно не нравилось.
В тот вечер мистер Грейлинг и мисс Гамильтон ужинали в ресторане, и поэтому Редж был совершенно свободен. Погода была солнечная, и он, поев, решил пойти прогуляться по Централ-парку. Однако, успев всего лишь перейти улицу, он так вспотел в своём рабочем чёрном пиджаке, что решил вернуться и оставить его дома, — ему будет вполне нормально в одной рубашке.
Редж вошёл с заднего входа и поднялся на первый этаж в гардеробную, где хранилась верхняя одежда. Как только он открыл дверь, Молли отскочила назад, испуганно вскрикнув, и Редж увидел у неё в руках один из бумажников мистера Грейлинга.
— Что ты делаешь?! — воскликнул он.
— Мистер Грейлинг попросил меня… кое-что найти… — запинаясь, начала она.
— Но его нет дома.
— Он… э-э, попросил меня об этом перед уходом.
Редж посмотрел на её руку, в ней была зажата долларовая банкнота.
— Я с тобой поделюсь, — быстро произнесла девушка. — Он всё равно не заметит. У него бумажники во всех пальто, и он никогда не знает, сколько там денег. Вот, возьми это. — Она попыталась всунуть деньги Режу в руки, но тот отшатнулся со словами:
— Я не донесу на тебя, Молли, но я не желаю в этом участвовать. Тебе следует быть осторожней, потому что если он тебя застукает, сразу вызовет полицию…
Молли наклонила головку набок.
— А ты ничего парень, Джон, — одобрительно произнесла она. — Хорошо влияешь на меня. Смотри: я кладу её обратно! — Она запихала купюру в бумажник и вернула его в карман пальто.
Редж снял пиджак и потянулся, чтобы повесить его на крючок, и тут Молли, обхватив его за пояс, прильнула к нему всем телом.
— Ты мне нравишься, — прошептала она. — Ты мне очень нравишься.
Прижатый к стене, Редж не мог вывернуться из её объятий, а она, найдя его губы, надолго припала к ним поцелуем. Она приятно пахла, и ему было хорошо от её прикосновений, но когда она, откинув голову, вопросительно посмотрела на него, он выдавил:
— Молли, нам нельзя этим заниматься. Я уверен, Мистер Фрэнк будет недоволен. Всё может слишком усложниться.
— А мы никому не скажем об этом. Ты мне нравишься, я вроде нравлюсь тебе, и что такого криминального в том, что мы иногда обнимемся и поцелуемся? От этого только день пролетит быстрей.
— У меня дома есть девушка.
— Правда? И когда ты с ней увидишься? Она что, едет к тебе на свидание?
Редж не успел ничего сказать, как она снова поцеловала его, и на этот раз он не удержался и ответил ей. Как же приятно было оказаться в объятиях женщины! Два месяца Редж чувствовал себя инвалидом или человеком, погружённым в транс, а Молли возвращала его к жизни. Он сдался и поцеловал её сам.
Придорожный знак гласил: «Добро пожаловать в Саратога-Спрингс, округ Саратога!» Джульетта удивилась, обнаружив в этом местечке отели, магазины, ипподром и несколько бань, рекламировавших оздоровительные процедуры с водами из местного минерального источника. На юго-востоке от городка было огромное озеро, повсюду цвели прекрасные сады. Всё выглядело очень привлекательно, совсем не так, как они с матерью ожидали. На каждом шагу Джульетта встречала модных дам с зонтиками и Джентльменов, стоявших рядом с автомобилями последних моделей.
— Тут всегда так оживлённо? — спросила она у водителя.
— Зимой здесь очень спокойно, — ответил он. — Но летом приезжает масса народу из Нью-Йорка.
Джульетта и мать обменялись взглядами. При таком раскладе Джульетте придётся целыми днями сидеть взаперти. Она не рискнёт выйти в магазин или попить в кафе содовой из страха быть узнанной кем-нибудь, кто видел её с Робертом. Кроме того, через пару недель сюда приедет его сестра, которая намеревалась прожить тут июль и август. В это время Джульетте уж точно лучше не высовываться.
Дом, к которому они подъехали, стоял на отшибе у грунтовой дороги. Его окружал большой сад, засаженный цветами. Имелась превосходная тенистая веранда с подвесной скамейкой. Комнаты были свежевыкрашены и полны солнечного света. Женщина из местных по имени Эдна должна была помогать им с покупками, готовкой и уборкой. Она встретила их на пороге.
Джульетта осмотрела все комнаты: гостиную, столовую, кухню с кладовкой, к которой примыкала комната Эдны и её ванная; наверху были две спальни, гардеробная и общая ванная комната для Джульетты и матери. Это будет их дом на следующие пять месяцев. Он был удобно обставлен, с электрическими лампами, но тут отсутствовала та роскошь, к которой они привыкли, и Джульетта внезапно осознала, испытав при этом укол совести, на что ради неё пошла мать. Девушка попала в этот переплёт исключительно по своей вине, и было бы справедливо, если бы она одна пострадала из-за своей ошибки, но мать не сделала ничего дурного, а ей придётся тоже стать пленницей.
«Я должна быть к ней добрее, — упрекнула себя Джульетта. — Нельзя забывать, на какую жертву она идёт».
Эдна подала им чай на веранду, и Джульетта стала расспрашивать мать о родственниках, к которым они, как всем было сказано, приехали.
— Я обещала написать Роберту по прибытии, — объяснила Джульетта. — Что мне ему сказать? Полагаю, я должна как-то описать наших престарелых родственников, у которых мы гостим. Не могу же я не написать про них.
— Мне придётся сделать то же самое, когда я буду писать твоим отцу и брату. Мы должны согласовать наши версии. Так вот: это сын и дочь двоюродной сестры моей бабушки. Я не виделась с ними со времён своего детства. Они прожили в Америке всю жизнь.
Вместе они придумали описание дома, очень мрачного и загромождённого антикварной мебелью, где обитают два дряхлых седых старичка, брат с сестрой, которые вместе доживают последние дни.
В первом письме к Роберту Джульетта просто сообщила, как они с матерью добрались, и свои первые впечатления о Саратога-Спрингс, а также, что родственники чувствуют себя неважно, но были рады их приезду. Не забыла написать, что скучает по нему. Леди Мейсон-Паркер сообщила мужу и сыну, что всё в порядке, доехали благополучно. Когда оба письма были подписаны и запечатаны, они отправили водителя в город на почту. Водитель жил над гаражом в конце улицы, там, где она выходила на основную дорогу. Они держали его, чтобы он возил Эдну за продуктами. Он также доставлял газеты и почту и мог, в случае надобности, съездить за врачом для Джульетты.
— Я только сейчас начинаю понимать, сколько нам придётся лгать! — воскликнула мать. — Я должна всё записывать, иначе запутаюсь.
— Прости меня, мама, — виноватым тоном произнесла Джульетта. — Мне правда очень жаль. Тебе это тоже нелегко даётся, а нам предстоит жить таким образом ещё пять месяцев.
— Я рассчитываю, что мы вернёмся домой к концу ноября. До свадьбы останется всего один месяц, но я постараюсь основную часть приготовлений закончить отсюда. Вместе нам это удастся. Платье мы купим в Нью-Йорке и подгоним тебе по фигуре дома, когда ты сбросишь вес. Надеюсь, Роберт поплывёт вместе с нами. На «Карпатии» он был абсолютно незаменим, а я точно знаю, что буду нервничать, если придётся вновь пересекать океан.
— Я спрошу у него, — пообещала Джульетта, но думала она при этом о ещё одной своей лжи: мать была не в курсе, что они с Робертом уже поженились. Значит ли это, что они не могут ещё раз жениться дома в церкви? Должны ли они признаться викарию в содеянном? Мать будет расстроена, когда узнает об обмане.
* * *
На следующий день после приезда Джульетту осмотрел врач. Он измерил ей давление, ощупал живот и задал целый ряд вопросов о том, что она ест и как спит.
— Я чувствую какое-то странное дрожание в животe, — сказала она доктору. — Но думаю, это нервы шалят после переезда.
— Отнюдь, — ответил доктор. — Я полагаю, что вы ощущаете, как шевелится ребёнок.
Джульетта отпрянула, открыв от изумления рот.
— Действительно? Это ребёнок? — До этого момента она не задумывалась о нём, но, если он толкался внутри неё, ей придётся воспринимать его как реальное, живое существо.
— В следующие несколько недель эти ощущения усилятся и станут более отчётливыми, пока он не вырастет настолько, что ему не будет хватать места.
— Могу я спросить вас? Думаю, вы понимаете, в каком положении я нахожусь, что я не замужем и ребёнок будет передан на усыновление. — Он кивнул, поджав губы. — Мой будущий муж сможет определить, были ли у меня прежде роды?
— Необязательно. Если они пройдут нормально, видимых следов не будет, но если вас придётся оперировать, то после кесарева сечения останется шрам. — Джульетта вздохнула. — Важно, чтобы в будущем, когда вы будете ждать ребёнка, вы обязательно сообщили врачу о том, что это не первые ваши роды. — В его голосе звучало неодобрение.
Джульетта поняла: он будет облегчать её физическое состояние, но ожидать от него сочувствия не придётся.
В ту ночь Джульетта не смогла заснуть. Ребёнок брыкался, и она гладила живот, успокаивая его. В каждом письме, которое она напишет Роберту этим летом, будет всё больше и больше лжи и недомолвок. Она никогда не сможет поделиться с ним тем, что на самом деле волнует её больше всего. Кроме того, что она скучает по нему, она не сможет написать ему ни слова правды. А после того как Джульетта родит, и ребёнку подберут семью, и они воссоединятся, их совместная жизнь начнётся с большой лжи. Когда будет зачат их совместный ребёнок, ей придётся притворяться, что это её первая беременность. Она должна заставить доктора поклясться молчать. И если, боже упаси, ей всё-таки будут делать кесарево сечение, она будет скрывать свой живот или придумает, какую операцию перенесла, например, на яичниках.
Всё это чудовищно, но у неё не было выбора. Если станет известно, что она родила внебрачного ребёнка, её отвергнут и в Англии, и в Америке. Роберту или придётся развестись с ней, или пожертвовать своим положением и связями в деловом мире, возможно, даже отношениями с семьёй. В этом случае он, без сомнения, вынужден будет развестись с ней. Узнав о том, что Джульетта не та честная, умная девушка, за которую он её принимал, он разлюбит её быстрей, чем влюбился в неё.
Но пойти другим путём у Джульетты не было никакой возможности. Она только хотела, чтобы время ускорилось, эти месяцы пролетели как можно быстрее, чтобы всё было кончено, и она смогла отправить свою беременность на тёмные задворки забытой истории.
Заигрывания Молли вызывали у Реджа смешанные чувства. С одной стороны, ему нравились их тайные поцелуи по углам. Благодаря им день проходил интересней. Он мог натирать столовые приборы в гостиной, когда она появлялась со своими тряпками и, проверив, нет ли кого на горизонте, заключала его в свои страстные объятия. Или он выходил из ванной комнаты, а Молли подкарауливала его в коридоре. И у них всякий раз происходил tete-a-tetes[226] на заднем крыльце после ужина. Это было весело и возбуждающе, тем более что целоваться приходилось с красоткой.
Но с другой стороны, он не хотел, чтобы кто-нибудь в доме узнал про них. Это было неправильно. На «Титанике» в штате состояло всего два десятка женщин, и вступить в отношения с любой из них грозило увольнением. Руководство не стало бы поощрять подобные связи, безотносительно сопутствующих обстоятельств, и Редж подозревал, что для прислуги в частных домах правила такие же. После того как Редж застукал Молли за кражей денег из кошелька мистера Грейлинга, он не мог ей доверять. Если она способна на такое, что ещё она могла выкинуть? Она ведь могла втянуть его в какую-нибудь неприятную историю.
Кроме того, она не подходила Реджу. С ней было здорово развлекаться, но он ни за что не женится на девице столь самоуверенной и неуправляемой. Ему нравились девушки более спокойные и утончённые. Такие, как Флоренс. Ему было больно думать о ней. Вот если бы трансатлантическая телефонная линия, о которой говорили на «Титанике», уже существовала и он смог бы поговорить с Флоренс хотя бы десять минут, она бы поддержала его разумным советом. Редж отдал бы всё, лишь бы услышать её голос, но он понимал, что это невозможно. Она должна его ненавидеть. Он обещал на писать и не выполнил своего обещания. Редж несколько раз брался за перо, но слова не шли к нему. Каким же подлецом она, должно быть, считает его. Ему было невыносимо об этом думать.
Он пытался представить, что сказал бы Джон. Например: «А она ничего. Почему бы не приударить за ней? Ты заслуживаешь немного развлечений после всего того, что пережил».
Молли была всего лишь второй девушкой, которую Редж поцеловал. Большинство парней на судне целовались с десятками девушек — или, по крайне мере, они так хвастались. Все парни делали это. Почему же он чувствует себя виноватым?
— Какие у тебя планы, Джон? Однажды спросила его Молли. — Ты останешься в прислугах или после забастовки вернёшься в «Шерри»?
Он поделился с ней идеей открыть в будущем свой ресторан, и она тут же пожелала присоединиться к нему.
— Я могла бы быть метрдотелем и встречать гостей у входа в ресторан. У меня это хорошо получится, — заявила Молли. — Все говорят, что я дружелюбная. А ты считаешь меня такой?
Редж согласился. Он не сказал ей, что планировал открыть совсем небольшое заведение, без метрдотеля, и когда мысленно рисовал картину своего ресторана, не предусматривал в нём место для Молли.
Она всё никак не могла успокоиться по поводу поведения мисс Гамильтон и мистера Грейлинга на «Титанике». И пока они дожидались, что скажет её сестра про шлюпку номер шесть, Молли засыпала Реджа вопросами:
— Где находилась каюта мисс Гамильтон? Рядом с каютой Грейлингов?
Этого Редж не знал. Но он принёс газету с опубликованным списком выживших пассажиров, чтобы убедиться, что она плыла первым классом. Он провёл пальцем по списку, но после Гамалайнена сразу шёл Гансен. Он проверил ещё раз, на случай если алфавитный порядок был нарушен.
— Странно, — сказал он Молли, и она сразу же подскочила, чтобы посмотреть ему через плечо. — Её нет в списках.
— Кроме шуток! Я думаю, если ты любовница женатого мужчины, то не поедешь под собственным именем.
— Но кто же она тогда?
Редж нашёл страницу со списком пассажиров шлюпок. В пятой шлюпке присутствовал мистер Грейлинг, но кто же тогда его прекрасная спутница? Несколько женщин помечались как путешествовавшие без сопровождающих, но некоторые из них, судя по именам, были немками, две совершенно очевидно — еврейками, а остальные, как выяснил Редж после сопоставления списков, оставили свои семьи на борту «Титаника». Может, мисс Гамильтон, как и он сам, назвала не своё имя тому матросу, который составлял списки выживших на «Карпатии»? Или она вообще не попала в списки? Полный список пассажиров с их размещением по каютам, похоже, сохранить не удалось, так что проверить это возможности не было.
— Я не уверен, что Гамильтон — её настоящее имя. А как подписаны пакеты с одеждой и драгоценностями, которые доставляли для неё из магазинов? — спросил Редж.
— Они все были на имя мистера Грейлинга. Он за них платил. Не волнуйся, с этой минуты я за ней послежу, — заявила Молли. — Я разберусь, чего бы мне это ни стоило.
* * *
Однако вскоре Редж стал свидетелем одного странного события. Однажды днём, проходя по холлу мимо кабинета мистера Грейлинга, дверь которого была нараспашку, он услышал, что изнутри доносятся какието звуки. Поскольку хозяин в этот момент не должен был быть дома, Редж решил, что это Молли, но когда осторожно заглянул в кабинет, то увидел мистера Грейлинга. Тот сидел, закрыв лицо ладонями, и совершенно очевидно был чем-то расстроен. Не то чтобы он рыдал, но плечи его сотрясались, и из груди вырывались стоны. Перед ним был открыт небольшой боковой ящик письменного стола.
Пока Редж наблюдал за ним, мистер Грейлинг внезапно вздохнул, закрыл ящичек и повернул в замке ключ. Спрятав ключ между страниц толстого тома в красном переплёте, он поставил его обратно на полку у себя за спиной. Редж бесшумно ретировался, молясь, чтобы не заскрипели половицы.
«Может быть, в этом ящике было нечто, связанное с его женой? Может, он опечален потерей, но предпочитает не демонстрировать это на публике? — От этих предположений Редж чуть больше зауважал мистера Грейлинга, хотя по-прежнему осуждал того за связь с мисс Гамильтон.
Она всё больше времени проводила в доме и даже оставалась, когда мистер Грейлинг отсутствовал. Как-то жарким днём мисс Гамильтон позвонила в колокольчик и заказала Реджу стакан лимонада со льдом в гостиную. Когда он пришёл с подносом, то увидел, что она, разомлев от жары, разлеглась на диванчике; волосы у неё растрепались, а ноги были раскинуты совсем не по-дамски. Её охлаждал лёгкий ветерок, дувший из открытого окна. Редж поставил стакан на маленький столик рядом с ней.
— Что-нибудь ещё, мисс? — спросил он.
— Я только что думала о «Титанике», — произнесла она задумчиво. — Многие мужчины стесняются того, что спаслись. А ты переживаешь из-за этого?
— Да нет, не особо.
— Это же глупо, не правда ли? Мужчины же не могли выжидать, пока буквально всех женщин и детей спасут, и только потом садиться в шлюпки? Они бы все утонули. И что в этом хорошего?
— В самом деле, мисс. — Он решил, что она имеет в виду мистера Грейлинга. Должно быть, тот как раз очень переживал.
— Ты изменился после всего этого, Джон? Ты считаешь, что стал теперь другим человеком? Твои планы на будущее поменялись?
— Думаю, да. Конечно, мисс. Это всё изменило. Я решил не возвращаться домой, а остаться в Америке.
Но она не слушала его, погрузившись в свои мысли.
— Естественно, после того, как окажешься на волосок от смерти, сразу захочется создать новую жизнь, чтобы продолжить свой род. Это вполне объяснимая реакция. Вот ты собираешься вскорости жениться и завести детей?
Реджа смутил интимный характер её вопросов, и он пробормотал в ответ что-то уклончивое.
— Да ладно… — Она обратила на него взгляд своих синих глаз. — Ты симпатичный малый, и у тебя должно быть много поклонниц. Я слышала, юная Молли сходит по тебе с ума.
Редж покраснел.
— Ты что, не знал? Ты не мог об этом не догадываться.
Он уставился себе под ноги, не зная, как реагировать. Как она об этом прознала? Кто это пустил слух? Неужели Молли ей призналась?
— Когда можно делать предложение женщине? Через сколько времени после знакомства? — допытывалась она. — Ты как считаешь?
Было похоже, будто мисс Гамильтон опьянела от жары и все социальные барьеры для неё перестали существовать.
— Я не могу знать, мисс, не будучи человеком женатым. Я полагаю, некоторые ждут год или около того.
Она цокнула языком, демонстрируя, что ожидала услышать другой ответ.
— Я слышал, — продолжил Редж, — что леди Мейсон-Паркер, та, что была на «Титанике», обручилась с джентльменом, которого она встретила на «Карпатии». В газетах было объявление.
Мисс Гамильтон так и подскочила на диване:
— Эта проказница Джульетта?! Что, правда? Кто же на ней женится?
Реджа удивило, что они были знакомы.
— Мистер Роберт Грэм. Он американец.
— Так-так… А она времени даром не теряла!
Поощряемый её интересом, Редж спросил, откуда она знает Джульетту.
— Мы недолго учились вместе, и у нас есть кое-какие общие знакомые.
— А вы не встретились с ней на «Титанике»? Я вас не видел в ресторане первого класса, мисс.
Она внимательно посмотрела на него:
— Я почти всё плавание оставалась у себя в каюте. Бывают времена, когда не хочется никого видеть… Я просто была не в настроении общаться.
— Я видел вас однажды ночью, — начал было Редж. — Я спускался с капитанского мостика и увидел, как вы кинули за борт шубку. Я чуть не бросился вам на помощь.
Она слушала очень внимательно, ловя каждое слово.
— Если хочешь знать, это был подарок от бывшего поклонника, и мне невыносимы были воспоминания о нём. У меня от них мурашки ползли по телу. — Она вздрогнула. — Ты долго за мной наблюдал?
Редж залился краской:
— Нет, мисс. Меня послали отнести чай на мостик, так что я не мог задерживаться. — Он надеялся, что она ему поверит. Ему вовсе не хотелось, чтобы мистер Грейлинг прознал, что он видел, как они целовались.
Она отпила лимонаду, оставив на стакане след от красной помады.
— Полагаю, ты в Америке не в первый раз, Джон.
— Да, я уже бывал здесь.
— Тогда ты кое-что знаешь про американское общество. Всё здесь не просто.
— Думаю, да, мисс. А вы впервые в Америке?
— Нет, я заканчивала выпускной класс школы в Нью-Йорке. Мы учились вместе с Мадлен Астор. Это было отвратительное место!
— Но Нью-Йорк вам нравится? Вы планируете тут остаться? — Редж никогда в жизни не позволил бы себе задавать столь прямолинейные вопросы девушке из высшего общества, но она сама расположила его своим тоном и, похоже, была не прочь поболтать. Неожиданно мисс Гамильтон сощурилась, словно решила, что зашла слишком далеко.
— На этом — всё, — произнесла она раздражённым тоном и махнула рукой, отпуская его.
— Благодарю вас, мисс. — Редж с поклоном удалился из комнаты, умирая от желания найти поскорее Молли и пересказать ей то, что узнал.
Он обнаружил её на кухне. Когда Редж входил, Альфонс кормил девушку с ложечки соусом, который готовил на ужин. Молли дёрнулась, увидев Реджа, и соус размазался у неё по подбородку.
— Подкрался так тихо и напугал меня! — воскликнула она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.
— Ты представляешь, — начал Редж, — я только что болтал с мисс Гамильтон, и она расспрашивала меня про то, сколько, по моему мнению, люди должны быть знакомы, прежде чем мужчина сможет сделать предложение. Ты права, Молли. Она ждёт, что мистер Грейлинг женится на ней, и её терпение на исходе.
Молли вытерла руку подолом фартука.
— Мне интересно, и чего это она завела с тобой разговор? Ты что, разбираешься в том, как делать предложения? — Молли расхохоталась. — Но как было бы замечательно, если бы они поженились! Мы все пошли бы к ним на свадьбу и увидели там их знатных друзей. Я готова поспорить: у неё точно есть такие друзья, даже если у него их нет.
— Думаю, да. Она сказала, что заканчивала школу вместе с Мадлен Астор здесь, в Нью-Йорке.
— Школу мисс Спенс? О, а это уже интересно!
Альфонс загремел кастрюлями.
— Вы двое — нехорошие люди, — прошипел он. Faux-culs[227].
Молли беззастенчиво подмигнула ему, одними губами сказала Реджу «увидимся позже» и упорхнула по своим делам.
— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Редж Альфонса.
— Да. — Тот бросил на стол пакет с морковью. — Это нужно нарезать очень тонко и вот такой длины. — Он показал длину указательным и большим пальцами.
Редж чистил морковь под грохот, доносившийся от плиты, где орудовал обозлённый Альфонс. Затем Редж принялся рубить морковку мелкой соломкой. Альфонс подошёл его проверить.
— Non! Idiot! Не так! — В порыве злости повар схватился за рукоять ножа, чтобы показать, как надо резать, но лезвие скользнуло по ладони Реджа. Тот вскрикнул: из длинного разреза у основания пальцев сочилась кровь.
— Merde![228] — воскликнул Альфонс и пошёл за аптечкой, но даже не подумал извиняться.
Энни не ожидала, что летом в Нью-Йорке будет настолько жарко. Ежедневно карабкаясь по треклятым ступенькам, она обливалась потом. Одной рукой Энни прижимала к себе малыша, другой несла бессчётное количество сумок с покупками, а за юбку её цеплялась Ройзин. Соломенная шляпа, которой недавно обзавелась Энни, абсолютно не спасала. Стоило Энни попасть под прямые солнечные лучи, как она тут же покрывалась потом. Дома тоже было пекло, не помогали даже открытые окна, и ей всё время приходилось вытирать руки и лицо полотенцем, чтобы пот не капал на дорогостоящие ткани, которые она вышивала. Энни никогда не думала, что будет с таким вожделением мечтать о дожде, таком, какой беспрестанно лил у них дома в Корке. Здесь она никак не могла дождаться свежести, которую приносит с собой дождь.
Церковь казалась единственным местом, где было прохладно. Благодаря холодному каменному полу и стенам, а также высоким сводчатым потолкам температура воздуха здесь держалась на почти приемлемом уровне. Каждый день Энни с нетерпением ждала, когда можно будет отправиться в церковь, чтобы охладиться. В её обязанности Входило украшение церкви цветами, также она подрядилась через день мыть полы. Частенько к ней подходил поговорить отец Келли.
— Как ты справляешься, Энни? — спросил он её однажды.
— Ну и жарища тут у вас! — воскликнула она. — Не знаю, как вы переносите её.
— Лично я не выхожу на улицу. Но я хотел узнать о твоём настроении.
— Бывают хорошие дни и плохие. — Она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, и бросилась убирать паутину в углу, чтобы отогнать их.
— А что делает хорошие дни хорошими? Можешь ли ты выделить что-то, что помогло бы тебе в плохие дни? Какие-то мысли или действия?
— Ну… — Она заколебалась. — Не знаю, сочтёт ли церковь это правильным, святой отец, но я мысленно разговариваю с Финбаром. Иногда мне кажется, что он и вправду где-то рядом и отвечает мне. — Она помолчала, чтобы взять себя в руки и не расплакаться, и потом продолжила: — Я думаю, в хорошие дни я чувствую, что он где-то тут, а в плохие дни его нет рядом со мной.
— Если это чувство приносит тебе утешение, я бы не стал называть его неправильным. — Он сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Ты веришь, что дух Финбара действительно находится рядом с тобой в хорошие дни?
— Я всё думаю об этом, святой отец. Кажется, будто он близко, и не только потому, что я слышу его слова в голове, но потому, что ощущаю его присутствие. Иногда мне кажется, я чувствую запах его волос. Я знаю, что, когда скорбишь, мозг может выкидывать всякие штуки. И может, мой мозг позволяет мне поверить в то, что его дух витает тут, чтобы я могла как-то пережить это нелёгкое время. Я знаю, что это противоречит учению церкви, но я хочу в это верить.
— Конечно хочешь. И да, ты права, церковь против спиритизма, но, как я считаю, это произошло потому, что церковь опасалась шарлатанов и разных шоуменов. Скажи, а когда ты разговариваешь с Финбаром, он отвечает тебе напрямую?
— Не всегда. Но в большинстве случаев так и бывает.
— А ты разговариваешь с другими духами?
— Бог мой, нет, святой отец! Я бы не стала этого делать. — Энни была шокирована.
Он присел на край скамьи.
— Я хочу поговорить с тобой приватно, потому что это идёт вразрез с официальной доктриной церкви, но я сам посещал сеанс, на котором мне явился дух моей матери. — Энни перестала подметать и ошеломлённо уставилась на него. — Без сомнения, это была она. Она назвала меня Фигги, совсем как в детстве. Меня нарекли Фергюсоном, но, когда я был маленьким, я называл себя Фигги, и это имя ко мне пристало. Здесь же, в этой стране, это никому не было известно. Она также упомянула про чёрно-белого пёсика, который жил у нас в семье. Это потрясло меня по-настоящему, как ты понимаешь, и заставило пересмотреть свои взгляды на верования и учения церкви. Я обнаружил, что в Библии нигде не говорится, что входить в контакт с теми, кто отправился на Небеса, — это грех. Я предполагаю, что существуют люди, которые обладают «третьим глазом. Если это даровано им Господом и они распоряжаются им ответственно, я не вижу в этом ничего дурного.
— Неужели такое возможно? Вы и правда думаете, что это Финбар говорит со мной?
— Я допускаю, что такое может происходить, — ответил отец Келли.
— Как вы это назвали, то, когда вы общались со своей матерью, — сеанс? Как это происходило?
— Меня пригласили в дом одной испанки, она живёт в миле отсюда. Мы сели вокруг стола и взялись за руки. Она сконцентрировалась и спросила духов, есть ли кто-то на другой стороне, кто хочет со мной говорить. И тут отозвался дух моей матери. Он говорил через медиума, которая, в свою очередь, повторяла слова мне, так как сам я ничего не слышал, хоть и был уверен, точь-в-точь как ты мне сказала, что дух матери присутствовал в комнате.
В сердце Энни зашевелилась надежда.
— Я хочу попробовать. Я хочу попасть на сеанс к этой женщине. Вы мне поможете с ней связаться, святой отец? — Энни была настроена решительно.
— Может, тебе стоит обсудить это сначала с Симусом?
— Нет. Он отнесётся к этому по-другому, не так, как я. Он практичный, реалистичный человек. Если у меня всё получится, я, может, и расскажу ему, но только после того, как попробую. Он просто скажет: «Ой, Энни, да перестань ты выдумывать».
— Ладно. — Отец Келли кивнул. — Я свяжусь с той женщиной, её зовут Пепита, и спрошу, согласится ли она тебя принять. Я пойду туда с тобой, потому что тебе предстоит пережить эмоциональное потрясение.
Энни обрадовалась его предложению. Ей не придётся оставаться один на один со своими страхами. На самом деле, когда они с отцом Келли сели в трамвай, направляясь в дом медиума, Энни ужасно нервничала.
Пепита оказалась ростом ниже Энни, у неё были тёмные распущенные волосы и густые брови, нависающие над блестящими карими глазами. Пока они шли по коридору в гостиную, она с интересом поглядывала на Энни. В центре гостиной стоял стол со свечами, ставни были закрыты. Хозяйка зажгла свечи, и они сели за стол. Пепита закрыла глаза и замерла на несколько минут. Энни посмотрела на отца Келли, он кивнул в знак того, что всё так и должно происходить, и улыбнулся, подбадривая её.
Теперь мы можем взяться за руки, — произнесла Пепита с сильным шепелявым акцентом. — И вы можете сказать, зачем Вы пришли сюда.
Энни прочистила горло.
Я надеюсь связаться со своим сыном Финбаром, который погиб… — Она не смогла закончить предложение из-за кома в горле. Ей всегда было трудно сказать это вслух.
— Но Финбар тут, — удивлённо ответила Пепита. — Я видела его подле тебя, когда ты входила в дом. Он говорит мне, что разговаривает с тобой всё время.
Энни заплакала, это были слёзы счастья.
— Я так и думала, но не была уверена в этом. — Отец Келли сжал её руку.
— У тебя есть дар, — продолжила Пепита. — Я поняла это, как только увидела тебя. Но раз ты пришла сюда, я буду рада быть медиумом. Если у тебя есть вопросы к Финбару, ты можешь их задать.
— У него всё в порядке? Он счастлив? — тут же спросила Энни сквозь слёзы.
Пепита помолчала, словно выслушивая ответ.
— Он говорит, ты знаешь, что у него всё хорошо. Он находится в прекрасном месте, где нет печалей, но он хочет помочь тебе пережить потерю и ради этого приходит к тебе.
От этих слов Энни заплакала пуще прежнего.
— Он говорил мне, что с ним мой отец. Это так?
— Ну конечно. Духи всегда говорят только правду. Я вижу позади пожилого мужчину.
— Как он выглядит?
— Финбар? Тёмные волосы и лукавая улыбка.
— Это он, — согласилась Энни.
— А передние зубы у него немного кривоваты?
— Да, точно так. Он упал со скалы на пляже в Йоле и выбил себе молочные зубы, мы даже думали, что у него новые не вырастут, но потом они выросли, правда, были чуть кривые.
Пепита принялась что-то бормотать, и Энни изо всех сил прислушивалась. Та застонала, будто от боли, и отец Келли надавил своим большим пальцем на ладонь Энни, успокаивая её.
— Он хочет попросить у тебя прощения… На судне, когда он услышал, что вода заливается внутрь, он захотел это увидеть… Он попытался вас догнать, но потерялся…
— Спросите его, что случилось в самом конце, — едва дыша, попросила Энни.
Пепита помолчала.
— Он говорит, что прыгнул в темноту, помнит, как оказался под водой, потом был белый свет, но когда он пригляделся, то увидел, как твой отец плывёт к нему. Он говорит, ему не было больно. И он ни на секунду не испугался.
По лицу Энни текли слёзы, она отпустила руку отца Келли, чтобы достать носовой платок.
— Я тебе не нужна, — сказала ей Пепита. — Как захочешь спросить о чём-нибудь Финбара, просто сядь в тихом уголке и задай ему вопрос. Может, он не сразу тебе ответит, но позже он свяжется с тобой.
— Большое вам спасибо. Вы не представляете, как много это для меня значит.
На обратном пути Энни впервые после катастрофы почувствовала облегчение. Они шли домой молча, но потом, в какой-то момент, она обратилась к отцу Келли с вопросом.
— А Пепита знала заранее, что у меня на «Титанике» погиб сын?
— Точно не скажу, — ответил он. — Она могла быть в церкви, когда я рассказывал пастве о том, что случилось с Финбаром, и просил их молиться за него.
— Но откуда она могла знать, что у него тёмные волосы и кривые зубы? Этого она никак не могла знать.
Для Энни это являлось доказательством честности медиума. О других фактах Пепита могла услышать, но не сохранилось ни одного снимка, где был бы запечатлён Финбар. И только члены семьи знали, как он выглядел.
Когда она позже поделилась этим с Симусом, тот сказал:
— Энни, у девяти из десяти детей кривые зубы. У кого они ровные? К тому же у тебя у самой тёмные волосы. Так что риска никакого.
— Симус, Пепита не шарлатанка. Она знала и как называли отца Келли в детстве, и про его собаку. Она была очень добра и не взяла с меня ни копейки.
— Ну тогда ладно, — кивнул он.
Однако по его глазам было видно, что он не верит.
Редж сказал всем, что сам поранил руку, когда резал овощи. Мистер Фрэнк проявил заботу, самолично продезинфицировав рану раствором щёлочи и перебинтовав её. Редж чуть не свихнулся, так сильно жгла эта химия. Молли отнеслась к этому без церемоний, назвав его сумасшедшим.
Она настолько помешалась на выяснении личности мисс Гамильтон, что предложила сходить в школу мисс Спенс и навести там справки.
— Да они нам ничего не скажут, — отговаривал её Редж.
— А почему нет? И если уж она станет моей следующей хозяйкой, а всё к тому идёт, я желаю знать про неё всё. Если они с мистером Грейлингом недостойно повели себя на «Титанике», я хочу быть в курсе. Особенно если окажется, что они убийцы. Возможно, нам тут самим грозит опасность.
Каким-то образом мистер Фрэнк прознал про разговоры, которые велись на нижнем этаже, и собрал всех на кухне для серьёзного внушения.
— Некоторые из вас обратили внимание на то, что мистер Грейлинг поддерживает близкие отношения с мисс Гамильтон и что та часто бывает в этом доме. Я допускаю, что по истечении приличествующего периода времени после смерти миссис Грейлинг они сделают объявление об обручении, но до того момента, если мне станет известно, что хоть слово об этом вышло за пределы этих стен, провинившийся будет немедленно уволен. — Он стукнул кулаком по столу. И я больше не желаю слышать никаких намёков на эту тему. Вы поняли?
— Да, мистер Фрэнк, — промямлили все в унисон.
— Тебя, Молли, это тоже касается! — Он метнул на неё грозный взгляд.
Однако Молли это не остановило. Всякий раз как Редж выходил покурить на заднее крыльцо, она возникала рядом с очередной теорией. Судя по всему, это не давало ей покоя ни на минуту.
— Может, она совершила в Англии какое-нибудь преступление и ударилась в бега? Ты не помнишь, в газетах не писали про богатую леди, которая отравила кого-нибудь или украла что-нибудь?
— Послушай, перестань уже, — сказал Редж, нервно поглядывая в сторону двери. — Я тоже люблю детективные истории, но ты поставишь под угрозу нашу работу здесь, если не прекратишь болтать.
— Ты серьёзно? Да они никогда в жизни нас не уволят. Мы слишком много знаем. — Она потянулась поцеловать его, но в этот миг он повернулся, чтобы сделать затяжку, и её поцелуй повис в воздухе.
Позади них раздался грохот, это Альфонс так сильно толкнул дверь, что та ударилась о стену. Повар так свирепо посмотрел на них, что Редж подумал, что тот и не удачный поцелуй видел, и подслушал часть их разговора.
— Через минуту надо подавать обед. — И Альфонс тяжело зашагал на кухню.
— Молли, ты должна быть осторожней. Нас могут увидеть, — прошипел Редж.
— Ну и что-о?! — протянула она.
На обед было филе палтуса под сливочным соусом. Выглядело оно восхитительно, но когда Редж положил в рот первый кусочек, тот оказался невыносимо солёным. Не то чтобы Альфонс регулярно пересаливал еду. Обычно специй было столько, сколько надо. Редж посмотрел на остальных, — те ели как ни в чём не бывало. Может, ему показалось? Редж взял второй кусочек, но и он был абсолютно несъедобен. Он не хотел расстраивать Альфонса, поэтому, налив себе стакан воды из графина, постарался доесть свою порцию, запивая каждый кусок водой.
Наблюдая за тем, как сидевшие за столом с удовольствием поглощают обед, Редж вдруг догадался, что это только его порция оказалась пересоленной. Он бросил взгляд на Альфонса, но лицо француза было непроницаемо.
«Он — преданный слуга, и ему не нравится, что мы с Молли интригуем за спиной у хозяина, — решил Редж. — Он нас осуждает».
В тот же день, но позже Редж решил объясниться с Альфонсом.
— Я должен перед тобой извиниться, — начал он. — Я знаю, тебе не нравится, что мы с Молли обсуждаем мистера Грейлинга и мисс Гамильтон, и ты прав. Мы не должны этого делать. Даю тебе слово, что впредь этого не повторится.
Альфонс закряхтел.
— Я сказал ей, что больше не хочу иметь ничего общего с её происками. Пожалуйста, давай забудем об этом и начнём сначала, — Редж протянул ему руку. — Как джентльмены.
— D'accord[229]. — Рукопожатие у Альфонса было крепким.
— Насчёт рыбы, — прокомментировал Редж. — Какой необычный рецепт. Может быть, в другой раз мне можно положить порцию поменьше?
Альфонс засмеялся и вернулся к приготовлению ужина, но было видно, что он расслабился. Он даже запел песенку с привязчивым мотивом под названием «На Авиньонском мосту», объяснив Реджу, что эта песня про танцующих на мосту и в каждом куплете появляются новые персонажи: сапожники, прачки, музыканты и солдаты.
— Её пела мне матушка, — объяснил Альфонс.
Потом Редж всё никак не мог выкинуть мотивчик из головы и поймал себя на том, что напевает его, даже укладываясь спать.
Он рассказал Молли об обещании, данном Альфонсу, подчеркнув, что больше не имеет никакого желания участвовать в досужих разговорах. Однако, когда в следующее воскресенье Молли поговорила со своей сестрой, она первым делом бросилась к Реджу.
— Миссис Грейлинг не было в шестой шлюпке! — с жаром прошептала она. — Миссис Ротшильд одной из первых села в ту лодку, и той ночью она не видела миссис Грейлинг. Что ты на это скажешь?
По рукам Реджа побежали мурашки. Если её не было в той шлюпке, то куда же она делась? Все другие шлюпки с правого борта спускали после пятой, на которой отплыл мистер Грейлинг.
— Вероятно, она села в другую шлюпку, которую задержали по какой-то причине, — предположил он. — Может, возникли проблемы со спусковыми механизмами.
— Если тебе нравится, можешь и так думать, вот что я тебе скажу, — мрачно заявила Молли. Она вцепилась в его пиджак и попыталась затащить в кладовку, чтобы поцеловать.
Редж отстранился.
— Меня послали в погреб за вином, — сказал он. — Мне лучше не задерживаться.
Может, он и не хотел больше обсуждать происшедшее с Молли, но это не мешало ему размышлять об этом наедине с самим собой. На следующий день после обеда у Реджа образовалось несколько свободных часов, и он отправился на прогулку. Ноги сами понесли Реджа на Таймс-сквер, по 44-й Западной улице, где, по словам Молли, находилась школа мисс Спенс. Он не планировал наводить справки, он всего лишь хотел взглянуть, из чистого любопытства.
Это было элегантное здание из серого камня с арочными окнами и балконами на первом этаже. Пока Редж глазел, учительница провела несколько пар юных учениц в белых блузах к соседнему зданию. К школе примыкал небольшой огороженный забором сад, и Редж заглянул туда сквозь решётку. Несколько девочек-подростков болтали в тени деревьев. Это были безупречно одетые молодые леди, без сомнения, отпрыски семей высшего класса. Одна из них, с открытым дружелюбным лицом, напомнила ему Флоренс, от чего Редж вздрогнул. Он не вспоминал ту уже давно, так было проще.
Редж дошёл до конца улицы, до самых промдоков на Гудзоне, и повернул обратно.
Когда он подходил к дому, одна из уборщиц, миссис Оливер, начищала ручки на входной двери.
— К вам пришли! — крикнула она Реджу. — Они ожидают на кухне.
Его охватила паника. «Кто это может быть?» Он судорожно соображал, пока наконец не решил, что это, по всей видимости, Тони из ресторана «Шерри». Только Тони было известно, где он живёт. Наверное, он зашёл вместе с кем-нибудь из своих приятелей. Может, они пришли, чтобы сказать Реджу, что забастовка официантов закончилась и он может возвращаться в ресторан. Или же это мог быть Дэнна О’Брайен с «Титаника». Редж понадеялся, что это не Дэнни, иначе тот скажет всем, что Редж не Джон Хитченс, и тогда всему конец.
Редж открыл заднюю дверь и направился на кухню. Там за столом сидели женщина и девушка — он никогда не видел их прежде. Альфонс угощал их кофе с пирожными. Все они выжидающе уставились на него.
— А наш Джон с вами? — спросила женщина с характерным ньюкаслским акцентом.
Ноги у Реджа подкосились, и он вцепился в раковину, чтобы не рухнуть на пол.
— Этой есть Джон, — сказала Молли, чтобы разрядить гробовое молчание, воцарившееся в кухне.
— Нет. я имею в виду Джона Хитченса. Он был на «Титанике». В «Уайт Стар Лайн» нам сказали, что он работает в ресторане «Шерри», а оттуда нас направили сюда. — Голос у женщины звенел от возбуждения.
Все посмотрели на Реджа. Он с минуту раздумывал, не рвануть ли к двери и потом бежать столько, сколько хватит сил.
— Он — мой сын, — объяснила женщина. — Я не получала от него известий с тех пор, как произошла катастрофа, хотя мне известно, что он выжил. Я видела его имя в списках спасшихся.
Придавленный чувством стыда Редж был не в состоянии произнести ни слова. Как он мог так сглупить? Что он сделал с этой бедной женщиной?
— Но это и есть Джон Хитченс, — осторожно повторила Молли, — и он был на «Титанике». — Она поверглась к Реджу: — У вас что, одинаковые имена? Это будет ужасно, если окажется, что они проделали весь этот долгий путь ради другого парня.
Редж наконец обрёл голос:
— Альфонс, Молли, вы не могли бы оставить нас на некоторое время? Я должен поговорить с миссис Хитченс наедине.
Молли уходить не собиралась. Она желала присутствовать при разговоре, который обещал быть весьма щепетильным, но Редж настоял. Альфонс предупредил, что ему надо будет вернуться через двадцать минут, не позже, — он должен проверить мясо в духовке. Как только за ними закрылась дверь, Редж тяжело осел на стул и опустил голову на руки. Он не мог смотреть гостьям в глаза.
— Я очень сожалею, — сказал он. — Я писал вам. Вы получили моё письмо?
— Какое письмо?
— Я послал его по адресу: Вест-роуд, Ньюкасл, но я не знал номера дома. Я был уверен, что оно дойдёт до вас.
— Вест-роуд — одна из самых длинных улиц в городе. Мы никогда не получали от вас письма. Что в нём было?
От стыда Редж едва мог говорить.
— Я не могу выразить, как я сожалею о случившемся. Я совершил нечто непростительное, я даже не понимал этого, пока вы не появились. Джон был моим лучшим другом, я взял себе его имя после того, как утонул «Титаник». Я притворился Джоном, но я — не он. Меня зовут Редж Партон.
Потрясённая женщина лишь качала головой.
— Я ничего не понимаю. Зачем вы это сделали?
— Мне нужно было получить работу в Нью-Йорке, а у Джона, в отличие от меня, была безупречная репутация.
Последовала пауза, пока женщина пыталась переварить услышанное.
— Так где же тогда Джон? Чьё имя он использует?
Тут впервые заговорила девушка.
— Так он мёртв? Поэтому вы взяли его имя? Вот что вы хотели объяснить в своём письме?
Редж медленно кивнул.
— Мне жаль. Я не знаю, что именно случилось с ним. Когда судно пошло ко дну, но он не сумел добраться до «Карпатии».
— Он должен быть здесь, — стояла на своём мать Джона. — Мы приехали в такую даль из Ньюкасла, чтобы найти его, только потому, что в «Уайт Стар Лайн» нам сказали, что он тут. Они были в этом совершенно уверены.
— Это потому, что они считают меня Джоном. Я не понимаю, о чём я только думал. Я даже не могу объяснить вам. — Что было не так с ним? Джон говорил, что они небыли близки, но семья есть семья. Украсть личность мёртвого человека было невероятной жестокостью.
— Я — его сестра Мэри, — объяснила девушка. Когда Редж пригляделся, то увидел в ней черты Джона, хотя и в женской версии. — Вы абсолютно уверены, что он не может быть где-нибудь ещё? А вдруг он тоже взял чужое имя?
— Я обошёл на «Карпатии» каждый уголок. Я искал его везде. Я был в отчаянии, когда понял, что не найду его. Он был моим самым близким другом.
— Я знаю. Он упоминал о вас в своих письмах. Девушка глубоко вздохнула, в горле у неё запершило, и она всхлипнула. — Он вас очень любил.
Мать Джона никак не могла поверить в происходящее.
— Но в «Уайт Стар» нам сказали, что он здесь. Должно быть, какая-то ошибка. Мы потратили все деньги, чтобы приехать сюда. Мы решили, что он слишком потрясён, чтобы выходить на связь. Мы писали ему на адрес «Уайт Стар», но он ни разу не ответил.
— Я не получал ваших писем, — сказал им Редж. — Если бы они до меня дошли, я бы написал вам ответ и рассказал правду. Я компенсирую ваши расходы. Я отдам вам все свои сбережения и буду посылать деньги, пока не выплачу всё, что вы потратили. Я обещаю вам.
Мать Джона побледнела, лицо её напряглось, до неё наконец дошёл смысл происходящего.
— Мне не нужны ваши деньги! — крикнула она. — Мне нужен мой сын!
Мэри плакала безмолвно, и Редж настолько переполнился чувством вины, что готов был умереть сию минуту. Лучше бы он утонул вместе с «Титаником»! С тех пор всё в его жизни шло наперекосяк, и виноват в этом он сам. Редж был не в состоянии мыслить ясно в голове стоял туман. Он понимал, что наломал дров, приняв множество неправильных решений. Способность совершать здравые поступки осталась в Северной Атлантике.
— Я хотел бы сделать или сказать что-нибудь, чтобы как-то исправить положение. Но тут ничего не скажешь. Я готов на всё! — умолял он.
— Верните мне моего сына! — истошно кричала мать Джона.
Мистер Фрэнк открыл дверь и вошёл в кухню. Он смотрел на присутствующих, пытаясь понять, в чём дело.
— Что здесь происходит? — спокойно спросил он.
— Он выдаёт себя за моего сына Джона. Мы проделали такой путь, а Джон, оказывается, погиб. Я не понимаю, как он мог! — Грудь матери Джона стали сотрясать рыдания.
Дочь потянула её за рукав и сказала:
— Поехали обратно в отель, мама. Нам надо побыть одним.
Мистер Фрэнк, едва взглянув на Реджа, обратился к женщинам:
— Дамы, разрешите мне вызвать нашего шофёра, чтобы он доставил вас в отель. Пройдите со мной, я провожу вас, вы слишком расстроены и не сможете сами найти выход на улицу.
Женщины поднялись. Редж смотрел им вслед. Сестра Джона глянула на него с упрёком, но он словно примёрз к своему месту. Появился Альфонс и стал проверять мясо. Он вопросительно взглянул на Реджа и коротко похлопал его по плечу, но ничего не сказал.
Редж сидел, не двигаясь, уже минут десять. Он слышал, как мистер Фрэнк разговаривал с женщинами, пока они поднимались по ступенькам; слышал, как открылась и закрылась входная дверь. Редж оказался в такой глубокой яме, что, похоже, ему никогда из неё не выбраться. Как же он мог поступить так бездумно? Он беззаботно предположил, что почтальон доставит письмо, и даже не удосужился это проверить. Он мог бы написать им на адрес «Уайт Стар» в Саутгемптоне, — тогда оно точно бы дошло, — а вместо этого он просто выбросил их из головы. Он заслужил смерть. Как только ему представится возможность, он найдёт способ покончить с собой. Это единственно правильное решение. И так он положит конец этому позору.
На кухню вернулся мистер Фрэнк.
— Я думаю, нам лучше подняться наверх и объяснить случившееся мистеру Грейлингу, — произнёс он, поджимая губы.
Редж поднялся и, пошатнувшись, упал бы, если бы Альфонс не подхватил его под руку.
Мистер Грейлинг находился в кабинете. Мистер Фрэнк постучался и впустил Реджа внутрь.
— Простите, сэр. — сказал он. — У нас тут неожиданная ситуация. Вы могли бы уделить нам несколько минут?
— Конечно. Садитесь.
Мистер Фрэнк указал Реджу на стул и сел сам.
— Две женщины, недавно прибывшие из Англии, искали здесь Джона Хитченса, — начал он. — Это его мать и сестра. Но оказалось, что этот, — мистер Фрэнк ткнул пальцем в сторону Реджа, — вовсе не Джон, а совсем другой человек, который использует имя Джона, а настоящий Джон мёртв. Я правильно излагаю? — Он повернулся к Реджу, тот кивнул и повесил голову от стыда.
Мистер Грейлинг нахмурился и откинулся назад в кресле.
— Какое твоё настоящее имя? — строго спросил он.
Редж ответил.
— Так зачем же ты солгал, скажи ради всего святого?
Дрожащим голосом Редж рассказал про то, как ошибся во время переклички на «Карпатии» и не исправился, потому по хотел начать новую жизнь с чистого листа. Он написал семье Джона, но письмо не дошло, а ему ни на секунду не пришло в голову, что они захотят его искать. Он потрясён таким поворотом событий, прошептал он. Он не представляет, как он сможет жить с этим дальше.
— Расскажи мне про своё личное дело в «Уайт Стар», — потребовал Мистер Грейлинг, — что в нём такого ужасного.
Редж поведал о своих проступках, и мистер Грейлинг переглянулся с мистером Фрэнком.
— Понятно, — сказал он и в раздумье постучал пальцем по столу. — По идее, я должен тебя немедленно уволить за ложь. Вы согласны, мистер Фрэнк?
Тот промолчал. Они оба продолжали смотреть друг на друга.
— Однако я чувствую ответственность за тебя. Все, кто были на «Титанике», переживают тяжёлые времена, а тебе, как я вижу, трудней, чем многим. Но если ты останешься в моём доме, я должен быть уверен, что ты больше не будешь мне лгать.
— Я… я так больше не выдержу, сэр.
— Ты должен, Редж, — твёрдо сказал мистер Фрэнк, но голос у него при этом был недобрым. — Ты должен продолжать работать, чтобы возместить этим женщинам каждый пенни, потраченный ими на дорогу, а также на отель и пребывание здесь. Я обещал прислать тебя к ним завтра. Ты должен с ними всё обсудить.
— Я не смогу… — Глаза Реджа наполнились слезами. — Пусть они заберут все мои сбережения, всю мою зарплату, но я не могу с ними встречаться.
— Это самое малое, что ты можешь сделать, сказал ему мистер Фрэнк. — Когда они придут в себя после шока, то захотят услышать всё, что ты знаешь о том, что произошло с Джоном. Ты просто обязан им всё рассказать самым подробнейшим образом.
Закрыв лицо руками, Редж горько зарыдал. Ему было жалко семью Джона, обидно за себя, но больше всего расстраивало то, что его друга больше не было на этом свете. Эта рана так и не начала затягиваться, может, она не заживёт вообще никогда.
Мистер Грейлинг обратился к мистеру Фрэнку.
— Я думаю, за ним сегодня надо будет приглядеть. Он совсем плох. Честно говоря, из того, что я слышал, он не единственный человек с «Титаника», который взял себе чужое имя. Дафф-Гордоны путешествовали под фамилией Морганы, и были ещё шулеры, которые плыли под чужими именами. Я уверен, что в списке, составленном на «Карпатии», немало ошибок хотя бы потому, что люди находились в состоянии шока, а малый, которому поручили опросить всех спасшихся, звёзд с неба не хватал. Ну, давай же, парень, возьми себя в руки.
Редж вытащил носовой платок, чтобы вытереть глаза, и постарался собраться. Рыдать в присутствии работодателя было унизительно. Что о нём подумают? До крушения «Титаника» он в последний раз плакал в детстве. А теперь никак не мог остановить потоки слёз.
— Итак, завтра ты отправишься к этим женщинам и расскажешь всё, о чём они тебя спросят, — продолжил мистер Грейлинг. — И уточни их адрес в Англии, чтобы посылать им ежемесячно какую-то сумму, пока не компенсируешь им все расходы. Ты никогда не возместишь их потерю, но они будут видеть, как ты переживаешь, и от этого им будет легче.
— Я так и поступлю, сэр.
На той неделе мы переезжаем на лето в мой загородный дом на Лонг-Айленде, я надеюсь, морской воздух пойдёт тебе на пользу. Сегодня ты можешь отдохнуть. Иди к себе и поспи. Тебе принесут еду в комнату, а утром мы увидимся за завтраком.
Поднявшись наверх, Редж лёг на кровать и стал смотреть в окно на то, как опускается ночь. Пришла Молли, она принесла поднос с едой, который с грохотом поставила на комод, бросив ему: «Это тебе, Редж». Всем своим видом она демонстрировала, что всё знает и ужасно на него злится. Он подумал, каким негодяем он предсталв её глазах. Они обсуждали мисс Гамильтон, которая ехала не под своим именем, а Редж всё это время сам скрывался под чужим. Он несколько раз целовался с Молли, но при этом не открылся ей и не сказал своё настоящее имя. Ей было в чём его упрекнуть.
Есть Редж не мог, лишь попил немного воды. Единственным выходом казалось самоубийство, но он не мог его совершить, потому что должен был вернуть деньги Хитченсам. В то же время перспектива ехать с мистером Грейлингом на Лонг-Айленд казалась не менее пугающей. Чтобы попасть на остров, думал он, им придётся сесть в лодку, а у него всё ещё не прошёл страх перед морем. Стоило ему подумать об этом, он сразу чувствовал над головой шум поглощающего его океана и жжение в лёгких, которое испытал, пытаясь выплыть на поверхность.
«Я думал, что хуже, чем на „Карпатии“, мне уже не будет, но я ошибался», — мелькнуло в мозгу у Реджа.
Жара в Саратога-Спрингсе перевалила за тридцатиградусную отметку, а живот у Джульетты рос с каждым днём. Она плохо спала по ночам, по большей части из-за духоты, а также потому, что больше не могла лежать в любимой позе — распластавшись на животе. Днём она совершала короткие прогулки вокруг коттеджа, но ей приходилось быстро возвращаться обратно из-за немилосердно кусающихся насекомых. Воздух был наполнен жужжащими, жалящими крылатыми существами, и очень скоро её лицо и руки покрылись воспалёнными зудящими волдырями.
— Перед выходом натрите кожу лимонным соком, — советовала Эдна.
Это помогало, но в малой степени. Некоторые из этих «маленьких тварей», как их называла Эдна, похоже, даже любили вкус лимона.
Они привезли с собой книги, но Джульетте трудно было сосредоточиться на чтении. Почти каждый день она писала письма Роберту или ждала почту, чтобы прочитать письмо от него. Его послания, как пуповина, связывали её с этим миром, где люди ходили в рестораны ездили верхом на лошадях, дружили, влюблялись…
Роберт писал о своём бизнесе, об удушающей городской жаре, о юной племяннице, которая приехала погостить и которой он обещал показать город, о новостях из газет. Капитана Скотта так и не нашли, и все уже теряли надежду обнаружить его живым. Американское правительство установило восьмичасовой рабочий день и теперь многие компании оказались под угрозой закрытия. Во время марафона на Олимпийских играх в Стокгольме один спортсмен исчез, а другой умер от инфаркта. В конце каждого письма Роберт неизменно добавлял. что он любит её и ждёт не дождётся, когда они вновь увидятся.
Джульетта изучала «Нью-Йорк тайме» в поисках интересных новостей, которые можно было бы обсудить с Робертом. Она остроумно описывала атаковавших её существ, жаждавших крови. Писала также о своих родственниках, давая каждому краткую характеристику. В одном из писем она рассказала, как два года назад её бывшая подруга Венеция соблазнила её брата Уиллса. Подруга хотела, чтобы Уиллс сделал ей предложение, но когда узнала, что поместье Мейсон-Паркер, несмотря на свою обширность, не приносит того дохода, который мог бы обеспечить её потребности в бальных платьях и драгоценностях, тут же исчезла. После этого случая Уиллс, писала Джульетта, стал скептически относиться к женщинам, считая их бездушными интриганками, которым нельзя довериться, и отказывается вступать в серьёзные отношения с кем-либо ещё.
Закончив письмо, она откинулась на спинку стула, перечитала его и испытала чувство вины. Получается, что она сама тоже была интриганкой, которой нельзя довериться. Какое она имеет право осуждать других? Разница между ней и Венецией лишь в том, что она любила Роберта, а школьная подруга любила только себя, но порой грань между первым и вторым слишком тонка. Как же она могла, любя Роберта так сильно, обманывать его? Джульетта вновь и вновь пыталась оправдать себя и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: у неё не было другого выбора.
После гибели «Титаника» прошло уже более двух месяцев, но женские журналы продолжали смаковать эту тему: в каждом номере появлялась очередная трагическая история. Джульетта прочитала про Иду Штраус, наотрез отказавшуюся покинуть мужа, с которым прожила сорок два года. Свидетели слышали, как Ида сказала: «Мы слишком долго были вместе. Куда ты, туда и я». И Джульетта решила, что она почти наверняка осталась бы рядом с Робертом, так как только подле него чувствовала себя в безопасности. С другой стороны, он, как и многие другие мужья, скорее всего, настоял бы, чтобы Джульетта села в спасательную шлюпку.
Странным казалось то, что трагедия, случившаяся всего десять недель назад, ощущалась теперь как событие из далёкого прошлого.
— Мама, ты часто вспоминаешь о том, что произошло на «Титанике»? — спросила она мать за обедом.
— Конечно. Каждое утро я просыпаюсь и ищу медальон своей матери, и когда не обнаруживаю его около кровати, настраиваюсь на меланхолический лад. Это была единственная вещица, которая у меня осталась от неё.
Джульетта не знала своей бабушки — та умерла до появления внучки на свет, но девушка внезапно осознала, насколько сильно любила бабушку мать. Когда на борту «Карпатии» леди Мейсон-Паркер жаловалась на утрату семейных драгоценностей, Джульетта испытывала чувство стыда: так бестактно сокрушаться из-за побрякушек на фоне чудовищных потерь, которые понесли другие пассажиры. Но теперь она понимала, что дело было не столько в самих украшениях, сколько в бесценной памяти, с ними связанной.
Может быть, в результате вынужденного совместного заключения этим летом они с матерью начнут лучше понимать друг друга? Или даже станут по-настоящему близки.
По настоянию мистера Фрэнка в отель к матери и сестре Джона Редж поехал на машине мистера Грейлинга. Отель находился недалеко от общежития, где Редж ночевал в первую ночь после прибытия в Нью-Йорк. Он взял с собой все свои деньги: пять фунтов, которые дала ему миссис Грейлинг; три фунта и десять шиллингов, составлявшие выходное пособие Джона от «Уайт Стар», а также почти пятьдесят долларов, которые удалось скопить за последнее время. Редж посчитал, что эта сумма покроет их расходы на билеты до Америки, если они плыли третьим классом, но ему предстояло накопить ещё столько же, чтобы оплатить им дорогу обратно, плюс стоимость проживания в отеле.
Редж не знал, что именно он им скажет, но понимал, что обязан быть абсолютно и беспощадно честным и от всего сердца попросить прощения.
Женщины ожидали его в обшарпанной гостиной, — они выбрали очень дешёвый отель. У обеих глаза были красными от слёз и бессонницы. Однако Мэри поднялась навстречу Реджу и пожала ему руку.
— Мы сожалеем, что вчера поставили вас в неловкое положение перед вашим работодателем, — начала она. — Мы с мамой были так убиты горем, что совершенно не подумали о вас.
— Прошу вас, — попросил их Редж, пожалуйста, — говорите, что хотите, но только не извиняйтесь передо мной. Это я должен просить у вас прощения, но даже миллион раз произнесённые слова всё равно не искупят мою вину.
— Присядьте, молодой человек, — сказала миссис Хитченс. — Если не возражаете, мы зададим вам несколько вопросов, но сначала я попрошу, чтобы нам принесли чай. Предстоит долгий разговор, и я не хочу, чтобы у нас пересохло во рту.
Редж сел напротив неё, смущённо одёргивая пиджак.
— Вы выглядите измученным, — заметила мать Джона. — Прошлая ночь была тяжёлой для всех нас. Я знаю, что вы с Джоном были закадычными друзьями. Он рассказывал, как вы вместе ходили купаться и что за вами гонялись девушки.
— Это не так, — покачал головой Редж.
Он рассказал им про их с Джоном дружбу, начиная с той ночи, когда тот помог ему спихнуть тележку для десертов с койки. Также он поведал им, как они вдвоём обследовали иностранные порты, как помогали друг другу на работе… Редж сказал, что всегда надеялся уговорить Джона открыть собственный ресторан и стать партнёрами по бизнесу.
— Ему бы это понравилось, — кивнула мать Джона. — Он наверняка согласился бы стать вашим партнёром.
— Мы не хотим причинять вам боль, — проговорила Мэри, — но не могли бы вы рассказать нам, что произошло с Джоном после того, как «Титаник» налетел на айсберг? Когда вы видели моего брата в последний раз?
Редж описал, как встретил Джона на шлюпочной палубе через час после столкновения и как они реши ли прыгнуть в океан и плыть к полупустым шлюпкам. Им было страшно, но они были уверены в своих силах, потому что оба были хорошими пловцами.
— Мы собирались держаться вместе, но нас отослали с поручениями, и ещё я пообещал одной ирландке найти её потерявшегося сына. Я нашёл его, а когда вместе с мальчиком вернулся на палубу, Джона там было. И тут судно начало тонуть, и нам пришлось прыгать. Я не знаю, где Джон был в тот момент.
— Он не добрался до шлюпок?
Редж грустно покачал головой.
— Мы с Мэри решаем, ехать ли нам в Галифакс и поставить ему памятник там, где похоронены члены экипажа, или лучше пусть памятник будет дома, в Ньюкасле. Как вы думаете, Редж, каково было бы желание Джона? — спросила миссис Хитчинс.
«Я думаю, он предпочёл бы остаться в живых», — подумал про себя Редж, но вслух ответил:
— В Ньюкасле. Рядом с семьёй. Он всегда хотел быть рядом с живыми, а не с мёртвыми.
— Да, возможно, вы правы. Так мы и поступим.
Редж также попытался объяснить им, что там, на «Карпатии», он назвал имя Джона вместо своего потому, что не разобрался и решил, что составляется список погибших, и рассказал по каким причинам уже позже в Америке окончательно присвоил его имя себе. Также он поведал про свой страх воды, из-за которого не мог теперь вернуться в Англию, даже если бы захотел, а ещё пожаловался на туман в голове и трудности при принятии решений.
— Ваша матушка, должно быть, пережила ужас, увидев ваше имя в списках погибших. Вам удалось связаться с ней до того, как эти списки были опубликованы? — спросила Мэри.
Редж уставился на свои коленки, и на него вновь на вынуло чувство вины. Своей безответственностью он нанёс раны не только семье Джона, но и своим братьям, Флоренс.
— Я послал телеграмму на следующий день после прибытия в Нью-Йорк. Но с тех пор я им не писал.
Обе женщины были потрясены.
— Да она же с ума сходит от беспокойства! — Не веря своим ушам, они уставились друг на друга, а потом на него.
— Вы что, не ладите с матерью? — спросила Мэри.
— Мы не очень близки, но дело не в этом. Я не представлял, что ей сказать, потому что не уверен, зачем я остался и насколько тут задержусь.
— Это и надо было сообщить. Она-то бог знает что думает.
До Реджа наконец дошло, что он оказался самым эгоистичным человеком на свете. Он думал только о себе и о том, чего ему хочется или не хочется, совершенно забыв о близких.
— Вы должны всё исправить. Напишите ей, молодой человек.
— Она меня никогда не простит, — сказал Редж, — и возненавидит.
— Может быть, она и рассердится, но её гнев будет не сильней чувства облегчения. Я говорю это вам как мать. Напишите письмо, попросите прощения и попробуйте всё объяснить. Она поймёт, так же как и мы.
— Дома у меня осталась девушка, Флоренс. Мы встречались два года, и она надеялась, что я сделаю ей предложение. Ей я тоже должен написать.
Мэри бросила на него испепеляющий взгляд. — Если вы успеете написать письма до нашего отъезда, мы сможем взять их с собой, — сказала она. — Мы отплывём на первом же судне, на котором будут места. Мы должны как можно скорей сообщить о случившемся отцу. Он ждёт.
Редж хлопнул себя по лбу: «Ещё один человек, пострадавший из-за меня».
— Простите меня, — повторил он. — Я знаю, что могу компенсировать вашу потерю, но я принёс вам все свои сбережения. — Он вручил их Мэри, которая тут же положила деньги на стол. — Если вы дадите мне адрес, я буду каждый месяц присылать ещё, чтобы компенсировать вам обратную дорогу.
Женщины переглянулись, и миссис Хитченс произнесла:
— Мы обсудили это утром и решили, что возьмём у вас деньги, чтобы снять с вас чувство вины. Мы потратим их на красивый памятник Джону. Он был бы рад, если бы вы это сделали.
Редж представил, как его друг говорит: «Это самое малое, что ты можешь, старик».
— Я не могу толком объяснить свой поступок, — сказал он им, — но в каком-то смысле прежний Редж словно бы умер на «Титанике». С тех пор я сам не свой. Я всего боюсь, даже того, чего раньше не боялся. Живу в нереальном мире и очень скучаю по Джону. Здесь у меня нет друзей. Иногда я жалею, что не пошёл ко дну вместе с судном.
— Никогда больше так не говорите! — Мать Джона впервые за утро набросилась на Реджа. — Вы молоды и полны сил, у вас впереди вся жизнь, и если я услышу нечто подобное от вас ещё раз, прощения не ждите. Вы меня понимаете? — Она гневно посмотрела на него. — Пишите письма, посылайте деньги, исправляйте свои ошибки, потом возьмите себя в руки и начинайте жить заново.
* * *
Редж шёл обратно на Мэдисон-авеню и думал о том, почему Джон не был близок со своей семьёй. Ему они показались замечательными людьми. Как они смогли простить его? Как они могли быть добры к нему после всего этого? Может быть, такие независимые личности, как они с Джоном, должны были отдалиться от своих родных, чтобы оценить их. Может быть, его собственная мать тоже была хорошей женщиной, которая как могла боролась с трудностями после ухода мужа; и если она никогда не уделяла ему внимания, то только потому, что после того, как она накормит, оденет и обиходит младших, на него просто не оставалось сил. Возможно, он был беспощаден и несправедлив в своих суждениях о ней.
Вернувшись в дом мистера Грейлинга, Редж понял, что все уже в курсе его лжи, и не удивился. Мистер Фрэнк справился, всё ли прошло как планировалось, и Редж ответил, что вроде бы да. Когда он вошёл в кухню, Молли и Альфонс не произнесли ни слова, остальные тоже игнорировали его.
Прислуживая за обедом мистеру Грейлингу и мисс Гамильтон, он чувствовал, что она не сводит с него глаз, и догадался, что ей тоже всё известно. Мистер Грейлинг только обмолвился, что проконсультировался с юристами о том, как выправить Реджу документы на подлинное имя. На это, скорей всего, уйдёт какое-то время. Редж передал ему остатки своего паспорта и робко поблагодарил за беспокойство и участие.
Днём, как только у Реджа образовалась пара свободных часов, он засел писать письма матери и Флоренс.
Энни много думала про спиритический сеанс и вспоминала, что сказала ей медиум. Как только выдавалась спокойная минутка, она начинала мысленно задавать вопросы Финбару и, как правило, получала на них ответы.
«Ты видишь братьев и сестру? — спрашивала она. — А папу?»
«Я вижу их, но не в том смысле, в котором ты подразумеваешь, — я их ощущаю. Я чувствую, когда они счастливы, когда им грустно… так же, как чувствую тебя».
«Ты там, на Небесах, что-нибудь ешь?»
«Еда нам больше не нужна».
«Чем ты занимаешься?»
«Здесь нет времени в твоём понимании. Тут всё по-другому».
Она до конца не верила в то, что не сочиняет ответы сама, но ей отчаянно хотелось, чтобы это были ответы Финбара. Если бы это было так, значит, он словно бы находился тут же, рядом, просто она не могла его видеть. Финбар никогда не окончит школу, не получит хорошую работу, не встретит девушку, не женится на ней и не заведёт детей. Его смерть оставалась величайшей трагедией. Но если его дух был в состоянии с ней говорить, с потерей было справляться намного легче.
Она поделилась своими рассуждениями с отцом Келли.
— Я спрашиваю, и ответ приходит мне в голову. Но как я могу определить, пришёл ли он от Финбара, или я сама его придумала?
— Ты сможешь определить, что это дух разговаривает с тобой, только в том случае, если он сообщит тебе что-то, чего ты не знаешь. Ты можешь спросить его о чём-то таком?
Энни задумалась.
— Я могу спросить, кто съел бекон, который я однажды оставила его отцу на ужин. Финбар клялся, что это собака забежала с улицы и сожрала его. Но какой бы ответ я ни получила, я не узнаю, правда это или нет.
— У меня есть идея. Пепита сказала, что у тебя есть дар. Почему бы нам не устроить сеанс, на котором ты сама свяжешься с моей матерью? Ты про неё ничего не знаешь, так что если ты озвучишь какой-нибудь факт, соответствующий действительности, он придёт от духов. И это будет доказательством.
— Нет, я так не могу, святой отец. — Энни смутилась. Она глупо себя чувствовала. Ей казалось неправильным вот так вторгаться в личную жизнь священника.
— Мне нужны ответы, Энни. Помогая их получить, ты сделаешь мне большое одолжение. Что бы ни было сказано во время сеанса, это не повлияет на наши с тобой отношения как священника и прихожанки, если тебя это беспокоит. Ты попытаешься?
— Но я не знаю, как это делается. У Пепиты вроде был какой-то способ связываться слухами, но я без понятия, с чего надо начинать.
— Я расспрашивал её об этом. Она говорит, что просто освобождает голову от всех прочих мыслей и потом интересуется, не хочет ли кто-нибудь из духов общаться. Ты можешь поступить так же.
Энни не хотелось отказываться, но у неё были серьёзные опасения. Ей казалось, что проводить сеанс со священнослужителем будет святотатством. Кроме того, будет крайне неловко, если она получит какую-то личную информацию о нём; с другой стороны, если ничего не получится, она будет считать, что подвела его. Но отец Келли был настроен решительно, и Энни не оставалось ничего другого, как согласиться. Однажды днём, оставив Ройзин и Кирана у соседки, Энни со страхом ждала сеанса.
В назначенное время она спустилась по ступенькам вниз и дошла до дома, где жили священник, его экономка и викарий. Отец Келли открыл дверь и провёл её в небольшую столовую, посередине которой стоял стол с расставленными вокруг стульями. Он уже прикрыл ставни и поставил в центре стола подсвечник. Когда они сели, отец Келли извлёк спички и зажёг свечу.
Энни трясло, но она сделала над собой усилие, чтобы привести мысли в порядок и выбросить из головы всё лишнее. Это было нелегко. Чем больше она старалась представить свою голову свободной от посторонних мыслей, тем больше мыслей проносилось в ней. Что приготовить сегодня на ужин? Не кончилась ли у неё мука? Не забыла ли она дать соседке сменный подгузник для Кирана?
Отец Келли взял её руку в свои, Энни закрыла глаза и начала мысленно спрашивать: «Есть ли духи, которые хотят связаться с отцом Келли?»
Какое-то время ничего, кроме спутанных мыслей, к ней не приходило. Она постаралась сконцентрироваться на том, что она знала о человеке, который сидел рядом с ней. И вдруг громче и чётче остальных мыслей прозвучало: «Быть хорошим человеком недостаточно. Ты должен стать самым лучшим».
Не поняв, откуда это пришло, Энни повторила фразу вслух.
Отец Келли ахнул:
— Именно это говорил мне отец. Он там?
— Не знаю, — ответила Энни. Мысленно она спросила: «Вы — батюшка святого отца Келли?» — Ответа не последовало. Она ничего не могла расслышать но чувствовала, что должна что-то добавить: — Он очень гордится вами. Вы делаете ему честь.
Отец Келли сжал её руку, и она поняла, что он тронут.
Энни продолжила:
— Он говорит, что вам надо следить за здоровьем, что вы больше беспокоитесь за других, чем за себя. — На самом деле, сама Энни часто думала так про отца Келли, но он кивал и поджимал губы, словно всё это имело для него смысл.
«Я не должна его обманывать. Он честно пытается узнать правду». Она напряглась, ища в голове возможные сообщения от духов, но чувствовала лишь, как ей неловко, как трепещет пламя свечи и как болит правая коленка.
— Больше ничего не слышу, — проговорила Энни после некоторого молчания.
— Отлично, — ответил священник. — То, что ты сделала, было весьма впечатляющим для первой попытки. У тебя несомненно есть дар, Энни.
Он поднялся, чтобы раскрыть ставни. Комната наполнилась светом. Она увидела, что одна стена полностью заставлена религиозными книгами. Названия у книг были такими серьёзными — «Сумма Теологии», «Апологетика», «Диссертация о чудесах», — и при виде них она ещё больше почувствовала себя обманщицей.
Энни попыталась дать задний ход:
— Я не уверена, что это дар, святой отец. Это просто мысли, которые пришли мне в голову. Я не слышу голоса. Когда вы подумали, что это говорит ваш отец, это не был мужской голос. Я лишь повторила то, что подумала в тот момент.
— Я верю, что в этом и заключается смысл. Кажется, это именно так и работает. У меня нет сомнений в том. что это мой отец говорил через тебя. — Отец Келли улыбнулся, его глаза блестели. Ты ведь даже не имела понятия, что обладаешь талантом? У тебя в семье кто-нибудь был с такими же способностями?
— Не думаю, святой отец. — Энни покачала головой, перебирая в уме всех своих тётушек и бабушек.
— А ты не могла бы пообщаться с другими нашими прихожанами, которые пытаются справиться с потерей близких? С одной стороны, ты набралась мудрости из своего личного опыта, а с другой — способна разговаривать с духами. Всё это вместе поможет людям пережить тяжёлые времена. Может быть, ты подумаешь об этом, Энни? Ты могла бы устраивать сеансы прямо здесь, в этой комнате, чтобы они не ходили к вам домой. Я буду присутствовать, когда у меня будет время.
— В самом деле, святой отец, я не считаю, что смогу помочь…
— Ну конечно сможешь! Подумай, какое утешение ты получаешь, общаясь с Финбаром. В твоих силах дать утешение и другим скорбящим. Это было бы по-христиански.
Энни пообещала подумать, хотя ей этого совершенно не хотелось. В тот вечер, как только дети уснули, она всё рассказала Симусу. Тот очень встревожился.
— Ты будешь играть на чувствах впечатлительных и ранимых людей, которые переживают самые худшие времена. Если ты скажешь что-нибудь не то, ты можешь расстроить их ещё больше. А что, если они решат, что ты не вступила в контакт с их родными? Они скажут, почему это он или она не выходит на связь? И обидятся. Я считаю, что это опасная игра.
— Знаю, но что, если я буду говорить лишь общие фразы? «Ваша матушка пребывает в покое, она смотрит на вас, она хочет, чтобы вы позаботились о себе…» Им это может пойти на пользу.
— Они захотят узнать больше и будут задавать прямые вопросы, а ты не будешь знать, как ответить, и тебе придётся изобретать что-то на ходу. Мне это совсем не нравится, Энни. Это нечестно.
— Да. Я с тобой согласна.
Проблемой для Энни стало то, что она не представляла, как отказать отцу Келли и при этом не показаться излишне самолюбивой. Священник однозначно дал ей понять, что это её христианский долг. Удручённая, Энни пожалела, что вообще рассказала отцу Келли о своём общении с Финбаром. Лучше бы она промолчала.
Редж закончил письмо матери, в котором пересказал всё, что произошло, и от всего сердца извинился за то горе, которое причинил ей. Затем он взялся писать письмо Флоренс и понял, что никак не может найти нужные слова. Он десятки раз начинал, а потом рвал бумагу в клочки. Загвоздка была в том, что Реджу становилось плохо от одной лишь мысли, что она может возненавидеть его. А всякий раз, когда он представлял, как Флоренс читает его письмо, ему казалось, что с её стороны будет только одна реакция: злость, перерастающая в ненависть. Шли дни, и он уже опоздал послать письма с матерью и сестрой Джона. Прошла уже целая неделя, а он всё ещё не определился, что написать.
Любопытство Молли, которая поначалу осуждала его, взяло верх, и она принялась выуживать у Реджа подробности истории с подделкой имени. Но Редж теперь смотрел на неё совсем по-другому. Она была бесчестной сплетницей, ему не следовало её целовать, не надо было ничего рассказывать про миссис Грейлинг и мисс Гамильтон. Он решил держаться от неё подальше, но это было не так-то просто, учитывая, что они работали в одном доме. По отношению к нему Молли напоминала собаку, вцепившуюся в кость.
— Ты должен был сказать мистеру Грейлингу, что не ему рассуждать про фальшивые имена, когда его собственная зазноба то же самое проделала на «Титанике», — твердила она. — Я бы не сдержалась. И у него ещё хватает наглости!
— Мне бы и в голову не пришло сказать ему такое, — говоря, Редж поглядывал на Альфонса, стоявшего к нему спиной. По всему было видно, что тому совсем не нравится тема их разговора.
— А что, если это он убил миссис Грейлинг? Я бы хотела знать точно. Может быть, нам всем тут грозит опасность.
Реджа удивляло, почему она не остерегается высказывать свои мысли в присутствии Альфонса, и подозревал, что такие речи тот слышит из её уст уже не в первый раз.
— Этого не может быть, Молли. Мистер Грейлинг — джентльмен из высшего общества, а у них очень высокие нравственные требования.
В доказательство Молли, всплеснув руками, поведала историю, напечатанную год назад в газетах, — про мужчину, который убил служанку своей жены.
Редж, погружённый в собственные размышления, почти не слушал её. Невозможно представить, что мистер Грейлинг окажется убийцей, хотя у того и имелась тайна, которую он тщательно оберегал. Поэтому он и не уволил Реджа. Возможно, в этом и скрывалась причина его покровительственного отношения. Мистер Грейлинг не хотел, чтобы Редж пошёл к тому репортёру и заявил, что его неправильно поняли, что миссис Грейлинг не было в шлюпке, и более того, вместе с мистером Грейлингом на «Титанике» находилась любовница. Он сделает всё, чтобы не дать Реджу об этом рассказать.
Тем временем Молли поняла, что Редж потерял к ней интерес. Он больше не ходил за ней в кладовку целоваться, а когда она присоединялась к нему на заднем крыльце, быстро докуривал сигарету и возвращался в дом. И всё же Редж опешил, когда накануне отъезда на Лонг-Айленд вошёл в кухню и увидел, как она целуется с Альфонсом.
Он чуть не рассмеялся, потому что Альфонс был сантиметров на тридцать выше Молли и вынужден был изогнуться под каким-то неловким углом, чтобы дотянуться до её губ. Она отпрянула, бросив на Реджа хитрый взгляд. «Да она специально это подстроила, — подумал он. — Хочет, чтобы я ревновал».
На самом деле Редж испытал облегчение. Слава богу, Молли переключила внимание на другого. Альфонс же был счастлив и, помешивая суп, напевал себе под нос «На Авиньонском мосту». «Удачи вам обоим», — мысленно пожелал Редж.
В ту ночь, ворочаясь на кровати, он думал про Молли, про все её уловки и ухищрения, и ужасно скучал по Флоренс. Она никогда в жизни не позволила бы себе такого. Редж не надеялся на прощение, но обязан был быть с ней честным. Он вылез из постели, сел за письменный стол и в эмоциональном порыве написал следущее:
Закончив, он запечатал конверт и надписал адрес, не обозначив обратного. Оба письма он отдаст утром мистеру Фрэнку. Тот остаётся в Нью-Йорке присматривать за городским домом, и у него будет возможность отправить их.
После этого сон не шёл к Реджу. Он лежал, представляя себе, какие последствия будут иметь его письма. Он старался не думать о том, какое лицо будет у Флоренс, когда она его получит. Ему невыносима была мысль, что он причиняет ей боль. Младшие братья почувствуют себя преданными. Может, надо было написать им отдельно? И только одному богу известно, как отреагирует мать. А вдруг она отречётся от него?
Помимо тяжёлых дум о письмах, Реджа мучила перспектива путешествия на Лонг-Айленд. Он надеялся, что до острова не придётся добираться долго. Все эти тревожные мысли вихрем кружились у него в голове, и когда Редж наконец задремал, ему приснилось, что он стоит в небольшой лодке, которая неумолимо погружается в воду. Он кричит изо всех сил, но никто не слышит его воплей.
Редж проснулся в поту и с пересохшим горлом. Он что, кричал во сне? Похоже, кричал. Сон был знакомым, и он видел его много раз с тех пор, как приехал в Нью-Йорк. Эта картина иногда маячила перед ним даже днём.
* * *
У мистера Грейлинга было два автомобиля. Они с мисс Гамильтон находились во впереди идущем, в то время как пятеро слуг, включая Реджа, Молли и Альфонса, ехали позади. Влившись в поток машин, они направились в центр города и въехали на длинный мост через Ист-Ривер, миновав пирс, где раньше стоял «Титаник». Между двумя громадными башнями были натянуты подвесные тросы. Это была невероятно впечатляющая конструкция, и, пока они двигались по мосту, Редж глазел по сторонам, стараясь ничего не пропустить.
— Вот мы и на Лонг-Айленде, — объявила Молли, как только они съехали с моста. — Моя мать живёт в Бруклине, это недалеко отсюда. Вон там была моя школа, в конце той дороги, — по ходу показывала она.
— Это Лонг-Айленд? — удивился Редж. И нам не придётся садиться в лодку?
— Нет же, глупый. Только мост проехать. Лонг — Айленд огромный. Больше сотни миль в длину, до самого мыса Монток. Нам ещё по крайней мере два часа ехать до летнего дома. Тебе там понравится. Он стоит на берегу. Тебе ведь там нравится, Альфонс? Когда же мы наконец вырвемся из этой городской жары?
Альфонс лишь пожал плечами:
— Там неплохо. Морские продукты хорошие. У нас свои ловушки для лобстеров в заливе.
Дома стояли всё реже, и Редж увидел зелёные поля и лес. По мере того как они удалялись от городского смога, воздух становился всё чище и свежее. Они остановились перекусить в придорожном кафе, Редж заказал себе хот-дог. Они ему всё больше нравились.
— А ты знаешь, что на Лонг-Айленде каждое лето проходит конкурс по поеданию хот-догов? — спросила Молли. — Ты можешь принять в нём участие, Редж. Но я должна тебя предупредить, что парень, который выиграл в прошлом году, съел шестьдесят два хот-дога за десять минут. Как думаешь, ты сможешь его победить?
— Сомневаюсь, — улыбнулся Редж.
— Ой, смотрите, у них есть пепси-кола! Я хочу попробовать. Ты знал, что она полезная и прибавляет человеку энергии? — Молли заказала пепси. Когда ей принесли напиток, она сделала большой глоток. — Попробуй, Редж. — Девушка повернула к нему соломинку. — Вкусняшка.
Реджу стало любопытно, он глотнул, и ему понравился этот сладкий и освежающий вкус.
— Закажи себе, если хочешь, — предложила Молли. — Мистер Грейлинг дал Альфонсу на обед кучу денег.
Редж так и поступил, но, выпив весь стакан, так и не понял, прибавила ли пепси ему энергии или нет. Зато когда они двинулись дальше, сумел расслабиться, а вскоре почуял в воздухе запах соли. Наконец показался океан. Огромный, он простирался до горизонта обманчиво тепло-голубыми, а вовсе не теми масляно-чёрными мёрзлыми водами, в которых Редж чуть не утонул в апреле. И несмотря на это, парень содрогнулся. Дома вдоль побережья теперь встречались ещё реже, между ними и океаном лежал песчаный пляж, омываемый белыми пенистыми волнами. Небольшие группки отдыхающих катались на лодках или сидели под огромными зонтиками на берегу.
Наконец они подъехали к двухэтажному, обшитому вагонкой белому зданию, окружённому лужайкой и низким белым забором. Как и дом в Нью-Йорке, этот тоже был приземистым и квадратным, но к стороне, выходящей к океану, примыкала длинная веранда, а на самом берегу размещался сад. Место было тихим, уединённым, и когда шофёр выключил двигатель, стало слышно, как волны шелестят по песку.
Молли выпрыгнула из автомобиля.
— Иди сюда, Редж, глянь на пляж. Вода замечательная! Я прихватила с собой купальник, и мы могли бы потом искупаться. Ты любишь плавать? — Альфонс ткнул её под рёбра, и она переключилась на него: — Что?! Что тебе надо?!
— Думаю, мне стоит пойти распаковаться. — Редж поспешно подхватил свои вещи. — Но всё равно, спасибо за предложение.
Уходя, он слышал, как Альфонс распекал Молли:
— Он всего три месяца назад тонул на «Титанике». Ты считаешь, что он прямо мечтает прыгнуть в воду и поплавать? У тебя все дома?
— А вдруг? Откуда мне знать! — обиженно ответила она.
Мистер Грейлинг не бывал в летнем доме с предыдущего лета, но на протяжении всего года за ним присматривал сторож по имени Фред. Он позаботился о том, чтобы всё было вычищено и подготовлено к приезду хозяина. Когда Редж с багажом вошёл в дом через кухню, Фред проводил его в отведённую ему комнату на первом этаже около гаража. Сторожу могло быть и сорок, и семьдесят лет; у него было смуглое от загара, обветренное лицо человека, живущего у моря, а голову венчали серебристые пряди.
— Ты новый слуга? Будешь жить здесь. Комнатка маленькая, но тебе не придётся проводить в ней много времени.
Обстановка состояла из односпальной кровати и комода. У окна с видом на материк, где проходила прибрежная дорога, стоял стул.
— Всё отлично, спасибо.
Для персонала предназначалась общая ванная комната, в то время как у мистера Грейлинга и мисс Гамильтон была отдельная, рядом с их смежными спальнями на первом этаже.
«Интересно, они спят в одной постели? — подумал Редж. — Наверняка нет. Разве может настоящая леди в подобной ситуации рискнуть своей репутацией?» Это было бы неприлично.
Когда он появился на кухне, Альфонс выкладывал провизию из большой корзины, которую они привезли с собой из Нью-Йорка, и Редж принялся ему помогать. Работая, он вдруг понял, что слышит разговор мистера Грейлинга и мисс Гамильтон. Их голоса доносились с веранды через открытое окно.
— Джордж, ты не хочешь искупаться? Я вся мокрая после поездки, но не хочу лезть в воду одна.
— Я посижу на берегу и понаблюдаю за тобой, дорогая.
— Ну пожалуйста, — ныла она. — Разве ты не сварился на этой жаре?
— Я не люблю купаться в море. Вода холодная, соль раздражает кожу. Но я очень хочу посмотреть, как плаваешь ты.
— У-у, зануда! Ну хорошо, я пойду одна, но если меня сожрёт акула, это будет на твоей совести.
Альфонс и Редж переглянулись, и Альфонс поднял брови.
Минут через десять Редж вышел из кухни в маленький дворик, где на верёвках сушилось бельё. Мисс Гамильтон с воплями бултыхалась в океанских волнах. Она подхватила горсть морских водорослей и швырнула в сторону мистера Грейлинга, которому удалось, перекатившись по песку, уклониться от них.
— Тебе придётся постараться! — крикнул он.
Внезапно мисс Гамильтон поднялась из воды, тёмно синий купальник плотно облегал её миниатюрное тело. Она побежала по песку и бросила водоросли прямо на его лысину, они легли, словно парик из тёмных волос. Он принялся размахивать руками, но она уже неслась обратно к воде.
— Как это трогательно, не находишь? — прошептала над его ухом Молли.
Редж равнодушно хмыкнул. Он думал о миссис Грейлинг. Как часто она приезжала в летний дом, пока была жива? Нравилось ли ей купаться в океане? Интересно, испытывает ли мисс Гамильтон чувство неловкости? Уж слишком стремительно она заняла освободившееся место.
Осматривая дом, Редж обнаружил несколько вещей, которые, скорее всего, принадлежали прежней хозяйке. Под буфетом на веранде стояла пара выцветших голубых парусиновых туфель, внутри которых ещё оставались песчинки, а стельки хранили отпечатки изящных ступнёй. Ступнёй миссис Грейлинг. На комоде лежали ракушки: тёмно-лиловые раковины мидий, белые ребристые двустворчатые раковины, трубчатые розово-кремовые витые и длинные белые раковины морскою черенка. Наверное, это была её коллекция. На книжной полке теснились женские романы. Тоже её, догадался Редж. Летний дом не так тщательно освободили от вещей миссис Грейлинг, как дом на Мэдисон-авеню. Должно быть, в последний раз мистер Грейлинг был здесь именно с ней.
На следующий день Редж обнаружил ещё одно свидетельство прошлого. Альфонс собирался сварить лобстеров, выловленных в заливе. Щёлкая в воздухе клешнями, те пытались вырваться из бидона, в который их засунули. Редж старался держаться от них на расстоянии.
— Найди мне самую большую кастрюлю, — велел ему Альфонс, и Редж встал на четвереньки перед посудным шкафом с кухонной утварью. За кастрюлями, в самом дальнем углу он обнаружил детскую тряпичную куклу. Несмотря на то что та была вся в паутине, а краски разъела плесень, он смог разглядеть светлые волосы, сделанные из шерсти, нарисованное лицо и сшитые вручную платьице и пальто.
— Интересно, чьё это? — спросил он, показывая Альфонсу куклу.
Тот, не глядя, отмахнулся. Ему некогда было отвлекаться. Шеф-повар готовил голландский соус, и у него наступал самый ответственный момент: добавление винного уксуса и лимонною сока в яично-масляную смесь. Редж извлёк большой стальной котёл, отдал его Альфонсу, а сам понёс куклу во дворик, где Фред подготавливал лобстеров.
— Я вот что нашёл, — сказал он, протягивая Фреду куклу. — Могла она принадлежать дочери Грейдингов?
Глаза у Фреда расширились:
— О чёрт! Я должен был давным-давно выбросить все вещи Алисы.
— Алиса? Так её звали?
Фред огляделся, не подслушивает ли их кто-нибудь.
— Да. Такая красотка была. Семь лет прошло с её смерти, а они так и не пришли в себя.
Редж почувствовал, как, несмотря на жару, по коже побежали мурашки. Он вспомнил грусть в глазах миссис Грейлинг, причиной которой считал её разваливающийся брак.
— А что произошло?
— Её унесла скарлатина. Мистер Грейлинг не выносит, когда о дочери говорят в его присутствии. Слава богу, что куклу нашёл ты, а не он сам, иначе не было бы конца упрёкам.
— Во сколько лет умерла девочка?
— В семнадцать. Она пошла не в отца, а в мать, такая же красавица и умница, — добавил он в сторону. — Эта мисс Гамильтон училась с ней в школе. Приезжала сюда отдыхать однажды летом.
— Мисс Гамильтон! — изумился Редж. — Так она друг семьи?
— Так точно. Все называли её Ви. Она была такая заносчивая, скажу я тебе. И с тех пор ничуть не изменилась.
— А вы уверены, что это та самая девушка, ведь столько лет прошло.
— Им обеим было по шестнадцать, они всё время смеялись, бегали по пляжу или сидели на веранде, причёсывали волосы и сушили их после купания. Это было за год до смерти Алисы.
«То есть мисс Гамильтон сейчас двадцать четыре года», — высчитал Редж. Старше, чем он предполагал. Ей давно пора замуж. Многие сочли бы её засидевшейся в девицах.
— И зачем она приехала сюда с мистером Грейлингом? Странно… Вернуться туда, где девочкой гостила у подруги…
Фред потёр себе нос.
— За долгие годы я научился не вникать в мотивы поступков аристократов. Они этого не любят, и до добра это не доведёт. У меня-то есть мнение насчёт всего, что тут происходит, да ты и сам кое о чём догадываешься… — Он подмигнул Реджу. — Но мы промолчим об этом, да?
Редж был разочарован. Ему бы очень хотелось услышать, что думает Фред. Он положил тряпичную куклу в мусорный бак и, взяв бидон с лобстерами, вернулся к Альфонсу. Ситуация в доме казалась более чем странной. Как мог мистер Грейлинг завести роман с подругой дочери? Это же почти инцест.
У Альфонса в котле уже кипела вода. Он по одному брал лобстеров и, избегая грозных клешнёй, запускал их головой вперёд в кипяток. Лобстеры не оставляли попыток сбежать, отчаянно размахивая хвостами, но Альфонс всякий раз плотно закрывал крышку, перед тем как извлечь из бидона следующее ракообразное. Реджу всё это не понравилось, однако он решил, что попробует лобстеров, если их предложат персоналу.
Он направился в гостиную, чтобы пригласить мистера Грейлинга и мисс Гамильтон на ужин, и подслушал, как они ссорились.
— Может быть, как ты говоришь, это и самое великолепное ожерелье на свете, но оно не может столько стоить! — строго выговаривал мистер Грейлинг. — Представь себе, любой рабочий может с комфортом прожить на пятьсот долларов целый год.
Редж кашлянул и постучал в дверь:
— Сэр, мисс, ужин подан.
— Мы сейчас идём.
Здесь приходилось уживаться на меньшей территории, чем на Мэдисон-авеню, и перегородки тут были тоньше, поэтому Реджу было слышно, как они продолжали препираться за ужином. Её знакомые вознамерились арендовать прогулочную яхту, и она хотела, чтобы в сентябре они вместе отправились с теми в круиз по Средиземному морю. Мистер Грейлинг, в свою очередь, напомнил ей, что прошло всего пять месяцев после смерти его жены, и он пока ещё не может позволить себе появляться на публике с другой женщиной. Кроме того, у него дела. Мисс Гамильтон заявила, что умрёт со скуки, если ей придётся задержаться на побережье дольше чем на несколько недель, но и возвращаться в городское пекло она тоже не желает. Что она, по его мнению, должна делать? Они замолкали всякий раз, когда Редж вносил очередное блюдо, и возобновляли свой спор, как только за ним закрывалась дверь. Им было невдомёк, что он всё равно всё слышит.
Когда персонал пригласили на ужин, Редж с удовлетворением увидел, что каждому досталось по половине лобстера, сдобренного соусом Альфонса. Он откусил кусочек нежного мяса. Слегка сладкое, но с солью, оно было божественно.
— Очень вкусно, — сказал он Альфонсу.
— Разумеется, — согласился француз тоном, подразумевающим: иначе и быть не может.
Джульетте давно пришлось распрощаться с корсетом. Её талия исчезла окончательно, а живот выпячивался так, словно она засунула под платье подушку.
— Будет девочка, — сказала ей Эдна. — Я всегда определяю по животу. Когда мальчик, живот круглее и ниже. Я ещё никогда не ошибалась.
Джульетта чувствовала, как живое существо двигается внутри неё, и не переставала изумляться, каким образом из её клеток развивается новая жизнь. Тяжёлый живот замедлял её движения и вызывал боли в спине. По ночам она спала плохо: было жарко, и ребёнок брыкался. Она всё больше задумывалась о маленьком человечке, у которого появлялись и формировались пальчики на руках и ногах, внутренние органы, кости… Каким будет этот малыш? На кого он будет похож?
— Об этом лучше не думать, — советовала ей мать. — А то, когда придёт время, тебе трудно будет его отдать. Я бабушка, и то знаю, что для меня это станет большой потерей, а уж тебе как матери будет ещё хуже.
Джульетта не знала, чем себя занять. Каждое утро она отправлялась на прогулку в поля, лежавшие вокруг дома, стараясь опередить наступление палящей жары. Потом завтракала на веранде и просматривала газету, которую ежедневно привозил шофёр. Если читать от корки до корки, включая спортивные и деловые новости, то на это может уйти весь остаток утра.
После обеда она принималась писать письмо Роберту, деоая при этом по нескольку черновиков, чтобы добиться лёгкости стиля. Весточки от него приходили обычно к полуденному чаю, и она старательно отвечала на все вопросы, прежде чем отослать шофёра с тщательно отредактированным ответом. Чаще всего письмо доходило за четыре дня, но были и такие мучительные дни, когда почты не было вообще, но зато назавтра она получала сразу два послания.
Джульетта завидовала жизни, которую вёл Роберт. Он встречался с интересными людьми, заезжал в свой клуб и пропускал по бокалу вина с приятелями, мог ужинать в лучших ресторанах Нью-Йорка. Она же видела только мать, Эдну, шофёра да ещё время от времени врача. Роберт жаловался на жуткую июльскую жару, стоявшую в городе, и тосковал по жене. Однако Джульетта понимала, что между тем, как скучал по ней он и как скучала по нему она, была большая разница. Его жизнь была наполненной, а ей только и оставалось, что скучать. Она страдала от полного одиночества, ощущая себя точно в глубокой пустой пещере. Иногда, слоняясь из комнаты в комнату, она опасалась, что вот-вот сойдёт с ума от желания увидеть его.
Но в один прекрасный день Джульетта увидела в колонке светских новостей своё имя. Оно словно магнитом притянуло её взгляд: «Леди Мейсон-Паркер следует сократить своё отсутствие и поспешить к своему жениху, мистеру Роберту Грэму. Вчера его видели на ипподроме в Пафкипси под руку с очаровательной молодой актрисой. Они не отходили друг от друга…»
Захлестнувшая её боль была такой острой, словно ей в грудь вонзили кинжал.
— Нет! — Она закричала так громко, что прибежала мать.
— Что случилось, дорогая?!
Джульетта, держась за горло, протянула ей газету, указывая на возмутительный абзац.
Та прочитала и расстроилась.
— Я не верю! — воскликнула миссис Мейсон-Паркер. — Я уже всё распланировала. Заказала церковь, составила список гостей…
— Замолчи! — Голос у Джульетты сорвался. Она вскочила и кинулась на улицу, к клумбе с цветами, туда, откуда не будет слышно причитаний матери. Она не выдержит, если та произнесёт ещё хоть слово.
«Кто такая эта актриска? — думала Джульетта. — Роберт никогда не упоминал никаких актрис. Может быть, он познакомился с ней в театре? Но почему тогда не написал про неё?»
Джульетта шла вдоль клумбы к забору, раздираемая такими муками ревности, каких не испытывала ещё ни разу в жизни. В детстве она ревновала своего брата, потому что тому позволялось делать то, что запрещалось ей, а также потому, что однажды тот унаследует родовое поместье, но это было ничто по сравнению с почти физической болью, которую она ощущала теперь, представляя, как другая женщина целует Роберта или лежит в его объятиях. Джульетте хотелось поскорей вернуться в город и, встретившись с ним, заставить поклясться, что она — единственная женщина, с которой он занимался любовью. Вот бы ребёнок родился поскорей! А лучше прямо сейчас!
Внезапно Джульетта подхватила юбки и, перебравшись через забор, во весь опор помчалась через поле. Краем глаза она видела, как мать машет ей, призывая вернуться, но девушка продолжала бежать. Она перепрыгивала через камни, огибала деревья и всё бежала, не останавливаясь, под палящим полуденным солнцем. В глубине души Джульетта надеялась, что такая сверхнагрузка вызовет роды и поможет избавиться от ребёнка. И неважно, что тот ещё слишком мал, чтобы выжить. Она начала задыхаться и, почувствовав острую боль в боку, остановилась, согнувшись пополам. Может, начались роды? Но, скорей всего, это что-то другое. Она села поддеревом, прислонившись спиной к стволу.
Неужели Роберту надоело её ждать и у него иссякло терпение? Или он был в душе Дон Жуаном, которому нужно флиртовать сразу с несколькими женщинами? В конце концов, они познакомились всего три месяца назад, и он даже не успел представить её своим друзьям. А может, в Нью-Йорке такой стиль поведения считается нормой? Но как же это не похоже на человека, которого она полюбила! Её Роберт был благородным и честным — насколько она могла судить.
Роберт прочитает газету, решила Джульетта, и если не заметит статью сам, то кто-нибудь обязательно ему покажет. «Он знает, что я читаю эту газету, так что наверняка тут же пришлёт телеграмму, и недоразумение разъяснится», — рассуждала она. Джульетта пыталась прикинуть, сколько времени будет идти до них телеграмма, посланная из Нью-Йорка. Получалось, что её успеют доставить к обеду. Что ж, она подождёт.
Когда девушка вернулась домой, её дыхание было тяжёлым, а лицо пылало. Мать собралась вызывать доктора, но Джульетта отказалась.
— Пойду прилягу, — сказала она. — И я не желаю обсуждать с тобой эту статью. Совершенно очевидно, что тут какая-то ошибка.
— Надеюсь на это, — ответила мать, поджав губы и умирая от желания сказать: «А я ведь тебя предупреждала!»
Джульетта до вечера пролежала в постели, наблюдая за минутной стрелкой и стараясь не пропустить приближения велосипеда мальчика-почтальона. Она услышит его колокольчик или шуршание шин по гравию.
Эдна принесла чай, но Джульетта была не в состоянии ни пить, ни есть.
— Мисс, можно мне сказать? — начала Эдна. — Я знаю от вашей матери, из-за чего вы расстроились. Это действительно неприятно. Но вы должны иметь в виду, что люди, которые пишут такие вещи, очень часто либо ошибаются, либо плохо осведомлены о том, о чём пишут.
Джульетта рассердилась на мать: не хватало ещё, чтобы та обсуждала их проблемы с экономкой. Куда катится мир?! Однако слова Эдны её утешили.
— Я всё-таки считаю, — проговорила она, — что он должен прислать телеграмму и объясниться.
— Может, он так и сделает, а может, решит не обращать внимания на досужие домыслы. — Эдна сложила свои могучие руки на груди.
— Пожалуй. — Джульетта сощурилась. — В городе есть телефонная станция, откуда я могу позвонить в Нью-Йорк?
— На Мейн-стрит. Но она откроется только утром.
— Нет, я не могу рисковать. — Джульетта знала, что сестра Роберта отдыхает поблизости. Та даже прислала свой адрес, на случай, если Джульетте удастся сбежать на пару часов. — Придётся ждать, пока он сам со мной свяжется.
Но в тот день не только не пришла телеграмма, но и письма тоже не было, и даже то, что на следующий день принесли сразу два письма, послужило для Джульетты слабым утешением. Несколько дней спустя он упомянул о скачках в Пафкипси, но писал только про лошадей, ни словом не обмолвившись про свою спутницу. Тон его писем стал отстранённым, сами письма — короче, хотя он неизменно заканчивал их заверениями, что очень скучает по ней.
«Он ускользает от меня, — думала несчастная Джульетта. Мы пробыли супругами всего лишь четыре дня. Я могу его потерять. Но это нечестно!»
Как только они переехали в летний дом, Молли возобновила свои ухаживания за Реджем, пытаясь вернуть его прежнее расположение. Но он держал её на расстоянии, и не только потому, что не хотел переходить дорогу Альфонсу, но также из соображений предосторожности.
Вскоре её стало раздражать его безразличие.
— Ну не будь занудой! — приставала она. — Давай пройдёмся до пляжа. День такой хороший. На другом конце залива пускают воздушных змеев.
В надежде отделаться от Молли Редж сделал вид, что ему надо протереть винные бокалы, но не тут-то было: пока он работал, она стояла у него над душой, продолжая тараторить, не умолкая.
— Эй, а знаешь что! Я слышу, что происходит в спальне мистера Грейлинга. — Она говорила театральным шёпотом. — Моя комната прямо под ними. Хочешь узнать, о чём они говорят?
— Нас это не касается, — ответил Редж, но её это не остановило.
— Он-то по ней сохнет, но она его не подпускает, говорит, что он не может к ней прикоснуться, пока у неё не будет обручального кольца. — Молли сделала эффектную паузу, но Редж продолжал молча надраивать бокалы. — Он считает, что ему ещё рано снова жениться. не прошло достаточно времени после смерти миссис Реилинг, а тем временем она обходится ему в целое состояние. Он покупает ей одежду и драгоценности и к тому же выплатил её старые долги. Вот уж седина в бороду, бес в ребро, как говорит моя матушка.
— И ты всё это подслушала сквозь пол в их спальне? — с сомнением спросил Редж.
Молли пожала плечами:
— Ну да, и ещё, когда они разговаривали в доме, а я занималась уборкой. С тех пор как мы сюда приехали, они всё время ругаются. Ты разве не заметил? — Редж промолчал. — И вообще, эти бокалы уже сияют, как бриллианты. Если ты будешь и дальше их тереть, то протрёшь до дыр. Ну пошли же, прогуляемся. Мне надо с тобой кое-что обсудить. Ну пожалуйста! Мы можем и не приближаться к океану, если ты не хочешь.
Редж не хотел оставаться с ней наедине. Он огляделся, судорожно соображая, чем бы ему ещё заняться. Альфонс уехал на рынок, Фред рыбачил, а мистер Грейлинг и мисс Гамильтон читали газеты на веранде.
— А что, если им что-нибудь понадобится? — Он указал в сторону веранды.
— Миссис Оливер наверху, она им подаст.
— Ну ладно, минут на десять, — согласился он наконец. — Но я больше не хочу обсуждать дела мистера Грейлинга. Мне повезло, что меня до сих пор не выгнали, и я не собираюсь испытывать судьбу.
Так как у него не было лёгких туфель, Молли убедила его снять ботинки и носки и пойти босиком. Мелкий золотистый песок холодил кожу между пальцев, и ступать по нему было приятно. Редж закатал рукава рубашки, расстегнул верхнюю пуговицу, слабый ветерок ворошил ему волосы. Молли взяла его под руку, и, хотя Реджу было неловко, он не посмел её оттолкнуть.
— Я не собиралась говорить с тобой про мистера Грейлинга, — произнесла она низким хриплым голосом. — Я хочу поговорить про нас. Мне жаль, что мы с тобой больше не дружим, как раньше. Ты мне нравишься, Джо… то есть Редж. Она нервно хихикнула. — Всё никак не привыкну к твоему новому имени. Хотя Редж тебе больше подходит. Это такое настоящее английское имя, ведь так?
— Наверное.
Они шли по краю пляжа, слева на дюнах росли пучки травы, но взгляд Реджа притягивал океан. Неторопливые волны омывали берег, а за ними простиралась абсолютно ровная гладь, точно такая, как в тот день, когда затонул «Титаник». Отчасти из-за этого и пропустили айсберг. Волны, которые бьются о ледяную глыбу, делают её более заметной, но в ту ночь волн не было.
— О чём ты думаешь? Мы можем начать всё сначала? — Молли сжала его руку и повернула головку, заискивающе заглядывая ему в глаза.
Редж глубоко вздохнул:
— Молли… мне жаль. Я не должен был крутить с тобой. Я вообще не хочу ни с кем связываться сейчас. И это неправильно: заводить отношения на рабочем месте. Тем более что тут, в летнем доме, мы все на виду.
— Это из-за девушки, которая осталась у тебя дома? — тихо спросила она. — Ты её всё ещё любишь?
— Да. — Редж кивнул. — Я люблю её, но дело даже не в этом. Я хочу быть один. К тому же я видел вас с Альфонсом. Он, похоже, увлечён тобой.
— Да ну его! — Она махнула рукой. Он уже давно на меня запал, но он не в моём вкусе. Мне нравишься ты. — Она вздохнула, и Редж увидел готовые пролиться слёзы в её глазах. — Как ты считаешь, у меня есть шанс? Может быть, потом, когда ты будешь готов.
Редж забрал у неё свою руку. Он должен раз и навсегда расставить точки над «i».
— Ты заслуживаешь кого-нибудь получше меня, — сказал он. — Посмотри на себя! Ты красивая, умница и работать умеешь. Когда-нибудь ты найдёшь себе отличного мужа.
— У меня есть кое-какие планы, Редж. Давай я тебе расскажу, вдруг это заставит тебя передумать.
Он попытался было остановить её, объяснив, что такого не случится, но Молли не дала ему и слова сказать.
— Помнишь, — зачастила она, — ты говорил мне, что хочешь открыть свой собственный ресторан, а я предложила помогать тебе встречать гостей? Я думаю, из нас получится великолепная команда. Ну, я прикинула, где мы могли бы взять деньги на раскрутку, и мне пришла супергениальная идея. — Молли самодовольно усмехнулась и повернулась к нему лицом. Редж остановился. — Моя идея заключается в следующем: мы вместе пойдём к мистеру Грейлингу и скажем, что он не сажал свою жену в спасательную шлюпку и нам это известно. Мы знаем, что у него на «Титанике» был роман с девушкой, которая вдвое его моложе. А ещё мы знаем, что в списке выживших не было женщины по имени мисс Гамильтон, а значит, она использовала вымышленное имя, и не исключено, что она скрывается. Мы можем сказать ему, что подозреваем его в убийстве миссис Грейлинг, но, я думаю, этого не понадобится. К тому моменту он уже будет у нас на крючке. В любом случае мы скажем, что, если он нам не заплатит, мы обратимся в газеты и всё тайное станет явным. Мы должны понять, сколько мы хотим денег. Я не знаю…
— Прекрати! — Редж был в шоке. Он предостерегающе поднял ладонь. — Не говори больше ни слова!
— Я думала, ты обрадуешься. Нам пришлось бы много лет копить с наших зарплат, а это очень быстрый путь. Никто не пострадает. У него куча денег. Не переживай, он не обеднеет от нескольких тысяч долларов.
— Это шантаж. Неужели ты думаешь, что я на такое подпишусь? Это противозаконно. Если у него есть хоть капля здравого смысла, он тут же вызовет полицию.
— Но он не сможет этого сделать. В этом-то вся и прелесть. Ему и в голову не придёт обращаться в полицию.
Редж смотрел на неё с ужасом. Молли была абсолютно бессовестна. Он считал, что его собственные моральные принципы дали трещину, но то, что предлагала она, являлось подсудным делом. Чувство вины, которое он испытывал из-за того, что обманывал её, моментально испарилось.
— Молли, то, что ты предлагаешь, неправильно и опасно, и я отказываюсь в этом участвовать. Я не желаю иметь ничего общего с твоим планом и откажусь от всего, если ты пойдёшь с этим к мистеру Грейлингу. Пожалуйста, держись от меня подальше.
Он развернулся и пошёл обратно к дому.
— Ты что, шутишь?! — крикнула она ему вслед, явно озадаченная. — Только подумай, как это просто будет сделать!
Редж не ответил, лишь прибавил шагу, стремясь уйти от неё как можно скорей. Заметив на вершине дюны Альфонса, он лишь махнул тому рукой, но подойти не захотел.
Однажды утром отец Келли постучался в дверь Энни и спросил её, не согласится ли она провести сеанс с женщиной, двухлетняя дочь которой в прошлом году умерла от холеры.
— Она всё ещё вне себя от горя. Бедная женщина твердит, что маленькая Дороти не справится одна на Небесах, что она слишком мала, чтобы остаться без матери, и какие бы аргументы из Священного Писания я ни приводил, на неё ничто не действует. Я рассказал ей о тебе, и она захотела встретиться с тобой и попросить связаться с дочерью. — Отец Келли подкупающе улыбнулся. — Я знаю, что ты не расположена этого делать, но, учитывая обстоятельства, я знаю, что тебе будет достаточно просто сказать этой женщине, что её дочери хорошо на Небесах. Ты поможешь ей, Энни?
Несмотря на серьёзные предубеждения, Энни верила, что приходской священник — следующий после Бога на земле. О чём бы он ни попросил, повиноваться следует беспрекословно, потому что ему виднее. Вот о чём она думала, когда ответила отцу Келли:
— Хорошо, святой отец. Когда она хочет со мной встретиться?
— Можно сегодня часа в три дня, в моём доме.
По крайней мере, у неё не будет времени переживать. Утром она немного повышивает, а после обеда отправит детей к соседке. Придётся лишний раз спуститься и подняться по ступеням. Она старалась не делать этого чаще чем один раз в день, потому что начали болеть колени особенно правое, но выбора не было.
Энни пришла в дом священника пораньше и посидела в одиночестве за столом, стараясь настроиться на сеанс. Она попыталась представить себе, что это такое — потерять двухлетнюю дочурку: совсем ещё малышку, беспомощную, не способную и дня выжить без помощи взрослых. Но как Энни сможет передать слова малютки, если та ещё не умела говорить? Она решила положиться на свои инстинкты скорбящей матери.
Мать девочки вся тряслась от волнения, и душа Энни наполнилась сочувствием и жалостью к ней.
— Садитесь, пожалуйста. Возьмите мою руку. — Энни тепло улыбнулась, показывая, что бояться нечего. В журналах писали, что некоторые медиумы говорят утробными голосами и у них изо рта сочится белая пена, которая называется эктоплазма, но Энни так себя вести не собиралась.
Отец Келли присел рядом, и все трое взялись за руки. Энни сжала пальцы женщины, пытаясь её успокоить, потом опустила голову, закрыла глаза и сконцентрировалась, как это делала Пепита. И тут же в её голове прозвучало: «Мама», с ударением на второй слог. Она это повторила.
Женщина ахнула:
— Так она меня звала! Именно так.
Энни сосредоточилась изо всех сил.
— Я вижу рядом с маленькой девочкой пожилую женщину, возможно, её бабушку. Девочка сидит у бабушки на коленях.
— Должно быть, она с моей матерью! — воскликнула женщина.
В голове у Энни прозвучали слова, которые она повторила:
— Ваша мама говорит, что Дороти милая малышка. Они каждый день играют вместе. Она говорит, что Дороти приходит к вам, когда вы остаётесь дома одна. Она обнимает вас, но она не уверена, что вы это чувствуете.
— Я это чувствую. Мне много раз казалось, что я ощущаю её, но я не смела надеяться. — Энни услышала, как женщина плачет, и решила, что пора заканчивать сеанс.
— Ваша мама хочет, чтобы вы продолжали жить. Она говорит, что вы не виноваты в том, что произошло. Вы никак не могли спасти Дороти. Ваше горе останется с вами навсегда, но будут и счастливые моменты, если вы позволите им случиться. Они с Дороти будут с вами всегда: и в этом мире, и в следующем.
Энни открыла глаза и выпустила руку женщины, протянув ей носовой платок, которым запаслась загодя. Они ещё некоторое время поговорили, а когда Энни встала, чтобы попрощаться, женщина бросилась к ней с объятиями.
— Вы святая! Именно что святая. Вы даже не представляете, что вы сделали для меня!
— Надеюсь, вам это поможет, — сказала Энни. Муки горя искажали лицо бедной страдалицы. — Берегите себя.
Оглядываясь назад, Энни решила, что всё сделала правильно. Отец Келли был в этом просто уверен.
— Ты наполнена добротой и сочувствием, — сказал он. — Увидев, как ты вела себя с ней, я без сомнения мог бы рекомендовать тебя другим людям.
— Но, пожалуйста, святой отец, не всем, а только тем, кто больше всех страдает. Мне это очень тяжело даётся.
Ставить себя на место скорбящей женщины было для Энни тягостно и пробуждало её собственные горестные воспоминания. Она-то знала, как отчаянно хочется в последний раз обнять своею ребёнка и как мучительно ежедневно терзаться чувством вины за то, что не смогла выполнить материнский долг и не защитила его.
Энни вернулась домой опустошённая. С полчаса она просидела, уставившись в окно, ничего не видя, не в силах ни сконцентрироваться на вышивке, ни перемолвиться с Финбаром, ни подумать о чём-нибудь конкретном, пока наконец Патрик не пришёл из школы и не заявил, что хочет есть.
* * *
После первого сеанса просьбы от скорбящих посыпались одна за другой. Та женщина, должно быть, поделилась со своими приятельницами, и теперь, похоже, каждый прихожанин хотел связаться с кем-нибудь на Небесах. Даже при том что отец Келли сдерживал желающих, её завалили призывами о помощи.
— Я буду проводить один сеанс в неделю, — твёрдо заявила Энни отцу Келли. — И они все будут очень короткими. Вы можете сами отбирать наиболее страждущих.
Большинство просителей были женщины, потерявшие мужей или детей, но иногда приходили и мужчины. Сосредоточившись и внимательно прислушавшись, Энни почти всегда представляла в уме картинку, иногда она слышала слова и передавала их. Она поняла, просители с такой страстью верили её словам, что никогда не подвергали сомнению её способности, все они неизменно были благодарны за полученное утешение.
Новость о её даре разлетелась за пределы прихода. Камилла Озани, владелица ателье, для которой Энни делала свои вышивки, рассказала про неё некоторым своим клиенткам из высшего общества, и тут же от них через отца Келли последовала целая лавина просьб. Он отверг большинство из них, особенно если просящий не был католиком, но одну он не смог отклонить: от миссис Марианы Шелдон, богатой дамы с Парк-авеню. С тех пор как её муж погиб на «Титанике», она не выходила из дома. Горе настолько сломило её, что она почти не вставала с постели, и даже врачи не могли ей ничем помочь. Миссис Шелдон готова была отдать всё, лишь бы Энни согласилась провести сеанс у неё дома. Отец Келли страстно призвал Энни согласиться.
— Её муж не смог доплыть до шлюпки, и она опасается, что он выжил, но потерял память. Последний раз его видели в компании с двумя друзьями, их тела были найдены, а его — нет. Она надеется, что ты окончательно скажешь ей, жив он или погиб. Ну конечно, он умер…
— Я не могу ей этого сказать.
— Можешь, Энни. Ты ведь не нашла тело Финбара, но знаешь, что его нет на земле. Тебе нужно только убедить в том же миссис Шелдон.
Он так настаивал, что Энни заподозрила, не было ли за это обещано некое значительное пожертвование церкви. Но при сложившихся обстоятельствах Энни ничего не оставалось, кроме как согласиться. Миссис Шелдон пообещала, что туда и обратно Энни отвезут на автомобиле, так что хоть об этом ей не надо было беспокоиться.
Для поездки на Манхэттен Энни надела своё лучшее платье. Ей было не по себе, когда она садилась в сверкающее авто, которое поджидало её у подножия ступенчатой улицы. Она лишь однажды ездила в автомобиле — когда они прибыли в Нью-Йорк — и находила, что это намного удобней, чем в трамвае, и намного быстрей, чем в повозке. Финбар был бы в восторге. Автомобили его всегда привлекали.
Они подъехали к огромному дому с глухими ставнями. Внутри царил дух скорби, в проникавших сквозь ставни лучах света плясали пылинки, тишину прерывал лишь бой часов каждые четверть часа. Ковры были мягкими и роскошными, такими же как в ресторане первого класса на «Титанике», только никаких цветов в вазах и сверяющих люстр. Всё было мрачным.
Дворецкий проводил Энни наверх в жилую комнату. За столом, на котором горела свеча, сидела женщина. Поначалу, увидев сгорбленную фигуру и плечи, покрытые шалью, Энни подумала, что перед ней старушка, но, приблизившись, она разглядела лицо без морщин. Миссис Шелдон не было и тридцати.
Энни села и поздоровалась с женщиной, перед тем как взять её руки в свои. Она не стала вести беседы, а сразу же, опустив голову, постаралась сконцентрироваться. Энни думала о последних минутах жизни на палубах «Титаника». Она столько раз представляла себе, каково там было, что ей не составило труда это увидеть. Потом Энни мысленно представила себе хорошо одетого молодого человека лет двадцати-тридцати, и сразу же увидела его.
— На нём смокинг. У него на поясе в кармане часы.
Миссис Шелдон вскрикнула:
— Это он!
— Он помогает женщинам садиться в шлюпки, предлагает свою руку, чтобы перевести их через накренившуюся палубу. — Картинка поменялась. — А теперь он стоит с двумя друзьями. Они держатся за перила. Ему не страшно. Они обмениваются шутками. — Внезапно Энни услышала слова и повторила их точь-в-точь: — Чертовски странная штука, Мариан. Нахлынула волна, но я даже не почувствовал, какая она холодная. Я мгновенно оказался в другом мире, там было светло и красиво, и я понял, что умер, но это было легко. Это было совсем не страшно.
На другом конце стола послышались звуки сдерживаемых рыданий.
Энни произносила слова, которые возникали у неё в голове:
— Моя дорогая, ты должна подняться и вновь предстать перед миром. Ты губишь своё здоровье. Ты молода и красива, и я хочу, чтобы ты опять вышла замуж, как только будешь к этому готова. Выбери хорошего человека, родите с ним детей; первого сына назови моим именем, если хочешь. Я буду приглядывать за тобой и твоей семьёй, пока мы не встретимся вновь.
Женщина тяжело дышала, и Энни решила, что с неё достаточно.
— Он ушёл, — сказала она, отпуская руки миссис Шелдон. — Надеюсь, что вы услышали то, что хотели узнать.
— Это было невероятно! — Женщина была потрясена. — Вы не только говорили его словами, но даже ваш голос стал похож на его. Вы не представляете, какое это облегчение наконец узнать правду. Благодарю вас от всего сердца!
Слуга принёс поднос с лимонадом, миссис Шелдон расспросила Энни про её семью, про Финбара и про их жизнь в Кингсбридже. Она предложила Энни денег, но та отказалась.
— Мы с мужем это обсуждали и решили, что мы не будем наживаться на сеансах, — объяснила Энни. — Это будет неправильно.
— Вы на самом деле хорошая женщина. Я постараюсь начать жить заново, как этого хочет мой муж. И я всегда буду благодарна вам за то, что вы пришли ко мне.
На следующее утро, когда Энни работала над вышивкой раздался стук в дверь. На пороге стояли водитель и слуга миссис Шелдон. Они принесли три огромные коробки. Они запыхались и раскраснелись оттого, что им пришлось тащить эту тяжесть вверх по лестницам.
— Миссис Шелдон надеется, что вы согласитесь принять подарки для ваших детей, — сказал шофёр. — Разыщите нам войти и поставить их куда-нибудь.
Энни не могла поверить своим глазам. Там был заводной паровозик для Патрика, деревянная лошадка-качалка для Кирана и кукольный домик с изысканной мебелью и фарфоровыми куколками для Ройзин. От таких великолепных подарков она отказаться просто не могла. Дети были вне себя от восторга, и даже Симус растрогался, когда увидел их радость.
— Какая умная леди. Она поняла, что ты не устоишь перед подарками для ребятишек.
Но радость Энни погасла, когда несколько дней спустя отец Келли показал ей статью, напечатанную в «Нью-Йорк тайме». Заголовок гласил: «Женщина, живущая в Кингсбридже, входит в контакт с погибшими на „Титанике“». Миссис Шелдон дала интервью. И если до сих пор на услуги Энни был массовый спрос, то теперь он стал выходить из-под контроля.
В начале августа на Атлантическое побережье Америки обрушился шторм. За сутки до него упало атмосферное давление, и небо затянуло тучами. Обитатели летнего дома мистера Грейлинга в больших количествах поглощали таблетки от головной боли и капли, способные успокоить разгулявшиеся нервы. Ближе к вечеру из комнаты мисс Гамильтон послышался вопль, за ним — голоса на повышенных тонах, и все сбежались в холл, чтобы узнать, что случилось.
Мисс Гамильтон сбежала по лестнице с криком:
— Она воровка! Я застала её врасплох, Джордж! Я видела, как она запихивает мою бриллиантовую брошь себе в лиф. Она не знала, что я стою в дверях позади неё и всё вижу!
Молли показалась на вершине лестницы.
— Это неправда, сэр! Мисс Гамильтон ошибается. Я просто стирала пыль с комода.
С одного взгляда на красные щёки Молли Редж понял, что та врёт. «Глупая девчонка. Вот теперь она попала в неприятности».
Мистер Грейлинг приказал Молли зайти в гостиную, а остальным вернуться к своим обязанностям. Редж и Альфонс ушли на кухню, но им и там через открытые окна было всё слышно.
— Я подозревала её некоторое время, — сказала мисс Гамильтон. — Помнишь, я потеряла сапфировые серёжки?
— А ещё я заметила, что у меня всё время меньше денег, чем я думаю. Значит, это продолжается уже давно.
Молли фальшиво завозмущалась:
— Я в жизни не брала чужого, сэр! Это не в моей натуре.
— Но я же видела собственными глазами! — настаивала мисс Гамильтон. — Ошибка исключена. Я абсолютно чётко видела, чем ты занималась.
Мистер Грейлинг выслушал обеих и объявил своё решение:
— Молли, боюсь, я должен тебя уволить. Тебе повезло что я не собираюсь обращаться в полицию. Тебя отвезут обратно в Нью-Йорк сегодня же, и мистер Фрэнк проследит за тем, как ты собираешь вещи.
— Вы не можете меня уволить, сэр, — ответила Молли, и в её голосе промелькнуло коварство, от чего Редж занервничал. — В этом доме так много тайн, и вы не захотите, чтобы я о них поведала.
— Что ты имеешь в виду?
Молли сделала паузу, а затем ринулась в атаку:
— Есть у меня подозрение, что газеты очень даже заинтересуются, когда узнают, что Редж видел, как вы целовались с мисс Гамильтон на «Титанике» ещё до смерти вашей жены. Только мисс путешествовала под чужим именем, не так ли? Почему она скрывалась?
Редж упал на стул. Альфонс повернулся к нему, пылая гневом:
— Это всё ты виноват! Ты вскружил ей голову. С тех пор как ты появился, в доме только сплетни и malheur[230].
Редж обхватил руками голову. Мистер Грейлинг кричал, Молли продолжала упрямо наседать на него, голоса звучали всё громче, и Редж слышал, как на все лады склонялось слово «шантаж». Теперь мистер Грейлинг придёт в ярость. Хотел Редж или нет, но ему выпало оказаться частью этого скандала.
Он поднялся, вышел через заднюю дверь и направился к пляжу. Ветер вспенивал волны, поднимая облака морских брызг, которые оседали на лице, хотя до кромки воды оставался добрый десяток метров. Темнело, на юге небо было фиолетово-чёрным. Редж сел на песок и закурил, предпочитая разгул стихии кипевшим в доме человеческим страстям. Однако пора было накрывать стол к ужину.
В холле Редж прошёл мимо мистера Грейлинга, но тот ничего не сказал. На кухне Альфонс яростно гремел кастрюлями. Около двери в ванную для персонала Редж столкнулся с Молли.
— Ты всё слышал? — зашептала она. — Мне велели уволиться, но я получу сто долларов выходных. И если он думает, что на этом всё закончится, то ошибается, потому что я вернусь и потребую ещё больше, когда деньги закончатся. Я говорила тебе, что мой план сработает.
Редж посмотрел на неё с отвращением.
— Ты уверен, что не передумаешь? — продолжила шептать она. — Уйдём вместе, и старик Грейлинг профинансирует открытие нашего ресторана. От него не убудет. — Она протянула руки, чтобы обнять Реджа. Но тот, услышав, как приближается Альфонс, отступил назад.
— Я не имею к этому никакого отношения, — тихо произнёс он. — Ты сама по себе.
— Ты в порядке, Молли? — спросил Альфонс, оттирая Реджа. — Он к тебе пристаёт?
— О, у меня всё в порядке. — Молли хихикнула. — Сегодня я ночую тут, потому что шофёр не хочет ехать в шторм. Ты не мог бы принести мне поесть? И бокал вина. Я не работаю и заслуживаю небольшого бонуса.
Альфред пообещал принести ей еду, и она пропел ему: «Спасибо, мой герой». После чего поднялась на цыпочки и поцеловала француза в щёку на виду у Реджа, который с презрением отвернулся.
Подавая ужин. Редж видел, что мистер Грейлинг и мисс Гамильтон находятся в мрачном настроении. Они ели молча, не считая редких замечаний по поводу еды. На Реджа не смотрели. В какой-то момент, открыв дверь, он заметил, как они перешёптывались, но умолкли, как только он вошёл. Он не мог понять, стал ли он так же, как и Молли, нежелательной персоной в доме, или они поняли, что он не такой, как она, и у него моральные стандарты выше. Он хотел бы, чтобы мистер Грейлинг завёл разговор, и тогда Редж разъяснил бы свою позицию. Сам же он не посмел заговорить с хозяином.
Ночью Реджу не спалось, он ворочался с боку на бок и думал о том, как такой поворот событий повлияет на его положение в доме. Мистер Грейлинг наверняка рассердится за то, что Редж разболтал об увиденном на «Титанике». И хозяин имел на это право: он дал Реджу второй шанс, а тот в благодарность начал трепать языком и снова предал его доверие. Скорее всего, увольнения не избежать.
За окнами бушевал шторм: жутко завывал ветер, и по обшивке дома и ставням стучали струи дождя. Было такое ощущение, что громадный свирепый зверь рвётся внутрь. Редж закутался в одеяло, радуясь, что у него есть крыша над головой.
Он уже начал засыпать, когда неожиданно раздался громкий и пронзительный женский крик. Редж открыл глаза, сон как рукой сняло. Сквозь шторм он расслышал, как кто-то ругается у него за стенкой, в гараже, но не смог разобрать, кто именно; потом опять раздался крик. Реджу показалось, что это был вопль ужаса. Он вскочил с кровати и, натянув брюки и пиджак поверх ночной сорочки, сунул ноги в ботинки и выбежал в коридор.
В доме царил покой. Редж как можно осторожнее открыл заднюю дверь и вышел наружу. Пока при свете луны он пробирался к гаражу, холодный ветер сбивал с ног, а дождь моментально прибил волосы к голове. Дверь гаража была открыта, и, заглянув внутрь, Редж увидел на переднем сиденье автомобиля Молли.
— Молли? Что ты здесь делаешь? — позвал он, перекрывая завывания ветра. — Ты в порядке? — Но она не повернулась на его голос, похоже, не услышала.
Он вошёл в гараж, боковым зрением почувствовав какое-то движение за левым плечом. Но прежде чем Редж успел обернуться, что-то тяжёлое опустилось ему на голову, и он отключился.
Где-то в глубине подсознания Редж понимал, что находится в автомобиле, который мчится по ухабистой дороге. Он лежал в неудобной позе, практически вверх ногами, в положении эмбриона. Он был не в состоянии открыть глаза, но слышал, как работает двигатель, а автомобиль вибрирует и подскакивает. Его голова то и дело ударялась обо что-то жёсткое, но принять более удобное положение он не мог. Было странно понимать, что происходит вокруг, но при этом быть парализованным и не способным повлиять на события. Как в кошмаре.
В машине молчали. Находилась ли Молли до сих пор на пассажирском сиденье, и кто был за рулём?
Автомобиль остановился. Редж услышал, как открылась дверца и кто-то вылез из салона. Спустя короткое время сильные руки подхватили его подмышки, приподняли и перетащили с заднего сиденья на переднее. При этом рука Реджа застряла где-то снизу, и её вывихнуло в суставе. Он попытался сопротивляться, но мышцы не слушались. Всё происходило в тишине. Если бы Молли была тут, она бы точно не промолчала. Эта девица никогда не закрывала рот.
Дверца хлопнула, и Редж понял, что автомобиль покатился вперёд. Неожиданно земля исчезла. Какое то мгновение Редж летел по воздуху, а затем его бросило вперёд, потому что они столкнулись с чем-то твёрдым. Вокруг заплескалась вода.
«Я что, сплю?» — подумал Редж. Всё это чем-то напоминало тот повторяющийся сон, в котором он стоял на стремительно тонущей лодке. Совершив переворот, автомобиль теперь погружался в воду вверх колёсами, и Редж понял, что ему надо спасаться. В салоне была кромешная тьма, и он раскинул руки, судорожно ощупывая всё вокруг. Под ним находился руль, а сверху было что-то жёсткое. Слева от себя он нащупал некий мягкий объект, но сдвинуть его не смог. А вот справа оказалась щель, через которую ему удалось выбраться из салона. Времени набрать воздуха в лёгкие не было, поэтому теперь их раздирало от давления воды. Мозг пылал. Редж не мог определить, в какую сторону двигаться.
«Просто продолжай плыть. Просто продолжай плыть», — мысленно твердил он себе, как тогда, на «Титанике». Как же глупо было выжить там, чтобы теперь погибнуть здесь.
Внезапно Редж осознал, что его голова уже над поверхностью воды. Он глубоко вдохнул, но его тут же накрыла волна, и он начал задыхаться и захлёбываться. Луна отражалась от океана, и Редж увидел, что находится недалеко от берега и бушующий океан грозит выбросить его прямиком на острые камни. Течением его относило прочь от автомобиля, он старался сопротивляться, ожесточённо работая ногами, и при этом силился сообразить, что же делать дальше.
Внезапно его осенила страшная мысль: а что с Молли? Была ли она с ним в машине, когда они ехали? Но он ни разу не слышал её голоса. Может, её тоже ударили по голове? А вдруг она лежит без сознания в утонувшем автомобиле? Он должен вернуться и проверить!
Здесь дорога проходила в двадцати или тридцати ярдах над водой, и Редж попытался отыскать взглядом то место, с которого они рухнули в океан. Не спуская глаз с подходящего мыса и преодолевая течение, он поплыл назад и нырнул. Глубина тут была не больше трёх метров, но всё вокруг бурлило, и он ничего не обнаружил. Видимость под водой была нулевая.
Он отплыл в сторону и попытался нырнуть там, потом ещё раз повторил попытку. Течение относило его всё ближе к берегу, и ему приходилось грести изо всех сил, чтобы держаться того места, где, по его мнению, должен быть автомобиль. Он нырнул десять, двадцать, тридцать раз, нырял но всему участку; в конце концов руки у него налились свинцом и сил совсем не осталось. Если Молли в автомобиле, она наверняка уже мертва. Он перевернулся на спину и отдался течению, которое понесло его вдоль берега мимо чёрных скал.
Как только Редж перестал двигаться, его начал одолевать холод. Конечно, это был не тот пронизывающий и высасывающий жизнь холод, который он испытал, пока спасался с «Титаника». Вода была лишь на несколько градусов ниже комфортной. В конце концов, стоял август, и тут было неглубоко.
Он углядел слабое поблёскивание гальки и собрал последние силы, чтобы доплыть до берега, пока течение не утащило его дальше. Огней от жилищ поблизости не наблюдалось, но ему нужно было попасть на сушу. Наконец, проползи через намытые штормом кучи склизких водорослей, он выбрался на каменистый пляж.
Дождь постепенно стихал. Метрах в двадцать от воды стоял деревянный домик. Редж поспешил к нему и дёрнул дверь, сорвав её с петель. Внутри лежала куча затхлых полотенец. Он снял пиджак и брюки и тут заметил отсутствие ботинок. Должно быть, они остались в автомобиле. Он вытерся одним из полотенец, завернулся в другие и лёг на пол. Несколько мгновений спустя он уже спал.
Джульетта никак не могла отделаться от мучительных мыслей о случившемся. Неужели Роберт, разъезжая по городу с какой-то актрисой, не понимал, что рано или поздно жена узнает об этом из газет? Выходит, он пренебрёг её чувствами?! Но он же её муж и должен заботиться о ней! Хотя, конечно, их роман был таким коротким… Они провели вместе всего восемь недель и почти столько же — в разлуке. Информация, которую они получили друг о друге, была ничтожно мала.
Как много было того, чего Роберт так и не узнал про неё! Он не был знаком с её друзьями. Так до конца и не понимал её чисто английского юмора. Они ни разу не сыграли ни в теннис, ни в крикет, так что он даже не подозревал, насколько силён в ней спортивный дух. Они не выбирали друг для друга подарки… Неожиданно Джульетта поняла, что даже не знает, когда у него день рождения. Дата должна быть записана в свидетельстве о браке, но его единственная копия хранится у Роберта, подальше от её матери, чтобы та случайно не наткнулась на неё в вещах. У неё не было никаких доказательств того, что они вообще женаты. В такой момент и хлипкий клочок бумаги послужил бы утешением.
Тон писем Роберта был неизменно деловым. Он собирался начать бизнес с человеком, который изобрёл машину под названием «кондиционер воздуха»; она способна охлаждать воздух в помещении во время летней жары. Идея выглядела стоящей, и Роберт вёл переговоры с производствами, которые могли бы изготовлять кондиционеры, и магазинами, где их можно было бы продавать. Роберт почти не упоминал о своей светской жизни, и это вызывало у Джульетты подозрения. Должен же он чем-то заниматься по вечерам! Он же не может каждый день ужинать дома в одиночестве. Роберт — человек общительный, и вряд ли всё это время он обходится без собеседников. Значит, он ужинает с некой привлекательной актрисой и игнорирует эту тему в своих письмах?
Джульетта изводила себя вопросами. Если он её не любил, а она действительно его любила? Неужели пережитый на «Титанике» шок заставил её совершить нелепую ошибку? По крайней мере, отчасти он привлёк её благодаря тому чувству безопасности, которое она испытывала рядом с ним после того ужасного случая, когда у неё на коленях умер мужчина. Он знал, как ослабить её тревоги. Его поведение на «Карпатии» и потом, когда они жили в «Плазе», было безукоризненным, но теперь кризис миновал, и он решил вновь стать самим собой. Должно быть, он гуляка. У родителей Джульетты был крепкий брак, и она намеревалась создать такой же. Она знала, что некоторые женщины готовы закрывать глаза на супружеские измены, но ей точно не был нужен мужчина, который заводит отношения на стороне.
Насколько легко развестись в Америке? Сможет ли она сделать это скрытно от матери, чтобы та не узнала, что дочь успела побывать замужем? При этой мысли Джульетта горько заплакала и на весь день слегла в постель, чем вызвала беспокойство матери, которая вызвала доктора. Тот померил Джульетте давление, послушал сердце ребёнка через стетоскоп и остался недоволен её поникшим видом.
— Ради благополучия плода вы обязаны лучше заботиться о себе, — предупредил он. — Понятно, что вы переживаете, учитывая ваши неординарные обстоятельства, но вы не должны подвергать опасности своё здоровье. Может быть, вам стоит найти себе какое-нибудь занятие по душе? Например, моей жене нравится вышивание крестиком. Полагаю, ваша домработница сможет обеспечить вас всем необходимым для этого.
Джульетта прикусила язык от злости и, как только он ушёл спустилась вниз и присоединилась к матери. Она должна делать вид, что всё хорошо, хотя бы ради того, чтобы больше не вызывали этого доктора, чьё осуждающее отношение её бесило.
Как-то вечером в начале августа разыгрался яростный шторм, и Джульетта приветствовала перемены, которые он принёс. Она стояла у окна и смотрела, как ветер клонит деревья, срывая ветки, а в иссохшем саду появляются огромные лужи. Молнии разрывали небо, и за коттеджем грохотал гром. Как только мать легла спать, Джульетта перешла на веранду и сидела там, временами дрожа от страха. Струи дождя с такой тяжестью падали на землю, что тут же отскакивали от неё, образуя завесу тумана. Застоявшуюся жару прошедших недель смыло единым разрушительным ударом стихии. Джульетта принялась подбирать фразы, с помощью которых она опишет этот шторм в своём завтрашнем письме Роберту. Этим она занималась до глубокой ночи.
Наутро Джульетта выглядела сонной и пару раз уронила голову, читая газету. Когда она дошла до колонки светской хроники, сон как рукой сняло.
Джульетта швырнула газету на пол. Это было последней каплей. Она больше не может сидеть в деревне и страдать. С неё хватит!
Она могла послать Роберту телеграмму с требованием объяснить, кто такая мисс Эми Мэнфорд и почему он ужинает с ней. Но ответ придёт не раньше завтрашнего дня, и к тому же где гарантия, что он не солжёт. Вряд ли можно без оглядки доверять словам в телеграмме! Также она могла рискнуть, пойти на телефонную станцию и попробовать дозвониться до него, но ей был известен только домашний номер, а к этому часу он уже будет в конторе. Да и обмануть её по телефону, если он прирождённый лжец, тоже ничего не стоит.
Терпение Джульетты было исчерпано, и она действовала спонтанно. Ей необходимо его увидеть и напрямую спросить, что происходит. Конечно, он сразу поймёт, в каком положении она находится. И ему придётся решать, нужна ли ему женщина, которая носит ребёнка, зачатого от другого мужчины. Безусловно, это станет серьёзным испытанием для его любви. Если Роберт захочет развестись, она тут же согласится. Так тому и быть. Но она лучше потеряет его из-за ошибки, которую допустила, занимаясь любовью с Чарльзом Вудом, чем уступит другой женщине.
Джульетта поднялась в свою комнату, собрала небольшой чемодан с одной сменой одежды, а затем написала короткое послание матери, сообщив, что уехала в Нью-Йорк повидаться с Робертом. Далее она положила записку на подушку и, дождавшись, когда мать и Эдна начали обсуждать на кухне вечернее меню, спустилась вниз, прокралась к входной двери, прошла через веранду и по тропинке вышла к гаражу. Шофёр полировал машину.
— Мне нужно в Нью-Йорк прямо сейчас, — сказала ему Джульетта. — Вы получите щедрое вознаграждение.
— Конечно, мисс, — кивнул он, и бровью не поведя.
По дороге Джульетта планировала свои действия. Когда она приедет в город, Роберт будет ещё на работе, но где это? Проще снять номер в «Плазе» и послать записку его дворецкому. Тот позвонит Роберту и сообщит ему, где она остановилась, и если он всё ещё её любит, то должен будет поспешить к ней навстречу. Ох! Через несколько часов она уже будет у него в объятьях или… потеряет навсегда. Джульетта содрогнулась при мысли об этом.
Она понимала, как сильно рискует, но шторм, пронёсшийся по стране, а заодно по её душе, прочистил ей мозги. Она должна быть честной с этим мужчиной, если хочет провести рядом с ним всю оставшуюся жизнь. Джульетта обязана сказать правду и нести ответственность за последствия. От Роберта она потребует того же.
Когда Редж проснулся, был уже день, и шторм стих. Через щель в двери он разглядел серое, обложенное тучами небо. Мокрая галька на пляже была тёмно-коричневого цвета. Он попробовал сесть, но малейшее движение вызывало пульсирующую боль. Редж прижался виском к дверному косяку, и его тут же вырвало. Вытерев рот, он присмотрелся к окрестностям: ни души вокруг. Редж снова лёг на полотенца, пытаясь восстановить в памяти события прошедшей ночи.
Погибла ли Молли в утонувшем автомобиле? Находилась ли она в сознании или нет, когда он прибежал в гараж? Судя по тому, что она никак не отреагировала на его появление, её тоже оглушили, и только один человек мог это сотворить — мистер Грейлинг. Он не собирался отпускать шантажирующую его Молли и наверняка хотел прикончить и Реджа. Если мистер Грейлинг и вправду убил свою жену на «Титанике», он не мог рисковать и позволить, чтобы это стало достоянием гласности, особенно сейчас, когда после катастрофы прошло уже несколько месяцев и он решил, что ему всё сошло с рук.
Редж не знал, что делать дальше. Если он обратится в полицию, поверят ли ему? Он потрогал затылок и нащупал болезненную ссадину в том месте, куда его саданули. Это могло стать подтверждением его слов. Если будет обнаружен затонувший автомобиль с телом Молли внутри, это ведь тоже послужит доказательством преступления. Альфонс сможет подтвердить, что Молли пыталась шантажировать мистера Грейлинга, они вместе слышали тот разговор.
А вдруг полиция решит, что во всём виноват Редж? Все слуги знали, что Молли была к нему неравнодушна, и мисс Гамильтон наверняка тоже была в курсе. Они могли заподозрить, что он сначала убил Молли после любовной ссоры, а потом столкнул машину с дороги, чтобы замести следы. Редж не испытывал большой любви к полиции. Он знал, что в Англии служители закона всегда принимают сторону представителей высшего класса, и боялся, что то же самое происходит в Америке. Мистер Грейлинг наймёт себе дорогого адвоката, а Редж вынужден будет защищать себя сам. Шансов выиграть у него будет очень мало.
А может быть, Молли ещё жива? Редж всем сердцем желал бы этого. Он надеялся, что ей удалось покинуть автомобиль до того, как тот скатился в воду, или она освободилась под водой и доплыла до берега. В этом случае он однозначно пойдёт прямиком в полицию, и мистера Грейлинга арестуют. Редж решил вернуться к месту аварии и проверить, нет ли там каких-либо следов Молли.
Его ночная сорочка всё ещё была сырой, но она, по крайней мере, согревалась теплом тела, в то время как пиджак и брюки, когда он натянул их на себя, оказались ужасно холодными. Он порылся в хижине и обнаружил мужские парусиновые туфли. Они были велики ему, но лучше было идти в них, чем босиком. Приведя себя в относительный порядок, Редж выглянул наружу. Заметив вдалеке человека, выгуливавшего по пляжу собаку, он в страхе нырнул обратно в хижину. А что, если мистер Грейлинг видел, как он вынырнул? Тогда логично, если он начнёт охотиться за Реджем, чтобы убить. Пожалуй, лучше не высовываться.
Просидев в хижине ещё какое-то время, Редж всё-таки решил покинуть её. Он двинулся в путь, петляя между скал и то и дело оглядываясь по сторонам. Когда на шоссе показался автомобиль, Редж притаился, и вздохнул с облегчением, когда тот промчался мимо.
Утро было тихим. Отдыхающие сидели по домам, потому что небо грозило разразиться дождём, да и похолодало на несколько градусов. Редж крался по каменистому побережью, пока не вышел к мысу, где обрыв к морю проходил у самой дороги. Дорожный знак гласил: «Морской утёс». Не здесь ли они свалились в океан? Он стал разглядывать серую, покрытую рябью поверхность воды, но никаких следов аварии не увидел.
Редж присел за валуном и присмотрелся к пляжу. Если бы Молли выбросило на берег, то протащило бы по камням. Но нигде не было ни обрывков одежды, ни рыжих волос. Пожалуйста, пусть она будет жива, выдохнул он. Он не знал, к кому именно обращается, но всё равно просил. Если Молли жива, они вместе пойдут в полицию. Если она погибла, одному ему придётся туго.
Единственный выход — исчезнуть и попробовать начать всё заново ещё раз. То есть придётся найти такую работу, где рекомендации не потребуются. Но перед этим нужно по меньшей мере попытаться забрать свои вещи из дома мистера Грейлинга на Мэдисон-авеню. Не мог же он идти искать работу в ночной сорочке и пляжных туфлях, да и денег у него с собой не было. Может быть, уже прислали его документы на имя Реджа Партона? Без них ему будет проблематично устроиться на работу. Стоит ли рискнуть и рассказать всё мистеру Фрэнку? Он решил, что нет — тот был слишком предан своему хозяину. Но в доме почти никого не оставалось, и был шанс проскользнуть незамеченным через подвальное окно, которое всегда держали открытым, чтобы не нагревалось вино.
Для начала ему надо было как-то добраться до Нью-Йорка. Редж не имел понятия, где находится, но был уверен, что пешком ему не дойти. Придётся просить кого-нибудь подбросить его, и молиться, чтобы тот человек оказался молчуном.
Следующие два проехавших мимо автомобиля, чёрные и сверкающие, напоминали машину мистера Грейлинга, и Редж счёл благоразумным держаться в сторонке. Через некоторое время показался жёлто-зелёный «форд»-грузовик. Водитель был в кабине один, а в кузове стояла клетка с курами. Когда грузовик приблизился, Редж поднялся и выбежал на обочину.
— Эй, мистер! — закричал он, размахивая руками. — Мистер, пожалуйста, остановитесь!
Водитель затормозил.
— Тебя подбросить? — спросил он, разглядывая Реджа. — Куда путь держим?
— В Нью-Йорк.
— Я еду только до Бруклина, но могу ссадить тебя у моста. Подходит?
— Очень любезно с вашей стороны. Большое спасибо. — Редж открыл дверцу и залез на пассажирское место.
— Ты весь мокрый, — сказал водитель. — У меня есть одеяло, можешь закутаться. Не хочу, чтобы ты тут помер от холода. Мы с женой люди верующие и убеждены, что надо помогать тем, кому не повезло, а тебе, как видно, досталось по полной. Готов поспорить, ты сегодня ничего не ел. — Редж покачал головой. Мужчина потянулся назад и достал бумажный пакет, в котором обнаружилась буханка хлеба. Он отломил от неё большой кусок и протянул Реджу вместе с толстыми ломтями ветчины и фляжкой с водой. — Угощайся.
— Я вам бесконечно благодарен, — произнёс Редж. Он услышал, что приближается другая машина, и оглянулся — ему не терпелось поскорей двинуться в путь.
Водитель завёл двигатель.
— Похоже, ты попал в беду, парень. Но я не буду расспрашивать: чем меньше знаешь, тем лучше. Судя по глазам, ты человек порядочный, но говор у тебя нездешний, так что я просто довезу тебя туда, куда надо. Если захочешь отблагодарить, благодари Господа.
Редж сделал несколько глотков из фляги и прикрылся одеялом — а вдруг они встретят по дороге мистера Грейлинга? Голова с каждой минутой болела всё сильней. Он пожевал хлеба, но от этого ему опять стало дурно. Вскоре Редж забылся беспокойным сном под мерную тряску грузовика.
Джульетта написала коротко:
Шофёр повёз записку в дом Роберта, а Джульетта тем временем зарегистрировалась в отеле. Она повернула обручальное кольцо камнем внутрь и попросила номер на двоих, сказав, что её муж вскоре присоединится к ней. Служащий отеля не задавал лишних вопросов. Женщина совершенно очевидно была беременна, разве могла она быть не замужем? Джульетту проводили в роскошный номер с видом на Централ-парк. Она села ждать у окна. Было пять часов вечера. Он должен появиться в течение часа.
На Джульетте было надето шёлковое платье цвета мальвы, свободно расходившееся от груди. Она аккуратно разложила складки, чтобы скрыть свои формы. Роберт достаточно быстро обнаружит, что она в положении. Как бы ей хотелось успеть обнять его и, может быть, обменяться нежным поцелуем, прежде чем это случится! Джульетта почувствовала лёгкое подташнивание и поняла, что с утра ничего не ела. Позвонив в колокольчик, она заказала у пришедшего официанта чая с пирожными. Ей было очень страшно, и она старалась не думать о том, чем всё закончится. Этот день завершится либо радостным воссоединением, либо отчаянно печальным разрывом, но чем именно, Джульетта предсказать не могла.
«Поженившись так скоропалительно, мы в любом случае совершили ошибку», — думала она. Роберт показался ей порядочным человеком, по всё же она знала его недостаточно хорошо, чтобы судить о нём верно. Для этого было необходимо время.
Принесли чай, она налила себе чашку и пригубила её. Стрелки часов двигались мучительно медленно. К половине шестого она уже выпила весь чайник и съела два шоколадных бисквита, которые здесь назывались «брауни». В эту минуту её муж мог находиться уже где-то поблизости. Джульетта выглянула в окно: по улице в разные стороны двигались машины, то и дело останавливаясь, чтобы кого-то высадить. Да только с третьего этажа ей было не разглядеть, кто именно приезжал.
А вдруг Роберт был на совещании и дворецкий не смог передать ему записку? Однако в седьмом часу уже никто не работает, иначе не останется времени заехать домой и переодеться к ужину. Может быть, после работы Роберт поехал в свой клуб? Но там должен быть телефон, и ему смогут сообщить о её записке. А было ли понятно, что дело срочное? Не дай бог, письмо так и лежит непрочитанным у него на столе, в то время как он сам сидит в клубе.
По мере того как бежали минуты, Джульетта придумывала всё новые оправдания его отсутствию. Она рассчитывала, что они вместе поужинают, но, когда пробило восемь часов, она позвонила в колокольчик и заказала лёгкий ужин для себя одной. Ей не хотелось рисковать, спустившись в ресторан, где её могли узнать и увидеть большой живот.
— Вы не могли бы проверить на стойке регистрации, нет ли для меня сообщений? — попросила Джульетта официанта, который принёс ей еду. Но он вернулся пустыми руками. Джульетта впала в отчаяние.
Неужели Роберт ужинает с актрисой? Или поехал в театр чтобы посмотреть, как играет Эми Мэнфорд? Как она выглядит? Джульетта представляла её миниатюрной и очень красивой. Сама Джульетта обладала высоким для женщины ростом и ощущала себя просто кобылой. Волосы у неё были невыразительного светлого оттенка, и хотя находились такие, кто считал её серо-зелёные глаза привлекательными, красоткой она никогда не была. Если Роберт выбирал женщин исключительно по внешнему облику, тогда она вряд ли может конкурировать с мисс Эми Мэнфорд. Однако он не раз говорил, что ценит её меткие замечания и разносторонние познания. Кто знает, актрисы — умные? Джульетта не знала ни одной актрисы и не могла судить.
За окнами темнело, на улицах зажигали газовые фонари. Джульетта прилегла на кровать отдохнуть, и когда в девять часов Роберт так и не появился, расплакалась. «О чём я только думала? Мне не следовало приезжать в Нью-Йорк. У меня что, совсем нет гордости? Если он увлёкся актрисой, то унижаться перед ним — самое последнее дело», — рыдала она.
Джульетта отослала водителя обратно, чтобы мать и Эдна не оставались без транспорта, а сама решила, что завтра закажет машину в отеле и вернётся в Саратога-Спрингс. Там она напишет Роберту письмо и освободит его от брачных обязательств. Они объявят, что их брак не был консуммирован[231], и потребуют его аннулировать. Может быть, в результате ей удастся сохранить свою репутацию и у неё ещё будет шанс когда-нибудь выйти замуж.
Когда Редж ступил на Бруклинский мост, уже темнело. Дорожный знак гласил, что проход для пешеходов стоит один цент, но, к счастью, в будке никого не было. Город мерцал светом газовых фонарей, внизу под мостом, у пирсов, стояли громадные трансатлантические лайнеры. Издалека Редж не мог разглядеть, что это были за суда, но испытал что-то похожее на ностальгию. Может, ему стоит спуститься туда и попробовать вернуться домой за отработку? Он посмотрел на океан и содрогнулся. Тот был такой бесконечный, глубокий и холодный… И Реджу придётся проплыть над телами Джона и миссис Грейлинг, Финбара и капитана Смита. Их так и не нашли, то есть они оставались где-то там… Он не был уверен, что сможет перенести это.
Перейдя мост, Редж подумал, что стоит отыскать адрес его бывшего приятеля по «Титанику» Дэнни. Хорошо было бы увидеть знакомое лицо, но тогда придётся слишком многое объяснять. К тому же Дэнни мог сменить место жительства. Редж отправился в меблированные комнаты на 25-ю Восточную улицу, где ночевал после того, как прибыл в Нью-Йорк на «Карпатии». Комендант его узнал и принял без вопросов. Ему дали поесть и предоставили койку на ночь. Редж наконец смог принять душ и смыть с себя морскую соль, от которой у него стянуло кожу и всё чесалось. Размочив кровь, запёкшуюся в волосах, он очистил рану на затылке. Его одежда высохла, но от соли стояла колом. Редж ничего не мог с этим поделать, ведь если он постирает вещи, за ночь те не высохнут. Надев просоленную сорочку, он забрался на койку и провалился в сон.
Проснувшись на следующее утро и лёжа в койке, Редж думал о том, что с ним произошло и не стоит ли ему всё-таки обратиться в полицию. Так поступил бы всякий законопослушный гражданин, и сам факт того, что он до сих пор этого не сделал, только усугублял подозрения насчёт него. Но он так боялся, что ему не поверят и посадят за решётку!..
За завтраком, заметив у коменданта газету, Редж одолжил её на несколько минут. Он пролистал страницы, и на пятой ожили его самые жуткие кошмары. «Влюблённая парочка угоняет у босса автомобиль и опрокидывается в океан», — гласил заголовок. Далее было написано, что Редж и Молли, якобы похитив у мистера Грейлинга некую сумму денег, угнали одну из его машин, но не справились с управлением и слетели с дороги в печально известном авариями месте. Тело Молли было обнаружено в утонувшем авто, а вот Реджа, судя по всему, смыло течением в океан. В конце коротко сообщалось, что он спасся с «Титаника».
Редж сидел, парализованный ужасом. Значит, Молли действительно была в машине. Она погибла, и он не смог её спасти. Его переполнял гнев на мистера Грейлинга. Всё это время он жил с тем под одной крышей, обслуживал его за столом, видел, как тот исходит слюной от мисс Гамильтон, и не мог заставить себя поверить, что работает на хладнокровного убийцу. Теперь он понимал, что босс не считался ни с чем для достижения своих целей. Он не мог позволить Реджу и Молли рассказать всем неудобную правду о его поступке на «Титанике» и просто избавился от них, не задумываясь, словно отстреливал куропаток на ближайшем лугу.
К тому же Реджа во второй раз за этот год объявили мёртвым. Зато, по крайней мере, за ним теперь не будут охотиться. А вот бедняжку Молли обнаружили. Он вспомнил их тайные поцелуи, и ему стало отчаянно жаль девушку. Её мать и сестра, которая работала у Ротшильдов, теперь будут носить траур. Альфонс тоже расстроится. Интересно, кто-нибудь сообщит матери в Саутгемптон, что Редж погиб? Вероятно, она только что получила письмо, где он пишет, что живёт в Нью-Йорке, а тут придёт известие, что он умер, да ещё с ярлыком «вор». Она, конечно, расскажет всё Флоренс. Он решил, что как только у него появятся деньги, он тут же пошлёт им обеим телеграммы.
После завтрака Редж отправился в дальний поход на Мэдисон-авеню. Он незаметно прошмыгнул мимо «Шерри», опасаясь, что кто-нибудь из знакомых примет его за бродягу: пиджак с соляными разводами, заскорузлые штаны и не по размеру большие парусиновые туфли. По дороге он заглядывал через окна в конторы, на стенах которых висели часы, и прибыл к дому на Мэдисон-авеню в час с небольшим, как раз когда персонал садился обедать. Он прокрался к задней двери и, перед тем как пролезть через подвальное окно, которое загораживал бак с углём, убедился, что голоса слуг раздаются из кухни.
Как обычно, подвальное окно было приоткрыто. Чтобы пролезть в узкий проём, Реджу пришлось снять пиджак. Сердце у него громко бухало. Если его поймают, он расскажет мистеру Фрэнку всю правду и будет уповать на его доброту. Редж, однако, понимал, что шансов на сочувственную реакцию у него немного.
Оказавшись внутри и стоя у подвальной двери, Редж прислушался и лишь потом поднялся по ступенькам в холл, а оттуда по главной лестнице, этаж за этажом, — в свою старую комнату. На кровати лежал пухлый конверт из иммиграционной службы. Слава богу, пришли его новые документы! Он быстро переоделся в чистый костюм, сменил носки и рубашку, достал из шкафа и надел старые ботинки, те, что носил на «Титанике». Всю остальную одежду сложил в бумажный пакет вместе с паспортом и несколькими долларами, которые скопил для миссис Хитченс. В последний момент Редж вспомнил про изображение святого Христофора, подарок от Флоренс, и сунул его в карман.
Редж как можно тише прокрался вниз, но остановился на секундочку на первом этаже. Дверь в кабинет мистера Грейлинга была открыта нараспашку, и ему пришла в голову мысль: «Я мог бы обратиться в полицию, если бы у меня были хоть какие-нибудь доказательства против него, чтобы мои обвинения не были голословными». Редж вспомнил, какое расстроенное лицо было у мистера Грейлинга, когда тот смотрел на что-то, лежавшее в боковом ящике письменного стола. Может быть, там было то, что прольёт свет на причину и обстоятельства смерти его жены? Шанс был невелик, но попробовать стоило.
В доме по-прежнему стояла тишина. Пока мистера Грейлинга нет в городе, персонал, скорее всего, не торопится заканчивать трапезу. Он на цыпочках прошёл в кабинет. Красный том стоял на полке на том же месте. Внутри под форзацем прятался ключик. Вставив его в замок и повернув, Редж выдвинул ящик. Там лежала связка писем, адресованных мистеру Грейлингу, и матерчатая сумочка.
Взяв в руки сумочку, Редж нащупал внутри ключ. Он раскрыл сумочку и, ещё до того как увидел это своими глазами, понял, что на ключе должно быть выгравировано В78. Так оно и оказалось. Это был ключ от каюты Грейдингов на «Титанике».
Зачем мистеру Грейлингу понадобилось брать с собой ключ? На круизных лайнерах пассажиры никогда не запирали каюты. Неужели в момент гибели «Титаника» мистера Грейлинга беспокоило, что кто-то может ограбить его каюту? Это казалось маловероятным. Должно быть, он запер каюту потому, что миссис Грейлинг лежала там без сознания или мёртвая, и он не хотел, чтобы её обнаружили. Ему было очень выгодно, что «Титаник» шёл ко дну. Он ударил её по голове, так же как Реджа, и ему не пришлось рисковать, выбрасывая тело за борт, он просто оставил его в каюте. Это было почти идеальное преступление.
Реджу пришли в голову строчки из Шерлока Холмса: «Каждый преступник совершает по крайней мере одну ошибку». Может, мистер Грейлинг и считал, что это сойдёт ему с рук, но он не должен был оставлять себе ключ. Теперь у Реджа была улика, с которой он мог пойти в полицию.
Он положил письма и ключ в свою сумку, запер ящик, вернул ключик от него на место, под форзац красного тома, и, прокравшись обратно в подвал, вылез наружу через окно. Никто в доме ничего не услышал.
Проснувшись на следующее утро, Джульетта первым делом вызвала стюарда и справилась, не появилось ли на стойке регистрации сообщение на её имя. Услышав, что, увы, ничего нет, она окончательно пала духом.
— Сегодня утром я уезжаю, — объявила она стюарду. — Будьте добры, закажите для меня автомобиль с шофёром. Я отправляюсь в Саратога-Спрингс.
Джульетта проковыляла в ванную, держась за поясницу, которую ломило после того, как всю ночь пришлось пролежать в неудобной позе. Она взглянула в зеркало и ужаснулась, увидев под воспалёнными глазами тёмно-фиолетовые круги. Джульетта заснула, не уложив волосы заколками, и теперь они болтались неухоженными прядями. Во рту стоял неприятный привкус. Она почистила зубы, сполоснула лицо холодной водой и оделась. Есть не хотелось, но она понимала, что не может голодать, так как это вредно для ребёнка, поэтому она позвонила и заказала яичницу с зерновым хлебом.
— Боюсь, мы не сможем предоставить вам машину раньше трёх часов дня, мэм, — сообщил ей принёсший еду стюард. — Вы будете ждать?
— Придётся, — ответила она. Это означало, что она доберётся до коттеджа уже в темноте. Матушка с ума сойдёт от беспокойства, и Джульетта набросала ей телеграмму, в которой коротко сообщила:
«Где же ты, Роберт? — вопрошала она. — Как же ты можешь так со мной поступать? Неужели тебя так легко увлечь?»
Суфражистки добились для женщин права голоса в Новой Зеландии, Австралии и Швеции. Однажды их примеру последует и Англия. И всё же в делах сердечных женщинам никогда не стать равными с мужчинами, у последних всегда будут все козыри. Он решает, когда ему жениться. Если он заведёт любовницу или разведётся, его могут назвать негодяем, но всё равно будут приглашать на званые ужины и приёмы. В то время как для неё шанс найти подходящую партию будет утрачен навсегда. Джульетта могла бы скрыть наличие незаконнорождённого ребёнка, отдав его на усыновление, но ей ни за что не удастся скрыть развод. Об этом непременно станет известно в Англии, после чего она закончит жизнь одинокой старой девой, и ей придётся полагаться только на милость своего брата, чтобы не остаться без крыши над головой и еды на столе. Джульетта не могла больше сидеть взаперти в гостиничном номере, но было всего одиннадцать часов утра, и ей предстояло ждать ещё, по крайней мере, часа четыре. Чтобы убить время, она решила пойти прогуляться по Централ-парку. А если она встретит кого-нибудь Из знакомых и факт её беременности перестанет быть тайной, значит, так тому и быть.
Девушка убрала волосы под шляпку, застегнула ботинки и, спустившись вниз, вышла из отеля и пересекла улицу. После шторма воздух был свежим и проездным; солнце пробивалось сквозь листву, образуя пятнистый ковёр на дорожке. Ей хотелось идти и идти, не останавливаясь. За многие месяцы Джульетта впервые почувствовала вкус свободы. Начиная с июня, она безвылазно сидела в жаркой духоте коттеджа. А до того, пока жила в Нью-Йорке, нигде не бывала без сопровождения Роберта. Как приятно было размять ноги и наполнить лёгкие свежим воздухом! Джульетте было немного не по себе в незнакомом месте, но она сочла, что если держаться основной дорожки, то всё будет хорошо: она всегда сможет вернуться тем же путём, не рискуя заблудиться.
Через некоторое время Джульетта вышла к красивому фонтану, оформленному ярусами и походившему на свадебный торт. На его верхушке была установлена статуя ангела, окружённого четырьмя херувимами, а вода с приятным журчанием ниспадала каскадом в чашу фонтана. Джульетта посидела, наслаждаясь красивым эффектом, пока наконец не почувствовала, что хочет пить. Она припомнила, что неподалёку есть кафе, то самое, в котором Роберт покупал ей радужные сэндвичи. Поднявшись, она направилась туда.
Войдя в кафе, Джульетта обратила внимание на молодого человека, который, склонив голову, читал письмо. Присмотревшись, она поняла, что знает его.
— Редж! — воскликнула она. — Вы ли это?!
Редж испуганно посмотрел на неё и быстро сложил лист.
— Простите, мисс. У меня всё хорошо, спасибо.
Джульетта видела, что он приметил её живот. Немудрено: это бросалось в глаза.
— Не могла бы я присоединиться к вам? Мне не совсем удобно сидеть одной.
Редж вскочил и отодвинул ей стул, ему было неловко, что она застала его за чтением писем мистера Грейлинга. Она была благородной леди аристократического происхождения. Что она подумает, если узнает, что он направляется в полицию, чтобы заявить на своего хозяина?
— Я уезжаю из города через пару часов, но до это захотела прогуляться по парку. Здесь так красиво, правда ли? — Она смолкла, бросив взгляд на письмо, которое читал Редж. Подпись внизу странички была ей отлично знакома. — Бог мой, это же подпись Венеции Гамильтон! Откуда у вас могло оказаться её письмо?
Редж покраснел и подтянул письмо к себе поближе. Ну конечно. Он вспомнил, что они были знакомы. Так её зовут Венеция? Джульетта смотрела на него вопросительно.
— Она живёт вместе с мистером Грейлингом. Вы помните его? Он был на «Титанике». У них роман, — ответил он.
— Но он же вдвое старше неё, — фыркнула Джульетта. — Полагаю, она с ним ради денег. Венеция любит только тех мужчин, у которых денег куры не клюют. В Англии про неё ходят легенды: она влюбляет в себя мужчин, а потом бросает их, если они оказываются недостаточно богатыми или щедрыми. — Джульетта закатила глаза. — Если честно, репутация у неё ужасная, особенно после её последнего разрыва. Неудивительно, что она решила попытать счастья в Америке. Как это неприлично, что она набросилась на него, не выждав подобающего срока после смерти его супруги. Впрочем, Венеция никогда не заморачивалась приличиями. — Джульетта вновь посмотрела на письмо, прикидывая, как оно могло оказаться у Реджа. — Вы должны доставить это письмо ей?
— Нет. — Он на минуту засомневался, стоит ли расстраивать женщину, которая находится в таком положении, но потом подумал, что Джульетта не из истеричных барышень. Она была знакома с Венецией и могла пробить свет на мотивы её поступков. Редж решил рассказать ей, что видел Венецию с мистером Грейлингом на шлюпочной палубе «Титаника» и потом, когда тот сажал её в шлюпку в ночь крушения.
— Она была на «Титанике»? Но мы с мамой её там не видели.
— Думаю, она оставалась у себя в каюте. Она говорила мне, что ей хотелось побыть в одиночестве.
— Да ладно вам! Она только накануне бросила лорда Бофорта прямо у алтаря, так что на судне никто бы не захотел с ней общаться.
Подошёл официант, и Джульетта заказала стакан лимонада. Она поинтересовалась, как так получилось, что Редж начал работать на мистера Грейлинга.
Он рассказал ей и потом объяснил, как был озадачен тем, что мистер Грейлинг не скорбит по поводу смерти своей жены. Редж также поведал ей, как Молли пыталась шантажировать мистера Грейлинга, угрожая раскрыть их роман с мисс Гамильтон, и что позапрошлой ночью, не желая, чтобы правда выплыла наружу, тот убил Молли и пытался убить Реджа.
Джульетта ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Мне жаль, что приходится говорить о таких неприятных вещах, мэм, но я до сих пор не могу прийти в себя. — И Редж рассказал ей о том, что произошло в гараже, и про то, как он спасся из автомобиля, упавшего в океан. — Я только что был в его доме — забирал свои вещи, там я нашёл письма и вот это. — Он показал Джульетте ключ. — Это ключ от их каюты на «Титанике».
— Но зачем ему понадобилось брать с собой ключ? — удивилась Джульетта. — Мы с мамой никогда не пользовались ключом.
— Я полагаю, он убил свою жену и оставил её в каюте, пока судно тонуло. Её не было ни в одной из спасательных шлюпок. Это всё выглядит очень логично, ведь он хотел жениться на своей любовнице, но миссис Грейлинг отказывалась давать ему развод. У него появился план, как убить её, а тело сбросить за борт. Крушение только облегчило ему задачу. Он просто запер её труп в каюте и оставил там.
— Но это же ужасно! Как он мог?! Я не была с ней близко знакома, но мама говорила, что миссис Грейлинг очаровательная женщина. Да… Венеция Гамильтон обладает талантом лишать мужчин рассудка. — «Какие же они слабые, с горечью подумала Джульетта. — И как легко ведутся на внешнюю красоту!»
Джульетте принесли лимонад, но ей расхотелось пить.
— Мне всё ещё трудно поверить, что мы сидели за одним столом и общались с убийцей! — воскликнула она. — Вам повезло, что вы спаслись, Редж. Вы заявите об этом в полицию?
— Именно это я и собираюсь сделать. Я тут сидел, пытаясь всё продумать. Мистер Грейлинг — видный джентльмен, и я боюсь, что они поверят скорее ему, чем мне.
— Я с удовольствием напишу вам характеристику, — предложила Джульетта. — Позвольте я дам вам наш адрес. — Она достала из сумочки блокнот и карандаш и написала адрес в Саратога-Спрингсе. — Держите меня в курсе. Это шокирующая история.
Редж всё ещё очень переживал по поводу своего похода в полицию, но то, что хотя бы один человек ему поверил, вселяло уверенность.
Он предложил заплатить за напитки, но Джульетта ему не позволила:
— Разрешите мне. Вам понадобятся деньги для осуществления ваших дальнейших планов. Вы можете проводить меня до отеля «Плаза»?
Всю дорогу они проговорили. Редж набрался смелости и спросил, когда ожидается ребёнок, на что Джульетта лишь махнула рукой:
— О, это ещё очень нескоро. — А потом спросила: — Каковы ваши планы? Вы останетесь в Нью-Йорке?
— Не знаю, — ответил Редж. — Я скучаю по дому, но меня пугает сама мысль о путешествии через океан. — Он нащупал в кармане изображение святого Христофора. — И я не уверен, что на родине мне обрадуются.
— Да, я тоже страшусь пуститься в обратное путешествие. Это будет так дико…
Они дошли до отеля, и он помог ей подняться по ступеням и пройти мимо швейцара в роскошный вестибюль.
Там, не отрывая глаз от входа, сидел Роберт Грэм. Он тут же вскочил и поспешил навстречу Джульетте, которая была явно ошарашена его появлением.
Редж постоял с минуту, чувствуя себя неловко. Они были заняты друг другом, и она словно забыла о своём провожатом. Редж молча отступил назад и исчез за входной дверью.
Джульетта не успела опомниться, как Роберт бросился к ней и заключил в объятья.
— Дорогая, что случилось?! Ты в порядке? — взволнованно спрашивал он. Почувствовав между ними некое препятствие, Роберт посмотрел вниз. Она видела, как до него доходит смысл увиденного, а потом он воскликнул: — О, любовь моя, неужели это возможно? Какая чудесная новость! — Он поцеловал её в губы, не обращая внимания на снующих вокруг постояльцев и служащих отеля. — Я всегда хотел стать отцом, но и мечтать не мог, что это произойдёт так скоро. Благодарю тебя от всего сердца!
Джульетта была ошеломлена. Как он мог подумать, что за одну ночь страсти, случившуюся всего лишь два месяца назад, он смог сделать её настолько беременной? Но здесь было не место и не время разубеждать его в этом. Несколько минут назад она была уверена, что их отношениям пришёл конец, а теперь… Трудно было в такое поверить!
— Где ты был? — спросила она. — Я почти потеряла надежду увидеть тебя и уже вызвала машину. В три часа я должна буду уехать обратно в Саратога-Спрингс.
— Разве ты не получила моё сообщение? Я находился в Калифорнии, подыскивал помещение под новые филиалы для кондиционерной компании. Как только я услышал, что ты здесь, я поспешил на первый же поезд. Я попросил дворецкого передать тебе, что успею приехать не раньше сегодняшнего дня.
— Я не получала никаких сообщений. Я решила, что ты не появишься. — Она была смущена.
— Не получала? Это возмутительно! — Он взял её под локоть и повёл к стойке регистрации. — У вас есть сообщения для леди Мейсон-Паркер?
Служащий порылся в стопке записок и тут же извлёк одну.
— Да, сэр. Вот оно.
— А почему вы его не передали?
Внезапно осознав, что произошло, Джульетта потянула Роберта за рукав.
— Я зарегистрировалась как миссис Роберт Грэм. Мне нужен был двуспальный номер, на случай если ты захочешь остаться. — Она схватилась за голову. — Какая же я идиотка!
— Господи, да нет же, это я во всём виноват! — воскликнул он. — Я должен был догадаться, что ты можешь так поступить. Бедняжка. Он с нежностью улыбнулся. — Представляю, что ты подумала!
Джульетта покраснела, вспомнив, как сильно она ошибалась в своих суждениях о нём.
— Мы же можем провести немного времени вместе? — Он взял её за руки. — После того, как я мчался к тебе через всю страну? Тебе обязательно нужно уезжать в три часа?
— Давай отменим поездку и поднимемся в номер, — предложила она. — Мне кажется, нам надо уединиться.
Как только дверь за ними закрылась, Роберт принялся целовать её, и Джульетта всем телом потянулась к нему, они переместились к кровати, не отрываясь друг от друга, не разнимая губ и не расплетая ног. Как только Джульетта растворилась в страстном порыве, все мысли об актрисах и аннулировании брака мгновенно испарились. Она без остановки целовала и ласкала его и он отвечал ей тем же. Некогда было переживать за большой живот и беспокоиться о том, что заниматься любовью в её положении небезопасно. Они стали единым целым в своём желании.
После всего, когда они лежали в объятиях друг друга, Джульетта ожидала, что он что-то скажет по поводу поздней стадии её беременности. Но он всё гладил её по лицу и повторял с благоговейным чувством, как это прекрасно, что она приехала, и как он скучал по ней.
— Ты не упомянула, что привело тебя в город, — поинтересовался он. — Ты лишь написала, что дело не терпит отлагательств, но, может быть, ты приехала, чтобы лично сообщить мне великую новость?
— Нет, — ответила она. — Ты подумаешь, что я выжила из ума, но я приехала задать тебе вопрос… — Джульетта сделала глубокий вдох. — Кто такая Эми Мэнфорд и кем она тебе приходится?
— Это моя племянница, — ответил Роберт, не задумываясь. — А что?
Она смущённо уставилась на него.
— В колонке светской хроники было сказано, что тебя неоднократно видели с привлекательной актрисой по имени Эми Мэнфорд то на скачках, то в ресторанах… Я подумала, а почему ты о ней ни разу не упомянул. Вот и всё.
Он нахмурился:
— Уверен, я писал тебе, что моя племянница, дочь моей старшей сестры, приехала в гости и я показываю ей город. Я и не представлял, что она собирается стать актрисой. Возможно, она упоминала о своих амбициях друзьям, но я сильно сомневаюсь, что её мать на это согласится. — Неожиданно его губы растянулись в улыбке. — Ты ревновала меня? Признайся!
— Конечно ревновала! Почему же ты не написал мне, что газеты всё поняли неправильно?
Продолжая улыбаться, Роберт легонько дотронулся пальцем до кончика её носа.
— Я никогда в жизни не читал светскую хронику и не собираюсь начинать. Может быть, в Англии к этому относятся более серьёзно, но здесь это воспринимается как чистый вымысел. Тебя они вправду расстроили?
Джульетте стало стыдно:
— Ну… самую малость.
— Но, по крайней мере, мы снова вместе. Как твои родственники? Тебе придётся срочно возвращаться к ним сегодня же? Не могу ли я украсть тебя на чуть-чуть?
— Думаю, можешь, — выдохнула Джульетта. Она лежала в объятиях мужа в состоянии абсолютного счастья. Она уже забыла, насколько спокойно ей рядом с ним, как ей нравится его запах и как его прикосновения возбуждают каждую клеточку её тела.
И тут Роберт провёл рукой по её животу, оценивая его размер, изучая его контуры. Джульетта попыталась, как могла, втянуть живот, но он был такой огромный, что спрятать его было невозможно. И именно в этот момент ребёнок решил брыкнуться. Она почувствовала, как дрогнула его рука, и, посмотрев ему в лицо, увидела, что он нахмурился. Наступил момент, когда она должна была сделать признание. Джульетта закрыла глаза и постаралась собраться с духом. Она не могла потерять ею. Но какая судьба ждёт их брак, если он начинается со лжи?
Пока она подыскивала слова, Роберт отодвинулся от неё и встал с кровати.
— Прости меня, пожалуйста, но мне ещё предстоит деловая встреча сегодня днём, — сказал он и принялся одеваться. Он не глядел на неё, и тон его был довольно холодным.
— Я увижу тебя позже? — спросила она.
— Да, конечно. Я заеду за тобой в шесть. К этому времени дома нам приготовят что-нибудь поесть. Мы ведь не хотим…
Роберт не закончил фразу, но Джульетта поняла: он не рискнёт показаться с ней на публике.
Когда он приблизился для прощального поцелуя, она подставила ему губы, но он лишь чмокнул её в лоб.
Он догадался, думала она, глядя, как Роберт, не оглядываясь, выходит из номера. Всё кончено. Если бы только она набралась храбрости и сама ему обо всём рассказала!
Хотя что бы это изменило? Как мужчине смириться с чужим ребёнком? На что она рассчитывала? Джульетта в полном расстройстве уткнулась в подушку.
Редж не представлял, где ему искать полицейский участок. В Англии он бы спросил дорогу у патрульного, но здесь их нигде не было видно, и Редж обратился к продавцу газет.
— Ближайший на перекрёстке Пятьдесят четвёртой Западной и Восьмой авеню, — ответил тот.
— Благодарю вас.
Пока он шёл по Восьмой авеню, репетируя свою речь, сердце у него колотилось. С чего начать? А что, если ему не поверят? Могут ли его посадить в тюрьму? Он украл письма, к тому же его считали виновным в смерти Молли и угоне машины.
Поднимаясь по ступеням и проходя через вестибюль полицейского участка, он чувствовал, как от объявшего его страха подгибаются колени. Запинаясь, он обратился к дежурному, стоявшему за стойкой:
— М-меня зовут Редж Партон. Я находился в а-автомобиле, который упал в океан на Лонг-Айленде. Это была машина мистера Г-грейлинга, но я её не угонял. В газетах написали неправильно…
— Минуточку. Вы говорите о машине мистера Грейлинга, в которой погибли двое его служащих?
— Да. Я один из них. Редж. Но я спасся.
Чёрт меня подери! — Полицейский оглядел Реджа с ног до головы. — Пойдём-ка поищем, с кем тебе поговорить.
Реджа отвели в комнату для допросов, и, сидя там в ожидании, он не выпускал из рук святого Христофора. Глядя на его изображение, Редж думал о Флоренс, вспоминал её веснушки и улыбку, готовую сорваться с губ в любой момент. Чем больше он узнавал о коварстве женщин, тем сильнее убеждался, насколько редко встречались такие, как она, — открытые и честные. Флоренс не интриговала, не хитрила и не секретничала. Но они не виделись больше четырёх месяцев, и, вероятнее всего, у неё уже появился новый ухажёр. Он же фактически сам предложил ей найти себе замену.
На стене в допросной висели часы, Редж следил за тем, как медленно текли минуты: половина третьего… три часа… В десять минут четвёртого дверь открылась, и вошёл высокий мужчина. Росту в нём было, наверное, около двух метров, на целую голову выше Реджа. У него были седые волосы, красное лицо с бугристым, некогда сломанным носом.
— Редж Партон? — Он пожал Реджу руку. — Я — детектив О’Халлоран. Простите за ожидание. Это вы сообщили сержанту, что вам удалось спастись из автомобиля, который упал в океан на Лонг-Айленде?
— Совершенно верно, но это не я его угнал. Меня ударили по голове и запихнули в машину. Вот посмотрите! — Он повернул голову и раздвинул волосы, чтобы показать рану.
— Хорошо-хорошо. Садитесь. Мы знаем, что это были не вы. Тот, кто это сделал, находится у нас. Он сам пришёл в полицию и признался.
— Это сделал мистер Грейлинг?
Детектив как-то странно посмотрел на Реджа.
— Нет. — Он покачал головой. — Альфонс Лабреш. Шеф-повар.
— Не может быть! — Редж был потрясён.
— Да, похоже, это типичное преступление на почве страсти. Он был влюблён в служанку Молли, а та водила его за нос, и он не выдержал. Он её задушил, но тут появились вы, и ему пришлось разделаться и с вами тоже. Теперь его раздирает чувство вины.
— Альфонс… — повторил Редж, словно пребывая в трансе. Как же он мог жить с ними под одной крышей и не понимать, что Альфонс влюблён в Молли? Теперь, когда он думал об этом, всё казалось очевидным. Она кокетничала с Альфонсом так же, как кокетничала с самим Реджом, но француз, похоже, воспринимал девушку всерьёз. Должно быть, все прошедшие недели Альфонс кипел внутри, когда Молли на его глазах увивалась за Реджем. А в ночь, когда разразился шторм, он сорвался. Бедная Молли и бедный Альфонс.
— Вы в порядке? Надо вызвать кого-нибудь осмотреть вашу рану.
— Всё в порядке. Я просто поражён. Альфонс был нормальным человеком.
— Вы не представляете, на что способен отвергнутый мужчина. Я видел подобное множество раз. Это случается даже с самыми мирными людьми. Итак, правильно я понимаю, после падения автомобиля в воду вам удалось из него выбраться? — Редж кивнул. — Что вы сделали дальше?
— Испугавшись, что внутри машины могла остаться Молли, я стал нырять в попытках обнаружить её. Всё было напрасно. Я не смог найти утонувший автомобиль, меня всё время сносило течением.
— Это место весьма опасно в плохую погоду. Вам чертовски повезло, что вы сами спаслись, куда там спасать ещё кого-то! Кроме того, теперь известно, что когда машина упала в воду, Молли была уже мертва. В каком месте вы вышли на берег?
— Там есть такой каменистый пляж. Я проспал в хижине на берегу до утра, а потом пошёл искать Молли, но найти не смог. До Нью-Йорка я доехал на попутном грузовике.
— Почему вы не вернулись обратно к Грейлингу?
Под пристальным взглядом детектива Редж чувствовал себя некомфортно.
— Я испугался.
— Чего вы испугались? Вы сочли, что мистер Грейлинг имеет к этому какое-то отношение?
Редж тщательно подбирал слова:
— Молли пыталась шантажировать его из-за девушки, которая жила вместе с нами в летнем доме. Её зовут Венеция Гамильтон.
Детектив присвистнул: похоже, тут не всё так просто, как он предполагал.
— И какие же у Молли были основания для шантажа?
— Вам известно, что жена мистера Грейлинга погибла на «Титанике»? — Детектив кивнул. — Ну вот, я считаю, что это он убил её. — Редж рассказал, что миссис Грейлинг не было видно в последний день, что их каюта оказалась запертой, и про то, как на его глазах мистер Грейлинг и мисс Гамильтон вместе садились в шлюпку. — Вот это я нашёл у него в доме. — Редж передал детективу ключ и положил на стол стопку писем.
— Ого! Это серьёзное обвинение. Мистер Грейинг сказал нам, что мисс Гамильтон — подруга её покойной дочери и что он присматривает за ней, пока она приходит в себя после своей расстроившейся свадьбы.
Редж поджал губы:
— Боюсь, в этих письмах вы обнаружите совсем другую историю.
— Вы полагаете, она больше, чем друг семьи?
— Я в этом уверен. Я видел, как они целовались.
Детектив задумчиво вертел в руках письма.
— Мне придётся просмотреть их, и если я решу, что здесь есть состав преступления, я вызову мистера Грейлинга в участок на беседу. — Он поднялся. — Подождите, пока я найду кого-нибудь, кто осмотрит вашу рану, и ещё попрошу принести вам чаю — вы, англичане, ведь любите чай?
Пока врач накладывал на рану Реджа три металлические скобы, боль была невыносимой. Полотенце, которое ему дали держать, всё пропиталось кровью, и от этого ему стало дурно. Врач растворил в стакане с водой порошок аспирина фирмы «Байер», и Редж с благодарностью выпил лекарство.
Когда они закончили, вернулся О’Халлоран.
— В данный момент мистер Грейлинг возвращается на Манхэттен, чуть позже мы ему позвоним, — объявил он. — Нелёгкий вам выпал год, юный Редж. Вы спаслись с «Титаника», а теперь ещё это… Вы, наверное, потеряли друзей во время катастрофы?
— Да, — кивнул Редж, — лучшего друга Джона.
— Это оставляет пустоту внутри, — посочувствовал детектив. — Я тоже потерял лучшего друга. Его убили в прошлом году. Дня не проходит, чтобы я не вспомнил о нём и не пожалел, что не могу с ним поговорить. — Он потрепал Реджа по плечу. — Послушайте, а вы знаете про ирландскую женщину, которая живёт в Кингсбридже и разговаривает с духами погибших на «Титанике»? Говорят, у неё здорово получается. Не хотите попробовать? Вдруг она вступит в контакт с вашим другом. Как там её зовут?.. Энни Макгьюэн, — вспомнил О’Халлоран.
— Неужели Энни? Я с ней знаком.
— Да что вы! И какая она? С приветом?
Впервые услышав это выражение, Редж сначала не понял, что оно означает, но потом догадался:
— Нет. Вовсе нет. Она хорошая женщина и очень добрая.
— Ну, если вы захотите с ней связаться, вам нужно будет обратиться к отцу Келли из церкви Святого Иоанна в Кингсбридже. Когда създите, зайдите потом в участок, расскажите, как всё прошло.
Ближе к вечеру детектив О’Халлоран позвонил по телефону мистеру Грейлингу и узнал, что тот приехал.
— Попросите его прибыть в полицейский участок на Восьмую авеню. Пусть он спросит детектива О’Халлорана. Да, прямо сейчас, пожалуйста.
Редж представил себе недовольное лицо мистера Грейлинга, услышавшего это сообщение, и содрогнулся.
Рейдж весь извёлся, пока детектив допрашивал мистера Грейлинга. Ему было страшно находиться с тем даже в одном здании. Начнётся с того, думал Редж, что мистер Грейлинг впадёт в ярость по поводу похищения вещей из его тайника, а тут ещё и обвинение его в убийстве. Всё может очень быстро поменяться, и Реджа самого арестуют за кражу. Даже при наилучшем раскладе он лишится работы, а мистер Грейлинг никогда не даст ему рекомендацию. Редж был отброшен в самое начало, и совершенно не чувствовал в себе сил ещё раз проходить весь этот путь.
«Мне лучше вернуться в Англию, — подумал он. — Пришло время взглянуть своим страхам в лицо». Он попытался представить себе, как будет себя ощущать на круизном лайнере посреди океана. В уши тут же ударил шум воды, а в лёгких началось жжение. Может, он сумеет вытерпеть, если будет как можно меньше смотреть на океан, а самое лучшее — найдёт себе занятие ниже палубы.
Примет ли его мать, или, ступив на родной берег, он окажется бездомным? По крайней мере, в Саутгемптоне у него были друзья, которые пустят его пожить, пока он не встанет на ноги. Имело смысл вернуться к своим корням. А Флоренс… Редж изводил себя мыслями о том, найдёт ли он в себе силы выдержать, если встретит её с другим мужчиной. А ведь это он сам отпустил её на все четыре стороны.
Дверь открылась, и вошёл детектив О’Халлоран. Он сел и тут же приступил к делу:
— Мистер Грейлинг настаивает, что посадил свою жену в шлюпку, и считает, что каюту запер стюард. Он говорит, что в первом классе у стюардов были ключи от кают. Это так?
Редж с этим согласился.
— То есть он не оставил бы тело в каюте на весь день, учитывая, что стюард мог войти и обнаружить его? В письмах содержатся свидетельства того, что мистер Грейлинг был влюблён в мисс Гамильтон и пытался получить от миссис Грейлинг согласие на развод, но она была против. В отсутствие тела нет возможности утверждать, что было совершено преступление.
Детектив видел, что Реджа не удовлетворяет такое заключение.
— Послушайте, я думаю, вы ошибаетесь на его счёт, — заявил О’Халлоран. — Он не похож на негодяя и прямо вздохнул с облегчением, когда узнал, что вы спаслись, и хочет побеседовать с вами.
— Нет! — вскричал Редж. — Я не смогу.
— Почему? Я буду рядом. Он вам ничего не сделает. Мне кажется, он на самом деле ищет встречи с вами. Думаю, стоит послушать, что он хочет сказать вам.
Пока Реджа вели в допросную, он никак не мог унять дрожь. Мистер Грейлинг встал, чтобы поздороваться, и Реджа передёрнуло.
— Слава богу, ты жив, Редж! Мне сказали, что ты ранен в голову. Тебе оказали медицинскую помощь?
— Да, благодарю вас, сэр, — пробормотал Редж.
Мистер Грейлинг пристально посмотрел на него.
— Я понимаю, почему ты так плохо обо мне думаешь. Но уверяю тебя, я всегда искренне хотел тебе помочь. Моя жена была о тебе весьма высокого мнения.
— Благодарю вас, сэр.
— Если ты захочешь вернуться и работать на меня, я буду только рад.
Редж уставился в пол и покачал головой.
— В противном случае, — продолжил мистер Грейлинг, — я дам тебе рекомендации и некоторое выходное пособие, чтобы ты смог устроиться, пока не найдёшь новое место. У тебя есть какие-то планы на будущее?
— Я хочу вернуться обратно в Англию, сэр. — Редж всё ещё не мог заставить себя посмотреть тому в глаза.
— Тогда я куплю тебе билет. Кажется, «Лузитания» отправляется в плавание через четыре дня. Это тебя устроит, или ты хочешь задержаться в Нью-Йорке, чтобы попрощаться с кем-то?
Редж не хотел никаких подачек от мистера Грейлинга.
— Я могу отработать свой путь домой, сэр.
— Чепуха! — Мистер Грейлинг обратился к детективу О’Халлорану, но тот лишь пожал плечами. — Я оставлю на твоё имя билет в конторе «Гунард». Если ты пожелаешь, они поменяют его на любой другой рейс или выдадут тебе деньги. Пожалуйста, прими это как должное, Редж.
— Благодарю вас, сэр.
— Тебе надо где-то жить до отплытия. Ты можешь вернуться в свою комнату…
— Нет, мне есть где жить.
— Ну что ж, тогда прощай, и удачи тебе, Редж. — Мистер Грейлинг протянул руку.
Реджу не хотелось её пожимать. Он знал, что мистер Грейлинг лжёт. Если бы он посадил свою жену в шлюпку, а она вылезла из неё обратно, кто-нибудь бы уже подтвердил это — в газетах или на слушаниях. Эти случаи расследовались очень тщательно. Редж был воспитанным юношей, к тому же в комнате находился полицейский, и вообще неловко было бы не ответить на рукопожатие. Он сжал ладонь мистера Грейлинга и постарался побыстрей забрать руку.
Тем же вечером, но позже Джордж Грейлинг устроился с бокалом коньяка за столом у себя в кабинете. В руках он вертел ключ с гравировкой В78.
«Маргарет не должна была ехать со мной в Италию, размышлял он. — Зачем она это сделала?»
Неужели она подозревала, что у него роман? Хотела расстроить его? Жена пыталась спасти их брак, несмотря на плохое обращение с ней с его стороны. Если бы она только дала ему развод, как он просил, сегодня она была бы жива!
Он понимал, что на «Титанике» вёл себя с ней недостойно, пока метался между Венецией, которая была надёжно устроена в отдельной каюте на палубе «С», и своим семейным люксом на палубе «В». Ему совсем не хотелось возвращаться к Маргарет, когда в середине ночи Венеция отсылала его прочь. Его тяготило общение с женой, и он с трудом выдерживал совместные трапезы в ресторане. Ну почему она не склонилась перед неизбежным?
Он осуждал её упрямство. С его точки зрения, она была единственным препятствием на пути к обладанию прекрасной Венецией. Он планировал со временем жениться на девушке и при определённом везении зачать ребёнка. Маргарет для этого была слишком стара, тогда как Венеция могла ему родить. Теперь же всё рухнуло.
Мистер Грейлинг взял бокал и глотнул коньяка, чувствуя, как внутри разливается тепло.
В дверь постучали, и вошёл Фрэнк.
— Могу ли я ещё что-нибудь сделать для вас, сэр? — Его обеспокоило выражение лица хозяина. — Вы хорошо себя чувствуете?
— Нет, — признался мистер Грейлинг, — плохо. Заходи, Фрэнк. Садись. Выпей со мной.
Мистер Фрэнк замешкался, но потом подчинился, налив себе немного коньяка из графина.
— Благодарю вас, сэр.
— Ты уже знаешь, что Венеция бросила меня? — Мистер Грейлинг вздохнул, сокрушённо качая головой.
Мистер Фрэнк скривил губы:
— Я слышал об этом. Мне жаль, сэр.
— Я ведь любил её, Фрэнк. Я собирался жениться на ней и завести детей. Я думал, она разделяет мои чувства, а она играла со мной как со старым дураком. Она позволяла мне осыпать себя деньгами и подарками, а потом объявила, что уезжает в Европу к своим друзьям кататься на яхте. А я остался ни с чем: ни жены, ни дочери, ни Венеции. Она сказала, что не может быть замешана в скандале с убийством бедной Молли и чуть не утонувшим Реджем. Дело было в другом: ей просто наскучило. Я чувствовал это нутром.
— Она молодая, сэр. Для неё в этом доме было слишком тихо.
— Полагаю, в глубине души я знал, что из этого ничего не выйдет. Нью-йоркское общество насмехалось бы над нами, и Венеция с этим никогда бы не смирилась. Меня бы подняли на смех, а её окрестили охотницей за деньгами. — «Коей она, разумеется, и является», — с горечью подумал он. Он ещё отпил из бокала и дал себе слово никогда не подсчитывать, сколько ему пришлось потратить на неё за те три года, пока длился их роман.
— Она ещё может вернуться, сэр. Когда до неё наконец дойдёт, что лучше не всегда там, где нас нет. — Мистер Фрэнк невозмутимо потягивал коньяк.
— О, не сомневаюсь, что, как только у неё закончатся деньги, я получу от неё телеграмму. Так оно всегда и было.
— Я так понял, сэр, вы познакомились с ней задолго до плавания на «Титанике».
— Я знаю, что ты осуждаешь меня, Фрэнк, но ты должен понять: мы с Маргарет никогда не пылали страстью друг к другу. Я женился на ней не по любви, а ради денег. Вот такая ирония, учитывая, что, когда я увлёкся Венецией, она встречалась со мной тоже только из-за моих денег. — Мистер Грейлинг выдавил из себя смешок, больше похожий на кашель. — Как говорят, что подходит одному, должно подходить и другому. — Он осознал, что алкоголь развязывает ему язык, и подумал: «Зачем я откровенничаю с ним? А с кем мне ещё поговорить? К тому же Фрэнк всегда был лоялен ко всему происходящему».
— Вы собирались развестись с миссис Грейлинг?
— Она не хотела со мной разводиться. Бог свидетель, я просил её об этом… — Грейлинг потянулся к графину и налил себе щедрую добавку. — Редж считает, что это я убил её. Ты можешь в это поверить? Я — убийца?
— Я слышал подобные разговоры в доме и пресекал их. — Мистер Фрэнк смотрел в одну точку.
— Он сообщил об этом полиции! — воскликнул мистер Грейлинг, повышая голос. — Меня из-за этого вызывали сегодня в участок. Ты можешь себе такое представить?
— Это невероятно. Полиция поэтому и отпустила вас так скоро. Они ведь не арестовали юного Реджа? Надеюсь, что нет, он столько всего пережил.
— У него всё в порядке. Он возвращается в Англию. Я предложил купить ему билет. Но я не могу смириться с мыслью, что он мог подумать, что я убил жену, чтобы избежать скандала с разводом. По его мнению, я на такое способен… — Грейлинг покачал головой, невнятно бормоча. — И тем не менее, как оказалось, этим всё и кончилось. Я всё равно что убил её.
Дворецкий нахмурился:
— Вы устали, сэр. Может быть, вам лучше прилечь?
— Нет! Я должен поговорить с кем-то, а ты меня знаешь, Фрэнк. Ты ведь знаешь, что я неплохой человек. Ну да, я солгал, но не в том, в чём меня обвиняет Редж. Я никогда не смог бы хладнокровно убить её. Ты веришь мне?
— Конечно, сэр.
— Ей нездоровилось в последний день плавания. Господи, её рвало, и меня просто выворачивало от этих звуков, тем не менее я заглядывал к ней каждые несколько часов, чтобы убедиться, не надо ли ей чего. Ты понимаешь? В некотором смысле, я был хорошим мужем. Когда я проведывал её после ужина, она крепко спала, рядом с ней стоял флакон с каплями, и я решил, что она приняла их, чтобы заснуть. Только после этого я отправился к Венеции.
Закрыв глаза, Грейлинг представил себя в обществе ослепительной любовницы. Они пили шампанское, болтали и смеялись. Однако она не подпускала его к себе. Хотя, когда они оставались наедине, она могла бы и позволить ему пару вольностей, но нет. Венеция приказала ему сидеть в кресле, а сама оставалась в другом, в паре метров от него.
— За кого ты меня принимаешь? — игриво спросила она. — Пока у меня на пальце не будет кольца, ты от меня ничего не получить. Я и так тебе много чего позволила.
Грейлинг был просто счастлив находиться в её обществе, любоваться её совершенными чертами. А эти кошачьи глаза! Личико в форме сердца! Блестящие волосы цвета меди! А её бледная кожа, нежная, как персик. Он обожал её смех. Пока они были вместе, она казалась ему такой остроумной, однако, расставшись с ней, он не мог припомнить ни одного её удачного изречения. Она возбуждала его, и он не мог без неё. Когда они были не вместе, он считал минуты до следующей встречи. Мистер Фрэнк прочистил горло, прервав поток воспоминаний хозяина.
— Вы хотите сказать, что, когда судно натолкнулось на айсберг, вы находились с мисс Гамильтон, а не с женой?
— Это был всего лишь несильный толчок. Венеция встревожилась, но я заверил её, что ничего страшного не произошло. Потом в дверь постучал стюард и велел нам надеть спасательные жилеты и подниматься на верхнюю палубу. На всякий случай, как заверил он.
Это был стюард, который приносил Венеции еду в каюту. Он, должно быть, догадался о незаконной природе их отношений, но ничем себя не выдал. Стюард показал им, как завязывать жилеты, и проводил по Большой лестнице на шлюпочную палубу. Венеция шла позади Грейлинга, пригнув голову, её лицо загораживали поля шляпки. Она опасалась, что кто-нибудь из английских аристократов, находившихся на борту, узнает её. Могла бы не беспокоиться, все были слишком заняты собственным спасением.
— Я специально расспросил его, понимаешь. — Мистер Грейлинг тяжело поставил бокал на отполированный до зеркального блеска стол, расплескав коньяк. — Я спрашивал, всех ли пассажиров приведут стюарды, и меня заверили, что всех. Мне обещали. Я сказал, что у меня друг спит в каюте на палубе «В», и он ответил, что беспокоиться не надо, с моим другом всё будет в порядке. После этого мне и в голову не пришло волноваться за Маргарет.
— Значит, вы за ней не вернулись… — Тон у мистера Фрэнка был стальным. Он скорее утверждал, чем спрашивал.
— Боже мой! Всё произошло так стремительно. Ты не понимаешь. Они стали настаивать, чтобы Венеция села в шлюпку. Она умоляла меня сесть с ней. Она была напугана. Сказали, что сначала посадят всех женщин и детей, но, когда шлюпку начали спускать, в ней оставалось так много свободных мест, что я просто прыгнул в неё. — Грейлинг жадно отпил из бокала. — Ты должен верить мне, Фрэнк. Я бы не поступил так, если бы стюард не заверил меня, что Маргарет поплывёт на другой шлюпке. Это он виноват. Кроме того, никто не говорил, что судно тонет. Мы думали, что это мера предосторожности. И только когда мы отплыли на приличное расстояние, я увидел, что лайнер оседает в воду и накреняется… — Грейлинг вытянул вперёд руку, демонстрируя крен судна. — Вот тогда я и понял, что всё очень серьёзно. И даже когда оно ушло под воду, я всё ещё считал, что Маргарет спаслась, потому что мы всё-таки плыли первым классом. Ради всего святого! Я думал, что все эти люди, которые оказались в воде, были пассажирами третьего класса, что они замешкались и не успели вовремя подняться на шлюпочную палубу. Первый класс ожидаемо обслуживается лучше. — Он взглянул на дворецкого, надеясь на понимание.
Лицо мистера Фрэнка было непроницаемо, он не шевельнулся.
— Полагаю, вы поняли, что миссис Грейлинг не спаслась, только когда высадились на «Карпатию».
— Нет, гораздо позже! Во-первых, я должен был подкупить персонал, чтобы добыть каюту для Венеции, и успокоить её — она была очень расстроена. — Грейлинг громко икнул. — Потом я пошёл искать Маргарет. Я обошёл всё судно, но её нигде не было. Я подумал, может, она нашла себе каюту, и расспросил стюардов, но её никто не видел. Это было ужасно, Фрэнк. Ты не представляешь, что я пережил. Потом я наткнулся на Реджа, и он сказал мне, что пытался попасть в нашу каюту на «Титанике», но дверь оказалась запертой. — Из горла Грейлинга вырвался всхлип. — И тут до меня дошло страшное: это я запер дверь, когда выходил из каюты. — Мистер Грейлинг швырнул ключ на стол. — Я сделал это, чтобы её никто не побеспокоил. — И он начал рыдать в голос, прикрыв лицо руками; плечи его сотрясались.
Мистер Фрэнк взял в руки ключ и посмотрел на него. Он испытывал ужасное отвращение к человеку, сидевшему напротив. Каким же надо быть ничтожеством, чтобы бросить жену на тонущем судне?
— А другой ключ был? — медленно спросил он. — Если бы она проснулась, она смогла бы открыть дверь изнутри?
Мистер Грейлинг зарыдал ещё громче и покачал головой:
— Господи, я надеюсь, она не проснулась. Я молюсь, что она так и проспала до самого конца. Я любил её, Фрэнк. Да, любил. — Его обвислые щёки и воспалённые красные глаза представляли жалкое зрелище, Грейлинг выдохнул, и у него в ноздре лопнул пузырь соплей.
Мистер Фрэнк не произнёс ни слова, он даже не изменился в лице.
— Прошу тебя, не осуждай меня, — молил его мистер Грейлинг. — Я думал, ты меня поймёшь.
— Я вас понимаю, сэр. Будет лучше всего, если я помогу вам лечь в рстель. Вам, наверное, не стоит больше пить. — Он поднялся.
Мистер Грейлинг одним залпом осушил бокал. Дворецкий взял его под руку и помог подняться.
— Ты хороший человек, Фрэнк, — бормотал хозяин, не в состоянии устоять на ногах без помощи дворецкого. — Мне повезло, что у меня есть ты, и ты меня понимаешь.
— Благодарю вас, сэр. — Мистер Фрэнк тащил его по коридору к спальне.
Как они и договорились, Роберт подъехал к отелю в шесть часов и проводил Джульетту до автомобиля.
— Я не больна, — сказала она, стараясь говорить непринуждённо, не показывая вида, насколько она страшится надвигающегося вечера.
— В твоём положении надо быть осторожной, — ответил Роберт. Голос у него при этом был мягким, но лишённым страсти.
Всю дорогу Джульетте хотелось прикоснуться к нему, положить свою руку на его, но она не посмела. Вкус его поцелуев всё ещё оставался у неё на губах, но между ними всё уже было по-другому. Она чувствовала дамоклов меч лжи, нависший над ней. Как только они зайдут в дом, она объяснит, что беременна шесть месяцев, а не два, и предложит быстрый развод. Для неё это был единственный более-менее достойный выход из положения.
Дворецкий сопроводил их прямиком в столовую, где был накрыт к ужину стол. Слуга справился у Роберта, какое подавать вино, и как только он удалился, служанка принесла на закуску лёгкое сырное суфле.
Когда их наконец оставили одних, Роберт заговорил первым.
— Тебе оказывают медицинскую помощь в Саратога-Спрингсе? — спросил он.
— Да. Можешь поверить, врач посоветовал мне вышивать крестиком!
Роберт улыбнулся:
— Не могу представить тебя за этим занятием. Когда ты рассчитываешь родить? Ты поедешь рожать в Англию?
— Я планировала родить ребёнка в Саратога-Спрингсе, — произнесла она шёпотом, а потом, набрав воздуха, выдавила из себя роковую фразу: — Он появится в ноябре. — Муж посмотрел на неё так печально, что Джульетта пожалела, что не может забрать свои слова обратно. — Прости меня, — тихо произнесла она.
Роберт кивнул и, прочистив горло, спросил:
— Оставшиеся месяцы ты проведёшь у родственников?
Она покачала головой:
— У нас нет родственников в Саратога-Спрингсе. Мы с мамой арендуем коттедж. Мне жаль, что я солгала тебе, Роберт. Я ни в коей мере не планировала этого заранее.
— И всё-таки ты вышла за меня замуж, не сказав мне ни слова. Вот чего я не могу понять.
— Я не могла потерять тебя. Я хотела родить ребёнка в Саратога-Спрингсе, отдать его на усыновление и вернуться к тебе, как ни в чём не бывало, словно я просто провела лето с пожилыми родственниками. План был смехотворным, я знаю, но я молилась, чтобы ты ничего не узнал. Я клянусь, по натуре я не обманщица. Хотя ты теперь такого низкого мнения обо мне.
— В самом деле, ты меня удивляешь. Когда сегодня днём я понял, какой у тебя срок беременности и что этот ребёнок никак не может быть моим, я был в шоке. Я придумал ту деловую встречу, чтобы всё обдумать. Мне не хотелось наговорить тебе в запале того, о чём бы я потом мог пожалеть.
Как же Джульетте было стыдно! Роберт был порядочным и честным человеком, а вот она поступила отвратительно.
— Прошу, разреши мне всё объяснить, — попросила Джульетта. — Вопреки тому, что тебе могло показаться, я не из числа распущенных женщин.
Роберт потянулся через стол и приложил палец к её губам:
— Нет. Я не хочу ничего знать.
— Но я должна тебе рассказать…
Он покачал головой:
— Существуют такие темы, которые в нью-йоркских семьях не принято обсуждать. В частности, никогда не упоминаются связи, которые были до того, как супруги познакомились. Я не расскажу тебе, на ком я собирался жениться, пока не встретил тебя, и я не желаю знать, кто терял голову от любви к тебе. Ты меня понимаешь?
Джульетта запуталась. Да он никак имеет в виду, что не разведётся с ней? Но как такое возможно?
— Когда я сказал, что всегда мечтал стать отцом, я говорил правду, — продолжил Роберт. С другой стороны, я хочу быть с тобой, поэтому я решил, что стану отцом этому ребёнку, и мы всем скажем, что он наш. — Роберт потянулся через стол и сжал её руку. — В будущем, с благословения Господа, у нас будут ещё дети, и они станут ему братьями и сёстрами.
Джульетту охватила волна радости.
— Но как же мы это сделаем? Что скажут люди?! — воскликнула она.
У Роберта был готов ответ:
— В ближайшие месяцы, пока я буду запускать новые компании, я собираюсь много времени проводить в Калифорнии. Предлагаю снять там дом и нанять няню. Ты сможешь родить ребёнка, а твоя мама, если захочет, будет жить с нами. — Джульетта смотрела на него, не скрывая своего изумления. Он продолжил: — В Калифорнии великолепный климат, мы сможем содержать конюшни. Когда ребёнок подрастёт, мы отправимся в Англию, и ты познакомишь меня со своей семьёй.
У Джульетты голова шла кругом.
— Мама рассердится! Она уже тщательно и подробно распланировала нашу свадьбу в Глостершире.
— Что-то мне подсказывает, что она предпочтёт моё решение твоему плану отдать её внука на усыновление.
Должно быть, за последние несколько часов, после того как он узнал о её беременности, Роберт всё продумал. Джульетта откинулась на спинку стула и глядела на него, не переставая изумляться. Он настолько сильно любит её, что готов принять тот факт, что она носит чужого ребёнка! Ей казалось это невероятным и в то же время замечательным.
— Сможешь ли ты простить меня когда-нибудь? — спросила она.
Роберт пристально посмотрел ей в глаза. Его лицо оставалось серьёзным, но взгляд был полон любви.
— Разумеется, мне жаль, что ты не сказала мне раньше, но я тебя знаю и думаю, что понимаю мотивы твоих поступков. — Он поднёс её пальцы к губам и поцеловал. — Я люблю тебя, Джульетта. Ты — моя жена, и я хочу прожить свою жизнь рядом с тобой. Конечно я тебя прощаю.
После того как про неё написали в газете, на Энни обрушилось пугающее количество просьб связаться с родственниками выживших на «Титанике». Люди приезжали в церковь, чтобы лично уговорить отца Келли, умоляли в письмах. Как бы ей ни не хотелось расстраивать скорбящих, она физически не могла встретиться с ними со всеми. Кроме того, чтобы самой не сойти сума, она решила проводить не больше одного сеанса в неделю.
Отец Келли предложил выход: она напишет каждому из них короткое письмо, в котором объяснит, что у неё нет времени для индивидуальных встреч, но она знает, что их близкий покоится с миром. Если ей удастся добавить какую-то подробность, то это ещё лучше. Она внимательно изучала письма и обнаружила, что почти всякий раз ей удавалось прочитать между строк и сообразить, что именно они хотят от неё услышать. «Он не страдал. Она — со своими дедушкой и бабушкой. Он хочет, чтобы вы были счастливы». Иногда она советовалась с Финбаром: «Что мне им сказать?» — и ответ тут же возникал у неё в голове. И хотя по большей части её советы были стереотипными, Энни знала из ответов, что её просители находили в них утешение.
Вскоре после выхода газетной статьи церковные власти обратили внимание на то, что отец Келли вовлечён в спиритизм, и ему было категорически запрещено принимать участие в сеансах и велено призвать прихожан сделать то же самое.
— Я считаю, что они не правы, отгораживаясь от это-го, — горестно признался он Энни. — Но я обязан подчиняться их приказам. Сеансы у меня дома придётся прекратить. Но ничто не мешает мне выступить в роли почтового ящика, если ты согласна по-прежнему отвечать на письма.
Энни решила продолжать. Что бы ни говорила католическая церковь, она сердцем чувствовала, что делает хорошее дело. Каждый день, перед тем как засесть за вышивание, она в течение часа выводила своим крупным петлистым почерком ответы на письма. Помогая другим людям, Энни чувствовала себя сильной. Она ощущала себя частью сообщества выживших на «Титанике», и ей льстило, что люди доверяли ей свои истории. Почти всегда это помогало ей смягчить собственную боль.
Теперь у Энни не было времени подметать в церкви, но она всё ещё отвечала за цветочные украшения. По утрам она отводила Патрика в школу, покупала на рынке продукты и заходила в церковь. Помолившись, она бродила по храму, выбирая увядшие цветы и меняя воду в вазах. За этим её и застал Редж.
— Миссис Макгьюэн? — неуверенно спросил он, затаившись за колонной, словно не решаясь её беспокоить.
— Вы только гляньте! Это же Редж Партон! Господи, как я рада тебя видеть! — Энни говорила искренне. Она часто вспоминала его, испытывая благодарность за то, что в последние минуты своей жизни её Финбар был в заботливых руках. — Как ты сюда попал?
— Я приехал на «Рэпид Транзит». — Он говорил нервной скороговоркой. — Вы не пробовали? Часть маршрута проходит через туннели, и он очень быстрый. Намного быстрей трамвая.
Энни улыбнулась. Финбар тоже порадовался бы новомодной подземке, которая соединила их с городом.
— Ты приехал ко мне? — Да, я хотел попрощаться. Я возвращаюсь в Англию. Я подумал, что, может быть, вы найдёте минутку, чтобы поговорить со мной. Я не хочу вас отвлекать.
«Он хочет с кем-то связаться. Наверное, со своим другом Джоном. Возможно, я смогу ему помочь», — подумала Энни.
— Я буду тебе очень благодарна, если ты поможешь мне донести покупки вверх по ступеням ко мне домой, — между тем произнесла она вслух. — Больные колени не дают мне покоя, так что приходится идти не торопясь, но ты молод и силён.
Редж быстро поднялся со всеми её покупками и ждал наверху, пока она с трудом карабкалась по крутым ступенькам, морщась от боли.
— Мы подыскали новую квартиру на главной улице, но переедем туда только через месяц. Не могу дождаться.
Энни пригласила его в гостиную, где его восхищённый взгляд тут же привлекло платье из бледно-розового шёлка, лежавшее на столе у окна. Энни вышивала на нём цветущую сакуру на фоне поразительной красоты пагоды и озеро с мостом.
— Ну, не повезло ли мне, что я получила такую чудесную работу? Ты только посмотри на великолепные цвета ниток!
Энни заварила чай и села напротив гостя.
— Ты приехал из-за своего друга Джона? — спросила она. — Хочешь, чтобы я попробовала связаться с ним?
— Нет… не совсем. — Похоже, его что-то тревожило, и Энни подождала, пока он соберётся с духом. — На судне в первом классе была супружеская пара, мистер и миссис Грейлинг. Он выжил, она — нет. Я думаю, что он мог убить её и запереть в каюте. Я обращался в полицию, но, чтобы предъявить ему обвинение, нет достаточных оснований. Я полагаю… Меня бесит, что ему это сойдёт с рук.
— Ты хочешь, чтобы я попыталась поговорить с ней, — догадалась Энни.
— Я и сам не знаю, зачем я пришёл. Я даже не уверен, что верю во всё это. — Он помахал рукой в воздухе.
— Скажу тебе по секрету: я и сама не поручусь, что верю. — Она заговорщически улыбнулась. — Одно могу сказать точно: это помогает. Благодаря этому мне удалось пережить худшие моменты, когда я думала, что схожу с ума. И другие люди говорили мне, что им это тоже помогло. Итак, мы попробуем связаться с миссис Грейлинг, но, имей в виду, я ничего не обещаю.
Она поставила между ними столик, зажгла свечу и жестом показала Реджу, что хочет взять его за руки. Энни закрыла глаза и начала концентрироваться. Слова, которые она услышала, не принадлежали леди из высшего класса.
— Ты что тут делаешь, старик? Ты же сам всегда говорил, что религия — это сплошная ерунда на постном масле?
— Это Джон, — выдохнул Редж. Он почувствовал, как волосы у него на затылке зашевелились.
— Ехал бы ты домой, да женился на какой-нибудь красотке и завёл детишек, пока песок из тебя не посыпался. Самого симпатичного сына назови в мою честь.
— Хорошо, согласился Редж, — со слезами в голосе.
Всё это было очень странно. Энни говорила своим голосом, но он слышал интонации Джона с характерным ньюкаслским акцентом.
Потом Энни снова заговорила.
— Есть ли миссис Грейлинг, которая была на «Титанике»? — Она замолкла надолго, прислушиваясь, но почувствовала лишь страшную усталость. Энни не сразу поняла, что усталость и была посланием. — Думаю это означает, что она спала, когда судно опускалось под воду, — произнесла Энни вслух, и затем ей послышался отдалённый голос: — Скажите Реджу, чтобы он не переживал. Я счастлива. Я рада, что попала сюда.
— А её дочь Алиса рядом? — спросил Редж.
— Конечно. Матери всегда встречаются там со своими детьми.
— Можете спросить у неё, не муж ли её убил?
Энни сосредоточилась.
— Она говорит: «Мой муж глупец, но не подлец». Я думаю, это и есть её ответ.
Редж глубоко вздохнул. Если это правда, он может расслабиться. Миссис Грейлинг вполне могла так ответить. Он надеялся на это.
Энни какое-то время продолжала прислушиваться, однако больше ничего не прозвучало. Она открыла глаза и выпустила руки Реджа.
— Ты узнал, что хотел?
— Думаю, да. Благодарю вас.
— Рада была повидаться с тобой, Редж. Ты вёл себя героически. Мой муж читал про тебя в газетах. Ты оказался в автомобиле, упавшем в океан, и пытался спасти девушку, которая была на пассажирском сиденье. Мы сразу вспомнили, как храбро ты спасал нашего сына.
Редж покраснел до корней волос.
— Прошу вас, не говорите об этом, — взмолился он. — Я не герой. Вот Лайтоллер и Лоу, и капитан Ростон с «Карпатии» — они настоящие герои. Я лишь спасался сам.
— И всё же ты смелый. Я это вижу.
На обратном пути, спустившись в подземку, Редж размышлял о том, зачем он всё-таки ездил к Энни. Спиритизм — это всё чепуха. Может ли существовать такое место, куда души отправляются после смерти и воссоединяются там со своими близкими? Если там собираются все умершие, то за все времена там должно было их скопиться слишком много, учитывая, что люди продолжают умирать каждый день. К тому же если души могут передавать послания обратно на землю, то почему бы им не делать это всё время? Они бы совали свой нос во все дела, доставая своих родственников советами и просьбами. И всех убийц можно было бы переловить, потому что их жертвы указали бы на них. Нет, этого быть не могло.
И всё же голос был очень похож на Джона. Он правильно сделал, что поехал к ней. Теперь у него было чувство, что он сделал всё возможное.
В тот вечер, когда Симус вернулся с работы, Энни рассказала ему про визит Реджа. Муж по-прежнему был весьма скептически настроен по поводу её способности говорить с духами, но она иногда обсуждала с ним свои сеансы, чтобы узнать его прагматичную точку зрения.
Поедая котлеты с картофельным пюре, он слушал её рассказ о сеансе.
— Редж приехал не за тем, чтобы поговорить с духами, — заключил Симус, когда она умолкла. — Он хотел проверить, не виним ли мы его в гибели Финбара. Духи были лишь предлогом.
Энни припомнила, как Редж нервничал, появившись в церкви, и как он расслабился, когда она с ним поздоровалась.
— Я никогда и не винила его. Ну, может, только в первый момент, когда он сообщил мне об этом, но не потом, когда я выслушала его рассказ.
— Нет, но он порядочный малый, и, окажись я на его месте, я бы точно переживал. Теперь с твоим благословением он может спокойно возвращаться домой в Англию.
На Энни внезапно нахлынула волна любви к мужу. Он был таким добрым, и уверенным, и мудрым. Она встала и, обойдя стол, обняла его сзади, обхватив руками за пояс и уткнувшись лицом в шею. После работы он помылся, и она чувствовала исходящий от его кожи запах мыла.
— Я никогда не говорил тебе кое о чём, Энни, — сказал он, понизив голос, чтобы его не услышали дети. — А стоило бы. Я часто думаю о том, что с вами произошло на «Титанике». Я снова и снова обдумываю это и хочу, чтобы ты знала: на твоём месте я поступил бы точно также. Вот и всё.
— Спасибо тебе, — прошептала она.
Энни вспомнила, как четырнадцать лет назад, увидев Симуса в лавке, попросила подругу познакомить их. В те времена она была смелой девушкой и каким-то образом поняла, что надо поступить именно так. И несмотря на трагедию, с которой им пришлось столкнуться, она была с ним счастлива.
Когда Редж явился в контору «Гунард», чтобы узнать, выполнил ли мистер Грейлинг данное обещание, к величайшему удивлению, он обнаружил там билет в первый класс на своё имя.
— Вы уверены, что здесь нет ошибки? — спросил он.
Служащий проверил.
— Всё правильно. Редж Партон. Тут для вас ещё есть письмо. — Служащий вручил ему конверт без штампа, но с именем Реджа.
Редж отошёл к скамейке, стоявшей тут же в конторе, и вскрыл конверт. Обе стороны листка были исписаны мелким аккуратным почерком, а подпись в конце гласила
Письмо начиналось с пересказа исповеди мистера Грейлинга о его причастии к смерти супруги.
В конце Фрэнк желал Реджу всего наилучшего и удачи во всех делах.
Погружённый в размышления, Редж свернул письмо и положил его обратно в конверт. Он надеялся, что миссис Грейлинг так и не проснулась, пока судно тонуло, альтернатива была бы невыносимой. Ах, если бы он стучал громче или настоял на том, чтобы стюард отпер дверь каюты, тогда он мог бы спасти её. Однако стюард сказал, что Грейдинги должны были давно уйти. Он не виноват и Редж не виноват. Виноват её муж. Мистер Грейлинг не был злодеем, но он был человеком слабым и эгоистичным и, судя по всему, исполненным жалости к себе. А Венеция оказалась абсолютной пустышкой, как Редж и предполагал.
Редж решил, что раз мистер Фрэнк считает, что он должен принять билет, то так оно и будет. На минутку он представил, как сидит в ресторане первого класса и кто-то вроде него самого подаёт ему филе-миньон. Редж с удовольствием повалялся бы на кровати с балдахином и насладился отдельной ванной, но всё это было просто смешно. У него даже не было подходящей одежды. Он не сможет поддержать беседу с пассажирами первого класса. Нет. Всё это не для него.
Редж вернулся к стойке и спросил служащего.
— Сколько стоил этот билет и почём каюта в третьем классе?
Разница между ними составляла четыре тысячи долларов, или около восьмисот фунтов в британской валюте. Он столько всего сможет сделать на оставшиеся деньги! Ему хватит, чтобы начать своё дело в Саутгемптоне. Но какое дело?
Идея появилась почти сразу. Он думал открыть ресторан британской кухни на Манхэттене, а почему бы не открыть американский у себя на родине? Он может подавать кока-колу и хот-доги. Они полюбились ему, так почему они не понравятся другим англичанам?
В свой последний день в Нью-Йорке Редж встал рано. Сперва он подошёл к киоску с газировкой и поинтересовался, кто поставляет им кока-колу. Получив адрес, он отправился по нему на подземке и, придя на место, вызвал менеджера. К нему вышел парень практически его возраста, что придало Реджу уверенности.
— Я открываю в Саутгемптоне, в Англии, кафе и хочу импортировать кока-колу, — объяснил он.
Менеджер тут же принёс бланки для заказов, прайс-листы, цены на доставку и импортные лицензии.
— Я сделаю вам хорошую скидку, если вы закажете хотя бы тысячу банок, — пообещал он.
Договорившись о цене на тысячу банок, Редж тут же заплатил за них. Через три недели он заберёт партию в доках Саутгемптона. Он вернулся в город подземкой и прикупил там поп-корна, печенья «Орео» и картофельных чипсов с игрушкой внутри пакета, — дома он ничего такого не видел. Он расспросил владельцев магазинов об их поставщиках, но решил сначала посмотреть, будут ли уже закупленные товары пользоваться спросом. Напоследок он остановился поболтать с продавцом хот-догов на Таймс-сквер. Его интересовало, в чём секрет успешной торговли.
— Клади побольше лука, и пусть они сами наливают кетчуп и горчицу.
Редж записал всё в маленький блокнотик вместе с адресами всех своих новых контактов. Неплохо для одного дня.
Когда на следующее утро он грузился со всеми своими ящиками на «Лузитанию», ему было не по себе. Это судно было намного меньше, чем «Титаник», и, хотя его спустили на воду в 1906 году и оно приняло на борт своих первых пассажиров в 1907-м, оно уже выглядело устаревшим. Каюта третьего класса оказалась удобная и чистая, с полами и стенами, отделанными панелями из сосны. Здесь же имелась раковина, да и туалет находился рядом.
В обеденном салоне стояли длинные столы, еда была стандартной, но вполне приличной.
Как только они отчалили, Редж поднялся в радиорубку, чтобы послать маркониграмму матери. Он чуть не сжевал кончик карандаша, обдумывая текст своего послания, но в конце концов написал просто:
Он думал, что не захочет подниматься на палубу, но ноги сами понесли его туда. Редж стоял у перил и наблюдал, как они проплывают мимо Говернорс-Айленда, Эллис-Айленда, статуи Свободы и выходят в открытый океан. Было начало сентября, погода стояла ясная, вода сверкала на солнце, создавая праздничное настроение. У него в голове звучала песня «Приходите и слушайте, приходите и слушайте регтайм-оркестр Александра». Она всё крутилась и крутилась, и он никак не мог вспомнить, где слышал её в последний раз. Но потом он припомнил: это была одна из песен, которую играл оркестр на тонущем «Титанике». Ощущение было зловещим, но он не мог выбросить мелодию из головы.
На второй вечер за ужином было объявлено, что утром состоится служба, так как они будут проходить недалеко от места гибели «Титаника». Редж решил не ходить на службу. Несмотря на всё то, что ему прошлось пережить, в существование Бога он так и не поверил. Всё это не имело смысла. Вместо этого, когда они плыли по району крушения, он поднялся на палубу, закурил сигарету и, глядя на океан, думал обо всех, кто погиб.
— Прощай, друг, — прошептал он, обращаясь к Джону. — Мне всегда будет тебя не хватать. — А миссис Грейлинг он просто сказал «спасибо».
Переход до Саутгемптона занял семь дней. Редж не общался с другими пассажирами, но и не страдал от одиночества. Он сидел со своим блокнотиком, строил планы и рисовал расстановку столов в своём будущем кафе. Иногда он думал, как его встретит мать. Чем ближе они подплывали к дому, тем больше ему хотелось увидеть братьев и попросить прощения за то, что целых пять месяцев не выходил на связь. Неужели на самом деле так мало времени прошло с того момента, как он отплыл на «Титанике»? Ему казалось, что пролетела целая жизнь.
Когда на горизонте показалась английская земля, Редж стоял на палубе. Все его вещи уже были упакованы, и он собирался наблюдать, как буксиры будут вести судно в гавань. Работая в «Уайт Стар Лайн», он в это время сбивался с ног, чтобы всё прибрать и сойти на берег, как только последний пассажир покинет судно. Теперь эту работу пусть делает кто-то другой.
Показалась набережная, навстречу им вышли буксиры, и двигатели судна прекратили работу. Воздух наполнился оглушающим шипением высвобождающегося пара, но как только оно стихло, Редж обнаружил, что на берегу происходит праздник: там свистели в свистки и радостно размахивали флажками. Может быть, на борту была какая-то важная персона? Он проследил за источником шума и обнаружил группу человек из тридцати, они подпрыгивали, кричали и махали руками. Некоторые пассажиры «Лузитании» начали махать в ответ.
Буксиры медленно вели судно вокруг буйков, держась подальше от других судов. Редж уже собрался было спуститься за вещами, когда нечто в оживлённой группе встречающих привлекло его внимание. Они держали белый плакат, на котором чёрными буквами было написано:
Прямо перед толпой, немного в сторонке, стояла девушка в синем пальто, и внезапно он понял, что это Флоренс. Они узнали друг друга одновременно, хотя между ними ещё оставалась добрая сотня ярдов, а палубы были заполнены сотнями пассажиров. Она встала как вкопанная, и он понял, что она смотрит на него. Он поймал её взгляд, и на несколько мгновений они словно остались совершенно одни. Время точно застыло для них обоих, и в ту же секунду Редж понял, что хочет жениться на ней.
Флоренс обернулась к остальным, и Редж увидел, как она указывает на него. Они все начали выкрикивать его имя и отчаянно свистеть в свои свистки.
Момент единения с Флоренс миновал, но Редж почувствовал, как внутри него растёт уверенность, что впереди у них будет ещё много таких счастливых мгновений.
© Перевод. Е. Елистратова, 2023
© Издание на русском языке AST Publishers, 2023
Тишину в столовой нарушало только тиканье больших, украшенных инкрустацией и резьбой часов на каминной полке да еще деликатный шелест салфетки из плотной льняной ткани. В огромном обеденном зале, где холодно было так, что у Эдвины немели пальцы, за столом сидели одиннадцать человек. Опустив глаза, она взглянула, как в лучах утреннего солнца сверкает на пальце кольцо невесты, и улыбнулась, бросив взгляд на другой конец стола, где сидели родители. И пусть отец ее устремил взгляд в тарелку, она видела, как он лукаво улыбается краешком рта. И еще она точно знала, что под столом он держит руку мамы. Предоставленные самим себе, ее родители постоянно поддразнивали друг друга, смеялись и игриво перешептывались, и друзья их частенько говорили: неудивительно, что у этой пары шестеро детей! В сорок один год Кейт Уинфилд выглядела ничуть не хуже, чем в восемнадцать: сохранила гибкую фигуру и тонкую талию. И если смотреть со спины, зачастую было трудно отличить Кейт от Эдвины, старшей дочери, такой же высокой, с блестящими темными волосами и огромными голубыми глазами. Мать и дочь были очень близки – их семья вообще была очень дружной: они много смеялись, болтали, а случалось – плакали, обнимались и шутили, и без озорных проделок не проходило и дня.
И сейчас Эдвина едва могла сохранять серьезное лицо, глядя, как брат Джордж выдыхает облачка пара в арктическом холоде столовой, которую дядя Руперт, он же лорд Хикам, любил вымораживать, как на Северном полюсе. Ни к чему подобному дети Уинфилдов привычки не имели. Куда комфортнее теплый климат Калифорнии и удобство американской жизни. Месяцем раньше они прибыли сюда из Сан-Франциско, чтобы погостить у тети с дядей и заодно объявить о помолвке Эдвины. История, похоже, решила повториться – Англия в их семействе играла роковую роль. Двадцать четыре года назад Элизабет, сестра Кейт, вышла замуж за лорда Руперта и прибыла в Англию, чтобы стать виконтессой и хозяйкой поместья Хавермур. В двадцать один год она повстречала лорда Хикама, который был намного старше, когда приехал в Калифорнию в компании друзей, и влюбилась до смерти. Более двадцати лет спустя ее племянники и племянницы ломали головы над загадкой этой страсти. Сухой, неприветливый, до ужаса негостеприимный лорд Хикам, похоже, никогда не смеялся, и всем им было ясно, что ему ужасно неприятно уже само присутствие в доме детей. То есть не то чтобы он их не любил, спешила объяснить тетя Лиз, просто не привык к ним, поскольку собственных детей у лорда никогда не было.
Наверное, именно поэтому лорд пришел в ярость, когда Джордж запустил пару-тройку крошечных головастиков в его стакан с элем (это когда дядя Руперт вернулся с утиной охоты, на которую ездил вместе с их отцом). По правде говоря, Руперт давно перестал мечтать о собственных детях, но когда-то давно понимал, что ему нужен наследник, чтобы было кому оставить и Хавермур, и прочие обширные поместья. В конце концов стало ясно, что Великий План ничего подобного не предусматривает. Первая супруга лорда успела настрадаться выкидышами, прежде чем умереть от неудачных родов за семнадцать лет до того, как лорд женился на Лиз, которую он без конца корил за то, что она тоже не подарила ему детей. Конечно, он не хотел иметь их в таком количестве, как Кейт и Бертрам, и уж точно желал бы видеть более воспитанными, нежели их дети. Совершенно возмутительно, выговаривал он жене, что только не сходит им с рук! Но таковы уж американцы, это всем известно. Ни чувства собственного достоинства, ни умения держать себя в руках, ни образования или хотя бы подобия дисциплины. Однако он испытал огромное облегчение, когда Эдвина собралась замуж за юного Чарлза Фицджеральда. Похоже, девица не столь уж безнадежна, проворчал он, когда Лиз сообщила ему эту новость.
Лорду Хикаму сравнялось семьдесят, и он, мягко говоря, не обрадовался, когда Кейт написала сестре, спрашивая, нельзя ли им всем приехать да пожить у нее. Они собрались в Лондон, чтобы встретиться с Фицджеральдами и объявить о помолвке, но Руперта шокировала мысль, что они все заявятся после этого в Хавермур.
– Что, со всем выводком? – Казалось, лорд пришел в ужас, когда за завтраком Лиз осторожно задала ему вопрос. Наступало время Рождества, а они собирались приехать в марте. Лиз надеялась, что у нее в запасе достаточно времени, чтобы убедить Руперта. Кто знает – может, он и в самом деле даст согласие? Лиз отчаянно хотелось, чтобы сестра приехала и чтобы дети оживили ее унылое существование. За двадцать четыре года жизни с Рупертом она возненавидела Хавермур и тосковала по сестре и счастливому детству, которое было у них в Калифорнии.
Жить с Рупертом было тяжело, и их брак так и не стал тем союзом, о котором она мечтала. Сперва ее впечатляли величавость надменного аристократа, титул, подчеркнутая учтивость в обращении и рассказы о «цивилизованной жизни» в Англии. Разница в возрасте у них составляла двадцать пять лет, и, прибыв в Хавермур, Лиз была неприятно поражена мрачной и угнетающей атмосферой имения, в котором к тому же царила ужасающая разруха. В те дни у Руперта имелся также дом в Лондоне, но вскоре Лиз поняла, что он им даже не пользуется. Через четыре года, ни разу не появившись в этом доме, он продал его одному из своих добрых друзей. Она понимала, что ей помогли бы дети, и жаждала завести настоящую семью и услышать, как в мрачных залах звучит эхо детских голосов, но год шел за годом, и стало ясно, что судьба распорядилась иначе, и она жила лишь встречами с детьми Кейт в редкие наезды в Сан-Франциско. Но в конце концов даже в этих маленьких радостях ей было отказано, поскольку Руперт сделался слишком болен, чтобы путешествовать, а потом и вовсе объявил, что стал слишком стар. Подагра, ревматизм и почтенный возраст отныне не позволяли ему странствовать по миру, и нужно было, чтобы жена заботилась о нем день и ночь. Лиз оказалась запертой в Хавермуре, как в ловушке. И чаще, чем ей бы хотелось признать, она мечтала о том, чтобы вернуться в Сан-Франциско, но все эти годы ее мечты так и оставались мечтами. Поэтому приезд Кейт и детей имел для нее особенное значение, и она была очень благодарна Руперту, когда он сказал, что они могут приехать, лишь бы не вздумали остаться у них насовсем.
На такое счастье Лиз даже не надеялась. В последний раз родственники приезжали сюда несколько лет назад, и она ликовала. Все эти годы она только и мечтала, чтобы снова прогуляться с сестрой по саду. Когда-то их можно было принять за близнецов, да и теперь Лиз поразил вид сестры, которая выглядела молодо и привлекательно и, похоже, была до сих пор влюблена в Берта. Уже в который раз Лиз горько пожалела, что вообще вышла за Руперта, и все эти годы задавалась вопросом – какой была бы ее жизнь, не сделайся она леди Хикам. Вышла бы замуж в Штатах…
В юности они с Кейт были такими беззаботными и счастливыми – дома, с обожающими их родителями. Когда им стукнуло восемнадцать, обеих стали вывозить в свет, и девушки наслаждались жизнью: званые обеды, балы, вечеринки, – а потом откуда ни возьмись появился Руперт, и Лиз уехала с ним в Англию. Прожив почти полжизни, она так и не почувствовала себя дома. Ни в одной мелочи не удалось ей изменить порядки, заведенные Рупертом до того, как она приехала в Хавермур. Собственно, Лиз так и осталась здесь гостьей, которая не имеет ни влияния, ни власти и которой даже не рады. Поскольку она не сумела произвести на свет наследника, и само присутствие ее здесь потеряло смысл.
Как непохожа на ее серые будни жизнь сестры! Разве Кейт сможет ее понять? Молодой темноволосый красавец муж и шестеро прекрасных детей, которые появлялись, как дар Небес, с завидным постоянством на протяжении двадцати двух лет счастливого брака. Три сына и три дочери обладали веселым нравом и крепким здоровьем. Унаследовав ум и красоту родителей, все, как отец, отличались живым чувством юмора. И вот что удивительно: любой, кто знал Кейт и Берта, сказал бы, что они одарены слишком щедро, и тем не менее им если и завидовали, то по-доброму, потому что сомнений не было: они-то свое счастье заслужили. Лиз тоже не позволяла себе зависть черного толка, хоть и завидовала сестре и нередко высказывалась вслух. Это казалось правильным, потому что Кейт и Берт были людьми достойными, воплощением честности, порядочности и доброты. И они отлично сознавали, что счастье – их главное богатство, о чем считали необходимым говорить с детьми. Лиз грустила о любви, которой никогда не знала: ребенка, супруга, – и нежной любви, которая крепко связала Кейт и Бертрама. За долгие годы жизни с Рупертом Лиз научилась сдержанности. Говорить ей было не с кем, да и не о чем. Руперт никогда особенно ею не интересовался. Пока был помоложе, его занимали дела поместья: утки, куропатки и фазаны – и охота: лошади и собаки. Жена была ему без особой надобности, особенно теперь, когда его мучила подагра. Лиз годилась для того, чтобы принести ему вина, вызвать прислугу и помочь лечь в постель. Его покои находились далеко от ее спальни, в другом конце длинного коридора, так было заведено давно – с тех пор, как он понял, что детей она ему не родит. Что их связывало? Только сожаления, да общий дом, да ледяное одиночество. Поэтому принять у себя Уинфилдов значило распахнуть настежь ставни, сорвать тяжелые шторы навстречу свежему чистому воздуху калифорнийской весны.
Икота и сдавленный смешок послышался с другого конца стола, противоположного тому, где сидели Лиз и Кейт по обе стороны от лорда Руперта, но он сделал вид, будто ничего не слышит. Сестры обменялись улыбками. С момента приезда четы Уинфилд Лиз, казалось, помолодела лет на десять. Присутствие сестры, племянников и племянниц, как всегда, вернуло Лиз к жизни, а у Кейт разрывалось сердце при виде состарившейся сестры, ее одинокой жизни в унылой сельской глуши, в доме, который она ненавидела, с человеком, который, очевидно, ее не любил, причем не любил никогда. А теперь она страдала из-за их отъезда. Не пройдет и часа, как их здесь уже не будет, и одному богу известно, приедут ли они еще когда-нибудь в Англию. Кейт пригласила сестру в Сан-Франциско, чтобы помочь с приготовлениями к свадьбе Эдвины, однако Лиз понимала, что не сможет надолго оставить Руперта, но приехать в августе на свадьбу обещала.
Икота на другом конце стола была сущим облегчением, предоставив возможность Кейт перевести взгляд на Алексис, почти шестилетнюю озорницу, которой Джордж что-то шептал, а та едва не лопалась от смеха.
– Шшш! – шепнула Кейт, быстро взглянув на Руперта.
У них-то за завтраком бывало шумно, точно на пикнике в честь Дня независимости, но здесь нужно было вести себя прилично. И на этот раз дети очень старались соблюдать установленные Рупертом правила, к тому же тот с возрастом, кажется, немного смягчился: несколько раз брал с собой на охоту шестнадцатилетнего Филиппа, и юноша – хоть и признался отцу, как ему противно это занятие, – был неизменно вежлив и благодарил дядю. Очень в духе Филиппа, который вечно хотел всем угодить. Неизменно добрый, вежливый, мягкий и поразительно чуткий для своего возраста юноша. Из всех детей Уинфилдов был самым ответственным. С трудом верилось, что ему всего шестнадцать. Разумеется, исключением была Эдвина, но той уже исполнилось двадцать, и через пять месяцев она обзаведется мужем и собственным семейным очагом, а еще через год, надо надеяться, и ребенком. Кейт постоянно приходилось себе напоминать, что ее старшенькая достаточно повзрослела, чтобы выйти замуж и завести детей.
Сейчас они возвращались домой, где их ждали предсвадебные хлопоты. Чарлз также возвращался вместе с ними в Штаты. Ему было двадцать пять, с Эдвиной они случайно познакомились в Сан-Франциско, он влюбился по уши, и с прошлого лета они встречались.
Домой Эдвина и Кейт везли целые ярды купленной в Лондоне чудесной ткани цвета слоновой кости. Свадебное платье взялась шить личная портниха Кейт. Это должно быть настоящее произведение искусства с вышивкой крошечными жемчужинками. А над фатой уже трудилась француженка, недавно приехавшая в Лондон из Парижа. Привезти фату в Сан-Франциско в конце июля должна была леди Фицджеральд. А до этого предстояло переделать кучу дел. Бертрам Уинфилд был далеко не последней личностью в Калифорнии. Его семья владела одной из самых популярных газет в Сан-Франциско, и предполагалось, что на свадьбе будет присутствовать не одна сотня гостей. Над списком Кейт и Эдвина трудились почти месяц, и там набралось уже больше пятисот кандидатур. Но Чарлз только рассмеялся, когда Эдвина предупредила, что гостей может быть еще больше.
– В Лондоне было бы куда страшнее. Два года назад, когда выходила замуж моя сестра, на свадьбе было более семисот приглашенных. Слава богу, я тогда еще торчал в Дели.
Последние четыре года Чарлз провел в путешествиях. После двух лет в Индии вместе с армией он предпринял поездку в Кению, где провел год. Эдвине ужасно нравилось слушать его рассказы о тех приключениях, что происходили там. Она умоляла его отправиться на месяц в Африку, но Чарлз решил быть поближе к цивилизации. Они планировали провести осень в Италии и Франции, а в Лондон хотели вернуться к Рождеству. Эдвина очень надеялась, что к тому времени будет в положении. Она была безумно влюблена в Чарлза и хотела большую семью, такую же, как ее собственная, и супружеские отношения, наполненные счастьем, как у ее родителей. Не то чтобы они никогда не ссорились: еще как ссорились. Когда мама выходила из себя, в их доме в Сан-Франциско буквально дрожали люстры! Но гнев всегда побеждала любовь. А еще была нежность, и сопереживание, и умение прощать. И что бы ни случилось, все видели, как любили друг друга Кейт и Бертрам. Именно так хотела жить Эдвина с Чарлзом, не больше, но и не меньше. Ей не требовалось ни положения, ни титула, ни особняков – ничего из того, что столь неосмотрительно привлекло тетю Лиз к напыщенному Руперту. Ей хотелось доброты, чувства юмора, живого ума, чтобы вместе можно было смеяться, болтать и работать. Правда, заботиться о куске хлеба им не придется: их ждала легкая и приятная жизнь. Чарлз любил спорт, развлечения в компании друзей, ему никогда не приходилось зарабатывать на жизнь, но ему внушили правильные ценности, и за это она его уважала. Придет день, и он займет место своего отца в палате лордов.
А еще Чарлз, как и Эдвина, хотел, чтобы у них было не меньше полудюжины детей. У ее родителей могло быть семеро, но один малыш умер при рождении – мальчик, который шел следующим за ней и предшествовал Филиппу, отчего у брата развилось повышенное чувство ответственности. Став таким образом старшим из сыновей, он как будто занял чужое место и принимал близко к сердцу все, что делал, отчего на плечи его ложилась дополнительная ответственность. И это здорово облегчало жизнь двенадцатилетнему Джорджу, который считал своей главной жизненной задачей развлекать всех вокруг, начисто забывая обо всякой ответственности. Он при каждом удобном случае изводил Алексис и младших и полагал, будто именно ему выпала честь избавить старшего брата от излишней суровости характера, что он и делал, устраивая кавардак в его кровати или запуская ужей в его ботинки. Очень кстати приходились мыши в карман или перец в утренний кофе – это чтобы день начался правильно. Филипп искренне полагал, что Джордж послан ему, дабы отравить существование, и когда ему – что случалось нечасто – нравилась девочка, Джордж выскакивал, как черт из табакерки, и давал советы, словно обладал опытом по женской части. У Джорджа вообще отсутствовало это качество – застенчивость. Он вел себя запанибрата с кем угодно. На корабле, который доставил их в Англию, Кейт и Бертраму проходу не давали новые восторженные знакомые их сына: «О-о, так вы родители Джорджа!» – и Кейт внутренне содрогалась, гадая, что он натворил на этот раз. Зато Бертрам смеялся – его забавляли безобидные розыгрыши мальчика и живость его натуры. Самой робкой из всех детей была следующая за Джорджем малышка Алексис, с ореолом светлых кудряшек и огромными голубыми глазами. У остальных были темные волосы и синие глаза, как у Кейт и Бертрама, и только Алексис уродилась такой светленькой, что на солнце ее волосы казались белыми. Похоже, ангелы, наделив Джорджа и храбростью, и лукавством сверх меры, для равновесия одарили Алексис чем-то более редким и ценным. Куда бы ни шла девочка, с нее не сводили восхищенных взглядов, и вслед слышалось: «Какая же хорошенькая!» И в считаные минуты она вдруг пропадала, растворялась в воздухе, чтобы через несколько часов появиться опять, тихо и спокойно, словно прилетев на невидимых крыльях. Для Кейт она была «моя дочурка», а для Бертрама – «крошка», счастливо жила в окружении домашних, под их надежной защитой, и крайне редко разговаривала с посторонними. Алексис могла проводить долгие часы в саду, где плела венки, чтобы украсить мамину прическу. Родители были для нее всем на свете, хотя и Эдвину она тоже любила. Только вот самой Эдвине была ближе четырехлетняя Френсис, или Фанни, как ее все называли, с милыми розовыми щечками, пухлыми ручками и крепкими ножками. Ее улыбка могла растопить любое сердце, особенно папино, и у нее, как и у Эдвины, были голубые глаза и блестящие черные волосы. Это была полная копия отца, и не только внешне: девочка унаследовала также его добродушный нрав, никогда не унывала и не капризничала, как и малыш Тедди, которому исполнилось два и в котором мать не чаяла души. Он как раз научился говорить и без устали исследовал мир – то тут, то там мелькала голова в кудряшках и разливался громкий веселый смех. Он обожал бегать, и Уне то и дело приходилось его догонять. Это была милая девушка-ирландка, которая спаслась бегством из страны, когда ей было четырнадцать, и Кейт повезло встретить ее в Сан-Франциско. Без этой добросовестной и исполнительной девушки Кейт было бы непросто управиться с детьми. Няня порой сетовала, что Кейт слишком балует маленького Тедди, и та со смехом признавалась, что так оно и есть: она действительно прощала своим детям любые выходки, потому что любила их всем сердцем.
Но что по-настоящему удивляло Кейт, и с каждым годом все больше, насколько разными были ее дети! Каждый – неповторимая личность с собственными особенностями и потребностями. Они были разными во всем: в характерах, в своих надеждах и чаяниях, в отношении к ней, друг к другу и к жизни вообще… – от Алексис, с ее страхами и застенчивостью, до Филиппа, с его непреклонным чувством ответственности, и Джорджа, начисто лишенными таковой. А была еще Эдвина, с ее неизменным и спокойным ощущением уверенности в себе, всегда добрая и заботливая. Кейт с радостью и облегчением видела, что дочь без памяти влюблена в Чарлза и счастлива. Эдвина всегда была правой рукой матери, и Кейт считала, что пришло, наконец, время отправиться ей в самостоятельное плавание.
Жаль только, что дочери придется переехать в Англию. Вот уже второй раз чужеземный берег отнимал у нее любимое существо. Оставалось лишь надеяться, что дочь окажется счастливее, чем сестра, но, к ее радости, Чарлз ничем не напоминал Руперта: молодой, умный и обаятельный, добрый и привлекательный. Кейт думала, что из него получится прекрасный муж.
Сегодня утром они должны встретиться с Чарлзом на причале «Белой звезды» в Саутгемптоне. Он согласился вернуться в Штаты вместе с ними, отчасти потому, что не мог смириться с мыслью о разлуке с Эдвиной на следующие четыре месяца, отчасти по настоянию Берта – путешествие было его подарком на помолвку. Они дружно сядут на новый, еще пахнущий краской корабль, которому предстояло совершить свой первый выход в открытое море, и все сгорали от радостного предвкушения.
Но сейчас Уинфилды сидели в столовой Хавермура, и Алексис, которой Джордж вполголоса сказал что-то возмутительное, уже давилась от хохота. Глядя на детей, Бертрам тоже едва сдерживал смех, но тут Руперт поднялся, а это означало, что трапеза окончена и все наконец свободны. Бертрам обошел стол, чтобы с ним попрощаться, и мужчины пожали друг другу руки. В этот момент Руперту стало почему-то искренне жаль, что Уинфилды уезжают. Ему нравились американские родственники, и даже Кейт, хотя отношения с их отпрысками по-прежнему оставались натянутыми.
– Чудесно провели у вас время, Руперт! Приезжайте-ка навестить нас в Сан-Франциско, – сказал Бертрам, и прозвучало это почти искренне.
– Боюсь, мне это уже не под силу, – суховато заметил сэр Хикам.
– И все-таки вдруг надумаете. Приезжайте, будем рады. – Мужчины снова обменялись рукопожатиями.
– А вы обязательно напишите нам и расскажите про пароход! Наверное, это нечто потрясающее. – Руперт даже позавидовал Уинфилдам, но только на минуту, и подумал: «Слава богу, что они наконец уезжают».
Зато Лиз не разделяла его восторгов. При одной мысли о необходимости куда-то плыть начинало отчаянно тошнить, и она заранее с ужасом представляла, как в июле будет пересекать океан.
– О нем, наверное, напишут в вашей газете, Берт? – поинтересовался Руперт.
Бертрам улыбнулся. Он крайне редко писал в собственную газету: разве что время от времени сочинял передовицы, когда не мог удержаться, – но сейчас, надо признаться, такая мысль уже приходила ему в голову.
– Может быть. Если это произойдет, то пришлю вам экземпляр, как только выйдет из печати.
Приобняв Бертрама за плечи, Руперт проводил его до двери, пока Кейт и Эдвина собирали остальных, чтобы отдать на попечение ирландки Уны – детям нужно было посетить ванную комнату, прежде чем отправиться в Саутгемптон.
Рань была несусветная. Солнце только-только показалось на небе, но ведь им предстоял трехчасовой переезд. Руперт отрядил своего шофера и двух конюхов, которые умели водить машину, чтобы отвезли Уинфилдов в Саутгемптон в трех авто, захватив и тот багаж, который еще оставался при них. Большая часть чемоданов отправилась в путь днем раньше, чтобы дожидаться хозяев в каютах корабля.
Закончив туалет, гости набились в три машины. Эдвина и Филипп с несколькими саквояжами уселись в первую машину, и с ними Джордж, который настоял, чтобы сидеть рядом с конюхом, который исполнял обязанности шофера. Уна с Фанни и малышом Тедди устроились в другой, а Кейт и Бертрам с Алексис должны были ехать в личной машине Руперта, которая называлась «Серебряный призрак». Лиз хотела было поехать с ними, но Кейт сочла, что это слишком долго. Да и расставались они всего на четыре месяца. Сестры обнялись, и Лиз долгую минуту не могла выпустить Кейт из объятий: почему-то сегодня с утра ей было не по себе.
– Береги себя… Я буду ужасно скучать…
Почему-то в этот раз было больно видеть, как сестра уезжает: словно тяжесть предыдущих расставаний вдруг сделалась невыносимой! Лиз опять обняла сестру, и Кейт рассмеялась, поправляя шляпку – последний писк моды, – которую Бертрам купил ей в Лондоне.
– Лиз, ты и оглянуться не успеешь, как наступит июль, – шепнула она сестре на ушко. – И ты снова будешь дома.
Она поцеловала Лиз в щеку и отстранилась, чтобы в последний раз окинуть взглядом. Почему она выглядит такой изнуренной и грустной? Кейт снова подумала о дочери, которой предстояло переехать в Англию, когда выйдет за Чарлза. Оставалось лишь молиться, чтобы у нее жизнь сложилась счастливее, чем у сестры. Страшно, как подумаешь, что Эдвина окажется на другом краю света! И как грустно снова оставлять здесь Лиз! Тем временем Руперт, хмыкнув, отдал приказание шоферам и велел отправляться, чтобы не опоздать: корабль отходил через какие-то пять часов.
– Он ведь в полдень отплывает, не так ли? – Руперт достал карманные часы и показал Берту, а Кейт в последний раз обняла сестру и села в машину, усадив Алексис рядом с собой.
– Да, в полдень, так что у нас еще останется время.
Было десятое апреля, половина восьмого утра.
– Желаю прекрасно провести время! Это великолепное судно! Счастливого пути!
Руперт махнул на прощание, когда первая машина тронулась в путь. Лиз подошла к нему, и они вместе проводили две другие машины. Кейт помахала им из окна – на лице широкая улыбка, на коленях Алексис и рядом Бертрам, который обнимал жену за плечи.
– Я люблю тебя! – крикнула Лиз, когда автомобили уже набирали скорость. – Я тебя люблю!
Слова потонули в реве моторов, и она смахнула слезу в уголке глаза, не понимая, отчего ее гложет тревога. Право же, это глупо, ведь она скоро снова увидит родных. Лиз улыбнулась, возвращаясь в дом вслед за Рупертом. Муж заперся в библиотеке, как было заведено у него по утрам, а Лиз пошла в столовую. Глядя на пустые стулья и наблюдая, как убирают со стола грязные тарелки, она вдруг ощутила невыносимое одиночество. Только что эта комната была наполнена жизнью, потому что здесь находились те, кого она так любила, а теперь здесь пусто, и она снова осталась одна.
Они прибыли на причал Саутгемптона, и автомобиль, в котором ехали Кейт и Бертрам, первый в процессии машин лорда Хикама, направился к месту, где на корабль садились пассажиры первого класса. Во второй машине Джордж возбужденно подскакивал на сиденье, и Эдвине пришлось, наконец, потребовать, чтобы он сидел смирно, иначе они с Филиппом окончательно сойдут с ума.
– Ты только посмотри, посмотри на него! – тыкал пальцем в сторону четырех внушительных пароходных труб Джордж.
Филипп просил его успокоиться. В отличие от чересчур буйного младшего брата, он успел кое-что прочесть о пароходе, которому предстояло отправиться в свой самый первый рейс. У корабля был брат-близнец, «Олимпик», выпущенный на линию годом ранее, но их корабль стал самым большим в истории! Находившийся в распоряжении Королевской почтовой службы «Титаник» ненамного превосходил корабль-предшественник, но был вполовину больше, чем любое другое судно в мире. При виде такой махины Джордж преисполнился благоговения. Газета отца в специальной статье уже дала ему прозвище Чудо-пароход, а на Уолл-стрит его называли Кораблем миллионеров. Отправляться в самый первый его вояж было исключительной привилегией. Бертрам Уинфилд зарезервировал пять из двадцати восьми особых кают на палубе «В». Такие каюты, помимо всего прочего, также отличали их корабль от любого другого судна. Вместо бортовых иллюминаторов там были настоящие окна, а сами помещения украшали старинные вещицы из Дании, Франции и Британии. Линия «Белая звезда» превзошла самое себя! Все пять кают, предназначенные для семьи Уинфилд, сообщались между собой, так что у них было нечто вроде огромного гостиничного номера вместо нескольких смежных кают.
Джорджу предстояло делить каюту с Филиппом, Эдвиной и Алексис, Уне – с малышами Фанни и Тедди, а Бертрам и Кейт помещались в самой большой из кают, рядом с той, которую занимал их будущий зять Чарлз Фицджеральд. Путешествие обещало стать увеселительной поездкой, и Джорджу не терпелось подняться на борт. Он пулей выскочил из машины и бросился к трапу, но старший брат оказался проворнее. Поймав Джорджа за локоть, он потащил его туда, где Эдвина помогала матери собрать остальных, и наставительно произнес, совсем как отец:
– И куда это вы, молодой человек?
– Ты говоришь, как дядя Руперт, – буркнул Джордж и бросил на него сердитый взгляд.
– Пустяки. Главное – стой здесь, пока папа не скажет, что можно идти на борт. – Он взглянул поверх плеча Эдвины и увидел, как Алексис с страхе жмется к материнской юбке, а няня пытается сладить с двумя младшими – оба уже плакали навзрыд. – Иди и помоги успокоить Тедди. Уна должна помочь маме собрать чемоданы.
Тем временем Бертрам отправлял в обратный путь шоферов лорда Хикама. Обычно Джордж любил такие ситуации полной неразберихи, когда можно сбежать и заняться чем хочешь, а сейчас пришел в ужас от перспективы сделаться нянькой, когда здесь можно сделать столько открытий! Величественный корпус «Титаника» возвышался над ними горой, и Джорджу ничего так не хотелось, как забраться на борт и отправиться на поиски приключений. Столько загадок предстояло разгадать! Он сгорал от нетерпения. Нельзя было терять ни минуты!
– Я что, обязан?
– Да, тебе придется им помочь, – буркнул Филипп, подтолкнув Джорджа в сторону младших, а сам направился на подмогу к отцу. Краем глаза он заметил, что Эдвина отчаянно пытается успокоить Алексис.
– Не будь глупышкой! – Она присела рядом с младшей сестрой, одетой в новый элегантный костюмчик из синей шерсти. – Чего здесь бояться? Смотри: это как плавучий город. А через несколько дней мы будем в Нью-Йорке, а потом сядем на поезд до Сан-Франциско.
Эдвина пыталась казаться веселой, будто говорила о приключении. Невероятные размеры корабля явно привели девочку в ужас. Вырвавшись из рук сестры, малышка нырнула в материнские юбки и снова заплакала.
– Ну что такое? – Кейт взглянула на старшую дочь, пытаясь расслышать ее слова сквозь грохот и звон: оркестр на мостике как раз грянул регтайм. До этого момента, однако, на причале было необычно тихо. Очевидно, компания «Белая звезда» сочла всяческие фанфары излишними. – Почему мы плачем?
– Она напугана, – объяснила Эдвина, и Кейт кивнула, поняв ее по губам. Бедная Алексис постоянно пугалась всего нового – событий, людей, мест.
Затянутой в перчатку миниатюрной ручкой Кейт погладила светлые шелковистые волосики дочери, нагнувшись, что-то прошептала на ушко, и девочка заулыбалась (мать напомнила, что через пять дней у нее день рождения, пообещала устроить праздник на борту корабля, а потом еще один, когда они доберутся до Сан-Франциско).
– Договорились? – прошептала Кейт, но Алексис только покачала головой и расплакалась пуще прежнего, цепляясь за мать.
– Я не хочу на пароход. – И прежде, чем Алексис успела добавить хоть слово, такие родные сильные руки подхватили ее и усадили к отцу на плечи.
– Ну же, ягодка моя. Ты ведь не хочешь остаться в Англии без нас, правда? Конечно, нет, глупышка! Мы все едем домой на самом прекрасном корабле в мире. А знаешь, кого я только что видел? Я видел маленькую девочку, твою ровесницу, и готов поспорить, что вы станете подружками еще до того, как мы доберемся до Нью-Йорка. А теперь давай поднимемся на борт и посмотрим, какие у нас каюты, ладно?
Берт сумел успокоить малышку: плакать она перестала, – взял жену за руку и повел свое семейство к трапу. Благополучно поднявшись на борт, он спустил Алексис с плеч и дал ей руку. Девочка крепко ухватилась за отцовскую ладонь, и он повел своих дам вверх по главной лестнице на верхнюю палубу, заглянув по пути в окна гимнастического зала, где стоял электрический верблюд, о котором ходило столько слухов.
Везде толпились пассажиры, разглядывая красивую отделку, изящную резьбу деревянных панелей, изысканные люстры, драпировки и прочие элементы декора, а также, невиданное дело, пять прекрасных роялей. Даже Алексис притихла, пока они знакомились с кораблем, прежде чем отправиться на палубу «В» к своим каютам.
– Просто потрясающе, правда? – с восторгом заметил Берт, и Кейт улыбнулась.
Ей очень нравилось, что муж рядом: с ним так уютно, безопасно и романтично плыть между Старым и Новым Светом, зная, что дети устроены и окружены заботой. Чтобы отдохнуть в обществе супруга и расслабиться, она решила позволить Уне чуть большую свободу в обращении с детьми. Берт пришел в восторг, когда увидел спортивный зал и заглянул в курительную, но тут Кейт улыбнулась и погрозила ему пальцем.
– Даже не думай! Все твое свободное время в этом путешествии принадлежит мне.
Кейт на миг прижалась к нему, и Берт улыбнулся:
– Хочешь сказать, что Чарлз и Эдвина не единственные влюбленные на борту?
– Надеюсь, что нет. – Кейт многозначительно улыбнулась и кончиками пальцев ласково коснулась его щеки.
– Ну что же, народ, не отправиться ли нам по каютам, распаковать вещи? А потом пойдем посмотрим, что тут и как!
– А прямо сейчас нельзя? – взмолился Джордж.
Его распирало от любопытства, однако Берт настоял, что будет лучше, если они сначала отведут младших посмотреть каюты – пусть осваиваются, а потом они с Джорджем вдвоем отправятся на поиски приключений! Однако искушение оказалось сильнее. Не успели они добраться до палубы «В», двумя этажами ниже спортивного зала, как Джордж исчез. Кейт встревожилась: куда мог подеваться этот мальчишка? – и хотела было отправить на поиски брата Филиппа, но Берт ее остановил:
– Да ладно – куда он денется? С ним все будет в порядке, если только ему не взбредет в голову сойти на берег, да только он не сделает этого и за все сокровища мира – ему здесь слишком интересно! Как только мы устроимся, я сам его разыщу.
Кейт нерешительно кивнула, но ее тревога из-за возможной проделки сына отнюдь не улеглась. Но как только они увидели, какие роскошные каюты зарезервировал для них Бертрам, все тревоги отошли на задний план. А посмотреть тут было на что. А уж сколько радости вызвал Чарлз, когда несколько минут спустя появился на пороге их каюты!
– Это здесь? – Его голова появилась в дверях главной гостиной: идеально подстриженные темные волосы, сияющие голубые глаза, – он заметил свою нареченную.
А Эдвина при его появлении вскочила и бегом пересекла маленькую гостиную, в которой предполагали уединяться Кейт и Бертрам.
– Чарлз! – Очутившись в его объятиях, Эдвина залилась краской, и глядя на девушку, нельзя было сомневаться в счастье двух влюбленных.
Чарлз подхватил невесту за талию и закружил, а Фанни и Алексис захихикали.
– Эй вы, что тут смешного?
Чарлз обожал играть с малышами, а Тедди и вовсе казался ему самым милым ребенком на свете. Они были добрыми друзьями с Филиппом, и даже на Джорджа с его проделками он не сердился. Прекрасная семья эти Уинфилды, и Чарлз благодарил Небеса за встречу с Эдвиной.
– А собачек вы уже видели? – спросил он девочек, глядя поверх плеча невесты.
Фанни покачала головой, но Алексис вдруг разволновалась.
– Мы непременно к ним сходим, но только после того, как вы поспите днем.
– Где они? – испуганно спросила Алексис.
– В клетках, в трюме, и выйти они не могут, – заверила ее Эдвина.
Алексис ни за что не вышла бы из каюты до конца путешествия из страха наткнуться на собаку, разгуливающую по коридорам.
Потом Эдвина передала детей на попечение Уны и пошла вместе с Чарлзом в его каюту. Ее отец зарезервировал для него прекрасную каюту, и здесь, укрывшись от не в меру любопытных детских глаз, Чарлз привлек ее к себе и нежно поцеловал в губы. Эдвина едва могла дышать, забыв обо всем на свете. В такие минуты она опасалась, что они не утерпят до августа… но об этом не могло быть и речи, даже в таком романтическом путешествии. Эдвина никогда бы не предала доверие своих родителей, да и Чарлз тоже, но как же трудно было держать себя в руках до самой середины августа!
– Не желаете ли прогуляться, мисс Уинфилд? – улыбнулся Чарлз.
– С удовольствием, мистер Фицджеральд.
Чарлз бросил тяжелое пальто на кровать, перед тем как выйти на прогулку. На борту было довольно тепло, а он был слишком счастлив, чтобы думать о чем-то другом, кроме невесты. Они не виделись всего несколько дней, но каждый час казался им вечностью. Эдвина радовалась, что жених возвращается в Сан-Франциско вместе с ними. Она бы не вынесла долгой разлуки.
– Как же я скучала, – шепнула она, пока они поднимались по парадной лестнице на прогулочную палубу.
– И я тоже, любимая. Но очень скоро мы будем вместе, и нам больше не придется расставаться, даже на минуту.
Она кивнула, совершенно счастливая. Они миновали французское «уличное кафе» на маленьком «бульваре», официанты которого проводили Эдвину восхищенными взглядами и улыбками, не переставая трещать по-французски, как сороки. Похоже, многие пассажиры первого класса были заинтригованы этими новшествами. Ни один корабль в мире не мог похвастать ничем подобным: «Титаник» превосходил их во всем.
Они шли по направлению к носовой части корабля, где на прогулочной палубе была устроена застекленная ниша, откуда можно было смотреть на море, оставаясь вне досягаемости для брызг и капризов погоды.
– Похоже, на этом корабле множество уютных укромных уголков, любимая. – Чарлз улыбнулся и сжал ее локоть, а Эдвина рассмеялась.
– Наверняка и Джордж обнаружил подобный. Не успели мы дойти до каюты, как он исчез. Этот ребенок безнадежен! Не понимаю, как мама терпит его выкрутасы, – раздраженно заметила Эдвина.
– Не преувеличивай! – встал на защиту будущего родственника Чарлз. – Джордж отлично знает, какие границы переступать нельзя.
У Эдвины не было желания возражать, хотя порой ей хотелось придушить брата собственными руками.
– Наверное, ты прав. Поразительно, как непохожи они с Филиппом! Он никогда не сделал бы ничего подобного.
– Я в детстве тоже был послушным, поэтому сейчас, наверное, и восхищаюсь вашим Джорджем. Жалею, что был не таким. Мальчишка своего не упустит.
Чарлз рассмеялся, а Эдвина счастливо заулыбалась, запрокинув к нему лицо. Он обнял ее за плечи, и они вместе стали смотреть, как огромный корабль медленно отходит от причала. Опять она почему-то вспомнила про Джорджа: вдруг он и правда убежал на берег? Ведь любопытство куда угодно заведет. Впрочем, это маловероятно: и на пароходе было на что поглазеть!
В этот миг раздался яростный вой свистков, отчего любые разговоры сделались невозможными. В воздухе отчетливо разлилось ощущение восторженного волнения, и Чарлз в порыве вдохновения опять сжал ее в объятиях и поцеловал, пока свистки гремели прямо у них над головой.
С помощью шести буксировочных судов громада корабля отползла от пристани и вышла в гавань, направляясь в Шербур, где предстояло взять на борт новых пассажиров, оттуда курс лежал на Квинстаун, потом в открытое море – и в Нью-Йорк. Они переживали краткие мгновения восторга, неведомого тем, кто остался на причале. Пассажиры с изумлением наблюдали, как огромный корабль легко скользит мимо американского и британского лайнеров, поставленных на прикол в гавани вследствие недавней забастовки угольщиков. Американское судно «Нью-Йорк» было пришвартовано к «Океанику» компании «Белая звезда», и оба небольших судна стояли борт к борту, значительно сужая проход, которым следовал «Титаник». Внезапно раздался громкий хлопок, похожий на ружейный выстрел, – это соскочили тросы, которые крепили «Нью Йорк» к «Океанику», и лайнер понесло прямо на «Титаник». Еще несколько футов – и он мог врезаться ему в левый борт. Один из буксиров, который выводил корабль из порта, быстро перебросил канат на палубу «Нью-Йорка», и матросам удалось остановить дрейф корабля, избежав столкновения. «Нью-Йорк» притянули обратно, освободив проход, и «Титаник» вышел наконец из порта, взяв курс на Шербур. И все-таки им чуть не пропороли бок, если бы не сноровка моряков. Пассажиры, наблюдавшие за их ловкими действиями, будто побывали на показательных выступлениях. Но никто не верил, что могло произойти что-то серьезное: «Титаник» казался всем неуязвимым и непобедимым. В длину на нем поместилось бы четыре городских квартала – восемьсот восемьдесят два фута, как ранее сообщил Филипп. Попробуйте маневрировать такой махиной!
– Я правильно поняла: мы висели на волоске? – спросила Эдвина, словно загипнотизированная увиденным.
– Думаю, да, – кивнул Чарлз. – Не выпить ли нам по бокалу шампанского в честь нашего счастливого спасения?
Эдвина радостно кивнула, и они направились в «уличное кафе», где через минуту их разыскал Джордж – запыхавшийся и несколько взъерошенный – и завопил прямо с «бульвара»:
– Что это ты тут делаешь, сестрица?
Вид у него был еще тот: кепка набекрень, полы рубашки наружу, одна брючина чем-то вымазана, – зато физиономия донельзя довольная.
– Могу задать тебе тот же вопрос. Мама тебя обыскалась! Бога ради, где ты был? – набросилась на него Эдвина.
– Нужно же было осмотреться. – Он посмотрел на сестру так, словно сомневался в ее умственных способностях, а потом бросил торжествующий взгляд на ее жениха. – Привет, Чарлз! Как жизнь?
– Отлично, Джордж, спасибо. А как пароход? Уцелел после твоей инспекции? Нравится тебе здесь?
– Он потрясающий! Вы знали, что тут четыре лифта, и каждый поднимается на девять этажей? Еще есть площадка для сквоша и бассейн, а еще кто-то везет в Нью-Йорк новенькую машинку, «рено», а на кухне оборудование – просто блеск! Я не смог пробраться в третий класс, хотя пытался, зато был во втором, там тоже здорово, и еще там есть потрясная девчонка!
Чарлз, казалось, от души забавлялся, но Эдвину столь бурная деятельность младшего брата привела в ужас. Ведет себя совершенно неподобающе и даже не стыдится ходить в таком виде!
– Вижу, ты разведал здесь все ходы и выходы. Отличная работа, Джордж! – похвалил мальчика Чарлз, и тот гордо улыбнулся. – А на мостике был?
– Нет, – вздохнул Джордж. – По правде говоря, не успел. Я поднимался туда, но там было столько народу, что ничего не разглядеть. Надо будет сходить еще раз. Как насчет пойти поплавать после обеда?
– Я бы с удовольствием, если у твоей сестры нет других планов…
Но Эдвина уже закипала.
– После обеда тебе полагается спать, как всем детям. Если думаешь, что можешь носиться по всему пароходу, как беспризорник, то глубоко ошибаешься. Только попробуй сбежать – я тебе задам!
– О-о, Эдвина, – застонал мальчик, – ты ничего не понимаешь! Это важно, очень важно!
– А еще важно вести себя и выглядеть прилично. Погоди, вот мама увидит, в каком ты виде…
– О чем спор? – раздался рядом голос отца, скорее веселый, чем сердитый. – Привет, Чарлз… Судя по твоему виду, Джордж, даром ты времени не терял.
Джордж при ближайшем рассмотрении оказался чумазым до корней волос, но зато никогда еще не выглядел таким счастливым и беспечным, как сейчас, когда отец смотрел на него с нескрываемым весельем.
– Это было здорово, папа!
– Не сомневаюсь.
И все бы ничего, но в этот самый момент Джордж попался на глаза матери. Кейт обрушилась на мужа с упреками:
– Бертрам! Как ты можешь позволять ему… он похож… он похож на уличного оборванца!
– Слышишь, сын? – спокойно отреагировал отец. – Мама права: самое время привести себя в порядок. Изволь пойти в каюту, умыться и переодеться во что-нибудь менее… гм… рваное, иначе твоей маме сделается дурно.
Вид у Бертрама был скорее веселый, чем недовольный, и мальчик ответил отцу улыбкой от уха до уха. Зато Кейт не видела ничего забавного, поэтому приказала сыну принять ванну и переодеться, прежде чем снова появиться на людях.
– Ну, мама… – умоляюще посмотрел на Кейт Джордж.
Напрасно: она подняла повыше свой рукав, твердо взяла сына за руку и повела в каюту, где оставила с Филиппом, который изучал список пассажиров в надежде отыскать знакомых. Разумеется, на борту были Асторы, а также мистер и миссис Исидор Штраус, владельцы всемирно известной сети универмагов. В списке было очень много известных имен, в том числе и молодых людей, но Филипп никого не знал – пока, зато заметил молодых леди, которые ему понравились. Хорошо бы познакомиться с ними!
Филипп все еще изучал список пассажиров, когда мать привела Джорджа и попросила проследить, чтобы этот свинтус отмылся, и напомнить ему о правилах приличия! Филипп обещал сделать все, что в его силах, да только Джордж уже нацелился опять сбежать. Ему хотелось побывать в котельном отделении и на мостике, потом еще раз посетить кухню – если удастся, опробовать оборудование. И оставался еще один лифт, который предстояло изучить: может, он поднимается выше или опускается ниже, чем другие?
– Жаль, что у тебя не бывает морской болезни, – скорбно сказал брату Филипп, когда Кейт вернулась на прогулочную палубу.
Супруги с удовольствием пообедали в обществе Эдвины и Чарлза, а потом отправились к остальным, которые как раз пробудились от дневного сна. Алексис уже немного освоилась на корабле и с удовольствием разглядывала пассажиров, которые болтали и прогуливались по палубе, а еще познакомилась с маленькой девочкой по имени Лорен и ее братом Тревором из Монреаля. У Лорен была такая же кукла, как у Алексис, и она звала свою «миссис Томас». Куклу Алексис получила в подарок на Рождество от тети Лиз еще в прошлом году и никогда с ней не расставалась. Вот и сейчас захватила с собой, отправляясь погулять по палубе вместе с родителями. У куклы Лорен шляпка и пальто были не такими нарядными, потому что одежду для миссис Томас сшила Эдвина. А вот сапожки у кукол были одинаковые: высокие, на пуговицах.
Корабль вошел в порт Шербура вечером, когда все младшие уже отправились спать, а Джордж опять исчез. Кейт и Эдвина одевались к ужину, а Чарлз, Филипп и Бертрам дожидались дам в курительной.
В тот вечер ужин накрыли в большой столовой на палубе «Д». Все пассажиры были при параде: мужчины, разумеется, во фраках, а дамы – в вечерних туалетах, увешанные драгоценностями. Шею Кейт украшало изумительное ожерелье с жемчугом и бриллиантами, которое некогда принадлежало матери Бертрама. Обеденный зал, освещенный хрустальными люстрами, был великолепен: деревянная резьба, начищенная до блеска бронза, белоснежные скатерти. Три сотни пассажиров первого класса оказались словно в сказке. Оглядываясь по сторонам, Эдвина сияла от счастья и улыбалась жениху.
После ужина в соседнем зале был концерт корабельного оркестра. Наконец Кейт, зевнув, призналась, что устала так, что слипаются глаза. День выдался долгим: встали с рассветом, – поэтому она была рада удалиться в свою каюту с мужем и старшим сыном. Эдвина и Чарлз решили задержаться, и Кейт не возражала. А когда Филипп обнаружил, что и Джордж крепко спит, у нее на душе стало совсем спокойно.
В полдень следующего дня «Титаник» сделал последнюю остановку в порту Квинстауна, и все семейство с прогулочной палубы наблюдало, как поднимаются на борт последние пассажиры. Вдруг Уна, вцепившись в поручни, воскликнула:
– О боже, миссис Уинфилд! Там моя двоюродная сестра!
– Да как же ты смогла разглядеть ее отсюда? – с сомнением в голосе спросила Кейт. Уна была девушкой впечатлительной, к тому же природа наградила ее живым воображением. – Тебе наверняка показалось.
– Я бы узнала ее из тысячи, у нее рыжие волосы. Она старше меня на два года, и мы всегда были как родные сестры. С ней и маленькая дочка, я вижу их обеих! Миссис Уинфилд, клянусь! Она давно хотела перебраться в Штаты… – Слезы брызнули из глаз Уны. – Как я найду ее на этом громадном корабле?
– Если это действительно твоя кузина, я спрошу у эконома. Он сверится со списком пассажиров третьего класса, и если это она, найдет. Как ее зовут?
– Алиса О’Дейр. А дочку зовут Мэри. Ей сейчас пять.
Кейт задумалась. Если сестра двумя годами старше Уны, то ей двадцать… и у нее пятилетняя дочь… А вот есть ли муж? Оскорблять няню вопросами она не хотела, поэтому предположила, и не без оснований, что, скорее всего, никакого мужа там нет.
– А мне можно будет поиграть с ее дочкой? – тихо спросила Алексис.
Сегодня ей было явно лучше. После ночи в уютной постельке «Титаник» больше не казался девочке таким уж страшным, а стюарды и горничные были такие добрые, что плавание начинало ей даже нравиться. Да и Фанни думала, что это очень весело. Утром она пробралась к Эдвине в спальню и обнаружила там Алексис, а вскоре и Тедди забрался в постель к сестрам. Идиллию, как всегда, нарушил Джордж: усевшись на постели Эдвины, начал всех щекотать, смех и восторженные вопли разбудили Уну, и та примчалась посмотреть, что происходит. Увидев всех подопечных, девушка заулыбалась. Так же радостно улыбалась она, когда Кейт сообщила ей, что нашла кузину в списке пассажиров.
– Мисс Эдвина, а я не ошиблась: это и правда моя двоюродная сестра. Так я и знала! Мы не виделись четыре года, но она совсем не изменилась!
– Откуда ты знаешь? – с улыбкой спросила Эдвина.
– Одна из горничных согласилась присмотреть за детьми, пока они спали днем, а я спустилась в третий класс, чтобы ее повидать. – И добавила, будто оправдываясь: – Миссис Уинфилд знала, она и разрешила мне пойти.
– Конечно, Уна, все правильно. – Эдвине порой приходилось нелегко: не хозяйка, но уже и не ребенок. Она знала, что Уна и другие слуги считали, что она обо всем докладывает матери. – Должно быть, кузина была счастлива с тобой повидаться. – Она улыбнулась девушке, и у той отлегло от сердца.
– Она стала еще красивее, а малышка Мэри просто чудо! Когда я видела ее в последний раз, ей был всего годик: точь-в-точь Алиса, когда та была маленькой, только с рыжими, как огонь, волосами. – Уна радостно рассмеялась, а Эдвина улыбнулась, вдевая в уши бриллиантовые серьги, подаренные Кейт.
– Она в Нью-Йорк?
Юная ирландка кивнула, чувствуя себя любимицей фортуны.
– Она давно туда собиралась. У нее там тетка и двоюродные братья, но я ей посоветовала в Калифорнию. Она вроде согласилась. Я постараюсь ей помочь.
Уна выглядела такой счастливой! И хорошо, что на корабле у нее есть родственницы. Эдвина улыбнулась девушке, но тут же кое о чем вспомнила (несомненно, маме такая мысль тоже пришла бы в голову).
– Ты хорошо вымыла руки, когда вернулась?
– Конечно, – немного растерялась Уна.
Девушка поняла, что хозяева воспринимали третий класс как что-то вроде рассадника болезней: они не пошли бы туда ни за какие коврижки, но оказалось, что там совсем не страшно. Разумеется, каюта даже не напоминала ту, что выделили ей: никаких финтифлюшек и прочих излишеств, – но вполне приличная и чистая. Да не все ли равно? В конце концов, все они плывут в Америку. Разве не это главное?
Она скрыла обиду и, улыбнувшись, ушла в свою каюту.
А Эдвина направилась в гостиную, чтобы присоединиться к родителям и жениху. Сегодня вечером им предстоял ужин в изысканном ресторане, и она ощущала такой подъем, что хотелось поблагодарить Небеса за жизнь, которой ей посчастливилось жить, за людей, которых повезло любить, за места, в которых посчастливилось побывать. А этот прекрасный корабль, который идет в свой самый первый рейс и везет их домой, в Штаты!
Опираясь на руку Чарлза, в своем бледно-голубом атласном платье, со сверкающим на пальце кольцом она вплыла в зал. Родители мирно беседовали, Эдвина Уинфилд знала: это будет особенный вечер, прелюдия к счастливейшему времени ее жизни.
Дни на «Титанике» бежали один за другим, легко и радостно. Так много было дел и так мало времени! Каким удовольствием было плыть меж двух миров, на корабле, который мог предложить все, что душе угодно: от изысканных блюд до игры в сквош, плавательного бассейна и турецкой бани.
Филипп с Чарлзом с удовольствием играли в сквош и каждое утро катались на стационарных велосипедах и механических лошадях, а Эдвина опробовала новейшее изобретение – механического верблюда. Джордж предпочитал кататься на лифтах и заводить знакомства. И только за обедом семейство собиралось в полном составе. А после обеда, отправив младших с Уной, чтобы уложила их спать, Кейт и Бертрам долго гуляли по палубе и разговаривали обо всем на свете – давно им не выпадало время для столь душевных бесед! Но дни летели быстро – слишком быстро, хотя об этом они еще не догадывались.
По вечерам Уинфилды ужинали в главном обеденном зале или более изысканном ресторане, где на второй день плавания капитан Смит представил их чете Астор. Миссис Астор сделала комплимент Уинфилдам за то, что у них такие прекрасные дети, и Кейт вскоре догадалась, что она ждет ребенка. Она казалась значительно моложе супруга, но они выглядели влюбленной парой. Когда бы Кейт ни встречала их, они всегда либо тихо переговаривались, держась за руки, либо целовались. Чета Штраус ей тоже очень понравилась. Подумать только – столько лет в браке, но по-прежнему в любви и согласии! Поговорив с миссис Штраус всего пару раз, Кейт обнаружила у дамы замечательное чувство юмора.
Всего первым классом ехали триста двадцать пять пассажиров. Среди них было немало людей интересных, знаменитых, но Кейт была особенно рада знакомству с Хелен Черчилль Канди, писательницей. Казалось, ее интересовало всё вокруг, а все вокруг в свою очередь интересовались ею. Кейт частенько замечала, что очаровательную миссис Канди окружают джентльмены, причем были среди них и записные красавцы (исключение составлял ее муж).
– Видишь, что ты потеряла, связав жизнь со мной, – поддразнивал жену Берт, когда они проходили мимо шезлонга миссис Канди, который окружали мужчины и, затаив дыхание, ловили каждое ее слово.
Кейт Уинфилд никогда не мечтала ни о чем подобном. Жить так, как миссис Канди? Эта мысль вызвала лишь улыбку. Она была довольна своей жизнью, любила детей и мужа.
– Боюсь, дорогой, роковая женщина из меня бы не получилась!
– Почему же? – Он сделал обиженное лицо, словно жена подвергала сомнению его вкус. – Ты очень красивая!
Она поцеловала его в шею и вдруг лукаво усмехнулась, качая головой.
– Да я, наверное, бегала бы за ними с носовым платком и вытирала носы. Думаю, мне на роду было написано стать многодетной матерью.
– Какая потеря для общества! Ты бы, как блистательная миссис Канди, могла положить всю Европу к своим ногам!
– Лучше уж я буду с тобой, Бертрам Уинфилд. Старый чемодан без ручки нести хоть и тяжело, а выбросить жалко.
Они расхохотались, потом Бертрам сказал:
– Знаешь, старушка, я польщен.
Просто они любили друг друга и столько пережили вместе: радости и печали, – и было у них одно счастье на двоих. Жизнь была хороша, и они были не только любовниками, но и добрыми друзьями.
– Надеюсь, Эдвина и Чарлз будут так же счастливы, – сказала она тихо и совершенно серьезно.
– И я тоже. – Бертрам заключил жену в объятия и поцеловал. – Я хочу, чтобы ты знала: я безумно тебя люблю.
Он был так серьезен, что Кейт встревожилась.
– Все хорошо, дорогой?
Берт кивнул.
– Да… Но иногда не вредно произнести вслух то, о чем думаешь.
Рука об руку они пошли дальше. Был вечер воскресенья, а утром они присутствовали на молебне, который возглавлял капитан Смит, и читали молитву «За тех, кто в море». Было тихо, но так сильно похолодало, что на палубе никого не было, все попрятались по каютам. По пути к себе супруги заглянули в спортивный зал, увидели миссис Канди с молодым Хью Вулнером, но не стали им мешать, а решили выпить чаю в салоне. Было слишком холодно, чтобы оставаться на палубе. За угловым столиком сидели супруги Астор, а в противоположном конце зала Джордж, за которого цеплялась Алексис. Их дети тоже пили чай в обществе двух пожилых дам.
– Ты только посмотри на него! – ухмыльнулся Берт. – Одному богу ведомо, что станет творить этот парень, когда вырастет. Как представлю, так вздрогну.
Оставив Кейт за столиком, Берт пошел представиться дамам, которые развлекали его детей, и увести негодников к матери.
– Господи, что вы тут делаете? – поинтересовался Берт, пока вел их к своему столику, и удивленно взглянул на Алексис, которая нисколько не стеснялась двух незнакомок, что для малышки было большой редкостью. – И где Уна?
Джордж охотно пустился в объяснения:
– Она оставила мелких с какой-то служанкой, а сама пошла навестить кузину на нижней палубе. Я сказал, что отведу Алексис к вам, и она мне поверила!
– Джордж показал мне спортивный зал, – гордо объявила Алексис, – и бассейн, а еще мы покатались на всех лифтах, вверх и вниз. А потом он сказал, что нужно найти, кто бы угостил нас пирожными, и нашел. Я им сказала, что завтра у меня день рождения. Они были очень добры, – закончила девочка с невозмутимым выражением ангельского личика, явно довольная.
Это было правдой. Днем раньше Кейт заказала для нее огромный торт, и Шарль Жуэн, главный кондитер, обещал полить его белой глазурью и украсить розочками. Вот будет сюрприз для Алексис!
– Что ж, я рад – вы отлично повеселились. – Дети ужасно забавляли Берта, и даже Кейт смеялась, когда Алексис описывала свои приключения. – Но в следующий раз лучше уж идите с нами, вместо того чтобы напрашиваться на пирожные к посторонним. – Берт улыбнулся детям, а Кейт обняла малышку и нежно поцеловала ее в щечку.
Алексис обожала вот так сидеть рядом с мамой, вдыхать аромат ее духов, и чтобы мамины волосы щекотали ее, когда поворачивала голову. Их связывали незримые нити, но это не означало, что других детей Кейт любила меньше. Просто Алексис была особенной и нуждалась в ней так, как ни один из них. Они словно были двумя половинками одного целого, и, возможно, так будет всю жизнь. Иногда Кейт мечтала, чтобы девочка всегда оставалась при ней, особенно, когда Эдвина уедет в Англию.
Через несколько минут в салон вошли Эдвина и Чарлз, которые тоже были на прогулке, и замахали руками, увидев Кейт и Бертрама. Эдвина растирала озябшие руки.
– Ну и холодина, да, мам? – с улыбкой сказала девушка.
Теперь она все время улыбалась, и Кейт подумала, что ее дочь очень счастлива, как она сама и сейчас, и когда выходила за Берта. Молодые люди были словно созданы друг для друга – так сказала даже миссис Штраус, наблюдая за влюбленными. «Какая прекрасная пара! – заметила она Кейт. – Пусть они будут счастливы!»
– Хотела бы я знать, отчего так холодно, – пожаловалась Эдвина, когда они заказывали чай и тосты с маслом. – Гораздо холоднее, чем утром.
– Мы идем на север. Возможно, ближе к вечеру даже увидим льдины, а то и айсберги, если выглянем за борт, – ответил отец.
– Это опасно? – встревожилась Эдвина, когда принесли их заказ, но отец ободряюще покачал головой.
– Для такого корабля, как наш, нет. Ты же слышала, что говорили про «Титаник». Чтобы потопить такой пароход, нужно очень постараться. Кроме того, я уверен, при малейшей опасности капитан будет начеку.
«Титаник» шел со скоростью двадцать три узла, хотя уже получил от других кораблей: «Карония», «Балтика» и «Америка» – предупреждения об айсбергах. Капитан, бдительно следивший за обстановкой на море, не счел нужным снизить скорость. Это был один из самых опытных капитанов компании «Белая звезда», но после этого исключительно престижного рейса собирался выйти в отставку.
Находившийся также на борту Брюс Исмей, глава «Белой звезды», тоже видел одно из предупреждений, но, обсудив ситуацию с капитаном, он не придал ему значения и просто сунул в карман.
Вечером Кейт сама уложила детей, отпустив Уну повидаться с кузиной. Корабельная горничная предлагала свою помощь, но Кейт отказалась. Она бы с радостью и всегда сама ухаживала за детьми, но, увы, не справлялась. Поскольку заметно похолодало, она достала запасные одеяла и как следует укутала детей, чтобы не замерзли.
Когда они вышли к ужину в ресторане, холод сделался и вовсе нестерпимым. По пути в ресторан предметом обсуждения стал Филипп, явно заинтересовавшийся одной девушкой, очень хорошенькой. Уже несколько дней он смотрел на нее с верхней палубы. Незнакомка ехала вторым классом, и познакомиться с ней у Филиппа не было ни малейшей возможности. Несколько раз она бросала на него застенчивые взгляды снизу вверх, и Филипп как заведенный каждый день возвращался на то место, откуда мог ее видеть. Кейт, наконец, забеспокоилась, что он простудится на промозглом ветру, но у девушки – или у ее родителей – здравого смысла оказалось побольше, потому что сегодня ее не было видно. Филипп тосковал весь день, и до того себя довел, что у него напрочь пропал аппетит и на ужин он не пошел.
– Бедняжка, – сочувственно сказала матери Эдвина, когда они занимали места за столом.
Бертрам тем временем перекинулся парой слов с мистером Гугенхаймом, потом на минуту остановился, чтобы сказать что-то мистеру Стеду, известному журналисту и писателю (несколько лет назад в Сан-Франциско он написал несколько статей для его газеты), наконец присоединился к семье.
– Дорогой, с кем это ты разговаривал? – полюбопытствовала Кейт. Она узнала Стеда, но второй мужчина был незнаком.
– Это Бенджамин Гугенхайм. Я познакомился с ним в Нью-Йорке много лет назад, – объяснил Берт довольно сухо, и проницательная Кейт заподозрила, что это из-за спутницы Гугенхайма. Что-то подсказывало ей, что эта роскошная блондинка ему не жена, но когда спросила мужа об этом, тот был краток:
– Думаю, что нет.
Не желая больше говорить на эту тему, Берт повернулся к Чарлзу и справился насчет пройденного за день пути. У них это было что-то вроде игры: делались ставки, и чей ответ будет ближе к правильному, тот выигрывал некую сумму.
Этот рейс предоставил им отличную возможность узнать друг друга получше. Пока что Берту и Кейт очень нравился жених дочери, и они надеялись, что Чарлз и Эдвина будут счастливы вместе.
– Не рискнет ли кто-нибудь прогуляться? – предложил Берт с усмешкой после вечернего концерта, хоть и знал, что снаружи арктический мороз.
Кейт поежилась, хоть и была закутана в меха.
– Сегодня невероятно холодно!
Ночь была прозрачной как хрусталь, и только звезды сверкали как алмазы. И никто не догадывался, что во время ужина пришли радиограммы еще с двух кораблей: по пути следования судна были обнаружены айсберги, – но те, кто принимал решения, были уверены, что «Титанику» ничто не угрожает.
В десять тридцать все спустились на палубу «В». Супруги Уинфилд тихо беседовали и готовились ко сну, а Эдвина и Чарлз устроились с бокалами шампанского в общей гостиной.
В одиннадцать часов, когда Кейт и Бертрам улеглись в кровати и погасили свет, находившийся поблизости от «Титаника» «Калифорниец» радировал: «Айсберги!» – но радист Филлипс беспрерывно передавал личные сообщения пассажиров на ретранслятор в Кейп-Рейс на острове Ньюфаундленд, поэтому осадил коллегу, чтобы тот не мешал. Пассажиры завалили беднягу сообщениями, которые следовало поскорее передать, и не до айсбергов было. Предупредить капитана о полученном сообщении на сей раз он и вовсе не счел нужным, потому что тот видел тревожные радиограммы, приходившие раньше, но не придал им особого значения. В результате «Калифорниец» отключился и не передал координаты последнего айсберга. Филлипс продолжал слать радиограммы на станцию в Кейп-Рейс, Кейт и Бертрам успели задремать, дети давно смотрели сладкие сны в своих каютах, а Эдвина и Чарлз сидели в обнимку и строили планы на будущее.
Время близилось к полуночи, когда корабль вздрогнул, раздался глухой удар, как будто они наскочили на препятствие, но резкого толчка не было, ничего не упало, никто не закричал. Молодые люди переглянулись, но не придали этим звукам значения и продолжили беседовать как ни в чем ни бывало. Если что-то и произошло, то это сущий пустяк. Прошло несколько минут, и Эдвина вдруг заметила, что стало слишком тихо: ни обычного гудения, ни вибрации. Судно остановилось. Тут забеспокоился и Чарлз.
– Думаешь, что-то случилось? – Эдвина испугалась не на шутку.
Чарлз выглянул в окно, выходившее на правый борт, но ничего не увидел.
– Не думаю. Ты же слышала, что говорил вчера твой отец: судно не может затонуть. Наверное, просто остановили машину: меняют курс или что-то перенастраивают. Уверен, это пустяки. – И все-таки, нежно поцеловав ее в губы, он схватил пальто. – Пойду посмотрю, что там, и вернусь через минуту.
– Я с тобой.
– Эдвина, там жуткий холод. Оставайся здесь.
– Ерунда. В доме дяди Руперта бывало и похолоднее – особенно во время завтрака.
Чарлз улыбнулся, помогая ей надеть шубку Кейт, совершенно уверенный, что ничего страшного не произошло. А если что не так, сейчас все отремонтируют, и они продолжат путь как ни в чем ни бывало.
В коридоре они встретили других любопытствующих пассажиров. Одни были в пижамах и накинутых сверху шубах, другие все еще во фраках и вечерних платьях, а кто-то и вовсе вышел из каюты в халате с голыми ногами. Похоже, многие, в том числе и Джон Астор, почувствовали неладное и захотели выяснить, что случилось, но, совершив обход палубы, не узнали ничего нового: корабль остановился, три из четырех огромных труб выбрасывали в ночное небо облака дыма. Видимых признаков опасности нет. И от них ничего не скрывали: стюард между делом сказал, что они «столкнулись с ледышкой», но беспокоиться не о чем. Мистер Астор вернулся к супруге, Чарлз и Эдвина тоже ушли с палубы и спрятались от холода, после того как их еще раз заверили, что опасности нет. Если угодно, могут сами посмотреть: в третий класс залетели осколки льда, и люди на кормовой палубе смотрят, как внизу пассажиры третьего класса со смехом бросаются снежками и кусочками льда.
Эта забава Чарлза и Эдвину не прельстила. Решив, что ничего серьезного не произошло, молодые люди решили вернуться в каюту, но когда добрались до гостиной, увидели Бертрама, лицо у него было встревоженным.
– Что-то случилось? – Бертрам говорил шепотом, чтобы не разбудить Кейт. Его встревожило отсутствие шума моторов.
– Говорят, ничего страшного. – Чарлз сбросил на стул пальто, а Эдвина – мамину шубку. – Похоже, мы наскочили на глыбу льда, но это никого особо не волнует. Команда беспокойства не проявляет, а с палубы ничего не видно.
Вид у Чарлза был вполне беззаботный, и Бертрам вздохнул с облегчением. Если подумать – не стоило беспокоиться, но ведь у него семья, и немалая, так что надо было убедиться, что все в порядке.
Пожелав молодым людям спокойной ночи, он попросил Эдвину не засиживаться допоздна и отправился в каюту. Было три минуты первого, как раз то самое время, когда далеко внизу уже шла яростная борьба с огнем, который бушевал в трюме «Титаника». В почтовый отсек уже хлынула вода. Судно действительно налетело на айсберг, и пять так называемых водонепроницаемых отсеков уже заполнила вода – через пробоину в корпусе. На мостике капитан Смит, директор компании «Белая звезда» Брюс Исмей и конструктор судна Томас Эндрюс, не веря собственным глазам, пытались оценить опасность положения.
Выводы, к которым пришел Эндрюс, были неутешительны. С пятью затопленными отсеками «Титанику» на поверхности долго не удержаться. Непотопляемый корабль уже шел ко дну. Вероятно, можно было удерживать его на плаву некоторое время, но надолго ли? Бертраму, который как раз собрался лечь в постель, показалось, что пол под ногами слегка накренился, но он решил, что ошибся.
Пять минут первого по настоянию Томаса Эндрюса капитан собрал на мостике офицеров и приказал расчехлять спасательные шлюпки. К таким мероприятиям готов никто не был, инструктаж не проводился, шлюпки не готовились, сигналы тревоги не предусматривались, ведь «Титаник» не мог затонуть, «Титаник» был безопасен. Стюардам первого класса пришлось стучать в двери, но Бертрам уже был на ногах, поскольку услышал голоса в тот же момент, когда Чарлз открыл дверь в гостиной, хотя слов не разобрал. Зато теперь все стало ясно. Стюард улыбался и что-то втолковывал: мягко, словно говорил с детьми, которых боялся напугать, – но тем не менее требовательно.
– Быстро на палубу! Всем надеть спасательные жилеты!
Не было ни звона колокола, ни воя сирены, ни всеобщей тревоги, напротив: установилась зловещая тишина. И взгляд стюарда был красноречивее слов: положение серьезное. Эдвина почувствовала себя в полной боевой готовности. Так бывало с ней всегда, если кому-то из детей было плохо и требовалась помощь. Надо помочь маме управиться с младшими.
– У меня есть время, чтобы переодеться? – спросила она у стюарда, прежде чем он двинулся к следующей каюте.
Тот покачал головой и бросил через плечо:
– Не думаю. Оставайтесь в чем есть, только наденьте спасательный жилет: простая предосторожность, но все же поспешите наверх.
Стюард ушел, и Эдвина обернулась к Чарлзу. Тот подошел к ней, и сжал ее руку. Берт же поспешил будить Кейт и детей.
– Я помогу, – вызвался Чарлз и побежал в каюту к Филиппу и Джорджу.
Достав для них спасательные жилеты и стараясь в то же время не слишком напугать, он велел им поторапливаться. Задача непростая, но Джорджу все происходящее показалось забавой. Бедный Филипп был сам не свой, когда натягивал спасательный жилет поверх одежды. Чарлз показал, как с ним обращаться.
Эдвина первым делом разбудила Алексис: осторожно потрясла, потом нежно поцеловала, – схватила на руки Фанни и разбудила, наконец, Уну. Та лишь таращила спросонья глаза, пока Эдвина пыталась ей втолковать, что происходит, да так, чтобы не перепугать детей.
– Где мама? – заплакала охваченная ужасом Алексис, пытаясь спрятаться под одеялом, пока Эдвина занималась Тедди.
В этот момент из своей каюты выбежала Кейт, на ходу набрасывая халат поверх ночной сорочки, и Алексис тут же бросилась в объятия матери.
– Что с судном? – Кейт в смятении посмотрела на мужа, потом на дочь и Чарлза. – Нам что-то угрожает?
– Точно неизвестно, – ответил Бертрам. – Знаю только, что мы налетели на айсберг, но говорят, опасности вроде бы нет – по крайней мере, полчаса назад так сказали Чарлзу. А сейчас требуют, чтобы мы все вышли на палубу, в спасательных жилетах, к спасательным шлюпкам.
– Ясно. – Кейт обвела взглядом каюту, увидела на ногах Эдвины невесомые серебряные открытые туфельки на изящных каблучках. Хватит и пяти минут на палубе, чтобы ее ноги превратились в ледышки. – Эдвина, немедленно переобуйся. Уна, возьми пальто и надень спасательные жилеты на Фанни и Тедди.
На помощь ей уже пришел Чарлз. Бертрам тоже поспешил в каюту надеть брюки и носки и сменить комнатные туфли на ботинки. Надел он и свитер, который еще не успел поносить, пальто и сверху спасательный жилет, а также прихватил теплое шерстяное платье для жены, которая в этот момент одевала Алексис. В этот момент Бертрам почувствовал, что пол под ногами кренится, и ему впервые стало по-настоящему страшно, хоть виду подавать нельзя.
– Дети, живо идем со мной! – напустив на себя вид строгого папаши, скомандовал Берт, стараясь держаться с уверенностью, которой не было.
Филипп и Джордж уже были наготове, Эдвина успела надеть уличные ботинки и пальто поверх вечернего платья. С помощью Чарлза девушка собрала малышей и надела на них спасательные жилеты. Только Уна бегала босая, в ночной рубашке. Кейт, натянув теплое дорожное платье поверх ночной сорочки, сунула ноги в прогулочные туфли и набросила шубку.
– Оденешься ты наконец? – прошипела Эдвина Уне, чтобы не пугать детей. Как еще внушить бестолковой девице, что положение серьезное?
– О-о, а как же Алиса? Я должна бежать к своей кузине и малышке Мэри…
Уна носилась по каюте, заламывая руки и едва не рыдая.
– Ты никуда не пойдешь, Уна Райан, а оденешься и отправишься с нами на палубу, – отрезала Кейт, сжимая руку Алексис.
Девочка была напугана до смерти, но хотя бы не вырывалась: ведь с ней мама и папа, а значит ничего не случится. Все были готовы, кроме Уны, на которую вдруг напал панический ужас, и она не решалась идти с ними, без конца повторяя:
– Я не умею плавать… я не умею плавать!
– Не говори глупости! – Кейт схватила девушку за руку, взглядом давая понять Эдвине, чтобы выводила детей. – Уна, тебе не придется плыть. Просто пойдем с нами. Сейчас мы поднимемся на палубу, но сначала тебе нужно одеться, там холодно. – Кейт набросила на голову Уне свое шерстяное платье и, опустившись на колени, помогла надеть ботинки. Когда девушка, не снимая ночной рубашки, втиснулась в платье, Кейт накинула ей на плечи пальто, схватила спасательный жилет, и в следующую минуту они уже бежали вслед за остальными. В коридорах уже было не протолкнуться: люди, одетые кое-как, со спасательными жилетами и встревоженными лицами, стремились на палубу. Некоторые, правда, смеялись и шутили, что все это глупо…
Было уже пятнадцать минут первого, и радист Филлипс как раз отправлял первый сигнал бедствия, а уровень воды под палубами поднимался выше и гораздо быстрее, чем ожидал капитан Смит. Подумать только: с айсбергом они столкнулись всего полчаса назад, а зал для игры в сквош уже был затоплен по самый потолок. Фред Райт, профессиональный игрок, никому ничего не сказал об этом, поэтому никто и не волновался.
– Наверное, надо было взять с собой мои драгоценности, – вдруг сказала Кейт с тревогой, почему-то впервые вспомнив о них. На ней было только обручальное кольцо, и лишь оно было ей по-настоящему дорого.
– Не думай ты о них. – Берт улыбнулся и стиснул руку жены. – Я куплю тебе новых побрякушек, если эти… затеряются.
Он не хотел произносить слово «пропадут» из страха перед тем, что оно подразумевало. Внезапно его охватил ужас. Что будет с женой и детьми?
Все вместе они шли на шлюпочную палубу. Проходя мимо спортивного зала, Берт заглянул в окно. Джон Астор и леди Маделейн сидели на механических лошадях, спрятавшись от холода, и дрожали от страха. На обоих были спасательные жилеты, и третий жилет лежал у Джона на коленях. Что-то рассказывая жене, он поигрывал перочинным ножом.
Уинфилды вышли на палубу к левому борту. Матросы как раз заканчивали расчехлять восемь деревянных шлюпок, когда грянул оркестр. Еще восемь закрытых чехлами шлюпок было закреплено по правому борту: четыре на корме, четыре на носу. Было еще четыре складных шлюпки из брезента. Не очень-то обнадеживающе. Наблюдая, как матросы готовят шлюпки, Бертрам слышал, как колотится его сердце. Он крепко держал руку жены, а та изо всех сил прижимала к себе Фанни. Алексис сама вцепилась в мать мертвой хваткой. Филипп нес на руках малыша Тедди. Они стояли тесной группой, не в силах поверить, что на этом огромном непотопляемом корабле действительно готовят спасательные шлюпки, а они стоят на палубе морозной ночью и ждут посадки! В толпе раздавались приглушенные возгласы, и через минуту Кейт заметила, что Филипп разговаривает с мальчиком, с которым познакомился еще в первый день. Звали его Джек Тейер, он был из Филадельфии. В этот вечер его родители присутствовали на званом обеде, который давали миллионеры Уиденеры, тоже из Филадельфии, в честь капитана, но Джек с ними не пошел. Переговорив с Филиппом, Джек отошел к другой группе, продолжая высматривать родителей. Кейт заметила семью Аллисон из Монреаля: малышка Лорен цеплялась за руку матери, крепко прижимая к себе любимую куклу, – которая пятилась под натиском толпы. Миссис Аллисон крепко держала локоть мужа, няня на руках – малыша, завернутого в одеяло, чтобы уберечь от морозного дыхания Северной Атлантики.
Лайтоллер, второй помощник капитана, руководил посадкой в шлюпки по левому борту посреди некоторой сумятицы. Инструктаж не проводился ни разу, и никто за исключением экипажа не знал номера своей шлюпки. Да и члены команды, похоже, не совсем понимали, где им следует находиться и что делать. Матросы наугад расчехляли то одну, то другую шлюпку, бросали в них фонари и жестяные коробки с печеньем, но глазевшие на это пассажиры с опаской попятились, когда они перешли к шлюпочным кранам и начали крутить рукоятки, чтобы поднять шлюпки и опустить туда, где особо нерешительные могли бы в них безопасно сесть. Оркестр играл регтайм, и Алексис заплакала, но Кейт, крепко удерживая ее за руку, нагнулась и попыталась объяснить, что в этот самый момент как раз и наступил ее день рождения, а, когда станет светло, будут и подарки, а может, даже торт.
– И потом, когда все закончится, и мы благополучно вернемся на корабль, у тебя будет чудесный праздник!
Прижав к бедру Фанни, Кейт привлекла к себе Алексис и бросила взгляд на мужа. Берт устремил взор в толпу, пытаясь расслышать, о чем говорят. Может, кто-нибудь из пассажиров более осведомлен? Но никто, похоже, ничего не знал, кроме того, что всем предстоит сесть в шлюпки; женщины и дети в первую очередь. В этот миг оркестр заиграл громче, и Кейт улыбнулась, пытаясь не выказывать страха, который вгрызался в нее при одном взгляде на спасательную шлюпку.
– Все в порядке, иначе оркестр не играл бы такую веселую музыку, не правда ли?
Кейт переглянулась с мужем и поняла, что ему тоже страшно. Но что они могли сказать друг другу сейчас, когда рядом дети? А события разворачивались слишком быстро…
Эдвина с Чарлзом крепко держались за руки, и он разговаривал с какими-то молодыми людьми. Она забыла взять перчатки, и он пытался согреть ее ледяные пальцы. «Женщины и дети», – раздался крик, и толпа в испуге попятилась, когда второй помощник капитана Лайтоллер велел им выходить вперед, да побыстрее. Никто не хотел верить в неминуемую опасность. Женщины колебались, и тогда за дело взялись их мужья: вывели своих жен с детьми вперед и помогли сесть в шлюпку. Женщины не хотели разлучаться с мужьями, принялись умолять оставить их на борту, полились слезы.
– Дамы, не устраивайте истерик, – крикнул кто-то из мужчин. – Мы все вернемся на корабль и успеем к завтраку. Не знаю, что там за беда, но к тому времени они во всем разберутся. Зато какое потрясающее приключение!
Голос был такой жизнерадостный, что в толпе засмеялись. Еще несколько женщин робко выступили вперед. Некоторые были с горничными, но мужьям было строго велено держаться позади. В шлюпки сажали только женщин и детей. Лайтоллер не потерпел бы даже мысли, чтобы пустить в шлюпку мужчин, хотя женщины уверяли, что их мужья могли бы грести… Лайтоллер был глух: «Только женщины и дети!» Он твердил это снова и снова, и Уна, бросив взгляд на Кейт, вдруг разрыдалась.
– Я не могу, мэм, не могу… я не умею плавать… Алиса и Мэри…
Она начала пятится к толпе, и Кейт поняла, что девушка сейчас бросится прочь. На минуту выпустив руку Алексис, она подошла к няне, чтобы попытаться ее успокоить, но Уна, пронзительно вскрикнув, вдруг рванула с места и со всех ног помчалась в недра корабля, к двери в третий класс, где оставалась ее кузина с маленькой дочерью.
– Мне пойти за ней? – Филипп с тревогой взглянул на мать, когда она вернулась к детям.
Кейт бросила взволнованный взгляд на Бертрама. Малышка Фанни уже вовсю хныкала, Эдвина держала на руках крошку Тедди. Муж был против. Если Уна настолько глупа, что сбежала, пусть садится в другую шлюпку и позже сама их разыщет. Нельзя, чтобы кто-нибудь из семьи потерялся; им необходимо держаться вместе.
Кейт в нерешительности обернулась к мужу.
– Нельзя ли подождать? Я не хочу бросать тебя здесь. Может, дадут отбой, и тогда нам не придется мучить детей понапрасну. – Внезапно палуба резко накренилась, и Бертрам понял, что это уже не шутки: положение становилось серьезным, и любое промедление могло оказаться фатальным.
Но вот чего не знал он, чего не знал никто: на капитанском мостике Томас Андерс уже предупредил капитана Смита, что меньше чем через час судно уйдет под воду и что шлюпок у них едва хватит на половину пассажиров. Очень надеялись связаться с «Карпатией», которая находилась всего в десяти милях, но разбудить их не удавалось, несмотря на отчаянные попытки радиста.
– Кейт, я хочу, чтобы ты села в шлюпку, – тихо, но веско произнес Берт.
Жена заглянула ему в глаза и ужаснулась тому, что увидела. Он встревожен, и ему страшно – как никогда в жизни. Она инстинктивно обернулась к Алексис, которая была рядом всего минуту назад, но почему-то больше не цеплялась за юбки матери. Ведь Кейт, когда она побежала за Уной, пришлось отпустить руку дочери. А теперь Алексис пропала! Кейт вертела головой по сторонам, пытаясь разглядеть дочь в толпе. Может, Алексис с Эдвиной? Но дочь стояла с Чарлзом, рядом с ними – Джордж, усталый, продрогший и притихший, совсем не такой, каким был всего полчаса назад. Лишь когда в ночное небо взвились сигнальные ракеты, озарив все вокруг, мальчик заметно воспрял духом.
– Берт, что все это значит? – шепотом спросила Кейт, растерянно глядя по сторонам в надежде увидеть Алексис. Может, она увидела ту девочку Лорен?
– Это значит, Кейт, что положение очень серьезное, – объяснил Берт. – Вы с детьми должны как можно скорее покинуть судно.
Он крепко стиснул ее руку. В глазах его стояли слезы.
– Не знаю, куда подевалась Алексис, – воскликнула Кейт, от страха едва не срываясь на крик. Берт оглядел толпу с высоты своего роста, но дочери не увидел. – Наверное, спряталась. Я держала ее за руку, а потом побежала за Уной… – Слезы брызнули из ее глаз. – Господи, Берт… где она? Куда она могла подеваться?
– Не волнуйся, я ее найду. А ты оставайся здесь, с остальными. – Берт начал пробиваться сквозь толпу. Он подходил к каждой группе, заглядывал в каждый уголок, бегал от одной семьи к другой, но Алексис нигде не было. Тогда он поспешил назад, к Кейт. Прижимая к груди малыша, она в то же время пыталась не терять из виду Джорджа. Полные отчаяния глаза с немым вопросом встретили взгляд мужа, но он покачал головой, и вид у него был печальный и растерянный.
– Пока нет, далеко уйти она не могла: ведь обычно не отходит от тебя ни на шаг.
– Она потерялась! – Кейт едва не рыдала. Ну надо же было такому случиться именно в тот момент, когда пассажиры «Титаника» садились в шлюпки!
– Должно быть, она где-то прячется. – Берт страдальчески нахмурился. – Ты же знаешь, как она боится воды.
Как она боялась подниматься на корабль! А Кейт еще уговаривала ее, что ничего плохого случиться просто не может! Но вот случилось же, а теперь Алексис исчезла, а Лайтоллер вызывал следующую группу женщин и детей, а оркестр продолжал греметь…
– Кейт… – Но он уже знал, что жена не уйдет без Алексис, если вообще уйдет.
– Я не могу… – Кейт озиралась по сторонам. Вспышки ракет над головой сопровождались грохотом, и это было похоже на канонаду.
– Тогда отправляй Эдвину. – На лице Берта выступили капли пота. Подобного кошмара он не мог даже вообразить! Палуба у них под ногами кренилась все сильнее, и он понимал – непотопляемый корабль идет ко дну, причем с невероятной скоростью. Он осторожно взял из рук жены малыша Тедди, лихорадочно целуя кудряшки, выбившиеся на лоб из-под шерстяной шапочки, которую Уна надела ему еще в каюте. – Эдвина может взять с собой младших, а ты сядешь в следующую шлюпку вместе с Алексис.
– А ты? – Лицо Кейт было мертвенно-бледным, в белом свете разрывающихся петард. Оркестр заиграл вальс. – А Джордж и Филипп? А… Чарлз?
– Мужчин пока не пропускают, – ответил Берт. – Ты же слышала, что сказал тот человек: сначала женщины и дети. Филипп, Джордж и мы с Чарлзом присоединимся к вам позже.
Рядом с ними мужчины махали женам, пока шлюпка медленно заполнялась. Было уже пять минут второго, и ночной воздух становился все холоднее. Женщины умоляли Лайтоллера позволить мужьям отправиться вместе с ними, но второй помощник был глух. С грозным видом он решительно взмахнул рукой, заставляя мужчин отойти.
Кейт бросилась к Эдвине и передала ей слова Бертрама.
– Папа хочет, чтобы ты села в шлюпку и взяла с собой малышей… и… Джорджа, – выпалила вдруг она.
По крайней мере пусть попытается. В конце концов, Джорджу всего двенадцать – он еще ребенок, – и Кейт была решительно настроена отправить его с Эдвиной.
– А ты? – Она взглянула на мать и почувствовала страх. Какой ужас – оставить на корабле почти всю семью!
– Я сяду в следующую шлюпку вместе с Алексис, – спокойно ответила Кейт. – Она наверняка где-то здесь, просто боится выйти, потому что не хочет в шлюпку. – Кейт совсем не была уверена в собственных словах, но не хотела пугать дочь. Пусть садится в шлюпку с малышами. Теперь, когда Уна сбежала, они остались без помощницы. Интересно, а как там, в третьем классе? – Тебе поможет Джордж, пока мы с папой вас не разыщем.
Джордж услышал эти слова и разочарованно взвыл. Он-то надеялся остаться с мужчинами и посмотреть, чем кончится дело, но Кейт была непреклонна.
– Ты так и не нашел ее? – спросила она мужа, нервно озираясь по сторонам. Дочери нигде не было. Теперь Кейт рвалась поскорее посадить в шлюпку остальных детей. Тогда она сможет заняться поисками Алексис вместе с мужем. Лайтоллер спустил шлюпку номер восемь, женщины были там, но места еще оставались и можно было забрать и мужчин, только перечить решительному молодому помощнику капитана никто не осмеливался. Прошел слух, что против нарушителей применят оружие, так что желающих бросить вызов Лайтоллеру не нашлось.
– Еще четверо! – крикнул ему Берт.
Эдвина в отчаянии взглянула на родителей, потом на Чарлза, тот ответил ей взглядом, исполненным страдания.
– Но… – Ей не хватило времени договорить, потому что отец подтолкнул ее к шлюпке номер восемь с малышом Тедди на руках, Фанни и Джорджем. – Мама, неужели мне нельзя подождать тебя?
Слезы брызнули из глаз Эдвины. На миг она сама превратилась в маленькую девочку. Кейт обняла ее и заглянула в глаза, опять заплакал Тедди и потянулся к матери пухлыми ручонками.
– Нет, малыш, поезжай с Эдвиной… Мама любит тебя, – увещевала Кейт, прикасаясь лбом к лобику сына. Потом, обхватив ладонями лицо старшей дочери, с нежностью посмотрела на нее. В глазах ее стояли слезы – не страха, но печали. – Я буду с тобой каждую минуту. Я люблю тебя, доченька, люблю всем сердцем! И, что бы ни случилось, береги их! Береги себя, и мы очень скоро увидимся!
У Эдвины мелькнула мысль – а верит ли мама в то, что говорит? Она вдруг поняла, что не хочет ехать без нее.
– Мама… нет…
Эдвина, с маленьким Тедди на руках, цеплялась за мать и вскоре рыдала уже вместе с братом. Сильные мужские руки подхватили ее, Джорджа и Фанни. Отчаянный взгляд Эдвины метался между матерью, отцом и Чарлзом. Она не смогла даже попрощаться с женихом, просто крикнула: «Я люблю тебя!» – а он послал ей воздушный поцелуй, взмахнул рукой, и ей в лицо вдруг полетели его перчатки. Эдвина поймала их, уже садясь в шлюпку, ни на миг не отрывая от него глаз. Чарлз тоже смотрел на нее так, будто знал: этот взгляд последний.
– Держись, девочка! Через пару минут мы будем вместе! – крикнул он, когда шлюпку начали опускать за борт и Эдвина уже едва могла его видеть.
Слезы застилали ей глаза, и больше она ничего не видела. Кейт слышала, как плачет в шлюпке Тедди. Помахав ей на прощание, она пыталась унять собственные слезы и крепко прижалась к плечу мужа. Лайтоллер пытался возразить, когда они сажали в шлюпку Джорджа, но Берт поспешил солгать, будто мальчику нет и двенадцати, и дожидаться ответа Лайтоллера не стал. Сам Джордж умолял, чтобы его оставили с отцом и Филиппом, но Берт решил, что Эдвине понадобится помощь – у нее на руках двое младшеньких.
– Дети, я вас люблю, – прошептал Берт, провожая их взглядом, а когда шлюпка коснулась воды, прокричал свои последние слова: – Мы с мамой скоро будем с вами! – И отвернулся, чтобы они не увидели его слез.
Когда шлюпку спускали на воду, Кейт застонала, как раненое животное, и, стиснув руку мужа, осмелилась, наконец, посмотреть вниз. Эдвина все так же держала на руках Тедди, сжимая ручку Фанни, а Джордж смотрел вверх, на них. Лодка со скрипом медленно опускалась на воду. Лайтоллер действовал с точностью хирурга во время сложной операции. Одно поспешное движение, один неосторожный жест – и шлюпка перевернулась бы, опрокинув пассажиров в ледяную воду. Снизу вверх летели голоса – крики отчаяния и последние слова любви. И вдруг, когда шлюпка болталась на полпути между палубой и поверхностью воды, Кейт услышала голос Эдвины. Дочь махала рукой, кивала и указывала на нос шлюпки. И Кейт увидела. Головка в облаке светлых кудряшек смотрела в другую сторону, но ошибки не было – там, свернувшись калачиком, сидела Алексис. Волна радости затопила Кейт.
– Я ее вижу! Вижу! – крикнула она Эдвине.
Алексис, слава богу, в безопасности, с остальными… Пятеро ее детей, ее драгоценных крошек, все вместе в одной шлюпке. На судне остались только они четверо… Чарлз тихо переговаривался с другими мужчинами, которые только что проводили своих жен и теперь подбадривали друг друга: все будет хорошо, скоро они тоже покинут корабль…
– Слава богу, Берт, они ее нашли! – Каким облегчением было знать, что с Алексис все в порядке! Кейт даже обрадовалась, хотя обстановка вокруг была далеко не веселой. – Почему, ради всего святого, ей заблагорассудилось забраться в шлюпку без нас?
– Может, кто-нибудь схватил ее и сунул в шлюпку, когда она убегала от нас. От испуга малышка ничего не могла сказать. Как бы то ни было, сейчас она в безопасности. Теперь твоя очередь, и это не обсуждается, – сурово заявил, чтобы скрыть собственный страх Берт, но Кейт видела мужа насквозь.
– Не понимаю, почему бы мне не подождать вас. Дети под присмотром Эдвины.
Ей было страшно от одной мысли, что дети в шлюпке без матери, но теперь, зная, что Алексис в безопасности, Кейт хотела остаться с мужем. В который раз она возблагодарила Бога за то, что Эдвина сумела сообщить ей радостную весть.
Спущенные на воду шлюпки поспешно удалялись от корабля. Когда коснулась ледяной воды и восьмая, Эдвина крепче прижала к себе Тедди, чтобы поудобнее усадить Фанни к себе на колени, но скамья была слишком высокая. Дотянуться до носовой части шлюпки, где сидела Алексис, тоже оказалось невозможным, а Джордж греб с остальными и чувствовал, что делает важное дело. По правде говоря, его помощь была как нельзя кстати. Наконец Эдвина нашла выход: попросила передать по цепочке Алексис, что они рядом, – и с волнением ждала, когда ее слова дойдут до сестры. Наконец девочка повернула голову – и Эдвина ахнула: эта хорошенькая малышка, издалека так похожая на ее сестру, была не Алексис! Эдвина поняла, что совершила чудовищную ошибку: успокоила мать, что Алексис с ней, и теперь ее не будут искать. Эдвина судорожно вздохнула и разрыдалась. Малышка Фанни тоже захныкала, и старшая сестра крепче прижала ее к себе.
Алексис же спокойно сидела в своей каюте. Она ускользнула, когда мать побежала вслед за Уной, и вернулась за своей красивой куклой, без которой не хотела покидать корабль. В каюте было теплее и гораздо спокойнее, не так страшно, как на палубе. Здесь ее не заставят садиться в эту страшную лодку и не опустят в мерзкую темную воду. Она просто подождет, когда вернутся мама и папа, тихонько посидит тут со своей любимой миссис Томас. Девочка слышала, как наверху играет оркестр. В открытые окна влетали звуки регтайма, чьи-то голоса, крики и невнятный шум, но больше никто не бегал по коридорам.
Все пассажиры были на палубе: прощались с любимыми и торопились занять места в спасательных шлюпках. Взрывались сигнальные ракеты, радист неистово пытался связаться с ближайшими судами, чтобы позвать на помощь. Первым, в ноль восемнадцать, откликнулся «Франкфурт», затем – «Маунт Темпл», «Виргинец» и «Бирма», зато с «Калифорнийца» не было вестей с тех пор, когда он послал на «Титаник» предупреждение об айсбергах, а Филлипс осадил их радиста, чтобы не тревожил по пустякам. Радио «Калифорнийца» безмолвствовало, а это был единственный корабль, который находился к ним ближе всех. От сигнальных ракет толку тоже не было. Моряки на «Калифорнийце» если и видели их, то могли предположить, что на «Титанике» празднуют его первый рейс. И ни одна душа не заподозрила, что они тонут. Кому это могло прийти в голову?
В ноль двадцать пять «Карпатия», которая находилась в пятидесяти восьми милях от них, приняла сигнал «SOS» и обещала быть на месте как можно скорее. К этому времени откликнулся также «Олимпик», предшественник «Титаника», но ему предстояло пройти пятьсот миль, так что в данный момент ничем помочь не мог.
Тем временем капитан Смит метался по радиорубке, а радист Филлипс не переставая передавал стандартные сигналы бедствия. По настоянию капитана был также дан сигнал «SOS», который мог принять даже радиолюбитель. Им нужна была любая помощь, и прямо сейчас! Первый сигнал ушел в ноль сорок пять, и в это время Алексис уже сидела в опустевшей каюте со своей куклой и напевала ей песенки. Она знала, что мама отругает ее, когда вернется, за то, что убежала, но, может, не станет так уж сердиться: ведь у нее сегодня день рождения.
На палубе отправляли очередную шлюпку. На правом борту забраться в нее пытались и мужчины, но Лайтоллер оставался непреклонен: только женщины и дети. В шлюпки сажали также пассажиров второго класса. Пытался пробиться сквозь заграждения и запертые двери в надежде пробраться во второй или даже первый класс кое-кто из пассажиров третьего, но не знали, куда идти, тем более что команда угрожала стрелять: опасались грабежей и порчи имущества. Пассажирам велели убираться туда, откуда пришли, но люди кричали, угрожали и умоляли, чтобы их пропустили к шлюпкам. Была там и молодая женщина-ирландка с маленькой дочерью и подругой, которая пыталась их убедить, что пришла как раз из первого класса. Но кто же ей поверит?..
Кейт и Берт на минуту зашли в спортивный зал погреться и заодно избежать тягостного зрелища – слез и слов прощания пассажиров следующей шлюпки, которую отправлял Лайтоллер. Филипп остался на палубе с Джеком Тейером и Чарлзом помогать женщинам и детям садиться в шлюпки. Чета Астор так и не покинула зал: они по-прежнему сидели на механических лошадях и тихо разговаривали. Казалось, миссис Астор не торопится покидать пароход. Их горничная и камердинер были высланы на палубу, чтобы наблюдать за обстановкой.
– Думаешь, с детьми все будет в порядке? – Кейт с тревогой взглянула на мужа, и тот кивнул, радуясь, что по крайней мере пятеро их детей покинули тонущий корабль. Оставалось отправить Филиппа и Кейт: он надеялся, что Лайтоллер в конце концов позволит сесть в шлюпку и старшему сыну, – зато положение самого Берта, а также Чарлза, было практически безнадежным, и оба это понимали.
– У них все будет хорошо, – попытался приободрить жену Берт. – И такое приключение они запомнят на всю жизнь, да и я тоже. – Он внимательно посмотрел на Кейт, взял ее изящную руку и поцеловал кончики пальцев. – Мне кажется, корабль тонет, и ты должна отправиться со следующей шлюпкой. А я попробую что-нибудь придумать, чтобы отправить вместе с тобой и Филиппа. Ему всего шестнадцать, едва вышел из детского возраста, должны пропустить!
– Не понимаю, почему я не могу подождать, когда начнут сажать и мужчин. Вместе и отправимся. Эдвине я все равно ничем не помогу, но она очень умная девочка.
Кейт улыбнулась, хоть и чувствовала себя ужасно, оттого что разлучена с детьми. Она очень хотела верить, что все будет хорошо. Эдвина справится. Кейт тревожилась только за старшего сына, мужа и жениха дочери. Им бы только оказаться в спасательной шлюпке всем вместе! Пропади пропадом этот корабль, лишь бы все успели спастись. Конечно, так и будет! Команда действовала слаженно и уверенно, в спускаемых на воду шлюпках оставались свободные места – значит, хватит на всех. Иначе зачем бы они отправляли в море шлюпки, не до конца заполненные? Она не сомневалась, что у них в запасе еще достаточно времени до того, как что-то произойдет, – а может, и вообще ничего не будет. Царившее на палубе спокойствие, отсутствие паники внушило Кейт уверенность, что бояться нечего.
И только капитан Смит на мостике знал правду. Шел второй час ночи. Уже затопило моторный отсек. Не было сомнений: корабль шел ко дну, – это лишь вопрос времени. Капитан знал, что оно истекает. Радист Филлипс рассылал отчаянные радиограммы, но с «Карпатии» по-прежнему не отвечали. Была минута, когда кому-то там показалось, что «Титаник» выглядит странно, и один из офицеров подумал, что корабль сидит в воде под странным углом, но никому и в голову не пришло, что «Титаник» тонет. С «Олимпика» пришла радиограмма с вопросом, не может ли «Титаник» подойти поближе. Никто не понимал, что происходит и как скоро новое судно уйдет на дно. Невозможно было представить, чтобы «непотопляемый» пароход, самый большой в мире, на самом деле тонул! А «Титаник» уже наполовину ушел под воду. Когда Кейт и Берт вышли из спортивного зала, атмосфера на палубе была уже другой. Люди больше не перекликались веселыми голосами, женщины плакали навзрыд, а мужья умоляли быть храбрыми и садиться в шлюпки без них. А если какая-то из них упиралась, то ее просто толкали в крепкие руки моряков, а те буквально бросали женщину в спасительную шлюпку. На левом борту Лайтоллер по-прежнему кричал: «Только женщины и дети», – но на правом у мужчин еще оставалась надежда, особенно если они что-то понимали в морском деле: ведь нужно же было кому-то грести. Некоторые плакали в открытую. Повсюду можно было наблюдать душераздирающие сцены прощания. Детей почти не осталось, и Кейт в который раз порадовалась, что и ее дети уже покинули корабль – (все, кроме Филиппа, но и он уедет с ними). Краем глаза она заметила на палубе миссис Аллисон с Лорен и вспомнила про Алексис, которая благополучно сидела в шлюпке номер восемь, с братьями и сестрами. Миссис Аллисон ни на мгновение не отпускала дочь и до сих пор отказывалась уезжать без мужа, а младшенького, Тревора, с няней в одну из самых первых шлюпок успела посадить. Уже многие понимали, что почти все шлюпки уже в море, а на корабле еще две тысячи людей, у которых не было возможности покинуть тонущий пароход и спастись, и догадывались, что капитан Смит, конструктор судна и директор «Белой звезды» знали с самого начала: лодок на всех не хватит. Если корабль пойдет на дно, все оставшиеся утонут вместе с ним. Но кто мог подумать, что «Титаник» утонет и что шлюпки станут единственным спасением для его пассажиров?
Капитан оставался на мостике, а Томас Эндрюс, исполнительный директор компании, построившей громадный корабль, помогал сажать людей в шлюпки. Зато Брюс Исмей, директор пароходной линии «Белая звезда», поднял повыше воротник пальто и сел в одну из первых шлюпок, и никто не посмел его остановить. Вместе с немногими счастливцами он был спущен в шлюпке в море, бросив на произвол судьбы почти две тысячи обреченных.
– Кейт… – Берт окликнул жену, которая наблюдала, как очередная шлюпка болталась на балках. – Ты должна уехать в ней.
Но она только покачала головой. Их взгляды встретились, он увидел в ее глазах силу и решимость и понял: жена, всегда покладистая, сейчас не уступит, что бы он ни сказал…
– Я тебя не оставлю, – сказала она тихо. – А в следующую шлюпку пусть сядет Филипп. Мы же уедем вместе, когда получится. – Прямая спина и твердый взгляд его убедили, что Кейт не передумает. Двадцать два года прожили они в любви и согласии; не покинет она его и в последнюю минуту. Дети, за исключением старшего сына, находятся в безопасности. А ее место рядом с мужем!
– Но что, если мы не сможем покинуть корабль?
Как только дети оказались в безопасности, страх немного отпустил Бертрама, и он смог произнести эти роковые слова. Ему хотелось одного: чтобы Филипп уехал вместе с Кейт и Чарлзом, если парню повезет. Он уже смирился с мыслью, что может погибнуть, лишь бы спаслись остальные. Ему была невыносима мысль, что погибнет и Кейт. Это несправедливо: детям нужна мать. Как же отправить ее, пока не поздно?
– Кейт, ты не можешь оставаться.
– Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю. – Долгую минуту он держал жену в объятиях, раздумывая, не поступить ли так же, как другие мужья: толкнуть Кейт в руки матросов, а те бы буквально швырнули ее в шлюпку? Но Берт не мог такое допустить: он слишком ее любил. Они с Кейт прожили вместе целую жизнь, и он уважал ее желание, хотя оно могло стоить ей жизни. Жена была готова умереть вместе с ним. Как много это для него значило! У них была одна любовь на двоих, страсть и нежность.
– Если ты останешься, я останусь тоже. – Кейт отчетливо произнесла эти слова, когда он крепко прижимал ее к себе. Как же он хотел, чтобы она уехала, но принуждать ее не смел. – Если суждено умереть, то вместе, в один день.
– Кейт, так нельзя! Подумай о детях!
Все это было бесполезно: она уже подумала и приняла решение. Всем сердцем Кейт любила детей, но и мужа любила не меньше. Если они погибнут, о детях позаботится Эдвина – она уже взрослая. И кроме того, в глубине души Кейт все еще надеялась, что не стоит заламывать руки, как в дешевой мелодраме, что все они, в конце концов, сядут в шлюпки, а потом вернутся на «Титаник» уже ко второму завтраку. Она пыталась сказать это Берту, но он лишь покачал головой.
– Не думаю. Полагаю, дело намного серьезнее, чем нам говорят.
В действительности все было гораздо хуже, чем они могли вообразить. В час сорок на капитанском мостике выпустили последнюю ракету; пассажиров сажали в последние шлюпки, а далеко внизу, в роскошной каюте, втайне от всех, малышка Алексис укачивала свою любимую миссис Томас.
– У тебя есть обязательства перед детьми. Ты должна покинуть корабль, – в последней отчаянной попытке сказал Берт.
Стиснув его руки в своих, Кейт посмотрела мужу в глаза.
– Берт Уинфилд, не трать слова попусту: я не оставлю тебя, – так что не старайся.
Неподалеку от них такое же решение приняла миссис Штраус, но та была гораздо старше Кейт и без детей, зато у миссис Аллисон дети были, но она тоже решила остаться с мужем и дочкой. Они умрут вместе, если пароход пойдет ко дну. Уже все понимали, к какой развязке идет дело.
– Что с Филиппом? – Берт решил отступить на время, надеясь, что еще сумеет переубедить жену.
– Ты сказал, что попытаешься что-нибудь придумать.
На палубе снаряжали последнюю шлюпку. Оставалась еще одна, номер четыре, подвешенная за стеклянными переборками прогулочной палубы, там командовал Лайтоллер. Моряки открывали окна – через них в шлюпку могла погрузиться еще одна партия женщин и детей, и это будет последняя шлюпка, покидающая «Титаник».
Берт подошел к офицеру и попытался с ним заговорить, но тот работал как одержимый: к этому моменту корабль уже кренился вовсю. Кейт видела, как Лайтоллер решительно затряс головой, глядя в сторону Филиппа, который стоял рядом с Тейером и его отцом.
– Он говорит, что это совершенно невозможно, пока на борту остаются женщины и дети, – сообщил Берт.
Начинали пропускать пассажиров второго класса, потому что в первом детей больше не было, кроме малышки Лорен Аллисон. Глядя на нее, Кейт слабо улыбнулась и поспешила отвести взгляд. То, что происходило сейчас между людьми, было слишком трогательным и слишком личным, не предназначенным для посторонних глаз.
Филипп, Чарлз, Берт и Кейт посовещались, как, невзирая на Лайтоллера, посадить в шлюпку обоих молодых людей, а потом, если получится, и супругов.
– Думаю, нужно просто немного подождать, – спокойно предложил Чарлз, оставаясь джентльменом, воплощением хороших манер и силы духа даже в минуту смертельной опасности. – Но вам, миссис Уинфилд, нужно уезжать прямо сейчас, пока толпа не ринулась на штурм. Нет смысла задерживаться здесь, среди мужчин: вы же знаете, какими грубыми они могут быть. – Он тепло улыбнулся, впервые разглядев, насколько его возлюбленная Эдвина похожа на Кейт. – Мы тут отлично справимся. И, если позволите совет, на вашем месте я бы прихватил с собой этого юношу.
Но как? Они заметили, как один молодой человек, ровесник Филиппа, сумел сесть в шлюпку, переодевшись в женское платье. Обманщику угрожали оружием, но, в конце концов, оставили в шлюпке: времени на то, чтобы высадить, уже не оставалось. И это давало некоторую надежду. Берт решил не связываться с Лайтоллером – тот не желал ничего слышать. Разумеется, никто из них не догадывался, что на правом борту «Титаника» дела обстоят иначе. Судно было слишком большим, чтобы слышать, что делается у другого борта. Кейт по-прежнему твердила, что не оставит мужа. Тем временем Филипп вернулся переговорить с Тейером. Чарлз уселся в кресло на палубе и закурил сигарету, чтобы не вмешиваться в спор между родителями Эдвины, очень серьезный спор, и погрузился в печальные мысли. Никакой надежды на спасение лично у него не было.
Внизу под палубами людей не было. Матросы прошлись по всем каютам. Вода добралась до палубы «Д». Алексис, которая сидела в большой гостиной, слышала, как оркестр играл веселую музыку. Время от времени из коридора раздавались шаги – пробегал матрос или кто-нибудь из пассажиров второго класса искал выход на шлюпочную палубу. Девочка вдруг забеспокоилась – почему никто не возвращается? Ей надоело играть в одиночестве, но садиться в шлюпку было страшно. Алексис ужасно соскучилась по маме и папе, но знала, что ей попадет: ее всегда ругали, особенно Эдвина, когда она убегала!
Но вот послышались тяжелые шаги. Она подняла голову: может, это папа, или Чарлз, или Филипп? – но в дверях появилось чужое лицо. При виде маленькой девочки стюард, который покидал палубу последним, был поражен, ведь в каютах на палубе «В» давным-давно никого не должно быть. Он решил пробежаться по каютам еще раз, прежде чем их затопит вода, поднимавшаяся с палубы «С», просто на всякий случай и пришел в ужас: маленькая девочка с куклой, одна-одинешенька!
– Эй, ты почему здесь? – Он сделал к ней шаг, но Алексис бросилась в соседнюю каюту и попыталась захлопнуть дверь, однако грузный стюард с окладистой рыжей бородой оказался проворнее. – Минуточку, юная леди! Что это вы здесь делаете? – Как же она смогла сбежать, и почему никто за ней не пришел? Нужно отвести ее наверх и побыстрее посадить в шлюпку. – Идемте же…
Стюард оглянулся в поисках какой-нибудь теплой одежды: у ребенка не было ни шапки, ни пальто.
– Нет, я не хочу! – Алексис заплакала, когда высокий крепкий мужчина схватил ее на руки, срывая с кровати одеяло, чтобы закутать ее вместе с куклой, которую она не выпускала из рук. – Я подожду здесь! Я хочу к маме!
– Детка, мы найдем твою маму. Но нельзя терять ни минуты!
Прижимая малышку к себе, стюард бросился вверх по лестнице. На уровне прогулочной палубы его окликнул один из матросов:
– Отправляем последнюю! На шлюпочной палубе лодок больше нет. Последняя уходит с прогулочной, ее собирались опускать минуту назад… Торопись, приятель!
Грузный стюард выбежал на прогулочную палубу как раз вовремя. Стоя на подоконнике, Лайтоллер и другой моряк сражались с шлюпкой номер четыре, висевшей на балках снаружи за открытыми окнами.
– Эй, погодите! Тут еще одна!
Алексис визжала, брыкалась и звала мать, а та и не догадывалась, поскольку была в полной уверенности, что дочь благополучно отбыла с остальными детьми!
Лайтоллер уже опускал шлюпку, когда к нему подбежал стюард.
– У меня еще один ребенок!
Второй помощник обернулся через плечо: кажется, момент упущен, – и покачал головой. Внизу, в болтавшейся на балках шлюпке, уносившей последних женщин, которые пожелали оставить корабль, сидели миссис Астор и мать Джека Тейера. Джон Джейкоб Астор пытался сесть с ними, поскольку его жена находилась в деликатном положении, но Лайтоллер был непоколебим, и Маделайн Астор села в шлюпку в сопровождении горничной.
Стюард посмотрел вниз. Шлюпка болталась прямо под ним и вернуть ее не было никакой возможности. Но не оставлять же девочку на борту! Посмотрев на нее, он поцеловал малышку в лобик – как мог бы поцеловать собственное дитя – и бросил в окно, в шлюпку, моля Бога, чтобы кто-нибудь из пассажиров смог ее поймать, и чтобы она не переломала себе кости. Многие женщины, которых насильно отправляли в шлюпки, получили вывихи и даже переломы, но Алексис повезло: сидевший на веслах моряк протянул руки и поймал ее на лету. Она сильно кричала, в то время как палубой выше ее ни о чем не подозревавшая мать тихо переговаривалась с мужем.
Стюард сверху наблюдал, как девочку благополучно пристроили рядом с женщиной, державшей за руку ребенка. Лайтоллер с остальными продолжали опускать лодку – пятнадцать футов вниз, где плескался черный ледяной океан. Алексис села, крепко прижимая к себе куклу и с ужасом глядя на огромный корпус корабля. Увидит ли она когда-нибудь маму? Словно в предчувствии неминуемой беды, она опять заплакала. Лодка плюхнулась в воду. Моряки и женщины немедленно схватились за весла, и шлюпка медленно отошла от парохода. Это была последняя шлюпка, которая покинула «Титаник», и произошло это без пяти два.
В два часа ночи Лайтоллер все еще сражался с четырьмя складными шлюпками, три из которых никак не желали отделяться от креплений, но одну все-таки удалось опустить. Было ясно, что это последний шанс покинуть пароход. Команда окружила шлюпку, чтобы пропускать только женщин и детей, но Бертраму все же удалось уговорить Лайтоллера посадить и Филиппа! Сборная шлюпка номер четыре ушла в море вслед за остальными, и супруги Уинфилд проводили ее глазами. На этом спасательные работы завершились. Больше идти было некуда. Пути к спасению отрезаны. Оставшиеся на корабле люди были обречены пойти ко дну вместе с ним. Берт был поражен: Кейт отказалась ехать вместе с Филиппом! Он намеревался втолкнуть ее в шлюпку, но она так прильнула к нему, что невозможно оторвать. Теперь, когда стало слишком поздно, в их последние минуты, он тоже обнял жену и не собирался выпускать из объятий, пока они живы.
Мимо рука об руку прошли Штраусы, а на шлюпочной палубе стоял Бенджамин Гугенхайм в полном вечернем облачении со своим камердинером. Берт и Кейт целовались, держась за руки, и говорили друг другу милые нежные глупости, вспоминали, как они встретились… день свадьбы… рождение детей…
– Сегодня день рождения Алексис, – тихо сказала Кейт, глядя на мужа, и принялась вспоминать, как шесть лет назад, солнечным воскресным днем, рожала ее в их доме в Сан-Франциско. Кто мог подумать, что так все кончится? Какое счастье, что все их дети останутся в живых! Старшая сестра будет их любить, заботиться и баловать.
Сердце Кейт сжималось при мысли, что она никогда их больше не увидит. Берт тоже едва сдерживал слезы.
– Почему ты не уехала с ними, Кейт? Ты ведь так им нужна!
Его снедала глубокая печаль. Кто мог представить, что их ждет такой конец? Если бы они сели на другой корабль… если бы только… если бы… Этим «если бы» не было конца.
– Берт, я не смогла бы жить без тебя. – Кейт крепко обняла мужа и привстала на цыпочки, дотянувшись до его губ. Поцелуй был долгим.
А тем временем люди уже прыгали за борт, и они успели увидеть, как прыгнул за борт Чарлз. Палуба находилась всего в десяти футах над водой, и некоторым удалось благополучно доплыть до шлюпок. Но Берт знал, что Кейт плавать не умеет, поэтому бросаться в воду смысла не было. Они прыгнут, но позже, когда придет момент. Они все-таки надеялись, что смогут добраться до шлюпок и спастись, когда корабль затонет.
Тем временем предпринимались попытки спустить еще две сборные лодки, но вторую, даже освобожденную от канатов, оказалось невозможным спустить с палубы вследствие крена корабля. Джек Тейер прыгнул за борт, как только что до него сделал Чарлз, и чудом добрался до сборной лодки, на которой отправили Филиппа. Им пришлось стоять, потому что лодка набрала слишком много воды.
Его родители не размыкали объятий, когда на палубу хлынула вода. Кейт вскрикнула – вода была обжигающе ледяной. Они тонули. Берт изо всех сил пытался держать жену на поверхности, но их затягивало в водоворот. Последними ее словами, когда вода накрыла их с головой, были: «Я люблю тебя!». Кейт улыбнулась, и ее не стало. Она выскользнула у него из рук, а на него обрушились обломки мачты. В эту же минуту безжалостный водоворот затянул и увлек на дно Чарлза Фицджеральда.
Под водой скрылась и радиорубка, и капитанский мостик. Одна из сборных лодок дрейфовала неподалеку, как надувной матрас на летнем пляже. Сотни людей барахтались в воде, когда нос огромного судна обрушился в океан. Давно умолкли звуки регтайма, и последним, что успел сыграть оркестр, были печальные такты гимна «Осень», которые уносились вдаль, к шлюпкам, где сидели женщины и дети, а также те из мужчин, которым посчастливилось сесть в шлюпки на правом борту, вдалеке от бдительного надзора неумолимого Лайтоллера. Музыкальные обрывки висели в холодном ночном воздухе, как льдинки. Эта музыка будет преследовать выживших до конца их дней.
Сидевшие в шлюпках видели, как носовая часть обрушилась в воду с такой силой, что корма взлетела в воздух и вонзилась в небо, как огромная черная гора. Как странно! Там, похоже, еще долго горел свет, потом мигнул и пропал, зажегся снова и пропал навсегда. А корма осталась торчать над пучиной, вонзаясь в ночное небо, точно дьявольская скала. Раздался душераздирающий рев: все смешалось и сокрушилось во внутренностях корабля; гул заглушал крики отчаяния. Передняя труба отломилась и рухнула в океан в облаке огненных искр с ужасающим грохотом, и Алексис, которая лежала на одеяле возле какой-то незнакомой женщины, снова закричала.
Потом Эдвина увидела на фоне неба очертания трех громадных винтов. Раздался рев, которого не слышало ни одно человеческое ухо: как будто корабль разорвало пополам. Наблюдая за кошмарным зрелищем, Эдвина знала только, что потеряла и Чарлза, и Филиппа, и Алексис, и родителей: вряд ли хоть кому-то из них удалось спастись. Она сжимала руку Джорджа, который впервые не находил слов, чтобы дать определение только что увиденному. Мальчик спрятал лицо в объятиях сестры, и оба плакали, сидя в шлюпке номер восемь и наблюдая за трагедией, постигшей непотопляемый «Титаник».
Наконец исчезла и корма: огромный пароход устремился на дно океана, – и люди выдохнули, не в силах поверить, что все закончилось: «Титаник» погиб. Пятнадцатого апреля 1912 года, в два часа двадцать минут ночи, через два часа сорок минут после того, как наскочил на айсберг. Сидя рядом с Джорджем и прижимая к себе Фанни и Тедди, Эдвина молила Бога, чтобы ее родные сумели спастись.
«Карпатия» приняла последнее сообщение с «Титаника» в час пятьдесят. К этому времени в моторном отсеке вода уже заливала топки. После этого о судьбе корабля никто ничего не знал. Они пошли к «Титанику» на всех парах, предположив, что на судне серьезные неприятности, но никто и на миг не заподозрил, что судно могло затонуть, пока они не добрались до места.
В четыре утра «Карпатия» прибыла в тот квадрат, что указал радист «Титаника», и капитан Рострон озирая просторы океана, не верил собственным глазам: корабль исчез, растворился, даже следов не оставил.
Они осторожно продвигались вперед в надежде обнаружить хоть что-нибудь, но прошло еще десять минут, когда вдали они заметили зеленые вспышки и подумали, что, возможно, там уже на горизонте, и был «Титаник», но в следующее мгновение капитан Рострон и его люди поняли, что это. Огни вспыхивали на шлюпке номер два, и не на горизонте, а прямо у них под боком. Когда «Карпатия» подошла к шлюпке вплотную, капитан Рострон уже не сомневался, что «Титаник» затонул.
Было чуть больше четырех утра, когда на «Карпатию» подняли первую пассажирку с «Титаника», мисс Аллен. Пассажиры «Карпатии» тем временем толпились на палубах и в проходах: заметив, что «Карпатия» меняет курс, а команда к чему-то явно готовится, сначала они боялись, что несчастье с их кораблем, затем кто-то услышал, что тонет «Титаник»… непотопляемый корабль терпит бедствие… айсберг… И теперь, всматриваясь в океан, люди увидели, что пространство вокруг их судна мили на четыре заполнено шлюпками. Те, кто в них находился, принялись кричать, звать на помощь и размахивать руками. В некоторых шлюпках, напротив, царило молчание: видимо, слишком велико было потрясение, чтобы хоть что-то произнести. До сих пор перед мысленным взором каждого стояла огромная корма, торчавшая вверх, закрывая ночное небо и звезды, рухнувшая затем в пучину, унося с собой жизни мужей, братьев и друзей, – их уже не вернуть!
Эдвина смотрела, как к ним приближается корпус «Карпатии». Передав Джорджу малыша, она усадила Фанни между собой и братом. Руки Джорджа совершенно окоченели, грести он больше не мог, и тогда она, по-прежнему в перчатках Чарлза, сама взялась за весло, заняв место рядом с графиней Ротс, которая мужественно гребла последние два часа. Джордж честно сделал все, что мог, но Эдвине пришлось долго успокаивать Фанни – девочка плакала, звала то маму, то сестренку Алексис.
Ей очень хотелось верить, что Кейт разыскала Алексис, что все будет хорошо. Даст Бог, малышка в одной из шлюпок вместе с родителями, Филиппом и Чарлзом. Она обязана была в это верить! «Карпатия» приближалась, люди в шлюпках перекликались в надежде найти близких. Может, они в той лодке? Не видел ли их кто? Несколько шлюпок успели сцепиться друг с другом, но шлюпка номер восемь и некоторые другие плыли сами по себе, медленно прокладывая путь в воде среди ледяного крошева. В семь утра наконец подошла их очередь. Был спущен веревочный трап и канатная петля, и матросы с «Карпатии» приготовились поднять их наверх, на палубу, где уже дожидались другие. В шлюпке номер восемь было двадцать четыре пассажира: женщин и детей – и четверо членов команды. Сидевший на веслах старший матрос Джонс сообщил морякам, что наверху, что с ними совсем маленькие дети, и тогда с корабля спустили мешок для почты. Дрожащими руками Эдвина помогла матросу одного за другим помещать в мешок детей, потом и Фанни, хотя девочка плакала и умоляла ее не трогать…
– Все будет хорошо, дорогая. Сейчас мы поднимемся на этот большой пароход, а потом пойдем искать маму и папу, – пыталась убедить сестру, а заодно и себя, Эдвина.
Глядя на темноволосую головку сестры, выглядывавшую из мешка, она не смогла сдержать жгучих слез. Господи, что им пришлось вынести! Она почувствовала, как Джордж сжал ее руку, и ответила пожатием, избегая смотреть на брата: боялась разрыдаться. Сейчас она не может позволить себе такую роскошь, потому что обязана позаботиться о младших. Думать о чем-то другом она просто не имеет права.
Эдвина не успела надеть ни шаль, ни шляпку, и голова так замерзла, что казалось, будто в нее забивают гвозди, а руки были и вовсе словно из мрамора. Почтовый мешок опустили в очередной раз, и с помощью стюарда Харта она посадила в него Тедди. Ребенок так замерз, что личико у него сделалось синим, и она в который раз за эту ночь испугалась, как бы он не умер от переохлаждения. Она очень старалась его согреть: прижимала к себе, растирала ручки, ножки, щеки, – но жестокий мороз был слишком тяжелым испытанием для него и маленькой Фанни. Наверняка замерз и Джордж, но молчал как настоящий мужчина. И теперь она тревожилась за них так, что у нее самой не осталось сил держаться за канат. Сначала она обвязала канатом Джорджа, и, пока его поднимали, не спускала с него глаз. Каким маленьким он ей показался! Она никогда не видела весельчака Джорджа таким подавленным. А затем петлю спустили за ней самой, и стюард Харт помог ей ее надеть. По пути наверх она хотела было закрыть глаза, но ее заворожил нежно-розовый рассвет над холодным морем, испещренным ледяными глыбами, среди которых плыли шлюпки с людьми, дожидающихся спасения. Ни одна из шлюпок не была заполнена до отказа, так что можно было надеяться, что в какой-то из них она найдет тех, с кем рассталась всего несколько часов назад на шлюпочной палубе «Титаника». Вспоминать об этом было невыносимо. Едва ноги Эдвины коснулись палубы, как она расплакалась.
– Ваше имя? – спросила дожидавшаяся на палубе «Карпатии» горничная, а матрос набросил ей на плечи одеяло.
Для них уже приготовили чай, кофе и бренди. Судовой врач с помощниками приступили к осмотру спасенных. Для тех, кто не мог идти, на палубе разложили носилки. Сколько ни оглядывалась по сторонам, Эдвина не увидела ни своих родных, ни Чарлза. Внезапно силы оставили ее, и она с трудом произнесла:
– Эдвина Уинфилд.
На борт поднимали других выживших, прибывали новые шлюпки, и Эдвина с надеждой молилась, чтобы дорогие ей люди оказались там.
– А ваши дети, миссис Уинфилд?
– Мои… что? Нет, это мои братья Джордж и Теодор и сестра Френсис.
– Вы путешествуете вчетвером?
Кто-то подал ей чашку горячего чая. Она физически ощущала, как десятки глаз ощупывают ее бледно-голубое вечернее платье, видневшееся из-под пальто, а служащие ждут ее ответа.
– Нет… с родителями, мистером и миссис Бертрам Уинфилд из Сан-Франциско, братом Филиппом, сестрой Алексис и женихом, мистером Чарлзом Фитцджеральдом.
– Вам известно, удалось ли им покинуть борт судна? – с сочувствием спросила горничная, провожая ее в главный обеденный салон, превращенный в лазарет и пункт размещения для выживших с «Титаника».
– Я не знаю… – Эдвина подняла на горничную глаза, полные слез. – Возможно, они сели в другую шлюпку. Когда мы отплывали, мама искала младшую сестру… и мне показалось, что… она в нашей шлюпке: девочка была очень похожа на нее, но…
Из глаз ее хлынули слезы. Горничная терпеливо ждала, поглаживая ее по плечу. В обеденном салоне было уже полно народу. Женщин трясло от холода, многих тошнило. Те, у кого были стерты в кровь руки от холода и работы на веслах, пытались их перевязать бинтами и чем придется. Дети, сбившись стайкой, смотрели на них огромными испуганными глазами и молчали или тихо плакали. Джордж держался молодцом. Вокруг Тедди хлопотала медсестра. Мальчик еще дрожал от холода, но уже не выглядел смертельно бледным, с посиневшими губами. Маленькая Фанни, все еще испуганная, цеплялась за юбки Эдвины и тихонько плакала.
К кораблю подходили все новые шлюпки, даже те четыре, которые были связаны вместе. Мужчин в сборной лодке давно подобрала шлюпка номер двенадцать. Туда, в конце концов, попал и Джек Тейер, но когда его снимали с полузатонувшей брезентовой лодочки, он настолько выбился из сил, что не замечал никого вокруг. Его мать находилась в соседней шлюпке номер четыре, но они не увидели друг друга, поскольку пребывали в бессознательном состоянии.
Эдвина оставила младших на Джорджа, который, напившись горячего шоколада, чувствовал себя очень неплохо, и пошла на палубу наблюдать за спасательной операцией. На палубе уже стояли несколько знакомых дам, и среди них Маделейн Астор. Она хоть и не надеялась, что ее супругу удалось покинуть корабль после нее, но хотела видеть тех, кто поднимался на борт из шлюпок, просто на всякий случай… Сама мысль, что она потеряла мужа, была ей невыносима! Точно так же Эдвина молилась, чтобы увидеть знакомое лицо среди спасенных. Она стояла наверху, у поручней, и смотрела, как мужчины карабкаются по веревочному трапу, как с помощью петли поднимают женщин и как прибывают дети в мешке для почты. Некоторые мужчины обморозили руки, поэтому не могли подниматься сами. Но вот что заметила Эдвина: на палубе царило мрачное молчание. Никто не разговаривал. Все, потрясенные событиями ночи, замерзшие, словно застыли в ожидании. Чего? Наверное, чуда…
Потерявшихся детей собрали в одном месте, и они ждали, что за ними кто-нибудь придет. Женщина из шлюпки двенадцать рассказывала, как поймала на лету ребенка, кто-то добавил, что женщина из третьего класса пробралась на шлюпочную палубу, отдала ребенка, а сама вернулась к мужу.
Женщины сидели маленькими группками и тихо оплакивали своих мужчин. У горничных, медсестры и врача было полно работы. Немногочисленные мужчины им помогали, – те, что сумели спастись благодаря собственной находчивости и некоторому попустительству со стороны моряков на правом борту. Многие погибли в океане, пытаясь забраться в шлюпки. Большинство тех, кто спрыгнул с парохода, так и остались в воде: на шлюпки их не брали из опасения опрокинуться.
Эдвина увидела Джека Тейера и медленно подошла к нему: а что, если у него хорошие новости? – но молодой человек лишь печально покачал головой.
– Боюсь, мне нечем вас обрадовать, мисс Уинфилд. Сначала я видел вашего брата, но потом он исчез – возможно, смыло волной или его подобрала другая шлюпка. Одновременно со мной прыгнул с борта мистер Фитцджеральд, но больше я и его не видел. А ваши родители стояли на палубе и, похоже, не собирались покидать корабль. Простите. Больше я ничего не знаю.
Кто-то подал ему бутылку бренди, и он замолчал. Эдвина кивнула и, не скрывая слез, отошла в сторону.
Ей не хотелось верить в услышанное. Такого просто не может быть. Она ждала, что Джек скажет, что все живы, всем удалось спастись, что они в соседней каюте. Зачем он сказал такие страшные слова? Только не Филипп, не Чарлз или Алексис, не мама с папой.
К ней подошел доктор и начал что-то говорить про Тедди и переохлаждение. Она тут же отправилась к брату, который лежал, завернутый в одеяло, и дрожал всем телом, глядя на сестру. Она схватила его на руки и прижала к себе, но услышала слова доктора, что следующие несколько часов могут быть решающими…
– Нет! Он здоров… с ним все будет хорошо!
Она не могла допустить, чтобы с Тедди что-то случилось. Она этого не вынесет. Они были так счастливы все вместе, так любили друг друга, и вдруг теперь такое горе… Доктор сказал, что Тедди может умереть от переохлаждения. Она крепче прижала брата к себе, пытаясь согреть своим телом, и стала уговаривать выпить хоть немного горячего бульона, принесенного горничной (мальчик отказывался глотать: просто мотал головой из стороны в сторону и льнул к сестре).
– Он ведь поправится? – с надеждой спросил Джордж, глядя, как Эдвина прижимает к себе брата и по ее щекам текут слезы. До него постепенно тоже начал доходить весь ужас того, что случилось за последние несколько часов, и он заплакал. – Эдвина, он ведь не умрет?
– О, боже… я надеюсь… – Эдвина обняла брата и попыталась улыбнуться завернутой в одеяло Фанни.
– А мама скоро придет? – спросила девочка.
– Скоро… очень скоро, дорогая, – задыхаясь от слез, пообещала девушка, с надеждой рассматривая новых пассажиров с «Титаника», входивших в салон, совершенно ошеломленных и едва живых после выпавшего на их долю испытания.
И тогда, стараясь не думать о том, что потеряла, Эдвина крепче прижала к себе малыша и горько заплакала.
Он с трудом поднялся по веревочному трапу: руки так замерзли, что пальцы едва сгибались, – но подниматься в петле, как женщины, решительно отказался. После того как затонула одна из сборных лодок, его подобрала шлюпка номер двенадцать, без сил и почти без сознания. Сейчас, немного придя в себя, он ликовал: спасен! Их шлюпка была последней. В восемь тридцать утра, одним из последних, со слезами на глазах, он поднялся на палубу «Карпатии». Не верилось, что все это произошло на самом деле! Но он выжил, один, без родителей, сестер и братьев, и теперь молил Бога, чтобы уцелели и они. На непослушных ногах, покачиваясь, Филипп медленно пошел в салон, но не увидел там ни одного знакомого лица. Спасенных было всего чуть больше семисот, но сейчас Филиппу казалось, что его окружают тысячи людей, и он не понимал, где искать родных. Прошел добрый час, пока его обнаружил Джек Тейер.
– Видел кого-нибудь из моих?
Вид у него был ужасный: мокрые волосы, безумные глаза в черных кругах. Такого кошмара в его жизни еще не было и, вероятно, не будет. Окружавшие его люди выглядели не лучше – полуодетые, кто в чем: в вечерних нарядах, в ночных сорочках, завернутые в одеяла или полотенца, они не могли опомниться до сих пор. Они цеплялись друг за друга, не реагировали на предложение переодеться, не желали говорить. Единственным их желанием было найти тех, кого потеряли. Глазами, полными тревоги, они всматривались в толпу, пытаясь увидеть знакомые лица.
Джек Тейер, безуспешно пытавшийся отыскать отца, рассеянно кивнул.
– Твоя сестра где-то здесь. Я ее видел. Хорошо, что ты доплыл. – Молодые люди обнялись и, поскольку обоих душили слезы – ведь они благополучно добрались до «Карпатии» и кошмар наконец закончился… или почти закончился, – стесняясь друг друга, долго не разжимали объятий.
Филиппу опять стало страшно: а вдруг больше никто из родных не уцелел.
– С ней был кто-нибудь еще?
– Вроде да. Кажется, маленький ребенок.
«Может быть, Тедди… а другие?» Филипп стал пробираться сквозь толпу, вышел на палубу, внимательно осмотрелся и, собираясь уже вернуться в салон, вдруг увидел сестру, а рядом с ней – Джорджа, с поникшей головой. Боже! Филипп не мог сдержать слез, пока пробирался к ним. Ни говоря ни слова, он протянул к сестре руки и оказался в ее объятиях. Эдвина вскрикнула и зарыдала в голос.
– О-о, боже мой… Филипп… Филипп…
Больше она ничего не могла сказать и ни о чем не осмеливалась спросить. Да и сам Филипп не сразу нашел в себе силы задать главный вопрос. Он уже увидел Джорджа, Фанни, которая пряталась в одеяло за спиной Эдвины, и Тедди, лежавшего на полу, завернутого в одеяло, как в импровизированной колыбели. Он был жив, но смотреть на него было страшно: губы казались почти черными, лицо – пепельно-серым. Сняв пальто, Филипп укутал им брата и стиснул руку Эдвины. По крайней мере пятеро из их семьи спаслись, но больше они никого так и не нашли.
На ночь Тедди устроили в корабельном лазарете, где им с маленькой сестрой обеспечили должный уход: Фанни, похоже, отморозила два пальца на руке. Джордж заснул как убитый на койке в коридоре, а Эдвина и Филипп стояли на палубе, молча вглядываясь в бесконечную даль океана, словно могли там кого-то увидеть. Ни он, ни она не могли спать – было страшно еще раз пережить во сне эти ужасные минуты. Теперь, по прошествии некоторого времени, все это казалось еще невероятнее. Все время казалось, что вот теперь, когда толпа в обеденном салоне поредела, они вот-вот увидят родителей, мирно беседующих где-нибудь в уголке, и Чарлза рядом с ними. Было невозможно поверить, что их больше нет… и что в августе не будет никакой свадьбы. Ткань для ее свадебного платья на дне вместе с кораблем… А что с Алексис? Как им всем, должно быть, было страшно… Быстро ли все кончилось? Мучились ли они?
Ужасные мысли терзали Эдвину, но она не решалась даже произнести их вслух, для Филиппа, который стоял рядом, как и сестра, погруженный в печальные размышления. Эдвина весь день не отходила от Тедди и Фанни, а Филипп присматривал за Джорджем, но в глубине души все они ждали… ждали тех, кто уже никогда не придет, тех, кого они так любили… «Карпатия» сделала еще круг в поисках выживших, прежде чем взять курс на Нью-Йорк, но больше никого не обнаружили.
– Филипп? – раздался в темноте голос Эдвины, тихий и печальный.
Юноша обернулся и устремил на сестру взгляд. За несколько часов в шлюпке он повзрослел на целую жизнь.
– Что нам теперь делать? – спросила Эдвина, и голос ее был полон отчаяния.
Как страшно было даже думать, что они потеряли тех, кого любили, и теперь она в ответе за тех, кто уцелел.
– Наверное, надо ехать домой. Тедди необходимо показать доктору в Нью-Йорке… – Если он доживет. Судовой врач предупредил ее, что эта ночь будет решающей.
Эдвина не знала, как переживет новую утрату. Нельзя допустить, чтобы Тедди умер! Только об этом и могла она сейчас думать: спасти Тедди любой ценой. И ночью, когда держала малыша в объятиях и прислушивалась к его тяжелому дыханию, она думала о детях, которых у нее не будет: детях Чарлза… Ее мечты погибли вместе с ним. Слезы опять заструились по ее щекам, плечи затряслись в беззвучных рыданиях.
Филипп лег рядом с Джорджем в коридоре, но уснуть не удавалось, и поздно ночью, измученный тревогой, он пошел проведать сестру. Его терзали мысли о родителях – пытались ли они спрыгнуть с корабля? Может, они еще некоторое время были живы, пытались доплыть до шлюпок, но никто их не подобрал, и они погибли в ледяной воде? Филипп собственными глазами видел, как сотни людей барахтались, звали на помощь, но никто не пожелал взять их в шлюпку, и они, теряя силы, скрывались под водой. Страшные мысли крутились в его голове, и Филипп лежал без сна, пока окончательно не потерял надежду заснуть. Тогда он и отправился к сестре. Они просто сидели рядом и молчали. И так было везде, куда поместили выживших. Люди отрешенно вглядывались в даль и молчали или тихо плакали.
– Я все время думаю… – Слова находились с трудом. Его едва слышный голос здесь, в полутемном лазарете, где находилось еще несколько человек, а в соседней комнате спали дети, казался слишком громким. – Я все думаю про то, каким был их конец…
Эдвина протянула к нему руку.
– Не думай об этом… ничего уже не изменишь…
Филипп пришел в ужас, когда узнал, что Алексис с Эдвиной нет. Родители так и не узнали, что девочка не отплыла вместе с остальными в шлюпке номер восемь.
С глубоким вздохом Филипп посмотрел на малыша Тедди, на его мягкие кудряшки. Сон его был тревожным, брат казался мертвенно-бледным, время от времени его сотрясали приступы кашля. Филипп и сам чувствовал себя больным: болела голова, знобило, трудно было глотать.
– Как он? – спросил Филипп, глядя на младшего брата.
– Хуже не стало, – мягко улыбнулась Эдвина, погладив брата по голове. – Вроде бы даже получше. Главное – чтобы не воспаление легких.
– Хочешь, я посижу, а ты пойди поспи, – предложил Филипп, но Эдвина покачала головой и вздохнула.
– Все равно не смогу уснуть.
Эдвина не могла забыть, как тщательно было обследовано то место, где затонул «Титаник». Капитан Рострон должен был удостовериться, что в воде не осталось выживших, но повсюду плавали только палубные шезлонги, обломки мебели, спасательные жилеты, ковер, точь-в-точь такой же, как в ее каюте. А еще тела погибших… Эдвину трясло от этих воспоминаний! В это невозможно было поверить. Только прошлой ночью семья Уиденер давала обед в честь капитана Смита, а теперь, спустя всего двадцать четыре часа, не было ни капитана, ни мистера Уиденера, ни его сына Гарри, ни самого судна, а вместе с ним еще более полутора тысяч пассажиров. Эдвина снова и снова вспоминала Чарлза. Как она его любила! Он сказал, что ему нравится голубое атласное платье, которое она надела вчера вечером… что оно в точности повторяет цвет ее глаз… и что ему нравится ее прическа. В тот вечер Эдвина, подражая миссис Астор, высоко зачесала свои гладкие черные волосы. На ней по-прежнему было вечернее платье, правда – изрядно порванное и грязное. Она собиралась переодеться в платье из черной шерсти, но была слишком занята с детьми. Да какая теперь разница? Чарлза больше нет. Сама Эдвина и ее братья и сестры стали сиротами.
В ту ночь они долго сидели бок о бок, вспоминая прошлое и пытаясь представить будущее, пока наконец Эдвина не отправила брата спать, опасаясь, что Джордж встревожится, если проснется и не увидит Филиппа рядом.
Бедный мальчик, ему тоже досталось! Но Джордж храбро выдержал все, и за последние двадцать четыре часа Эдвина находила в нем и утешение, и поддержку. Не будь она так вымотана, могла бы даже всполошиться – отчего это брат вдруг стал таким послушным?
После ухода Филиппа Эдвина так и осталась сидеть, оберегая малышей: щупала у Тедди лоб, давала воды, когда ему хотелось пить, успокаивала Фанни, если та кричала во сне, в другое время молилась.
Наутро капитан Рострон распорядился провести богослужение. Присутствовали не все из спасенных: были слишком измучены или были больны, – но Эдвина и Филипп пришли. Одним жестоким ударом судьба сделала вдовами тридцать семь женщин. Им повезло остаться в живых, но 1523 человека – погибли. Спасли всего 705 пассажиров – мужчины, женщины и дети!
В конце концов Эдвина все же задремала – усталость взяла свое, – и лишь когда Тедди беспокойно заерзал и открыл глаза, так похожие на мамины, проснулась.
– Где мама? – захныкал малыш, надувая губки. Похоже, он начинал приходить в себя.
– Мамы здесь нет, дорогой. – Эдвина не знала, что сказать брату: он слишком мал, чтобы понять, – но и обманывать его обещаниями, что мама обязательно придет, только попозже, не хотела.
– Я тоже хочу к маме, – присоединилась к брату и Фанни.
– Будь хорошей девочкой, – принялась увещевать сестру Эдвина.
Умыв Тедди, невзирая на недовольство, она оставила его на попечение медработников, а сама повела умываться Фанни. Увидев в зеркале собственное лицо, она испугалась. За один день она словно состарилась на десятки лет. Девушка выглядела и чувствовала себя старухой – во всяком случае, так ей показалось. Теплая вода и одолженный у кого-то гребень несколько поправили дело. Былой красоты и настроения уже не вернуть, и когда вернулась, Эдвина отметила, что и остальные выглядят не лучше. По-прежнему одетые кто во что, люди производили странное впечатление, как артисты бродячего цирка или цыгане. Люди бродили по кораблю, сидели в битком набитых каютах или на койках в коридорах. Многие еще спали на матрасах в главном салоне, в каютах матросов, на кушетках и даже на голом полу. Главное – они были живы, хотя многие предпочли бы умереть, не в силах справиться с горем потери.
– Как Тедди? – спросил Джордж, едва увидев старшую сестру, и с облегчением перевел дух, когда Эдвина улыбнулась. Как бы они справились с новой потерей…
– Кажется, ему лучше. Я пообещала, что вернусь через несколько минут, но мы с Фанни пойдем раздобудем что-нибудь поесть, а потом пойдем к нему.
– Я могу посидеть с ним, – вызвался Джордж, но вдруг улыбка застыла на его губах. Он уставился на что-то за ее спиной так, будто увидел привидение, и Эдвина, склонившись к брату, схватила его за руку.
– Что такое, Джорджи?
Он просто куда-то молча смотрел, но через минуту указал рукой на что-то лежавшее на полу и, сорвавшись с места, бросился вперед, схватил это и подал Эдвине. Это была миссис Томас, кукла их сестры, вне всякого сомнения. Однако поблизости не было детей, а взрослые ничего не могли объяснить: никто не заметил, что за девочка ее потеряла.
– Она должна быть где-то здесь!
Эдвина принялась взволнованно озираться вокруг. На глаза попадались дети, но Алексис среди них не было. Вдруг ее сердце болезненно сжалось: она вспомнила, что такая же кукла была у Аллисон, с которой ее сестра подружилась на «Титанике». Она сказала об этом Филиппу, но тот покачал головой. Он бы узнал эту куклу где угодно! С ним согласились и Джордж, и Фанни.
– Как же ты не помнишь, Эдвина? Сама же сшила ей платье из остатков ткани от своего, – заметил Филипп. Она вспомнила, и по щекам ее потекли слезы. Какая жестокая насмешка судьбы, если кукла уцелела, а ее хозяйка – нет!
– Где Алексис? – захныкала Фанни, глядя на сестру огромными отцовскими глазами.
– Я не знаю, – честно ответила Эдвина.
Куклу она так и держала в дрожащей руке, оглядываясь по сторонам, но напрасно.
– Она где-то прячется? – спросила Фанни, отлично зная сестру, но на этот раз Эдвина не улыбнулась.
– Я не знаю. Надеюсь, что да.
– А мама и папа тоже? – Фанни пребывала в таком замешательстве, что глаза Эдвины опять наполнились слезами.
Они не нашли Алексис и час спустя, и Эдвине пришлось вернуться в лазарет к Тедди, с куклой в руках, оставив Фанни с Джорджем и Филиппом. При виде куклы малыш подозрительно взглянул на сестру и спросил:
– Лекси? Зачем ты принесла ее куклу? Я что, девчонка?
Мимо проходила одна из медсестер, и Эдвина спросила:
– Вы не поможете мне разыскать… я ищу… Мы не смогли найти нашу шестилетнюю сестру, и я подумала… Она была с нашими родителями… – Она не могла заставить себя произнести страшные слова, но медсестра поняла и, коснувшись плеча Эдвины, подала ей список.
– Здесь перечислены все, кого мы взяли на борт, в том числе дети. Возможно, во вчерашней суматохе вы ее просто не нашли. Но почему вы решили, что она на корабле? Вы видели, как она садилась в шлюпку?
– Нет, – покачала головой Эдвина и протянула куклу. – Вот, смотрите… она никогда с ней не расставалась. – Бегло просмотрев список, она не нашла в нем Алексис и совсем пала духом.
– Вы уверены, что это ее кукла?
– Конечно. Я сама сшила для нее платье.
– Может, куклу просто нашла другая девочка?
– Может быть. – Эта мысль Эдвине не приходила в голову. – Но разве здесь нет детей, которые остались без родителей?
Она знала, что в лазарете есть несколько детей, которые не могли сказать, как их зовут, но Алексис достаточно взрослая, чтобы назвать свое имя, если бы захотела… и была в состоянии. И Эдвине вдруг представилось, как девочка бродит по кораблю, безымянная и потерянная, понятия не имея, что родные братья и сестры совсем рядом. Но медсестра, выслушав Эдвину, покачала головой и сказала, что это маловероятно.
День был в разгаре, а Эдвина все мерила шагами палубу, пытаясь не вспоминать страшное – огромный силуэт «Титаника» на фоне ночного неба перед тем, как рухнуть в пучину, и закрывшая горизонт корма. И вдруг она увидела горничную миссис Картер, которая вывела на прогулку детей. У Люсиль и Уильяма был такой же испуганный вид, как и у других детей на корабле, а третий ребенок и вовсе прятался за юбки мисс Серепек, вцепившись в ее руку. Казалось, девочка опасалась сделать хоть шаг по палубе… Вдруг она обернулась, и Эдвина, увидев ее лицо, с криком бросилась навстречу, схватила на руки и сжала в объятиях с такой силой, на какую оказалось способна, и зарыдала так, будто у нее разрывалось сердце. Это была Алексис. Она нашла сестру!
Эдвина держала испуганную сестру на руках, гладила по голове, целовала, а мисс Серепек тем временем пыталась объяснить, как все произошло. Когда Алексис бросили в шлюпку номер четыре, миссис Картер догадалась, что девочка осталась без родных, и взяла на себя обязательство заботиться о ней, пока не доберутся до Нью-Йорка. А еще, добавила вполголоса мисс Серепек, за два дня эта девочка не произнесла ни слова. Они не знали ни ее имени, ни фамилии, ни откуда она – девочка отказывалась говорить. Миссис Картер надеялась, что кто-нибудь из родных отыщет ее в Нью-Йорке. Ее хозяйка будет очень рада, продолжила мисс Серепек, что у девочки отыскалась на корабле мать. При этих словах Алексис начала озираться по сторонам, очевидно, в поисках Кейт, и Эдвина, мягко покачав головой, прижала сестру к себе.
– Нет, детка, мамы с нами нет.
Это были самые страшные слова в ее жизни, и Алексис попыталась вырваться, наклоняя голову, чтобы не слышать того, что ей говорят, но Эдвина только крепче прижала ее к себе: они уже и так едва не потеряли сестренку. Обрушив на мисс Серепек массу благодарностей, она пообещала зайти к миссис Картер и поблагодарить за то, что не оставила бедную Алексис. Но когда Эдвина с сестрой на руках возвращалась в салон, девочка лишь смотрела на нее несчастными глазами и по-прежнему молчала.
– Я тебя люблю, дорогая! Я так тебя люблю! Все мы очень волновались из-за тебя! – По щекам Эдвины текли слезы. Они ее нашли! Это был настоящий дар Небес, но как же ей хотелось найти родителей и Чарлза… Может, сидят где-нибудь в уголке! Опять появилась надежда, что они не погибли. Могло же такое случиться…
Эдвина показала ей любимую куклу, и Алексис проворно ее схватила, прижала к лицу, но опять-таки молча. Не сказала она ни слова и Филиппу, который радостно закричал при виде сестры. Ее вниманием завладел Джордж: глядя на сестру в изумлении, он тихо сказал:
– Я думал, ты пропала, Лекси. Мы всюду тебя искали!
Девочка не отвечала, лишь внимательно смотрела на него. В ту ночь она спала на его матрасе, одной ручкой вцепившись в руку брата, а другой прижимая к себе куклу. Филипп присматривал за ними. Эдвина опять дежурила в лазарете при Фанни и Тедди, хотя Фанни была здорова, да и Тедди пошел на поправку, хотя все еще сильно кашлял всю ночь напролет. Она звала с собой и Алексис, но та лишь мотала головой. Тогда Эдвина пришла в салон и легла на узкий матрас Джорджа. Мальчик наблюдал за сестрой, пока та спала, и ему казалось, что он видит мать. Потом Эдвина ушла, а он все же заснул, и ему приснились родители. И вдруг среди ночи его разбудил плач Алексис. Он обнял сестренку, принялся успокаивать, но она плакала не переставая.
– Что такое, Лекси? – Может, все-таки скажет? Или, как остальные, просто не может сдержать слез от горя? – Тебе нехорошо? Или что-то болит? Хочешь к Эдвине?
Она села, прижимая к себе куклу, и, покачав головой, пролепетала:
– Я хочу к маме…
Широко распахнутые голубые глаза и эти слова стали для него последней каплей. Джордж расплакался.
– И я тоже, Лекси… я тоже.
В ту ночь брат и сестра спали, не размыкая рук, двое детей Кейт, наследие, которое она оставила на земле, не пожелав покинуть мужа. Они помнили, как безгранично она их любила, как любили родители друг друга. Все было словно в другой жизни. Осталась только часть семьи, шесть человек, шесть жизней, немногие из тех, кому посчастливилось уцелеть, пережив «Титаник». А Кейт, Берта и Чарлза больше не будет с ними, как и остальных. Никогда.
Вечером четверга Эдвина и Филипп стояли на палубе. Тоскливо моросил дождь; «Карпатия», миновав статую Свободы, входила в гавань Нью-Йорка. Они вернулись домой, в Штаты. Но что их тут ждет? Они потеряли все – так им казалось. Эдвина напомнила себе, что они хотя бы живы и по-прежнему вместе. Их жизнь никогда не будет прежней. Родители погибли, и она потеряла Чарлза, любимого человека. Они поженились бы всего через четыре месяца. А теперь его нет… Эдвина вспоминала его острый ум, благородное лицо и доброе сердце, манеру наклонять голову, когда он подтрунивал над ней… как она все это любила! Но Чарлз погиб, а с ним погибли ее надежды на счастливое будущее.
Обернувшись к сестре, Филипп увидел, что по ее щекам струятся слезы. «Карпатия» в сопровождении буксиров медленно вошла в порт, но не было ни сирен, ни фанфар, только траурная тишина и безутешное горе.
Накануне вечером капитан Рострон заверил их, что прессу по возможности будут держать на расстоянии и что он очень постарается, чтобы прибытие в Нью-Йорк прошло без шума. С самого утра 15-го числа корабельную радиорубку заваливали радиограммы из газет, но он не ответил ни на одну из них. Газетчиков на борт не пустят. Выжившие с «Титаника» заслужили право спокойно оплакать своих родных. Благополучно доставить их всех домой капитан считал своим долгом.
Эдвину терзало ощущение потери. Она думала о тех, кто остался на дне океана. Филипп мягко взял сестру за руку. По его лицу тоже текли слезы. Все могло бы быть иначе, если бы судьба была к ним чуть милостивее!
– Уина? – назвал он ее так, как в далеком детстве, и Эдвина улыбнулась сквозь слезы. – Что нам теперь делать?
Они не раз задавали этот вопрос друг другу, но у нее не было времени все как следует обдумать: с больным Тедди на руках, с ушедшей в себя Алексис, да и остальные требовали ее внимания. Последние два дня Джордж тоже почти не разговаривал, и Эдвина дорого бы дала, чтобы к нему вернулась хоть толика былого озорства. Бедняжка Фанни плакала каждый раз, когда сестра оставляла ее хотя бы на минуту. Мысли Эдвины путались – на ее плечи вдруг легла неимоверная ответственность. Она знала лишь, что ей придется обо всех заботиться, в том числе и о Филиппе. У них, кроме нее, никого нет.
– Не знаю, Филипп… Наверное, когда Тедди позволит здоровье, поедем домой.
Малыш до сих пор сильно кашлял, а днем раньше у него был жар. Долгий переезд поездом в Калифорнию он может и не выдержать. О том, что будет с домом, с газетой, ей даже думать не хотелось. Все, чего ей сейчас хотелось, так это лелеять в памяти тот миг несколько дней назад, тот последний вечер, когда она танцевала с Чарлзом под веселый регтайм. Как просто все было, когда он кружил ее по залу, а потом, подхватив, увлек в восхитительный вальс, ее любимый танец. В те четыре дня они так много танцевали, что она почти стерла свои серебристые туфельки. А теперь ей казалось, что она больше никогда не станет – да и не захочет – танцевать.
– Уина? – Он видел, что мыслями она далеко: как и все они, наверняка цепляется за прошлое.
– Ой, прости…
Эдвина смотрела на воды нью-йоркской гавани. Дождь бил по лицу, а она боролась со слезами. Совсем о другом возвращении она мечтала, как мечтал каждый из пассажиров «Титаника». Несчастные вдовы выстроились у поручней, проливая слезы о мужчинах, жизнь которых оборвалась всего четыре дня назад, которые теперь казались вечностью.
Многих встречали друзья и родственники, но у Уинфилдов в Нью-Йорке не было ни одной родной души. Перед отплытием Берт зарезервировал для них номера в отеле «Ритц-Карлтон». Там они и остановятся, прежде чем вернуться в Калифорнию. Внезапно вскрылись весьма ощутимые осложнения. У них не было ни одежды, ни денег. Алексис умудрилась потерять туфли, а у Эдвины осталось лишь голубое вечернее платье, превратившееся в лохмотья, да черное шерстяное. Простое вдруг стало сложным. Как заплатить за отель? Придется телеграфировать в Сан-Франциско, в контору отца. Теперь ей придется заниматься делами, о которых она всего неделю назад не имела представления.
Еще на «Карпатии» они радировали в контору «Белой звезды», чтобы те уведомили тетю Лиз и дядю Руперта, что все дети четы Уинфилд выжили, но она знала, каким ударом для тетки будет известие о гибели единственной сестры. Радиограмма того же содержания была также отправлена в контору отца. Столько всего на нее навалилось! Эдвина всматривалась в туманную дымку Нью-Йорка, и вдруг в бухте показалась целая флотилия буксирных кораблей. Раздался пронзительный свисток, и внезапно с каждого судна в гавани взлетел залп сигнальных ракет. Угрюмое молчание, в котором они жили эти четыре дня, начало рассеиваться. Ни Эдвине, ни Филиппу не приходило в голову, что их трагедия станет новостью номер один. И сейчас, глядя вниз, на все эти буксиры, яхты и паромы, битком набитые фотографами и репортерами, оба поняли, что им предстоит еще одно нелегкое испытание.
Капитан Рострон сдержал слово, и никто из газетчиков на борт «Карпатии» не проник. Фотографам пришлось довольствоваться снимками, которые им удалось сделать с большого расстояния. Единственный фотограф, сумевший пробраться на «Карпатию», был схвачен и доставлен на капитанский мостик.
В 21:35 они встали у причала номер 54, и на миг на корабле воцарилась гробовая тишина. Кошмарное путешествие подходило к концу. Сначала были спущены на воду спасательные шлюпки с «Титаника»: как четыре дня назад, когда они покидали тонущий корабль. Только на сей раз в каждой сидел всего один моряк, а спасенные стояли у поручней и наблюдали, как ночное небо разрывают вспышки молний и гром грохочет у них над головами. Казалось, даже небеса плачут над пустыми шлюпками, и даже зеваки на причале застыли в благоговейном молчании, глядя, как покачиваются на волнах и уносятся вдаль шлюпки, которые очень скоро станут добычей мародеров.
Когда спускали шлюпки, к Эдвине и Филиппу подошли Джордж и Алексис, и девочка опять заплакала, цепляясь за юбки старшей сестры. Она и без того была напугана суетой, а теперь в ее глазах и вовсе плескался ужас. Эдвина прижала малышку к себе, как всегда делала Кейт, и в который раз подумала, что никогда не сможет по-настоящему заменить им всем мать.
– Мы… опять в них сядем? – едва проговорила Алексис, умирая от страха, и Эдвина стала ее успокаивать. Ее душили слезы. Эти шлюпки… как раковины… драгоценные раковины, но их было так мало… Будь их больше, ее родные остались бы в живых.
– Не плачь, Лекси… Пожалуйста, не плачь…
Больше Эдвина не смогла ничего сказать и только сжала руку младшей сестры. Она не могла даже пообещать, что все будет хорошо, потому что и сама в это не верила. Ее сердце было переполнено печалью.
На пристани тем временем собралась огромная толпа. Сначала она видела только море лиц: сотни, если не тысячи, – потом сверкнула молния, и Эдвина поняла, что народу гораздо больше. Газеты позже писали, что на причале было тридцать тысяч человек и еще десять тысяч собрались на берегах реки. Она не искала знакомые лица, ей до них теперь не было дела. Люди, которых она любила, погибли: родители и Чарлз. Никто не ждал их там, внизу. Не было в этом мире человека, который бы о них позаботился. Теперь вся ответственность легла на плечи Эдвины и бедняги Филиппа.
В свои шестнадцать он перестал быть юношей: теперь ему придется стать мужчиной, – и эту ношу Филипп охотно принял с того самого момента, как их спасли. Но как же это несправедливо, подумала Эдвина. Глядя на Джорджа и Алексис, она снова опечалилась. Одежда в лохмотьях, опустошенные лица. Казалось, всем своим видом они говорили: «Мы сироты!»
Первыми сходили на пристань пассажиры «Карпатии». Потом капитан собрал оставшихся в столовой, где они провели три дня, и прочитал молитву за тех, кто погиб в море, и за тех, кто спасся, за их детей, за их жен. Потом, после долгой минуты молчания – лишь сдавленные рыдания нарушали тишину, – стали прощаться. Чье-то прикосновение к плечу, объятие, последний взгляд, мимолетное касание рук – и вот они уже благодарят капитана Рострона. Слов почти не произносили – это были их последние минуты вместе. Они никогда больше не встретятся, но помнить будут его всю жизнь.
Первыми подошли к трапу, но не решались на него ступить, две женщины, подруги из Филадельфии, которые потеряли мужей. Толпа встретила их ревом, и они остановились на полпути вниз. В этом крике смешались печаль, скорбь, сочувствие и радость, но несчастным женщинам стало страшно. Бедняжка Алексис зарылась в юбки Эдвины, зажав ладонями уши и зажмурившись, а Фанни горько расплакалась, когда Филипп подхватил ее на руки.
– Все хорошо… все хорошо, мои милые, – пыталась успокоить детей Эдвина, только они не слышали ее в этом реве.
Она же с ужасом увидела, как тех, кто спускался на берег, берут в осаду репортеры. Повсюду сверкали вспышки фотокамер, а небеса по-прежнему проливались дождем и небо озаряли молнии. Ночь обещала быть ужасной, но не ужаснее той, которую им довелось пережить совсем недавно. Та ночь стала самой страшной в их жизни, а эта… всего лишь очередная. Больше с ними ничего не могло случиться, думала Эдвина, мягко подталкивая к трапу братьев и сестер. У нее не было шляпы, и она промокла до нитки, когда несла на руках Алексис, которая обнимала ее за шею дрожащими руками. Филипп взял на руки двоих младших, а Джордж шагал рядом с ним, подавленный и изрядно испуганный. Огромная толпа встречала прибывших! И было неизвестно, что же делать дальше. Уже на нижней ступеньке трапа Эдвина вдруг поняла, что в толпе выкрикивают имена.
Это были родные и близкие тех, кто был на «Титанике», которые еще надеялись на чудо. С каждым именем Эдвина лишь качала головой, потому что она никого не знала. Зато неподалеку мать и сына Тейер обнимали их филадельфийские друзья. Повсюду стояли машины и кареты скорой помощи; сверкали вспышки фотоаппаратов. В толпе слышались рыдания и крики, когда выжившие лишь качали головами, когда им называли имена… Пока не было полного списка спасенных, оставалась надежда… Ранее «Карпатия» отказалась общаться с прессой, окружив спасенных барьером молчания ради их же пользы, но теперь капитан Рострон был бессилен их защитить.
– Мэм? Эй, мэм? – На Эдвину набросился репортер, отчего она чуть было не уронила Алексис, и прокричал ей прямо в лицо. – Это все ваши дети? А ваш муж? Он тоже был на «Титанике»?
Наглый и настырный, он все наседал, и в толчее она не могла никуда от него деться.
– Нет… Да… Я… прошу вас, пожалуйста… – Эдвина заплакала. Был бы с ней Чарлз, родители…
Резкая вспышка ослепила ее. Филипп попытался заслонить собой сестру, но у него на руках были малые дети, и он не сумел ей помочь. Орава репортеров оттерла его в сторону, и Эдвине пришлось кричать, чтобы они не потерялись.
– Пожалуйста… пожалуйста… прекратите!
То же самое было с Маделейн Астор, когда она сошла на берег вместе с горничной, но ей пришли на выручку: отец, мистер Форс, и мистер Винсент Астор увезли ее в карете скорой помощи, которая была специально вызвана для нее. Эдвине и Филиппу повезло меньше, но и они все же сумели улизнуть. Филипп втолкнул их в одну из ожидавших машин, присланных отелем «Ритц-Карлтон». Машина помчала их по Седьмой авеню, и вскоре они уже робко входили в отель – группа оборванцев без багажа, – но и там уже дожидались репортеры. Их опередил заботливый служащий: выскочив из-за своей конторки, тут же проводил в комнаты, где с Эдвиной едва не приключилась истерика.
Как будто и не уезжали! Элегантно обставленные комнаты оказались теми же самыми, в которых они останавливались всего полтора месяца назад. И вот они вернулись, а все так переменилось! Перед тем как уплыть в Европу на «Мавритании», чтобы встретиться с Фицджеральдами и отпраздновать помолвку Эдвины и Чарлза, они тоже жили в этих номерах.
– Уина… ты в порядке?
Некоторое время Эдвина с мертвенно-бледным лицом не могла говорить и просто кивнула. На ней по-прежнему было истрепанное голубое вечернее платье, насквозь промокшее под дождем пальто и грубые башмаки – то, в чем она покидала «Титаник».
– Все хорошо, – прошептала она неуверенно, вспоминая, как всего несколько недель назад гостила в этих же аппартаментах с родителями и Чарлзом.
– Хочешь, я попрошу другой номер?
Филипп был в отчаянии. Если Эдвина сломается, что им тогда делать? К кому обратиться? У них никого нет, кроме старшей сестры. Она же словно увидела его страхи и прочла мысли, медленно покачала головой и вытерла глаза, а потом даже попыталась успокоить. Эдвина прекрасно понимала, что теперь все держится на ней одной.
– Джордж, посмотри меню: нам нужно поесть. А ты, Филипп, помоги Фанни и Алексис надеть ночные рубашки.
Она вдруг вспомнила, что никаких рубашек и пижам у них больше нет, но, пройдя анфиладу комнат, увидела, что персонал отеля все предусмотрел. Гардероб был заполнен женской и детской одеждой, и даже кое-что нашлось для мальчиков – свитера и брюки, теплые носки и ботинки. На кроватях лежали две ночные сорочки, две новые куклы, пижама и плюшевый медвежонок. Как добры они оказались! Эдвина опять расплакалась, но когда вошла в главную спальню их многокомнатного номера, у нее перехватило дыхание. На кровати была заботливо разложена одежда для родителей, а на столике дожидалась бутылка шампанского. Она знала, что такой же набор найдет в самой последней комнате, приготовленной для Чарлза. Из ее груди вырвалось сдавленное рыдание. Бросив последний взгляд на комнату, она погасила свет и пошла к детям, плотно закрыв за собой дверь.
Похоже, она немного успокоилась. Уложив младших спать, Эдвина села на диван возле Филиппа и Джорджа, которые почти опустошили целое блюдо жареной курицы, а потом собирались взяться за пирожные. Самой же Эдвине при одной мысли, чтобы съесть что-нибудь, становилось дурно. Перед тем как малыши отправились в постель, она поймала на себе такой затравленный взгляд Алексис, что пришлось сунуть ей в руку старую куклу, миссис Томас, чтобы могла баюкать свою любимицу под одеялом вместе с новой куколкой. Фанни предстояло спать в большой удобной кровати вместе с Эдвиной, а малыш Тедди в новой пижаме уже крепко спал в большой детской кроватке.
– Утром надо дать телеграмму дяде Руперту и тете Лиз, – сказала Эдвина мальчикам, – что мы благополучно прибыли в Нью-Йорк.
Господи, сколько на нее свалилось дел! Ничего теперь не совершится просто так. Предстояло сходить в банк, купить одежду для путешествия в Калифорнию, отвести малышей к доктору, чтобы убедиться, что у Тедди нет ничего страшного, а Фанни не лишится двух отмороженных пальчиков. Сейчас малыши выглядели получше. У Тедди спал жар, невзирая на то, что они насквозь вымокли, когда сходили на берег.
По правде говоря, все случившееся хуже всего сказалось на Алексис. Оставшись без родителей, она, казалось, потеряла всякий интерес к происходившему вокруг. Испуганная, подавленная, Алексис была готова впасть в истерику всякий раз, когда Эдвина пыталась оставить ее хотя бы на минуту. Но стоило ли удивляться, если вспомнить, какую трагедию они пережили! Прийти в себя они смогут еще очень не скоро. У Эдвины дрожали руки каждый раз, когда она пыталась написать хотя бы собственное имя или застегнуть детям пуговицы, но она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, держаться, потому что знала, что просто обязана.
Эдвина спустилась к портье и справилась насчет возможности нанять машину с шофером на следующий день. Она могла бы довольствоваться даже каретой, если бы оказалось, что все авто заняты, но ее заверили, что нет проблем: машина с водителем будет к ее услугам в любое время. Она поблагодарила служащих за одежду и заботливо приготовленные игрушки, и управляющий с грустным видом пожал ей руку, выразив соболезнование по поводу утраты родных. Кейт и Бертрам постоянно останавливались в этом отеле, и управляющий был очень опечален, когда узнал о трагедии.
Пока поднималась наверх, Эдвина заметила два-три знакомых лица с «Титаника», но все были слишком заняты, пережитое отняло много сил, поэтому по сторонам не смотрели.
Было далеко за полночь, когда Эдвина, войдя в гостиную, увидела, что братья играют в карты, пьют сельтерскую и доедают пирожные. Задержавшись на минуту в дверях, она улыбнулась. Грустно было сознавать, что жизнь продолжается, словно ничего не случилось. Тем не менее это для них единственное спасение. Однако для нее без Чарлза жизнь никогда не станет прежней. Такого, как он, ей уже не встретить. Отныне ее жизнь посвящена заботе о детях, только это имело значение.
– А спать-то вы собираетесь, джентльмены?
Глядя на мальчиков, Эдвина с трудом сдерживала слезы. Братья заулыбались в ответ, и вдруг Джордж весело ухмыльнулся, взглянув на ее потрепанную одежду, и сразу стал похож на себя прежнего, впервые с тех пор, как они покинули «Титаник».
– Эдвина, ну и видок у тебя!
Даже Филипп невольно улыбнулся. Действительно, в этих элегантно обставленных комнатах ее наряд растерял флер благородного страдания и сделался откровенно несуразным.
– Благодарю за комплимент, юноша, – улыбнулась Эдвина. – Завтра приложу все усилия, чтобы выглядеть поприличнее и не ставить тебя в дурацкое положение, братец!
– Сделай одолжение, – высокомерно протянул тот и вернулся к игре.
– А вы оба сделайте одолжение мне и отправляйтесь спать, пожалуйста, – передразнила брата Эдвина и пошла отмокать в роскошной ванне. Первым ее побуждением было выбросить свое платье. С глаз долой! Но, может, все-таки сохранить как осколок прошлой жизни, напоминание о мгновении, которое изменило все, о мгновении, когда она все потеряла? Ведь она была в нем в последний вечер с Чарлзом… с родителями… Аккуратно свернув, Эдвина убрала платье в ящик комода, пока не решит, что с ним делать. В каком-то смысле у нее вообще ничего нет, кроме этого видавшего виды вечернего платья. Казалось, оно принадлежало той, другой женщине, которой Эдвина когда-то была, которую помнит очень смутно и которой никогда не станет опять.
На следующее утро Эдвина облачилась в черное платье и повезла младших к доктору, которого ей рекомендовал управляющий отеля. Врач был потрясен состоянием Тедди и Фанни: так хорошо выдержать суровое испытание не каждый взрослый смог бы. Вероятно, мизинчик и безымянный палец на левой руке Фанни навсегда останутся менее чувствительными и гибкими, но опасность их лишиться девочке не угрожала. И Тедди уже был на пути к выздоровлению. Казалось невероятным, что малыш вообще выжил после такого переохлаждения, сказал Эдвине врач, и вполголоса добавил, что потрясен случившейся трагедией. Он попытался было расспросить Эдвину о той ночи на «Титанике», но она не пожелала отвечать, особенно в присутствии детей.
Осмотрел доктор и Алексис. За исключением нескольких синяков, которые заработала, когда ее бросили в шлюпку, она была цела и невредима, но вот душа ее пострадала гораздо больше, чем тело. С того дня, как они нашли Алексис на борту «Карпатии», девочку стало не узнать. Она будто отказывалась понимать, что родителей больше нет, и не желала вообще воспринимать этот мир. Алексис почти не разговаривала и держалась как чужая.
– Кто знает, сколько это продлится! Возможно, она никогда не станет прежней, – предупредил доктор Эдвину, когда они остались одни (медсестра увела детей одеваться). – Слишком много пришлось пережить бедняжке!
Только Эдвина отказывалась в это верить и не сомневалась, что Алексис придет в себя. Конечно, сестра всегда была немного замкнутой и слишком привязанной к матери. И Эдвина дала себе зарок, что она не допустит, чтобы трагедия «Титаника» разрушила их жизнь. Пока Эдвина занималась детьми, у нее не оставалось времени думать о собственном горе, и это было благом. Доктор сказал, что в Сан-Франциско они могут ехать уже через неделю. Детям нужно набраться сил перед долгим путешествием, да и самой Эдвине не мешало бы прийти в себя.
Вернувшись в отель, Эдвина обнаружила, что Филипп и Джордж взахлеб читают газеты. «Нью-Йорк таймс» посвятила аж пятнадцать страниц трагедии «Титаника» и многочисленным интервью с теми, кто выжил. Джордж попытался прочитать все это Эдвине, но та не пожелала ничего слышать. Ей самой уже прислали три записки из «Нью-Йорк таймс» – репортеры прямо-таки рвались с ней побеседовать, но ей не хотелось тратить на них время, даже несмотря на обещанное вознаграждение. Она знала, что газета отца непременно должна поведать читателям о трагедии на «Титанике». Если репортеры захотят с ней увидеться, когда они вернутся домой, ей придется пойти на это, но становиться героиней сенсации для досужих жителей Нью-Йорка Эдвина не желала. Фотография, на которой они все вместе сходили с корабля, ничего, кроме досады, не вызывала.
Вернувшись в отель в то утро, Эдвина получила еще одно сообщение. На следующий день в отеле «Уолдорф-Астория» начиналось заседание сенатского подкомитета, и ее приглашали в любой из ближайших дней посетить его, чтобы рассказать о «Титанике». Им нужны были подробности случившегося, и приглашали всех, кто был готов об этом говорить. Комитет считал очень важным понять, что произошло, кто виноват и как избежать подобных катастроф в будущем. Так Эдвина и сказала Филиппу. Она очень нервничала из-за того, что придется предстать перед публикой, но считала это своим долгом, и брат полностью ее поддерживал.
Они пообедали в своем номере, и Эдвина объявила, что ей придется заняться делами. Не ходить же им вечно в одежде, взятой напрокат. Нужно ехать за покупками.
– А нам обязательно с тобой по магазинам? – в ужасе спросил Джордж, а Филипп спрятался за газетой.
Эдвина улыбнулась: сейчас Джордж так напомнил ей отца!
– Нет, если поможешь Филиппу присматривать за детьми.
Кстати, как только они доберутся до дому, придется кого-то нанять. Эдвина представила себе бедную Уну… О чем бы она сейчас ни подумала – все возвращало в печальные воспоминания о затонувшем «Титанике».
Сначала она отправилась в банк, затем в магазин «Мейсиз» на углу Пятой авеню и Тридцать четвертой улицы, где накупила гору одежды для всех, а остальное – в «Оппенхайм Коллинз». Из конторы отца ей прислали приличную сумму, и Эдвине с лихвой хватило, чтобы купить себе и детям все, что было нужно.
Было четыре пополудни, когда она вернулась в отель в строгом траурном платье, которое купила. Джордж и Филипп опять резались в карты.
– А где остальные? – изумилась Эдвина, бросая свертки на пол гостиной.
Остальные покупки, огромный ворох, принес шофер. Удивительно, сколько всего надо накупить, чтобы одеть с ног до головы пятерых детей! Себе Эдвина купила несколько строгих черных платьев. Предполагалось, что носить их придется долго. Примеряя в магазине эти траурные наряды, она испытала новый приступ тоски: в них она была так похожа на маму!
Младших детей нигде не было видно: только двое старших увлеченно шлепали картами.
– Где они?
Филипп с улыбкой указал в сторону спальни. Заглянув в соседнюю комнату, Эдвина ахнула. Обе девочки и двухлетний брат играли с горничной. Вокруг были разбросаны игрушки – с дюжину новых кукол, игрушечный поезд для Тедди да еще лошадь-качалка!
– Вот это да! – Удивлению Эдвины не было предела: комната оказалась заваленной нераспакованными коробками чуть не до потолка. – Откуда все это?
Джордж только пожал плечами, бросив карту и разозлив тем самым старшего брата. Филипп оглянулся на Эдвину, которая застыла в благоговении.
– Точно не знаю… Там везде карточки. Кажется, в основном от здешних, из отеля. Что-то прислали из «Нью-Йорк таймс», еще вроде из «Белой звезды». Не знаю… кажется, это все в подарок.
Дети были в восторге, разрывая подарочные обертки. Даже Алексис подняла голову и радостно улыбнулась сестре. Это было как день рождения, который они так и не отпраздновали, даже лучше: как десять дней рождения и заодно Рождество.
Эдвина ходила по комнате, не веря собственным глазам. Тедди сидел на лошадке и радостно махал ей рукой.
– Что мы будем делать с такой горой игрушек?
– Заберем домой, разумеется, – рассеянно отозвался Джордж.
– Все купила, что хотела? – поинтересовался Филипп, когда Эдвина попыталась хоть немного привести комнату в порядок и разложить одежду отдельными стопками в зависимости от того, кому она предназначалась. Филипп же, взглянув на сестру, вдруг нахмурился. – Мне не очень нравится твое платье. Какое-то оно старушечье, не находишь?
– Наверное, – спокойно ответила Эдвина, пожав плечами. Вполне подходящее платье. Сейчас она сама себе казалась старой, да и вернется ли к ней когда-нибудь задор молодости? – В тех двух магазинах, что я посетила, был очень небогатый выбор черных платьев.
Эдвине, высокой и тоненькой как тростинка, всегда было нелегко найти то, что нужно. Мама тоже испытывала подобные затруднения, они даже иногда менялись платьями. Но больше этого не будет. Они никогда ничего не смогут предложить друг другу – ни любви, ни душевной теплоты, ни улыбки. Все кончено! Закончилась и беспечная жизнь Эдвины.
Взглянув на сестру еще раз, Филипп вдруг понял, отчего она в черном. Как он не подумал об этом сразу? Может, им с Джорджем тоже следует надеть черные галстуки и траурные повязки? Они носили такие, когда умерла их бабушка, а потом и дедушка. Мама говорила, что это дань традиции, зато папа считал глупостью. Ах да, как он мог забыть?
– Мы получили телеграмму от тети Лиз и дяди Руперта.
– О господи! – Эдвина нахмурилась. – Я хотела телеграфировать им сегодня утром, да забыла – поход к доктору и все такое. Где телеграмма?
Филипп указал на стол. Она взяла телеграмму и со вздохом села на диван. Не таких новостей она ожидала, но понимала, что намерения у них были самые добрые. Через два дня дядя Руперт собирался посадить супругу на «Олимпик»; им следовало дождаться ее в Нью-Йорке, с тем чтобы плыть вместе с ней обратно в Англию. Эдвина чувствовала, как сжимается сердце. Ей было ужасно жаль тетю, вынужденную садиться на корабль, ведь бедняжка так страдала от морской болезни! Кроме того, Эдвине становилось дурно при одной мысли, что придется снова пересекать океан. Она знала: покуда жива, ноги ее не будет на палубе парохода! Ей вовек не забыть, как торчала из воды корма «Титаника», закрывая полнеба, когда они смотрели на нее из шлюпок.
В тот же вечер она отправила им ответную телеграмму, в которой умоляла тетю Лиз оставаться дома, потому что они возвращаются в Сан-Франциско, но утром пришло новое сообщение.
«Никаких возражений. Вы вернетесь в Англию с тетей Элизабет. Достаточно. Опечален сложившимися обстоятельствами. Держитесь. До скорой встречи. Руперт Хикам».
От перспективы вернуться в Хавермур Эдвину аж передернуло.
– Неужели нам придется там жить? – Джордж смотрел на сестру, не скрывая ужаса.
Фанни и вовсе заплакала. Она всегда там мерзла, бедняжка, да и еда тамошняя казалась ей отвратительной.
– Мне тоже было холодно. Так что хватит плакать, глупенький цыпленок. Если мы куда и поедем, так это домой. Всем ясно?
Пять голов согласно кивнули, и пять серьезных лиц воззрились на старшую сестру в надежде, что она не пошутила. Вот только как убедить дядю Руперта? Эдвина немедленно дала ему ответ. Два дня продолжался обмен сердитыми телеграммами, и все закончилось тем, что тетя Лиз свалилась с жестоким гриппом, отчего приезд в Америку пришлось отложить. В наступившем затишье Эдвина выразилась более чем ясно, отправив Руперту Хикаму телеграмму:
«Приезжать в Нью-Йорк нет необходимости. Мы едем домой в Сан-Франциско. Предстоит множество дел, но мы справимся. Приезжайте в гости. Будем дома в начале мая. С любовью к вам и тете Лиз, Эдвина».
Только этого не хватало – плыть в Англию и жить с тетей Лиз и дядей Рупертом! Эдвина ни на минуту не допускала такой мысли.
– А они точно не приедут в Сан-Франциско, чтобы нас забрать? – Джордж сделал огромные глаза, и Эдвина улыбнулась. Как же дядя Руперт их напугал!
– Нет, конечно. Они же не похитители, в конце концов, а наши родственники и желают нам добра. Полагаю, мы сумеем сами устроить нашу жизнь в Сан-Франциско.
Смелое заявление! Эдвине еще предстоит доказать, что она справится, но она была полна решимости. Все эти годы газета преуспевала благодаря мудрому руководству отца. Кроме того, он умел выбирать сотрудников. Значит, дело пойдет по накатанному и дальше, когда Бертрам Уинфилд не будет стоять у руля… Отец часто говорил, что никто и не заметит, если с ним что-то случится. Им предстояло проверить справедливость его слов, потому что Эдвина не имела намерения продавать газету. Им нужен доход – а предприятие отца вполне процветало, пусть и не приносило таких денег, как «Нью-Йорк таймс» или другие по-настоящему важные газеты. Деньги понадобятся, если они хотят выжить и по-прежнему содержать свой дом в Сан-Франциско. И ни Руперт, ни Лиз, ни кто другой не уговорят ее продать газету, дом и хоть что-то из родительского имущества. Эдвине не терпелось поскорее вернуться домой, чтобы убедиться, что там все в порядке и никто не предпринял шагов, которые могли бы затронуть ее интересы и которые она бы не одобрила. Она решила ехать домой – значит, они поедут. Эдвина не знала, что Руперт уже строит планы, как бы убедить ее закрыть дом и выставить на продажу. Он считал, что детям не стоит возвращаться в Сан-Франциско, по крайней мере надолго, но не предусмотрел решимости племянницы жены сохранить семью и жить дома, в родном городе.
Уинфилды прожили целую неделю в Нью-Йорке: подолгу гуляли в парке, еще раз нанесли визит доктору и порадовались обнадеживающему заключению о здоровье Тедди и Фанни. Обедали в «Плазе» и опять ходили за покупками, потому что Джордж заявил, что до смерти замерзнет в куртке, которую ему купила Эдвина. Настало время мало-помалу возвращаться к жизни, но в тишине ночей бедные сироты до сих пор не знали покоя, терзаемые печальными мыслями, страхами и снами о корабле, который стал причиной их горя. У Алексис продолжались кошмары, и Эдвина укладывала ее спать к себе, а кровать Фанни придвигала поближе к собственной. Тедди спал в кроватке неподалеку.
В последний вечер в отеле они пообедали в номере, а потом долго сидели, болтали и играли в карты. Джордж временами смешил всех, с удивительной точностью изображая дядю Руперта.
– Ты к нему несправедлив, – попыталась укорить его Эдвина, хотя тоже не удержалась от смеха. – У бедняги подагра, а намерения самые добрые.
Но что поделаешь, если Руперт действительно был смешон, отчего и сделался легкой мишенью для язвительных острот Джорджа? Только Алексис не смеялась вместе со всеми и вообще не улыбалась, все больше погружаясь в себя, молча оплакивая родителей.
– Я не хочу домой, – тихо сказала она Эдвине однажды поздно вечером, когда они уже легли в теплую постель, а остальные и вовсе мирно посапывали.
– Почему? – удивилась Эдвина, но Алексис лишь покачала головой, глаза ее наполнились слезами, и она уткнулась в плечо старшей сестры. – Ты чего-то боишься, милая? Больше не случится ничего плохого…
Действительно, что могло быть хуже, чем потерять обоих родителей на этом проклятом «Титанике»? Случалось, Эдвина даже жалела, что не погибла. Жить дальше без родителей и Чарлза? У нее почти не оставалось времени, чтобы подумать о любимом, оплакать его, перебрать в памяти счастливые минуты, которые провели вместе. К тому же, у Эдвины разрывалось сердце, когда она вспоминала жениха, она едва не умирала от горя. Хорошо, что рядом были малыши. Ради них ей приходилось брать себя в руки. Следовало думать только о них и ни о ком более.
– Разве плохо опять оказаться в своей спаленке? – попыталась она успокоить сестренку. – Или ходить в школу вместе с подружками?..
Но Алексис решительно помотала головой, а потом воззрилась на сестру печальными глазами.
– Там не будет мамы.
Это правда, и все они эту правду знали, хотя в глубине души Эдвина все равно по-детски надеялась, что родители ждут ее дома, и вместе с ними Чарлз. Что все это жестокая шутка, потому что такого просто не могло случиться. Но Алексис оказалась мудрее, отказываясь от родного дома, чтобы не смотреть в лицо жестокой действительности.
– Да, не будет. И папы тоже. Но мы всегда будем их помнить. Они все – мама, папа, Чарлз – будут жить в наших сердцах. А когда окажемся дома, мы будем ближе к маме, чем здесь. Дом на Калифорния-стрит был словно частью мамы, ведь она столько трудилась, чтобы сделать его красивым и уютным. А сад, который цвел как по волшебству? Разве ты не хочешь взглянуть на розы в мамином тайном уголке? – Но Алексис лишь качала головой, в немом отчаянии обвивая руками шею Эдвины. – Не бойся, милая… не бойся… я с тобой… я всегда буду с тобой…
Обнимая сестру, Эдвина знала, что никогда не оставит своих братьев и сестер. Ей вспомнились слова мамы о том, как она любит их всех. Засыпая, она думала: а ведь это правда! Мама так любила ее! И не будет в ее жизни любви сильнее, чем любовь к этим детям. Уже в полусне она видела лица мамы, отца и Чарлза, и горькие слезы капали на подушку, на которой покоилась головка Алексис.
Уинфилды покинули Нью-Йорк 26 апреля, дождливым утром пятницы, через одиннадцать дней после гибели «Титаника». Машина доставила их из отеля «Ритц-Карлтон» на вокзал, и шофер помог Эдвине сдать багаж. Чемоданов было мало – они везли только то, что она купила для детей в Нью-Йорке. Игрушки и подарки неведомых доброжелателей были давно упакованы и отправлены багажом.
Оставалось только доехать до дому и научиться жить без родителей. Собственно, для малышей мало что изменилось, но Филипп чувствовал, что теперь в ответе за все, – непросто для юноши, которому нет и семнадцати! Джордж тоже стал другим. Эдвина перестала попустительствовать его диким выходкам, и он несколько присмирел, тем более что очень ей сочувствовал. На нее свалилась забота о младших детях, и она буквально не спускала их с рук. Фанни вечно плакала, Тедди нужно было все время переодевать, а Алексис если не цеплялась за ее юбки, то пряталась в дальнем углу или за шторами. Ей бы десять рук, чтобы со всем справляться! И Джордж, который не утратил любви к проделкам, не осмеливался развлекаться за счет старшей сестры.
Мальчики проявляли просто ангельское послушание, помогая Эдвине сесть в поезд и устроить младших детей. Эдвина взяла два смежных купе. После того как им трое суток пришлось спать на матрасах на палубе «Карпатии», никто не думал жаловаться на неудобства путешествия поездом. Нужно было радоваться – они в тепле и безопасности и едут домой! Поезд медленно отошел от платформы, и Эдвина почувствовала, как гора свалилась с плеч. Они снова едут домой, в родной город, где им не грозят никакие беды! По крайней мере, она на это надеялась. Странно! Она была так поглощена заботами, что у нее не оставалось времени на воспоминания. Но бывало – как тогда, ночью, рядом с Алексис или Фанни, – она могла думать лишь о Чарлзе: о последних поцелуях, прикосновениях руки… об их последнем вальсе… о том, каким веселым он был тогда, на «Титанике». Это был очень привлекательный, воспитанный и добрый молодой человек, из которого получился бы прекрасный муж. Но какая теперь разница? Она продолжала терзать себя воспоминаниями, и ей казалось, что сейчас, в поезде, она слышит, как быстрые колеса выстукивают по рельсам: «Чарлз… Чарлз… Чарлз… я люблю тебя… люблю тебя… люблю…» Ей хотелось кричать, когда она воображала, что слышит его голос. Наконец она закрыла глаза, чтобы не видеть лица, которое казалось ей таким живым в темноте. Эдвина знала, что никогда его не забудет, и завидовала родителям, которые оставались вместе до самого конца. Может, было бы лучше пойти ко дну вместе с Чарлзом? Тут она заставляла себя снова вспомнить о детях.
Пересекая Штаты, Эдвина читала газеты: везде «Титаник» был новостью номер один. Продолжались слушания в подкомитете сената. Перед отъездом из Нью-Йорка Эдвина выступила там с кратким сообщением, и хотя ужасно волновалась: на нее нахлынули тяжелые воспоминания, – ответить на их вопросы сочла своим долгом. По предварительному заключению подкомитета, «Титаник» затонул, получив пробоину длиной триста футов в правом борту. Казалось бы, какое это теперь имеет значение? Однако люди хотели знать правду, и нужно было установить причину катастрофы. Как будто от этого кому-нибудь стало бы легче! Эдвина знала точно – мертвых не вернешь. Подумать только, сколько людей расстались с жизнью! Всеобщее возмущение вызвал тот факт, что шлюпок не хватило на всех пассажиров. Члены комитета расспрашивали Эдвину и о действиях команды, и о том, как вели себя люди в шлюпках. А какой гнев вызвало сообщение, что никто не объяснил пассажирам, как пользоваться шлюпками, и даже команда не знала своих обязанностей. И самое отвратительное – шлюпки спускались на воду не до конца заполненными, но сидевшие в них отказывались брать на борт тех, кто барахтался в воде, из страха опрокинуться! Это происшествие непременно войдет в историю как вопиющая трагедия гигантского масштаба. Дача показаний совершенно опустошила Эдвину, но отнюдь не облегчила ее страданий. Людей, которых она любила, больше нет, и их не вернуть. Разговоры на эту тему становились для нее все более мучительными. И уж совсем невыносимо было читать в газетах, что уже найдены тела трехсот двадцати восьми погибших, но Эдвина еще до отъезда из Нью-Йорка знала, что среди них нет ни отца, ни матери, ни Чарлза.
Она получила трогательную телеграмму из Лондона, от родителей Чарлза. Выражая соболезнования, Фицджеральды заверяли Эдвину, что в их сердце она всегда будет оставаться любимой дочерью. Как странно! Отчего-то эта телеграмма заставила ее вспомнить про свадебную фату, которую леди Фицджеральд должна была привезти в августе. Что теперь будет с этой фатой? Кто ее наденет? Да какое ей теперь до этого дело… У нее нет права думать о пустяках, напомнила себе Эдвина. Свадебная фата лишилась для нее всякого смысла. Ночью в поезде она лежала без сна, устремив в окно невидящий взор. Перчатки Чарлза, которые он бросил ей перед посадкой в шлюпку и которые потом согревали ей руки, по-прежнему лежали в чемодане, но она не могла заставить себя даже взглянуть на них. Один их вид разбивал Эдвине сердце, хоть они и были ей дороже всего.
Она лежала без сна и в то последнее утро в поезде, когда на фоне утреннего неба вдруг встали высокие очертания Скалистых гор, расцвеченные розовыми сполохами зари, и впервые за две недели ей стало немного легче. Каждодневные обязанности не оставляли Эдвине времени на размышления о собственном самочувствии, но сейчас она поспешила всех разбудить, чтобы они могли полюбоваться чудесными горными видами.
– Мы уже дома? – спросила Фанни, широко раскрыв глаза. Ей не терпелось поскорее вернуться домой, и она уже раз сто сообщила Эдвине, что больше никогда никуда не поедет и что первым делом испечет мамин шоколадный торт.
Кейт часто баловала детей и пекла что-нибудь сладкое. Эдвина обещала, что поможет сестре. Джордж сразу же заявил, что не пойдет в школу, потому что после такого потрясения, которое он пережил, необходимо как следует отдохнуть, прежде чем приступать к школьным занятиям. К счастью, Эдвина видела брата насквозь, поэтому на уловку не поддалась. Школьные дела очень беспокоили и Филиппа. Ему остался всего год учебы, а потом – Восточное побережье, Гарвард, где учился их отец. Сбудутся ли теперь его мечты? Ведь все изменилось. Сможет ли он учиться хотя бы в колледже? Уже в поезде Филипп терзался чувством вины: они пережили такую потерю, а он думает лишь о себе!
– Уини, – начала было Фанни, но Эдвина решила положить конец этому сюсюканью и отреагировала нарочито строго:
– Что, Френсис?
– Зачем ты так меня называешь? – удивилась девочка, с укором взглянув на старшую сестру.
– Давай договоримся: я – Эдвина, а ты – Фанни.
Девочка кивнула и спросила, глядя на нее невинными глазами:
– Теперь ты будешь спать в маминой комнате?
Эдвине показалось, что ее ударили в солнечное сплетение.
– Нет, конечно. Я, как всегда, буду спать у себя.
– Но разве ты теперь не наша мама? – Фанни была озадачена, и Эдвина заметила, как поспешно отвернулся к окну Филипп, чтобы скрыть слезы.
– Нет, никто не заменит нам маму. – Она грустно покачала головой и улыбнулась. – Я по-прежнему твоя старшая сестра.
– Значит, у нас никогда не будет мамы? И заботиться о нас будешь ты?
Что ей ответить? Как объяснить? Даже Джордж отвернулся – вопрос был слишком болезненным для всех.
– Конечно! – Эдвина усадила девочку к себе на колени и посмотрела на Алексис, которая сидела, забившись в угол, и смотрела в пол, стараясь не слушать, о чем они говорят. – Я буду делать все так, как делала мама, во всяком случае постараюсь.
Фанни со вздохом покачала головой, потом вспомнила, что не спросила о главном:
– Значит, теперь ты будешь спать со мной?
Эдвина растерялась, но потом с улыбкой сказала:
– Твоя кроватка маловата для меня, а в моей всем не хватит места. Ведь наверняка и Алексис захочет к нам присоединиться.
– А я? – ехидно поинтересовался Джордж, ухватив Фанни за нос и сунув в руку Алексис леденец.
Эдвина в который раз поразилась изменениям, которые произошли с мальчиком за эти две недели. Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее становилась тревога. Вернуться в родные стены, где никогда уже не будет самых родных людей, очень горько.
В последнюю ночь в поезде они только об этом и думали. Никто не говорил ни слова, но и глаз не сомкнул почти до самого утра. Эдвина, хоть и спала меньше двух часов, встала в шесть утра и, умывшись, надела лучшее из своих черных платьев. Поезд прибывал на станцию в восемь с минутами, и Эдвина, несмотря на все тревоги, с радостью смотрела на знакомый пейзаж за окном. Она разбудила младших и постучала в дверь смежного купе, где спали Джордж и Филипп. В семь вся семья завтракала в вагоне-ресторане. Мальчики уплетали за обе щеки, Алексис возила по тарелке кусок омлета, а Эдвина нарезала кусочками горячие вафли для Тедди и Фанни. К тому времени, как с едой было покончено, и они вернулись в купе, чтобы умыться и привести себя в порядок, поезд уже медленно подъезжал к вокзалу. Эдвина проследила, чтобы все были аккуратно одеты и причесаны. Алексис и Фанни она завязала красивые бантики. Неизвестно, придет ли кто-нибудь их встретить, но что будут разглядывать – совершенно точно. Возможно, явятся даже фоторепортеры из папиной газеты, и Эдвина хотела, чтобы перед ними они предстали в самом лучшем виде. Она должна постараться – ради светлой памяти родителей.
Колеса, лязгнув напоследок, остановились. Взволнованная, Эдвина окинула взглядом подопечных. Не было сказано ни слова, но все замерли в предвкушении возвращения в родной дом, одновременно и радостном, и горьком. Они вернулись совсем другими: изменившимися и потрясенными до глубины души, – одинокими, но невероятно сблизившимися.
Все вокруг цвело, когда Эдвина с детьми вышла из поезда навстречу солнечному утру начала мая. Ей почему-то казалось, что город будет таким же, как в день отъезда, но она ошибалась. Все выглядело иначе – теперь, когда ее жизнь так страшно переменилась. Она уезжала счастливой беззаботной девушкой, с сестрами и братьями, с родителями, с возлюбленным. Пока поезд пересекал огромную страну, они переговорили обо всем на свете: о своих желаниях и о том, кто о чем мечтал и во что верили; о любимых книгах и увлечениях; даже о том, сколько детей хотели бы иметь. Теперь все изменилось, и больше всего сама Эдвина. Она вернулась безутешной сиротой: в черном платье, которое делало ее еще тоньше и выше и прибавляло десяток лет, в мрачной черной шляпке с черной вуалью, которую купила в Нью-Йорке. Едва они вышли из поезда, Эдвина, как и следовало ожидать, увидела репортеров – из отцовской газеты и из газет-конкурентов. И вообще было похоже, что встречать их вышел весь город. Она не прошла и двух шагов, как навстречу выскочил репортер, ослепив вспышкой фотокамеры. На следующий день ее фото наверняка появится на первой полосе, но Эдвине не было до этого дела. Главное – помочь детям выйти. Филипп взял на руки Фанни и Алексис, Эдвина схватила Тедди, а Джордж побежал за носильщиком. Они вернулись в родные края: здесь им было спокойно, невзирая на любопытные взгляды толпы, – но ехать домой – в их осиротевший дом – было страшно!
Пока Эдвина сражалась с чемоданами и сумками, к ней торопливо подошел Бен Джонс, поверенный в делах ее отца, которого связывала с Бертрамом Уинфилдом многолетняя дружба: двадцать пять лет назад делили комнату в студенческом общежитии в Гарварде. Это был высокий привлекательный мужчина с мягкой улыбкой и светло-русыми волосами, поседевшими на висках. Бен знал Эдвину с младенческих времен, теперь же видел перед собой не юную девушку, а раздавленную горем молодую женщину, на плечи которой свалился неимоверный груз. Джонс прошагал к ней сквозь толпу, и люди безропотно расступились, давая ему дорогу.
– Здравствуй, Эдвина. – Его глаза были печальны, а сама она и вовсе едва не плакала. – Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.
Весть о крушении «Титаника» стала для Бена страшным ударом. Он сразу же связался с газетой в надежде разузнать подробности. Там как раз получили известие от Эдвины с борта «Карпатии», и все сотрудники погрузились в траур. Бен горько оплакивал потерю друга и его супруги, сочувствовал Эдвине и очень жалел детей.
Младшие обрадовались Бену как родному, а Джордж и вовсе расплылся в улыбке, впервые за эти недели, даже у Филиппа, казалось, гора свалилась с плеч. Первое дружеское лицо с тех пор, как они пережили катастрофу! Только говорить о ней они решительно не хотели, и Бен попытался отогнать репортеров. Вид у всех был грустный и усталый, и даже Джордж, по наблюдению Бена, был сам не свой, хоть и пытался отчаянно всех веселить. У Алексис личико было неподвижное и какое-то отрешенное. Еще Бен заметил, как исхудала Эдвина.
– А мама умерла, и папа умер, – сообщила Фанни, когда они стояли на залитой солнцем платформе в ожидании багажа. Слова сестренки были для Эдвины как удар в солнечное сплетение.
– Знаю, и мне тоже очень грустно, – тихо ответил Бен, присев перед девочкой на корточки. – Мне было очень горько, и я плакал, когда я об этом узнал. – Он взглянул на Эдвину, мертвенно-бледную под черной вуалью. По правде говоря, все они были бледны как призраки – непросто пережить такой кошмар. У Бена щемило сердце, когда он смотрел на бедных сирот. – Зато мы рады, что ты поправилась, Фанни. Все здесь за тебя очень переживали.
Фанни с серьезным видом кивнула и принялась рассказывать о собственных несчастьях.
– Мороз укусил меня за пальчики! – Девочка подняла ладошку и показала пальцы, которых едва не лишилась, и Бен сочувственно закивал. – А Тедди так сильно кашлял, но теперь поправился.
Было так забавно слушать комментарии малышки, что Эдвина улыбнулась.
Из редакции газеты отца за ними прислали машину: ту самую, в которой они иногда выезжали на пикники, – еще Бен заказал карету для багажа, только его у них почти не было.
– Как хорошо, что вы нас встретили, – сказала Эдвина, когда они уже ехали в сторону дома.
Бен отлично знал, каково им сейчас, потому что сам потерял жену и сына в страшном землетрясении 1906 года. Его сердце было разбито, и он больше так и не женился. Мальчику было бы сейчас столько же, сколько Джорджу, поэтому он занимал в сердце Бена особое место.
Всю дорогу до дома Бен с Джорджем болтали, пока остальные сидели в задумчивом молчании. У всех на уме было одно и то же: каким пустым покажется дом без мамы и папы! – но оказалось еще хуже, чем ожидала Эдвина. Розы, которые мама посадила перед отъездом, теперь вовсю цвели, и яркие их лепестки радостно приветствовали путников, отчего на глазах у них выступили слезы.
– Смелее! Заходите же, – мягко подтолкнула Эдвина детей, которые нерешительно топтались в саду.
Казалось, ноги не слушались их, и Бену пришлось на ходу придумать веселую историю, чтобы приободрить детей, но никто его не поддержал. Все молча вошли в холл, озираясь по сторонам, словно это был чужой дом, а не тот, в котором они жили с рождения. Эдвина невольно прислушивалась, пытаясь уловить звуки, которых здесь больше не было: шорох платья мамы, позвякивание ее браслетов, голос отца на лестнице… Ничего, кроме тишины. Напряженно вслушивалась и Алексис, но все понимали, что никаких голосов и звуков нет и не может быть. Напряжение становилось невыносимым, и вдруг малыш Тедди нетерпеливо дернул Эдвину за рукав и спросил:
– А где же мама?
Последний раз малыш видел мать на пароходе, и его двухлетний ум подсказывал, что она должна быть где-то здесь.
– Мамы нет, родной. – Эдвина присела на корточки перед братом.
– Она ушла?
– Да, малыш, ушла. – Эдвина сняла шляпку, бросила на стол в холле и встала, не в силах продолжать этот разговор.
Сжав ручку Тедди, она грустно оглядела остальных и срывающимся голосом произнесла:
– Печальное возвращение, правда?
Мальчики только кивнули, а Алексис молча начала медленно подниматься по лестнице. Эдвина знала, куда та направилась. Лучше бы ей туда не ходить… А может, и наоборот: легче будет понять и принять случившееся. Филипп вопросительно посмотрел на Эдвину, но та лишь покачала головой.
– Ничего… пусть идет…
Печальным было их возвращение, но здесь, в родных стенах, они по крайней мере в безопасности.
Шофер внес их прискорбно немногочисленные чемоданы, и тут появилась пожилая экономка, миссис Барнс, вытирая руки о накрахмаленный белый передник. Милая добрая женщина, которая обожала Кейт, горько заплакала, обнимая Эдвину и детей. Нелегко им придется, поняла Эдвина. Десятки людей станут выражать им соболезнования, ожидая душераздирающих описаний и выспрашивая подробности. При одной только мысли об этом ей стало дурно.
Спустя полчаса Бен собрался ехать. Эдвина проводила его до двери, и он попросил дать ему знать, когда она сочтет возможным переговорить о делах.
– А когда нужно?
– Чем раньше, тем лучше. – Бен старался говорить как можно спокойнее, чтобы не волновать ни саму Эдвину, ни детей. Впрочем, они вряд ли бы его услышали. Джордж уже был наверху и чем-то стучал в своей комнате; Филипп разбирал почту и раскладывал книги; малышка Фанни с миссис Барнс пошла на кухню за печеньем; Тедди следовал по пятам за сестрой, то и дело оглядываясь, будто ожидая вот-вот увидеть маму и папу. – Вам предстоит принять кое-какие решения, – добавил Бен.
– Речь о газете? – Ей нужно было знать, ведь она думала об этом всю неделю. Хватит ли у них средств на жизнь? Ей всегда казалось, что денег у них достаточно, но что, если она ошибалась?
– Не только. Нужно решить, что делать с домом, обсудить кое-какие нюансы. У вашего отца были вложения… Должен вас предупредить, сэр Хикам считает, что вам следует все продать и переехать жить в Англию, но об этом мы можем поговорить позже. – Бен не хотел ее расстраивать, но лицо Эдвины вдруг вспыхнуло, глаза гневно сверкнули.
– А при чем тут мой дядя? Разве он мой опекун? – Она даже ужаснулась такой возможности, но Бен покачал головой, успокаивая девушку.
– Нет, по завещанию вашей мамы опекуншей назначена ее сестра Элизабет, но лишь пока вам не исполнится двадцать один год.
– Слава богу! – Эдвина улыбнулась. – До этого события осталось три недели, как-нибудь доживу. Надеюсь, мне не придется продавать газету?
Бен покачал головой.
– Может, когда-нибудь и возникнет такая необходимость, но сейчас там отличные ребята, так что газета обеспечит вам доход. Потом, через несколько лет или ею займется Филипп, или вам придется ее продать. А может, сама попробуешь, а, Эдвина?
Оба рассмеялись: только этого ей не хватало.
– Мы можем поговорить обо всем на следующей неделе, однако я могу сказать вам прямо сейчас, что никуда не поеду и ничего продавать не буду. Пусть все останется так, как есть… ради детей.
– Ты взваливаешь на себя непосильную ношу.
– Пусть так. – Помрачнев, Эдвина направилась к двери. – Я постараюсь, чтобы все оставалось так, как было при маме и папе.
Бен не сомневался, что Эдвина настроена серьезно. Ее решимость заслуживала восхищения, но справится ли она? Воспитывать пятерых детей и без того непростая задача для двадцатилетней девушки, но Бен знал, что она унаследовала отцовский ум и доброе сердце и упорство матери. Она найдет применение этим качествам, чего бы ей это ни стоило. Может, она и права… Может, и справится…
Эдвина со вздохом закрыла за ним дверь и огляделась. Сразу видно, что в доме давно никто не жил: ни цветов в вазах, ни радостных голосов, ни дуновений свежего воздуха. Похоже, ей предстоит потрудиться, но сначала нужно пойти взглянуть, что делают дети. Она слышала, что двое младших на кухне с миссис Барнс, а на втором этаже братья о чем-то спорят. Алексис в комнате не было, что неудивительно. Миновав собственную спальню, Эдвина медленно поднялась наверх, в залитые солнцем комнаты, где некогда жили ее родители.
Путь этот дался ей нелегко. Она понимала, что родителей там нет. Наверху было совершенно нечем дышать, словно многие месяцы там не открывали окна, но светило солнце и открывался чудесный вид на Восточную бухту.
– Алексис? – тихо позвала Эдвина, не сомневаясь, что сестра где-то здесь. – Дорогая, пойдем вниз… нам всем без тебя плохо.
Она понимала, что бедной девочке сейчас еще хуже. Эдвина знала, где искать сестру. Ее сердце сжалось, когда она вошла в обитую розовым атласом мамину гардеробную. Аккуратные ряды флакончиков с духами, шляпки на полках… Многочисленные пары туфелек, которые мама больше никогда не наденет. Эдвина избегала на них смотреть. На глаза опять навернулись слезы. Как не хотелось ей сюда приходить! Но нужно же было отыскать Алексис.
– Лекси? Выходи, малышка… пойдем вниз. – Тишина, лишь безжалостное солнце да аромат маминых духов. – Алексис!
Эдвина осеклась, наконец увидев сестру. Сжимая любимую куклу, та сидела в мамином шкафу и беззвучно рыдала, вдыхая знакомый запах духов. Совсем одна, в солнечный майский день. Эдвина опустилась на колени, обхватила ладонями личико малышки и принялась целовать мокрые от слез щечки.
– Я люблю тебя, дорогая… Я очень тебя люблю… Может быть, не так, как любила мама, но я с тобой, Алексис, поверь!
Эдвина едва могла говорить: сладкий аромат маминых духов, исходивший от одежды в шкафу, проникал ей в душу, навевая мучительные воспоминания. Было невыносимо сознавать, что они здесь, а мамы больше нет. По другую сторону коридора она видела гардеробную отца и аккуратно развешанные на плечиках костюмы. И впервые в жизни им с Алексис вдруг показалось, что они здесь чужие.
– Я хочу к маме, – заплакала девочка, прижимаясь к Эдвине.
– И я тоже, родная, я тоже… – заплакала Эдвина, покрывая поцелуями личико сестры. – Но она ушла… ее больше нет… а я с тобой. Обещаю, что никогда тебя не покину…
– Она тоже обещала… а сама ушла.
– Она не хотела… так вышло. Тут уж ничего не поделаешь.
Разве? Эдвина гнала от себя мысли об этом страшном дне с того самого момента, как сама покинула «Титаник». Почему мать отказалась садиться в шлюпку с ней и остальными детьми? Или потом, когда думала, что Алексис в шлюпке со старшей дочерью? Шлюпки отправлялись одна за другой… она могла сесть в одну из них, но предпочла остаться на тонущем корабле вместе с мужем. Филипп ей сказал, что мать сама приняла это решение… Как она могла так поступить с ними: с Алексис, Тедди, Фанни и мальчиками? Эдвина вдруг с ужасом осознала, что гневается на мать, но не признаваться же в этом бедной Алексис!
– Я не знаю, Лекси, почему так вышло, но ничего исправить нельзя! И теперь мы должны заботиться друг о друге. Нам всем ее не хватает, но как-то нужно жить дальше… ради нее.
Алексис некоторое время обдумывала ее слова: даже лобик наморщила, – а потом, когда Эдвина поставила ее на ноги и попыталась вывести из комнаты, заартачилась, в панике озираясь по сторонам, как будто боялась, что больше никогда не увидит мамину комнату, не прикоснется к ее одежде, не вдохнет тонкий аромат ее духов:
– Я не хочу идти вниз.
– Нам не надо здесь больше оставаться, Лекси, от этого только хуже. Я знаю, что она здесь, что всегда будет с нами, в наших сердцах. Мне все время кажется, что она рядом, смотрит на нас и радуется или грустит вместе с нами.
Алексис застыла в нерешительности, и Эдвина, подхватив ее на руки, понесла вниз. Сестра больше не выглядела такой испуганной и несчастной, она вернулась домой. Они и ждали, и страшились этого момента. Правда была ужасна: они стали сиротами. Остались только воспоминания, как мамины цветы в саду. В ту ночь Эдвина оставила флакончик духов, которые прихватила из комнаты Кейт, на столике в спальне Алексис. Отныне пахнуть этими духами будет миссис Томас, любимая кукла девочки. Слабое дуновение, смутное напоминание о женщине, которую они так любили и которая предпочла умереть вместе с мужем.
– К черту! – в ярости выкрикнула Эдвина. – Я не продам газету!
– Но твой дядя считает, что это необходимо. Только вчера я получил от него весьма убедительное послание. По крайней мере подумай над его словами. Он считает, что газета непременно захиреет, поскольку никто ею больше не управляет, и решительно настаивает, что все вы должны жить с ними, в Англии, – попытался убедить ее Бен, видимо, согласившись с мнением сэра Хикама.
– Чепуха. Временно это будет управляющий, а через пять лет дело возьмет в свои руки Филипп.
Бен вздохнул. Он прекрасно ее понимал. Возможно, она и права, но что, если ее брат не справится? Ведь издательское дело весьма и весьма непросто: огромная конкуренция. Нужны связи, опыт – откуда им взяться у молодого человека двадцати одного года? Слишком тяжелая для него ноша, как и для самой Эдвины пятеро детей.
– Сейчас газета в надежных руках, как вы сами сказали, – напомнила Эдвина. – Так к чему столь радикальные меры?
– А что, если что-то пойдет не так?
– Тогда я займусь ею сама. Ну а пока газета не дает ни малейших поводов для беспокойства, я позабочусь о детях.
Эдвина чувствовала, что ужасно устала и ее терпение истощалось. Ей придется многому учиться. У родителей были акции различных компаний и облигации, небольшое имение в Южной Калифорнии – его-то Эдвина как раз решила продать, чтобы сохранить их дом. Оставалась газета. Голова шла кругом! А дети все еще не пришли в себя. Джордж плохо учился и все чаще нарушал дисциплину, а Филипп боялся провалить экзамены, поэтому по вечерам Эдвине приходилось с ним заниматься. К этому надо прибавить слезы, постоянные кошмары по ночам… Ей казалось, что жизнь ее превратилась в карусель, с которой невозможно сойти: все по кругу, по кругу, по кругу… На себя не оставалось ни минуты, как и на горькие воспоминания о Чарлзе. О ней самой позаботиться некому, да и, наверное, уже не будет никогда.
– Эдвина, разве не проще поехать в Англию и некоторое время пожить у Хикамов? Позволь им тебе помочь!
Это предложение показалось Эдвине оскорбительным.
– Мне не нужна помощь: мы отлично справляемся.
– Конечно, – не стал спорить Бен. – Но ты взвалила на себя такую ответственность! Вот родственники и хотят тебе помочь!
Но у Эдвины было на сей счет иное мнение.
– Ничего подобного! Они просто хотят все забрать себе. – Слезы хлынули у нее из глаз. – Наш дом, наших друзей, школу у детей, возможность жить так, как мы хотим! Неужели вы не понимаете? Все, что у нас есть…
– Нет, – покачал головой Бен. Ему так хотелось ее утешить, но увы, было нечем.
После этого разговора Хикамов Бен больше не упоминал, и под его руководством Эдвина начала входить в курс издательского дела. Решение было принято, и неважно, кто что о ней подумает. Она должна все сохранить: и газету – для братьев, и дом – для всей семьи.
– Я могу позволить себе жить так, как раньше, Бен? – Сейчас это был главный вопрос. Эдвине приходилось думать о том, что совсем недавно даже в голову ей не приходило.
К счастью, поверенный был с ней откровенен.
– Да, конечно. Пока дела идут прекрасно: с домом никаких осложнений не предвидится, газета приносит достойный доход, но со временем может стать обременительной.
– Значит, я сохраню и то и другое. Что еще?
Ее деловая хватка поражала Бена. Возможно, она права и все нужно оставить как есть. Сейчас это был ее главный вклад в будущее детей.
В стотысячный раз она попыталась объяснить все это дяде Руперту, и – о чудо! – до него наконец дошло: похоже, он был даже рад. Ведь это тетя Лиз умоляла его разрешить им приехать, а он всего лишь хотел исполнить долг. Эдвина писала, что все они премного благодарны ему за заботу, но настолько потрясены случившимся, что лучше останутся дома, чтобы набраться сил, пожить тихо и спокойно в знакомой обстановке. Сейчас они никак не смогут принять их предложение, несмотря на всю любовь, которую питают к дяде Руперту и тете Лиз.
И сэр Хикам ответил, что всегда будет рад их принять, если передумают. Тетя Лиз принялась забрасывать их письмами с обещаниями приехать их навестить при первой же возможности. Отчего-то письма ее очень расстраивали Эдвину, хоть она и скрывала это от детей.
– Итак, решено: мы никуда не едем, – сказала Эдвина Бену с другого конца огромного письменного стола в его адвокатской конторе. – Я вообще сильно сомневаюсь, что когда-нибудь ступлю на палубу корабля: просто не смогу. Вы даже не представляете, как это было…
Эдвину до сих пор мучили кошмарные сны – громадная корма поднимается в небо, с винтов льется вода… Она знала, что кошмары снятся и остальным. Ни за какие сокровища не станет она подвергать их подобному испытанию, что бы там ни говорил Руперт Хикам, который якобы считал своим долгом им помочь.
Требовалась немалая отвага, чтобы пытаться справиться с такой ношей в одиночку, но, к немалому удивлению Бена, Эдвина прекрасно справлялась, полная решимости продолжать дело погибших родителей, и это было достойно восхищения. Любая другая на ее месте, закрывшись в собственной спальне, сейчас оплакивала бы свою незавидную долю. Эдвина же упорно шла к своей цели без единой жалобы. Ее чувства выдавал лишь скорбный взгляд, который глубоко трогал душу Бена.
– Прости, но я вынужден задать этот вопрос. Пришло очередное письмо из компании «Белая звезда». Их интересует, не собираешься ли ты подавать на них иск в связи со смертью родителей. Что мне им ответить? Если тебе интересно мое мнение, это следует сделать, учитывая расходы, которых не возместить. Неприятно об этом говорить, однако я должен знать, как ты намерена поступить, чтобы дать им ответ…
Она печально взглянула на него, и Бен в который раз поразился ее красоте. Слишком быстро ей пришлось повзрослеть: он видел перед собой уже не девочку, а молодую женщину, которая очень нравилась ему.
– Бог с ними, – сказала она задумчиво.
На нее опять нахлынули воспоминания. При чем здесь деньги? Они чуть не потеряли Алексис… малыш Тедди чуть не замерз до смерти… Фанни отморозила пальцы… родители… Чарлз… А их страхи, кошмары и слезы… фата, которую она никогда не наденет… его перчатки, которые лежат теперь в ящике ее комода! Она не могла заставить себя смотреть на бухту, ей становилось дурно от одного взгляда на корабль. И сколько они собираются заплатить за все это? За ее разбитую жизнь? Какую цену они назначат?
– То, что мы потеряли, возместить невозможно.
Бен кивнул с грустным видом.
– Похоже, остальные думают так же. Асторы, Уиденеры, Штраусы… все отказались от иска. Полагаю, что некоторые потребуют возместить стоимость утраченного имущества. И я могу, если хочешь. Нужно просто заполнить исковое заявление.
Эдвина лишь покачала головой. Смогут ли они когда-нибудь забыть? Будет ли жизнь хотя бы отдаленно похожей на ту, до «Титаника»?
– Как вы думаете, Бен, – спросила она печально, – когда-нибудь мы перестанем вспоминать ту ночь? Алексис перестанет тайком бегать наверх, чтобы погладить мамину шубу или ночную сорочку, а из глаз Филиппа исчезнет страдальческое выражение, словно у него на плечах вся тяжесть мира? И малыш Тедди перестанет по ночам звать маму?
По ее щекам бежали слезы, и Бен, обойдя письменный стол, обнял ее за плечи. Эдвине вдруг показалось, что это отец ее успокаивает. Она уткнулась мокрым лицом ему в плечо.
– Стоит закрыть глаза, и я вижу их всех. И мне все время кажется, что скоро за мной из Англии приедет Чарлз. Господи!
Эдвина плакала, а Бен держал ее в объятиях, страдая от того, что ему нечего ей сказать. Впрочем, что бы он ни сказал, это ничего не изменит: не вернет погибших, не облегчит горе.
– Должно пройти время: ведь еще и двух месяцев не прошло.
Она со вздохом кивнула и печально улыбнулась.
– Простите.
Эдвина встала, поцеловала его в щеку и рассеянным жестом поправила шляпку. Это была хорошенькая шляпка, некогда купленная Кейт в Париже. Проводив ее до дверей конторы, Бен подошел к окну. Эдвина обернулась, помахала ему рукой и села в экипаж. Какая же она красивая! Исключительно красивая молодая женщина.
Лето пролетело в трудах и заботах, незаметно. В июле, как это было заведено при родителях, Эдвина повезла детей на дачу на озеро Тахо, которую они всегда снимали у друзей отца. Эдвина не хотела нарушать заведенный порядок. Уинфилды жили в маленьких уютных бревенчатых домиках. Филипп и Джордж рыбачили и прочесывали окрестности. По вечерам Эдвина ходила с младшими купаться и загорать. Простая беззаботная жизнь! Здесь Эдвина впервые почувствовала признаки долгожданного выздоровления. Как они этого ждали! Даже ей перестала сниться та страшная апрельская ночь. Часто она лежала в постели, перебирая события прошедшего дня, и даже иногда позволяла себе вспомнить предыдущее лето, когда была здесь с Чарлзом. Мысленно она всегда была с ним, и ее воспоминания были теперь более сладостными, чем горькими.
Раньше они отдыхали по-другому. Отец, бывало, изобретал для мальчишек самые невероятные приключения, а она вместе с мамой отправлялась на прогулку вокруг озера. Они собирали дикие цветы, говорили о жизни, мужчинах, детях, супружестве. Тогда-то Эдвина и призналась, что влюблена в Чарлза. Правда, к тому времени это ни для кого не было тайной, а Джордж и вовсе беспощадно изводил сестру. А как она была счастлива, когда Чарлз приехал из Сан-Франциско к ним погостить! Дети бросились разбирать подарки, а они, чтобы побыть вдвоем, отправились гулять.
Теперь, когда она погружалась в воспоминания, а потом возвращалась к действительности, невозможно было сдержать слезы. Это лето стало для нее испытанием. Эдвина пыталась заменить детям мать, но иной раз чувствовала себя совершенно беспомощной. Пока учила Алексис держаться на воде, надо было не спускать глаз с Фанни, которая играла в куклы на берегу. Тедди ходил за ней по пятам, а Филипп расспрашивал о Гарварде. Эдвине приходилось заменять им и мать, и отца; быть и подругой, и наставницей, и советчицей.
Они прожили на даче неделю, когда из города неожиданно приехал Бен: как всегда, с подарками для всех и книгами для Эдвины. С ним было интересно и весело, дети всегда радовались ему как любимому дядюшке, даже Алексис заливалась счастливым смехом, бросаясь ему навстречу. Вот и сейчас, едва завидев его, побежала к нему: босая, лохматая, – они с Эдвиной только что вернулись с озера. Алексис казалась резвым жеребенком, зато Тедди на руках старшей сестры выглядел медвежонком. На глаза Бена наворачивались слезы, когда он смотрел на детей погибшего друга. Берт так любил их всех! И его семья столько значила для самого Бена… Сейчас, когда он их увидел, горечь утраты сделалась нестерпимой.
– У вас тут как в сказке! – улыбнулся Бен и снял Тедди с рук Эдвины.
Она ответила ему улыбкой, заправляя за ухо блестящую черную прядь.
– Детям здесь очень весело.
– Кажется, тебе тоже свежий воздух пошел на пользу.
Загорелая и отдохнувшая, она была чудо как хороша! Поговорить им удалось только вечером: весь день их внимания требовали дети.
– Как хорошо оказаться здесь снова! – сказала Эдвина, когда они с Беном сидели на террасе.
О том, что это место воскрешало в ней воспоминания о родителях, можно было и не говорить: оба и так это понимали. Бену Эдвина могла сказать то, чего не сказала бы никому другому, ведь он был самым близким другом отца. И как странно было вернуться туда, куда раньше они ездили все вместе: как будто в душе они надеялись их тут найти. Мало-помалу и Эдвина, и дети стали привыкать к мысли, что их больше нет. То же и с Чарлзом… Ей было легче думать, что он просто уехал в Англию и скоро вернется. Сейчас она уже могла сказать себе, что он не вернется никогда. Никто из них не вернется. Все они еще жили воспоминаниями, но впервые за долгое время могли улыбаться.
Глядя, как садится солнце за горной грядой, Эдвина и Бен говорили о Кейт и Бертраме и даже смеялись, вспоминая о приключениях предыдущего лета, особенно когда Бен напугал всех до полусмерти, ввалившись к ним с медвежьей шкурой на плечах!
Они говорили о рыбалке в горных ручьях, о целых днях на озере в арендованной лодке. Болтали обо всяких глупостях, делились воспоминаниями, которые обоим были очень дороги, и впервые за многие месяцы они приносили им скорее облегчение, чем боль. С Беном Эдвина могла смеяться, вспоминая отца и мать. В их воспоминаниях родители были живыми людьми, а не призраками прошлого, о них можно было говорить и с детьми.
– Ты отлично с ними справляешься, – заметил Бен.
Эдвину тронуло его замечание: порой она казалась себе такой беспомощной…
– Я стараюсь, хотя с ними бывает нелегко.
– Растить детей вообще нелегко, но какое счастье, когда они есть! – А затем Бен заговорил о том, что занимало его мысли не первый день. – Хватит тебе сидеть затворницей. Вспомни родителей! Они не просто воспитывали вас, а путешествовали, виделись с друзьями. Кейт находила себе множество занятий вне дома, а у отца была газета.
– Вы предлагаете мне пойти работать? – усмехнулась Эдвина.
– Нет, я имею в виду – выезжать в свет, видеться с друзьями.
Эдвина почти нигде не бывала без Чарлза, и Бену, который часто обедал с ее родителями, очень нравилось видеть девушку под руку с молодым человеком, в красивом платье, с сияющими глазами. Вот такая жизнь ей подходит, а не существование затворницы или вдовы, матери семейства. Для Эдвины ничего не кончено – все только начинается, пусть теперь и по-другому.
– Разве больше нет вечеринок, на которые ты раньше ходила? – Он не стал упоминать Чарлза, опасаясь причинить ей боль.
– Не смогу… – Эдвина опустила глаза. – Прошло слишком мало времени.
Ей не верилось, по крайней мере сейчас, что вообще когда-нибудь захочется выезжать. В любом случае, напомнила она Бену, у нее все еще строгий траур: только черное и никаких развлечений – разве что с детьми.
– Но так нельзя! – возразил Бен. – Ты еще глубже загоняешь себя в уныние.
Эдвина сама не заметила, как миновал ее двадцать первый день рождения. Да это было и не важно. Главное, что теперь она совершеннолетняя и может подписывать нужные документы.
Ночевал Бен в домике мальчишек, чему те были очень рады. В пять утра он их разбудил и повел на рыбалку, а когда они вернулись с уловом, пропахшие рыбой с головы до ног, Эдвина как раз готовила завтрак. Она привезла с собой новую няню – девушку-ирландку по имени Шейла, спокойную и исполнительную, но дети никак не могли к ней привыкнуть: им очень недоставало Уны. Шейла взялась почистить улов, а Эдвине пришлось жарить рыбу на завтрак.
Бен провел с ними несколько чудесных дней, и всем было ужасно жаль, когда пришло время ему уезжать. Эдвина наспех приготовила ему кофе с бутербродами, уже пора было отправляться, а мальчишки так и не появились. Внезапно из кустов на лужайку выскочил Филипп и закричал, с трудом переводя дыхание:
– Знаешь, что учудил этот гад? Я задремал на берегу, а он в это время побросал в воду свои вещи: бейсболку, ботинки, рубашку… Я не знал, что думать… Пришлось лезть в воду и все это доставать, а там ил, коряги…
Филипп отвернулся, чтобы никто не видел, как он расстроен, но тут появился Джордж.
Эдвина ничего не успела сказать, как Филипп набросился на брата, двинул ему в ухо, схватил за плечи и стал трясти.
– Никогда больше не смей так шутить! Когда в следующий раз надумаешь сотворить что-нибудь подобное, пеняй на себя.
– А нечего дрыхнуть! Вечно ты или спишь, или читаешь. Называется, пришел рыбу ловить! – выкрикнул Джордж.
– Ты что, не помнишь, что всегда говорил папа? Мы должны держаться вместе.
Это была не просто ссора, и Джордж не сдавался, гневно глядя на Филиппа.
– Папа, но не ты!
Джордж замахнулся на брата, но тот успел увернуться и его кулак пролетел мимо.
– Я никому ничем не обязан! – еще больше разозлился Джордж, и слезы брызнули у него из глаз. – Ты никогда не заменишь мне отца, даже не старайся!
Теперь оба, красные как раки, заливались злыми слезами, и Бен решил, наконец, вмешаться.
– Ладно, выпустили пар – и достаточно!
Приобняв за плечи Джорджа, который продолжал сыпать оскорблениями, Бен повел его прочь. Филипп мало-помалу успокоился и, сердито взглянув на Эдвину, бросился в свой домик. Громко хлопнула дверь.
Эта вспышка агрессии показала, насколько они еще ранимы и как тяжело им сознавать, что отца больше нет. Успокоив Джорджа, Бен попрощался с ним и подошел к Эдвине. Ссора братьев только подтвердила то, что он с самого начала подозревал: семья – слишком тяжелая ноша для Эдвины, чтобы нести ее в одиночку. Бен снова задумался: не попытаться ли все-таки убедить ее уехать в Англию, к родственникам, – но стоило заглянуть ей в глаза, как понял: Эдвина ни за что не согласится. Она намерена жить своей семьей, в родных местах, даже если это и непросто.
– Все будет хорошо, – заверила Эдвина Бена. – Просто Филипп наконец избавился от негативной энергии, да и Джорджу это будет полезным уроком: хватит устраивать свои глупые розыгрыши. В следующий раз он подумает дважды.
– А ты сама? – спросил Бен. – Как ты справишься с ними одна?
Мальчишки растут, им нужна мужская рука, еще трое маленьких детей. А помочь некому. Но она, надо отдать ей должное, ни разу не пожаловалась.
– Вы же знаете: эти хлопоты мне только в радость. – Эдвина сказала это так спокойно, что в правдивости ее слов не приходилось сомневаться. – Я очень их всех люблю.
– И все-таки я за тебя очень беспокоюсь. Если что-нибудь понадобится – обращайся без всякого стеснения.
Она благодарно чмокнула его в щеку, потом долго махала вслед, пока машина не скрылась вдали.
Жаль было уезжать с озера, однако в Сан-Франциско было полно дел. Теперь она вместе с Беном присутствовала на ежемесячных совещаниях в редакции. Пусть все видят, что ей небезразлична судьба газеты! Правда, Эдвина не ожидала, что ей и в самом деле будет интересно. Ей, как хозяйке газеты, принадлежало решающее слово, если речь шла о каких-то важных решениях, но до сих пор было неловко занимать кресло отца: ведь она так мало знала, что порой даже не понимала, о чем вообще идет речь. Она не собиралась управлять газетой сама, но должна была сохранить ее для Филиппа, поэтому была очень благодарна Бену за его советы.
Следующий после августовского заседания день стал для Эдвины настоящим потрясением. Она возилась в саду: сражалась с сорняками, – когда курьер принес внушительных размеров посылку из Англии. Наверное, от тети Лиз, решила она, недоумевая, что такое она могла ей послать. Эдвина попросила миссис Барнс оставить посылку в холле, а сама пошла в дом вымыть руки. Когда же вернулась и увидела имя отправителя, испытала настоящий шок. Это было отнюдь не Хикам, а… Фицджеральд, и адрес был написан изящным аккуратным почерком, который, несомненно, принадлежал матери Чарлза.
Она взяла сверток и с некоторой опаской отнесла к себе в спальню. Руки у нее дрожали, когда она разрывала упаковочную бумагу. Что могла прислать ей леди Фицджеральд? Что-то на память о Чарлзе? Эдвине стало страшно.
В доме было тихо: старшие отправились к друзьям, а троих малышей Шейла повела в парк «Золотые ворота», где открыли новую карусель. Сейчас ей никто не мог помешать, и Эдвина принялась осторожно снимать слои бумаги. Посылка прибыла почтовым пароходом, а затем долго ехала поездом, и ей понадобилось больше месяца, чтобы добраться из Англии в Калифорнию. Эдвина отметила, что, несмотря на объем, посылка очень легкая – как будто внутри вообще ничего нет. Под упаковочной бумагой обнаружилась белая коробка с приложенным к ней письмом в голубом конверте, с гербом Фицджеральдов в верхнем левом углу. Эдвина отложила его в сторону – было слишком любопытно заглянуть в коробку. Развязав ленту, она подняла крышку – и ахнула. Внутри обнаружились ярды и ярды белого тюля и изящный венок из белого атласа, искусно расшитый сияющими крошечными жемчужинками. Ее свадебная фата! Та самая, которую леди Фицджеральд должна была привезти в Америку. Сопоставив даты, Эдвина поняла, что как раз на следующий день и должна была бы состояться ее свадьба. И вот теперь все, что ей осталось, – это фата, которую она держала в трясущихся руках. Невесомое облако тюля, что было подобно несбывшейся мечте, заполнило комнату. Дрожа всем телом, Эдвина надела фату и, обливаясь слезами, посмотрела на себя в зеркало. Именно о такой фате она мечтала. Интересно, каким было бы ее подвенечное платье? Разумеется, не менее прекрасным, чем фата, только теперь этого никто не узнает. Ткань, которую они везли для него, теперь покоится на дне морском вместе с «Титаником». До сегодняшнего дня Эдвина не позволяла себе думать о том, чего не будет: какой смысл? – но теперь в ее руках оказалась фата, и она слишком живо напомнила ей о несбывшемся…
Не снимая фаты, Эдвина села на постель, роняя слезы, распечатала письмо леди Фицджеральд и впервые за многие месяцы ощутила безнадежное одиночество: черное траурное платье и подвенечная фата, окутавшая ее невесомым облаком…
Эдвина начала читать и словно услышала голос леди Фицджеральд, что вызвало новый поток слез. Чарлз был так похож на мать: такой же высокий, с горделивой осанкой – истинный английский аристократ.
«Дорогая моя девочка, милая Эдвина! Ни дня не проходит, чтобы мы не вспоминали тебя… Трудно поверить, что всего четыре месяца назад ты покинула Англию, а еще труднее – во все случившееся.
С волнением и сочувствием посылаю тебе это. Я очень боюсь, что ты расстроишься, когда получишь фату, но поскольку она готова, мы с отцом Чарлза решили, что она должна быть у тебя. Пусть останется символом тех прекрасных дней и той любви, что питал к тебе наш сын. В его жизни не было ничего и никого дороже тебя, и я знаю, что вы были бы очень счастливы вместе. Спрячь ее, не думай о ней слишком часто… но, может быть, тебе захочется иногда взглянуть на нее и вспомнить нашего дорогого Чарлза, который так тебя любил.
Мы надеемся когда-нибудь увидеть тебя снова, а сейчас хотим заверить тебя в любви к тебе, твоим братьям и сестрам. Мыслями мы всегда с тобой, наша дорогая Эдвина…»
Она подписалась: «Маргарет Фицджеральд», – но слезы так застилали Эдвине глаза, что она едва могла разобрать еще хоть строчку. Девушка так и сидела она на кровати, с фатой на голове, пока не услышала, как тяжело хлопнула входная дверь и зазвенели детские голоса. Младшие вдоволь накатались на карусели и, довольные и счастливые, вернулись домой. А она так и просидела: с фатой на голове, с мыслями о Чарлзе и завтрашнем дне, когда должна была за него выйти, – до тех пор, пока в комнату не ворвалась Фанни и не бросилась в объятия старшей сестры. Она не увидела слез, не заметила и отчаяния в ее глазах. Фанни была еще слишком мала, чтобы понимать, что произошло. Убрав коробку с фатой на дальнюю полку, Эдвина выслушала подробный доклад малышки про парк и про карусель. Подумать только: там были лошадки, медные кольца, золотые звезды и громко играла музыка. А для тех, кто не хотел кататься на лошадке, имелись расписные санки.
– А еще там были лодочки! – с восторгом добавила девочка, но тут же спохватилась: – Только нам они не понравились, правда, Тедди?
Мальчик, вслед за сестрой появившийся в комнате, помотал головой. Никто из детей не заметил состояния старшей сестры, и только Филипп, после того как младшие легли спать, спросил, поднимаясь вместе с ней на второй этаж:
– Что-то случилось, Уини? Ты плохо себя чувствуешь?
Эдвина задумчиво кивнула, но рассказать про посылку не решилась. Интересно, помнит ли он, какое сегодня число?
– Сегодня я получила письмо от леди Фицджеральд, матери Чарлза.
В отличие от сорвиголовы Джорджа, Филипп обладал более тонкой душевной организацией и сразу же обо всем догадался.
– Завтра будет… была бы… – Язык отказывался произносить слова, поэтому Филипп просто дотронулся до ее руки. – Прости.
В глазах Эдвины стояли слезы, и, ни слова больше не сказав друг другу, брат и сестра обнялись на верхней площадке лестницы и разошлись по своим комнатам.
«Почему так случилось? – билась в мозгу мысль. – Почему не хватило шлюпок? Ведь это такая малость… спасательные шлюпки для всех, кто был на борту!» Мучили Эдвину и другие вопросы. Например, почему на «Калифорнийце» выключили радио и не услышали их отчаянных призывов о помощи, сигналов бедствия, которые разнеслись по всей Атлантике. Ведь они были всего в нескольких милях от «Титаника» и могли бы спасти всех. Слишком много накопилось этих «почему» и «если бы только», но все они теперь потеряли смысл. Эдвина, закрывшись в комнате, разрыдалась, оплакивая свадьбу, которой не суждено состояться.
Как и следовало ожидать, Рождество в тот год было грустным, во всяком случае для старших. У малышей было дел по горло: выпечка, украшение дома, – так что вряд ли они замечали, что атмосфера в доме невеселая. Бен возил мальчиков на выставку автомобилей, а потом все вместе они ездили в отель «Фермонт» взглянуть на самую лучшую рождественскую елку. Друзья отца и матери прислали множество приглашений, но те не доставляли детям радости, а скорее боль, напоминая, что теперь они сироты.
Алексис держалась по-прежнему замкнуто, но Эдвина не жалела сил, чтобы ее расшевелить. Время от времени девочка убегала наверх, в комнату матери, но это уже не пугало. Просто они сидели рядом на розовом диванчике в гардеробной Кейт или на кровати и разговаривали, и в конце концов девочка соглашалась спуститься к остальным.
Странное чувство возникало у Эдвины в этих комнатах. Она как будто находилась в святилище. Для всех их эти комнаты стали храмом, посвященным памяти родителей. Одежда Кейт и Берта так и висела в шкафах, и у Эдвины не хватало духу вынести эти платья и костюмы. Мамины щетки для волос и золотой несессер лежали там, где она их оставила. Миссис Барнс заботливо вытирала пыль повсюду, но тоже старалась подниматься сюда как можно реже, объясняя это тем, что здесь ей всегда хочется плакать, а Шейла подниматься туда отказывалась наотрез, даже если нужно было искать Алексис.
И вот Эдвина приходила сюда время от времени – втайне от других. Ей казалось, что там она ближе к ним и ей проще вспоминать, какими они были… Было трудно поверить, что они погибли всего восемь месяцев назад. Иногда эти месяцы казались одним мигом, иногда – целой эпохой. И в рождественский сочельник, когда младшие уже отправились спать, Эдвина призналась в этом Филиппу.
Это было первое Рождество без родителей, и для Эдвины оно стало настоящим испытанием, но она справилась. Малыши, как обычно, повесили у камина чулочки. Все вместе они спели рождественские гимны, приготовили угощение и сходили в церковь. Эдвина накупила подарков и заботливо их упаковала, как всегда делала мама, а в полночь Филипп, сонно зевая, от имени всей семьи поблагодарил ее – так, как это делал отец. Эдвина была очень тронута.
На Рождество к ним приехал Бен, как Санта-Клаус, обвешенный коробками и пакетами. Тедди он привез чудесную лошадку на палочке, девочкам – куклы, большой набор фокусника – Джорджу (отчего тот пришел в неописуемый восторг), часы для Филиппа, а для Эдвины – кашемировую шаль нежно-голубого цвета тончайшей работы. Эдвина сказала себе, что сможет носить ее в апреле, когда подойдет к концу срок траура.
– Не терпится снова увидеть тебя в ярком платье, – заметил Бен, когда Эдвина, развернув подарок, принялась его благодарить.
Дети тоже приготовили ему подарки. Джордж изобразил масляными красками собаку Бена: вышло не очень похоже, но ведь не это главное. Филипп вырезал из дерева оригинальную подставку для ручек. Эдвина выбрала для него сапфировые запонки из отцовской коллекции, сначала, конечно, посоветовавшись с мальчиками. Все понимали, что этот подарок особенный: Бен был лучшим другом их отца, а теперь как мог поддерживал.
Для Бена Рождество тоже было печальным, поскольку приносило мучительные воспоминания о семье, которой не стало шесть лет назад. И вот сейчас, собравшись вместе, они могли подбодрить друг друга. Пусть ненадолго, но они развеселились, перестали грустить, а когда Тедди уснул на коленях у Бена, тот отнес малыша наверх и вместе с Эдвиной уложил спать. Он был так добр к ним! Девочки обожали Бена не меньше, чем мальчики, и требовали внимания к себе, если видели, что он или играл с Тедди, или беседовал со старшими.
Впервые за последние годы Бен уходил домой без печали: на душе у него было радостно и тепло. Рождество, от которого он ничего не ждал, обернулось сущим благословлением Небес.
В первый день нового года прибыла тетя Лиз и с той самой минуты, как сошла с поезда, принялась рыдать. Ее траурное облачение выглядело таким мрачным и строгим, что Эдвина грешным делом подумала, не умер ли дядя Руперт. Нет, поспешила успокоить ее Элизабет, но пребывал не в лучшем состоянии: жестокие приступы подагры мучили его с самой осени. По словам тетки, гнев из-за постоянной боли почти лишил его рассудка.
Каждый знакомый предмет или фотография, когда она обходила дом, опираясь на руку Эдвины, вызывал поток слез, а глядя на детей, и вовсе рыдала в голос, что вконец их расстроило. Элизабет не могла смириться с мыслью, что любимой сестры больше нет, а ее дети стали бедными сиротами. Эдвине теткины стенания были как нож в сердце. Все прошедшие после трагедии месяцы они очень старались не просто выживать, а жить полной жизнью, но тетя Лиз не желала этого понимать. То она сетовала, что дети выглядят бледными и несчастными, то наседала на Эдвину с расспросами об их кухарке – если, конечно, таковая вообще имеется в их доме.
– Та же самая, что и раньше. Ты же помнишь миссис Барнс, тетя? – пыталась успокоить ее Эдвина, но тетка лишь заливалась слезами.
Какой ужас, всхлипывала Лиз, что Филиппа и Джорджа воспитывает сестра! Почему – тетка так и не уточнила. Похоже, она сама пребывала в жесточайшей депрессии. Когда Элизабет вошла в гардеробную сестры и увидела, что в шкафу по-прежнему висят ее платья, ее так заколотило, что Эдвина всерьез забеспокоилась о состоянии ее психики.
– Я не вынесу… не вынесу… о-о, Эдвина, как ты можешь? Как ты могла?
Эдвина не понимала, что такого ужасного она совершила, и тетка поспешила объяснить:
– Как ты могла оставить все это как есть, словно они были здесь только сегодня утром?
Элизабет истерически рыдала, качая головой и сверля племянницу обвиняющим взглядом. Та осмотрелась – все вроде на своих местах: костюмы отца, мамины наряды, щетка для волос, золото и розовая эмаль…
– Ты должна избавиться от всего этого немедленно! – воскликнула она, но Эдвина лишь покачала головой и тихо сказала, подавая тетке стакан воды, который благоразумно принес для нее Филипп:
– Мы пока не готовы. И еще, тетя Лиз: постарайтесь держать себя в руках. Вы очень расстраиваете детей.
– Как ты можешь такое говорить, бесчувственная! – Она принялась рыдать с удвоенной силой. Казалось, от ее криков дрожат стены, и Эдвина поспешила отправить детей на прогулку в сопровождении Шейлы. – Если бы ты знала, как оплакивала я ее все эти месяцы… что значила для меня ее смерть… моей единственной сестры!
Элизабет как будто забыла, что они потеряли мать, отца, а Эдвина – еще и жениха: ее заботило только собственное горе.
– Вам следовало приехать в Англию, как Руперт и предлагал, – причитала Лиз. – Уж я бы о вас позаботилась!
Эдвина из эгоистических соображений лишила ее последнего шанса проявить материнские чувства: отказалась приехать и осталась в Сан-Франциско, – а теперь Руперт их больше не зовет. Вроде поверенный написал ему, что они отлично справляются, да и здоровье не позволяет. Племянница все разрушила своим упрямством! Вся в отца!
– Было очень дурно с твоей стороны пренебречь приглашением, пока тебя звали, – заключила Лиз.
Филипп внезапно разозлился и процедил сквозь зубы:
– Ничего дурного моя сестра не делала, мэм.
Чтобы избежать скандала, Эдвине даже пришлось отослать его вниз, к Джорджу.
Элизабет пробыла у них до конца января, и временами Эдвине казалось, что тетя сходит с ума. Она все время рыдала и доводила до слез детей. В конце концов она все же заставила Эдвину убрать содержимое шкафов. Вещи перенесли в кладовую, потому что расставаться с ними она решительно отказалась. Кое-что из вещей сестры Элизабет забрала себе на память о временах их с Кейт юности.
Когда наконец они проводили тетю Лиз на паром, чтобы добраться до Окленда, на железнодорожный вокзал, Эдвине показалось, что гора свалилась с плеч. Тетка до самого последнего дня изводила ее слезами и упреками, жалобами на судьбу, которая оказалась к ней столь немилосердна. Подумать только: сестра погибла, Эдвина с младшими детьми отказалась к ней приехать, да и вообще жизнь закончилась. Зла она была и на Руперта – в Англии с ним ни дня счастливого не помнила! За прошедшие после трагедии месяцы Лиз как будто осознала свое поражение. Эдвине даже начинало казаться, будто тетка оплакивает не смерть сестры, а собственную неудавшуюся жизнь. Даже Бен начал ее, в конце концов, избегать.
Проводив ее и вернувшись домой, Эдвина в изнеможении упала в кресло. Дети тоже притихли. Если раньше они не знали, чего ждать от тетки, то теперь стало окончательно ясно: Эдвина правильно сделала, что отказалась к ней ехать.
Как же непохожи были родные сестры!
Наступила печальная дата – годовщина со дня смерти родителей. Поминальная служба в церкви прошла душевно и очень по-домашнему. Все вспоминали, какими добрыми были Кейт и Берт, какими отзывчивыми, сколько сделали для их прихода. И Бог вознаградил их детьми. Братья и сестры Уинфилд сидели в первом ряду, внимательно слушали и время от времени утирали слезы, но то были слезы гордости за родителей.
После службы Эдвина пригласила близких друзей отца и матери на чай. Впервые с того рокового дня они позволили себе немного отвлечься и отпраздновали день рождения Алексис. Миссис Барнс испекла торт, как было при Кейт, погода радовала теплом – в самый раз для праздника. Люди, с которыми Эдвина почти не виделась целый год, были счастливы получить приглашение – год траура подошел к концу. Эдвина по-прежнему носила на левой руке подаренное на помолвку кольцо, да и священник в церкви упомянул Чарлза, но никто не сомневался, что такая красивая девушка не долго будет одна. Бен заметил, как смотрят на нее молодые люди и, странное дело, ему это было не приятно.
Когда гости разошлись, а Эдвина сидела на качелях в окружении младших детей, Бен подошел к ним.
– Чудесно прошел день. Вы великолепно все организовали. Родители бы вами гордились. Из юной девушки, почти ребенка, их дочь превратилась в прекрасную молодую женщину. Вы так изменились за этот год!
Эдвина улыбнулась, польщенная, и призналась:
– Иногда я так переживаю из-за того, что не могу сделать больше, особенно для Алексис.
– Куда уж больше, – возразил Бен. – Да и соседи оценили твои труды по достоинству: вон сколько приглашений оставили.
– Да, люди очень добры ко мне, – с улыбкой согласилась Эдвина. – Но я не собираюсь ничего менять: мне есть чем заняться. Почему этого никто не понимает? Все только и думают, как бы меня замуж выдать.
Бен боялся себе признаться в том, что почувствовал… Ведь она для него ребенок… дочь его лучшего друга, которую он знал с пеленок. Но кого он пытался обмануть?
– Вы чем-то расстроены? – спросила Эдвина.
– Ничего подобного! – солгал Бен.
– Нет-нет, у вас мрачный вид: прямо тетя Лиз. Чего-то боитесь? Думаете, покрою позором честное имя Уинфилдов? – усмехнулась Эдвина.
– Ну, это вряд ли, – рассмеялся и Бен, взглянув на собеседницу. – А вообще интересно: как ты собираешься строить дальше свою жизнь? – Он выразительно взглянул на кольцо на ее пальце. Не сочтет ли она его безумцем? Ему уже и самому начинало казаться, что он сходит с ума. – Теперь, когда прошел этот год… какие у тебя планы?
Эдвину несколько удивила его настойчивость.
– Буду продолжать делать то же, что и сейчас: заботиться о детях. – Можно подумать, что у нее есть выбор. Вот долг есть – она обещала родителям, что не оставит детей, перед тем, как сесть в шлюпку. – Мне хватит дел, а больше ничего и не нужно.
– Но тебе всего двадцать два! Ты слишком молода, чтобы посвятить всю жизнь братьям и сестрам!
– Вот, значит, как вы на это смотрите! – Она улыбнулась, тронутая его искренней заботой. – Это что, плохо?
– Нет-нет! Ни в коем случае, – осторожно начал Бен, пристально глядя ей в глаза. – Но, Эдвина, это же твои лучшие годы! Тебе нужно гораздо больше. Ведь родители не только растили детей, но и любили друг друга.
Об этом же говорил сегодня утром священник, вспомнила Эдвина. Она тоже собиралась начать новую жизнь с любимым человеком, но потеряла его, и никто другой ей не нужен.
– Эдвина, разве ты не понимаешь, о чем я говорю? – Бен улыбнулся ей так нежно, что на минуту она смутилась, потом тихо ответила:
– Понимаю, вы желаете мне счастья, но я уже счастлива! Мы все живы и здоровы, а ничего другого мне не нужно.
– И это все, чего тебе хочется, Эдвина? – Бен помолчал в нерешительности, потом добавил: – Я могу предложить тебе гораздо больше.
Эдвина в крайнем изумлении уставилась на него:
– Вы? Бен…
Подобные мысли никогда не приходили ей в голову. Ни на миг даже подозрение не закрадывалось, что он испытывает к ней далеко не отцовские чувства. Не подозревал и он сам – поначалу, а когда наступило прозрение, ни о чем другом думать уже не мог. Он поклялся себе, что будет молчать до тех пор, пока не закончится траур, но когда время пришло, вдруг стало страшно – не поторопился ли? Возможно, позже что-то могло бы измениться…
– Я не думала… – Эдвина залилась краской и поспешно отвернулась, как будто даже думать о его предложении было неловко.
– Прости. – Он взял ее руки в свои. – Наверное, зря я это… но больше не могу молчать. Эдвина, я люблю тебя… люблю уже давно… но больше всего я не хочу терять нашу дружбу. Ты значишь для меня все, ты и дети. Прошу тебя, подумай…
Собираясь с силами, чтобы взглянуть ему в лицо: Бен того заслуживал, – она подумала, что тоже любит его, но лишь как лучшего друга отца, ничего более. И невозможно надеть свадебную фату ради него. В сердце своем она все еще невеста Чарлза – и так будет всегда.
– Я не могу, Бен… Я вас очень уважаю, благодарна за все, но… не могу.
– Слишком мало времени прошло? – с надеждой в голосе спросил Бен, но она только покачала головой. – Это из-за детей? – Но это не проблема: он их тоже любит.
– Нет, Бен, дело не в детях. И не в вас. – Эдвина улыбнулась сквозь слезы, но ведь она обещала себе, что будет с ним честна. – Наверное, это из-за Чарлза. Я изменила бы его памяти, если…
Она не договорила: слезы уже ручьями текли по щекам, и Бен снова принялся себя корить – не надо было торопить события. Может, со временем… Поставив все на кон, он проиграл жениху, которого нет в живых.
– Даже вдовы выходят замуж снова, Эдвина! Вы имеете право на счастье.
– Может быть, – ответила она неуверенно. – Возможно, просто еще рано об этом говорить, но, скорее всего, я никогда не выйду замуж.
– Но это же абсурд!
– Пусть так, – улыбнулась Эдвина. – Так мне проще, хотя бы ради детей. Я не смогла бы дать мужчине ту любовь, которой он заслуживает. У меня столько забот! Любой уважающий себя мужчина рано или поздно решил бы, что им пренебрегают.
– Полагаешь, я как раз из таких?
Бен явно обиделся, и Эдвина улыбнулась.
– Как знать? Вы заслуживаете жены, которая будет отдавать вам всю свою любовь. А моя уже отдана, по крайней мере на ближайшие пятнадцать лет, пока Тедди не пойдет в колледж. Долго же придется ждать!
Бен понял, что потерпел поражение. Эдвина всегда была упрямой. И если она что-то решила, значит, так тому и быть. Он слишком хорошо ее знал, а теперь еще и любил. Да и она любит его… только не так, как ему бы хотелось!
– Пятнадцать лет – слишком долгий срок для меня, Эдвина. К тому времени я уже буду стариком, и ты не захочешь на меня и смотреть.
– Может, к тому времени вы будете привлекательнее меня. Дети высосут из меня все соки. – Она рассмеялась, а потом, посерьезнев, протянула ему руку. – Это естественно, Бен. Моя жизнь принадлежит им.
– Но мы ведь останемся друзьями?
Эдвина кивнула, не скрывая слез, и обняла его.
– Конечно! Я без вас не справлюсь.
– Ты прекрасно справляешься, – возразил он с кислой миной, но не попытался ее ни обнять, ни поцеловать. Все, границы определены. Может, это и хорошо, что он, в конце концов, признался: лучше точно знать, на что рассчитывать, – но на сердце у него все равно было тяжело, когда он в тот вечер уходил от Уинфилдов. Садясь в машину, Бен обернулся и помахал рукой. Жаль, что все сложилось именно так!
На следующий день принесли телеграмму от тети Лиз. В годовщину гибели Кейт и Берта умер дядя Руперт, и Эдвина за обедом сообщила эту печальную новость детям. Никто из них особенно не переживал, но требовалось высказать соболезнования, и после обеда Филипп помог сестре сочинить ответную телеграмму для тети Лиз. Выразив горячее сочувствие и пообещав молиться за дядю, Эдвина тем не менее не предложила тете навестить их: прошлого визита им хватило с лихвой.
Эдвина раздумывала, следует ли опять надеть траур, но пришла к выводу, что это ни к чему: ведь она почти не знала дядю Руперта и никогда не питала к нему теплых чувств. По прошествии года после трагедии она стала носить свою обычную одежду и с удовольствием набрасывала подаренную Беном голубую кашемировую шаль. Внешне ничего не изменилось. Они виделись почти так же часто, хотя Бен держался чуть настороженно и немного смущался. Эдвина же старалась вести себя так, будто и не было того разговора. А дети и вовсе ни о чем не догадывались. Филипп, правда, иногда как-то странно смотрел на них с Беном, но что он мог увидеть, кроме дружбы, проверенной временем?
В мае Эдвина впервые вышла в свет. Приняв приглашение на обед от старинных друзей отца и матери, она поначалу держалась скованно, но в конце концов освоилась, и вечер прошел прекрасно. Правда, поразмыслив, она заподозрила, что ее пригласили ради хозяйского сына, а когда прислали приглашение еще раз, уже не сомневалась. Это был весьма привлекательный молодой человек из состоятельной семьи, но явно не блистал умом. Он нисколько ее не заинтересовал, как, впрочем, и другие молодые люди, с которыми Эдвину знакомили каждый раз, когда она принимала приглашения от знакомых родителей. Ее собственные подруги уже были замужем, а некоторые и вовсе нянчили малышей. Наблюдая за их хлопотливой семейной жизнью, Эдвина неизменно расстраивалась, думая о Чарлзе и супружестве, которого так и не случилось. Но в гостях у подруг Эдвину хотя бы не донимали соискатели ее руки. Молодые люди ее не интересовали, и она прямо это заявляла тем, кто становился слишком назойливым. Эдвина продолжала носить кольцо Чарлза и жила воспоминаниями о нем. Такова была ее жизнь, и она не хотела другой.
В августе Эдвина с облегчением покинула город и перебралась на озеро Тахо. Для них это лето стало особенным: Филиппа приняли в Гарвард, и в начале сентября он их покинет. Не верилось, что Филипп уедет! Эдвина знала, что будет скучать, но не могла не радоваться за брата. Он хотел было было остаться дома, чтобы помогать ей с детьми и особенно с не в меру энергичным Джорджем, но Эдвина не хотела и слышать об этом.
В одну из лунных ночей на озере Филипп наконец осмелился задать сестре вопрос о том, что его с некоторых пор волновало:
– Ты, случайно, не влюблена в Бена?
Эдвину удивил даже не сам вопрос, а вид Филиппа, когда он осмелился его задать. Брат смотрел на нее так, будто считал своей собственностью – своей и остальных детей.
– Нет.
– А он не влюблен в тебя?
– Да какое это имеет значение? – заметила она мягко.
Похоже, брат искренне переживал, но почему? Ведь опасаться ему нечего.
– Я по-прежнему люблю Чарлза. – Она глубоко вздохнула и шепотом, в темноте, добавила: – И, наверное, всегда буду любить…
– Слава богу… – Он вдруг покраснел и виновато добавил: – То есть… я не хотел…
Эдвина улыбнулась.
– Именно что хотел.
Ее жизнь принадлежала им, они ею распоряжались и не хотели, чтобы она выходила замуж. Она их собственность, в горе и в радости, пока не умрет или пока они не перестанут в ней нуждаться. Что ж, она не возражала, даже если немного и обижалась. Как все-таки странно устроен мир.
У родителей было право любить друг друга, а их дети решили, что любовь старшей сестры должна принадлежать только им. Это ее доля, даже в представлении Филиппа. У него было право уехать из дома в университет, а она должна ждать его возвращения и заботиться о младших.
– А если бы даже я полюбила его или кого-то другого, то меньше любить вас не стала бы, – попыталась успокоить брата Эдвина, но Филипп насупился, словно она его предала!
– Но ты же ни в кого не влюблена?
Улыбнувшись, Эдвина покачала головой и поцеловала брата. Какой он еще все-таки ребенок, хоть и едет в Гарвард.
– Не волнуйся: я никогда вас не оставлю, потому что люблю. Пока нужна вам, я буду с вами!
Филипп взглянул на сестру с беззаботной улыбкой, явно обрадованный. Он очень ее любил, как и остальные дети: она их надежда и опора, как раньше родители, – и ни с кем не хотел делить. Да и ей уже не верилось, что жизнь может быть другой.
В купе Филиппа было не протолкнуться. Для него наступил великий день: он уезжал в Гарвард, – и проводить его пришла целая толпа. Здесь, естественно, были все Уинфилды, и Шейла, и миссис Барнс, и приятели Филиппа, и двое его любимых учителей из школы, Бен пришел тоже.
– Не забывай писать, ладно? – Эдвина, как мамаша-наседка, шепотом поинтересовалась, спрятал ли он деньги в ремень – особый ремень с карманом, который она дала ему накануне. – Вернешься совсем другим человеком. Вот увидишь большой мир и на нас потом посмотришь другими глазами. Мы, пожалуй, покажемся тебе такими незначительными и даже отсталыми. Но все равно мы – твоя семья, не забывай об этом. А мы все будем ужасно по тебе скучать. – Эдвина дала себе зарок не плакать, чтобы не огорчать брата. Ему нужны новые возможности, он имеет на них право – как их отец и как до него дед.
– Удачи, сынок. – Бен пожал руку Филиппу.
– Поезд отправляется, – возвестил кондуктор, и Эдвина почувствовала, как болезненно заныло сердце.
Вот Филипп прощается с друзьями, вот жмет на прощание руки учителям, вот поворачивается, чтобы поцеловать детей, сказать им несколько слов.
– Веди себя хорошо, – торжественно сказал он Фанни. – Будь хорошей девочкой и слушайся Эдвину.
– Буду, – серьезно ответила малышка, и две огромных слезы покатились по ее щекам. Больше года брат был для нее скорее отцом, чем старшим братом. – А ты возвращайся поскорее…
Поцеловав сестренку, Филипп обернулся к Алексис. Слова ему были не нужны. Он и без слов знал, как любит его сестра, этот маленький ангел, который бесшумно вплывал в его комнату с печеньем и молоком, когда он допоздна засиживался над книгами. Она делилась с ним всем, что было в ее жизни, просто потому, что очень любила.
– Береги себя, Лекси. Скоро вернусь, обещаю…
Все понимали, что для бедной Алексис его обещания ничего не значат. Она до сих пор тайком поднималась в комнаты родителей, будто ждала их там увидеть. Боль утраты была в ней так сильна, словно все случилось только вчера. И вот теперь новый удар – уезжает Филипп! Эдвина боялась, что девочка будет страдать сильнее, чем любой из них.
– А ты, медвежонок Тедди, будь хорошим мальчиком и не ешь слишком много конфет!
Потом он хлопнул по плечу Джорджа:
– Выметайся-ка отсюда, гадкий ребенок!
Раздался гудок паровоза, и вся компания с шумом и гвалтом поспешила к выходу. Эдвина едва успела напоследок обнять брата. В его глазах стояли слезы, и она лишь кивнула, не в силах говорить.
Бен обнял ее за плечи, чтобы успокоить, поддержать, а поезд тем временем набирал ход. Они смотрели, как Филипп долго махал из окна носовым платком. Фанни и Алексис плакали всю дорогу до дома, разрывая сердце Эдвине. Они так и не научились переносить горе и не чувствовать боль. Отъезд Филиппа опечалил всех.
И дом без Филиппа стал пустым. Бен попрощался с ними и поехал к себе, а Эдвина повела детей в ставшие вдруг неуютными комнаты. Трудно было представить себе, как они станут жить без Филиппа.
Вечером Фанни помогла Эдвине накрыть на стол. Алексис тихо сидела, безучастно глядя в окно. За целый день она не проронила ни слова. Джордж увел Тедди в сад, и они играли там до тех пор, пока Эдвина не позвала их в дом. Ужин в тот вечер получился невеселым, хотя миссис Барнс приготовила их любимую жареную курицу. Прежде чем разрезать ее, Эдвина прочитала молитву и обратилась к Джорджу:
– Теперь ты в доме хозяин, и это будет твоей обязанностью. Отнесись к ней серьезно. Сегодня я сделаю это сама, а ты посмотришь.
Да, ей придется нелегко, ведь теперь за старшего будет Джордж, а не добрый, ответственный Филипп. Джордж есть Джордж; у него совсем не такой характер, нежели у Филиппа!
– Давайте после ужина напишем Филиппу письмо, – торжественным голосом предложила Фанни, и Тедди закивал в знак согласия.
Эдвина обернулась к Джорджу, и как раз вовремя, чтобы успеть перехватить его руку и не позволить пульнуть горошком в Алексис.
– Прекрати! – потребовала она строго и вдруг подумала, что это не самый плохой способ вернуться к жизни.
Этот обормот всегда знает, как рассмешить, не все же время плакать! Ни слова не говоря, она наколола три горошины на свою вилку и метнула на другой конец стола, в Джорджа. Он тут же ответил, и началось веселье: младшие аж визжали от смеха.
А тем временем далеко-далеко неумолимая судьба несла Филиппа в Гарвард, навстречу новой жизни.
Первые несколько дней после отъезда Филиппа Уинфилды жили с ощущением утраты: тоска лежала на их сердцах свинцовой тяжестью, и Эдвина заметила, что состояние Алексис опять ухудшилось: она стала заикаться, как тогда, когда они потеряли родителей. В тот раз заикание прошло быстро, по ночам девочку мучили кошмары.
Своим беспокойством за сестру она поделилась с Беном, когда они встретились на редакционном заседании, а когда Эдвина вернулась домой, преданная миссис Барнс сообщила, что Алексис целый день просидела в саду: как ушла туда сразу после возвращения из школы, так больше не появлялась. День, однако, стоял чудесный, и Эдвина решила, что девочка где-нибудь в зеленом лабиринте, который мама называла своим тайным укрытием.
Некоторое время Эдвина ничего не предпринимала, но незадолго до ужина, поскольку Алексис так и не появилась, отправилась в сад на поиски. Она громко звала сестру по имени, но, как часто бывало в таких случаях, ответом ей была тишина.
– Выходи, глупышка! Не прячься! Ты мне расскажешь, как дела в школе, а я прочту тебе письмо от Филиппа!
Письмо действительно ожидало на столике в холле вместе с посланием от тети Лиз, полным жалоб и упреков.
Поскольку ответа не последовало, Эдвина отправилась в дальний угол сада, где стоял покосившийся домишко. Алексис наверняка там! Джордж, во всяком случае, частенько забирался туда. Увы, не оказалось девочки и там.
Эдвина вернулась в дом и еще раз расспросила миссис Барнс, уверена ли она, что девочка ушла в сад. Старая экономка заверила ее, что из ума еще не выжила и не ослепла. Эдвина знала, что миссис Барнс некогда заниматься с детьми: это была обязанность Шейлы, – но девушка недавно покинула их, и теперь ей приходилось присматривать за младшими самой.
– Она поднималась наверх? – Эдвина даже повысила голос, но миссис Барнс сказала, что не видела, так как весь день занималась домашними заготовками и не смотрела по сторонам.
Эдвина заглянула в свою комнату, потом в комнату Алексис и, наконец, медленно поднялась наверх, припомнив, что писала тетушке в сегодняшнем письме: «Надеюсь, ты убрала и остальные вещи из комнат. Именно так я поступила с вещами Руперта…» Эдвина только сейчас и осознала, что именно так и следовало поступить, чтобы сестра перестала ходить в родительские покои.
– Лекси? – Эдвина проворно раздвинула шторы, переворошила оставшиеся в шкафу вещи, отметив затхлость воздуха, что немудрено: прошло почти полтора года с тех пор, как никто ими не пользовался, – заглянула даже под кровать. Алексис не было.
Сбежав вниз, Эдвина увидела Джорджа и подключила к поискам его, а час спустя все уже сходили с ума от тревоги.
– Может, что-то произошло в школе?
Но ни Джордж, ни Фанни ничего не знали, а Тедди она брала с собой в редакцию. Секретарши всегда были рады присмотреть за малышом, пока Эдвина была занята.
– Где она может быть, как ты думаешь? – обратилась Эдвина к Джорджу.
Тот лишь пожал плечами. Никто не мог взять в толк, куда она могла подеваться. Наступил и миновал час ужина, Эдвине и Джорджу было не до еды: Алексис они нигде не нашли, она просто исчезла. Эдвина в панике решила позвонить Бену, поскольку не знала, что делать, и тот уже спустя десять минут звонил в дверь.
Эдвина встретила его ужасно растрепанная после поисков в саду, с оцарапанными руками и порванным подолом юбки.
– Не знаю, Бен, где она может быть. Дети говорят – ничего такого в школе не произошло, а миссис Барнс думала, что она в саду. Мы везде смотрели, перевернули весь дом – она как в воду канула.
В школе у Алексис почти не было подруг, и ни к кому в гости она уйти не могла. Все домашние знали, что девочка легко обижается и сразу уходит в себя. Если она замыкалась, то могла молчать по нескольку дней. Такой уж у нее характер, и все они с этим смирились. Но если Алексис сбежала, страшно подумать, что могло с ней приключиться… Картины одна страшнее другой вставали перед мысленным взором Эдвины, когда она услышала вопрос Бена:
– Ты звонила в полицию?
– Нет… Сначала решила позвонить вам.
Эдвина растерянно покачала головой, и Бен, понимая, что сейчас от нее мало толку, сам прошел к телефону и позвонил в участок. Миссис Барнс помогла уложить Тедди и Фанни, а Джордж оставался рядом с Эдвиной. Полиция прибыла через полчаса. Сержант внимательно выслушал Эдвину и поинтересовался, где родители. Узнав, что она является опекуном, удивился, но заверил, что предпримет все меры, чтобы отыскать ребенка.
– Может, нам пойти с вами? – спросила она, взволнованно взглянув на Бена.
– Нет, мэм, нет смысла. Вам с мужем лучше остаться дома и ждать звонка.
Джордж в недоумении уставился на Бена, когда за полицейским закрылась дверь. Он ничего не имел против Бена как друга, но называться мужем Эдвины… Джордж, как и Филипп, ревновал сестру.
– Почему ты ему не сказала? – набросился Джордж на Эдвину.
– Что именно? – не поняла та.
– Что Бен тебе не муж!
– О-о господи! Да какая разница? Разве об этом нужно думать?
Бен слышал их перепалку. Полтора года неустанных забот, днем и ночью, утвердили детей в мысли, что сестра – их собственность, вот и растут эгоистами. Впрочем, это не его дело… Эдвина воспитала детей так, как считала нужным, а у него, к несчастью, нет права вмешиваться.
Обсудив, куда могла уйти Алексис, Бен предложил Эдвине объехать дома ее подружек. В ее глазах вспыхнула надежда, и, наказав Джорджу дожидаться известий от полицейских, они сели в машину Бена и уехали.
Расспросы в трех соседних домах ничего не дали: Алексис там давно не видели, – и Эдвина опять задумалась, насколько роковую роль для сестры сыграл отъезд Филиппа.
– А что, если она выкинула что-нибудь из ряда вон? Например, села в поезд и отправилась на поиски брата? – вдруг предположила Эдвина, но Бен усомнился:
– Вряд ли: девочка боится собственной тени. Она не могла уйти далеко от дома. Правда, она как-то интересовалась, далеко ли до Бостона, но я не придал этому значения. Господи, а что, если она и правда задумала сесть в поезд? Она ведь даже не знает, в какую сторону ехать!
Эдвина сразу представила, как сестра спотыкается на рельсах… падает… залезет в товарный поезд… Она решительно начинала сходить с ума от тревоги.
Часы пробили десять, когда они вернулись домой. Их поиски, увы, не увенчались успехом.
– Если хочешь, я могу отвезти тебя на вокзал, хотя не думаю, что она способна на что-то подобное, – предложил Бен, пытаясь приободрить Эдвину.
Эдвина не раздумывая схватила шаль, чтобы ехать, но во дворе остановилась полицейская машина.
– Никаких следов, мэм, – покачал головой сержант. – Но поиски продолжаются. Если что-то изменится, вам сообщат.
Бен взглянул на Эдвину, но та не собиралась сидеть сложа руки, и они поехали на вокзал, усадив на заднее сиденье и Джорджа. Всю дорогу Эдвина нервно выглядывала в окно, словно могла в темноте увидеть Алексис. В это время вокзал был почти безлюден. Был лишь один поезд – до Сан-Хосе – для тех, кто не желал переправляться паромом до Окленда и предпочитал кружной путь на юг.
– Безумная мысль… – начал было Бен, но Джордж, выскочив из машины, побежал к платформам.
Они слышали, как он звал сестру, но лишь эхо вторило его крику. Не в силах оставаться на месте, Эдвина побежала следом за братом, почему-то доверившись инстинкту Джорджа. Кое в чем он знал Алексис лучше, чем Филипп и даже сама Эдвина.
Бен попытался ее остановить, но тут вдалеке послышался паровозный гудок. Это был последний товарный поезд на Южной Тихоокеанской линии, который проходил здесь незадолго до полуночи. Ночную тьму прорезал далекий сноп света, который быстро приближался. Эдвина остановилась за шлагбаумом, на безопасном расстоянии от путей, и вдруг прожектор выхватил из темноты маленькое белое пятнышко, неуловимое движение, едва ли не обман зрения. Джордж тоже его увидел и бросился через пути прежде, чем Эдвина смогла что-то предпринять. Это была Алексис, спрятавшаяся между двумя вагонами, одинокая и напуганная до смерти, и в руках она сжимала (даже с такого расстояния Эдвина разглядела) спасенную с «Титаника» куклу.
– О боже… – Эдвина нырнула было под шлагбаум, чтобы бежать за Джорджем, но Бен вовремя схватил ее за руку.
– Нет, Эдвина, нельзя…
А Джордж что есть мочи несся через пути наперерез подходящему поезду, к сестре, которая сидела на земле у самых рельсов. Если она не отползет, трагедии не избежать, и Джордж понимал это яснее ясного.
– Джордж! Нет! – в панике закричала Эдвина и, оттолкнув Бена, бросилась вслед за братом через железнодорожные пути.
В отчаянии Бен озирался по сторонам – перевести бы стрелку, дать сигнал тревоги, остановить этот кошмар, но как? По его щекам текли слезы. Он принялся энергично махать руками, да только вряд ли машинист его видел…
Джордж, ни на что не обращая внимания, пулей летел к Алексис, а Эдвина, споткнувшись, едва не упала. Придерживая подол юбки, она что есть сил кричала, и тут, как ураган, налетел поезд. Состав несся мимо, и казалось, что ему не будет конца. Но вот поезд прошел, и Эдвина, рыдая в голос, побежала искать сестру и брата – уверенная, что случилось худшее, – и тут увидела их: Алексис, в грязи с головы до пят, в объятиях брата. Джордж успел. Налетев на сестру, закрыв ее своим телом, он вместе с ней откатился в сторону от рельсов, где они оказались в безопасности. Состав с воем унесся прочь, и наступившую тишину теперь разрывали только судорожные рыдания Эдвины. Упав на колени, она сжала детей в объятиях. К ним подбежал Бен, не в силах вымолвить ни слова, с лицом, мокрым от слез. Молча помог Эдвине встать, потом подхватил девочку на руки и понес к машине. Джордж обнял сестру, и она почувствовала, что он весь дрожит. Впервые она увидела, что он плачет: в свои тринадцать Джордж стал мужчиной – таким, каким был его отец. И Эдвина, крепко обнимая брата, разрыдалась.
– Я тебя люблю… господи, как же я тебя люблю!
Слезы не дали ей договорить. У нее буквально подкашивались ноги, и Джордж помог ей добраться до машины. И по дороге домой им удалось все-таки выяснить, что их догадки подтвердились: девочка действительно собиралась разыскать Филиппа.
– Никогда, никогда больше так не делай! – внушала Эдвина сестре, пока купала, перед тем как уложить спать в собственную постель. – Никогда! С тобой могло произойти что-нибудь ужасное!
Уже дважды девочка едва не рассталась с жизнью из-за того, что убежала, и третий раз может оказаться роковым. Страшно подумать, что могло быть, опоздай Джордж хоть на мгновение…
Алексис пообещала сестре, что больше такое не повторится, что она просто скучала по Филиппу.
– Он скоро вернется домой, – успокоила ее Эдвина. – Время пролетит быстро.
– Мама и папа так и не вернулись, – тихо возразила Алексис.
– А Филипп обязательно вернется. Весной уже будет дома. А теперь спи. – Она погасила свет и спустилась вниз, к Бену.
Джордж ушел на кухню – ведь они так и не успели поужинать. Эдвина взглянула в зеркало и ахнула: вся в грязи, лицо чумазое, волосы растрепались, юбка порвана.
– Как она? – спросил Бен, сделав вид, что ничего не замечает.
– Лучше, чем я ожидала и чем это вообще возможно.
Алексис не скоро обретет душевный покой: частичка ее ранимой души осталась с мамой и папой.
После треволнений сегодняшнего вечера Бен выглядел не просто расстроенным, а рассерженным. Пока Эдвина укладывала Алексис, он успел позвонить в полицию. Джордж с той минуты, как они вернулись с вокзала, не сводил с него вопрошающих глаз, пока не ушел на кухню.
– Знаешь, что я думаю? – задумчиво заговорил Бен. – Одной тебе с ними не справиться. Ноша слишком тяжела для женщины.
– Ну почему же… справимся, – тихо и не очень уверенно возразила Эдвин. От нее не укрылось враждебное настроение Джорджа по отношению к Бену.
– Ты хочешь сказать, что намерена продолжать нянчиться с ними? Позволишь сесть тебе на шею?
Его собственные страхи за Алексис выплеснулись в раздражение на Эдвину, но она слишком устала и переволновалась, чтобы спорить, поэтому лишь воскликнула:
– Что вы предлагаете? Бросить их?
– Тебе нужно выйти замуж.
Она позвала Бена на помощь как друга, но он внезапно загорелся надеждой.
– Это не причина для замужества! Я не хочу выходить замуж только потому, что не могу справиться с детьми. Если понадобится, я найму няню, гувернантку, а замуж выйду только за того, кого полюблю, так, как любила Чарлза, и на меньшее я не согласна.
Эдвина помнила, что значили друг для друга ее родители, какие чувства сама испытывала к Чарлзу. Бен не вызывал в ней ничего подобного, и она знала, что никогда не полюбит его, как бы ни злился он сегодня и как бы ни дорожила она его дружбой.
– Кроме того, мне кажется, что дети любого мужчину воспримут в штыки. Они еще не готовы…
Эдвина не догадывалась, что Джордж вышел из кухни и услышал их разговору, тем более что нервы у обоих были на пределе и говорили они на повышенных тонах.
– Если ты ждешь подходящего момента, то сильно ошибаешься. Они никогда не будут готовы принять мужчину, которого ты приведешь в дом. Они хотят владеть тобой безраздельно. Все они эгоисты, думают только о себе и не допустят, чтобы у тебя была своя жизнь. Ты нужна им как нянька, и ты всю жизнь будешь их нянчить. А когда они вырастут и перестанут в тебе нуждаться, ты останешься одна, а я к тому времени буду уже слишком стар, чтобы тебе помогать. – Бен направился было к двери, но Эдвина так и не произнесла ни слова, и тогда он обернулся. – Нельзя отказываться от собственной жизни даже ради них.
Взглянув на него, она твердо сказала:
– Да, Бен, понимаю, но я должна выполнить их последнюю просьбу.
– А я уверен, что они хотели, чтобы ты была счастлива, как они.
«Но как я могу… быть счастлива, если они забрали мое счастье с собой?»
Эдвине хотелось кричать, но она справилась с собой и едва слышно произнесла:
– Мне очень жаль.
– И мне тоже, Эдвина, – тихо сказал Бен и вышел, закрыв за собой дверь.
Обернувшись, она увидела, что Джордж наблюдает за ней, и вдруг смутилась. Интересно, много ли ему удалось подслушать?
Он медленно подошел к ней. Глаза на измазанном сажей лице смотрели с тревогой.
– Все в порядке?
– Да, – улыбнулась Эдвина. – Все хорошо.
– Ты грустишь, потому что из-за нас не можешь выйти за Бена? – Джорджу было важно знать, что сестра чувствует на самом деле, и он очень надеялся на честный ответ.
– Нет, дело не в этом. Если бы я его любила, то вышла бы за него, несмотря ни на что.
Джордж выдохнул с облегчением, и Эдвина улыбнулась.
– А ты вообще хочешь замуж?
У него был такой испуганный вид, что Эдвине вдруг стало смешно. Теперь она знала, что никогда замуж не выйдет: у нее просто нет для этого времени. Спасать детей из-под колес поезда, делать с ними уроки, печь вместе с Фанни печенье – вряд ли в ее жизни появится мужчина в перерывах между этими увлекательными занятиями! И в глубине души Эдвина знала, что ей никто и не нужен.
– Не думаю.
– Почему? Из-за нас? – с любопытством спросил он, когда они поднимались по лестнице.
– Ну… по разным причинам. Может, потому что я слишком сильно вас люблю, и для кого-то еще в моем сердце просто нет места. – Она глубоко вздохнула, ощутив знакомую боль. – А может, там навсегда поселился Чарлз.
И, может, потому, что часть души умирает, когда умирает тот, кого ты так любишь. Ты отказываешься жить и идешь ко дну вместе с ним, как поступила мама, не желая разлучаться с мужем. Эдвина отдала себя Чарлзу и детям. В ее сердце больше не осталось места.
После того как отправила в ванную, она уложила брата спать, как укладывала бы Тедди, поцеловала на ночь, погасила свет и подоткнула одеяло. Посмотрев на сладко спящих в своих кроватках Фанни и Тедди, она прошла мимо опустевшей комнаты Филиппа, направляясь к себе в спальню, где под одеялом тихо сопела во сне Алексис, разметав по подушке золотистые локоны. Эдвина присела на краешек постели, глядя на девочку, а потом встала и впервые за долгое время протянула руку к верхней полке платяного шкафа. Эдвина знала – она все еще там, в коробке, перевязанной синей атласной лентой, в которой прибыла из Англии. Сняв коробку с полки, она осторожно поставила ее на пол и открыла. Венок из белого атласа и крошечных жемчужин мерцал в лунном свете. Эдвина взяла в руки свадебную фату, и когда ее подхватили волны невесомой вуали, как море угасших надежд, поняла, что сказала Джорджу правду: она никогда ее не наденет… Пусть будут Филипп, Джордж, Алексис и малыши… а еще мучительные, но дорогие воспоминания… Вот и все, что ей осталось. Для мужа места нет.
Она аккуратно вернула фату в коробку и завязала ленту, не замечая, что по лицу текут слезы. Для нее все закончилось в ту страшную ночь, далеко-далеко в море, с гибелью того, кого любила и кого больше нет на свете… Она любила Чарлза больше жизни и совершенно точно знала, что в этой жизни другого мужчины не будет.
Учебный год в Гарварде закончился, и 14 июня 1914 года Эдвина стояла на платформе вместе с Джорджем и изо всех сил махала Филиппу, который с радостной улыбкой выглядывал из окна своего купе. Поезд остановился. Казалось, юноши не было дома сто лет, а не девять месяцев.
Филипп первым соскочил на платформу и бросился обнимать родных – обоих сразу, и Эдвина расплакалась. Джордж издал радостный вопль, и к ним бросились малыши, стоявшие в сторонке. Одна Алексис, улыбаясь и глядя на брата во все глаза, как будто не верила, что он действительно вернулся домой, осталась на месте.
– Привет, малышка! – Филипп подбежал к ней и сердечно обнял, и тогда она просияла: брат дома, в мире снова воцарился порядок. Вот она, мечта, которая сбылась!
Филипп вернулся в вагон за вещами и начал передавать багаж через окно купе Джорджу. Наблюдая за братом, Эдвина отметила, как он вырос и раздался в плечах. Еще бы, она не видела его почти год! И держался он увереннее – настоящий мужчина. Для своих лет он выглядел слишком взрослым и серьезным.
Улыбнувшись, Эдвина послала ему поверх головы Джорджа воздушный поцелуй.
– Кажется, ты здорово подрос! Отлично выглядишь!
Голубоглазый, как она, он стал еще больше похож на мать…
Филипп ни за что не признался бы, что почти каждый вечер мечтал о том, чтобы вернуться домой, хотя в Гарварде было здорово! Бен Джонс оказался прав: ему очень понравилось в студенческой среде, – только иногда казалось, что Калифорния осталась где-то на другой планете. Родной дом был так далеко! Четыре дня на поезде – целая вечность. Рождество он провел в Нью-Йорке, в гостях у своего соседа по комнате, и ужасно скучал по Эдвине и младшим детям – хотя, конечно, не так сильно, как они скучали по нему.
Филипп заметил, что Бен не пришел его встречать, и, удивленно приподняв бровь, спросил почему.
Они подошли к машине, ожидавшей их перед зданием вокзала.
– Он сейчас в Лос-Анджелесе, – улыбнулась Эдвина. – Но просил передать тебе привет. Потом наверняка захочет с тобой встретиться, поболтать об альма-матер и все такое.
Эдвине и самой не терпелось послушать брата. Он посылал домой пространные письма – о людях, с которыми познакомился, о занятиях и профессорах, у которых учился. Иногда она ему даже завидовала. Как бы ей хотелось тоже куда-нибудь поехать! Пока были живы родители и Чарлз, она ни о чем таком даже не задумывалась: замужество, дети – вот и все, о чем мечтала, – но теперь, когда на ее плечи легли многочисленные обязанности, когда участие в редакционных совещаниях требовало от нее настоящих знаний, стала задумываться, не следует ли и ей чему-то поучиться?
– А это чья машина? – спросил Филипп, и Эдвина просто сказала:
– Наша.
Филипп решил, что сестра шутит, и усмехнулся:
– Скажи еще, что за руль сядешь ты.
– Именно так. Почему ты думаешь, что я не могу научиться водить?
Она смотрела на него со счастливой улыбкой, облокотившись на дверцу новенького «Паккарда», который купила для всей семьи на свой двадцать третий день рождения.
– Эдвина, ты шутишь?
– Конечно, нет. Так что бросайте свое барахло в багажник, мистер Уинфилд, и поедем домой.
Они погрузили вещи, расселись, и автомобиль тронулся. Филипп с изумлением отметил, что сестра ведет машину уверенно. От всего происходящего у него просто голова шла кругом.
– Ну, как я вижу, тут ничего не изменилось, – заметил он шутливо, внимательно разглядывая сестру.
Она стала даже красивее, чем ему помнилось. Настоящая красавица! Странно было осознавать, что эта молодая женщина, которая пеклась о них день и ночь, их сестра, заменила им мать, что сама выбрала эту долю – предпочла одиночество ради того, чтобы о них заботиться.
– У тебя все хорошо? – спросил он тихо, когда они шли к дому, пропустив остальных вперед.
– Просто отлично, Филипп! – Эдвина остановилась, чтобы еще раз взглянуть на брата. За прошедшее время он подрос, и теперь ей приходилось смотреть на него снизу вверх. Кажется, Филипп даже перерос отца. – Тебе там правда нравится?
Филипп кивнул.
– Далековато от дома, но я учусь, узнаю столько нового, встречаюсь с интересными людьми.
– Ничего, всего каких-то три года – и ты вернешься и будешь управлять газетой.
– Жду не дождусь! – улыбнулся Филипп.
– А уж я-то как! Эти бесконечные совещания действуют мне на нервы.
Но это было не все: ей стало тяжело ладить с Беном. Он здорово расстроился, когда она отвергла его предложение, и разозлился. Конечно, они оставались друзьями, но прежней близости больше не было.
– В этом году поедем на Тахо? – спросил Филипп, разглядывая родной дом так, словно отсутствовал лет десять и узнавал его заново.
Эдвина даже не подозревала, насколько он соскучился!
– Обязательно! В июле – августе, как обычно. Надеюсь, у тебя нет никаких планов до сентября?
Всю первую неделю Филиппа почти не видели дома: он встречался с друзьями, и все вместе они ходили по любимым своим местам. Эдвина в определенный момент поняла, что у него появилась девушка.
Это оказалась хорошенькая юная леди, хрупкая блондинка, которая ловила каждое слово Филиппа, когда он пригласил ее в гости. Рядом с ней Эдвина чувствовала себя умудренной жизнью матроной, да и девушка обращалась с ней, как с почтенной дамой как минимум вдвое старше ее. Интересно, сколько ей лет, по мнению этой девицы? Но когда на следующий день Эдвина заговорила о ней с Филиппом, тот лишь рассмеялся, сказав, что девушка просто хотела произвести впечатление. Ее звали Бекки Хенкок, и у ее родителей очень кстати оказался дом на озере Тахо, неподалеку от того места, где снимали коттедж Уинфилды.
Они часто виделись в июле. Несколько раз Бекки приглашала Эдвину, Джорджа и Филиппа поиграть в теннис. Эдвина играла неплохо и с удовольствием, и, когда Филипп и Бекки уходили с корта, соревновалась с Джорджем, кто забросит больше мячей, и очень радовалась, когда ей удавалось его обыграть.
– Для своего почтенного возраста ты играешь очень неплохо, – поддразнивал Эдвину брат, и она в шутку запускала в него мячом.
– Смотри, договоришься: не позволю учиться водить мою машину!
– Ладно-ладно, извини.
Эдвина начала учить Джорджа водить, и в свои четырнадцать он уже делал большие успехи и вообще стал куда дисциплинированнее. Эдвина заметила, что он начал поглядывать на девочек, а однажды, когда они отправились на очередной урок вождения, а Филипп остался присматривать за младшими, и вовсе заявил, что Бекки ему не нравится.
Эдвина очень удивилась и спросила почему. Джордж пожал плечами и высказал предположение, что ее интересует вовсе не Филипп, а бизнес, который он унаследует после отца.
Эдвина усомнилась.
Отец Бекки владел рестораном и двумя гостиницами, так что вряд ли их семейство испытывало нужду в деньгах, однако газета Уинфилда сулила куда большую прибыль, а заодно и престиж. В один прекрасный день Филипп, как до него их отец, станет очень влиятельным бизнесменом. Бекки – ловкая девица, если уже сейчас присматривает себе подходящего мужа. Но Филиппу, разумеется, еще рано думать о женитьбе, да он вроде бы и не думал – по крайней мере, Эдвина на это надеялась.
Возможно, Джордж прав, но поживем – увидим: сейчас рано о чем-то говорить.
Ее размышления прервал Джордж:
– Эдвина, а ты не сочтешь меня предателем, если я не пойду по стопам отца и не буду работать в газете?
Она покачала головой, удивившись.
– Нет, но почему?
– Мне кажется, что это очень скучно. Вот Филиппу подходит: он серьезный, усидчивый.
Эдвина невольно улыбнулась. Совсем еще мальчишка, порой неуправляемый, он тоже быстро повзрослел.
– А что подходит тебе?
– Не решил пока. – Он, казалось, колебался, и она приготовилась выслушать его исповедь. – Наверное, я хотел бы когда-нибудь снимать кино.
Эдвина изумилась еще больше. Неужели это он всерьез? Идея показалась ей совершенно безумной, но он пустился в объяснения: как это увлекательно и замечательно.
– Ну, ты и мечтатель! – Эдвина взяла у него руль, и они покатили домой в прекрасном настроении.
Всю дорогу болтали о жизни, о семье, о фильмах, по которым он сходил с ума, о семейной газете, а когда подъехали к коттеджу, она остановила машину и обернулась к брату.
– Неужели ты серьезно, Джордж?
Впрочем, какой серьезности можно ожидать от Джорджа? Так, детские мечты, ничего больше… Но он опять ее удивил:
– Да, вполне. Именно этим я собираюсь заняться. – Он послал ей, сестре и лучшему другу, сияющую улыбку. – Я буду снимать кино, а Филипп пусть хозяйничает в газете.
– Очень надеюсь, что он возьмет газету в свои руки. Иначе зачем я трачу на нее столько времени.
– Ты можешь ее продать: наверняка получишь прорву денег, – заявил Джордж.
Все не так-то просто. В последнее время продажи снизились, возросла конкуренция. Чувствовалось, что у газеты нет настоящего хозяина. И Эдвине предстояло возиться с ней еще три года, пока Филипп не окончит курс в Гарварде.
– Как успехи? Хорошо покатались? – встретил их улыбкой Филипп, прервав разговор с Алексис и Фанни.
– Неплохо. А вы о чем беседуете? – спросила Эдвина.
– О родителях. Вспоминаем, какой красавицей была наша мама.
Эдвина давно не видела Алексис такой веселой: девочка обожала, когда говорили про мать. Иногда по вечерам, лежа в постели Эдвины, она просила что-нибудь рассказать и могла слушать истории часами. А Тедди любил, когда они говорили про папу.
«Почему они умерли?» – спросил он однажды Эдвину, и ей пришлось дать единственный ответ, который она только могла придумать: «Потому что Господь их так любил, что захотел забрать к себе».
Тедди кивнул, а затем взглянул на нее с тревогой: «А тебя он тоже любит?» – «Не так сильно, милый».
Тедди, удовлетворенный, кивнул, и они сменили тему.
– Ты не покупала сегодня газету? – спросил Филипп, но Эдвина ответила, что у нее не было времени. Тогда он сказал, что купит по дороге, когда пойдет навестить Бекки.
В прессе активно обсуждалась новость об убийстве наследника австрийского престола. Филипп не сомневался, что это событие повлечет за собой гораздо более серьезные последствия, нежели все предполагали. В университете он увлекся политикой и даже подумывал заняться политологией в новом учебном году.
Купив днем газету, Филипп увидел, что оказался прав. На первой полосе было напечатано огромными буквами: «Война в Европе!» На улице люди собирались группами, передавали газету друг другу. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги в Сараево стало для австрийцев долгожданным поводом объявить войну Сербии, а затем и для Германии, которая объявила войну России. В течение двух дней Германия также объявила войну Франции и вторглась в нейтральную Бельгию, а еще день спустя англичане в свою очередь объявили войну Германии. Это казалось совершеннейшим безумием, однако не прошло и недели, как почти вся Европа была охвачена войной.
– Что это значит для нас? – спросила Эдвина, с тревогой глядя на Филиппа, когда несколькими днями позже они ехали домой в Сан-Франциско. – Думаешь, нас это тоже коснется?
– Не вижу, с какой стати, – ответил тот беспечно, изобразив улыбку.
Однако происходящее полностью захватило Филиппа. Он жадно прочитывал все, что мог раздобыть. Вернувшись в Сан-Франциско, он первым делом отправился в редакцию. Бен тоже вернулся, и они с Филиппом могли часами обсуждать новости, приходившие из охваченной войной Европы.
Весь месяц война была главной темой любого разговора, тем более что против Германии выступила Япония, а немецкие самолеты бомбили Париж. Не прошло и месяца, как война развернулась в полную силу, а весь мир ждал, затаив дыхание.
В начале сентября Филиппу пришло время возвращаться в Гарвард, но война не отпускала. Он покупал газеты на каждой остановке поезда и обсуждал прочитанное с другими пассажирами.
Эдвина тоже начала следить за новостями: читала все сводки, чтобы понимать, о чем идет разговор на ежемесячных заседаниях в редакции. Начались неприятности и в газете: мутили воду профсоюзы, – и порой Эдвина начинала всерьез опасаться, что не сможет сохранить газету. Ожидание, когда брат завершит образование, было мучительным. Эдвина теперь принимала решения с осторожностью, потому что не хотела подвергнуться критике за консерватизм. Она понимала, что в сложившейся ситуации больше ничего сделать не сможет.
В 1915-м, когда студент-второкурсник Филипп Уинфилд постигал науки в Гарварде, великая война приняла новый оборот. Германские подводные лодки блокировали берега Великобритании. Время от времени Эдвина получала весточки от тети Лиз, однако теперь почта доставлялась с большими перебоями. Теткины письма были полны печали. Она жаловалась на то, что оказалась так далеко от Эдвины и детей. Они так давно не виделись, что стали почти чужими людьми. Она по-прежнему изводила Эдвину нравоучениями по поводу ведения хозяйства, воспитания детей, необходимости устроить личную жизнь. В ответных письмах сестра писала, что у них все хорошо и ничего менять она не собирается.
Война войной, а в феврале в Сан-Франциско открылась Панамско-Тихоокеанская выставка, и Уинфилды туда отправились. Восторг был неописуемым, и Эдвине пришлось водить их на эту выставку дважды. Но самым знаменательным событием стал телефонный звонок от Филиппа. В декабре между Нью-Йорком и Сан-Франциско была установлена телефонная линия, и Филипп, когда был в гостях у приятеля, попросил разрешения позвонить домой.
В тот вечер, когда зазвонил телефон, все сидели за обеденным столом. Ничего не подозревавшая Эдвина сняла трубку, услышала голос оператора, который велел оставаться на линии… соединение… и вдруг заговорил Филипп! Связь была неважная, помехи, но она услышала его и замахала детям – пусть подойдут, пусть тоже послушают. Пять голов, как одна, склонились к телефону, и каждый прокричал в трубку что-то свое, а Филипп слушал, а затем заверил всех в своей любви и сказал, что время вышло. Жизнь переменилась к лучшему. Теперь Филипп, казалось, был ближе, и стало легче ждать его возвращения из Гарварда.
А в студенческом городке миссис Уиденер учредила в память о своем сыне Гарри Элкинсе библиотеку и Филиппа пригласила на церемонию открытия. В последний раз они виделись на «Титанике», и Филипп хорошо помнил этого юношу, который был другом Джека Тейера и погиб вместе с отцом. Грустной получилась встреча. Джек и Филипп немного поговорили и вскоре разошлись. Странно было сознавать, что однажды они сидели в одной спасательной шлюпке. Пару дней местные газетчики охотились за Филиппом, намереваясь взять у него интервью, но, к его радости, скоро отстали. Ему совершенно не хотелось переживать все заново. Филипп написал Эдвине, что виделся с Джеком Тейером, но в ответном письме сестра никак не отреагировала на это: слишком тяжело. Эдвина вообще редко говорила на эту тему и почти никогда – о Чарлзе, хотя Филипп не сомневался, что она до сих пор оплакивает любимого… С его гибелью жизнь сестры изменилась навсегда: беззаботная молодость кончилась в ту страшную ночь.
В мае всех потрясла ужасная новость: затонула «Лузитания», торпедированная немцами. Мирное пассажирское судно ушло на дно за восемнадцать минут, увлекая на дно более тысячи двухсот человек. Это был подлый удар, и уж Филипп-то мог оценить его, как никто другой. Все утро он думал о сестре – как это воспримет она? Трагедию все приняли близко к сердцу.
Узнав о случившемся, Эдвина не могла ни минуты оставаться дома и, совершенно потрясенная, прошла пешком весь путь до редакции, а потом Бен предложил подвезти ее, но она лишь покачала головой: говорить не могла, да и, похоже, не видела ничего вокруг.
Эдвина медленно шла домой, вспоминая минуту за минутой ту ужасную ночь, которая так круто переменила ее жизнь. Как она хотела, чтобы воспоминания поблекли, исчезли из памяти! Так и было бы, но с гибелью «Лузитании» они ожили, стали еще ярче, обрушившись на нее с утроенной силой. И теперь, шагая домой, Эдвина думала только о Чарлзе и о родителях. Сквозь завесу слез она опять видела их лица, а губы сами собой произносили молитву за упокой душ тех, кто был на «Лузитании».
Уносясь мыслями в прошлое, она могла бы поклясться, что снова слышит, как на «Титанике» оркестр играет погребальный гимн перед тем, как канул в пучине морской корабль. Она снова чувствовала ледяное дыхание стихии, слышала жуткий грохот, рвущий душу рев… видела родных, которых так любила и которых потеряла в одно мгновение.
– Эдвина, что случилось? – испугалась Алексис, увидев лицо сестры, когда та медленно вошла в дом, подняла вуаль и сняла шляпку.
Эдвина не хотела напоминать ей о страшной потере, поэтому ласково погладила щечку девочки и покачала головой.
– Ничего страшного, дорогая, просто ветер.
Девочка побежала в сад играть, а Эдвина долго стояла у окна, наблюдая за ней, и думала – о тех, кого потеряла сама, о тех, кто погиб на «Лузитании».
Вечером позвонил Филипп.
– Отвратительная штука война, правда? – Он знал, что чувствует сестра, узнав о гибели стольких людей.
– Как они могли совершить такое? Ведь корабль пассажирский… Столько невинных жертв…
Опять ее захватили мысли о «Титанике»: ночь… скрип спускаемых шлюпок… плач детей… крики женщин. Разве можно такое забыть? Избавиться от страшных воспоминаний? Лежа без сна в ту ночь, Эдвина знала, что будет помнить о них всегда – о родителях, о Чарлзе.
Вскоре после гибели «Лузитании» Италия разорвала союзнический договор с Германией и заодно объявила войну Австрии. К сентябрю того же года Россия оставила Польшу, Литву и Курляндию, потеряв миллион убитыми. Мировая война раскручивала свой кошмарный маховик, а Америка по-прежнему наблюдала со стороны.
В следующем году только в битве под Верденом Германия и Франция потеряли по семьсот тысяч человек убитыми, и еще миллион погибли на Сомме. Немецкие подводные лодки продолжали массированные атаки на суда: неважно, военные, торговые или пассажирские. По всему миру прокатилась волна возмущения. В войну вступила Португалия, а Германия продолжала налеты на Лондон. В ноябре Вильсон переизбрался президентом – его главной заслугой стало то, что США держались от войны в стороне. Но все взоры были устремлены к Европе, где продолжалась бойня.
Берлин 31 января 1916 года уведомил Вашингтон, что атаки подлодок продолжатся, а немецкие субмарины будут топить любое судно с грузами для стран Антанты. Приняв в следующие несколько дней президентские полномочия, Вильсон, утверждавший ранее, что американская нация «слишком горда, чтобы воевать», теперь объявил, что будет защищать свободу, которая является неотъемлемым правом американцев.
Эдвина продолжала получать известия от тети Лиз, хотя письма приходили теперь гораздо реже и с большим опозданием, поскольку доставлялись кружным путем. Дела вроде бы у нее шли неплохо, хоть она и жаловалась на нехватку продуктов и угля. Тетка призывала Эдвину к осторожности, плакалась, что очень тоскует по ней и детям, и выражала надежду, что они – когда война закончится – приедут к ней повидаться. При одной этой мысли Эдвину охватывала дрожь: она даже на паром до Окленда не сможет заставить себя сесть.
Эдвина по-прежнему бывала в редакции и с интересом слушала, как мужчины обсуждают военные дела. Отношения с Беном установились ровные, дружеские, почти как прежде. Бен понял, что Эдвине не нужны другие: ее устраивает такая жизнь. Она ценила их дружбу, и они могли без конца говорить о войне, о проблемах в газете. Филипп учился уже на последнем курсе университета, чему Эдвина была рада, поскольку газета отчаянно нуждалась в твердом руководстве кого-то из членов семьи. Конкуренция была жесткая, во главе других газет стояли люди, хорошо знающие издательское дело. Могучая империя, которую годами заботливо строил Бертрам Уинфилд, в его отсутствие приходила в упадок. Филиппу пора было брать дело в свои руки. Эдвина понимала, что брату потребуется время, чтобы во всем разобраться, но всем сердцем надеялась, что он сможет вернуть газете былой престиж. За последние два года сильно уменьшились и доходы, однако они по-прежнему зарабатывали достаточно, чтобы вести привычный образ жизни. Как хорошо, что Филипп скоро будет дома! А осенью свой четырехлетний курс в Гарварде начнет Джордж.
США все-таки вступили в войну. В этот день, 6 апреля, Эдвина вернулась домой с редакционного совещания, полная мрачных предчувствий. Ее очень тревожила судьба братьев, но Бен успокоил ее, что война ни в коем случае не затронет ни Филиппа, ни Джорджа: один – студент, а второй слишком юн. Эдвина не чувствовала такой уверенности, но была очень рада этому обстоятельству, поскольку в газетах приводились жуткие подробности о ситуации на полях сражений!
Когда она пришла домой, Алексис сообщила, что звонил Филипп и обещал перезвонить вечером. Филипп звонил ей часто, порой чтобы просто обсудить то или иное событие. Она, конечно, не поощряла такую расточительность, но в то же время ей льстило, что он считает ее интересной собеседницей. Ее дни были похожи один на другой: она собирала разбросанные игрушки, заплетала косички, бранила Тедди за солдатиков, которые валялись во всех комнатах, – поэтому серьезные разговоры со старшими братьями были для нее как глоток свежего воздуха. Джордж тоже интересовался положением дел на войне, но больше его привлекали фильмы о войне, которые он бегал смотреть куда только можно, прихватив одну из своих бесчисленных подружек. Наблюдая за братом, Эдвина улыбалась и вспоминала собственную юность, когда не было ничего важнее, чем поездка на бал или вечеринку. Она и сейчас время от времени выходила в свет, но без Чарлза все потеряло привлекательность, а другие мужчины ее не волновали. Эдвине было уже двадцать пять. Она смирилась с той жизнью, которую вела, и не помышляла о том, чтобы ее изменить.
Джордж порой отчитывал ее, называл старушкой и считал, что ей следует больше бывать на людях. Он еще не забыл, как бывало раньше, когда родители одевались к выходу, а Эдвина, в красивом платье, собиралась на вечеринку с Чарлзом. Но разговоры на эту тему погружали ее в тоску. Младшие сестренки умоляли ее показать те наряды, но даже самые красивые из них давно отправились в чулан за ненадобностью, где и доживали свой век, забытые хозяйкой. В последнее время Эдвина стала одеваться строже, все чаще облачалась в платья матери, отчего становилась похожей на обремененную семьей матрону.
А что касается развлечений, Эдвина считала, что их вполне достаточно: вот, например на прошлой неделе она была на концерте с Беном и его новой подругой.
Но Джордж имел в виду вовсе не это, но о возможном замужестве Эдвина с братом не говорила. Дети сами не знали, чего хотят! Они полагали, что ей следует больше развлекаться, и в то же время не выносили, если рядом появлялся мужчина. Сама Эдвина без мужского общества не страдала: ей по-прежнему снился Чарлз, но уже такой боли это не вызывало, хотя сердце ее по-прежнему принадлежало только ему. Она давно перестала реагировать на шепотки за спиной: «Вот ведь трагедия… ужасно… бедняжка… такая хорошенькая девушка… Вы знаете, ее жених погиб на «Титанике», и родители тоже, вот и пришлось одной воспитывать детей…». Эдвина была слишком горда, чтобы реагировать на подобные замечания и вздохи сочувствия, и достаточно умна, чтобы обижаться, когда ее называли старой девой. В свои двадцать пять она делала вид, что ей все равно. Да, дверь закрылась, страница жизни решительно перевернута. Она перестала доставать фату: не хотела больше терпеть эту боль, – но и выбросить не хватало духу. Может, придет время, и ее наденет или Алексис, или Фанни. Однако какой смысл думать об этом сейчас? У нее полно других дел. Эдвина вспомнила, что Филипп собирался перезвонить. Наверное, хочет обсудить новость о вступлении США в войну. Но Филипп так и не перезвонил.
Джордж, когда вернулся домой, принес целый ворох новостей. Он ужасно жалел, что возраст не позволяет ему идти воевать, чем страшно злил Эдвину. Сестру он считал непатриотичной и постоянно указывал ей на это.
– Ну им же нужны добровольцы! Как ты не понимаешь?
– Да, не понимаю и не хочу понимать! – парировала Эдвина. – Прекрати выдумывать! Ты еще ребенок, а у Филиппа есть обязанности перед семьей – управлять газетой. И потом, война все равно скоро кончится.
Увы, конца войне не было видно: на полях сражений гибли многие тысячи солдат.
Через пять дней после того, как конгресс объявил мобилизацию, Эдвина как раз шла из сада с охапкой роз, когда приехал Филипп. Он стоял в дверях кухни: высокий, стройный, и с таким серьезным лицом, что у нее защемило сердце. Эдвина резко остановилась, а потом медленно пошла к нему, не решаясь спросить, почему он приехал в столь неурочное время, но через мгновение, словно опомнившись, бросилась к брату, позабыв про цветы, и заключила в объятия. Как же он вырос, повзрослел! Слишком тяжелый груз ответственности всех их сделал старше своих лет.
– Что случилось? – спросила Эдвина, отстраняясь. Ее сердце сжалось от предчувствия беды.
– Нам нужно поговорить.
Как всегда, он не предпринял бы важного шага, не посоветовавшись с ней. Ему не требовалось ее разрешение, но Филипп слишком любил и уважал сестру, чтобы выслушать ее мнение.
– Как ты сумел вырваться? Ведь сейчас не каникулы… – Эдвина уже знала ответ и очень боялась его услышать. Пусть он скажет что-нибудь другое, что угодно, вплоть до отчисления, только не это…
– Мне дали академический отпуск.
Она присела к кухонному столу. Оба на минуту замерли.
– И надолго?
Филипп не осмеливался сразу перейти к главному: сначала он должен ей столько сказать…
– Мы можем поговорить… где-нибудь в другом месте?
В кухню в любой момент кто-то мог войти, да и миссис Барнс возилась поблизости в кладовой. Она еще не знала, что Филипп вернулся: вот было бы шуму! Им не дали бы поговорить спокойно.
Эдвина молча поднялась, и они прошли в большую гостиную, которой почти никогда не пользовались, разве что принимали редких гостей.
– Надо было позвонить и предупредить, что ты приедешь, – упрекнула она брата. Тогда можно было бы отговорить его от этой дорогостоящей затеи.
– Я звонил, но тебя не было. Разве Алексис не говорила?
– Говорила, но ты так и не перезвонил. – Эдвина смотрела на брата, и жгучие слезы туманили ее взгляд. Какой он все-таки юный, несмотря на взрослые манеры и гарвардский лоск!
– Вечером я уже сидел в поезде. – Филипп набрал в грудь побольше воздуха: больше тянуть не мог. – Эдвина, я записался добровольцем. Отплываю в Европу через десять дней. Но сначала хотел повидаться с вами, все объяснить…
Эдвина резко вскочила и, ломая руки, гневно воззрилась на брата.
– Филипп, как ты мог? Какое право имел – после всего, через что нам пришлось пройти? Ты очень нужен всем нам, газете… А в сентябре уезжает и Джордж… – Она могла бы привести еще тысячу аргументов, но главным было одно – она не переживет еще одной потери.
Эдвина беспомощно замолчала, обливаясь слезами, растерянно молчал и Филипп, обнимая сестру за плечи. Он должен был ей объяснить, только где найти такие слова, чтобы она поняла?
– Пойми, я должен, – выдавил он наконец. – Я не могу сидеть здесь и читать в газетах про все эти ужасы. Не по-мужски это. Если моя страна воюет, то долг каждого гражданина ее защищать.
– Чепуха! – воскликнула Эдвина, в это мгновение, как никогда, похожая на мать. – У тебя долг перед семьей! Мы так ждали, когда ты станешь взрослым, а ты хочешь нас бросить!
– Нет, не бросаю: я вернусь, обещаю!
Сердце подсказывало Филиппу, что отец был бы на его стороне. Это его долг, что бы ни говорила Эдвина. Даже профессора в Гарварде понимали, что именно так и должен был поступить мужчина. А сестра сочла его предателем!
Эдвина рыдала в голос, когда в гостиную влетел Джордж.
Он мог бы пройти мимо, как обычно, но увидел рассыпанные розы и заподозрил неладное.
– Эй, что стряслось? У нас беда? – окликнул он сестру, но тут увидел Филиппа и встревожился еще сильнее.
– Твой брат идет в армию. – Эдвина произнесла это таким тоном, будто Филипп только что совершил убийство.
Джордж мгновение смотрел на старшего брата во все глаза, вдруг просиял, подскочил к Филиппу и хлопнул по плечу.
– Вот здорово, старик! Врежь им!
Эдвина так разозлилась, что вскочила со стула и решительно шагнула к ним, раздраженно отбросив за спину волосы.
– А что, Джордж, если врежут ему? Что, если его убьют? Что тогда? Весело тебе будет? Вот посмеемся-то! И что дальше – ты займешь его место, чтобы тоже кому-то «врезать»? Подумайте как следует, вы оба! Подумайте о младших, обо мне наконец! – Она пронеслась мимо как вихрь, и оглянулась, бросив последний испепеляющий взгляд на Филиппа. – Я тебя никуда не отпущу. Придется тебе сказать, что произошла ошибка.
Выпалив все это ледяным тоном, она хлопнула дверью и бросилась наверх, в свою спальню.
– Почему Филипп вернулся домой? – с любопытством спросила на следующее утро Алексис, расчесывая кукле волосы. – Его выгнали из университета?
Фанни и Тедди тоже сгорали от любопытства, но Эдвина ничего не желала обсуждать.
Накануне братья ходили обедать в клуб, членом которого раньше состоял Бертрам, и наверняка встретились с Беном, но она не говорила с ними со вчерашнего дня.
– Просто Филипп очень соскучился, вот и все, – спокойно ответила Эдвина, но дети не сводили с нее глаз, и даже малыш Тедди понял, что случилось нечто такое, о чем сестра не хочет говорить.
После завтрака она расцеловала детей, отправляя в школу, а потом вышла в сад и собрала розы, которые накануне рассыпала на лужайке, увидев Филиппа. Она совсем про них забыла, и розы увяли, но какое теперь это имело значение? После того, что сказал ей брат, все потеряло смысл. Эдвина пока не знала как, но сделает все, лишь бы его удержать. Он не имеет права оставлять их одних и, что самое важное, рисковать жизнью. Она унесла розы в дом и как раз подумала, не позвонить ли Бену, чтобы попросить совета, как в комнату вошел Джордж. Он опять опаздывал в школу, и она собиралась было его выбранить, но, посмотрев брату в глаза, осеклась на полуслове: слишком взрослым он стал, почти как Филипп.
– Ты считаешь, что сидеть под твоей юбкой – это правильно? – тихо сказал Джордж и усмехнулся с превосходством уверенного в себе мужчины.
– Просто я хочу, чтобы он остался дома. – Решительно воткнув розы в вазу, она гневно обернулась к брату. – Он не имел права что-то предпринимать, не посоветовавшись сначала со мной!
Эдвина хотела убедиться, что до Джорджа дошло: она не собирается терпеть их выходки, – а то, чего доброго, и он ринется вслед за братом в пекло!
– Не надо! Отец бы не одобрил. Он считал, что надо сражаться за то, во что веришь!
Ее глаза метали стрелы.
– Папы больше нет! – четко произнесла Эдвина. – Но если бы ты спросил его мнение, вряд ли бы он одобрил, что он бросает нас одних. Кое-что изменилось.
– А я не в счет? Меня за мужчину ты не считаешь?
– Скоро и ты уедешь в Гарвард, так что не лезь: это наше с Филиппом дело.
– Нет! – воскликнул Джордж. – Это дело его и только его. Он сам принял решение защищать то, во что верит. Ты не можешь требовать, чтобы он отрекся от самого себя. Филипп вправе делать то, что считает нужным, даже если это причиняет нам боль. Я его понимаю. Должна понять и ты.
– Ничего я не должна! – Эдвина поспешила отвернуться, чтобы брат не заметил слезы в ее глазах. – Кстати, ты опять опоздал в школу.
Джордж с неохотой вышел, и как раз в этот момент на лестнице появился Филипп и шепотом осведомился:
– Как она?
Братья проговорили почти всю ночь, и у Филиппа исчезли последние сомнения: он должен ехать.
– Как-как… плачет, – шепнул в ответ Джордж и, отсалютовав брату, вылетел за дверь.
Он опоздал в школу, как всегда, но какое это имеет значение? Учебный год подходит к концу. Через полтора месяца он получит аттестат, а в сентябре отправится в Гарвард. Для Джорджа школа была таким замечательным местом, где можно заводить друзей, флиртовать с девчонками и от души развлекаться, перед тем как отправиться домой. Ему нравилось в школе, только прилежным учеником он никогда не был в отличие от старшего брата. Печально, что Филипп уезжает на фронт, но Джордж знал точно, что брат поступает правильно, а Эдвина ошибается. Отец так бы ей и сказал, но, к несчастью, его нет. А Филипп взрослый мужчина и сам принимает решения.
Позже Филипп еще раз попытался объяснить все сестре, да только она яростно дергала сорняки, делая вид, что ничего не слышит. Когда он в конце концов замолчал, она обернулась к нему и тыльной стороной ладони откинула волосы с лица. По ее щекам бежали слезы.
– Если ты такой самостоятельный, то и веди себя соответственно. Я пять лет ради тебя возилась с этой чертовой газетой, и что прикажешь мне делать теперь? Хлопнуть дверью?
Газета была ни при чем, и оба это понимали. Она хотела бы сказать ему, что страшно боится, так боится, что мысль о его отъезде кажется ей невыносимой. Она пошла бы на что угодно, лишь бы отговорить его от принятого решения.
– Газета подождет, да дело и не в ней – ты сама это знаешь.
– Дело в… – Эдвина попыталась еще раз привести нужные аргументы, но слова не шли к ней. Глядя на брата, она видела молодого, сильного, исполненного надежд мужчину, который не сомневался в собственной правоте и хотел, чтобы она его поняла. Но это было выше ее сил! – Дело в том, – прошептала она, протягивая к нему руки, – что я безумно тебя люблю! – Она разрыдалась. – Умоляю, Филипп, не уезжай…
– Эдвина, я должен.
– Ты не можешь…
Она сейчас думала о себе, о Тедди, о Фанни и Алексис. Он нужен им всем. Если Филипп уедет, с ними останется только Джордж: легкомысленный, взбалмошный Джордж. И пусть жестяные банки, привязанные к лошадиному хвосту, заводные рукояти, которые он «одалживал» из чужих машин, мыши, выпущенные на свободу в классе, ушли в прошлое, он никогда не станет таким, как Филипп: внимательным, доброжелательным. А осенью их покинет и Джордж. Внезапно все изменилось опять, только теперь с ней останутся лишь маленькие дети.
Глядя в ее умоляющие, полные слез глаза, Филипп почувствовал себя несчастным. Он проделал долгий путь в Калифорнию, чтобы встретиться с сестрой, и ожидал чего-то подобного, но действительность превзошла все его ожидания.
– Я не уеду без твоего благословения. Не знаю, как буду выкручиваться, но если ты действительно не сможешь без меня обойтись, я останусь.
У Филиппа разрывалось сердце, и Эдвина вдруг осознала, что у нее нет выбора: она должна его отпустить.
– А если все-таки останешься?
– Не знаю… – Филипп беспомощно оглядел сад, вспоминая родителей, которых так любил, потом посмотрел в глаза сестре. – Наверное, буду жить с чувством вины, покрытый позором. Эдвина, я должен быть там!
Его спокойная уверенность приводила ее в отчаяние. Чем война так притягивает мужчин? Ей этого не понять, но она пришла к осознанию другого: придется смириться.
– Но почему это должен быть именно ты?
– Потому что я мужчина, и это мой долг, даже если ты думаешь иначе.
Эдвина молча кивнула, и прошла долгая минута, прежде чем она сказала, глядя в такое родное лицо:
– Хорошо, пусть будет так…
Ее голос дрогнул, но она приняла решение, пусть и не по доброй воле, а просто из уважения к нему. Филипп прав: он взрослый мужчина, и у него есть право защищать собственные принципы и убеждения.
– Только обязательно вернись домой!
– Обещаю.
Филипп крепко обнял сестру, они не размыкали объятий так долго, что Тедди, глядя на них из окна второго этажа, недоумевал.
Филипп и Джордж почти не спали в последнюю ночь. Филипп собирал чемодан, попутно объясняя Джорджу, что теперь он главный в доме и все заботы о семье ложатся на его плечи. Когда вещи были собраны, братья почувствовали, что проголодались, и спустились вниз, в кухню, перекусить.
Джордж, как обычно, болтал, размахивая куриной ножкой, чтобы поднять брату настроение: нес всякую чушь о хорошеньких девушках, которые наверняка встретятся ему во Франции.
– Будь повнимательнее к Эдвине, – не забыл предостеречь брата Филипп. – Ей было нелегко с нами все эти годы.
– Разве мы так плохо себя вели? – улыбнулся Джордж. Как он сейчас завидовал брату и жалел, что не может уехать вместе с ним.
– Из-за нас она пожертвовала своей жизнью, – задумчиво сказал Филипп. – Похоже, она до сих пор любит Чарлза и, наверное, никогда его не забудет.
– Она не хочет его забывать, – ответил Джордж. – Решила, что это будет предательством.
– Просто не огорчай ее. – Филипп, с любовью глядя на младшего брата, взъерошил ему волосы и улыбнулся. – Я буду скучать, малыш. Желаю тебе удачи в моей альма-матер.
– Тебе того же, – улыбнулся Джордж. – Может, и я к тебе присоединюсь, когда придет время!
Но Филипп покачал головой.
– Даже не думай! Ты нужен здесь.
– Знаю… – Джордж вздохнул и прибавил с необычной для себя серьезностью: – Ты только смотри, обязательно вернись!
В точности так говорила и Эдвина! Филипп молча кивнул.
Наутро, когда они спустились к завтраку, домашние их уже ждали. Эдвина, разливая кофе, спросила, глядя на их помятые физиономии:
– Поздно легли?
Младшие смотрели на Филиппа во все глаза: им не верилось, что он опять их покидает, и почему-то в этот раз его отъезд очень расстраивает Эдвину.
Провожать Филиппа на вокзал поехали все вместе, в атмосфере деланой веселости, которую создавал Джордж.
На вокзале в ожидании поезда собралось немало таких же, как Филипп, молодых ребят. Многие, не ожидая приказа о мобилизации, записались добровольцами сразу же после объявления войны.
Больше всех выглядела подавленной Алексис: ведь уезжал ее любимый Филипп…
Пока дожидались поезда, Джордж сыпал шутками: нужно же было как-то отвлечь младших! Когда вдали послышался гудок приближающегося поезда, Эдвина почувствовала, как боль пронзает сердце, и тихо сказала, обняв брата:
– Береги себя.
Джордж помог Филиппу внести в вагон вещи, а младшие с платформы смотрели на них несчастными глазами.
– Когда ты вернешься? – грустно спросил Тедди, и слеза, дрогнув в уголке глаза, вдруг покатилась по его щеке.
– Скоро… А ты будь умницей, слушайся Эдвину!
Он сказал что-то еще, но гудок паровоза заглушил его слова. Как все быстро! Расцеловав всех по очереди, Филипп крепко обнял сестру.
– Храни тебя Бог, – шепнула она. – И возвращайся поскорее… я люблю тебя.
Раздался крик кондуктора, что поезд отправляется, и состав медленно тронулся, неумолимо набирая ход. Эдвина прижимала к себе Тедди, а Джордж держал за руки Фанни и Алексис.
Сердце Эдвины разрывалось от горя. Она молила Небеса о том, чтобы брат вернулся домой целым и невредимым. Они еще долго махали вслед поезду, который уносился вдаль, и не видели, как бегут по щекам Филиппа жгучие слезы. Он поступил так, как велел ему долг, но как же ему было тоскливо, господи!
Ожидание казалось ему бесконечным. Время от времени Филипп писал Эдвине и младшим. К зиме он был уже во Франции, угодив прямо в битву при Камбре. Его полк сражался плечом к плечу с британцами. Некоторое время они успешно продвигались вперед, им везло – гораздо больше, чем почти полумиллиону павших в битве при Пассендале, – но прошло всего десять дней, и немцы перешли в контрнаступление. Американцы и британцы были выбиты из своих позиций и отступили – почти туда же, откуда начиналась их атака.
Потери в живой силе были чудовищными. Эдвина просматривала сводки, и при мысли о брате у нее сжималось сердце. Он писал о сражениях среди грязи и снега, о непростой фронтовой жизни, но ни разу ни словом не обмолвился о том, как было страшно, с каким отчаянием смотрел он, как тысячи солдат умирают день за днем. Оставалось лишь молиться о собственном спасении.
В Штатах повсюду были расклеены плакаты, настоятельно призывавшие защитить страну и записаться добровольцем. В тот же год в России пала монархия; царская семья отправилась в изгнание.
– А Джордж тоже будет героем? – спросила Фанни накануне Дня благодарения, и Эдвина вздрогнула: неужели и ему грозит участь старшего брата?
– Надеюсь, что нет, – буркнула она хмуро.
Эдвина день за днем умирала от страха за Филиппа. Хорошо хоть Джордж с осени в Гарварде! Время от времени брат звонил домой, а из редких писем было ясно, что он отлично проводит время: завел множество знакомств, в том числе и среди девушек, – и постоянно с кем-нибудь встречается. Филипп в свое время писал совсем не об этом. Джордж здорово удивил Эдвину, признавшись, что очень скучает по Калифорнии, а еще прислал очень забавное письмо про новейшие фильмы, которые ему довелось посмотреть: «Исцеление» с Чарли Чаплином и комедию «Не меняйте мужа» с Глорией Суонсон. Он по-прежнему обожал кино, и в своем длинном письме вполне профессионально разобрал, что называется, «по косточкам» оба фильма, самонадеянно заявив, что смог бы снять лучше. Эдвина подумала, что брат, похоже, всерьез собирается в Голливуд, снимать кино, однако от Гарварда до него путь очень долог.
Филипп же по-прежнему находился во Франции, в самом пекле, где тысячами погибали люди.
К счастью, Эдвина об этом не знала, вознося молитвы: пусть Филипп останется жив! – за праздничным столом в честь Дня благодарения.
– …Боженька, благослови и Джорджа тоже, – торжественно добавил Тедди. – Хоть он и не будет героем, потому что Эдвина ему не разрешает.
В свои семь Тедди оставался таким же милым маленьким толстячком, который сестру воспринимал как маму, ведь другой он не помнил.
День прошел спокойно. После праздничного обеда они все вместе посидели в саду – было тепло и ясно. Алексис и Фанни устроились на качелях, а Тедди бросал им по очереди мячик. Было немного непривычно остаться без старших братьев: Эдвина чувствовала себя этакой матроной. Хоть бы Джордж позвонил, что ли. Он праздновал День благодарения с семьей одного из приятелей в Бостоне.
Наевшись до отвала, дети отправились спать. Эдвина тоже легла, как в дверь позвонили. Она вскочила и поспешила вниз, прежде чем пронзительный колокольчик разбудит детей.
Босиком, на ходу набрасывая халат, она подбежала к входной двери и осторожно приоткрыла, ожидая увидеть кого-нибудь из приятелей Джорджа, который спьяну забыл, что тот давно уехал, но на пороге стоял незнакомый мужчина с телеграммой в руке.
– Это, наверное, вашей матушке? – спросил незнакомец, окончательно сбив ее с толку.
– Я… нет… это, скорее всего, мне. – Она нахмурилась. – Кому она адресована?
Ледяные пальцы уже сжимали ее сердце, когда он прочел имя адресата, медленно и четко. Отдав ей телеграмму, незнакомец поспешно сбежал с крыльца, а Эдвина захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, хватая ртом воздух. Телеграмма не сулила ничего хорошего: такие не приносят после полуночи.
Она пошла в гостиную, зажгла лампу и медленно опустилась на стул. Листок распечатался едва ли не сам собой. Глаза только всматривались в текст, а сердце уже упало, легким не хватало воздуха. Не может быть… этого просто не могло случиться. Пять лет назад… он сумел выжить, спастись с тонущего «Титаника»! Погибнуть теперь!
«С прискорбием сообщаем, что ваш брат, рядовой Филипп Бертрам Уинфилд, пал смертью храбрых на поле боя в Камбре 28 ноября 1917 года. Министерство сухопутных сил США выражает соболезнование вашей семье…»
Подпись ни о чем ей не говорила. Она перечитала текст раз десять, с трудом сдерживая рыдания, затем встала и погасила свет.
Слезы струились по щекам, когда она поднималась по лестнице. В этом доме он жил. Они росли вместе… и вот – он никогда не вернется домой… как родители… пять лет жизни у судьбы взаймы. Долгий срок, чтобы стать мужчиной, которому было суждено погибнуть от руки немецкого солдата.
Молча обливаясь слезами, с телеграммой в руке, она заметила вдруг детское лицо, которое в упор смотрело на нее из темноты. Алексис. Сколько она уже так стоит, пристально глядя на нее? Девочка поняла: случилось нечто ужасное, – но не осмеливалась подойти к сестре. Эдвина протянула к ней руки, и Алексис догадалась – Филиппа больше нет. Очень долго они стояли в коридоре, обнявшись. Потом Эдвина осушила слезы и отвела Алексис к себе в спальню. Они легли вместе и, прижавшись друг к другу, словно заблудившиеся в лесу дети, пролежали так до самого утра.
– Алло, алло! – Эдвине приходилось кричать. Слышимость была отвратительная, но она должна была дозвониться. Пришлось ждать два дня, пока Джордж доберется до кампуса после Дня благодарения. Наконец на том конце провода, в трех тысячах миль, кто-то ответил. – Будьте добры, мистера Уинфилда!
Время шло: кто-то побежал за Джорджем, – наконец в трубке послышался голос брата.
– Алло! – В трубке была тишина, и он решил, что их просто разъединили, но Эдвина не решилась заговорить сразу: было очень тяжело сообщать брату такое… Но ей было страшно представить, каким ударом было бы для него получить телеграмму. А письмо придет только через несколько дней. Джордж имел право знать, как узнали младшие… они плакали целыми днями. Снова эти слезы! Пять лет назад они уже оплакивали тех, кого любили.
– Джордж, это Эдвина, слышишь меня?
Он едва различал ее голос сквозь треск помех.
– Да! Что-то случилось?
Язык ей не повиновался. Душили слезы. Наверное, зря она ему позвонила.
– Филипп… – Она могла бы не продолжать, он понял все: кровь застыла в его жилах. – Два дня назад мы получили телеграмму, – выдавила она сквозь рыдания. – Убит… во Франции… – Ей вдруг показалось важным сообщить ему подробности. – Пал смертью храбрых…
Больше ничего сказать она не смогла. А дети стояли на лестнице и смотрели на нее.
– Я немедленно еду домой, – решительно воскликнул Джордж, чувствуя, как по щекам текут слезы.
Теперь они оба плакали. Алексис медленно пошла наверх, туда, куда не заходила уже давно. Ей хотелось побыть одной, подумать о старшем брате.
– Джордж, – попыталась возразить Эдвина, – это вовсе не обязательно… мы справимся…
Она говорила и сама не верила в свои слова.
– Я тебя люблю… – Джордж плакал, уже не стесняясь своих слез, думая о Филиппе и Эдвине, обо всех. Как несправедливо! Эдвина была права: не следовало его отпускать. Слишком поздно он это понял. – Я буду дома через четыре дня.
– Джордж, может, не надо… Как же учеба?
– Все, пока. Привет малышне.
В трубке раздались гудки, а Эдвина, тяжело вздохнув, все сидела, сжимая ее в руках. Бедный мальчик! Как же она не сумела его удержать…
На ступеньке лестницы сидели Фанни и Тедди и тихо плакали. Она обняла малышей и хотела было развести по комнатам, но это оказалось невозможным, и в эту ночь они легли все вместе. За Алексис Эдвина не беспокоилась: где находится сестра, она знала и понимала, что ей нужно побыть одной. Так или иначе, каждый из них сейчас думал о Филиппе.
В ту ночь они допоздна не спали и говорили о нем: вспоминали, как любили его, каким он был высоким и красивым, добрым и серьезным, ответственным и воспитанным, какое любящее сердце у него было. Эдвина могла бы привести бесконечный список его достоинств, и сердце у нее разрывалось при мысли, что Филиппа больше нет.
Обнимая малышей в своей постели, Эдвина вдруг представила, будто они снова в спасательной шлюпке – испуганные, одинокие, – и жмутся друг к другу среди бурных волн, не зная, выживут ли, увидятся ли с остальными. Только на этот раз она знала, что эта разлука – навеки.
Прошло четыре долгих печальных дня, наполненных слезами, беспомощным гневом и ожиданием приезда Джорджа. И с его приездом дом и вправду ожил. Джордж носился вверх-вниз по лестнице, хлопал дверьми, вихрем врывался в кухню. Эдвина невольно улыбалась, просто наблюдая за ним, а, когда малыши уже спали наверху в своих кроватках, призналась:
– Я рада, что ты приехал. Здесь так одиноко без него. Вдруг все стало… по-другому, ведь я знаю, что его… больше нет, что он никогда не вернется. Я даже не могу заставить себя зайти в его комнату.
Джордж понял. Он и сам с трудом сдерживал слезы, но приказал себе держаться.
– Как странно, правда? Как будто он жив… где-то далеко… И я жду, что вот сейчас он войдет. Только ведь он не вернется, правда? Или, может быть, а?..
Она покачала головой, не переставая думать о Филиппе. Как серьезно он относился ко всему, чем занимался! На него всегда можно было положиться, и он так здорово помогал ей с детьми.
– Вот так же я вспоминала про маму и папу… про Чарлза, – призналась Эдвина. – Убеждала себя, что однажды они все-таки вернутся, но чуда не случилось…
– Наверное, я тогда не слишком хорошо осознавал происходящее, – тихо сказал Джордж, который начинал лучше понимать сестру. – Как же ты смогла это пережить: гибель родителей, Чарлза и все остальное. Ты ведь никогда никого не замечала… я имею в виду, после него.
Джордж знал, что сестра нравилась Бену, но Эдвина его так и не полюбила, а других достойных поклонников у нее за все эти годы так и не появилось.
Улыбнувшись, она покачала головой.
– Наверное, я больше никого не полюблю. Возможно, Чарлз был любовью всей моей жизни.
– По-моему, это несправедливо… приносить себя в жертву! Неужели ты не хочешь иметь своих детей?
Она вдруг рассмеялась, утирая слезы, которые только что проливала по брату.
– Детей мне и так вполне хватает, спасибо большое!
– Но это не одно и то же.
У Джорджа было такое серьезное лицо, что она не удержалась от смеха, пусть и сквозь слезы.
– А по-моему, разницы почти никакой. Я обещала маме воспитать всех вас и сдержала обещание. Кажется, мне достаточно братьев и сестер. И не забывай, что я уже не слишком молода. – Эдвина действительно не жалела. Горевала она только о том, что потеряла тех, кого так любила. И теперь родные стали для нее во сто крат дороже. – Когда ты возвращаешься в Гарвард?
Прежде чем ответить, он долгую минуту молча смотрел на сестру.
– Я хотел поговорить с тобой… только не сегодня. – Джордж знал, что сестра расстроится, но решение было принято – еще до того, как он вернулся домой, в Калифорнию.
– Что-то не так? Неприятности в университете? – От Джорджа вполне можно было ожидать чего-то в этом роде, но Эдвина только улыбнулась, глядя на брата с любовью. Все тот же жизнерадостный мальчишка, хоть и притворяется серьезным. Но Джордж покачал головой – кажется, даже слегка обиделся.
– Нет, никаких неприятностей, но в Гарвард я все равно не вернусь.
– Что? – воскликнула Эдвина, явно шокировання. Все мужчины их семьи учились в Гарварде, три поколения. После Джорджа наступит черед Тедди, а когда-нибудь там будут учиться и их дети.
– Я туда не вернусь. – Он принял решение, как когда-то Филипп, отправляясь на фронт, и Эдвина почувствовала, что это всерьез.
– Но почему?
– Потому что теперь я нужен здесь. А если честно, Гарвард – это не мое. Там было здорово, но это не то, что мне нужно. Я хочу совсем другого… нового… настоящей жизни. Сочинения на древнегреческом, переводы из древней мифологии… Это было хорошо для Филиппа, но не для меня. Лучше я найду работу здесь.
Слова брата повергли Эдвину в шок, но она заранее знала, что разубеждать брата нет смысла. Возможно, если она не станет на него наседать, он еще одумается и все-таки закончит университет. Печально, что Джордж останется без диплома. Даже Филипп планировал вернуться в Гарвард и завершить образование.
Они говорили об этом еще несколько дней, и, в конце концов, Эдвина решилась обсудить этот вопрос с Беном. Еще через две недели Джордж начал работать в газете Уинфилдов, и Эдвина была вынуждена признать, что это неплохой ход. Тем более теперь, когда Филиппа не стало, возглавить со временем газету мог только Джордж. Конечно, он всегда был далек от издательского дела, но, возможно, через год-другой вполне освоится. Все равно, кроме него, больше некому.
Она каждое утро с улыбкой наблюдала, как он собирается на работу: точно ребенок, который изо всех сил старается подражать отцу! Первым делом, вечно опаздывая, он выскакивал из постели и, кое-как напялив пиджак и повязав галстук, появлялся в столовой – дразнить младших и отвлекать от завтрака. Затем, перевернув три стакана с молоком и скормив свою овсянку кошке, он хватал пару яблок и вылетал за дверь, обещав Эдвине позвонить ближе к обеду. И он звонил – это было свято, – но лишь затем, чтобы рассказать что-нибудь веселое и поинтересоваться, не будет ли она против, если он поужинает где-нибудь вне дома, чему, разумеется, она не противилась.
О романтических увлечениях Джорджа в Сан-Франциско ходили легенды. Как только стало известно, что он вернулся домой, всевозможные приглашения посыпались на него как из рога изобилия. Семейства Крокер, Янг, Шпреклез – все жаждали его заполучить, как раньше Эдвину. Хоть она и предпочитала отсидеться дома, время от времени все-таки выходила с Джорджем – из него вышел весьма галантный кавалер, – но вечеринки больше ее не прельщали. Зато Джордж развлекался от души – такое времяпрепровождение нравилось ему куда больше, чем работа в газете.
Эдвина долго пыталась заставить его посещать ежемесячные редакционные заседания, но каждый вечер он куда-то исчезал из дому. Расследование показало, что Джордж бегает в кино.
– Ради бога, Джордж! Когда ты уже повзрослеешь! Ведь больше заниматься газетой некому, – не выдержала она однажды, и Джордж извинился. Но в следующем месяце все повторилось, и она даже пригрозила, что урежет ему жалованье, если он и дальше будет пренебрегать своими обязанностями.
– Эдвина, не могу я больше! Не мое это. Все мне кланяются, расшаркиваются: «мистер Уинфилд», – а я полный профан! И все оглядываюсь через плечо: вдруг они обращаются не ко мне, а к отцу!
– Так учись, черт возьми! Кто мешает? – выкрикнула Эдвина в ярости, но и Джордж закусил удила.
– А почему бы тебе самой не возглавить газету? Командуешь ты отлично: домом, детьми, и мной бы командовала, если бы я позволил, как раньше командовала Филиппом…
Увесистая пощечина заставила его замолчать, потом, осознав, что натворил, он пришел в ужас и стал молить о прощении.
– Эдвина, прости… сам не знаю, что говорю…
Однако он задел ее за живое.
– Значит, вот какой ты меня считаешь, братец? Значит, я всеми командую? Тебе так кажется? – По ее лицу уже текли слезы. – А что, по-твоему, мне оставалось делать, когда не стало родителей? Опустить руки? Чтобы вы все делали что хотели? По-твоему, кто должен был встать во главе семьи? Тетя Лиз? Или дядя Руперт? Или ты – попутно засовывая лягушек нам в постели? Кто еще? Папа погиб, у него не было выбора. – Эдвина уже рыдала, выплескивая со слезами все, что столько лет копила в душе! – А мама предпочла разделить его судьбу, переложив заботу о вас на мои плечи. А если тебе не нравится, что и как я для вас делала, прости: у меня не было опыта.
– Прости, Эдвина… – пробормотал Джордж, в ужасе от того, что наделал. – Я тебя люблю… ты молодец… просто я расстроился, что ничего не могу сделать… прости. Я же не отец, не Филипп и не ты. Я – это я, и газета – не мое. – Теперь в глазах Джорджа тоже стояли слезы: он понимал, что не оправдал надежд сестры. – Я не могу быть таким, как они. И Гарвард не для меня: неинтересно. А в газете я умру от скуки: ничего не понимаю и, наверное, никогда не пойму.
– Ну и чего же ты хочешь? – уже мягче спросила Эдвина. Каким бы ни был брат, она все равно его любила и была готова уважать его решения.
– Я всегда хотел только одного: в Голливуд, снимать кино.
Господи, ну какой Голливуд! Смех и грех!
– И как ты собираешься осуществить свою мечту?
Его глаза просияли.
– У одного из моих друзей дядя – директор студии. Он сказал, что я могу ему позвонить.
– Ах, Джордж, как всегда, воздушные замки, – со вздохом сказала Эдвина.
– Откуда тебе знать? А вдруг из меня выйдет великий режиссер?
Оба рассмеялись, вытирая слезы. Ей хотелось бы махнуть на него рукой: пусть делает что хочет! – но практичная часть ее натуры подсказывала, что брат, должно быть, сошел с ума.
– Эдвина, ну позволь хотя бы попытаться.
– А если я скажу «нет»? – Она хоть и хмуро смотрела на брата, но была тронута его отчаянием.
– Тогда я останусь и буду паинькой, но если отпустишь, буду приезжать к вам каждые выходные, клянусь.
Эдвина рассмеялась.
– А что будем делать с девицами, которых ты с собой притащишь?
– Поселим их в саду. – Он ухмыльнулся. – Так что, можно попробовать?
– А что же будем делать с папиной газетой?
– Не знаю. – Джордж растерянно посмотрел на сестру. – Может, ты сама попробуешь?
Эдвина намучилась с этой газетой! Очень скоро без умелого руководства она или начнет приносить огромные убытки, или просто прекратит свое существование.
– Нет, наверное, все-таки придется ее продать. Только Филипп хотел ею заниматься. – Одному богу ведомо, что выберет для себя Тедди, которому всего восемь, а сама она устала нести эту ношу.
– Но я не Филипп, – с сожалением сказал Джордж.
– Я люблю тебя таким, какой ты есть.
– Значит ли это… – Он нерешительно замолчал, а Эдвина рассмеялась и кивнула.
– Да, негодный мальчишка, поезжай… бросай меня одну. – Конечно, ей нужна была опора, но она и понимала, что он никогда не будет счастлив, если ему придется заниматься нелюбимым делом. И кто знает? Вдруг и правда когда-нибудь он начнет снимать отличные фильмы? – А что он за человек, этот дядя твоего приятеля? Может, я его знаю?
– Самый лучший в своем деле. – Джордж назвал ей незнакомое имя, и они вышли из отцовского кабинета, взявшись за руки.
Ей еще многое предстояло обдумать и прийти к какому-то решению, а судьба Джорджа уже была определена: он отправится в Голливуд, хотя Эдвине эта затея казалась сущим безумием.
Джордж отправился в Лос-Анджелес сразу после традиционных каникул на озере Тахо. Они отдыхали всегда в одном и том же месте, где снимали коттедж у старинных друзей родителей. Уинфилды его очень любили. Это было замечательное место, где можно было расслабиться, подолгу гулять и плавать, а Джордж мастерски ловил раков. В этом году им было особенно отрадно побыть всем вместе – возможно, в последний раз, – ведь Джорджу предстояла голливудская авантюра.
Они часто вспоминали Филиппа, а Эдвина все ломала голову, что же делать с газетой: наверно, придется продать.
Вернувшись в Сан-Франциско, Эдвина попросила Бена предложить газету Янгам. После отъезда Джорджа в Лос-Анджелес прошло два дня, но дома по-прежнему все было вверх дном, трезвонили его друзья и днем и ночью. Было трудно даже предположить, чтобы Джордж сделал серьезную карьеру хоть в какой-нибудь области. Но, может, в Голливуде его и ждет успех – если верить тому, что она читала, и если, конечно, это не выдумки. Истории о кинозвездах, закутанных в меха, разъезжающих на шикарных машинах и закатывающих безумные вечеринки могут увлечь кого угодно. Джордж слишком молод для такой жизни, но Эдвина верила в него. Пусть попробует, если уж решил: или добьется успеха, или навсегда забудет.
– Может, повременить с продажей газеты? – решила она посоветоваться с Беном. – Что, если он передумает, а газеты уже не будет?
Этот вопрос очень тревожил Эдвину, но беда была в том, что в последнее время дела шли все хуже и хуже, а о прибылях и вовсе можно было забыть. Дни газеты были сочтены, заниматься ей некому.
– Газета так долго не протянет. – Бен всегда был честен с Эдвиной, хотя перспектива продажи газеты его очень печалила. Но какой смысл держать ее дальше? Бертрам погиб, Филипп, который мог бы ее воскресить, тоже погиб, а Джордж уже доказал, что газета ему неинтересна.
Янги отвергли их предложение, зато через месяц они получили предложение от издательской группы из Сакраменто. Им нужен был печатный орган в Сан-Франциско, и «Телеграф сан» подходила идеально. Они предложили Эдвине приличную сумму, и Бен посоветовал ей принять это предложение.
– Мне нужно подумать.
Эдвина колебалась, но Бен торопил: покупатели из Сакраменто могли и передумать. Предложенная ими сумма, конечно, была не баснословной, но на эти деньги Эдвина могла жить припеваючи лет пятнадцать, а если не шиковать, то и дольше.
– А потом? – тихо спросила она Бена. – Что будет потом?
Через пятнадцать лет ей будет сорок два, а ни профессии, ни мужа, ни семьи, которая могла бы о ней позаботиться, разве что Джордж захочет помочь или кто-нибудь из младших. Но эта мысль ей совсем не улыбалась. Да, нужно хорошенько подумать! С другой стороны, содержать газету уже нет возможности. Бену было жаль Эдвину, хотя вслух бы он этого ни за что не сказал.
– В следующие несколько лет ты могла бы вкладывать эти деньги во что-нибудь прибыльное. Если подумать, найдется немало способов получать дивиденды.
Еще можно было бы выйти замуж – за Бена или за кого-нибудь другого, но теперь, в двадцать семь, и это представлялось сомнительным. Да Эдвина и не думала о замужестве. Она выполняла свой долг, и ни о чем не жалела. Лишь на краткий миг, заглянув на вокзале в восторженное лицо Джорджа, уезжавшего навстречу мечте, она вдруг встревожилась, как будто жизнь прошла мимо. Глупая мысль! Вернувшись домой с Фанни, Тедди и Алексис, она вместе с ними занялась устройством новой клумбы.
Да что бы она стала делать в этом Голливуде, в окружении всех этих кинозвезд и прочих, о ком писал им Джордж в своих письмах? Они умирали со смеху, когда читали его рассказы о дамах в мехах и фальшивых бриллиантах, с борзыми собаками на поводке. Одна из таких псин помочилась на ручного питона одной из начинающих звездочек, и вызванный этим событием скандал едва не сорвал первую съемку, на которую пригласили Джорджа. Чтобы освоиться в киношном мире, ему хватило нескольких дней, и теперь он вовсю наслаждался жизнью. Дядя его приятеля сдержал обещание и действительно устроил его помощником оператора, и Джордж мог изучать это ремесло, что называется, «на земле».
– Он тоже станет кинозвездой? – спросила Фанни вскорости после его отъезда.
Мир кино очень интересовал девочку, но особенно манил Алексис, которая в свои двенадцать стала настоящей красавицей, даже красивее, чем была ребенком. Иногда Эдвина даже пугалась – стоило Алексис выйти на улицу, и взгляды прохожих устремлялись на нее, что очень пугало девочку. Она не успела оправиться после смерти родителей, как убили Филиппа, и Алексис совсем замкнулась в себе. С Эдвиной она всегда была открытой, разумной и уверенной в себе, но стоило появиться рядом кому-то незнакомому, как она начинала паниковать. Исключительную привязанность она питала к Джорджу: ходила за ним по пятам, часами сидела на ступеньках лестницы, дожидаясь, когда он вернется с очередной вечеринки. После смерти Филиппа она и вовсе льнула к брату, как некогда к родителям.
Алексис очень скучала, мечтала навестить брата в Голливуде, и Эдвине пришлось пообещать, что Джордж приедет домой на День благодарения.
Незадолго до этого Эдвина наконец продала газету издателям из Сакраменто, а ее нерешительность обернулась к лучшему, потому что ей заплатили даже больше, чем предлагали сначала.
И все-таки продажа газеты стала для нее большим потрясением. Накануне заключения сделки Эдвина в последний раз вошла в отцовский кабинет, чтобы подписать бумаги. Теперь здесь сидел его бывший заместитель, но для всех этот кабинет так и оставался кабинетом Берта Уинфилда. На стене висела фотография Кейт с ней, маленькой, и Эдвина сняла ее со стены, на минуту задержала на ней взгляд и, аккуратно завернув, убрала в сумку. Это была последняя из вещей отца – остальное давно вынесли. Эдвина села за письменный стол и подписала необходимые документы.
– Кажется, все. – Она взглянула на Бена, который специально приехал как ее доверенное лицо, чтобы проследить за юридической правильностью сделки.
– Жаль, что так вышло, – печально улыбнулся Бен. Все было бы по-другому, если бы газетой управлял Филипп. – Как Джордж?
Эдвина усмехнулась, вспомнив, какой чепухи он понаписал в последнем письме.
– Кажется, он счастлив как никогда. По мне, так там творится сплошное сумасшествие, но ему нравится.
– Я рад. А эта работа не для него. – Он не стал говорить, что Джордж, по его мнению, мог лишь окончательно угробить газету.
Они долго стояли на улице возле редакции. Эдвина понимала, что и дальше будет обращаться к Бену за советом. Но вот он проводил ее до машины, помог сесть… Обоим почему-то стало грустно.
– Спасибо за все, – тихо сказала Эдвина.
Бен кивнул, она завела мотор и медленно поехала домой, чувствуя пустоту в душе. Она только что отказалась от газеты, которую так любил отец. Но его больше нет… как нет и Филиппа. Закончилась целая эпоха.
Сдержав обещание, Джордж приехал домой на День благодарения и привез с собой ворох безумных историй и сплетен про безумных же людей. В Голливуде он встречал братьев Уорнер, на одной из вечеринок видел Норму и Констанс Толмедж и теперь угощал детей рассказами про Тома Микса и Чарли Чаплина. Не то чтобы он был со звездами накоротке, однако Голливуд – это особое место, открытое для всех, где энергия через край, где всем все интересно. Киноиндустрия переживала период становления и, по словами Джорджа, здесь каждый мог сделать карьеру. Он обожал Голливуд. Это было именно то, чего ему хотелось.
Сэм Горовиц, тот самый дядя приятеля Джорджа, тоже оказался личностью незаурядной. По словам Джорджа, это был опытный бизнесмен, обладавший множеством полезных знакомств. Основав четырьмя годами ранее самую знаменитую студию в Голливуде, он мог со временем завладеть и всем городом, потому что точно знал, что и как делать, и вдобавок пользовался всеобщим уважением. Джордж описывал Сэма как крупного мужчину, отца-одиночку, у которого есть хорошенькая дочка – единственный ребенок. Джордж сказал, что мать ее погибла при крушении поезда на Восточном побережье и она выросла под крылышком обожающего ее папаши. Похоже, Джордж знал о девушке много всего, но Эдвина воздерживалась от замечаний и вопросов, пока он сыпал историями – одна увлекательнее другой.
– А можно нам к тебе в гости? – спросил Тедди, восхищенно глядя на брата. В его глазах Джордж был куда важнее, чем какая-нибудь кинозвезда!
Его не очень привлекала техническая сторона, и он уверял, что работает помощником оператора временно, а потом будет снимать собственные фильмы, а то и владеть студией, как Сэм Горовиц. Он не сомневался, что у него все получится, и Сэм даже обещал ему покровительство, если Джордж проявит серьезный интерес к профессии.
– Надеюсь, там ты будешь трудиться по-настоящему, а не так, как в нашей газете, – съязвила Эдвина, и Джордж усмехнулся.
– Обещаю, сестренка! И даже прилежнее, чем в Гарварде!
Юноша раскаялся в былых грехах и наконец занялся тем, что ему по-настоящему нравилось. Эдвина жалела только, что Филипп не дожил до этого дня и не увидел, каким предприимчивым стал его брат. Однако, будь жив Филипп, Джордж бы и по сей день зубрил латынь в Гарварде.
К тому времени война наконец-то закончилась, и Эдвина с Джорджем много вспоминали в те несколько дней, что он был в Сан-Франциско. Как несправедливо, что Филипп не дожил всего год до окончания войны! И каков итог? Страны-союзницы насчитали десять миллионов убитыми и еще двадцать миллионов искалеченными. Ум отказывался это понимать. Кстати, за разговорами о войне Эдвина вдруг вспомнила, что давно не получала известий от тети Лиз, и решила ей написать: рассказать о новой жизни Джорджа в Голливуде и младших детях. Годом раньше тетка была в отчаянии, когда Эдвина сообщила ей о гибели Филиппа, и после этого их переписка оборвалась: наверное, из-за того, что доставлять письма через океан стало невозможно.
Она написала Элизабет уже после того, как Джордж вернулся в Лос-Анджелес, но ответ получила только после Рождества. К тому времени Джордж уже опять приехал домой, чтобы отметить праздник в кругу родных. Было опять множество рассказов о кинозвездах. Эдвина отметила, что за те несколько дней, что Джордж провел дома, он то и дело упоминал Хелен Горовиц, и заподозрила, что брат увлекся этой девушкой всерьез. Может, действительно стоит навестить его в Голливуде? Или не стоит: пусть наслаждается независимостью? Уже не мальчик, но еще не мужчина, в свои девятнадцать он считал себя человеком бывалым, искушенным, но она-то знала: в душе брат все тот же мальчишка-проказник и всегда им останется. За это она его и любила. Дома он без конца затевал игры с младшими. Девчонкам он привез красивые куклы и платья; Тедди достались ходули и новенький велосипед, а Эдвине – шикарная пелерина из серебристого песца. Она, правда, понятия не имела, куда можно носить такую роскошную вещь, но вспомнила, что похожая была когда-то у мамы, и примерила. Из зеркала на нее смотрела настоящая светская львица. Джордж настоял, чтобы она вышла в ней к праздничному завтраку в рождественское утро. Щедрый он и добрый, а шалил как ребенок, расхаживая по дому на ходулях, а затем отправился на них же поздравлять с праздником соседей – через общую стену сада.
Письмо из Хавермура, от поверенного Элизабет, Эдвина получила уже после того, как Джордж отбыл обратно в Лос-Анджелес. В своем официальном послании он сообщал, что леди Хикам скончалась в конце октября, но вследствие трудностей с пересылкой почты он не имел возможности сообщить об этом ранее. Выразив свои соболезнования, поверенный добавил, что им предстоит уладить наследственные дела. Несомненно, ей было известно, что лорд Хикам оставил земли и поместье своему племяннику, наследнику титула, однако по понятным причинам его личное состояние перешло к супруге, и, согласно воле и завещанию последней, теперь все доставалось ее племянникам. Поверенный назвал и примерную сумму, что им оставила в наследство тетя Лиз. Эдвина была поражена. Этих денег не хватило бы на бриллиантовые тиары и «роллс-ройсы», но при разумной экономии на них можно было безбедно прожить до конца дней. Бог услышал ее молитвы: мальчики могли выучиться и сделать карьеру, а девочки – найти себе мужей, которые станут о них заботиться. Для Эдвины эти деньги означали финансовую независимость на всю жизнь: ей не грозит участь приживалки при братьях и сестрах. Перечитывая письмо, Эдвина возносила молчаливую благодарность тетке, которую едва знала и так и не успела полюбить. Тетя Лиз их спасла; это был ее прощальный подарок. В наследство они получали гораздо больше того, что Эдвина выручила от продажи газеты, тем более что эта сумма, после того как ее аккуратно поделили на пятерых и поместили на банковские счета, совсем не казалась внушительной. Это был очень щедрый подарок.
– Боже, благодарю тебя! – прошептала Эдвина, складывая исписанный лист бумаги.
В столовую вошла Алексис и, заметив в руках сестры письмо, встревожилась:
– Что-нибудь случилось?
Она привыкла от телеграмм и писем ждать только дурных новостей, но Эдвина покачала головой.
– Нет… и да… тетя Лиз умерла, но перед смертью сделала нам щедрый подарок, всем пятерым!
Ей предстояло еще продумать, как разумно распорядиться деньгами, ради себя и ради детей.
Но на Алекс известие о наследстве, казалось, не произвело никакого впечатления. Она скорбно посмотрела на Эдвину и спросила:
– А от чего она умерла? Ее тоже убили?
– Не знаю. – Эдвина еще раз пробежала написанное глазами, ей стало стыдно – смерть единственной сестры их матери ее ничуть не опечалила. Но тетя Лиз была такой нервной и несчастной, что ее визит никому не доставил радости. – Здесь об этом не говорится, но, думаю, от какой-нибудь болезни: возможно, от «испанки».
В тот год страшная эпидемия поразила многих – как в Европе, так и в Штатах. Эдвина попыталась представить себе последние дни тети Лиз и не смогла. Удивительно, что она совсем ненамного пережила дядю Руперта.
– Какая она молодец, что подумала о нас. Правда, Алексис? – Эдвина улыбнулась, и девочка кивнула.
– Мы теперь богатые? – Алексис села возле сестры. – И мы можем переехать к Джорджу?
Но Эдвина лишь натянуто улыбнулась.
– Не думаю, что он обрадуется. Зато мы можем сделать ремонт в доме, нанять кухарку и садовника.
Прошлым летом уволилась миссис Барнс, и Эдвине из экономии пришлось все делать самой – приходившая раз в неделю прислуга помогала только с уборкой.
Сестра беспокоила Эдвину, и не только потому, что та хотела в Голливуд. Сама она была вполне счастлива дома, но даже в сонном Сан-Франциско становилось все труднее уследить за Алексис. Ее буквально пожирали глазами мужчины, и тринадцатилетней Алексис это нравилось, вне всякого сомнения, так что у ее сестры были все основания для тревоги.
– Я бы лучше поехала к Джорджу, – равнодушно заметила Алексис, играя роскошными светлыми локонами, ниспадавшими на плечи.
Эдвина в который раз подумала, как красивы ее братья и сестры. Но ведь и родители их были очаровательной парой. Но Алексис выделялась среди всех, и при одной лишь мысли, что она попадет в Голливуд, Эдвина холодела. Меньше всего ей хотелось отпускать сестру туда. Не хватало еще, чтобы тамошние записные сердцееды увивались за сопливой девчонкой!
Спустя несколько дней позвонил Джордж, и когда она сообщила ему новости о тете Лиз и наследстве, он решил, что они должны приехать к нему и отметить это событие. Потом, опомнившись, смутился и стал извиняться:
– Прости, ради бога, за бестактность. Наверное, мне следовало выразить сожаление?
Он сказал это так искренне, что Эдвина рассмеялась. Ей нравилось, что он всегда открыт в своих чувствах. Когда Джорджу было хорошо, он смеялся сам и заставлял смеяться всех вокруг, – и плакать, когда горевал. Так просто он был устроен!
– Я тебя не осуждаю, – призналась Эдвина. – Мне бы следовало скорбеть, но мне лишь немножко грустно, потому что она была единственной маминой сестрой, а вот наследству я искренне рада. Теперь я точно знаю, что в старости мне не придется сидеть на углу улицы с кружкой для милостыни!
– Я бы этого не допустил, – рассмеялся Джордж. – Впрочем, если возьмешь меня в долю…
– Даже не мечтай!
Оба расхохотались. Брат опять повторил приглашение, и Эдвина неожиданно для самой себя согласилась. Договорились, что они приедут к нему во время пасхальных каникул.
Когда она повесила трубку, Тедди, глядя на нее круглыми как блюдца глазами, спросил, правда ли она собирается сидеть на углу с кружкой. Эдвина звонко рассмеялась.
– Конечно, нет! Это просто шутка.
Зато Алексис буквально запрыгала от радости:
– Значит, мы все-таки поедем в Голливуд проведать Джорджа?
Она стояла перед Эдвиной, прекрасная, как видение, и та задумалась, не совершает ли роковой ошибки. Но они так обрадовались! В конце концов, они еще дети. Что с того, если Алексис выглядит гораздо взрослее и мужчины не дают ей прохода? Значит, придется не спускать с нее глаз.
– Может быть. Если будете паиньками. Я сказала Джорджу, что мы, возможно, приедем на Пасху.
Все дружно завопили от восторга и принялись прыгать по комнате. Эдвина от души веселилась. Какие они все хорошие. А ей незачем сожалеть о своей жизни. Все так просто…
Из Англии пришло еще два письма. Поверенный предлагал Эдвине лично прибыть в Хавермур уладить дела, но она ответила, что это совершенно невозможно.
Просто ни за какие коврижки не ступит на палубу корабля. Ее бросало в дрожь при одной мысли, что придется плыть по морю.
Как всегда, в годовщину смерти родителей они заказали службу в церкви, а остаток дня посвятили воспоминаниям. Джордж, правда, не приехал: не смог вырваться, потому что как раз начались съемки. Алексис в подарок на день рождения он прислал оригинальный комплект: платье и жакет. Теперь они всегда отмечали ее день рождения первого апреля, потому что праздновать пятнадцатого, в день гибели родителей, когда затонул «Титаник», казалось им кощунством.
Эдвина в «Магнине» купила сестре «взрослое» платье из тафты небесно-голубого цвета, с изящным воротничком и накидкой, и она им чрезвычайно гордилась. Увидев Алексис в этом платье, Эдвина едва не вскрикнула от восхищения. Свои роскошные светлые волосы она зачесала назад, открыв чистый лоб, и стала похожа на ангела.
Спустя несколько дней, когда Уинфилды садились в поезд до Лос-Анджелеса, не всякий мог бы их узнать.
– Держись, Голливуд! Мы едем! – радостно завопил Тедди, когда поезд медленно отошел от вокзала Сан-Франциско.
Визит к Джорджу в Голливуд превзошел даже самые смелые ожидания Алексис. Джордж встретил их на вокзале на арендованном «кадиллаке» и отвез в недавно выстроенный отель «Беверли-Хиллз». Это был настоящий дворец, обитель роскоши, на самой вершине холма. Джордж уверял, что здесь останавливаются все кинозвезды, так что в любую минуту можно встретить кого угодно. И они действительно видели, как в отель прибыл Чарли Чаплин, которого привез шофер-японец. Фанни и Алексис глазели по сторонам, а Тедди аж рот открыл, глядя на роскошные автомобили, и вопил что было сил:
– Смотри, Эдвина, это же «штуц-беркет»! А вот «роллс-ройс», «киссель», «пирс-эрроу».
Тедди едва не свернул себе шею, а девочек, и даже Эдвину, больше волновали наряды. Она купила себе несколько новых платьев, когда ходила по магазинам с Алексис. Из Сан-Франциско Эдвина взяла все самое лучшее и все равно казалась себе старомодной, как престарелая матрона. Все вокруг носили облегающие платья, сильно открывающие ноги, к чему Эдвина совершенно не привыкла, но тем не менее наслаждалась, рассматривая туалеты звезд. Джордж уговорил ее купить несколько модных шляпок, и вечером, когда они отправились на обед в «Сансет инн» в Санта-Монике, Эдвина выглядела не хуже голливудской звезды.
Временами Джордж так напоминал ей отца! Эдвина вспомнила, как он учил ее танцевать, когда она была маленькой, и попросила Джорджа показать, как танцуют фокстрот. Но на сей раз она не хотела грустить. Им было так весело! Теперь Эдвина понимала, почему Джордж здесь так счастлив. В Голливуде правили бал увлеченные молодые люди, которые несли в мир радость своими прекрасными кинокартинами. И все они, как на подбор, были талантливы, полны жизни и веселья. И вообще здесь все, похоже, так или иначе были частью киноиндустрии. Окружающие говорили только о кино, называли имена знаменитых актеров и режиссеров. Все что-то снимали – Джордж как раз постигал это мастерство под руководством Сэмюела Горовица. Этот мир завораживал и покорял. Дети пришли в восторг, когда Джордж повел их на последнюю комедию Мака Сеннета и на фильм с Чарли Чаплином. Они, наверное, за всю жизнь столько не смеялись. На ленч Джордж пригласил их в кафе в Оушен-парк, а потом, с разрешения Эдвины, в танцевальный зал «Дэнсленд» в Калвер-Сити. По дороге домой они заехали в отель «Александрия», чтобы поглазеть на звезд, которые обедали в ресторане. В этот вечер им повезло: там были Глория Суонсон, Лиллиан Гиш, Дуглас Фэрбенкс с Мэри Пикфорд! Ходили слухи, что у них серьезный роман, и Эдвина от души радовалась, наблюдая за звездной парой. Это было даже лучше, чем в кино!
Джордж сводил их и на студию Горовица, и дети целый день наблюдали, как брат работает над фильмом вместе с Уоллесом Бири. Работа кипела, все двигалось в сумасшедшем ритме, и Джордж объяснил Эдвине, что они должны закончить фильм меньше чем через три недели. Джордж хотел было представить сестру самому Сэму Горовицу, да того в тот день на студии не было, так что знакомство пришлось отложить.
Вечером они ужинали в отеле «Голливуд». Их так поразила элегантная роскошь, что было не до еды: глазели по сторонам раскрыв рты. Совершенно сразила их «девушка Джорджа», как назвал ее Тедди. Хелен Горовиц встретила их в мерцающем белом платье, облегавшем точеную фигурку. Светлые волосы аккуратно обрамляли лицо с кожей цвета сливок. Ростом она была почти как Джордж, только тонкая как тростинка и очень застенчивая, зато с прекрасными манерами. Своей наивной утонченностью Хелен была похожа на Алексис: та же воздушная красота и мягкие жесты, будто девушка не сознавала, какой эффект на окружающих производит. Хелен выросла в Лос-Анджелесе, но отец явно не хотел, чтобы она вращалась среди людей из мира кино, да и сама она предпочитала конные прогулки. Она пригласила их всех к ним на ранчо в долине Сан-Фернандо, но Эдвина мягко объяснила, что Алексис боится лошадей. Вот Тедди мог поехать, если бы не автомобили, которых было великое множество на здешних улицах. Наверняка по возвращении родной Сан-Франциско покажется ему скучным.
– Вы давно знаете Джорджа? – спросила у девушки Эдвина.
Красота Хелен удивительным образом сочеталась с простотой. Хорошенькая девушка, способная вскружить голову кому угодно, в очень дорогом платье – и никакого высокомерия. Джордж был с ней очень нежен и предупредителен. Эдвина наблюдала за ними во время танца – потрясающая пара! Оба молоды, здоровы и невинны, но не осознают, насколько красивы. Глядя на брата, Эдвина с удивлением отметила, как он повзрослел с тех пор, как покинул дом: настоящий мужчина.
– Как жаль, что отца нет в городе, – прощебетала Хелен. – Он уехал на неделю в Палм-Спрингс: там строят дом, но я знаю, что ему бы захотелось с вами познакомиться.
– Как-нибудь в другой раз, – ответила Эдвина, не спуская глаз с Джорджа, который встретил каких-то приятелей и вел знакомиться с сестрой.
Молодежь вовсю шумела, но Эдвине понравилась: ребята просто наслаждались жизнью, никого не задевали. В конце концов, все они из кинобизнеса, который призван доставлять людям радость. Чем бы они ни занимались – ей было отрадно наблюдать, как счастлив среди них Джордж.
Уезжать не хотелось, и они решили задержаться еще на несколько дней. Было очень интересно наблюдать за работой Джорджа в студии, и однажды один из режиссеров, заинтересовавшись Алексис, спросил Эдвину, нельзя ли снять девочку в эпизоде. Эдвина колебалась, но, к ее удивлению, этому решительно воспротивился Джордж. Алексис ходила мрачнее тучи почти до самого отъезда. Позже, когда Эдвина и Джордж смогли обсудить ситуацию, он объяснил, что для Алексис это было бы опасно:
– Зачем позволять им ее эксплуатировать? Она сама не понимает, насколько хороша. Тут все кажется невинной забавой, но это дело для взрослых. Позволишь сейчас – и она захочет сюда вернуться и пуститься во все тяжкие. Я-то уж насмотрелся, как это бывает, и не хочу для нее такой судьбы. И ты бы не захотела, если б видела, что тут творится.
Эдвина не возражала, но ее поразило, что брат оказался куда большим консерватором, чем она. Для юноши его возраста Джордж обнаруживал удивительную зрелость суждений и, похоже, нашел свою нишу в непростой жизни Голливуда. Эдвина гордилась братом, и, глядя на него, радовалась, что продала газету. Джордж никогда не был бы счастлив, потому что его место здесь. Она поступила правильно, как и Джордж, настояв на своем.
Пора было уезжать, и когда Эдвина выписывалась из отеля, остальные были мрачнее тучи и заставили ее пообещать, что приедут сюда еще.
– Ну, если Джордж не против…
Брат укоризненно посмотрел на нее и потребовал дать обещание, что они приедут, как только появится возможность.
– К тому времени я думаю обзавестись собственным жильем, и вы сможете жить у меня.
На деньги, унаследованные от тети Лиз, Джордж собирался купить небольшой коттедж, а пока он на пару с другом снимал квартиру на Беверли-Хиллз, в ближайшем пригороде Лос-Анджелеса. Планы у него были грандиозные, предстояло многому научиться – и впервые в жизни Джордж стал прилежным учеником. Сэм Горовиц дал ему шанс, и Джордж был готов грызть гранит науки день и ночь, лишь бы оправдать его доверие.
Джордж отвез гостей на вокзал, и они долго махали ему из окна уходящего поезда. Каникулы пролетели, как один восхитительный миг, как сладкий сон, как блеск мишуры, которую сорвал ветер. Они сидели в купе и в недоумении смотрели друг на друга: уж не приснилось ли им все это?
– Придет время, и я туда вернусь, – спокойно сказала Алексис, когда поезд на всех парах катил к Сан-Франциско.
– Мы все вернемся, – улыбнулась Эдвина.
Она давно так не развлекалась. Казалось, ей всего восемнадцать, а не почти двадцать восемь (как раз на следующей неделе исполнится). Она не собиралась праздновать – голливудских впечатлений хватит на год вперед.
– Нет, я хотела сказать, что буду там жить, – пояснила Алексис с таким видом, словно приняла решение и не намерена его менять.
– Как Джордж? – попыталась обернуть ее заявление в шутку Эдвина, но Алексис посмотрела на нее так, что стало ясно – девочка настроена всерьез.
Всю дорогу она молчала, а уже на полпути к дому вдруг хмуро спросила:
– Почему ты не разрешила, когда тот человек хотел снять меня в кино?
Эдвина опять попыталась отшутиться, но увидела в глазах сестры все ту же упрямую решимость, что прежде не замечала.
– Джордж сказал, что это плохая затея.
– Почему? – жестко спросила Алексис.
Эдвина не спешила с ответом – нужно было подобрать правильные слова.
– Наверное, потому, дорогая, что это мир взрослых, мир профессионалов, а не любителей, которые только сломают себе жизнь, взявшись за дело, которого не понимают.
Это был честный ответ, и Алексис, поразмыслив немного, казалось, успокоилась, но через некоторое время вдруг заявила:
– Я стану актрисой, и никто не сможет мне помешать!
Детские уста произнесли это с такой страстностью, что Эдвина даже поморщилась.
– Почему ты решила, что я стану тебе препятствовать?
– Ты уже это сделала!.. Но в следующий раз… в следующий раз все будет по-другому.
Алексис уставилась в окно, а Эдвина с изумлением посмотрела на Алексис. Кто знает? Может, девочка и права. Может, в один прекрасный день она вернется в Голливуд и будет работать с Джорджем. Бог даст, у нее все получится.
Потом ее мысли обратились к Хелен. Интересно, как сложится у них с Джорджем? Выйдет ли что-нибудь?
Уж больно разный у них статус… Всем им нашлось о чем подумать по дороге домой. Мало-помалу под стук вагонных колес Эдвина задремала. Давно спали младшие, сидевшая напротив Алексис упрямо смотрела в окно, не говоря ни слова, и можно было только догадываться, что у нее на уме.
Следующие четыре года в Голливуде оказались для Джорджа и его друзей киношников очень плодотворными. Вышли в прокат фильмы «Предатель», «Шейх», «Рай для дураков» Демилля, его же комедия «Зачем менять жену?». Киноиндустрия бурно развивалась и быстро становилась золотым дном для каждого, кто в ней преуспел. Под руководством и опекой Сэма Горовица Джордж поработал над дюжиной важных кинолент, освоив профессию помощника оператора и постепенно дойдя до третьего помощника режиссера. И вот теперь он начинал делать собственные фильмы, о чем давно мечтал. Обещание, которое он дал Эдвине, когда уезжал в Голливуд, теперь, в 1923 году, стало реальностью.
Горовиц даже «одалживал» молодого талантливого сотрудника студиям «Парамаунт» и «Юниверсал», и теперь Джордж знал там всех и вся, но еще лучше знал свое дело. Следуя примеру братьев Уорнер, Сэм Горовиц тоже подписал корпоративные бумаги, нанял целый штат сценаристов и режиссеров и первым отправился на Уолл-стрит, чтобы убедить серьезных людей вкладывать деньги в Голливуд, обещая фантастические прибыли. Мэри Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс вместе с Чарли Чаплином и Дэвидом Гриффитом учредили кинокомпанию «Юнайтед артистс», да и другие актеры не отставали. Поразительное было время! Эдвина обожала слушать рассказы Джорджа. Подумать только – ее младший брат исполнил свою безумную мечту! Он оказался прав: снимать кино совсем не то, что управлять газетой, и сумасшедший Голливуд куда больше соответствует его неуемному темпераменту, нежели сонный Сан-Франциско.
Уинфилды ездили навещать Джорджа по два-три раза в год и жили в его доме на Норт-Кресент-драйв. Джордж стал заметным человеком в городе и обзавелся экономкой, поваром и горничной. Фанни уверяла, что брат стал красивее самого Рудольфо Валентино, тот лишь смеялся, но Эдвина замечала, что даже голливудские дивы согласились бы с ее мнением. Брат был знаком с десятками актрис и начинающих звездочек, но по-настоящему дорожил только Хелен Горовиц, дочерью своего покровителя. Девушка стала еще красивее, отметила Эдвина, и каждое ее появление на публике было сенсацией. Вместе с элегантным Джорджем они производили фурор, когда появлялись в отеле «Кокосовая роща» или в каком-то фешенебельном ресторане. Казалось, девушка не обращала внимания ни на камеры, ни на восхищенные взгляды зевак. Эдвина как-то спросила Джорджа, почему Хелен не снялась ни в одном из отцовских фильмов. Оказалось, что тот предпочитает держать ее подальше от всей этой кухни: пусть остается зрителем. Хелен разбирается в кино, хорошо его знает, любит о нем поговорить, но для нее это просто забава.
Джордж говорил о Хелен так, что Эдвина поняла: юношеская дружба переросла в более глубокое чувство, – но выспрашивать не рискнула.
Уже дома, в Сан-Франциско, после того как Уинфилды посмотрели «Голливуд», Алексис уговаривала Эдвину купить билеты на «Жену фараона», но та пыталась объяснить, почему ей ни в коем случае не стоит смотреть этот фильм, зазвонил телефон. Джордж сообщил, что скоро состоится премьерный показ его нового фильма, а потом – грандиозный банкет. Пригласил он одну Эдвину, добавив с усмешкой:
– Тебе полезно удрать ненадолго от этих чудовищ.
Время от времени Джордж уже приглашал сестру куда-нибудь без эскорта, но на этот раз не получилось: в трубке раздался вопль такой силы, что спорить было бесполезно. В результате через две недели Эдвина отбыла в Голливуд в сопровождении всей оравы. К тому времени Алексис уже исполнилось семнадцать, и красотой она не уступала дочери Сэма Горовица. Правда, Алексис не стригла волосы и не носила серебряной парчи, но тем не менее была неотразима. Настоящая красавица. Ей смотрели вслед, и Эдвина порой шутила, что ей, наверное, придется нанять охранников, чтобы поклонники не выломали дверь их дома. Но Алексис не обращала внимания на ровесников: ей были интересны взрослые друзья Джорджа, потому что в их обществе ей было спокойнее. Фанни исполнилось пятнадцать, и она, как ни странно, была домоседкой: любила возиться в саду, что-нибудь печь и заниматься домашними делами.
Тедди в свои тринадцать уже поговаривал о Гарварде. Ему нравилось в Голливуде, но в мечтах он видел себя управляющим банком. Странный выбор, но своей неторопливой основательностью Тедди напоминал Эдвине Филиппа. В их семье только Джордж обладал неукротимым характерром и был просто создан для суматошного Голливуда.
На этот раз им пришлось опять остановиться в отеле «Беверли-Хиллз», потому что у Джорджа был полон дом гостей. Но дети – Эдвина по-прежнему называла их так, к вящему неудовольствию Алексис, – считали, что так даже интереснее. Здесь как раз остановились Пола Негри, Леатрис Джой, Ноа Бири и Чарли Чаплин. Увидев в холле отеля Уилла Роджерса и Тома Микса, Тедди и вовсе забыл, зачем оказался в этом месте.
Эдвина была очень польщена, когда брат пригласил ее на гала-вечер в «Пикфэр». В новом сногсшибательном платье от «Шанель» из золотой парчи она ощущала себя совсем юной, вопреки возрасту. Впрочем, ее фигура ничуть не изменилась, да и гладкая кожа без единой морщинки не выдавала возраст. По настоянию брата Эдвина подстриглась и теперь носила прическу «боб». В общем, когда входила в дом, который Дуглас Фэрбенкс выстроил для Мэри Пикфорд в качестве свадебного подарка, она с удовольствием заметила, как множество мужских взглядов обратилось в ее сторону.
– Что-то я не вижу Хелен, – заметила Эдвина, пригубив коктейль и глядя на танцующих.
Брат ни разу не упомянул о девушке, что было странно. Он появлялся с ней везде, где следовало появляться. И у него, и у нее по-прежнему имелись другие увлечения, но Хелен всегда была предметом его забот, владела его сердцем.
– Хелен в Палм-Спрингс с отцом, – спокойно ответил Джордж, взглянув на сестру. – Сэм считает, что нам больше не следует видеться.
– Почему?
Нацепив маску напускной веселости, брат явно страдал, что было на него непохоже!
– Он считает, что четыре года – достаточный срок. Нам нужно или пожениться, или расстаться. – Джордж со вздохом заменил у проходившего официанта пустой бокал из-под шампанского на полный. Сегодня он уже немало выпил, но гости точно так же пользовались случаем – обычная практика с тех пор, как три года назад был принят «сухой закон». Бары ушли в подполье, и лишь на частных вечеринках контрабандные алкогольные напитки лились рекой. Похоже, «сухой закон» многих сделал либо алкоголиками, либо наркоманами. К счастью, Джордж не проявлял особой любви к выпивке: просто сегодня его одолевала тоска.
– Тогда почему ты на ней не женишься? – Шампанское придало Эдвине решимости, и она спросила наконец о том, о чем давно хотела. – Ты же любишь ее, правда?
Он кивнул и грустно улыбнулся.
– Люблю, но жениться не могу.
Эдвина изумилась.
– Почему?
– Подумай, какие пойдут разговоры! Будто я женился на ней для того, чтобы быть поближе к Сэму… из-за работы. – Он грустно взглянул на сестру. – Дело в том, что полгода назад Сэм предложил мне стать его компаньоном, но, как я понимаю, нужно выбирать: или Хелен, или работа. Если я на ней женюсь, мне наверняка придется покинуть Голливуд, чтобы народ не думал, будто я женился из корыстных побуждений. Наверное, мы бы поселились в Сан-Франциско. Но что я буду там делать? Я ничего не умею, кроме как снимать кино. Только кому это нужно в Сан-Франциско? Вряд ли я найду там приличную работу. А деньги тети Лиз я уже потратил. Как же я буду содержать жену?
Здесь у Джорджа был неплохой доход, но за пределами Голливуда его талант ничего не стоил. Придется распрощаться с комфортом, автомобилем последней модели, дорогими вечеринками, но главное – с публикой и киноиндустрией.
Джордж поставил пустой бокал на поднос официанта, но другой брать не стал: сегодня напиваться не хотел. Ему просто нужно было облегчить душу: выплакаться на плече у сестры, – хоть вечеринка в честь премьеры – не лучший для того момент.
– Но это же глупо! – возмутилась Эдвина, глядя в его несчастные глаза. – Сэм знает тебе цену, потому и хочет сделать своим партнером. В твоем возрасте и уже такой успех – это же невероятно! Мало кто в Голливуде может похвастать столь стремительной карьерой!
– И столь же печальной, – усмехнулся Джордж. – Эдвина, я не могу на это пойти. Что, если и Хелен решит, будто я женился на ней из-за этой самой карьеры?
– А с ней ты говорил?
– Нет, только с Сэмом, и он сказал, что примет любое мое решение, но считает, что наш роман слишком затянулся и Хелен пора замуж. Ей уже двадцать два. Если она не выйдет за меня, значит, ей следует найти кого-то другого.
Эдвина понимала, откуда у него этот страх, но считала, что выход есть, и весь вечер пыталась внушить эту мысль брату.
Джордж провожал ее до отеля в своем «линкольне», и она опять пыталась его переубедить:
– Если любишь, женись, не трать время на девиц, которые тебе безразличны. Никогда не знаешь, что ждет за поворотом. Жизнь дала тебе шанс – так хватай его! – У нее на глазах выступили слезы, и Джордж понял, что она говорит о Чарлзе, которого, похоже, любит до сих пор. – Ты хочешь заниматься любимым делом? Тогда наплюй на сплетни, женись и становись компаньоном Горовица.
Эдвина положила руку ему на плечо и уже мягче добавила:
– Жизнь столько тебе дала! Все, о чем ты только мог мечтать, и даже больше. Хватай удачу, держи ее крепко, люби ее и будь благодарен за все, что у тебя есть. Делай то, что хочешь… и не трать время зря, выдумывая один смехотворный предлог за другим. Тебе не место в Сан-Франциско. Твое место здесь, в этом безумном мире, где ты уже преуспел!
Эдвина страстно хотела, чтобы у Джорджа было все, чего лишилась она. Она ни о чем не жалела, но ей пришлось отказаться от личного счастья ради детей. Так пусть у них сбудутся мечты, пусть у них будет все, что только может предложить жизнь.
– Ты правда так считаешь, сестренка?
– Конечно! Я считаю, что ты заслуживаешь всего, чего хочешь. Я люблю тебя, глупыш!
Эдвина ласково взъерошила его набриолиненные волосы, и он в ответ взлохматил ее прическу. Ему очень нравилась ее стрижка – с ней сестра была не хуже любой голливудской звезды. Жаль, что она так и не вышла замуж. Разгоряченный шампанским, Джордж, воспользовавшись моментом откровенности, осмелился задать сестре вопрос, который давно мучил его.
– Скажи, а ты не жалеешь, что ради нас пожертвовала всем?
Эдвина рассмеялась в ответ.
– Как я могу жалеть о годах, потраченных на тех, кого люблю? Сначала я просто выполняла свой долг. Но знаешь, что самое забавное? Именно вы сделали меня счастливой. Разумеется, мне жаль, что мы с Чарлзом не поженились, но все равно я жила не зря.
Она говорила о себе так, словно жизнь уже прожита. В каком-то смысле так оно и было. Еще пять лет – и Тедди отправится в Гарвард. Фанни и Алексис, наверное, выйдут замуж. А Джордж уже выбрал свою дорогу – конечно, сейчас он на распутье, но все рано или поздно как-нибудь да устроится. А Эдвина останется одна, потому что ее дорогие подопечные станут взрослыми, и ее забота им будет больше не нужна. Но сейчас ей не хотелось об этом думать.
– Я ни о чем не жалею, – повторила Эдвина, а потом наклонилась и поцеловала брата в щеку. – Но знаешь что? Поезжай-ка в Палм-Спрингс, сделай предложение Хелен и скажи Сэму, что готов принять его предложение.
– Ты самая лучшая сестра на свете! – воскликнул Джордж, а потом, провожая ее в отель, подумал, каким счастливцем был бы тот мужчина, что женился бы на ней.
Иногда его мучило чувство вины из-за того, что она не вышла замуж. Ему казалось, что все они требовали от нее слишком много, вели себя как последние эгоисты, а она… Додумать он не успел: их взору предстало такое, отчего оба на миг онемели. Вестибюль отеля пересекала Алексис, в сером атласном платье старшей сестры, с серебряной лентой и белым пером в высокой прическе. Ее рука покоилась на локте высокого привлекательного мужчины, которого Эдвина не знала, зато знал Джордж. Они явно возвращались с вечеринки. Алексис не замечала никого вокруг; не заметила и сестру с братом.
– Господи! – ужаснулась Эдвина: Алексис должна быть в номере, в постели. – Кто это?
Мужчине, изрядно подшофе, на вид было лет пятьдесят, и несомненно, он возлагал на спутницу определенные надежды.
Стиснув зубы, Джордж пошел навстречу парочке, вполголоса поясняя на ходу:
– Это Малкольм Стоун, известный ловелас и сукин сын. Все время увивается за юными девушками, но я убью эту скотину прежде, чем он доберется до Алексис. Вообразил себя звездой, хотя и снялся-то всего в паре фильмов.
– Стоун! – прокатился по вестибюлю громовой оклик Джорджа.
Парочка застыла на месте. Алексис обернулась и с ужасом увидела перед собой брата. Она предполагала вернуться домой прежде сестры, но на танцах было так весело, что она потеряла счет времени. Она уже несколько раз видела этого импозантного мужчину в отеле, и на третий раз, когда они представились друг другу, он спросил, не родственница ли она Джорджа Уинфилда из «Горовиц пикчерс». Она ответила утвердительно, и тогда он повел ее на ленч в ресторан отеля, благо остальные члены семьи Алексис отправились смотреть смоляное озеро Ла-Брея.
– Какого черта тебе нужно от моей сестры? – процедил Джордж, приблизившись к парочке.
– Ничего особенного, юноша, мы просто повеселились в отеле «Голливуд», и вот теперь я провожаю даму. Все было очень прилично, не так ли, дорогая? – Он старался говорить с британским акцентом, и Эдвина, даже стоя в некотором отдалении, видела, что Алексис от него без ума.
Странно, что она, такая застенчивая, предпочитала мужчин постарше.
Малкольм покровительственно улыбнулся спутнице, но только наивная Алексис не заметила, какие ледяные у него глаза.
– А ты знаешь, что ей всего семнадцать? – Джордж аж дымился от ярости, да и Эдвина начинала закипать: это ж надо – улизнуть, пока ее не было!
– А-а, – усмехнулся Стоун. – Кажется, вышло маленькое недоразумение. – Он снял руку Алексис со своего локтя, словно какое-то насекомое. – А кто-то, кажется, сказал, что скоро двадцать один?..
От стыда Алексис покраснела до корней волос, зато Малкольм нисколько не смутился. Он догадывался, что она гораздо моложе, но когда его это останавливало?
– Прости, старина. Ты уж не брани эту очаровательную юную леди слишком сильно: перед моим обаянием сложно устоять.
Но Джордж был настроен решительно:
– Держись от нее подальше!
– Ладно, как скажешь.
Отвесив всем троим низкий шутовской поклон, Стоун поспешил покинуть отель.
Теперь настала очередь Алексис. Смерив сестру гневным взглядом, Джордж схватил ее за руку и потащил в номер Эдвины. Девушку так напугало сердитое лицо старшей сестры, что она заплакала.
– Какой бес в тебя вселился, что ты решила с ним загулять, скажи на милость? – Джордж был в ярости – они никогда не видели его таким! Он всегда заступался за младших, когда Эдвина бранила их слишком строго. Но только не в этот раз. Сейчас ему хотелось ее хорошенько отшлепать, хотя она была слишком взрослая для таких наказаний, да и Эдвина, конечно же, ему бы не позволила. Ему хотелось ее задушить! Подумать только, пасть добровольной жертвой пройдохи Малкольма Стоуна! – Да ты хоть знаешь, что это за тип? Насквозь лживый негодяй, который ради карьеры в Голливуде перешагнет через кого угодно!
Но Алексис рыдала уже в полный голос, отчаянно вырываясь.
– Он совсем не такой! Вы не знаете! Он считает, что я должна сниматься в кино вместе с ним! Ты мне такого ни разу не говорил, Джордж!
Губы у нее побелели от злости, слезы катились градом из ее глаз.
– Ты чертовски права: я тебе никогда такого не говорил! И сейчас не позволю общаться с таким отребьем, как Стоун. Да тебя просто разжуют и выплюнут. Думаешь, ты у него первая? Уверяю тебя: даже не сто первая!
– Какие гадкие слова! И сам ты гадкий! – вопила Алексис, пока Джордж едва ли не силой втащил ее в гостиную их номера, и с рыданиями повалилась на стул.
Эдвина хмуро взирала на них обоих, потом спросила:
– Могу я вмешаться и выяснить, почему ты без моего разрешения отправилась с ним на вечеринку?
Алексис опять зарыдала, комкая носовой платок.
– Потому что знала: ты не разрешишь!
– Что вполне разумно, – холодно заметила Эдвина. – А сколько лет тому джентльмену?
– Тридцать пять, – буркнула Алексис, и Джордж презрительно фыркнул.
– Ничего себе! Да этому старому пню как минимум пятьдесят! Господи, ты что, с луны свалилась?
Эдвина понимала, что Джордж несправедлив к младшей сестре: она выросла в тихом сонном городе, которому далеко до Голливуда, царства роскоши и греха. Прожив здесь столько лет, брат, разумеется, с первого взгляда мог угадать негодяя или развратника.
– Ты хоть понимаешь, что он мог с тобой сделать? – Джордж в отчаянии обернулся к Эдвине. – Объясни хоть ты ей! А то не посмотрю, что у нее день рождения, и отправлю домой.
Они решили отметить день рождения Алексис в Лос-Анджелесе, во время пасхальных каникул, но настроение было испорчено выходкой девушки. Эдвина как следует ее отчитала, но беда в том, что внешность делала Алексис очень заметной. Даже здесь, в Голливуде, на нее глазели без зазрения совести. Так, едва улеглась шумиха с Малкольмом Стоуном, как в вестибюле отеля к ней подскочил агент из «Фокс продакшн» с предложением сняться у них. Эдвина, слава богу, была рядом и вежливо отклонила предложение, а Алексис умчалась в номер, обливаясь слезами, с воплями, что сестра ее душит и хочет погубить ее жизнь… Она провалялась в постели весь день, и Джордж, когда заехал за ними вечером, был поражен. Алексис не была такой! Да, она всегда отличалась от других, росла сложным ребенком, но такой бунтаркой стала только здесь, в Голливуде. Несмотря на природную робость и, возможно, не вполне осознанное отношение к своей внешности, она умирала от желания стать кинозвездой!
– Может, все дело в возрасте? – предположила Эдвина, когда они с Джорджем остались одни. – А еще в привлекательности. Даже страшно становится. Ей делают предложения одно заманчивее другого, а мы твердим: «Нельзя, нельзя». Мужчины падают к ее ногам, а мы: «Сиди дома!» В ее глазах мы какие-то изверги… по крайней мере я. Не очень-то это весело.
До сего дня Джордж даже не догадывался, как нелегко ей приходилось! Воспитание детей, оказывается, куда труднее, чем он полагал.
– И что нам теперь делать?
– Думаю, надо вернуться домой. Будем надеяться, что там она придет в себя а потом, даст бог, встретит достойного молодого человека и выйдет замуж. Тогда ее красота станет его головной болью, а не нашей.
Они рассмеялись, а потом Джордж заметил, озадаченно покачав головой:
– Надеюсь, у меня не будет дочерей.
– А я, напротив, желаю тебе обзавестись целой дюжиной! – заявила Эдвина. – Кстати о дочерях. Как дела с Хелен? Почему ты не в Палм-Спрингс?
– Я звонил. Сейчас они в гостях у друзей в Сан-Диего. Я оставил для нее записку у портье в отеле, но придется ждать, когда они вернутся. Кстати, очень жаль, что вы так и не познакомились с Сэмом.
– Ничего, как-нибудь в другой раз. А ты смотри не испорти себе жизнь. Помни о том, что я тебе сказала, и поступай правильно.
– Слушаюсь, мэм. Вот бы внушить все это еще и нашей сестрице.
Проплакав целый день, Алексис наконец успокоилась, и они смогли отпраздновать ее день рождения. У них оставался еще один день в Лос-Анджелесе, и Эдвина хотела отвести Тедди и Фанни на съемочную площадку к Джорджу, который снимал очередной фильм. Брат был в конторе, но зато им посчастливилось увидеть Лиллиан Гиш, так что день прошел не зря. Наблюдая за братом в рабочей обстановке, Эдвина наконец решилась спросить, не хотел бы он когда-нибудь снять Алексис.
Подумав немного, Джордж со вздохом откинулся на спинку стула.
– Не думал об этом. А почему ты спрашиваешь? Решила стать ее агентом?
Эдвина рассмеялась его шутке, потом серьезно ответила:
– Нет. Просто я заметила, что кино манит ее точно так же, как когда-то тебя. Только ты хотел снимать, а она – сниматься. Может, не сейчас, чуть позже… Ты мог бы приободрить ее, сказал что-нибудь…
– Не знаю, стоит ли! Здесь столько всего… Ты действительно хочешь, чтобы она узнала изнанку этой красивой жизни?
Джорджу этого бы не хотелось. И собственным детям, если они у него будут, он никогда бы не пожелал карьеры кинозвезды. Как и Сэм, например, который не хотел, чтобы его дочь снималась в кино.
– Хелен отец уберег от этого, – заметила Эдвина, и брат кивнул.
– Это правда, но она другая. Хелен никогда не стремилась к славе. Отец скорее посадил бы ее под замок, чем позволил появиться на экране.
– Вот как?.. Ладно, забудь.
– Где Алексис?
– В номере: ей что-то нездоровилось.
– Ты уверена?
Теперь Джордж был готов подозревать каждого, кто положил глаз на его бедную сестричку. Эдвина даже посмеялась над его страхами, когда они возвращались на съемочную площадку, чтобы забрать младших.
Потом Джордж повез их обедать, и, прежде чем вернуться в контору, отвел их в отель. Они поднялись в свои номера, но Алексис там не было. Эдвина отправила Тедди к бассейну, но тот скоро вернулся и объявил, что сестры там нет.
Фанни тем временем начала собирать вещи к отъезду, чтобы помочь Эдвине. Уже близился вечер, но Алексис так и не появилась. Эдвина встревожилась не на шутку. Ей не хотелось думать плохо о младшей сестре, но… Робкая, замкнутая девочка, которая в детстве боялась всего на свете, всегда держалась поближе к взрослым, словно искала защиты. Не изменила этой привычке она и сейчас. Она так и не оправилась после смерти Филиппа: эту потерю она переживала даже болезненнее, чем смерть родителей. Она испытывала странную привязанность к мужчинам в годах, словно искала замену отцу.
Наконец Эдвина не выдержала и позвонила Джорджу, дрожащим от тревоги голосом сообщила, что Алексис пропала. Тот мгновенно примчался в отель и тут же развернул бурную деятельность. Раздавая направо и налево зеленые бумажки, уже через двадцать минут он знал все и был в ярости: Алексис уехала в Розарита-Бич с Малкольмом Стоуном на арендованном лимузине. Отель по ту сторону мексиканской границы был настоящим притоном для любителей алкоголя, азартных игр и прочих неблаговидных занятий.
– Господи… – расплакалась Эдвина. – Джордж, что же нам делать?
– Что делать? – взвился он. – Ехать в Мексику, вот что. Даст бог, мы будем там раньше и разыщем ее. А потом я убью этого гада.
К счастью, Эдвина хорошо знала брата. Схватив пальто, она бросилась вслед за ним, наказав Тедди и Фанни ни под каким видом не выходить из номера и предупредив, что вернется поздно.
Она выбежала, когда Джордж уже подрулил к отелю, а через несколько минут они мчались на юг. Было без двадцати одиннадцать, когда перед ними предстал стоявший на самом пляже отель, сверкавший огнями и гремевший музыкой. У входа были припаркованы дорогие американские автомобили: из Лос-Анджелеса сюда приезжало немало желающих как следует напиться и весело провести время.
Они буквально влетели в отель, и Джордж уже собирался вламываться во все номера подряд, но, к счастью, беглецы обнаружились в баре. Малкольм Стоун, хорошенько набравшись, резался в рулетку, а Алексис, тоже нетрезвая, сидела рядом. Увидев Эдвину с Джорджем, она чуть не упала в обморок. В два шага подскочив к столу, где играли в рулетку, Джордж схватил сестру за руку и потащил за собой.
– О-о… я… – Говорить она не могла: все произошло слишком быстро.
Малкольм Стоун оторвался от игры и усмехнулся, сверкнув ослепительной голливудской улыбкой:
– Какая встреча!
– Похоже, я плохо тебе объяснил, как обстоят дела, в прошлый раз. Алексис всего семнадцать. Если ты еще раз к ней подойдешь, я вышвырну тебя из города, а потом засажу в тюрьму. О карьере можешь забыть уже сейчас. Надеюсь, на сей раз тебе ясно?
– Более чем. Приношу свои извинения. Должно быть, в прошлый раз я недопонял…
– Вот и отлично, – прошипел Джордж, снимая фрак и бросая его на стул.
Никто не успел понять, как голливудская челюсть холеного джентльмена оказалась под столом, а ее обладатель рухнул на четвереньки.
В мертвой тишине присутствующие изумленно пялились на него, а Джордж тем временем схватил фрак, взял Алексис за руку, и все вместе они покинули бар.
Всю дорогу до Лос-Анджелеса Алексис рыдала, но не потому, что боялась наказания: ей было очень страшно и стыдно. Мало того, что стала участницей унизительной сцены, она вдруг поняла, что Малкольм не собирается везти ее обратно. Тревожная догадка едва забрезжила в ее мозгу, когда в баре, как рыцарь-спаситель, появился Джордж и твердо заявил:
– Это твой последний приезд. Ты совершенно отбилась от рук, тебе нельзя доверять. На месте Эдвины я отправил бы тебя в монастырь. Твое счастье, что я не живу с вами.
Всю дорогу от мексиканской границы он кипел гневом. Уже в отеле, после того как Алексис отправили спать, а себе налили выпить, он еще больше удивил Эдвину:
– Господи, неужели она не понимает, что нужно было этому подонку? Не хватает еще, чтобы через девять месяцев она принесла в подоле. – Сделав глоток, он рухнул на кушетку.
– Джордж! Она же твоя сестра, – заметила Эдвина с неодобрением.
– Извини. А чем, по-твоему, это закончилось бы? Неужели до нее никак не дойдет?
– Думаю, на этот раз дошло.
Алексис выговорилась, пока готовилась ко сну. Эдвина уложила ее в постель, подоткнув одеяло, точно малому ребенку. В том-то все и дело: в Алексис словно сосуществовали два человека: взрослая женщина и капризная девчонка… Наверное, такой она останется навсегда. В своей совсем еще короткой жизни она пережила такие потери, которых ей никто не мог возместить. Она искала то, чего получить не могла: мать, отца, старшего брата. Она никогда не забудет ту страшную ночь, когда ее в обнимку с куклой бросили в шлюпку за считанные минуты до того, как корабль пошел ко дну.
– Он обещал ей, что вечером отвезет домой, – продолжила Эдвина.
Джордж потягивал виски, прижимая одну руку к груди. После нескольких часов за рулем и встречи с искусственной челюстью Малкольма рука болела.
– Она как раз сообразила, что он ей врет, и тут появляемся мы, прямо как в кино.
– Ей необыкновенно повезло. С такими, как Малкольм Стоун, глупо рассчитывать на благоприятный исход. Клянусь, я его убью, если еще раз посмеет к ней подойти!
– Не посмеет. Завтра мы вернемся в Сан-Франциско, а к тому времени, как соберемся к тебе опять, он благополучно забудет про нее. Ну и вертеп этот твой Лос-Анджелес! – Эдвина улыбнулась, а Джордж рассмеялся.
По крайней мере все закончилось хорошо: сестра цела и невредима, – и они радовались, что вовремя ее нашли.
– Но знаешь что? – продолжила Эдвина и лукаво сверкнула глазами. – Я, конечно, ужасно старомодна, но мне здесь нравится.
– Так оставайся! – рассмеялся Джордж. – А я займусь поисками подходящего джентльмена, чтобы выдать тебя наконец замуж. Думаю, какой-нибудь старичок вдовец найдется.
– Отличная мысль! Кого-нибудь вроде Малкольма Стоуна? Заманчивая перспектива!
– Уверен, тут есть и поприличнее.
– Отлично. Дай знать, когда отыщешь такого. – Эдвина встала и потянулась. Ночь выдалась долгой, оба очень устали. – А пока я возвращаюсь в Сан-Франциско, где самое крутое развлечение разве что званый обед в «Крокерс», а покупка нового автомобиля или попытка подмигнуть чужой жене во время премьеры оперы – основание для скандала!
– О господи! – вздохнул Джордж. – Неудивительно, что я смылся оттуда.
– Но там по крайней мере, – возразила Эдвина, провожая его до дверей и отчаянно зевая, – еще никто не пытался похитить твою сестру.
– Очко в пользу Сан-Франциско. Спокойной ночи, сестренка!
– Спокойной ночи, дорогой. И спасибо за помощь.
Джордж поцеловал сестру в щеку и спустился к машине: после сегодняшней безумной езды его любимый «линкольн» был весь в грязи. Домой он ехал медленно, размышляя о том, как ему не хватает Хелен и какая молодчина его старшая сестра.
Через два месяца Джордж неожиданно нагрянул в Сан-Франциско. Эдвина терялась в догадках. Он давно не звонил, и она предполагала, что брат очень занят. Оказалось, он приехал, чтобы сообщить новость: он сделал Хелен предложение, и она его приняла. Джордж сиял от счастья, когда говорил об этом, а Эдвина даже всплакнула от радости. Она так была за них рада!
– А партнерский договор с Сэмом?
Эдвина вдруг встревожилась, но он лишь усмехнулась. Она знала, как важно для брата иметь возможность работать с таким мастером своего дела, как Сэм Горовиц. Он не должен потерять любимую женщину и лишиться работы!
– Хелен сказала почти то же самое, что и ты тогда, а Сэм и вовсе объявил меня ненормальным. Он давно убедился, что я люблю его дочь, и решил подтолкнуть меня к более решительным действиям.
Джордж сиял, и Эдвина вскрикнула от радости.
– А когда свадьба?
– В сентябре. Хелен считает, что раньше никак не получится: это будет свадьба века, совершенно в голливудском стиле, – рассмеялся Джордж. – Обещал быть сам Сесил Демилль. Но приехал я не только из-за предстоящей свадьбы.
– В чем дело? – насторожилась Эдвина.
– У нас застопорились съемки – не можем найти актрису. Нужно особенное лицо. Судя по тому, чего хочет Сэм… Прямо не знаю, как сказать… – Он смущенно замолчал, и она нахмурилась, не понимая, куда он клонит. – Что скажешь, если мы попробуем Алексис?
Эдвина была потрясена. Когда-то они подняли на смех представителя другой компании, который предлагал ей роль, а теперь вот Джордж хочет того же! Но сейчас, по крайней мере, можно не беспокоиться за безопасность: брат возьмет сестру под свое крылышко.
– Может, ты сочтешь меня сумасшедшим, но она действительно идеально подходит на эту роль. И потом, она меня забросала письмами: мечтает сниматься в кино. Как знать? Вдруг она права и у нее талант?
– Не знаю… – Эдвина колебалась. – Ты же сам был категорически против, даже заявил, что она больше не появится в Лос-Анджелесе. Что изменилось?
– Я не хотел, чтобы ее эксплуатировали, чтобы она пошла по тому же пути, что и многие другие начинающие актрисы. Но если мы подпишем с Алексис эксклюзивный контракт, то сможем контролировать ситуацию. Если, конечно, сможем контролировать саму Алексис. – Джордж с надеждой взглянул на старшую сестру. – Как думаешь, она будет вести себя прилично?
В его памяти еще были свежи воспоминания о том, как пришлось вырывать Алексис из лап Малкольма Стоуна. Повторения этой ситуации он не хотел. Бешеную езду по дорогам Мексики он запомнит навсегда.
– Куда она денется, если с нее глаз не спускать? Ей нужно знать, что о ней заботятся, что ее любят, вот и все.
Слова сестры его рассмешили.
– Вот и отлично! Приставлю к ней телохранителя.
– Когда вы хотите начать?
– Думаю, в конце июня, а к сентябрю она уже освободится.
По мнению Эдвины, время вполне удачное: Алексис спокойно закончит школу, а у младших будут летние каникулы. Алексис не собиралась в колледж – мало кто из девочек хотел продолжать образование, – да и Фанни тоже останется дома.
– На Тахо поехать в этом году уже не получится, но вы сможете провести несколько дней в Каталине или Дель Коронадо, подышать морским воздухом. Что скажешь? Рискнем сделать из Алексис актрису?
Эдвина задумалась, меряя шагами комнату, потом выглянула в окно, в сад. Там, рядом с цветами, которые посадили они, вовсю цвели мамины розы.
– Наверное, мы должны дать ей шанс, иначе она нас не простит. Алексис заслуживает большего, чем может предложить ей Сан-Франциско. Только посмотри, какая она красавица! – Эдвина с гордостью улыбнулась брату, а он подумал, что сестра сейчас так похожа на их мать. – Не знаю, Джордж. Может, мы потом пожалеем об этом, но… пусть попробует. А если опять выкинет какой-нибудь фортель, я верну ее сюда и посажу под замок на всю оставшуюся жизнь. – Оба рассмеялись, но потом Эдвина серьезно добавила: – Я думаю, что каждый имеет право испытать удачу. У тебя же получилось…
– А как насчет тебя? – Он взял ее руки в свои.
– А я и так счастлива… Пусть попробует она.
Подошло время обеда, когда они, наконец, призвали на семейный совет Алексис, которая как раз вернулась из похода по магазинам. Ни Алексис, ни Фанни не отличались прилежанием к учебе. Интеллектуалами в их семье всегда считались Эдвина и Филипп. Джордж добился несомненного успеха в Лос-Анджелесе благодаря живости ума и общительности – в Голливуде он нашел свое истинное призвание и нисколько не жалел о том, что бросил университет.
– Что-то случилось? – встревожилась девушка, глядя на сестру и брата: уж больно загадочный был у них вид.
– Нет-нет, – ласково улыбнулась сестре Эдвина. – Джордж хочет тебе кое-что сказать. Тебе понравится.
Алексис, по-настоящему заинтригованная, приободрилась.
– Ты женишься?
Он кивнул, радостно улыбаясь.
– Но это еще не все. Свадьба в сентябре, а вот в конце июня ожидается другое событие… Мы с Эдвиной хотели тебе кое-что предложить.
У нее вытянулось лицо – бедняжка была уверена, что ее хотят послать в какой-нибудь пансион. Не очень веселая перспектива…
– Как ты смотришь на то, чтобы приехать в Лос-Анджелес и сняться в фильме?
Она смотрела на него, не веря собственным ушам.
– Это что, шутка такая? – Алексис быстро обернулась к Эдвине. – И что, ты разрешаешь?
Эдвина и Джордж рассмеялись, а девушка вскочила с дивана, подбежала к брату и повисла у него на шее, едва не задушив.
– Ладно-ладно… – Он высвободился из объятий и погрозил ей пальцем. – Но вот что я тебе скажу: благодари Эдвину – если бы не она, я бы не стал рисковать, учитывая твой авантюрный характер.
Алексис потупилась: ей было стыдно вспоминать то унижение, которому ее подверг Малкольм Стоун.
– Если выкинешь что-нибудь в том же роде, – добавил Джордж, – посажу под замок. Так что веди себя прилично.
Она снова бросилась к нему с объятиями, а он смеялся.
– Обещаю, Джордж… Обещаю, что буду паинькой. А мы останемся там жить, когда съемки закончатся?
Об этом они как-то не думали…
– Наверное, придется вернуться в Сан-Франциско: ведь Фанни и Тедди должны пойти в школу.
– Но ведь можно ходить в школу и там, – тут же нашлась Алексис, но это была отдельная тема для обсуждения. И тогда у нее возникла идея получше: – А что, если я останусь жить с тобой и Хелен?
Джордж застонал, а Эдвина рассмеялась.
– Тогда к Рождеству я или разведусь, или сяду в тюрьму за убийство. Не знаю, как Эдвине удавалось с нами справиться. Нет, тебе решительно нельзя жить у нас.
Алексис надулась, но у нее тут же возникла еще одна, совершенно замечательная мысль:
– Но если я стану кинозвездой, то смогу купить собственный дом? Как Пола Негри? Заведу толпу горничных, дворецкого… собственный автомобиль… и двух ирландских борзых!
Выплывая из гостиной, точно во сне, она уже видела перед собой все это. Улыбнувшись, Джордж развел руками.
– Как бы нам об этом не пожалеть! Знаешь, я предупредил Сэма, что, если наша сестра собьется с пути, отвечать ему.
– И что он ответил? – усмехнулась Эдвина.
– Сказал, что уже исполнил свой долг перед Богом и страной, и теперь его дочь и моя сестра – моя головная боль.
– Ответ разумного человека.
Младшие тоже обрадовались, когда Эдвина объявила, что Джордж женится на Хелен, а уж при известии, что они снова поедут в Лос-Анджелес и что Алексис будет сниматься в кино, и вовсе пришли в восторг. Эдвина немного опасалась, что Фанни станет завидовать, но девочка со счастливой улыбкой бросилась обнимать сестру и только спросила, можно ли и ей посмотреть на съемки.
– Но мы же вернемся домой, правда? Сюда, в Сан-Франциско?
Она ничего другого не хотела: родной дом, который она так любила и где жила с рождения, все такое милое, уютное, привычное…
– Конечно, Фанни! – успокоила девочку Эдвина. Куда лучше, чем планы Алексис переехать в Голливуд и обзавестись парой ирландских борзых!
Успокоившись, Фанни со счастливой улыбкой вернулась на свое место за столом, а Эдвина в который раз удивилась – какие же разные по характеру ее родные сестры!
Они приехали в Лос-Анджелес две недели спустя, но на этот раз остановились у Джорджа из опасения, как бы Алексис опять не поддалась искушению. И Эдвине было чем заняться в его огромном доме: хотя бы навести порядок. Брат взял для нее автомобиль напрокат. Тедди же, завзятый лошадник, сразу же бросился в конюшню. На следующий день, когда Эдвина наблюдала, как он скачет верхом, к ней подрулил лимузин, длинный черный «роллс». Она не сразу разглядела, кто сидел на месте шофера, но тут дверца распахнулась, и перед нею возник высокий, широкоплечий мужчина с белоснежной гривой волос. Обернувшись, он, словно чего-то выжидая, уставился на Эдвину. В темно-синем шелковом костюме, который деликатно подчеркивал фигуру, с коротко стриженными темными волосами, она казалась стройной и хрупкой как тростинка. Эдвина как раз курила сигарету, но вдруг смутилась – слишком внимательно рассматривал ее мужчина. Только сейчас до нее дошло, кто это. Бросив сигарету, она протянула ему руку и виновато улыбнулась.
– Простите: не хотела показаться невежливой. Вы ведь мистер Горовиц?
Он задумчиво улыбнулся, продолжая ее рассматривать. Красивая женщина, в ней чувствуется порода. Он давно хотел познакомиться с сестрой Джорджа, но все как-то не получалось. Ему нравился будущий зять, его убеждения, принципы и вкусы, и он понимал, что во многом это влияние Эдвины.
– Это вы меня простите. Я-то было возмутился: молодая красивая женщина в доме жениха моей дочери.
Опытный взгляд сразу оценил и фигуру, и элегантность простого, без новомодных изысков платья. Перед тем как отправиться в Голливуд, Эдвина успела купить кое-что из одежды, чтобы не ставить брата в неудобное положение, и сейчас произвела впечатление. От матери Эдвина унаследовала тонкий вкус и всегда покупала не то, что модно, а то, что выгодно подчеркнет ее внешность.
– Я вот лично решил приветствовать вас в Лос-Анджелесе. Знаю, что Джордж очень рад вашему приезду. Надеемся увидеть вас на съемках. И мы с Хелен счастливы пригласить будущих родственников в гости.
От этого мужчины исходило ощущение силы и могущества, но в то же время в нем чувствовались и мягкость, и доброта, и простота в общении – та самая, которая поразила Эдвину в Хелен. Никакой претенциозности или высокомерия. Он сразу взял дружеский тон, и ей почему-то было очень спокойно рядом с ним.
Они вместе некоторое время наблюдали за Тедди. Он отлично держался в седле, а заметив рядом с сестрой мужчину, помахал им рукой. И Сэм помахал в ответ. Он не был знаком с Уинфилдами, но знал, что Джордж в своей семье души не чает. Он также знал, что Эдвина пожертвовала личной жизнью, чтобы воспитывать их. Удивительная женщина, думал он, украдкой поглядывая на Эдвину.
– Может, чаю? – предложила она, и он кивнул, порадовавшись, что ему не предложили шампанского в одиннадцать утра!
На его взгляд, в Голливуде слишком много пили; он этого не одобрял.
Сэм пошел следом за ней в дом, не в силах отвести взгляд от стройных ног и бедер под тонкой тканью цвета морской волны. Эдвина попросила горничную принести чай и повела гостя через библиотеку на южную террасу сада в английском стиле.
– Вам нравится Лос-Анджелес? – спросил Сэм, пока они дожидались чая.
– Очень! Мы всегда отлично проводим время, когда приезжаем сюда. Но, кажется, на этот раз все просто взбудоражены из-за того, что Алексис будет сниматься. Это для нас грандиозное событие. Как повезло нашей девочке!
– Ей еще больше повезло, потому что рядом вы! – улыбнулся Сэм. – В детстве Хелен отдала бы все на свете, чтобы у нее была такая семья. Единственный ребенок, знаете ли, и без матери.
Эдвина погрустнела, и Сэм был тронут ее сочувствием.
– Обе наших семьи понесли утрату. – Эдвина знала, что Хелен потеряла мать, когда была совсем крошкой. – Но жизнь продолжается.
Она подарила ему улыбку, и он с трудом отвел от нее восхищенный взгляд. Необыкновенная женщина! И не только потому, что красива и элегантна: в ней чувствуется сила, характер, интеллект, – а главное – ни капли жеманства и кокетства.
– Чем собираетесь заняться, пока вы здесь? Экскурсии? Театр? Кино? Друзья?
Эдвина рассмеялась: очевидно, он ничего не знал об Алексис!
– Что вы, мистер Горовиц! Я здесь для того, чтобы приглядывать за нашей кинозвездой. Сегодня она с Джорджем, поэтому я спокойна, но с завтрашнего утра заступаю на пост: костюмер, телохранитель и воспитатель в одном лице!
– Да, задача перед вами нелегкая.
Сэм улыбнулся, поставил чашку и вытянул перед собой длинные ноги. Она тоже его разглядывала. Эдвина знала, что ему за пятьдесят, хотя выглядел он моложе. И еще должна была признать, что он очень хорош собой, но держался непринужденно, словно не сознавал собственной привлекательности.
Закончив кататься, пришел Тедди. Эдвина представила их друг другу, и Сэм протянул ему руку. Обменявшись рукопожатиями, они заговорили о лошадях.
– Они замечательные! Я покатался на двух: хотел взять арабского жеребца, но конюший посоветовал лошадь посмирнее. Интересно, где Джордж их раздобыл?
Сэм улыбнулся.
– Того жеребца, на котором ты только что сидел, он взял у меня. Прекрасное животное! Иногда я даже жалею, что отдал его. – Сэм болтал с Тедди тепло и дружески, как с равным.
– А почему вы его отдали?
– Да куда уж мне, старику, верхом ездить!
Сэм притворно закряхтел, покашлял, чем вызвал дружный смех.
– Да будет вам, мистер Горовиц! – замахала ладошкой Эдвина.
– Прошу, зовите меня Сэмом, а то я чувствую себя совсем древним. А ведь я и вправду почти дед!
Эдвина вопросительно повела бровью.
– Вот как? Может, я чего-то не знаю?
Но это была всего лишь шутка, и Сэм поспешил ее успокоить. Однако ему действительно не терпелось увидеть внуков, и он надеялся, что Хелен и Джордж не заставят его долго ждать. А еще он хотел, чтобы у них была большая семья. Хорошо, когда много детей. Он тоже хотел бы… но мать Хелен погибла, а он больше не женился.
– Интересно, каково это – быть тетей, – задумчиво сказала Эдвина, подливая чаю себе и Сэму. Странно было думать, что у ее братьев и сестер, которых она воспитала как своих детей, могут появиться собственные дети!
Сэм вдруг вспомнил, зачем приехал, и пригласил их на обед к себе, заверив, что все они будут в его доме желанными гостями.
– Но удобно ли это, мистер… э-э, Сэм? – засмущалась Эдвина.
– Конечно! Вы окажете мне честь. Прошу вас, приезжайте все.
Он поднялся, опять поразив ее огромным ростом. Очень привлекательный мужчина, подумала Эдвина и тут же одернула себя: разве можно так смотреть на будущего тестя собственного брата?
– Я пришлю за вами машину в семь. Мой компаньон очень ненадежен в таких делах: возможно, вообще решит прийти прямо из студии. – Сэм улыбнулся, и Эдвина кивнула.
– Хорошо. Спасибо. – Они с Тедди проводили Сэма до машины.
– Значит, до вечера. – Он колебался всего минуту, прежде чем пожать ей руку, забрался в «роллс», помахав им на прощание, и укатил.
Из дома вышла Фанни и спросила без особого интереса:
– Кто это был?
– Отец Хелен, – ответила Эдвина. – Заезжал пригласить нас на обед.
– Это обязательно? – насупилась Фанни, которая предпочла бы остаться дома, но Эдвина полагала, что юной девушке не годится запираться в четырех стенах.
– Там не будет скучно, уверяю тебя.
Зато Алексис была в восторге, узнав о приглашении, и теперь решала, что бы такое надеть – и лучше из гардероба Эдвины. Девушка была взбудоражена после дня, проведенного в киностудии. Они с Джорджем внимательно изучили и подписали контракт, а потом ей подогнали по фигуре все костюмы.
– А мы долго там пробудем? – спрашивала она то и дело, пока они собирались, и едва не лишилась чувств, когда увидела роскошный автомобиль, который прислали за ними.
Джордж решил, что поедет на своей машине, на тот случай если Хелен захочет вечером отправиться куда-нибудь развлечься.
Особняк семьи Горовиц поражал своим великолепием. По сравнению с ним даже дом Мэри Пикфорд казался лачугой! Огромные комнаты, высоченные потолки, антикварная мебель, вывезенная из Англии и Франции, деревянные панели, мраморные полы, роскошные обюссонские ковры, картины импрессионистов на стенах! Сэм Горовиц приветствовал гостей с искренней радостью: поцеловал Эдвину в щеку так, словно знал ее с детства, и мгновенно расположил к себе остальных – они сразу почувствовали себя как дома. Хелен тоже расцвела улыбкой и предложила Фанни показать дом. Пока девушки исследовали владения дочери, Сэм предложил Эдвине и Тедди посмотреть на лошадей. Это были потрясающие призовые скакуны из Кентукки, все арабской породы. Теперь-то Эдвина понимала, отчего Джордж так долго не решался сделать предложение Хелен Горовиц. К счастью, роскошь не сделала девушку заносчивой стервой, и Эдвина видела, что она действительно любит ее брата. Хелен не обладала какими-то выдающимися способностями, зато была наделена любящей душой. Она чем-то напоминала Фанни, только повзрослевшую: такая же простая и домашняя.
Когда за обедом разговор зашел о семейной жизни, детях, она живо его поддержала, а вот Алексис фыркнула, чем вызвала недоуменный взгляд Сэма, и он спросил:
– А чем бы предпочли заниматься вы, юная леди?
Она выпалила без раздумий:
– Выезжать развлекаться каждый вечер, и никаких мужей и детей! Но главное – сниматься в кино!
– Ну, часть программы вы уже выполнили, не так ли? – с улыбкой спросил Сэм. – Но почему же без семьи, без детей?
Он вдруг замолчал и взглянул на Эдвину, но та лишь рассмеялась и поспешила его успокоить:
– За меня не переживайте. Мне нравится статус старой девы.
Но Сэму было не до смеха, и он сердито возразил:
– Не говорите чепухи! Тогда кто я: старый пень?
Все засмеялись, а Эдвина с гордостью призналась:
– Мне тридцать два, и я вполне довольна жизнью.
Сэм устремил на нее долгий взгляд: странная молодая женщина! И все равно она ему нравилась.
– Вы бы давно вышли замуж, если бы не случилось той трагедии.
Эдвина кивнула: разумеется, будь жив Чарлз…
– Так уж распорядилась судьба, – сказала она ровным голосом.
Тактичная Хелен поспешила перевести разговор на другую тему, и обед прошел в теплой дружеской обстановке.
Потом Сэм предложил взрослой части компании поехать потанцевать. Предполагалось, что они отвезут «детей» домой, а потом отправятся в «Кокосовую рощу». Идея понравилась всем, кроме Алексис: та была в бешенстве оттого, что ее не пригласили. Эдвина вполголоса напомнила сестре, что она слишком молода для ночного клуба, поэтому не стоит устраивать сцен! Будут еще возможности выйти в свет – если, конечно, поведение не подкачает. Всю дорогу домой Алексис дулась. Эдвина проследила, чтобы сестра отправилась в свою комнату, наказав горничной запереть двери.
Когда она вернулась в машину, Сэм уже налил им по бокалу шампанского: бутылка охлаждалась специально для подобных случаев несколько часов. Хелен и Джордж сразу поехали в клуб.
– Так недолго и к выпивке пристраститься, – улыбнулась Эдвина, тронутая этими маленькими знаками внимания, не переставая удивляться экстравагантным привычкам, которые были приняты в Голливуде.
– Да бросьте! Вы для этого слишком разумны.
– Возможно.
– Нет, правда, иначе вы бы не отказались от личной жизни ради того, чтобы вырастить пятерых детей. – Он молча поднял бокал, салютуя ей, и они выпили за здоровье будущих молодоженов. Вечер обещал быть очень приятным.
Действительно, в «Кокосовой роще» было здорово. Они танцевали без устали, лишь меняясь партнерами, болтали и смеялись, словно четверка добрых друзей. Эдвина, наблюдая, как Хелен сжимает руку отца или кладет руку ему на плечо, а Сэм с обожанием смотрит на дочь, понимала, как они близки, но и с Джорджем они были прекрасной парой и танцевали почти как профессионалы.
Эдвина наслаждалась от души, и чем лучше узнавала Сэма, тем больше ей нравились и он, и Хелен. Ей было удивительно легко скользить по залу в его объятиях. Ощущения были такие же, как в детстве, когда она танцевала с отцом… С ним, таким высоким и сильным, она снова чувствовала себя маленькой девочкой. Странно, но ей это нравилось.
Но вот и последний танец, танго: она просто скользила в его объятиях, а вот ее красавец брат и его прелестная невеста такое выдавали, что ого-го.
Как бы то ни было, время пролетело незаметно – по домам разъехались в три часа ночи.
Сэм высадил Эдвину возле дома Джорджа, и Хелен пересела в машину к отцу. На прощание отец и дочь помахали Уинфилдам, и «роллс-ройс», мигнув фарами, укатил.
На следующий день у Алексис начались съемки. Работа оказалась труднее, чем она предполагала. Случалось, что она едва не валилась с ног от усталости, но все видели, что ей очень нравится сниматься, как бы ни был тяжел труд и требователен режиссер. Эдвина была на съемочной площадке почти каждый день, но вскоре ей стало казаться, что они перестарались с опекой Алексис: сестра отлично выполняла все требования, и скоро съемочная группа ее просто обожала. Алексис, как до нее Джордж, оказалась в Голливуде в родной стихии. В этой стране грез Алексис могла навсегда остаться маленькой девочкой, о которой все будут заботиться. Именно этого ей и хотелось. Эдвина радовалась, оттого что сестра счастлива: как бы трудно ни было, она занималась любимым делом.
– Она стала совсем другой, – заметила Эдвина, когда ужинала с Джорджем и Хелен в «Кокосовой роще» – их любимом ночном заведении.
– Как раз из-за этого могут возникнуть неприятности, – возразил Джордж, наливая всем шампанского. – Алексис работает просто здорово, гораздо лучше, чем я ожидал.
– А из-за чего же тогда неприятности? – удивилась Эдвина.
– Ситуация может выйти из-под моего контроля. Если она будет иметь успех, на нее посыплются предложения от других компаний. И что тогда делать?
– Мы что-нибудь придумаем. Не беспокойся. Все равно я должна увезти младших. Алексис, что бы она о себе ни возомнила, еще рановато жить в Лос-Анджелесе самостоятельно.
К счастью, после завершения съемок наступило затишье, и они вернулись в Сан-Франциско – у Фанни и Тедди начинался новый учебный год. Эдвине ужасно не хотелось уезжать, но она понимала – пора возвращаться домой. Покидать Джорджа, Хелен и даже Сэма оказалось очень грустно. Она заранее скучала по замечательным вечерам, которые они проводили вместе, по танцам. Но ведь они в любом случае приедут в Лос-Анджелес в конце сентября, на свадьбу Джорджа и Хелен. Вскоре начались переговоры о втором фильме Алексис, и сестра умоляла Эдвину, чтобы позволила ей снять квартиру. Это было возможно – при условии, если бы удалось найти надежную компаньонку. Положение было затруднительным.
Эдвина продолжала ломать над этим голову и тогда, когда они уже сидели в поезде, на пути в Лос-Анджелес, на свадьбу, которая обещала стать гвоздем сезона.
Джордж встретил их сам и почему-то очень нервничал, и Эдвина подшучивала над его волнением, пока он вез их в отель. Она решила не мешать брату, поэтому забронировала номера в отеле «Беверли-Хиллз», который им очень понравился. У брата буквально тряслись руки, когда он отдавал распоряжение мальчику-коридорному, куда нести багаж.
На сегодня была назначена его холостяцкая вечеринка, а следующим вечером в «Александрии» должна была состояться репетиция свадебного ужина. Предыдущим же вечером они устраивали большое пиршество в «Пикфэре».
– Не знаю, переживу ли я эту неделю, – простонал Джордж, падая на кушетку в номере Эдвины. – Не думал, что жениться так чертовски утомительно!
– Перестань притворяться, – рассмеялась Эдвина. – Ты же развлекаешься, разве нет? Как поживает Хелен?
– О, это моя опора! И слава богу – если бы не она, я бы не справился. Хелен помнит каждую мелочь, что когда делать. Знает, кому какой подарок преподнести, кто ответил на приглашение, а кто нет, куда идти и зачем. А мне только и останется, что одеться, не забыв при этом про кольца, да заплатить по счетам. Да и то не уверен, что смогу сделать это без ее указаний.
Эдвина была поражена не меньше, чем двумя месяцами раньше, когда Хелен попросила ее быть одной из подружек невесты. Предполагалось, что будет по дюжине подружек и друзей, шафер, четыре цветочницы и держатель колец! Джордж не шутил, когда говорил, что почетным гостем на свадьбе будет сам Сесил Демилль. Просто свадьба века!
Торжество будет происходить в саду Горовицей, под пологом, украшенным розами и гардениями, которые вырастили специально для молодоженов. Прием устраивали в доме, а на лужайке воздвигли два огромных шатра для двух оркестров и голливудских звезд, которые придут посмотреть, как сочетаются браком Хелен Горовиц и ее Джордж! Эдвина не могла сдержать слез каждый раз, когда об этом думала. Свой подарок она преподнесла Хелен еще в свой прошлый приезд.
– Повеселись сегодня хорошенько! – Эдвина поцеловала брата, и он отбыл, чтобы подготовиться к мальчишнику.
И пока она принимала ванну, Тедди, Фанни и даже Алексис побежали в вестибюль отеля, чтобы поглазеть на публику.
Представительный «дюзенберг» Горовицей подъехал к отелю ровно в одиннадцать тридцать. Уинфилды забрались внутрь, и машина покатила к особняку Горовицей, где все было в идеальной готовности к торжеству.
Шатры уже стояли, музыканты настраивали инструменты. Оркестру Пола Уайтмена и креольскому джаз-бэнду Джо Кинга Оливера предстояло играть до самого утра. Столы ломились от угощений: слуги Горовица не допускали промашек. Ровно в двенадцать предполагалось подать легкий завтрак для всех, кроме жениха. Сэм Горовиц вышел им навстречу, спокойный и собранный, в строгом вечернем костюме. Он оценил наряд Эдвины – шелковое облегающее платье цвета сливок и длинная нить жемчуга, которая некогда принадлежала ее матери. Выглядела она восхитительно. Это был важный для всех Уинфилдов день, поэтому они волновались. Джордж попросил Тедди быть его шафером, и мальчик был польщен, а Эдвина глубоко тронута. Алексис, как и она, была подружкой невесты, а Фанни – цветочницей. У всех на этой свадьбе была своя роль! После ленча девушки пошли в комнату, отведенную подружкам невесты: там их должны были причесать и нарядить, – а Тедди присоединился к прочим мужчинам. Сама же Эдвина пошла к Хелен.
– Увидимся позже, – тихо сказал Сэм, касаясь ее руки. – Сегодня особый день – и для вас, и для меня.
Подружка невесты? Нет, Эдвина скорее была матерью жениха, и они оба это знали, а Сэм – отцом невесты. Они будут стоять у алтаря как отец и мать.
– Она будет обворожительна, – улыбнулась Эдвина Сэму.
Она-то понимала, какое это для него испытание. Джордж уже давно не жил дома, и все же она чувствовала себя так, будто его отрывали от ее сердца!
К удивлению Эдвины, Хелен была абсолютно спокойна и совершенно неотразима с безупречной прической и маникюром. Подвенечное платье лежало на постели. Ей предстояло отдохнуть до пяти часов. И тогда она пройдет к алтарю, опираясь на руку отца, чтобы сделаться миссис Джордж Уинфилд!
И сейчас, впервые со дня знакомства, Эдвина поняла, какая Хелен была на самом деле: собранная, целеустремленная – истинная дочь своего отца! С неизменной улыбкой, любезная и доброжелательная, она спокойно отдавала распоряжения, успевая следить, чтобы всем было хорошо. И Эдвина была рада: вне всякого сомнения, эта девушка сделает Джорджа счастливой. И в то же время ей было жаль Хелен: ведь это мать, а не подружка должна суетиться вокруг юной невесты, напутствуя ее теплыми объятиями и слезой умиления, провожая к алтарю. А что они – одна вовсе не знала матери, а другая сама ею стала, чтобы воспитать пятерых детей!
Разглядывая убранство невесты, Эдвина видела многие мили кружева шантильи, сотни крошечных пуговок, ручейки крошечных жемчужинок и шлейф добрых двадцати футов в длину. Но где же свадебная вуаль? Эдвина обнаружила фату в гардеробной. Ее уже отгладили, присобрали на шляпке, водруженной на самый верх комода, и расправили во всю длину; она заполнила гардеробную, словно колышущееся облако. Слезы выступили на глазах Эдвины. Вот эта вуаль, во всей красе, как было задумано. Невесомый покров, скрывающий лицо новобрачной, который очень скоро нетерпеливой рукой сорвет ее новоиспеченный муж… Так и было бы одиннадцать лет назад, если бы не случилось трагедии. Эдвина отдала свою фату Хелен и была глубоко тронута, что девушка с благодарностью ее приняла. Услышав шорох, она обернулась: девушка вошла вслед за ней в гардеробную и легонько погладила по плечу. Теперь они были не просто подруги, а сестры. Обнимая Хелен, Эдвина чувствовала, как бегут по щекам слезы. Перед глазами стоял Чарлз – как будто расстались вчера… Сколько лет прошло, а он по-прежнему жив в ее сердце.
– Спасибо, что согласилась ее надеть, – тихо сказала Эдвина.
Хелен тоже плакала, понимая, какой драгоценный дар преподнесла ей сестра жениха.
– Это я должна тебя благодарить! Как жаль, что ты ее так и не надела…
И не испытала счастье новобрачной, как сама Хелен.
– Я надевала ее, в своих мечтах. – Эдвина улыбнулась своей новоиспеченной сестре. – Он был замечательный, я очень его любила. – Она еще никогда не говорила с Хелен о Чарлзе. – И Джордж тоже замечательный… Я желаю вам счастья.
Поцеловав девушку, она помогла ей надеть платье, и у нее перехватило дыхание: такой красивой невесты она никогда не видела, ни в жизни, ни в кино. Светлые волосы, искусно перевитые ландышами и гипсофилой, окружали личико золотистым ореолом, свадебная фата венчала головку – мерцающий жемчуг, волны белого тюля. Шесть подружек помогли невесте спуститься по лестнице, и Эдвина едва удержалась от слез.
Для церемонии всех подружек невесты переодели в бледно-голубые кружевные платья, а сверху – накидки в тон с длинным волочащимся шлейфом. Прелестная шляпка, изготовленная в Париже Полем Пуаре, кокетливо прикрывала один глаз, придавая Эдвине вид одновременно лукавый и загадочный. У платья был глубокий вырез, но накидка защищала грудь от нескромных взглядов. На фоне небесно-голубого платья волосы казались черными и блестящими, точно вороново крыло. Она и не догадывалась, какое впечатление произвела на Джорджа: будто сама Кейт вышла из морской пучины, чтобы благословить сына.
Сэм тоже был ослеплен. Но вот среди собравшихся пронесся шепоток, и появилась Хелен. Роскошное платье и волшебная фата превращали ее в неземное видение, напомнив Сэму, что дочь его выросла, и пришел час расставания. В уголке глаза блеснула предательская слеза; но в следующее мгновение Сэм крепко взял дочь за руку, и вот тут уже гости не смогли сдержать слез умиления и восхищения.
Грянула музыка, подружки невесты и девочки-цветочницы пошли вперед по проходу между скамьями, а за ними, размеренным шагом, чуть впереди невесты и Сэма, шла Эдвина с букетом белых орхидей в руках. Подружки невесты казались ей маленькими девочками, тем более что во главе процессии Фанни и Алексис смущенно хихикали. А впереди она видела сияющее лицо Джорджа, в ожидании невесты и своей новой жизни. Вот бы видели его сейчас родители! Она сделала шаг в сторону, пропуская Хелен вперед: ее появление было сродни чуду. Толпа ахнула, люди толкались, чтобы лучше видеть. Сэм, устремив долгий взгляд на свою единственную дочь, грустно улыбнулся и вложил нежную ручку Хелен в белой перчатке в руку ее молодого жениха.
Эдвина слышала восторженные возгласы, когда Хелен и Джордж заняли свои места под балдахином, согласно традиции веры невесты. Она смотрела и беззвучно плакала: за новобрачных от радости и по Чарлзу, слезами горя и тоски, – вспоминая любовь, которую потеряла много лет назад.
Праздник получился чудесным, свадебная церемония прошла так, как и было положено. Джордж разбил на счастье бокал. Горовицы не были ортодоксальными иудеями, однако Хелен захотела, чтобы свадьба прошла по канонам ее веры. Больше ее не тревожил тот факт, что они с Джорджем принадлежат к разным религиям.
Принимать поздравления пришлось долгие часы. Эдвина стояла рядом с Сэмом, сначала душевно опустошенная от переживаний, но вскоре уже смеялась его шуткам, когда он пожимал руки и знакомил Эдвину со своими немногочисленными друзьями. Его присутствие и согревало ее, и придавало сил. Эдвина тоже знакомила его со своими друзьями, которые приехали из Сан-Франциско. Приехал и Бен с женой, которая ждала ребенка. Потом Хелен танцевала с отцом, а Джордж – с Эдвиной. А когда невесту передали наконец жениху, Эдвина перетанцевала со всеми, даже с теми, кого не знала и не предполагала когда-нибудь снова увидеть. Время летело незаметно. В полночь новобрачные отбыли на «дюзенберге», который Сэм отдал Джорджу в качестве свадебного подарка. Утром у них поезд до Нью-Йорка, а оттуда они поедут в Канаду. Поговаривали было о поездке в Европу, но Джорджу претила сама мысль, чтобы ступить на корабль, и Хелен не настаивала. Когда-нибудь они все равно туда поедут, не стоило торопить события. Главное, она с Джорджем! У них был такой счастливый вид, когда они уезжали, что Эдвина вздохнула.
– По-моему, все прошло великолепно, – с улыбкой сказала она Сэму.
– Ваш брат отличный парень, – заметил он.
– Благодарю вас, сэр, – церемонно ответила Эдвина, ослепительная в своем голубом платье. – А у вас прекрасная дочь.
Он пригласил ее на последний танец, и обернувшись, она была изумлена, заметив неподалеку Малкольма Стоуна. Надо полагать, пришел с кем-нибудь, ведь приглашение получить он не мог.
Гости почти разошлись, пора было ехать и им. Попрощавшись с Сэмом, они поехали в отель, и уже там, готовясь ко сну, она спросила у Алексис, видела ли она Малкольма Стоуна.
Сестра не сразу, но все-таки кивнула. Да, она его видела, даже танцевала с ним, но не хотела признаваться в этом Эдвине. Может, сестра их даже не видела? Она сама была удивлена, а Малкольм со смехом объяснил, что проник на свадьбу обманом: сказал, что случайно оставил приглашение дома.
– Да, я его видела, – уклончиво ответила она, снимая жемчужное ожерелье, которое ей одолжила Эдвина.
– Ты говорила с ним? – встревожилась Эдвина.
– Так, поздоровались, и все, – солгала Алексис.
– Удивительно, как он вообще попал на свадьбу.
Алексис не ответила и утаила от сестры, что они договорились вместе пообедать, чтобы якобы обсудить ее следующий фильм. Малкольм сказал, что уже прошел пробы на роль, что было удивительно: съемки еще не начинались, контракт она еще не подписывала.
– Красивая была свадьба, правда? – решила переменить тему Эдвина. Какой смысл говорить о Стоуне? Дело прошлое. – Хелен выглядела потрясающе.
Эдвина очень устала: ей было и радостно, и печально, – поэтому мгновенно уснула. Зато Алексис думала вовсе не о свадьбе: ее мысли занимал Малкольм Стоун и завтрашнее свидание.
На следующий день Алексис и Стоун встретились в отеле «Амбассадор». Она очень волновалась. Дождавшись, когда Эдвина уедет домой к Джорджу – он просил кое-что там сделать, – Алексис сказала Фанни, что ей нужно встретиться с подругой. Фанни читала книгу, Тедди плавал в бассейне, и Алексис попросила швейцара вызвать ей такси и уехала, никому не сказав куда.
– Если сестра узнает, убьет, – сообщила Алексис Малкольму, совершенно очаровательная в костюмчике цвета сливок и шляпке с вуалью, прикрывающей глаза, глядя на спутника доверчиво, как ребенок.
– Значит, мы постараемся, чтобы не узнала! – Он казался ей таким элегантным, таким привлекательным, но когда взял ее за руку, она оробела. С ним Алексис могла быть маленькой девочкой, которая была уверена, что о ней позаботятся. Именно это ей в нем и нравилось. – Хорошо хоть твой милый братец уехал. – Он рассмеялся. – Куда он отправился на медовый месяц?
– В Канаду.
– Не в Европу? – Удивился Малкольм. – Вот странно.
Алексис не стала ничего объяснять.
– И долго их не будет?
– Полтора месяца, – ответила она простодушно, а он уже покрывал поцелуями ее ладони.
– Бедная девочка… и как ты без него? Теперь он обзавелся женушкой, а ты осталась одна-одинешенька в этом жестоком мире. – Конечно, у нее есть Эдвина, но он так вкрадчиво, так нежно это сказал, что ей вдруг показалось, что ее все бросили. – Бедная крошка, придется Малкольму о тебе позаботиться, да?
Алексис кивнула, позабыв и о Розарита-Бич, и о том, что обещала сестре и брату.
Он спросил, будет ли она сниматься еще, и Алексис призналась, что Эдвина и Джордж просили ее пока ничего не подписывать до возвращения брата.
– Значит, следующие два месяца ты свободна? – почему-то оживился Стоун.
– Да, но мы вернемся в Сан-Франциско: брату и сестре нужно в школу.
Она вдруг показалась ему совсем девочкой, даже под вуалью. Личико и фигурка ангела, и при нужном воспитании она могла бы стать роковой красоткой. А пока она выглядела очаровательным ребенком и очень стеснялась под его натиском.
– Мне пора, – сказала она наконец, но он не отпускал, покрывая поцелуями ее руки и касаясь волос. Он много выпил за обедом и, похоже, не собирался вот так с ней расставаться. Он захотел, чтобы она выпила вместе с ним, и она подчинилась в надежде, что потом он отвезет ее в отель. Но вино показалось ей удивительно вкусным, гораздо вкуснее, чем шампанское, которое она пила накануне.
День клонился к вечеру, а они так и сидели за столом, пили вино, смеялись и целовались, и Алексис совершенно забыла, что ей давно пора возвращаться. Она смеялась и в машине всю дорогу до его отеля. Ей все казалось ужасно забавным. Особенно смешно было думать, что ее ждет Эдвина… только где? Она ничегошеньки не помнила!
В номере у Малкольма она выпила еще, а потом он начал ее целовать… и целовал до тех пор, пока у нее не перехватило дыхание. Внезапно она поняла, что хочет от него чего-то еще… но чего? Она помнила, что они куда-то вместе ездили… потом ей показалось, что они уже женаты, но в следующую минуту ее сознание затуманилось. Когда он на руках нес ее к машине – вместе с чемоданом, – она уже спала. Он думал всю ночь и, кажется, нашел решение всех своих проблем. Оставив на столе деньги за номер, машину, которую позаимствовал у приятеля, он бросил на вокзале, с запиской на лобовом стекле.
Они успели на вокзал как раз перед отходом поезда. Алексис, едва придя в себя, удивленно озиралась вокруг.
– Куда мы едем? – Перед глазами у нее все кружилось. Она не понимала, где находится.
– К Джорджу в Нью-Йорк, – сообщил он, и она пьяненько засмеялась:
– Правда? Зачем?
– Не волнуйся, любимая!
У него сложился просто отличный план. Алексис – вот ключ к звездному будущему! Он ее здорово скомпрометировал, и у Джорджа не будет выхода, особенно теперь, когда он женат на дочке Горовица. Не захочет же он, чтобы приключения его беспутной сестрицы были преданы огласке!
Поезд тронулся. Алексис сопела, привалившись к его плечу. Стоун смотрел на нее и улыбался. Ему повезло в любом случае: она прехорошенькая. Просто красавица.
– Как это ты не знаешь, куда она пошла? – допрашивала Эдвина Фанни, которая едва не плакала, а тем временем поезд уносил Алексис в Нью-Йорк.
– Не знаю… она сказала, что к подруге… вроде вместе снимались… Не помню!
– Может, видела кого-нибудь?
Фанни опять покачала головой. Ей стало очень страшно. Вдруг с Алексис случилось что-то ужасное?
– Она нарядилась и была такая шикарная!
По спине Эдвины пробежал холодок. Она вдруг вспомнила про Стоуна. Похоже, вчера Алексис ей солгала. Она это сразу заподозрила, но не хотела на нее давить.
Швейцар сообщил, что Алексис уехала на такси, но куда – не знает. Пробило девять, но сестра так и не вернулась, и тогда Эдвина решилась позвонить Сэму. Извинившись за беспокойство, она рассказала ему о случившемся и спросила, где можно найти Малкольма и узнать, не с ним ли ее сестра.
Через два часа Сэм перезвони и сообщил, что выяснил, где может обитать Стоун.
– Вам туда ехать нельзя: это не самый спокойный район. Давайте я поеду туда утром или прямо сейчас.
Эдвина заявила, что справится сама. Они еще некоторое время спорили, но, в конце концов, она согласилась, чтобы они поехали вместе. К тому времени, как они прибыли в отель, где снимал номер Стоун, была уже полночь и там никого не оказалось.
Эдвина твердо решила звонить в полицию: ее не пугал возможный скандал. В час ночи Сэм неохотно оставил ее с полицейскими. Эдвина уверила его, что справится. Она рассказала то, что знала: то есть почти ничего, – к утру начала подозревать худшее. Сестра исчезла, да так, что и у полиции не было ни одной зацепки. Никто ничего не видел. Не было никого похожего по описанию на сестру ни в больницах, ни где бы то ни было. Если не Малкольм Стоун, тогда кто? И почему? Что случилось на сей раз?
В полдень позвонил Сэм Горовиц, и к этому времени она не находила себе места. Ее догадка оказалась верной. Сэму удалось узнать, что Стоун заплатил за номер и исчез, а еще оставил машину с запиской на вокзале. Вероятно, он уже покинул город, но была ли с ним Алексис, никто не знал. Но как это выяснить?
– Надо сказать полиции, что он ее похитил, – предложил Сэм, но эта мысль показалась Эдвине сомнительной.
А если он ее не похищал? Если Алексис уехала с ним по собственной воле – а скорее всего, так оно и было, – то эта история попадет во все газеты и репутация сестры погибнет навсегда. Как же ей сейчас недоставало Джорджа!
– Я могу вам еще чем-нибудь помочь? – спросил Сэм, но она ответила, что попытается справиться сама и сообщит ему, если узнает что-то определенное.
Эдвина не хотела злоупотреблять его временем: он и так сделал немало. А еще ей было стыдно признаться, что она не может справиться с собственной сестрой. Еще неизвестно, как эта история отразится на Хелен, Джордже и самом Сэме…
Сейчас она никак не может ни остановить Малкольма и Алексис, ни догнать, если они уже сбежали из города. Остается только вернуться в Сан-Франциско и ждать, что Алексис позвонит. Днем она сообщила о своем решении Сэму, а наутро отбыла в Сан-Франциско с Тедди и Фанни. Дорога домой получилась долгой и невеселой. Эдвину терзали тревожные мысли о младшей сестре, а Фанни чувствовала себя виноватой, потому что не расспросила сестру как следует.
Эдвина пыталась ее утешить, но безуспешно.
– А если она не вернется? – заплакала Фанни, а Эдвина грустно вздохнула. Конечно, она вернется… но бог весть когда… и в каком состоянии. И мысль, что сестра с Малкольмом Стоуном, уже не казалась ей такой страшной: гораздо хуже пребывать в полной неизвестности.
Прошло три дня, прежде чем она дала о себе знать. К этому времени Эдвина уже была едва жива от горя. Звонок раздался около десяти вечера.
– Господи, ты хоть понимаешь, что мы тут с ума сходим? Где ты?
Голос сестры дрожал. Ей было стыдно звонить домой, но даже Малкольм считал, что это следует сделать. Это была худшая неделя в жизни Алексис. Сначала ее рвало в поезде – она даже думала, что умирает, – а потом Малкольм сообщил, что она проспала первую брачную ночь, что перед тем, как сесть в поезд, они якобы поженились. В подкрепление своих слов он всю вторую ночь занимался с ней любовью. Это было ужасно: она ожидала совсем другого, – а теперь вообще не понимала, зачем все сотворила. Она его не узнавала – в Лос-Анджелесе Малкольм казался ей и вежливым, и привлекательным, а сейчас, при свете дня, был похож на потасканного старика.
– Со мной все в порядке, – пролепетала Алексис, но даже по телефону ее слова звучали неубедительно. – Я с Малкольмом.
– Я так и думала. Но зачем? Ради бога, что случилось, Алексис? – Эдвина спрашивала себя, где допустила ошибку. – Почему ты мне лгала?
– Я не лгала. То есть не совсем. На свадьбе мы действительно почти не говорили, просто потанцевали один раз, а потом я согласилась с ним пообедать.
– А где вы? – Если так, то это был самый долгий обед в истории, и теперь Эдвина не питала иллюзий относительно того, что произошло.
– Я в Нью-Йорке, – нервно ответила Алексис.
Эдвина ахнула: может, дать знать Джорджу? Но нельзя же беспокоить человека в его медовый месяц! Да и что теперь изменишь? Больше всего ей хотелось замять это дело. Она собиралась сказать Сэму, что беглянка нашлась, а Джорджу не скажет ничего. Может даже, попросит молчать Фанни и Тедди. Чем меньше людей будут знать, тем лучше для Алексис.
Такие мысли вертелись у нее в голове, но ум лихорадочно работал.
– Где именно в Нью-Йорке? В каком отеле?
– «Иллинойс», – ответила Алексис и продиктовала адрес где-то в Вест-Сайде. Да уж, не «Ритц-Карлтон» и не «Плаза», но это и понятно: Малкольм Стоун – птица не того полета. – И еще, Эдвина… – Ее голос осекся. Она понимала, что разобьет сестре сердце, но должна признаться: – Он теперь мой муж.
– Что-о? – Эдвина едва не выронила трубку. – Стоун?
– Да, мы поженились, прежде чем сесть в поезд. – Алексис не стала говорить, что была пьяна и ничегошеньки не помнит. Достаточно и того, что уже наговорила.
– Ты собираешься вернуться? – Эдвина намеревалась добиться, чтобы этот брак расторгли. Но сначала нужно, чтобы она вернулась домой.
– Не знаю… – Казалось, Алексис сейчас расплачется. – Малкольм говорит, что хочет попытаться найти работу в театре в Нью-Йорке.
– О-о, не говори глупости. Послушай… – Эдвина на минуту закрыла глаза, быстро прикидывая варианты. – Сиди в своем отеле. Я приеду и заберу тебя.
– А ты скажешь Джорджу?
Эдвина чувствовала, что ей стыдно, и поделом!
– Нет, не скажу. Никому не скажу. Но и ты будешь молчать, и Малкольм тоже. Чем меньше народу будет знать, тем лучше. Я привезу тебя домой, и мы покончим с этим безумием. Мы потребуем аннулировать этот брак, и дело с концом. – Оставалось лишь молить Бога, чтобы – как ранее выразился Джордж – она «не принесла в подоле» в память о Малкольме Стоуне. – Через пять дней я буду у тебя.
Повесив трубку, Алексис вдруг пожалела, что позвонила Эдвине. Малкольм опять сделался ласковым, а когда занялся с ней любовью, ей даже понравилось. Теперь она не хотела возвращаться в Калифорнию, но отель, в котором они жили, больше походил на ночлежку, и это было ужасно.
На следующий день Алексис позвонила в Сан-Франциско, чтобы попытаться убедить старшую сестру не приезжать, но Фанни сказала, что Эдвина уже отправилась в Нью-Йорк.
– Лекси, зачем ты это сделала? – разрыдалась в трубку бедная Фанни.
Алексис почувствовала, как рука Малкольма гладит ее по бедру, и, затрепетав, выдавила:
– Мы будем вместе сниматься в кино, я и мой муж Малкольм.
Фанни даже вскрикнула от ужаса – Эдвина не говорила, что сестра вышла замуж.
– Что? Ты теперь замужем?
Алексис только теперь сообразила, что Эдвина им ничего не сказала! И ей вроде бы полагалось молчать.
– Ну, вроде того.
Алексис пожалела, что позвонила. Повесив трубку, она так и сказала Малкольму. Он и без того злился. Похоже, в Нью-Йорке работы для него не предвиделось ни в одном театре.
– Не бери в голову, детка! Иди к папочке! Он повалил Алексис на кровать и сорвал с нее блузку. В Чикаго он купил для нее кое-что из дешевой одежды, но она отнеслась к этому как к веселому приключению, как будто это была новая роль.
Они занялись любовью, а потом он ушел, оставив ее в одиночестве, и вернулся поздно вечером – в стельку пьяный, но с двумя билетами. Пока его не было, Алексис сходила с ума, но он пришел и сказал, что теперь дела наладятся. Они отправятся в Лондон, он там будет играть в театре, а потом вернутся в Калифорнию, и к тому времени будет поздно что-то предпринимать: по его расчетам, Алексис будет беременна, и Эдвина останется с носом. А если и нет, они побоятся скандала – а он был бы грандиозный! Так что всю оставшуюся жизнь он сможет безбедно жить за счет Джорджа Уинфилда.
Перед отъездом из Сан-Франциско Эдвина позвонила Сэму, чтобы успокоить. Все в порядке, сказала она, произошло недоразумение. Обидевшись за что-то на Эдвину, Алексис села в поезд и одна уехала в Сан-Франциско, домой. Там они ее и обнаружили, исполненную раскаяния за причиненное беспокойство. Она цела и невредима. В общем, много шума из ничего.
– А Малкольм Стоун? – подозрительно спросил Сэм: отчего-то он не поверил Эдвине.
– Бесследно исчез, – убедительно солгала Эдвина, поблагодарила за его помощь и на следующее утро уехала в Нью-Йорк за Алексис, оставив Фанни и Тедди на попечение экономки.
Она строго-настрого велела им молчать: на тот случай, если позвонит Джордж, – и обещала вернуться как можно скорее. Но главное – ни при каких обстоятельствах не проговориться Джорджу!
Она села в поезд до Нью-Йорка, вся во власти тяжелых дум и печальных воспоминаний. В прошлый раз, когда поезд уносил ее в Нью-Йорк, рядом были родители, братья и сестры, Чарлз. В Нью-Йорке им предстояло сесть на «Мавританию»… Путешествие на восток было долгим, всю дорогу в голове крутились одни и те же мысли, поэтому в отель «Иллинойс» она отправилась прямо с вокзала и прибыла туда взвинченная до предела, ожидая найти несчастную Алексис и предполагая пригрозить законом Малкольму Стоуну, но вместо сестры ее ожидало письмо, написанное детским почерком. Алексис сообщала, что Малкольму предложили место в одном из театров Лондона, а она, как послушная жена, поехала с ним. Кое-что Эдвина прочла и между строк: видимо, сестра совсем потеряла голову, раз согласилась сесть на корабль – она-то могла представить, чего ей это стоило! Интересно, понимает ли этот Малкольм Стоун, с кем связался? И сказала ли ему Алексис о том, что она одна из тех, кто одиннадцать лет назад выжил после крушения «Титаника»?
Из отеля «Иллинойс» Эдвина вышла в слезах. Что ей теперь делать? Плыть вдогонку за Алексис? Но стоит ли вообще преследовать беглецов? Может, сестра и в самом деле хотела выйти за него замуж? И они действительно поженились? А что, если она уже забеременела? Что тут поделаешь? Брак не расторгнуть, если Алексис носит его ребенка.
На заднем сиденье такси она проплакала всю дорогу до отеля «Ритц-Карлтон». Зарегистрировавшись, она пошла в номер, который слишком живо напомнил ей тех, с кем она останавливалась здесь в тот последний раз. Вдруг ей до боли захотелось, чтобы рядом кто-то был, чтобы помог. Но кто? Родителей и Филиппа нет в живых. Джордж женился. Сэма она едва знала. Не признаваться же Бену, что потерпела поражение! Итак, обратиться не к кому. Лежа в постели без сна, она понимала, что решение придется принимать самой. Выбора не было. После пережитого она не сможет подняться на борт корабля. Но как оставить Алексис с этим человеком, даже не попытавшись вернуть домой? В конце концов, сестра ведь звонила, чтобы сообщить, где находится. Наверняка это значит, что бедняжка ждет от нее помощи.
Эдвина размышляла всю ночь и все утро. Удалось выяснить, на каком корабле отплыли беглецы, и можно было бы туда телеграфировать, но если Алексис потеряла голову, то все равно не вернется. Нужно было что-то делать, причем срочно, или махнуть рукой. Перед ней вдруг встало лицо матери, и Эдвине стало ясно, как поступила бы она. В тот же день она купила билет на корабль «Париж». Алексис отбыла тремя днями ранее на «Бремене».
Алексис, бледная и притихшая, сидела безвылазно в их каюте второго класса, и Малкольм из кожи вон лез, чтобы ее приободрить: расписывал, как им будет весело, предполагая, что девушка никогда не путешествовала морем. Он заказал шампанское, покрывал ее поцелуями. В мечтах ему уже рисовалась роскошная жизнь, когда они будут плавать только первым классом на самых лучших кораблях.
– Только представь! – запуская руку ей под платье, умасливал он Алексис, но та даже не улыбнулась.
Пока корабль отходил от пристани, она не сказала ни слова, а когда они вернулись к себе в каюту, он увидел, что она дрожит с головы до пят.
– Ты, часом, не страдаешь морской болезнью? – спросил Стоун, пребывая в самом радужном расположении духа.
Надо же, как ему повезло: юная красавица жена, сестра режиссера одной из самых значительных киностудий, и неважно даже, что ему пришлось выложить за проезд свои последние деньги. Судно было жуткое, но немцы были не дураки выпить и повеселиться. Может, получится перекинуться с кем-нибудь в картишки да похвастаться красавицей женой? Но Алексис не вставала с постели, а к обеду и вовсе начала задыхаться. Они не вышли еще в открытое море, а она уже хватала ртом воздух, глядя вокруг безумными глазами. Малкольм бросился за стюардом, требуя привести врача. У Алексис был такой вид, будто она умирает.
– Моя жена… ей дурно… нам нужен врач, и побыстрее!
– Конечно, но, может, для начала я принесу ей чашку бульона и печенье? Первое дело при морской болезни, сэр! Она впервые в море?
Ответом ему был протяжный стон, будто от непереносимой боли. Обернувшись, Малкольм увидел, что Алексис лишилась чувств.
– Врача, быстро!
Уж не умерла ли она? Ему стало страшно. Господи, она совсем как мертвая! Джордж Уинфилд его убьет. Можно забыть и про Голливуд, и про «дюзенберг» и прочие роскошества, которые он уже считал своими, решившись на эту авантюру.
Доктор явился через пару минут и в лоб спросил у Малкольма, не беременна ли его супруга. Тот даже не думал об этом: слишком мало времени прошло, а до него Алексис была девственницей. Ничего вразумительного он сказать не смог, и тогда доктор выставил его из каюты. Стоун бродил по коридорам, курил и ломал голову, что могло случиться: сначала Алексис трясло как в лихорадке, а потом она и вовсе упала в обморок…
Прошло немало времени, прежде чем доктор выглянул из каюты: лицо у него было хмурое. – и жестом велел ему следовать за ним. Когда они шли по коридору, Стоун спросил:
– Она в порядке?
– Да. Она будет спать долго, я сделал ей укол. – Врач втолкнул Малкольма в пустую сейчас столовую, сел и воззрился на него. – Вам обязательно нужно было плыть в Европу?
Малкольм не понимал, почему доктор говорит с ним таким тоном.
– Да… я ведь актер: приглашен в лондонский театр.
Это была ложь, как и все в его жизни: он понятия не имел, найдет ли он работу в Лондоне.
Под пристальным взглядом доктора увядающий красавец блондин занервничал и принялся шарить по карманам в поисках сигарет.
– Она что, вам ничего не рассказала?
Доктор почти не сомневался, что никакие они не муж и жена: слишком она молода и напугана. К тому же на ней очень дорогие туфли, и это как-то не вязалось с грязной каютой второго класса на этом корыте. Если бы малышка хотела сбежать из дома с этим хлыщом, то по крайней мере подготовилась бы к путешествию.
– А что она должна была мне рассказать? – Малкольм был в замешательстве.
– То, что рассказала мне: о своем прошлом путешествии в Европу.
– Ничего я не знаю! – бросил Стоун раздраженно.
– Вы не знаете, что она одна из немногих, кому повезло выжить при крушении «Титаника»?
Малкольм вытаращил глаза: в это невозможно поверить.
– Если так, она была тогда совсем младенцем!
– Ей было шесть, она потеряла родителей, и вместе с ними погиб жених ее старшей сестры. – Мальком согласно кивал. Это многое объясняло насчет Эдвины.
Стоун никогда не задумывался, почему Алексис опекают не родители, а Джордж и бдительная старшая сестрица. Да и какая разница? Ему было все равно, а малышка не очень-то любила о себе рассказывать.
Доктор продолжал:
– В ту ночь она убежала от своих, и совершенно посторонние люди посадили ее в последнюю шлюпку. Встретиться с братьями и сестрами она смогла только на корабле, который их спас.
Доктор нахмурился, пытаясь вспомнить название судна, но так и не смог. Сурово глядя на собеседника, он заключил:
– Я бы предложил держать вашу жену на успокоительных до конца плавания. Боюсь, иначе она не вынесет, она кажется… такой хрупкой. А еще лучше – поместить в лазарет, если вы не против.
Только этого ему не хватало! В море с истеричкой! И как, скажите на милость, потом возвращаться в Штаты, когда придет время? Но, может, к тому времени это станет уже не его проблемой? А пока можно не беспокоиться: ему ничто не угрожает.
Предложение доктора ему понравилось: он даже сможет немного поиграть, если захочет.
– Ну что, позволите забрать вашу жену в лазарет, сэр?
– Разумеется, – улыбнулся Малкольм и, отсалютовав доктору, направился в бар, предоставив стюарду и матросам перенести Алексис из каюты в лазарет.
Все время в пути ей давали снотворное. Алексис смутно понимала, где находится, а если начинала кричать и кого-то звать, ей делали укол, говорили какие-то слова, но она их не понимала.
Плавание было тяжелым испытанием и для Эдвины, вот только рядом не оказалось доктора-немца, который помог бы ей. Она отправилась в путь первым классом, всего лишь с небольшим саквояжем, который всегда брала с собой. Наряды ей ни к чему: ведь только и нужно было, что добраться до Лондона и привезти домой Алексис. Она без конца перечитывала записку сестры, где та сообщала об их планах и утверждала, что счастлива с Малкольмом. Насчет счастья Эдвина сильно сомневалась, но в любом случае не могла допустить, чтобы сестра болталась бог знает где с этим престарелым мерзавцем.
В который уже раз она пожалела, что поддалась уговорам и позволила Алексис сниматься. Больше никакого кино! Они вернутся в Сан-Франциско, к спокойному, привычному образу жизни. Надо только избавиться от этого Стоуна! Если повезет, никто ни о чем не узнает. Чтобы защитить сестру, Эдвина была готова на любую ложь: не зря же она села на корабль, хотя у нее и подкашивались ноги.
Горничная проводила ее в каюту. Эдвина упала на стул и закрыла глаза, стараясь не вспоминать о том, другом плавании…
В дверь постучали.
– Возможно, мадам почувствует себя лучше, если поднимется на палубу? – услужливо спросил стюард, но Эдвина покачала головой и поблагодарила его.
– Боюсь, мне ничего не поможет.
Позже, когда они вышли из бухты Нью-Йорка и ей стало чуть лучше, она вдруг задумалась о том, как проводят свой медовый месяц Джордж и Хелен. Тедди и Фанни получили указание не говорить Джорджу, если позвонит. У них все хорошо, а Эдвина и Алексис отправились по магазинам. Она надеялась, что Джорджу будет не до частых звонков. Дети, конечно, знали, где Эдвина, только не догадывались, чего ей это стоит.
К ужину Эдвина не выходила, но и у себя в каюте, как огорченно заметил стюард, едва притронулась к блюдам. Бедняга никак не мог понять, что же так угнетает пассажирку. Он было предположил, что она страдает морской болезнью, но загадочная пассажирка свою каюту не покидала, держала опущенными шторы. Каждый раз, когда он приносил ей еду, она была бледной как смерть и очень печальной. Может, у нее горе? Или виной тому душевные раны?
– Мадам сегодня опять грустит? – с отеческой заботой спросил в очередной визит он.
Эдвина как раз писала письмо Алексис: если изложить на бумаге все, что думала и о ее безрассудном побеге, и о возмутительной связи с Малкольмом, будет легче, как ей казалось. Да и просто надо было чем-то занять мозг, чтобы не думать о том, что она опять в море.
Такая молодая, но слишком уж серьезная, думал стюард. На второй день плавания он решил, что она, возможно, писательница, и попытался выманить ее на палубу. Стоял прекрасный октябрьский день, светило яркое солнце, а она была такая бледная и несчастная. У него просто сердце разрывалось! Может, она направляется в Европу, спасаясь от несчастной любви? В конце концов, когда он принес ей обед и принялся убеждать выйти подышать свежим воздухом, она рассмеялась, оглядела каюту, в которой просидела затворницей, и согласилась выйти на палубу. Ее опять стало трясти, и набросив пальто, Эдвина медленно поднялась на прогулочную палубу.
Она медленно шла по палубе «Парижа», стараясь не думать и не сравнивать с тем, что было тогда. На балках висели спасательные шлюпки, но она старалась их не замечать. За шлюпками было видно море, и от его вида ей тоже становилось дурно. Куда спрятаться от воспоминаний? Прошло столько времени, а они были так свежи в ее памяти. Ей хотелось бежать от них – но куда? В который раз она напомнила себе, что это не «Титаник».
Возвращаясь в каюту, она услышала музыку: в чайном салоне устроили танцы, – и внезапно слезы выступили у нее на глазах. Она вспомнила, когда танцевала с Чарлзом, а родители с улыбкой наблюдали за ними, и ей захотелось бежать от этих воспоминаний. В спешке Эдвина уже не смотрела под ноги, и в следующую минуту, оступившись, буквально влетела в чьи-то крепкие объятия. Если бы не сильная рука в перчатке, она растянулась бы в полный рост.
– Простите… вы в порядке? – раздался приятный голос.
Эдвина подняла голову. Перед ней стоял высокий мужчина лет сорока, элегантный, в безупречного покроя пальто с роскошным бобровым воротником и шляпе.
– Я… да… извините. – Падая, она выбила из его рук две книги и газету.
– Вы уверены, что вам не нужна помощь?
Молодая женщина была так бледна, что он опасался, как бы не упала в обморок, если он ее отпустит. Похоже, бедняжка испытала сильное потрясение.
– Нет-нет, в порядке. – Она слабо улыбнулась, и у него отлегло от сердца. Он отпустил ее руку, она подняла глаза и заметила, какая теплая у него улыбка. – Простите, я такая неуклюжая: вот задумалась…
– Ничего страшного. Вы, наверное, собирались выпить чаю? – осведомился он вежливо, явно не желая ее покидать.
– Нет, я возвращалась в свою каюту. Всего доброго, и спасибо вам.
Она пошла к себе, а он огорченно смотрел ей вслед.
Зато по возвращении стюард поздравил ее: наконец-то осмелилась выйти и подышать свежим воздухом. Эдвина даже рассмеялась – его отеческая забота была так приятна.
– Вы оказались правы: на палубе действительно замечательно, – призналась она, принимая чашку горячего чая и тосты с корицей.
– Вы должны выходить почаще. Солнце и свежий воздух, приятные люди и хорошая музыка – вот лучшее лекарство от любых невзгод!
– Неужели я выгляжу так уныло? – Эдвина была озадачена. Скорее ей просто было страшно, хотя, если уж быть честной, – да, она грустила. Это путешествие воскресило в ней столько мучительных воспоминаний. – У меня все хорошо. Честное слово!
– Теперь вы выглядите гораздо лучше, – одобрительно заметил стюард, но она опять огорчила его, когда попросила принести обед ей в каюту.
Стюард, готовый на все ради этой загадочной пассажирки, воскликнул:
– Мадам, у нас великолепный обеденный салон! Разве не лучше обедать там?
Он так гордился кораблем, что всегда обижался, если пассажиры отказывались воздать должное его роскоши и удобствам.
– Боюсь, мне просто нечего надеть: я отправилась в путь налегке.
– Это неважно. Красивая женщина остается красивой даже в простом черном платье.
Он заметил даже это!
– Может быть, завтра…
Стюард тяжело вздохнул и ушел, чтобы принести ей обед. Даже филе-миньон со спаржей по-голландски и яблочное суфле не вызвали у нее аппетита. Блюда остались почти нетронутыми.
– Мадам почти ничего не ест, – скорбно заметил стюард, забирая поднос, однако вечером, когда он зашел, чтобы приготовить ей постель, пассажирки в каюте не оказалось.
Эдвина долго не решалась, но все-таки вышла прогуляться перед сном. Держась подальше от бортовых поручней, она медленно шла по прогулочной палубе, страшась поднять взгляд и увидеть море. Мало ли что там: может, спасательная шлюпка… или призрак… или айсберг… Она старалась не думать об этом, глядя себе под ноги, и в следующий момент наткнулась на пару дорогих кожаных черных мужских туфель. Она подняла взгляд – перед ней стоял тот же элегантный господин в пальто с бобровым воротником.
– Ох, нет! – рассмеялась Эдвина, пытаясь скрыть смущение.
Он опять что-то выронил из-за нее, но не рассердился, а весело сказал:
– Кажется, это входит у нас в привычку. Задумались?
– Да, и не видела, куда иду. Опять! Простите ради бога!
– Вот и я, – признался он. – Засмотрелся. Море так прекрасно, не правда ли?
Он устремил взгляд вдаль, а Эдвина – на него. Он так напомнил ей Чарлза, что защемило сердце. Словно почувствовав ее взгляд, он посмотрел на нее и тепло улыбнулся.
– Не желаете ли пройтись? – Он предложил ей руку, а она лихорадочно соображала, как бы повежливее отказаться, только ничего не приходило в голову.
– Я… немного устала… хотелось бы лечь пораньше.
– Тем более полезно пройтись. Свежий воздух – это чудесно! А уж морской… прочищает голову… и улучшает зрение. Пойдемте!
И Эдвина машинально опустила руку на сгиб его локтя.
Они медленно обошли палубу, не сказав друг другу ни слова. Эдвина вообще не имела привычки разговаривать с незнакомцами. Молчание затянулось, и ей уже стало неловко. И тогда, словно почувствовав это, ее спутник спросил:
– Вы из Нью-Йорка?
Он словно разговаривал сам с собой, поскольку Эдвина слишком волновалась, чтобы заговорить первой, однако его это нисколько не смущало. Их окутывал прохладный ночной воздух, высоко в небе светила луна.
– Нет, из Сан-Франциско.
– Вот как… Направляетесь в Англию, навестить друзей, или, может быть, в Париж?
– В Лондон. – Вырвать сестру из лап престарелого негодяя. – Всего на несколько дней.
– Такой долгий путь ради нескольких дней? Должно быть, вы очень любите путешествовать морем, – заметил он непринужденно, останавливаясь возле шезлонгов. – Не желаете присесть?
Эдвина почему-то согласилась, даже не задумываясь. С ним было так легко, так просто. Она села в соседний шезлонг, он набросил плед ей на ноги, а потом с улыбкой сказал, протягивая руку: – Позвольте представиться: Патрик Спаркс-Келли, из Лондона.
Она ответила на его пожатие и откинулась на спинку шезлонга.
– Эдвина Уинфилд.
– Мисс? – спросил он без обиняков, и она с улыбкой кивнула: какая кому разница, – но его бровь поползла вверх. – Вот как? Очень интригующе! Знаете, тут о вас уже вовсю судачат.
У него был такой озадаченный вид, что Эдвина рассмеялась. Какой он забавный!
– Что вы говорите? И каковы же слухи?
– Ну вот только сегодня за обедом соседки по столу сообщили, что на борту есть одна красивая молодая дама, которая почти не выходит из каюты, ни с кем не общается и вообще ведет себя загадочно.
– Но, возможно, это про какую-то другую даму, – с улыбкой возразила Эдвина, не сомневаясь, что он все это выдумал.
– Вы ведь гуляете по палубе в одиночестве? Да, гуляете. Я-то знаю, потому что видел вас собственными глазами. А еще, – добавил он весело, – эта самая молодая дама пару раз чуть не сбила меня с ног. Вы не обедаете в салоне-ресторане, ведь так? – Он испытующе посмотрел на нее, и она опять рассмеялась, качая головой.
– Нет, то есть пока, но…
– Вот, сами видите! Значит, я прав. Вы женщина-загадка, о которой все говорят. И, должен вас сразу же предупредить, что слухи ходят самые экзотические. Говорят, будто вы вдова и направляетесь в Европу, чтобы предаться скорби. Или что вы бросили мужа, или что вы какая-то знаменитость: никто пока не догадался, кто именно, но, несомненно, из тех, кого все знают и любят, например… – Он внимательно посмотрел на нее. – Например, Теда Бара?
Эдвина уже смеялась не переставая, а он улыбнулся.
– У вас бурное воображение, мистер Спаркс-Келли.
– Забавное имечко, не правда ли? Особенно для американского уха. Прошу вас, зовите меня Патриком. А что до тайны вашей личности, боюсь, вам придется открыть нам правду и признаться, что вы кинозвезда, иначе весь первый класс сойдет с ума, пытаясь разгадать ваше инкогнито. Должен признаться, я сам целый день ломаю голову, но зашел в тупик.
– Боюсь, что публика будет разочарована. Я самая обыкновенная женщина, а в Европу еду, чтобы встретиться с сестрой.
Как ни старалась она произнести это обыденным тоном, он все равно навострил уши.
– И собираетесь там задержаться всего на несколько дней? Как это несправедливо! Странно, однако, что вы не замужем. – Он произнес это с таким искренним удивлением, что ей стало забавно. – Ну, американки к таким вещам относятся легко. У них особый стиль жизни. Англичанки уже лет с двенадцати начинают паниковать, как бы не остаться в старых девах, а то родственники похоронят их заживо на заднем дворе, если не найдут себе мужа в первый же сезон.
Эдвина уже хохотала в полный голос. В своем статусе одинокой женщины она не видела ни добродетели, ни особых преимуществ. Так сложились обстоятельства, продиктованные чувством долга, вот и все.
– Не знала, что жить без мужа – это прогресс по-американски. Может, мы просто упрямее англичанок. Ваши соотечественницы лучше воспитаны, не любят спорить или доказывать свою правоту. Моя тетя была замужем за англичанином.
– В самом деле? Как его имя? – зачем-то спросил он.
– Лорд и леди Хикам. Лорд Руперт умер несколько лет назад, и она пережила его ненадолго. А детей у них не было.
Он задумался, а затем кивнул.
– Полагаю, что знаю его… знал. Вот мой отец наверняка знал его неплохо. Помню только, тяжелый был человек, если позволите заметить.
И это слишком мягко сказано! Однако, судя по всему, он действительно знал дядю Руперта, если вспомнил сразу именно это.
– Да уж! Бедная тетя Лиз боялась собственной тени: супруг полностью подчинил ее себе. Мы ездили навестить их… давно. С тех пор я в Англии не бывала.
– То есть вы не были у нас…
– Одиннадцать лет.
– Действительно давно.
По ее лицу скользнула мрачная тень, но он сделал вид, что не заметил.
Эдвина встала. Как же она устала бежать от прошлого и сражаться с настоящим!
– Полагаю, мне пора. Было очень приятно с вами поговорить, мистер Спаркс-Келли.
– Патрик, – поправил он. – Вы разрешите проводить вас до каюты? Или, может, зайдем в бар и выпьем по бокалу вина? Там очень мило: вы ведь наверняка его еще не видели.
Меньше всего ей хотелось продолжать экскурсию по кораблю, сидеть в баре и знакомиться с другими пассажирами! Слишком все напоминало то, другое путешествие… Если бы не Алексис, ее нога никогда бы не ступила на палубу корабля.
– Думаю, не стоит. Но все равно благодарю за предложение.
Пожав протянутую руку, Эдвина направилась к себе, но, спустившись вниз, вдруг поняла, что и в каюте ей не будет лучше. Ей стало страшно – все повторяется! Стоит только лечь, и она окажется во власти воспоминаний и кошмаров! Ну нет. Она вернулась на палубу и остановилась у поручней, думая о том, как могла бы сложиться ее жизнь, и о том, как все закончилось. Эдвина так глубоко ушла в свои невеселые мысли, что не услышала звука шагов, зато мягкий голос прямо за спиной заставил ее вздрогнуть:
– Все не так плохо, мисс Уинфилд, как нам кажется… Простите. – Он коснулся ее руки, но она не обернулась. – Я не хотел бы показаться навязчивым, но у вас был такой грустный вид, когда вы уходили…
Она обернулась. Ее волосы взъерошил ветерок, глаза блестели – и в лунном свете он заметил, что по щекам ее текут слезы.
– Я, кажется, только и делаю, что всем объясняю, что у меня все хорошо. – Эдвина безуспешно попыталась улыбнуться, вытирая слезы.
– И вам хоть кто-нибудь поверил? – спросил он участливо.
Как он добр к ней! Ну вот зачем она встретила его! У него своя жизнь, у нее своя, и все, что ей нужно, это вернуть домой Алексис.
– Нет, – вынуждена была признать Эдвина. – Похоже, я никого не убедила.
– Боюсь, даже не стоит стараться. – И, помолчав, словно на что-то решаясь, он все-таки задал самый главный вопрос: – С вами действительно случилось что-то ужасное?
Ему больно было видеть страдание в глазах этой молодой красивой женщины.
– Это было давно. – Эдвина решила быть честной, но не вдаваясь в подробности. – Я не так уж часто плачу… Просто не люблю все эти пароходы…
– И для этого есть особая причина? Вы страдаете морской болезнью?
– Не то чтобы… с некоторых пор мне плохо в море… слишком много… – Эдвина хотела сказать «воспоминаний», но осеклась. И вдруг решилась. К черту осторожность! Она не знала этого человека, но сейчас – пусть на минуту – он стал ее другом. – Я была на «Титанике»… потеряла родителей и человека… за которого должна была выйти замуж.
На этот раз она даже не заплакала, а Патрик, ошеломленный, лишь тихо проговорил:
– Боже правый! Не знаю, что и сказать… Могу лишь признать, что вы очень отважная женщина, если решились снова взойти на корабль.
Эдвина кивнула.
– Да, это было непросто, но мне пришлось: я должна вернуть сестру.
– Она тоже была там? – Патрик своим ушам не верил: еще ни разу ему не встречались люди, которым посчастливилось выжить в той катастрофе.
– Мы думали, что потеряли ее. Она пропала, когда мы садились в шлюпки. Как оказалось, вернулась в каюту за куклой. Тогда ей было шесть. – Эдвина грустно улыбнулась. – Корабль пошел ко дну как раз в день ее рождения. Но потом мы нашли нашу девочку на корабле, который нас подобрал. Она была в шоке, и с тех пор… с ней всегда было очень трудно из-за того, что ей пришлось пережить.
– А другие родственники остались? – спросил он с живейшим интересом. Удивительная женщина! Прекрасная и загадочная.
– У меня три брата и две сестры, а больше никого. Моего жениха звали Чарлз Фитцджеральд. – Голос ее дрогнул: как нелегко было произнести это имя.
Она машинально взглянула на палец, где некогда сверкало подаренное Чарлзом кольцо. Она уже давно не носила его. Хотела было вернуть его леди Фитцджеральд, но та настояла, чтобы кольцо осталось у Эдвины.
Патрик смотрел на нее с выражением крайнего изумления.
– Мой бог! Я помню… мне говорили… про девушку-американку… из Сан-Франциско. Это было… Господи, это было лет десять назад. Я как раз только-только женился. Чарлз был моим троюродным братом, знаете ли…
Долгую минуту они стояли молча, вспоминая каждый о своем, а потом Эдвина улыбнулась. Как странно устроен мир! Подумать только: встретиться здесь, через столько лет после его гибели…
– Ужасно. Единственный сын… Любимец семьи! – На Патрика тоже нахлынули воспоминания: значит, об Эдвине он и слышал. – Родители оплакивают его до сих пор.
– И я тоже, – прошептала Эдвина.
– И вы так и не вышли замуж?
Эдвина грустно улыбнулась, качая головой.
– Мне было не до этого: все время уходило на воспитание братьев и сестер. Мне было двадцать, а самому младшему из них всего два года.
– И вы воспитывали их… одна? – Патрик был поражен. Вот это женщина!
– Ну да… я очень старалась и вроде бы справилась, хотя иногда они доводили меня до отчаяния. Просто руки опускались. Но мы смогли выжить… кроме Филиппа: он погиб на войне шесть лет назад.
– А что с остальными? Где они?
– Джордж – гордость нашей семьи. Когда Филиппа убили, он бросил университет и вернулся домой, а потом отправился в Голливуд и добился большого успеха.
– Он актер? – спросил Патрик, заинтригованный.
Но Эдвина покачала головой.
– Нет, сейчас у него собственная студия, и он знает свое дело: снял уже несколько потрясающих фильмов, – а недавно вот женился. – Она улыбнулась. – Про Алексис я вам рассказывала – с ней я должна встретиться в Лондоне. – Эдвина не стала уточнять зачем. – Фанни – наша домоседка, ей сейчас пятнадцать, а малышу Тедди уже тринадцать. – Она говорила о них с такой гордостью и любовью, что Патрик был глубоко тронут.
– И вы справились одна! Браво! Не представляю, как вам удалось.
– Я просто делала то, что надо, день за днем. Моего желания никто не спрашивал. Это был мой долг… и я очень их люблю. И потом, это была последняя просьба мамы… Она осталась на корабле, с отцом… Мужчин не пускали в спасательные шлюпки, и она предпочла гибель вместе с любимым человеком.
Патрик представил себе эту жуткую сцену: дети и женщины, в ужасе покидающие тонущий корабль, – и ему стало не по себе. И вот теперь она печально смотрит на море, вспоминая ночь, которая навсегда запечатлелась в ее памяти.
– Наверное, они сначала надеялись, что будет еще одна шлюпка: никто не догадывался, что шлюпок так мало и что положение опасное. Никто не сказал нам, что мы идем ко дну. На палубе играл оркестр. Ни сирен, ни тревожного колокола. Толпа просто глазела на происходящее, все думали, что у них в запасе куча времени и корабли-спасатели успеют подойти, а на воду спускались уже последние шлюпки…
Эдвина повернулась к Патрику, этому незнакомцу, который едва не стал ее кузеном, и произнесла слова, которые боялась сказать себе все эти одиннадцать лет:
– Я долго ненавидела ее… нет, не потому что она оставила на меня своих детей, а потому, что любила его больше, чем нас, потому, что пошла на смерть ради этой любви. И мне было страшно… И я чувствовала себя виноватой из-за того, что оставила Чарлза. – По щекам Эдвины градом текли слезы. – А я села в первую же шлюпку, с детьми… Мы уехали, оставив их умирать: маму, папу и Чарлза. – Эдвина говорила и говорила, и, что странно, с нее словно спадало бремя вины, которое она носила все эти годы.
Ее голова склонилась ему на плечо, и он обнял ее.
– Вы же не знали, что все они погибнут. Вы знали не больше того, что знали они… А они думали, что сядут в следующую шлюпку. Или останутся на пароходе – ведь он же не утонет?
Он словно читал ее мысли.
– У меня и в мыслях не было, что прощаюсь с ними навсегда.
Эдвина рыдала, а Патрик держал ее в объятиях, пытаясь успокоить.
– А что вы могли изменить? Не вините себя за то, что вы живы, а они нет.
– Но почему она осталась с ним?
– Возможно потому, что любила так сильно, что не представляла, как жить без него.
– Но это несправедливо! Почему я должна жить с этой болью? Одна, без него? Почему?
Эдвина не могла продолжать, да это было уже неважно. Они погибли, а ей пришлось жить и воспитывать пятерых детей.
– Жизнь часто бывает несправедлива. – Ему хотелось плакать вместе с ней, но разве это что-то изменит? Оставалось только радоваться, что она заговорила: похоже, впервые за эти годы, – доверив едва знакомому человеку то, что тяжким грузом лежало на душе, особенно свою обиду на мать, которая предпочла погибнуть вместе с отцом.
– Простите. – Она наконец подняла голову и взглянула ему в глаза. – Мне не следовало рассказывать вам все это.
Эдвина попыталась вытереть ладошками слезы, которые текли по щекам, и он протянул ей свой носовой платок, очень тонкой работы, с вышитым фамильным гербом, и она приняла его с благодарностью.
Надо было как-то ее отвлечь от грустных мыслей, и он с улыбкой сказал:
– Жаль, что мы не встретились двенадцать лет назад: я бы отбил вас у Чарлза, и ваша жизнь сложилась бы иначе, да и моя тоже. И я бы не женился на той, на ком не следовало. Кстати, моя жена – кузина Чарлза по линии его матери. Весьма «привлекательная особа», как говорила моя матушка. Боюсь, однако, что я слишком поздно понял, что она меня не любит.
– Вы все еще женаты? – зачем-то спросила Эдвина и высморкалась.
– Да, – не стал лгать Патрик. – У нас трое чудесных сыновей, а видимся мы с ней примерно раз в два месяца, когда встречаемся дома, между путешествиями. Боюсь, моя супруга… не очень жалует джентльменов: ей куда милее общество сердечных подруг, родственниц… или лошадей.
Эдвине показалось, что он хотел сказать больше, чем решился, но была слишком смущена, чтобы расспрашивать. Достаточно, что он признался, что женат, но они не любят друг друга. Возможно, «сердечные подруги» – это так, для красного слова. Нет, скорее это все-таки было сказано с каким-то смыслом. В таком случае оставалось только удивляться, как они умудрились родить троих сыновей, если встречались так редко…
– Вы могли бы развестись, – заметила Эдвина, но Патрик грустно покачал головой.
– Нет, это невозможно по ряду причин – например, из-за сыновей. К тому же мои родители, боюсь, этого бы не пережили. В нашей семье разводов не было. Дело осложняется еще и тем, что у меня бабка – француженка. Поэтому я вроде белой вороны: британец-католик. Боюсь, что мы с Флоренс связаны до конца своих дней. Не скажу за нее, но я обречен на одиночество – мрачная перспектива на ближайшие лет тридцать-сорок.
Патрик пытался шутить, однако Эдвина слышала боль в его словах.
– Но ведь так жить невозможно!
Невероятно! Случайные попутчики, они с Патриком поверяли друг другу самое сокровенное.
– У меня нет выбора, – пожал плечами Патрик, – как не было его и у вас. Дело ведь не только в долге, но и в любви. У меня замечательные мальчишки, вполне самостоятельные. Самый младший, Ричард, в прошлом году пошел в школу. Мне необязательно постоянно быть дома, так что я почти всегда в отъезде. Большую часть времени я живу в Нью-Йорке, а по делам езжу в Париж. На мне, конечно, забота об отцовских поместьях, но там хорошие управляющие. Бываю я также в Берлине, и в Риме… В общем, моя жизнь вполне удалась.
Но Эдвина хотела быть с ним честной сейчас, когда они стояли рядом, и его рука обнимала ее за плечи.
– Как все это печально… и пусто. – Она говорила без обиняков, и он отвечал ей тем же.
– Вы правы. Так и есть. Но это все, что мне осталось, Эдвина, и я стараюсь как могу. Как и вы, собственно. Это моя жизнь, нравится она мне или нет. Вы сами целую вечность оплакиваете человека, погибшего одиннадцать лет назад. Человека, которого вы любили, когда вам было двадцать. Подумайте… вспомните о нем. Вы действительно знали его? Кто он, каким был? Он точно мог сделать вас счастливой? Вы имели право жить полной жизнью, как и я, но мы этим правом не воспользовались. Вы ищете радость в окружении братьев и сестер, которых любите, а я – своих детей. На большее я не претендую, ведь я женат. Зато вы свободны. И, когда закончится история с вашей сестрой, вы просто обязаны найти мужчину, которого полюбите. Возможно, такого, который мог бы понравиться вашему Чарлзу. Выходите за него замуж, и пусть у вас будут свои дети. Мне уже поздно, но вы можете. Не хороните себя заживо! Не теряйте время!
– Глупости! – отмахнулась Эдвина. – Какие дети? Мне уже тридцать два! Полжизни прожито.
– Дело не в возрасте. Если бы судьба дала мне шанс, возможность любить, быть счастливым и иметь еще детей, я бы не сомневался ни секунды!
И, прежде чем Эдвина успела ответить, он нагнулся к ней и завладел губами. Он целовал ее так, как никто с тех пор, как погиб Чарлз… да и с ним, кажется, не было такой страсти. Неужели Патрик прав и Чарлз – всего лишь давнее воспоминание, казавшееся теперь и вовсе детским? Неужели она так изменилась? Переросла его? Да и помнит ли она его по-настоящему? Теперь уже невозможно сказать, но в душе Эдвина не сомневалась, что любила его. Но не слишком ли долго он владел ее сердцем? Возможно, пришло время отпустить? И ей вдруг захотелось поцеловать Патрика в ответ, и все прочие мысли вылетели у нее из головы. Они обнимали друг друга так, словно терпели кораблекрушение, словно это были последние секунды.
Он очень не скоро отпустил ее, а потом заглянул в глаза и сказал то, о чем она имела право знать:
– Эдвина, как бы ни сложились наши отношения, я не смогу на вас жениться. Я хочу, чтобы вы это знали. И я не хочу портить вам жизнь. Позвольте мне просто любить вас, и я дам вам свободу… вам и себе. Я не стану удерживать вас, но не дам удержать и себя.
Эдвина была благодарна ему за честность. Чутье с самого начала подсказало ей, что с ним можно быть откровенной, поэтому она и позволила себе разговориться. Абсурд: они едва знакомы, а он уже стал ей так близок!
– Я не позволю вам, как после гибели Чарлза, годами лелеять воспоминания. Я хочу вас любить и указать путь… к счастью и полноценной жизни. Однажды вы сможете выйти замуж за другого и быть счастливой.
– Может, не стоит драматизировать? – улыбнулась Эдвина. – Вы не можете предвидеть всего. Что, если Флоренс умрет? Или бросит вас? Или решит куда-нибудь сбежать?
– Я не хочу строить свою жизнь на предположениях. И вам не советую. Помните: придет день, и я вас отпущу… как птичку, которая полетит далеко через океан… домой.
Он не успел закончить, как она почувствовала боль разлуки, хотя еще ничего не начиналось, и, прильнув к нему, прошептала:
– Не сейчас… умоляю…
– Нет… не сейчас, – прошептал он в ответ, а потом, как во сне, коснулся губами ее волос и добавил: – Я вас люблю…
Два странника, которых сблизили похожие судьбы и память о Чарлзе, полюбили друг друга и теперь парили между небом и землей.
Такое бывает только в романах и разве что в голливудских фильмах. Они случайно встретились, и Эдвина открыла для себя жизнь, которой никогда не знала… или просто забыла за пролетевшие годы? Они разговаривали, смеялись, часами гуляли по кораблю, и мало-помалу Эдвину перестал мучить страх, что они пойдут ко дну. Патрик был рядом с ней во время инструктажа и распределения по спасательным шлюпкам, хотя у него был совсем другой номер; корабельный эконом не возражал. Другие пассажиры наблюдали за ними – кто с теплой улыбкой, а кто и с завистью. Они же не выпячивали свои отношения и выбирали уединенные местечки, чтобы поболтать, поцеловаться или просто подержаться за руки. Оба истосковались по нежности, но Эдвина подозревала, что Патрик лукавил, когда говорил, что никого не любил с тех пор, как женился.
– А какая вы были в детстве? – спросил Патрик, желая знать о ней все, даже мельчайшие подробности.
– Не помню. Наверное, я была счастлива. Мы жили вполне обычно, пока они не погибли. Я ходила в школу, ссорилась с Филиппом из-за игрушек… еще любила помогать маме в саду. И даже… когда ее не стало, в саду подрезала розы, выпалывала сорняки… и все время с ней разговаривала, задавала волновавшие меня вопросы.
– И получали ответы? – спросил он с улыбкой, и Эдвина покачала головой.
– Нет, но потом мне всегда становилось легче.
– Значит, все было не зря. Кстати, я тоже люблю покопаться в саду, когда выпадает такая возможность, хотя многие считают, что это не мужское занятие.
Они говорили обо всем – о друзьях детства, о любимых занятиях, о книгах и фильмах. Ему нравилась серьезная классика, а ей – популярные авторы. Оба любили поэзию, закаты, прогулки при луне и танцы. Со слезами на глазах Эдвина поведала ему, как гордится Джорджем и его успехами, как нравится ей Хелен. Она даже рассказала, как подарила невестке свою свадебную фату, которую так и не надела для Чарлза, и здесь Патрик не выдержал:
– Как бы я хотел, чтобы вы надели ее для меня!
– Увы… – прошептала она, и слезинка скатилась по ее щеке.
А потом он пригласил ее потанцевать, но Эдвина посетовала, что у нее нет с собой ни одного приличествующего такому случаю платья. И тогда – о чудо! – Патрик подкупил корабельную горничную, и та раздобыла вечернее платье. Оно сидело на ней как влитое, на нем был лейбл «Шанель», и Эдвина весь вечер опасалась, что кто-нибудь из пассажирок первого класса признает в нем свое, но тревоги оказались напрасны – они чудесно провели время.
Корабль не затонул, но прибыл в порт назначения слишком быстро. Время пролетело как единый миг. Вот они уже в Шербуре, а затем и в Саутгемптоне.
– Что будет дальше? – печально спросила Эдвина.
Хоть они уже говорили об этом, и она не раз репетировала сцену прощания, но сейчас, к своему ужасу, поняла, что расстаться с Патриком выше ее сил.
Патрик терпеливо повторил еще раз:
– Вы отыщете Алексис, мы устроим пирушку в Лондоне, а затем вы отправитесь домой, начнете новую счастливую жизнь и встретите мужчину, за которого выйдете замуж.
Эдвина фыркнула.
– И как, вы полагаете, я его найду? Может, дать объявление в газеты Сан-Франциско? Так, мол, и так: старая дева ищет спутника жизни…
– Нет. Просто вы избавитесь от образа безутешной вдовы, станете бывать в обществе, и кавалеры повалят валом. Помяните мои слова!
– Чепуха! – И зачем ей кто-то другой, если нужен только Патрик?
Эдвина давно призналась Патрику, зачем едет в Англию. Его взбесило поведение Стоуна, и он сразу же предложил помощь. Для начала они собирались прочесать все дешевые отели Лондона, а начать с тех, где часто останавливались актеры. По его словам, все не так уж сложно. Утром Патрик должен был наведаться в свою контору, заняться делами, а потом вместе с Эдвиной отправиться на поиски. Но как бы ни жаждала Эдвина поскорее найти Алексис, ей была невыносима мысль о расставании. Оказаться без него после трех чудесных дней, когда они были почти неразлучны? По молчаливому уговору на ночь они расставались. Они целовались, держались за руки и обнимались, но дальше пойти он не захотел, ведь ему предстояло ее покинуть. И Эдвина была с ним отчасти согласна – но как же хотелось, чтобы было по-другому! Право же, это просто нелепо: семнадцатилетняя сестра отдалась первому встречному, а она должна вернуться в Штаты старой девой! При этой мысли Эдвине становилось смешно, и Патрик спросил, что ее так развеселило.
– Мне подумалось, как все в жизни несообразно: Алексис в бегах, в компании пройдохи, а я веду себя, как школьница. Не уверена, что этот сценарий мне по вкусу!
Они оба рассмеялись. Все могло бы быть иначе: чувства вспыхнули так быстро, и все закрутилось – но оба боялись опошлить то, что между ними было. Их связывало нечто редкое и драгоценное, и оба это понимали.
Они вместе отправились поездом в Лондон, в одном купе, и Патрик поведал, что его жена не знает о его прибытии в Англию. А возможно, и ее нет: супруга в любой момент могла сорваться на скачки в Шотландии.
Потом он поселил Эдвину в отеле «Кларидж» и обещал вернуться в пять. Еще до полудня она отправила телеграмму домой, чтобы не волновались, и просила немедленно телеграфировать, если Алексис объявится. Оставалось только надеяться, что у Фанни и Тедди все хорошо, ну а если нет, завтра она об этом узнает – от них придет телеграмма в «Кларидж».
Затем она отправилась в «Хэрродс» и обновила гардероб – никогда еще ей не приходилось покупать столько вещей сразу! Уложив волосы в ближайшей парикмахерской, Эдвина взяла такси и вернулась в отель, с новой прической и многочисленными свертками и шляпными коробками. В пять часов приехал Патрик, обомлел, увидев ее: элегантную и ослепительную. А как счастлива была его видеть она!
– Боже правый! Ясно, чем вы занимались весь день.
Но и сам он не терял времени зря: приобрел для нее редкое издание поэзии Элизабет Браунинг. И будь Эдвина лучше знакома с лондонскими магазинами, узнала бы коробочку, которую он извлек из кармана: из «Вартски», очень дорогого ювелирного дома. Она не сразу решилась ее открыть, а когда все-таки открыла, долго не могла вымолвить ни слова, молча любуясь подарком. Это был тонкий браслет, усыпанный бриллиантами: если верить легенде, этот браслет преподнес королеве Виктории принц Альберт. Подобные вещицы попадали в продажу очень редко, но особым клиентам ювелиры, случалось, и предлагали одну-две. Браслет можно было носить с любыми туалетами. И Эдвина, надевая его, уже знала, что он будет всегда при ней – в память о Патрике.
Он также прихватил с собой бутылку шампанского. Они выпили по бокалу и решили, что пора приступать к поискам Алексис. Патрик уже нанял машину с шофером, и они начали с отелей в районе Сохо, а ближе к вечеру заглянули еще в один, так на всякий случай. Эдвина опять достала фотографию Алексис – уже в который раз за последние часы. Патрик же, как и раньше, сунул в руку портье пятифунтовую банкноту.
– Видели эту девушку? – спросила Эдвина, показывая служащему за стойкой маленькое фото. – Она путешествует с привлекательным мужчиной по имени Малкольм Стоун лет сорока пяти-пятидесяти.
Портье переводил взгляд с Эдвины на Патрика, потом на банкноту в своей руке и, наконец, кивнул.
– Да, они были здесь. Что она натворила? Стащила у вас что-нибудь? Это же американцы, знаете ли. – Портье явно не заметил акцента Эдвины, обращаясь главным образом к Патрику – деньги-то дал он.
– Сейчас они здесь?
– Нет, вчера уехали. Остановились всего на пару дней. Если угодно, могу посмотреть, когда именно они приехали. Хорошенькая девчушка, волосы – чистое золото.
У Эдвины гулко забилось сердце: сестра где-то недалеко, – но в глубине души она едва ли не сожалела о том, что они нашли ее так быстро. Ведь это означало скорое расставание с Патриком и возвращение домой.
– Они поехали в Париж на пару-тройку дней, – по крайней мере, он так сказал. Номер сняли на две недели: предупредили, что еще вернутся. Да и куда им деваться: чемодан здесь оставили.
Патрик взглянул на Эдвину, и она едва заметно кивнула: нужно было заглянуть в этот чемодан. В руку портье перекочевала еще одна банкнота, и скоро чемодан был открыт. Внутри они обнаружили предметы мужского гардероба, а сверху лежал белый костюм, тот самый, в котором Алексис сбежала из Лос-Анджелеса, и шляпка, мятая и грязная.
– Да, это она! – Эдвина перебирала вещи сестры, и ее глаза блестели от слез. – Это ее вещи!
Эдвина взглянула на Патрика.
– Какие дальнейшие планы? – спросил он тихо, когда портье отошел.
– Не знаю. Он сказал, что номер они сняли на две недели. Может, подождать, когда вернутся?
– Почему бы нам не обсудить это за обедом?
Предложение показалось Эдвине разумным. Перед их уходом портье поинтересовался, надо ли сообщить беглой парочке, что их разыскивали, и она быстро ответила:
– Нет, ни в коем случае.
Еще одна банкнота должна обеспечить молчание предприимчивого служащего. Эдвина и Патрик вышли из отеля к ожидавшему автомобилю и поехали в «Кларидж» обедать.
Потом, уже в номере Эдвины, Патрик спросил, не хочет ли она последовать за беглецами в Париж. Но зачем? Ищи ветра в поле – они даже не знают, куда те поехали и зачем. А вот за чемоданом они точно вернутся.
– Думаю, нам лучше их подождать.
Так в их распоряжении оказалось почти две недели.
– Чем бы вам хотелось заняться? – спросил Патрик.
У нее было кое-что на уме, но время пока не пришло. Она скажет ему позже.
– Как-то не думала, – улыбнулась Эдвина.
Зато у Патрика была идея, которую он вынашивал давно. В Ирландии было одно место, куда он давно и страстно хотел вернуться. Это было самое романтическое место в мире, но он не бывал там с самого детства. Слушая за обедом его рассказ, она почувствовала, что и ей хочется туда поехать.
Они переглянулись, как заговорщики, и обменялись счастливыми улыбками. С Эдвиной он ощущал себя молодым и полным сил. И Эдвина в его обществе превращалась в юную девушку… Только на этот раз она понимала, что потеряла, и жизнь ее наполнилась новым смыслом.
Утром Эдвина позвонила Фанни и Тедди, чтобы не волновались, узнала, что и у них все хорошо, и с чистой совестью стала собираться в дорогу. Патрик заехал за ней. Они сели в поезд, а потом и на паром, чтобы переправиться через Ирландское море. Наняли машину и покатили к скалам Кашел, а ближе к вечеру уже стояли перед могучей скалой Святого Патрика. Это было величественное место, окруженное бескрайними лугами и зарослями вереска и утесника. Эдвина никогда не видела таких бескрайних лугов. Они гуляли, пока не зашло солнце, стало прохладно, и Патрик обнял ее.
– Как долго ты шла ко мне, – прошептал он, касаясь губами ее волос.
– Так было предназначено судьбой, правда?
– Канэшна, – согласился он, изображая мягкий акцент уроженца графства Типперэри, а затем продолжил: – Эдвина, я буду помнить этот день до глубокой старости.
Патрик поцеловал ее, и они медленно направились в отель, где сняли номер. Эдвина понимала, что должно произойти, потому что рождена для этого мужчины. Патрик тоже это понимал. У них так мало осталось времени, а так много нужно было сказать, так много еще узнать друг о друге. Ему предстояло многому ее научить.
Они любили друг друга до рассвета, и он выпил ее до дна. Это была ее первая брачная ночь, но не та, которую должен был ей подарить Чарлз. Ее жизнь сосредоточилась на этих коротких, сладостных, драгоценных днях, что она провела в Ирландии с Патриком.
Дни пролетали, как на крыльях ангела. Патрик и Эдвина бродили по холмам, катались на лодке по озеру, собирали букеты из диких цветов и фотографировали местные красоты. А ночи проходили в страстных объятиях и любви. Их короткий медовый месяц пролетел как единый миг, и пришло время возвращаться в Лондон, чего отчаянно не хотелось. Они и так задержались на два дня. Что до розыска сестры, Эдвина начинала осознавать нелепость своего положения и почти не сомневалась, что Алексис не хочет, чтобы ее нашли. Записка сестры ясно дала понять, что Малкольм ее муж и все у нее хорошо. И бывали минуты, когда Эдвина ей завидовала. Похоже, Алексис получила то, что хотела. Хоть Стоуна Эдвина и считала премерзким типом, но ведь могло быть и так, что Алексис в него по-настоящему влюбилась. И что сказать Джорджу, когда она вернется? Впрочем, сейчас ей не хотелось ни о чем думать: все ее мысли занимал Патрик. Как она мечтала о том, чтобы не расставаться с ним до конца дней, но оба знали, что этому не бывать: Патрик сразу предупредил ее об этом. Эдвине предстояло вернуться в Штаты и продолжать жить как прежде. Но на краткий миг мечта их все-таки сбылась, и они всегда будут бережно хранить в памяти эти драгоценные мгновения. Бриллиантовый браслет сверкал на запястье Эдвины как напоминание о чудесных днях вдвоем с любимым, о всепоглощающей любви.
Они вошли в отель, где остановилась парочка. Патрик спросил о Малкольме Стоуне. За конторкой был другой портье, и пришлось опять жертвовать пятифунтовой банкнотой, чтобы он не звонил в номер. Патрик взглянул на Эдвину.
– Пойдешь со мной, или я увижусь с ним первым?
– Лучше вместе. Алексис может испугаться.
Трудно было представить, чтобы Алексис чего-то пугалась: за последние недели она, должно быть, чего только не насмотрелась, – ведь со дня ее побега прошел без малого месяц. А еще через несколько недель вернется домой Джордж, и к тому времени туда нужно вернуть и Алексис, если она хочет избежать огласки. Поэтому Эдвина поспешила за Патриком вверх по лестнице к номеру, который указал им портье. Оба волновались – неизвестно, что им сейчас предстояло увидеть. Патрик взглянул на нее и улыбнулся, чтобы подбодрить, а затем постучал – громко и решительно.
Дверь почти сразу же открыли – на пороге стоял высокий импозантный мужчина, босой, с сигарой в углу рта и бутылкой виски в руке. За его спиной было видно хорошенькую девушку в атласной сорочке. Эдвина не сразу узнала в ней сестру. Светлые волосы были коротко острижены и завиты, лицо сильно напудрено и нарумянено, глаза грубо подведены, губы накрашены яркой помадой. Но Патрик видел, даже под этой нелепой маской, что сестра Эдвины настоящая красавица.
При их появлении девушка расплакалась, а Малкольм, изобразив шутовской поклон, пригласил их войти. Его позабавило, что сестра Алексис, старая дева, привела с собой кавалера.
– Ну и ну, семейный визит. И так скоро! – Он смотрел на Эдвину с ехидством, изрядно подогретым ирландским виски. – Никак не ожидал, мисс Уинфилд, что вы окажете нам любезность и навестите нас в Лондоне.
Патрик едва не повторил то, что несколько месяцев назад сделал в Розарите Джордж, но усилием воли справился с собой.
Эдвина мрачно взглянула на сестру, и Патрик увидел мгновенное преображение: привычная деликатность сменилась суровостью и властностью.
– Алексис, будь добра, собери свои вещи.
Эдвина окинула презрительным взглядом Стоуна, от которого несло перегаром и дешевыми сигарами, – и содрогнулась. Как низко нужно пасть, чтобы жить с таким человеком! Однако Алексис не двинулась с места.
– Вы, кажется, собрались забрать у меня жену? – усмехнулся мерзавец.
– Жену? Ей всего семнадцать. И, если не хотите, чтобы вам предъявили обвинение в похищении и надругательстве, вы позволите ей вернуться домой, мистер Стоун, – холодно возразила Эдвина.
– Мисс Уинфилд, здесь вам не Калифорния. Мы в Англии. И она моя жена. Вы не имеете права голоса.
Эдвина, глядя сквозь Стоуна, будто его и не было, обратилась к сестре:
– Алексис, ты меня слышишь?
– Я… Эдвина, это обязательно? Я его люблю.
Слова сестры ранили как нож, но Эдвина не подала и виду – Патрик почувствовал ее боль только потому, что уже успел хорошо ее изучить. Теперь он еще больше восхищался этой женщиной, которая с таким самообладанием сражалась за явно испорченную девчонку с этим отвратительным типом, с которым та имела глупость сбежать. Какое бы омерзение ни испытывала сейчас, Эдвина сохраняла вид сдержанного достоинства, разговаривая с взбалмошной сестрой.
– Значит, вот к такой жизни ты стремилась? – заговорила она спокойно, окинув взглядом неопрятный номер, не пропустив ничего: открытая дверь туалета, одежда на полу, пустые бутылки из-под виски, окурки… – потом мельком глянула на Стоуна. – Вот чего ты хотела? – Ее тон и взгляд могли пристыдить кого угодно, не только семнадцатилетнюю девушку. Даже Патрика смутил ее тон, да и Малкольма тоже, хотя виду он не подал. – Вот она, твоя мечта, Алексис? Ради этого ты отказалась от прошлой жизни – от кино… от дома… от любви, которой была окружена? Вот, значит, на что ты променяла все, что у тебя было?
Алексис отвернулась и захныкала. Эдвина с болью в сердце поняла, что именно произошло. Вовсе не случайно сбежала она в день свадьбы Джорджа. Алексис искала отца, которого потеряла когда-то… поэтому и попыталась убежать к Филиппу, когда тот уехал в Гарвард… ей нужен был взрослый мужчина, кто угодно – но не любовник или муж, а отец. Эдвина смотрела на сестру и едва сдерживала слезы, а та, всхлипывая, пробубнила:
– Прости…
Алексис ожидала совсем не этого. Она-то думала, что будет весело, все станут ей завидовать, когда она сбежит с Малкольмом, но очень быстро осознала горькую истину: он просто пользовался ею как хотел, – и это было обидно и унизительно. Даже в Париже было гадко. Он все время пил, и она точно знала, регулярно посещал дом полусвета. Но хоть ее тогда оставлял в покое. Она больше не верила в сказки о кино, театре, но все равно в душе ей хотелось, чтобы он ее любил. А уж когда он ласкал ее, называл деткой, она вообще была готова на все, чем он и пользовался.
– Одевайся, – спокойно сказала Эдвина. Патрик смотрел на нее восхищенным взглядом.
– Мисс Уинфилд, вы не можете забрать у меня жену.
Пошатываясь, Малкольм шагнул было к ней, но на его пути оказался Патрик. Эдвина жестом остановила его, кое-что вспомнив. Она не собиралась уходить, не узнав правды.
– Чем вы докажете, что женаты, сэр? – поинтересовалась она вежливо. – Вы же не думаете, будто я поверю вам на слово, не увидев брачного свидетельства? Кстати… – Она повернулась к Алексис, которая уже натянула атласное красное платье, вид которого заставил Эдвину поморщиться. Но хорошо хоть оделась! – Кстати, Алексис, как ты попала в Англию и Францию без паспорта? Или ты получила его в Нью-Йорке?
– Малкольм всем говорил, что я потеряла паспорт, а мне было так плохо, что никто не решался беспокоить.
– Плохо? На пароходе? – воскликнула Эдвина. Она-то знала, каких душевных мук может стоить плавание. Удивительно, как сестра вообще решилась сесть на корабль!
– Меня держали на снотворном почти все время, что я была на «Бремене», – невинно сообщила Алексис, надевая туфли.
– Снотворное? – Брови Эдвины поползли вверх и она в упор посмотрела на Малкольма. – И вы всерьез собираетесь вернуться в Штаты, мистер Стоун? Наркотик… похищение… изнасилование… семнадцатилетняя девочка… несовершеннолетняя. Какую интересную историю можно рассказать в суде!
– В самом деле? – Малкольм постепенно начинал что-то соображать. – А вы всерьез полагаете, что ваш братец и его голливудская штучка женушка захотят раззвонить об этом на весь мир? Что, по-вашему, тогда останется от ее репутации? Нет, мисс Уинфилд, он не пойдет в суд, как не пойдете ни вы, ни Алексис. Зато он даст мне работу – вот что он сделает ради своего зятя. А не захочет снимать, пусть просто отвалит денежек.
Он мерзко рассмеялся, а Эдвина в ужасе застыла. Взглянув на Алексис, она вдруг догадалась. Сестра плакала от стыда, слушая откровения человека, с которым сбежала из дому. Алексис давно подозревала, что он ее не любит, но боялась об этом говорить, но теперь, когда он высказал все Эдвине, молчать не было смысла.
– Алексис, вы женаты? – жестко спросила Эдвина, пристально взглянув на сестру. – Да или нет? Скажи мне правду. Я хочу знать. А после того, что сейчас услышала, ты просто обязана сказать, ради себя и ради Джорджа.
Алексис, к облегчению Эдвины и Патрика, уже горестно качала головой, продолжая тихо плакать, а Малкольм выругался, злясь на себя за то, что откладывал формальности. Он же не думал, что сестра погонится за Алексис на другой конец света, в Англию!
– Сначала он сказал, что мы поженились, но я была слишком пьяная, поэтому ничего не помнила. А потом признался, что нет. Потом мы решили, что поженимся в Париже, но он постоянно был пьян, – сквозь слезы призналась Алексис.
Зато Эдвина едва не рассмеялась, взглянув на Патрика.
– Вы не можете забрать ее, – пытался блефовать и дальше Стоун. – Фактически она мне все равно жена, и я не позволю ее забрать.
Новая мысль пришла ему в голову, и он уже слышал звон золотых монет, которые сыпались в его карман.
– Кроме того, – заявил он с надеждой, – она, может быть, уже беременна.
– Нет, не беременна, – поспешно возразила Алексис, к радости Эдвины, и подбежала к сестре, печально глядя на Малкольма. – Ты ведь никогда меня не любил, правда? Я никогда не была твоей деткой…
– Конечно, была! – Какое чертовски неудобное положение, да еще на глазах у всех! – Знаешь, мы все еще можем исправить. Ты не обязана с ними идти, если не хочешь.
Но Эдвина, настроенная весьма решительно, заявила, глядя то на сестру, то на Стоуна:
– Если понадобится, я увезу ее силой!
– Ничего у вас не выйдет. – Малкольм опять шагнул к Эдвине, но вдруг воззрился на Патрика так, будто только что заметил. – А это еще кто такой?
Эдвина хотела было ответить, но Патрик остановил ее и грозно взглянул на мерзавца:
– Я судья, из магистрата Лондона. Попробуете сказать еще хоть слово или попытаетесь и дальше удержать здесь эту девушку, и мы отправим вас в тюрьму, а потом и вышлем из страны.
Стоун съежился, как будто из него выпустили воздух, и молча смотрел, как Патрик открывает дверь, пропуская Эдвину с сестрой. Алексис просто взглянула на него через плечо, а в следующую минуту уже была внизу. Кошмар закончился. Эдвина благодарила Небеса за то, что сестра так и не успела выйти за Стоуна замуж. Теперь предстояло вернуть ее в Сан-Франциско так, чтобы никто ничего не узнал. А что до карьеры кинозвезды, с ней сестра могла распрощаться. Отныне, дала себе клятву Эдвина, Алексис будет сидеть дома и вместе с Фанни печь хлеб и овсяное печенье. Самым печальным в этой истории было то, что Алексис, которую Эдвина пестовала все эти годы, не задумываясь отказалась от ее любви в напрасных поисках того, кто заменил бы ей отца.
Тем же вечером она поплакалась об этом Патрику. Алексис в это время лежала в ее постели в номере отеля «Кларидж». А перед этим между сестрами произошла тяжелая сцена: слезы, бурные извинения. Алексис умоляла о прощении, но это было ни к чему – Эдвина обняла сестру, и обе как следует выплакались. Потом Алексис заснула, а Эдвина вышла в гостиную к Патрику.
– Как она? – спросил он встревоженно.
Некрасивая вышла история, но выпутаться из нее оказалось гораздо легче, чем он предполагал. С девушкой все было более или менее в порядке, а Малкольм Стоун сдал позиции на удивление легко.
– Заснула, слава богу, – со вздохом ответила Эдвина, принимая из его рук бокал шампанского. – Что за вечер!
– Дрянной человек. Как думаешь – он еще будет вам досаждать?
Эдвина и сама задумывалась об этом, но пока было рано предпринимать меры: разве что сказать Джорджу, чтобы внес Стоуна в «черный список», – но ей очень не хотелось ставить в известность и брата.
– Не знаю. Надеюсь, что нет. Тоже мне, принц на белом коне! Слава богу, он оказался слишком ленив, чтобы оформить брак. Разумеется, мы могли бы добиться расторжения, но это было бы значительно сложнее. И не сомневаюсь, что в этом случае все попало бы в газеты.
– А сейчас?
– Если повезет, я смогу перевезти ее домой так, чтобы никто не узнал. Как думаешь, нельзя ли раздобыть для нее паспорт?
– Завтра я поговорю в посольстве.
Патрик хорошо знал американского посла и, возможно, удастся получить документ без лишних расспросов. Можно сказать – по примеру Стоуна, – что девушка потеряла паспорт, когда путешествовала с сестрой.
– У меня к тебе есть еще одна просьба. – Эдвина задумалась об этом, как только узнала, что Чарлз приходился Патрику троюродным братом. – Не мог бы ты позвонить леди Фитцджеральд? Сейчас она, наверное, совсем старенькая. Я бы хотела с ней увидеться, если она не против.
Немного помолчав, Патрик кивнул.
– Я должна с ней попрощаться, – тихо добавила Эдвина. Только теперь ей представилась такая возможность: попрощаться не столько с матерью Чарлза, сколько с ним самим. Патрик помог ей понять, что Чарлза больше нет в ее жизни.
– Хорошо, позвоню. – Он поцеловал Эдвину, прощаясь. – Увидимся завтра утром.
– Я тебя люблю, – шепнула она. Он улыбнулся и крепко обнял ее.
Обоим было грустно от сознания, что скоро все закончится.
– Я тоже тебя люблю.
Если Эдвина хочет вернуть сестру домой по-тихому, ей следует поторопиться. Вот только мысль о расставании с Патриком была невыносима.
На следующий день Патрик до смерти напугал Алексис своим появлением. Она открыла ему дверь и тут же опрометью бросилась к Эдвине.
– Судья пришел!
Увидев Патрика, та рассмеялась.
– Не бойся, глупышка! Никакой это не судья, а мой друг, Патрик Спаркс-Келли. – И добавила: – Он троюродный брат Чарлза.
– Но я думала… ты сказала… – растерянно пробормотала Алексис.
Теперь это была опять юная девушка. Косметика смыта, волосы гладко расчесаны – она сильно испортила их в Париже. Умытая, хорошенькая Алексис заулыбалась, когда Эдвина объяснила ей, что Патрик всего лишь назвался судьей, чтобы напугать Малкольма.
– На всякий случай, чтобы ваш приятель стал сговорчивее, – пояснил Патрик, после чего сообщил Эдвине, что паспорт готов и его можно получить в посольстве, в кабинете номер четыре, и что леди Фитцджеральд ожидает их к одиннадцати.
– Она удивилась, услышав обо мне? – Эдвина не хотела чрезмерно волновать почтенную даму.
– Она больше удивилась факту нашего с тобой знакомства.
– И какое объяснение ты ей представил? – Эдвина заметно волновалась. Им было что скрывать, особенно от Алексис.
– Я сказал, что мы познакомились во время путешествия на корабле. – Патрик улыбнулся. – Счастливое совпадение… для меня.
– Как ты полагаешь, она расстроится, когда увидит меня? – с тревогой спросила Эдвина, но он покачал головой.
– Нисколько. Думаю, она давным-давно смирилась с тем, что случилось. Гораздо раньше, чем ты.
И, встретившись в то утро с матерью Чарлза, Эдвина поняла, что Патрик сказал правду. Леди Фитцджеральд приняла ее очень сердечно, и они проговорили, казалось, целую вечность, пока Патрик и Алексис гуляли в ее великолепном саду.
– Я так надеялась, дорогая, что ты все-таки выйдешь замуж, – сказала леди, с сожалением глядя на Эдвину, такую красавицу. – Наверное, это из-за детей, которых тебе пришлось воспитывать. Как это страшно, когда гибнут близкие. Страшное несчастье… утонуло столько людей… какие жертвы, и все из-за преступной халатности пароходной компании, которая не позаботилась о том, чтобы всем хватило шлюпок, и из-за самонадеянности капитана, который не замедлил ход, когда узнал про айсберги… Да еще и радио на ближайшем корабле было отключено! Я очень долго горевала, но потом смирилась. Видно, такая судьба у моего сына, ничего не поделаешь. А ты, дорогая, ты должна благодарить Всевышнего за то, что жива, и радоваться каждому дню.
Эдвина улыбнулась, стараясь не расплакаться. Ей вспомнилась их первая встреча с Чарлзом и свадебная фата, которую его мать прислала уже после гибели сына, хоть Эдвине и не суждено было ее надеть.
– Я чувствовала, что должна ее отослать, – объяснила леди Фицджеральд. – Предполагала, что посылка тебя расстроит, но поступить иначе не могла: она твоя…
– Я подарила ее невесте моего брата. Она была чудо как хороша.
Эдвина обещала прислать фотографии, и почтенная леди улыбнулась. Разговор ее заметно утомил. Год назад она похоронила супруга, да и сама была уже довольно слаба, но визит Эдвины согрел ей сердце.
– Твоя младшая сестра очень хорошенькая. Совсем как ты в ее возрасте, хотя, разумеется, у нее волосы гораздо светлее.
– Надеюсь, я тогда была поумнее, чем она, – улыбнулась Эдвина, но сравнение с красавицей Алексис ей польстило.
– Ну, глупой ты никогда не была, как и трусихой. Надеюсь, будешь еще и счастливой, когда рядом окажется тот, кого полюбишь. Ведь все это время ты цеплялась за память о нем, правда? – Почтенная дама поняла это с первых минут разговора, и Эдвина кивнула со слезами на глазах. – Ты должна его отпустить, – прошептала она, легонько коснувшись ее щеки. Сейчас она так напоминала Чарлза, что Эдвина едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. – Мой сын счастлив, где бы ни находился теперь. Как и твои родители… Теперь очередь за тобой. Они бы все очень хотели видеть тебя счастливой.
– Я уже счастлива, – попыталась возразить Эдвина, сморкаясь в носовой платок с гербом Спаркс-Келли (интересно, заметила это леди Фицджеральд? Да нет, она, должно быть, слишком стара, чтобы подмечать такие подробности). – Все эти годы меня держали на плаву дети.
– Этого недостаточно, – укорила леди Фицджеральд, – и ты сама это понимаешь.
Эдвина чувствовала себя опустошенной: вряд ли они увидятся еще, – но была рада, что нанесла этот визит. Она понимала – леди Фицджеральд права: и ее родители, и Чарлз хотели бы, чтобы она снова обрела счастье. Нельзя больше прятаться от жизни. Патрик ей это доказал. А теперь настала пора попрощаться и с ним тоже. Похоже, такая у нее судьба: сплошь потери и мучительные расставания!
Было уже далеко за полдень, когда она поцеловала на прощание леди Фицджеральд, и Патрик повел их обедать в «Ритц». Им предстояло еще купить два билета на пароход «Олимпик» и забрать паспорт Алексис. Здесь им улыбнулась удача: «Олимпик» отправлялся в рейс уже следующим утром. У Эдвины все сжималось внутри при мысли, что до расставания с Патриком остались считанные часы.
Алексис догадалась, что им нужно побыть вдвоем, и, сославшись на крайнюю усталость, ушла в номер.
– Ты не боишься, что она опять сбежит? – с тревогой спросил Патрик, когда они с Эдвиной отправились ужинать в клуб при посольстве, но та лишь рассмеялась, уверяя, что этот урок не прошел для сестры даром.
Вечер пролетел незаметно, и вскоре они уже были в отеле. О той близости, что установилась между ними в Ирландии, нечего было и думать. Эдвина хотела бы оказаться в его объятиях, но оба понимали, что это невозможно.
– Как же это несправедливо: я ведь только-только тебя нашла… – Одиннадцать лет она не могла отпустить Чарлза, а теперь в единый миг теряла Патрика. – Ты поедешь завтра с нами в Саутгемптон?
Он печально покачал головой.
– Это будет слишком тяжело для нас обоих, да и Алексис…
– Думаю, она и так все поняла.
– Значит, вы отправитесь домой, каждая со своей тайной.
Он нежно поцеловал ее. То, что случилось между ними, было лишь прекрасным мгновением, и они оба это знали. В глубине души Эдвина понимала, что Патрик отпустил ее на свободу.
– Я когда-нибудь еще увижу тебя? – спросила она, когда они прощались у дверей «Клариджа».
– Может быть, если ты приедешь в Англию, или я – в Штаты. Никогда не был в Калифорнии!
Но она понимала, что этому не бывать. Настала минута, о которой он предупреждал ее с самого начала. Им придется отпустить друг друга, и отныне жизнь каждого потечет в своем направлении. На ее руке сверкал его подарок – он навсегда останется на ее запястье, как останется в ее сердце образ Патрика. А остальное канет в вечность – далекое воспоминание о недолгом счастье, которое он дарил ей, чтобы освободить от тяжких оков прошлого.
– Я люблю тебя, – прошептал он на прощание. – Люблю всей душой… и всегда буду любить… с улыбкой вспоминать каждое мгновение с тобой.
Поцеловав ее в последний раз, он быстро пошел к поджидавшему его автомобилю, ни разу не оглянувшись. А Эдвина, обливаясь слезами, долго смотрела ему вслед, потом медленно пошла в отель.
Господи, как же она его любила!
Наутро они отбыли в Саутгемптон – как в тот день много лет назад, только на этот раз их было всего двое, две сестры, две подруги. За всю дорогу они едва обменялись парой слов. Алексис подозревала, что сердце сестры разрывается от боли, а Эдвина молча смотрела в окно.
Они поднялись на борт «Олимпика» и разошлись по каютам: Эдвина выкупила две смежные. Обеим было не по себе, оттого что снова оказались на корабле. Но вдруг Эдвина заглянула к Алексис и предложила подняться на палубу, посмотреть на отплытие. Младшая сестра, немало удивленная, покидать каюту отказалась, и она отправилась одна.
Эдвина вышла на палубу, когда корабль плавно отошел от причала, и в ту минуту, когда они уже выходили из гавани, увидела его. Она словно предвидела, что он все-таки появится. Патрик стоял на пирсе и махал рукой. Она послала ему воздушный поцелуй, а потом приложила ладонь к груди, к сердцу. Он повторил ее жест. Она смотрела на него, а корабль отходил от английского берега все дальше. Эдвина знала, что будет помнить Патрика всю жизнь.
Прошло немало времени, когда она вернулась в каюту. Алексис в своей крепко спала. Они обе очень устали.
Эдвина не могла спать: теперь все ее мысли занимал Патрик. Она вспоминала долгие прогулки по палубе, бесконечные разговоры, шлюпочный инструктаж, ночные танцы в позаимствованном у кого-то платье… Эдвина улыбалась, вспоминая, слушая крики чаек. Птицы напомнили ей слова Патрика, что он отпустит ее на свободу, что бы между ними ни произошло, и она полетит домой. И у него, и у нее своя жизнь, свой мир, и их пути никогда больше не пересекутся. Однако в свои тридцать два она узнала наконец, что такое настоящая любовь – не девический восторг и воздушные замки, а истинная, до боли в сердце, до беспамятства…
– Ты влюбилась, правда? – спросила Алексис на следующий день.
Эдвина долго смотрела в открытое море и ничего не отвечала.
– Он троюродный брат Чарлза.
Она не стала отвечать, и сестра поняла, что некоторые вопросы лучше оставить без ответа.
– А что, если Джордж узнает… ну, про Малкольма? – Страх Алексис был неподдельным, и Эдвина задумалась.
– Может, и нет, если ты будешь осторожна и дети не проговорятся.
– А если все-таки?..
– А что он, по-твоему, может сделать? – спросила Эдвина, впервые обращаясь к сестре как к взрослой женщине. – Да ничего! По-настоящему важно лишь то, как к этому относишься ты, переживаешь ли… Если сможешь все забыть, значит, ты победила. Ты получила жестокий урок – ну и оставь его в прошлом. Важно то, что ты из него вынесла. Остальное – просто песок…
Алексис улыбнулась, повеселев, и Эдвина ободряюще пожала ее руку.
– Спасибо, что вытащила меня.
По правде говоря, эта история пошла на пользу обеим. Эдвина тоже получила несколько хороших уроков, за что была благодарна судьбе.
– Да пожалуйста! – Эдвина откинулась на спинку шезлонга и закрыла было глаза… но тут же открыла и поправилась: – Нет, я не так выразилась. Пожалуйста, больше не надо. Вот.
– Обещаю, – рассмеялась Алексис.
Они почти все время проводили в каюте. Читали, играли в карты, спали, болтали и заново узнавали друг друга, теперь как две взрослые женщины. Алексис уверяла, что серьезно настроена сниматься в кино, а Эдвина посоветовала сестре подождать. Для карьеры нужно иметь голову на плечах. Алексис согласилась: опыт с Малкольмом Стоуном ее напугал. Мало ли какие мужчины ей еще попадутся! Отныне, сказала Алексис, она желает лишь одного: чтобы Эдвина всегда была рядом.
– Теперь ты и сама справишься.
Но Алексис сомневалась. Как повезло Фанни: мечтает лишь о том, чтобы когда-нибудь иметь свой дом, семью. Для нее нет ничего интереснее в жизни, чем приготовить что-то вкусное, украсить комнату…
– Честолюбивые планы – удел немногих, – заметила Эдвина. – И прочим, кто за пределами этого магического круга, их не понять.
Как ни спокойно проходило плавание, все же они очень радовались, когда пароход наконец вошел в порт Нью-Йорка. Тяжелые воспоминания слишком живучи, и тот кошмар, который они пережили, будет преследовать их всю жизнь. Сходя на берег, Эдвина думала о Патрике. Как она тосковала по нему! Он послал ей на пароход цветы с надписью на карточке: «Я тебя люблю. П.». Цветы дожидались ее и в отеле, но на этот раз с другими словами: «Je t’aime. Adieu» – «Люблю. Прощай». Некоторое время она смотрела на карточку, машинально поглаживая браслет на запястье, потом сунула ее в бумажник.
В Нью-Йорке они задержались всего на день. Позвонив домой, в Сан-Франциско, узнали, что Джордж уже дважды звонил, но оба раза умница Фанни придумывала правдоподобные отговорки, почему Алексис и Эдвина не могут подойти. То же было сказано и Сэму Горовицу. Фанни и Тедди очень волновались – все ли в порядке с Алексис? Сестра поговорила с ними, успокоила, что все хорошо и скоро они будут дома.
Родной дом встретил их неизменными ароматами, объятиями, поцелуями, слезами. Алексис клялась, что никогда больше не покинет родных, даже ради Голливуда.
– Однажды я припомню тебе эти слова, – подразнила Эдвина сестру, и как раз в этот момент зазвонил телефон.
Это был Джордж: они тоже наконец-то вернулись после головокружительного медового месяца. Потом Эдвина поговорила и с Хелен, и та сообщила шепотом, что, возможно, беременна.
К собственному изумлению, Эдвина вдруг поняла, что страшно ей завидует. Хелен, десятью годами младше, вернулась из свадебного путешествия, с мужем, который ее обожает, и ребенком, а она опять одна, с пусть и взрослыми детьми.
Потом трубку опять взял Джордж и самым серьезным образом спросил:
– Кстати, как твое горло?
– Прекрасно. А почему ты спрашиваешь? – Сообразив, что чуть не выдала Фанни, поспешила его успокоить: – О-о, теперь все хорошо. Я здорово простудилась, даже опасалась, как бы не грипп или воспаление легких, но все обошлось, слава богу.
– Рад слышать. А то мне, знаешь, приснился очень странный сон, будто ты куда-то отправилась на корабле… Ну, я рад, что все хорошо. Когда вас ждать в гости?
Эдвина ужаснулась при одной лишь мысли о том, что снова придется куда-то ехать. Она только что вернулась домой с другого конца света. Но, разумеется, Джордж об этом знать не должен.
– Может, лучше вам приехать на День благодарения? – предложила Эдвина, но у Джорджа была идея получше.
– Сэм говорит, что в этот день надо принимать гостей по очереди. В этом году собираемся у него, а у вас будем праздновать в следующем.
Джордж обещал Хелен, что поговорит с Эдвиной, но если сестра расстроится из-за того, что не сможет отпраздновать День благодарения дома, им все-таки придется ехать в Сан-Франциско.
Эдвина размышляла, казалось, целую вечность, но наконец решилась:
– Ладно. Может, это будет даже весело – для разнообразия. Жаль, только бедняжка Фанни не приготовит свое коронное блюдо – индейку.
– Она сможет сделать это здесь, – успокоил ее Джордж и с улыбкой погладил жену по животу, пока еще плоскому. – Хелен ей с удовольствием поможет, правда, дорогая?
Было слышно, как страдальчески застонала Хелен: все знали, что она терпеть не может готовить.
– Наверное, поэтому звонил Сэм, – предположила Эдвина. У нее даже не было времени ему перезвонить.
– Возможно. Значит, скоро увидимся!
Эдвина сообщила детям, что на День благодарения они едут в Лос-Анджелес. Отныне у них будет новая традиция – отмечать праздник с Хелен, Джорджем и Сэмом. Все обрадовались, особенно Алексис.
После ее злосчастных приключений сестры очень сблизились, и Фанни с Тедди не возражали. Эти двое вообще были словно близнецы. Они, конечно, справлялись, но все же были очень рады, что старшие сестры снова дома. Странно, думала Эдвина, отходя ко сну в тот вечер, как внезапно все они повзрослели! Уже засыпая, она думала о Патрике. Все смешалось, точно во сне: пароходы, поезда, красоты Ирландии, происшествие со Стоуном и Алексис, бриллиантовый браслет, шампанское, стихи, визит к леди Фицджеральд. Ей было о чем подумать.
Хелен и Джордж были счастливы, когда Уинфилды приехали отмечать День благодарения. К этому времени подозрения Хелен подтвердились: она действительно ждала ребенка, – и будущий дед просто сиял от счастья. Фанни, как и собиралась, приготовила индейку по особому рецепту и предложила Хелен, если надо, приехать помочь с малышом, тем более что учебный год уже закончится.
– А мне чем заняться летом, пока ты будешь менять пеленки? – жалобно спросил Тедди, однако Джордж быстро нашелся:
– Думаю, следующим летом ты мог бы поработать на студии. Нам нужны помощники.
Праздник удался. Угощение было выше всяческих похвал благодаря Фанни. Девушка научилась прекрасно готовить, и Сэм рассыпался в комплиментах ее кулинарному искусству, что тронуло Эдвину. Он был очень приветлив, словно теперь и они стали частью его семьи. Ей это было очень важно, о чем она ему и сказала, когда Сэм пригласил прогуляться по саду, пока молодежь обсуждала сюжет для нового фильма Джорджа.
– Вы посвятили им свою жизнь, отказавшись от собственной, зато можете теперь ими гордиться. – Он устремил на нее взгляд своих мудрых глаз и с улыбкой спросил: – Что вы будете делать, Эдвина, когда они повзрослеют?
– То же, что и вы, наверное, сейчас, когда Хелен вышла замуж.
В глазах Эдвины они с Сэмом были людьми одного поколения, несмотря на разницу в возрасте. Они медленно брели по саду, вечерний воздух становился прохладным, но Эдвине было так хорошо рядом с ним, словно они давние друзья, которые могли говорить обо всем на свете. Ей вообще очень нравились Горовицы.
– Скажите, а почему вы, такая молодая, поставили на себе крест? – вдруг спросил Сэм. – Когда у вас будут свои дети? Когда придет ваше время? Я вот уже дед, мое время ушло, но вы-то…
Он говорил таким серьезным тоном, что Эдвина едва не засмеялась.
– Почему все вокруг мне твердят одно и то же? Я вырастила пятерых детей как своих собственных. Не кажется ли вам, что с меня хватит?
– Возможно, но это не одно и то же, по крайней мере мне так кажется.
– А мне – нет, – отрезала Эдвина. – Я любила этих пятерых детей так, будто сама их родила… Мне даже порой кажется, что я люблю их сильнее, чем когда-то мама, судя по тому, что она предпочла погибнуть вместе с отцом. – И поскольку сейчас они с Сэмом так разоткровенничались, она решилась наконец задать вопрос, который так и вертелся на языке: – Вот вы говорили, что были женаты и счастливы, но жена жестоко вас обидела. Я думала, она погибла.
– Так и есть. – Сэм взглянул на собеседницу, и его взгляд лучился добротой. – Она погибла в железнодорожной катастрофе, когда бежала от меня с другим мужчиной. Хелен было всего девять месяцев от роду, так что она даже не догадывается, какова правда.
Ошеломленная, Эдвина молчала, не зная, что сказать. Наконец, проговорила:
– Наверное, это было для вас страшным ударом.
Подумать только, он так и не рассказал дочери! Какое благородство! И это лишь одно из его достоинств. Эдвина уважала Сэма, восхищалась им и очень дорожила его дружбой.
– Это было ужасно. Я очень долго ненавидел ее, – отозвался Сэм. – Я копил эту ненависть до тех пор, пока она не начала меня пожирать изнутри, но в один прекрасный день решил, что мне слишком трудно с нею жить, и приказал себе забыть. Она оставила мне Хелен, и этого, наверное, достаточно для счастья. Сейчас я понимаю, что это действительно так.
Печально, что такой умный, добрый, благородный мужчина больше не женился, подумала Эдвина. Конечно, у него всегда были женщины, короткие романы, но ни к чему они не обязывали. Сэмюел Горовиц жил ради своего дела и ради дочери.
А затем и Сэм поразил Эдвину вопросом:
– Кстати, как там Европа?
– Откуда сведения?
– Я звонил пару раз: хотел узнать, как у вас дела, и поблагодарить за заботу о Хелен в день свадьбы. Фанни, ссылаясь на жуткую простуду, так убедительно выгораживала вас, что я не поверил. Решив, что дело нечисто, навел кое-какие справки и выяснил, что Малкольм Стоун исчез из города в сопровождении юной дамы. И тогда я понял, какой «ларингит» скосил вас обеих. Я даже чуть не бросился вдогонку за вами, но потом решил – будь я вам нужен, вы бы сами попросили об этом. По крайней мере, надеюсь, что так: хочется думать, что мы с вами друзья. – Он внимательно посмотрел на Эдвину. – Если угодно, я даже расстроился, что вы мне не позвонили.
Она смотрела на его чеканный профиль, копну седых волос, отливавших серебром, в который раз отмечая, как он привлекателен.
– Так вы все-таки сели на корабль, совсем одна? Вы мужественная женщина. И где вы ее нашли?
– В Лондоне.
– С этим мерзавцем Стоуном?
Эдвина нерешительно кивнула.
– Только Джордж не знает, и я обещала ей, что никому не скажу.
Она с тревогой взглянула на Сэма, но он лишь сочувственно покачал головой. Поразительно: выходит, он все знал, но никому не сказал. Этот мужчина не переставал ее удивлять: такой такт и забота.
– Не мое дело рассказывать своему зятю и партнеру о приключениях его сестры. Я уважаю ваше желание справиться самостоятельно. Кстати, где сейчас этот Стоун?
– Наверное, остался в Лондоне. Вряд ли он захочет вернуться в Голливуд: слишком боится Джорджа.
– Сообразительный тип. Думаю, ваш брат убил бы его, если бы узнал. Наученный горьким опытом, я поэтому и заподозрил, что Алексис сбежала с ним. Но теперь ваша сестра вроде бы остепенилась?
– Да, и она хочет вернуться в Голливуд весной, когда ей исполнится восемнадцать. Если, конечно, Джордж ее возьмет, а она сама не передумает.
Эдвина, однако, нисколько не сомневалась, что сестра не передумает: Алексис спала и видела себя если не кинозвездой, то все равно актрисой.
– А какие планы у вас?
– Я даже не думала об этом. Просто буду рядом с ними, дома…
Эдвина и правда чувствовала себя вполне счастливой. Одиннадцать лет посвятила она заботе о младших братьях и сестрах, что же еще? Кроме того, она их очень любила. Но ведь Сэм имел в виду что-то другое, но, похоже, не решался выразиться яснее.
Они остановились, и он снова взглянул на нее. Лунный свет озарял ее лицо, и оно казалось перламутровым, глаза сияли.
– Подумайте о себе, Эдвина! Ваши братья и сестры уже выросли, а вы даже не заметили! Знаете, когда я понял, что Хелен покидает меня? В день, когда она вышла за Джорджа. Я сам вручил ее ему. Я создал для нее целую империю, а моя дочь взяла и ушла к другому. Но знаете, что еще я понял в тот день, когда вы хлопотали вокруг нее, поправляли фату, которую надели бы сами, если бы ваш жених уцелел в той катастрофе? Я понял, что строил свою империю и для себя тоже, только теперь мне не с кем ее разделить. Столько лет, столько усилий, и вдруг я оказался один. Разумеется, у меня появятся внуки, да и Хелен будет жить неподалеку, но это совсем другое. Некому взять меня за руку, некому обо мне позаботиться… и нет никого рядом со мной, кому мог бы отдать теплоту и заботу я. В тот день я наблюдал за вами, – помолчав, мягко продолжил Сэм, и внезапно рука Эдвины оказалась в его большой ладони.
Его лицо склонилось над ней, и она поняла, что именно ей сразу понравилось в нем: мягкость и сила, доброта и мудрость. Таким был ее отец. С ним можно было смеяться и болтать о чем угодно, в него можно было влюбиться. Эта мысль поразила Эдвину, а Сэм улыбнулся.
– Знаете, чего хочу я? Хочу быть с вами, держать вашу руку, обнимать, когда вы плачете или смеетесь. Просто хочу жить для вас и хочу, чтобы вы были рядом. Ведь мы имеем на это право, не так ли? Вы и я. – Он смотрел на нее с улыбкой, но была эта улыбка печальной. – Но у нас этого никогда не было.
Эдвина долго молчала, не зная, что ответить. Сэм не Патрик и не Чарлз и уже далеко не молод… так ведь и ее молодость прошла. Ее чувства к нему тоже можно назвать любовью, другой – но любовью. Ведь о таком мужчине она всегда мечтала, сама того не сознавая: мужчине, которого она могла бы уважать и любить, с которым могла бы прожить до последнего дня. И вдруг, в одно мгновение, Эдвина поняла: рядом с ним она смогла бы пройти через любые испытания – в горе и в радости, в болезни или здравии, пока… как и было с ее матерью. Она ушла вместе с мужем, потому что их связывало чувство, сильнее страсти, больше, чем любовь…
Она вдруг ясно увидела, что и у них может быть такое чувство; только оно, выстраданное, и есть любовь, которую нужно лелеять и беречь, ради которой стоит жить и даже… умереть. Любовь ее родителей не была фонтаном эмоций, но она чувствовала, что под внешней мягкостью и нежностью скрывалась твердая прочная скала, на которой строилась их жизнь.
– Не знаю, что и сказать… – смущенно улыбнулась Эдвина. – Как неожиданно…
Сэм всегда был для нее отцом Хелен. Но ведь именно к нему обратилась она за помощью, когда исчезла Алексис. Она всегда знала, что может положиться на него, если будет нужно. Он стал ее другом, и это ей нравилось. Правда же заключалась в том, что ей нравилось в нем все.
– Но что скажет Хелен? И Джордж, и все остальные?..
– Думаю, что мне чертовски повезло! – Сэм крепко пожал ей руку. – Эдвина… Ничего не говорите, если я слишком тороплюсь. Я просто хочу знать – возможно ли? Или вы считаете, что я сошел с ума?
Он смотрел на нее такими глазами, что она рассмеялась.
– Сэм, я думаю, мы оба немного сошли с ума, но мне это нравится.
Она коснулась его плеча, и он почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.
Copyright © 2010 by Lauren Tarshis
© Петрова М. В., перевод, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019
Посвящается Дэвиду
Понедельник, 15 апреля 1912 года
2 часа ночи
НА ПАЛУБЕ СКП[233]«ТИТАНИК»
«Титаник» шёл ко дну.
Гигантский корабль налетел на айсберг.
Земля была далеко-далеко.
Десятилетний Джордж Колдер стоял на палубе.
Он дрожал, потому что ночь была холодной.
И потому, что был напуган. Больше чем когда-либо в жизни.
Больше, чем когда папа поклялся отправить его в военную школу – подальше от всего и ото всех.
И даже больше того раза, когда чёрная пантера преследовала его в лесу недалеко от дома в Миллерстауне, Нью-Йорк.
На палубе «Титаника» было полно людей. Одни бегали и кричали, пытаясь спастись:
– Помогите нам!
– Возьмите моего ребёнка!
– Прыгай!
Другие просто безнадёжно орали. Дети плакали. Прогремел выстрел. Но Джордж не пошевелился.
«Крепись», – сказал он сам себе, вцепившись в перила. Как будто мог удержать корабль.
Он не смотрел вниз на тёмную воду. Его взгляд был направлен в небо. Никогда ещё он не видел так много звёзд.
Папа говорил, что мама приглядывает за ним с небес.
Видела ли она его сейчас?
Корабль накренился.
– Мы идём ко дну! – закричал какой-то мужчина.
Джордж закрыл глаза и молился, чтобы происходящее оказалось просто сном.
Звуки вокруг становились всё страшнее. Бьющиеся стекла. Ломающаяся мебель. Крики и плач. Рёв, как будто огромное чудовище умирает страшной смертью. Джордж пытался удержаться за перила. Но его хватка ослабла. Он упал и ударился головой о палубу.
И не видел уже ничего.
Даже звёзды над ним погрузились во тьму.
19 ЧАСОВ НАЗАД…
ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14 апреля 1912 года
7:15 утра
КАЮТА ПЕРВОГО КЛАССА, ПАЛУБА «B», СКП «ТИТАНИК»
В это утро Джордж проснулся рано и уже готов был услышать папины указания по хозяйству.
Но вдруг его осенило: «Титаник»!
Он находился на величайшем корабле в истории человечества.
Шёл пятый день пути.
Джордж и его восьмилетняя сестра Фиби провели два месяца в Англии у своей тёти Дейзи. Что за чудесное было время! В качестве сюрприза к десятому дню рождения Джорджа тётя отвела их на экскурсию в лондонский Тауэр. Там отрубали головы всем, кто не нравился королю.
А теперь они возвращались в Америку.
Назад, к папе и их маленькой ферме на севере штата Нью-Йорк.
Джордж выбрался из кровати и встал на колени перед маленьким круг лым окошком, выходившим прямо на океан.
– Доброе утро, – Фиби выглянула из-за шёлковой портьеры, нащупывая очки. Её кудрявые каштановые волосы торчали в разные стороны. – Что ты там высматриваешь?
Джордж не смог сдержать улыбку. У Фиби всегда был наготове вопрос. Даже рано утром.
Может быть, поэтому она была самой умной младшей сестрой на свете.
– Мне показалось, я видел огромного кальмара, – сказал Джордж. – Который хочет на нас напасть!
Он бросился на Фиби и схватил её извивающимися щупальцами кальмара. Она свернулась калачиком и захохотала.
Смех всё ещё раздавался, когда вошла тётя Дейзи. Даже в халате и домашних шлёпанцах она была самой красивой женщиной на корабле. Иногда Джорджу не верилось, что ей так много лет: двадцать два!
– Что здесь происходит? Вы же знаете правило: без меня никакого веселья!
Фиби села и обхватила брата руками:
– Джордж сказал, что видел гигантского кальмара.
Тётя Дейзи рассмеялась:
– Нисколько не сомневаюсь! Все мечтают взглянуть на «Титаник». Даже морские чудовища.
Джордж готов был в это поверить. Он никогда и представить себе не мог ничего похожего на «Титаник».
Тётя называла его плавучим дворцом. Но он был намного лучше холодных и пыльных замков, которые они видели в Англии. Здесь они имели целых три комнаты: одна для Джорджа и Фиби, другая для тёти Дейзи и третья для того, чтобы сидеть и бездельничать.
У них даже был слуга, стюард по имени Генри. У него были ярко-рыжие волосы и ирландский акцент, благодаря которому всё, что он говорил, звучало как весёлая песня.
– Чистые полотенца для ванной? – спрашивал он. – Не желаете ли какао перед сном?
А когда они собирались гасить свет на ночь, Генри стучал в дверь и заглядывал в комнату:
– Понадобится ли вам что-нибудь ещё?
Джордж пытался представить,
Но разве вам может чего-нибудь не хватать на «Титанике»?
На корабле было всё, включая бассейн с океанской водой, подогретой до комфортной температуры, золотые шёлковые портьеры для кровати, чтобы притворяться, будто спишь в логове пиратов, и три обеденных зала, где можно было есть всё, что хочешь.
Прошлым вечером Джордж съел две тарелки жареного мяса, пирог с телятиной и ветчиной, сладкую, как конфеты, морковь и загадочный десерт, похожий на сахарные облака, под названием: «Пудинг с безе».
Поистине на «Титанике» не хватало только
А вот тёте Дейзи было не до шуток. Она выглядела очень серьёзной.
– Мы должны насладиться оставшимися тремя днями, – прозвучал её тихий голос. – Обещай мне, Джордж. Больше
Джордж сглотнул.
Неужели она ещё сердилась за вчерашний вечер?
Да, он съехал по перилам центральной лестницы в вестибюле первого класса.
Но как тут было устоять? Отполированное дерево сияло лаком, перила изгибались, словно горка на ярмарке.
– Та леди могла бы и посторониться! – воскликнул Джордж.
– Каким образом? На ней же было сто фунтов бриллиантов! – заметила Фиби.
Джордж увидел, что тётя Дейзи уже готова была улыбнуться.
Она не могла долго на него злиться.
Тётя близко наклонилась к мальчику. У неё на носу были веснушки, совсем как у Джорджа и Фиби.
– Чтобы больше никаких неприятностей, – повторила она, стуча пальцем по его груди. – Мне бы не хотелось посылать телеграмму твоему отцу.
Желудок мальчика съёжился до размеров бейсбольного мяча.
– Не говори папе! – взмолилась Фиби. – Он пошлёт Джорджа в военную школу.
– Я буду вести себя хорошо! Честное слово, – пообещал Джордж.
– Надеюсь, – сказала тётя Дейзи.
У Джорджа и в мыслях не было попадать в неприятности.
Всё дело в
Как в первый день на корабле, когда он по огромному трапу забрался в «воронье гнездо»[234].
– Тётя Дейзи! – замахал он оттуда руками.
Тётя посмотрела наверх и чуть не упала в обморок.
А вчера Джордж решил исследовать корабль. Тётя предупреждала его, что он может потеряться. Она говорила, что судно похоже на гигантский лабиринт. Но Джордж всегда легко умел находить правильный путь – даже в бесконечном лесу, раскинувшемся позади их фермы. Мама говорила, что у него как будто всё время есть карта перед глазами.
Джордж заглянул в машинное отделение и в котельную, побродил по палубе отдыха третьего класса. Он наблюдал за мальчишками, играющими в шарики, когда почувствовал чьё-то присутствие. На него таращился малыш с огромными янтарными глазами.
– Вот это да! – сказал он. – Вот это да! – И протянул Джорджу открытку с изображением статуи Свободы.
У него был такой гордый вид, как будто он сам её изваял.
Джордж почувствовал, что должен показать что-то взамен, и вытащил свой талисман – охотничий нож, который папа подарил ему на девятый день рождения. Он дал мальчику пробежать пальцами по рукоятке, вырезанной из лосиного рога.
– Энцо, – гордо выпятив грудь, малыш тыкал в себя пальцем.
– Джордж, – последовал ответ.
– Джорджио! – с улыбкой воскликнул новый знакомый.
Мужчина, сидевший неподалёку от них, рассмеялся. Он читал англо-итальянский словарь. У него были такие же глаза, как у малыша. Джордж догадался, что это отец Энцо.
– Марко, – представился мужчина, пожимая руку. – Вы наш первый американский друг.
Марко, должно быть, очень усердно изучал этот словарь, потому что Джордж понимал всё, что он говорил. Из рассказа стало ясно, что Энцо четыре года, и он тоже лишился мамы. Они прибыли на «Титаник» из маленького итальянского городка и теперь направлялись в Нью-Йорк. Джордж рассказал Марко об их ферме, путешествии и объяснил, что каждый порядочный житель Нью-Йорка должен болеть за «Гигантов». Марко это почему-то развеселило.
А когда Джорджу пора было уходить, Энцо расстроился. Очень сильно расстроился.
– Джорджио! – завыл он так громко, что его было слышно на весь корабль.
Люди глазели на них и прикрывали уши руками. Марко обещал, что они ещё обязательно увидятся. Но Энцо не переставал выть. Джордж никогда не слышал таких громких звуков.
Когда Энцо наконец отпустил ногу Джорджа, тот побежал обратно в каюту. Тем временем тётя Дейзи уже сама была близка к тому, чтобы завыть.
– Я думала, что ты свалился за борт! – закричала тётя.
Но даже это не рассердило её на самом деле.
Она не злилась
Как же кричала та леди, когда Джордж съехал по перилам. Как будто он в действительности был гигантским кальмаром!
Криками Джорджа не удивишь. К ним он привык. В школе и дня не проходило без воплей мистера Ландерса: «Джордж! Угомонись!» Да и папа всегда был как будто зол на него.
Другое дело тётя Дейзи. Поездка на корабле должна была сделать её счастливой. Впервые с тех пор, как её муж умер в прошлом году.
Это была мечта дяди Клифа – попасть на первый рейс «Титаника». Он разбогател на продаже автомобилей и потратил кучу денег на билет в одну из самых больших кают корабля.
Когда с ним произошёл несчастный случай, Джордж был уверен, что тётя Дейзи отменит поездку. А вместо этого она пригласила их с сестрой присоединиться к ней.
И к великому удивлению Джорджа, папа дал разрешение.
– Твоя тётя отправляется в это путешествие в поисках умиротворения, – сказал он. – Надеюсь, ты будешь вести себя как истинный джентльмен.
Джордж знал, что в противном случае его точно ждёт отправка в военную школу. Папа говорил о ней с тех самых пор, как Джордж принёс в школу двухфутовую змею и показал мистеру Ландерсу. Но они ведь изучали пресмыкающихся!
В Англии Джордж вёл себя идеально. Он позволил тёте Дейзи затащить его в модный магазин, чтобы купить ботинки. Даже научился пить чай, не полоща им рот и не выплевывая обратно в чашку.
И тут надо же, «Титаник»!
На корабле его посетило столько чудесных идей!
Но теперь он будет шёлковым.
Больше никаких выдумок до конца путешествия.
Фиби решила взять всё под свой контроль.
– Я не спущу с тебя глаз, – объявила она после завтрака. – Стану твоим ангелом-хранителем.
– Не слышал, чтобы ангелы носили очки, – заметил Джордж, дергая её за одну из кудряшек.
– Умные носят, – она перехватила его руку и предложила лимонный леденец из серебряной коробочки, с которой не расставалась с самого Лондона.
Джордж скорчил рожу. Он ненавидел эти старушечьи сладости.
В его планах было найти Марко и Энцо, чтобы послушать ещё рассказы об Италии. Потом покататься вверх-вниз на лифте. Вряд ли во всём мире найдётся ещё хоть один корабль с лифтом! И самое главное, он собирался найти мистера Эндрюса – конструктора корабля.
Когда мистер Эндрюс впервые остановился у их столика, Джордж подумал, что это один из тех скучных миллионеров, которые обычно подходят поцеловать руку тёти Дейзи.
Но мистер Эндрюс оказался совсем не таким.
– Это
Тот улыбнулся:
– Не сам. Для этого потребовались тысячи человек. Но спроектировал его я. Это правда.
Мистер Эндрюс пригласил Фиби и Джорджа в свой кабинет. И развернул чертежи корабля на длинном полированном столе.
Они будто бы изучали скелет огромного чудовища.
– Это самый большой движущийся объект из когда-либо созданных. Четырнадцать этажей. Сорок пять тысяч тонн стали. Больше четырёх городских кварталов в длину.
– Тётя говорила, что с ним не может случиться ничего плохого. Его называют непотопляемым.
– Нет более надёжного корабля, – ответил мистер Эндрюс. – Это абсолютная правда.
– А что, если в «Титаник» попадёт метеорит? – спросила Фиби, которая в последнее время очень увлеклась космосом. Она была полна решимости увидеть звездопад до прибытия в Нью-Йорк.
Мистер Эндрюс не рассмеялся и не закатил глаза, как это обычно делал мистер Ландерс, когда Фиби задавала вопросы.
– Я не предусмотрел возможность попадания метеорита в корабль, – ответил он задумчиво. – Но мне хотелось бы верить, что судно сможет выдержать все напасти и остаться на плаву.
Фиби осталась довольна.
– Здесь есть потайные ходы? – поинтересовался Джордж.
Мистер Эндрюс изучил чертёж и показал на котельные:
– Вот аварийные лестницы. Они поднимаются по правому борту корабля, мимо двух палуб, идут через каюты кочегаров и выходят к их обеденному залу. Слышал, что члены экипажа предпочитают пользоваться этим ходом вместо лестниц.
Джордж мог бы провести в этом кабинете всю ночь. Он задал миллион вопросов, и мистер Эндрюс ответил на каждый из них.
– Я был таким же в твоём возрасте, – сказал конструктор, перед тем как пришла тётя Дейзи, чтобы отправить Джорджа в кровать. – Предсказываю, что однажды ты построишь свой собственный корабль.
У Джорджа на этот счёт были сомнения. Он с трудом досиживал до конца учебного дня. Но ему понравились слова мистера Эндрюса. И ещё он очень хотел найти эти потайные ходы.
Однако у Фиби были совсем другие планы на новый день.
Сначала она затащила Джорджа в библиотеку ради книги о комете Галлея. Затем вывела его на прогулку по палубе. Джордж чувствовал себя собачонкой.
– Странно, – заметила Фиби, глядя на спасательные шлюпки. – Здесь только шестнадцать лодок. Их явно не хватит на всех.
– Этот корабль непотопляемый. Тогда зачем вообще нужны спасательные шлюпки?
Фиби уставилась на них и пожала плечами.
– Наверное, ты прав, – ответила она.
А потом объявила, что пришло самое время посмотреть, у скольких дам на шляпках есть синие перья.
Джордж застонал.
Это будет самый скучный день в его жизни.
Но, по крайней мере, никто на него не кричал.
За ужином тётя Дейзи подняла свой бокал:
– За Джорджа! Ни одной неприятности за целый день!
Они чокнулись как раз в тот момент, когда у их стола остановился пожилой мужчина.
– Миссис Кей, – обратился он к тёте Дейзи. – Я хотел поздороваться.
– Мистер Стед! Какая радость! Это Джордж, мой племянник, а это Фиби, моя племянница.
Мистер Стед кивнул им.
– Что же привело вас на этот роскошный корабль? – спросила тётя Дейзи.
– Я не мог этого пропустить. Здесь собрались все сливки общества. Слышал, что даже египетская принцесса на борту.
– Вот как? Я её не встречала.
– И никто не встречал. Она путешествует в багажном отделении первого класса.
– Извините?..
– Принцессе более двух с половиной тысяч лет.
Джордж навострил уши.
– Мне кажется, я вас не понимаю.
– Она мумия.
– Мумия! – выдохнула Фиби.
– Совершенно верно, – подтвердил мистер Стед. – Из гробницы неподалёку от Фив. Насколько я знаю, она принадлежит человеку по имени мистер Берроуз. По слухам, он продал гроб Британскому музею. А саму принцессу упаковал в деревянный ящик. Видимо, везёт её назад – в свою коллекцию. Говорят, это плохая примета – извлекать мумию из могилы.
– Я рада, что не отношусь к суеверным людям! – воскликнула тётя Дейзи.
Мистер Стед усмехнулся:
– Как бы там ни было, этому кораблю ничто не грозит. Даже проклятие мумии.
Он коснулся шляпы и попрощался.
– Мистер Стед – известный английский художник, – сказала тётя Дейзи. – Никогда не знаешь, кого встретишь на «Титанике».
И тут Джорджа осенила гениальная идея.
Мумия! Он должен её увидеть.
Может быть, день не будет таким уж скучным.
Джордж не рассказал о своём плане ни тёте, ни Фиби.
Он задумал спуститься в багажное отделение первого класса, когда они уснут. Найти ящик мистера Берроуза, приоткрыть его и одним глазком взглянуть на мумию. Он вернётся в кровать и захрапит, прежде чем кто-нибудь заметит его отсутствие.
Было уже почти четверть двенадцатого, когда Фиби наконец уснула и свет перестал сочиться из-под тётиной двери. Джордж сполз с кровати. Быстро оделся и положил свой нож в карман. Он понадобится ему, чтобы подцепить крышку ящика. И кто знает – в ящике же могла оказаться живая кобра. Во всяком случае, он мог надеяться на это, не так ли?
Джордж открыл дверь и выглянул в коридор. Он не хотел встретиться с Генри, у которого, казалось, были глаза на его рыжем затылке. Ему бы не понравилось, что мальчик собрался куда-то в столь поздний час.
В коридоре было тихо. Ничего не было слышно, не считая тихого гудения двигателей, доносившегося со дна корабля. Джордж любил этот звук, похожий на ночную песню лесных сверчков.
Эта одинокая вылазка напомнила ему о тех случаях, когда он незаметно убегал из дома в лес, пока папа и Фиби спали.
Он отправлялся в путь, если ему не давали покоя тревожные мысли.
Например, о том, почему папа всё время злится на него или почему он не может прилагать больше усилий в школе.
И конечно, о маме.
Почти три года прошло со дня её смерти. Джордж старался реже думать о ней. Но иногда, закрывая глаза перед сном, вспоминал её улыбку. Или её запах, когда она крепко его обнимала. Аромат свежей травы и цветов.
И песню, которой она будила его по утрам:
Думать о маме было всё равно что стоять около огня. Сначала тепло и уютно, но подойдёшь слишком близко – станет больно.
Безопаснее держаться подальше от этих мыслей.
Лучше всего разум Джорджа прочищал лесной воздух. Он никогда не выходил больше чем на час или два. Не считая той ночи в прошлом октябре…
В тот день Джордж уже направлялся домой, когда услышал ужасный звук, похожий на крик маленькой девочки.
Он оглянулся и заметил, что на него из темноты смотрят два светящихся жёлтых глаза.
Старожилы рассказывали, что когда-то в лесах водились пантеры, однако Джордж им не верил.
Но, когда глаза приблизились, он увидел очертания огромной кошки с двумя блестящими клыками.
Джордж запретил себе бежать. Он знал, что ему никогда не перегнать пантеру.
Но не смог удержаться и рванул со всех ног. Ветки хлестали его по лицу, но он не снижал скорости.
В любую секунду пантера могла прыгнуть и схватить Джорджа. Её когти разорвали бы его в клочья.
Джордж чувствовал кошку позади себя, ощущал её дыхание – запах сырого мяса. Он схватил упавшую ветку, развернулся и стал размахивать перед мордой животного. Пантера вонзила в неё зубы.
Мальчик выпустил ветку и стал карабкаться на дерево, забираясь как можно выше.
Откинув палку, кошка устремилась за ним, словно тень с горящими глазами.
Джордж достал нож.
Он подождал, пока передние лапы пантеры окажутся на тонкой ветке чуть ниже него. И тогда со всей силой воткнул в ветку нож.
Ветка отломилась.
Огромная кошка перекувыркнулась в воздухе и полетела вниз, вопя и ломая ветки. С глухим звуком она упала на землю.
Наступила тишина.
И вот пантера поднялась на ноги. Окинула Джорджа долгим взглядом.
А потом развернулась и медленно пошла обратно в лес.
Мальчик просидел на дереве почти до рассвета. Он вернулся в постель как раз перед тем, как проснулся папа.
Друзья в школе не поверили рассказу Джорджа, несмотря на его клятвы.
– Не может быть!
– Сплошная ложь.
– А в следующий раз ты скажешь, что подписал контракт с «Гигантами».
Их смех раздавался всё громче, но Джорджа это не беспокоило. Ему было всё равно, верят они или нет.
Джордж знал, что одержал верх над пантерой.
И он никогда этого не забудет.
Джордж был счастлив от одной только мысли, что увидит мумию. Он спустился на пять этажей вниз до палубы «G» и почти преодолел длинный коридор по направлению к передней части корабля. Несколько раз ему пришлось нырять в дверные проёмы, чтобы спрятаться от ночных стюардов. Но с пути он ни разу не сбился. В отличие от Фиби, которая умудрялась заблудиться по пути из столовой в ванную.
– В следующий раз я оставлю след из крошек, как делали Гензель и Гретель, – сказала она в первый день на борту.
– Может, лучше из лимонных леденцов? – предложил Джордж.
Фиби хихикнула.
Трюм был в передней части корабля, за комнатой сортировки почты и кабинами, где расположились кочегары и пожарные. «Жаль, что нет времени проскользнуть и увидеть аварийные выходы, – подумал Джордж. – К счастью, в запасе ещё два дня».
Джордж вошёл в двери багажного отделения первого класса и спустился по металлической лестнице, ведущей в трюм. Всё пространство вокруг было заполнено ящиками, кофрами и чемоданами, аккуратно сложенными на полках и выстроенными на полу.
Ему потребовалась минута, чтобы понять, что все вещи расставлены в алфавитном порядке имён владельцев, и ещё две, чтобы найти букву «Б».
А вот и он. Простой деревянный ящик со штампом:
Мистер Дэвид Берроуз
Нью
Хрупкое содержимое
Джордж улыбнулся.
Как всё, оказывается, просто.
Он достал нож и стал поддевать крышку. Каждый гвоздик вынимал очень осторожно, чтобы потом суметь плотно закрыть ящик.
Дело было наполовину сделано, когда вдруг раздался странный звук.
Волоски на руках Джорджа встали дыбом.
То же чувство он испытал в ночь столкновения с пантерой – как будто кто-то или что-то наблюдало за ним.
Джордж уставился на ящик, его сердце бешено колотилось.
Не успел он вздохнуть, как нечто выскочило из полумрака и повалило его.
Джордж посмотрел наверх, ожидая увидеть мумию, встающую из ящика и тянущую руки к его горлу.
То, что он увидел, было почти так же ужасно.
Это был мужчина с горящими голубыми глазами и шрамом через всё лицо.
Незнакомец вырвал у Джорджа нож. Он был невысокого роста, но очень сильный.
– Это я заберу себе, – сказал мужчина, любуясь ножом. Затем он оглядел мальчика с ног до головы. – Итак, – продолжил он. – Планировал набить карманы кое-какой добычей из первого класса?
Джордж понял, что это грабитель. Мальчик поймал его с поличным!
– О нет, я…
Мужчина показал пальцем на ботинки Джорджа:
– У какого хлыща ты их стянул? Стоят больше, чем билет в третий класс.
Джордж помотал головой:
– Они из Лондона, – мальчик слишком поздно понял, что сболтнул лишнее.
– Ах, вы, значит, принц из первого класса, – незнакомец от души рассмеялся. – Спустился сюда за острыми ощущениями? Как зовут?
– Джордж, – прозвучал тихий ответ.
– Принц Джордж, – мужчина отвесил шуточный поклон. – Жаль, что твои ботинки мне маловаты. Зато у тебя есть кое-что ещё. Твой ключ. Всегда хотел посмотреть на каюту первого класса.
Джордж ни за что не позволит ему попасть в их каюту! Он скорее выпрыгнет за борт, чем даст этому бандюге добраться до тёти Дейзи и Фиби.
– Здесь мумия, – выпалил мальчик. – Она стоит миллионы! В этом вот ящике!
Незнакомец приподнял бровь.
Джордж продолжил:
– Я думал, что смогу стащить её с корабля и продать в Нью-Йорке. У моего отца дела пошли совсем плохо. Я надеялся, если смогу её продать…
Мужчина посмотрел на ящик:
– Мне нравится ход твоих мыслей.
Он помахал ножом перед носом Джорджа и велел ему не двигаться. А потом быстро поработал над крышкой. Очевидно, ему это было не впервой.
Незнакомец поднял верх ящика. Но, прежде чем они смогли заглянуть внутрь, раздался ужасающий грохот. Трюм затрясся так, что Джордж едва не упал. Трясло всё больше и больше, а звук становился всё сильнее и сильнее, как будто их окружили раскаты грома. С полки свалился кофр и ударил человека со шрамом по голове. Нож стукнулся об пол, но Джордж не попытался его поднять. Это был его шанс на спасение. Он развернулся, взбежал по ступенькам и бросился в дверной проём.
Джордж бежал по коридору со всех ног. Он слышал крики за спиной, но не останавливался, пока не оказался на палубе «B», вновь в первом классе.
Стюард спешил вслед за ним со стопкой чистых полотенец.
– Добрый вечер, сэр, – поздоровался он.
Джордж кивнул, не в силах ответить.
Здесь он был в безопасности. Тогда почему его сердце всё ещё бешено колотилось?
«
Взорвался котёл?
Лопнула паровая труба?
Тишина вокруг казалась зловещей. Его сердце на секунду остановилось, когда он понял, что двигатели не работают. Привычное тихое жужжание прекратилось.
Снаружи Джордж услышал громкие голоса людей. Может быть, они знают, что произошло?
Он вышел на палубу и подошёл к небольшой группе мужчин. Большинство из них всё ещё были одеты в смокинги после ужина и дымили сигарами. Они стояли у перил и смеялись, указывая пальцем в сторону нижней палубы. Что их так рассмешило?
Джордж просочился между ними и выглянул из-за перил.
Сначала он подумал, что глаза его обманывают. Там словно прошла зимняя буря. Палуба была покрыта льдом и талым снегом. Несколько молодых людей в поношенных пальто и помятых шляпах бросали друг в друга куски льда и хохотали, как дети, играющие в снежки.
– Что случилось? – спросил мужчина, подошедший сзади.
– Корабль столкнулся с айсбергом, – ответил пожилой господин с пушистыми усами. Он не выглядел встревоженным.
Айсберг!
– Поэтому двигатели остановились? – спросил ещё один человек. – Из-за горстки льда на палубе?
– Терпение. Работы уже ведутся, – ответил другой мужчина. – Я говорил с одним из служащих. Он уверил меня, что мы будем на ходу с минуты на минуту. Эй, вы! – крикнул он молодым людям внизу. – Подкиньте нам немного льда!
Один из участников веселья поднял кусок льда размером с бейсбольный мяч и бросил его, но усатый господин пропустил подачу. Джордж вытянул руку и легко поймал ледышку. Все зааплодировали.
Джордж держал кусок льда и улыбался. Он протянул снаряд мужчине.
– Оставь его себе, сынок, – ответил он. – Здесь на всех хватит.
Лёд был тяжелее, чем Джордж ожидал.
Мальчик понюхал его и поморщился.
Он пах просроченными сардинами!
Всё новые и новые снаряды прибывали снизу, а усатый господин пытался их поймать.
Смех и аплодисменты раздавались вокруг, и страх, охвативший Джорджа в багажном отделении, рассеивался. Здесь, на палубе этого невероятного корабля, мальчик чувствовал себя неуязвимым. Ничто не угрожало ему на «Титанике».
Ни метеор, прилетевший из космоса. Ни гигантский кальмар.
Ни человек со шрамом.
Джордж прищурил глаза, надеясь увидеть вдалеке айсберг. Но море утопало во мраке.
У него застучали зубы. Было намного холоднее, чем во время ужина. Мальчику захотелось вернуться в кровать и закопаться поглубже в первоклассные простыни и одеяла.
В коридоре было по-прежнему тихо. Джордж аккуратно двигался по направлению к своей каюте.
Что-то хрустнуло под башмаком, когда он преодолел порог комнаты. Сначала он подумал, что это кусочек льда или стекла. Но потом поднял каблук и увидел, что ковёр покрыт жёлтыми кристаллами.
Джордж улыбнулся. Это был всего лишь один из леденцов Фиби.
Мальчик вошёл, тихо закрыв за собой дверь.
Полог над кроватью Фиби был опущен. Свет из-под двери тёти Дейзи не сочился.
Юный искатель приключений быстро переоделся в пижаму и забрался в постель.
«Теперь ты в безопасности», – сказал сам себе Джордж.
Он попытался заснуть, но с течением времени его охватывало всё большее беспокойство.
Джорджа поразила мысль, что нож навеки утрачен. Абсолютная тишина корабля стала давить на него. Почему двигатели всё никак не заработают снова?
Мальчик лежал без сна, прислушиваясь и гадая.
Почти с облегчением он услышал стук в дверь.
Это был Генри.
– Привет, Джордж. Могу я поговорить с миссис Кей?
На лице у Генри была его дежурная улыбка, но голос звучал невесело.
– Что случилось? – спросила тётя Дейзи, выходя из своей комнаты.
– Мне неловко вот так врываться к вам, мэм. Но произошёл кое-какой… инцидент.
Тётя сверкнула глазами на Джорджа.
– Простите, Генри, – раздражённо сказала она. – Мой племянник, похоже, не может держаться подальше от неприятностей!
– О нет, мэм! – воскликнул стюард. – Это не имеет отношения к Джорджу. Всё дело в корабле. Похоже, мы налетели на айсберг. Уверен, что капитан просто проявляет осторожность, но он просил всех выйти на палу бу.
– Но время уже за полночь, – со смехом сказала тётя Дейзи. – Капитан же не хочет, чтобы мы вышли на палубу в пижамах!
– Нет, мэм. Снаружи очень холодно, – Генри подошёл к комоду и достал оттуда три спасательных жилета. – И вам придётся надеть вот это. Поверх пальто.
Тётя Дейзи уставилась на жилеты так, будто Генри держал в руках клоунские костюмы.
– Генри! Я не потащу детей на холод ради каких-то там учений! Капитан Смит совсем потерял чувство здравого смысла?
– Конечно нет, миссис Кей. А теперь не могли бы вы с детьми одеться? Я вернусь через мгновение узнать, не нужна ли вам помощь.
Он оставил их.
– Похоже, у нас будет ещё одно приключение, которым мы сможем похвастать по возвращении домой. Одевайся, Джордж, а я подниму Фиби.
Тётя Дейзи направилась к кровати девочки, раздвигая шторы.
Джордж услышал возглас тёти и бросился к ней.
Фиби не было.
– Где же она? – изумилась тётя.
Холод пробежал по спине Джорджа. Фиби, его ангел-хранитель. Она, должно быть, проснулась, когда его не было. И теперь блуждала где-то на корабле. Искала его.
Он глубоко вздохнул:
– Я выходил из каюты. Не думал, что сестра проснётся и отправится за мной. Она никогда не просыпалась ночью.
– Так она ищет тебя?
Джордж кивнул:
– Не хотела, чтобы я попал в беду, – он уставился в пол.
Тётя Дейзи, наверное, в бешенстве. Папа оказался совершенно прав. Джордж был безответственным. Абсолютно.
Как они смогут найти Фиби?
Но вдруг у него появилась идея… Тот леденец…
Неужели?
Он выбежал в коридор. Там по-прежнему никого не было. Похоже, Генри не очень удается вытаскивать пассажиров на палубу из их постелей.
Джордж немного пробежал по коридору.
Ещё немного вперёд.
Есть! Ещё один лимонный леденец!
Фиби! Его умница-сестра!
Тётя Дейзи подошла сзади.
– Она оставила след из леденцов.
Тётя не поняла.
– Как Гензель и Гретель, – объяснил Джордж. – Чтобы найти дорогу назад.
Джордж и тётя Дейзи второпях оделись, не забыв про спасательные жилеты. Тётя взяла Фиби самое тёплое пальто, а мальчик прихватил жилет для неё. Нужно было быстро найти сестру и поспешить к шлюпкам. А завтра они смогут от души над этим посмеяться.
Джордж подумал, что Фиби, скорее всего, на прогулочной палубе. Её, должно быть, разбудила суматоха из-за льда. И она решила, что брат пошёл посмотреть, что случилось.
Но, когда они с тётей подошли к центральной лестнице, мальчик увидел, что леденцовая дорожка ведёт не вверх, а вниз.
У него упало сердце.
Фиби спустилась вниз, в багажный трюм. Она знала, что Джордж захочет посмотреть на мумию.
Конечно, она знала.
Она же легко читает его мысли.
Кровь застыла в жилах.
Что, если человек со шрамом прятался в трюме, когда Фиби спустилась туда?
Он быстрее побежал по ступенькам. Тётя Фиби окликнула его, но Джордж не сбавил скорости.
Когда он оказался на палубе «G», путь ему преградила решётка.
– Этого не было, когда я спускался в прошлый раз!
Джордж попытался её открыть, но она была заперта на замок.
За решёткой находились обеспокоенные люди. Судя по их поношенной одежде, это были пассажиры третьего класса.
– Смотри, – тётя Дейзи показала на блестящий леденец, лежащий около стены по ту сторону решётки. – Она там.
– Извините, пожалуйста! – обратилась тётя к стюарду, стоящему впереди толпы.
– Вы сбились с пути, мадам, – ответил тот, глядя на её кольцо с огромным бриллиантом. – Капитан просил пассажиров первого класса собраться на шлюпочной палубе.
– Моя племянница где-то здесь. Вы должны пропустить нас.
– Не думаю, что она забрела так далеко.
– Мы уверены, что она здесь. Поэтому, если бы вы открыли ворота…
– Простите, мадам. Правила…
– Откройте ворота немедленно! – закричала тётя Дейзи тоном, которого Джордж у неё никогда прежде не слышал.
Стюард вынул из кармана ключ и отпер решётку. Он отошёл в сторону, пропуская их. Толпа хлынула вперёд.
– Назад! – закричал стюард. – Мы скажем, когда вам можно будет выйти.
Несколько мужчин ринулись к нему.
Тётя Дейзи схватила Джорджа за ру ку.
Стюард достал из кармана пистолет. Дрожащей рукой он направил его на толпу. Джордж и тётя Дейзи шагнули за решётку. Стюард захлопнул её за ними.
Теперь они оказались в ловушке наравне со всеми.
Джордж и тётя Дейзи протискивались сквозь толпу, огибая кофры и перешагивая через спящих детей. Так много людей! Если здесь и лежали леденцы Фиби, их невозможно было увидеть.
Внезапно что-то врезалось в Джорджа. Пара рук обхватила его за талию так крепко, что он не мог дышать.
Сердце мальчика словно оборвалось. Человек со шрамом?
– Джорджио! – завопил голос Энцо.
У Джорджа чуть не лопнули барабанные перепонки.
К ним поспешил отец Энцо. Он попытался мягко оторвать сына от нового друга.
Но малыш не сдавался.
– Нет! – вопил он. – Нет!
– Мне очень жаль, – Марко виновато улыбался тёте Дейзи, которая никогда раньше не выглядела настолько смущённой. – Мы старые друзья Джорджа.
Джордж хотел познакомить его с тётей, но не успел произнести и двух слов, как Энцо потащил его сквозь толпу. Он прокладывал себе дорогу, как маленький бычок.
– Вот да! Вот да! – сказал Энцо.
– Что? – спросил Джордж. – Не понимаю…
– Вот да! Вот да!
Чего хотел этот малыш? Что он ему показывал?
Ответ находился в нескольких шагах, за дверью.
Там была комната для сортировки почты.
Только теперь она была заполнена зелёной водой, которая поднялась уже до середины лестницы. Вода пенилась и волновалась, как река в шторм. Сумки с почтой медленно покачивались вверх и вниз. Сотни писем плавали на поверхности.
И только теперь Джордж понял, о чём говорил Энцо.
Вот-да.
Вода.
«Титаник» был полон морской воды.
Джордж мысленно повторял это снова и снова. Как молитву. Он вспомнил о мистере Эндрюсе. О его уверенности в безопасности корабля.
Но, чем дольше мальчик смотрел на эту пенящуюся зелёную воду, которая с каждой секундой поднималась всё выше и выше, тем отчётливее он понимал: «Титаник» в опасности.
– Мы должны подняться наверх, мы найдём выход, – сказал Марко тёте Дейзи.
Но она отрицательно потрясла головой, прижимая к себе светло-синее пальто Фиби и её спасательный жилет.
– Моя племянница Фиби… Она где-то здесь.
Джордж видел, что тётя пытается сдерживать слёзы. Он никогда раньше не видел её такой расстроенной и беспомощной. Даже когда умер дядя Клиф.
– Она спустилась сюда в поисках меня, – сказал мальчик. – И мы не можем её найти.
Янтарные глаза Марко засверкали.
– Идея! – Он опустился на колени и заговорил с Энцо по-итальянски.
Малыш заулыбался и закивал.
Марко посадил сына к себе на плечи.
Энцо набрал побольше воздуха и закричал:
– Фиби!
ФИБИ!
Все вокруг замолчали и уставились на малыша, воющего как сирена:
– Фиби!
ФИБИ!
Когда в толпе воцарилась полная тишина, Джордж услышал слабый голос:
– Я здесь! Я здесь!
Люди расступились, и он увидел Фиби – бледную, в погнутых очках.
Она бросилась вперёд, обхватила брата руками и зарылась лицом в его жилет.
– Я нашла тебя, – прошептала девочка.
Джордж не стал спорить о том, кто кого нашёл. В горле у него стоял ком. Он просто обнял сестру покрепче.
Прошло немного времени, прежде чем Фиби смогла успокоиться и рассказать, что случилось. Да, она искала Джорджа и направлялась в багажное отделение. По пути её поглотила толпа людей, спешивших в заднюю часть корабля.
– Была такая давка!
Пока Фиби говорила, тётя Дейзи надевала на неё пальто и спасательный жилет. Энцо держал девочку за руку, словно они были давними друзьями. Это странно, но казалось, будто они действительно знали Марко и Энцо целую вечность. Наверное, так всегда происходит, когда оказываешься с кем-то вместе на тонущем корабле.
Джордж начал чувствовать себя спокойнее рядом с Фиби.
Правда, затем раздался громкий скрежет, который эхом разнёсся вокруг. Сперва Джордж подумал, что это снова заработали мощные двигатели «Титаника». Но нет, это были не они.
Корабль швырнуло вперёд. Люди попадали друг на друга, как костяшки домино. Джорджа отбросило к стене. В коридоре раздались крики и вопли. Ему удалось схватить пролетавшего мимо Энцо за спасательный жилет. Малыш хихикнул, приземлившись ему на колени.
Для него это была всего лишь весёлая игра. Джордж надеялся, что Энцо не узнает правды.
– Что это было? – ахнула Фиби, цепляясь пальцами за руку брата.
Никто не ответил.
Но все понимали.
«Титаник» тонул.
– Мы пойдём наверх, – сказал Марко.
– Как? – спросила тётя Дейзи.
Фиби схватила брата за руку:
– Ты, Джордж!
– Что? – не понял он.
– Фиби права, – подтвердила тётя Дейзи. – Ты знаешь корабль лучше, чем кто-либо другой.
Она повернулась к Марко:
– Он изучил каждый сантиметр.
Джордж не мог в это поверить.
Они рассчитывали на него?
Но что, если он допустит ошибку?
Что, если все они заблудятся?
– Ты сможешь! – прошептала Фиби.
Джордж закрыл глаза, воскрешая в памяти чертёж мистера Эндрюса.
Ну конечно! Аварийные выходы!
Мальчик вспомнил слова конструктора: «Они проходят сквозь каюты кочегаров и ведут через три палубы».
Он показал в направлении передней части корабля:
– Сюда!
В коридоре никого не было. Только брошенные кофры и чемоданы.
И вода. Она просачивалась сквозь двери некоторых кабин. Неудивительно, что люди старались выбраться отсюда наверх. Они, видимо, сразу поняли, что корабль попал в беду и нижние палубы затопило.
Дверь в каюту кочегаров была заперта.
Марко передал своего сына Джорджу и вышиб дверь плечом, выбив замок.
Юный исследователь первым ворвался внутрь и подбежал к дальней стене.
Вот она! Лестница! Как и говорил мистер Эндрюс. Она проходила сквозь пол и устремлялась в отверстие на потолке. Мальчик чуть было не засмеялся от облегчения.
– Браво, Джордж! – воскликнул Марко.
– Браво, Джорджио! – зааплодировал Энцо.
Все полезли вверх по лестнице: сначала Джордж, следом Фиби, потом тётя Дейзи.
Мальчик беспокоился за Энцо, но тот вскарабкался даже быстрее своего отца. Прямо как маленькая обезьянка! Они оказались в небольшой столовой для членов экипажа. Затем Джордж провёл всех по длинному коридору второго класса и по центральной лестнице. И наконец они вышли на забитую до отказа шлюпочную палубу.
Им удалось!
Офицер поспешил к тёте Дейзи:
– Мадам, одна из спасательных шлюпок вот-вот отчалит. Вы с детьми должны срочно пойти туда.
Глядя на Марко, он мрачно добавил:
– Только женщины и дети, сэр. Боюсь, вам придётся остаться с другими джентльменами.
Марко кивнул:
– Да, я знаю.
Фиби была права. Спасательных шлюпок на всех не хватит. Их явно недостаточно.
Что же будет со всеми этими мужчинами на палубе? Их были сотни! А как насчёт экипажа корабля? И тех людей, что остались на палубе «G»?
Сердце Джорджа колотилось так сильно, что ему казалось, оно выскочит из груди.
Его затошнило.
Марко опустился на колени и очень тихо заговорил с сыном.
Энцо кивнул. Марко поцеловал его в лоб, и малыш подбежал к тёте Дейзи. Она подняла его на руки.
– Я сказал, что он отправится в увлекательное путешествие на лодке. И что вы всегда будете рядом.
Тётя Дейзи кивнула. Её глаза наполнились слезами:
– Я вам это обещаю.
Они посмотрели друг на друга. Всё было понятно без слов.
Фиби плакала, отвернувшись в сторону, чтобы Энцо не видел. У Джорджа было ощущение, что кто-то душит его.
– Пойдёмте же! – закричал офицер.
Они оставили Марко на палубе. Когда Джордж оглянулся назад пару секунд спустя, мужчины уже не было.
Служащий провёл их сквозь толпу к той стороне корабля, где за бортом находилась шлюпка. Она была заполнена пассажирами: только женщины и дети. Не считая двух матросов – по одному с каждой стороны.
Офицер переправил Фиби через перила. Матрос принял её и усадил в лодку. Джордж подсадил Энцо, и тот приземлился рядом с девочкой. Тёте Дейзи было нелегко из-за объёмных юбок. Джордж придержал её за руку, и она наконец тоже оказалась на месте.
Пришла очередь Джорджа. Но, как только он занёс ногу за поручень, его грубо оттолкнули.
– Мест больше нет! Только женщины и дети. Травите помалу![235] – крикнул офицер.
– Нет! – Тётя Дейзи вскочила с места. – Ему только десять лет! Подождите!
Лодка закачалась и едва не перевернулась. Дамы завизжали.
– Вы утопите нас всех! – гаркнула женщина.
– Сядьте, иначе я выброшу вас за борт, – пригрозил матрос.
И тут закричала Фиби.
Энцо завыл.
Джордж был слишком потрясен и не мог шевелиться.
Фиби встала и схватила верёвку. Она попыталась выбраться из лодки назад к брату. Джордж ахнул, когда рука девочки скользнула по верёвке, и она чуть не упала в море. Матрос поймал её за жилет и вернул обратно.
А потом шлюпка поехала вниз и шлёпнулась на воду. Тётя Дейзи и Фиби кричали на матроса, который уже начал грести. Джордж наблюдал за происходящим. Его трясло.
Он простоял так, казалось, ещё долго после того, как лодка скрылась во тьме.
Глядеть на воду было выше его сил. Мальчик смотрел в небо, на звёзды.
Он закрыл глаза и сказал себе, что это был всего лишь ночной кошмар. А на самом деле он сейчас спит в каюте. Или нет. Он дома, на ферме, в своей кровати. На другом конце комнаты спит Фиби, а внизу, у камина сидит папа.
Джордж сильно зажмурил глаза.
Он пытался игнорировать страшные звуки вокруг себя. Вдруг он почувствовал, что падает, и сильнее схватился за перила. Но не смог удержаться. Его рука соскользнула.
Джордж упал, ударившись головой о палубу.
И наступила тишина.
Чьи-то сильные руки подняли и понесли Джорджа.
– Папа? – позвал он. – Папа?
Почему так болит голова? Пантера сбросила его с дерева? У него лихорадка, совсем как у мамы? И кто это шепчет ему в ухо:
– Джорджио, Джорджио, очнись!
Мальчик открыл глаза. И увидел янтарный блеск зрачков Марко.
Это был не сон. И Джордж не был болен.
«Титаник» шёл ко дну.
Носовая часть уже почти ушла под воду, и волны накатывали на палубу. Мимо проплывали шезлонги и скрывались в море. Люди цеплялись за перила. Тех, кто не мог удержаться, смывало за борт.
Одной рукой Марко обхватил поручень, другой – Джорджа.
– Пора уходить, – сказал он.
– Куда? – спросил мальчик, хотя знал ответ.
У них был только один путь. В воду.
Марко держал Джорджа за руку, пока они перелезали через перила.
– Прыгай как можно дальше от корабля, – посоветовал он.
Джордж набрал полные лёгкие морозного воздуха.
– Прыгай! – крикнул Марко.
Мальчик оттолкнулся ногами и соскочил с судна.
Джордж закрыл глаза и представил, что у него есть огромные крылья, которые вознесут его высоко в небо.
Но затем ударился о воду и пошёл ко дну.
И когда он был уверен, что лёгкие вот-вот лопнут, океан выплюнул его на поверхность. Джордж отфыркнулся. Вода была такой холодной, что казалось, в тело вонзаются миллионы игл. Было так больно, что Джордж не мог пошевелиться.
Кто-то схватил его за спасательный жилет и стал оттаскивать подальше от корабля. Только через несколько мгновений мальчик понял, что это был Марко.
Мужчина остановился, чтобы схватить дверь, проплывающую мимо. Помог забраться на неё Джорджу и после этого нашёл ящик для себя. Разместиться во весь рост не получилось. Но это было лучше, чем ничего. К ящику была прикреплена верёвка. Марко обмотал один её конец вокруг руки, а другой отдал мальчику.
– Держись крепче!
Они обернулись и посмотрели на корабль.
Вся носовая часть скрылась под водой, а корма устремилась в небо. Судно трещало, скрипело и искрилось. Чёрный дым валил из труб, огни мигали. Корабль походил на сказочного дракона, который был повержен, истекал кровью, но боролся за жизнь.
И в конце концов сдался.
Треск прекратился. Огни погасли. И «Титаник» стал погружаться в бурлящую тёмную воду. Всё глубже и глубже. Пока Джордж не закрыл глаза.
Он не мог заставить себя смотреть на то, как прекрасный корабль мистера Эндрюса исчезает.
Вокруг поднялся шум, люди звали на помощь. Раздавалось всё больше криков и воплей. Голоса сливались в единый звук, похожий на завывание ветра.
Марко толкал Джорджа подальше от людей и обломков.
Каким же он был сильным! Как мощно толкал! Как рассекал воду руками!
Марко остановился и попытался отдышаться, выпуская в воздух облака пара. Он затянул конец верёвки на руке и похлопал мальчика по плечу.
– Теперь я отдохну, – сказал он, задыхаясь.
Он закрыл глаза и опустил голову на ящик:
– Скоро.
Он услышал разговор неподалёку.
Оглянулся, обрадовавшись, что они здесь не одни. И к своему удивлению, увидел лодку впереди.
– Марко! Проснись!
Но Марко не пошевелился. Его руки свисали с ящика, а ноги болтались в ледяной воде.
– Марко! Нам нужно добраться до лодки!
Тот был неподвижен. Мальчик понял, что его друг израсходовал свои силы до последней капли. Он спас Джорджа с тонущего корабля и оттащил по ледяным водам подальше от места крушения.
Теперь всё зависело от Джорджа.
Он засунул верёвку под живот и стал грести. Вода была настолько ледяной, что казалась горячей. Она обжигала ему руки, словно кипящая лава.
Но он не останавливался.
Когда Джордж доплыл, он увидел, что перед ним не обычная спасательная шлюпка. Она была намного меньше и сделана из куска брезента. Внутри сгрудились десять человек, в основном мужчины. Они выглядели оцепеневшими и замёрзшими. Никто не сказал ни слова, когда Джордж взялся за край лодки.
Но вдруг кто-то оттолкнул его руку.
– Назад, – произнёс слабый голос. – Из-за тебя мы все пойдём ко дну.
– Пожалуйста, нам нужна помощь, – взмолился Джордж.
Он положил руку на борт ещё раз, но её опять сбросили.
Тогда Джордж подтолкнул Марко к другому краю лодки. Попытался снова.
Ему никто не помог. Но и останавливать на этот раз не стал.
С третьего раза Джордж всё-таки сумел перебраться внутрь.
Настал черёд Марко.
Мальчик встал на колени и наклонился к другу. Держась ногами за лодку, он подхватил его руками и потянул, но тот был привязан к ящику. Джордж попробовал ещё раз. Одновременно он старался развязать верёвку замёрзшими пальцами. Но узел был точно ржавое железо. Джордж боролся изо всех сил, и вода стала переливаться через борт.
– Брось его. Это бесполезно, – сказал один из мужчин.
Джордж не послушал его и продолжил сражаться с верёвкой, стремясь оторвать её от ящика.
Он дёргал очень сильно и не сразу заметил, что Марко стал соскальзывать в море.
– Кто-нибудь! Пожалуйста! Помогите нам! – закричал мальчик.
Женщина, сидевшая в носовой части лодки, пробралась к нему.
На ней было чёрное пальто, а голову и лицо скрывала шаль в цветочек. Она отодвинула Джорджа в сторону и достала что-то из кармана.
Нож!
Точным движением перерезав верёвку, женщина освободила Марко и помогла затащить его в лодку.
Её руки были удивительно сильными.
Джордж, весь измученный, отступил назад.
– Спасибо, – сказал он, стуча зубами.
Женщина не ответила. Но вдруг мальчик обратил внимание на нож.
Это был охотничий нож с ручкой из лосиного рога.
Джордж заглянул под шаль. На него глядели два горящих голубых глаза.
Человек со шрамом.
Он спас жизнь Марко.
Молча он передал мальчику его нож.
И отвернулся.
Холод так давил на Джорджа, что казалось, вот-вот сломает ему кости. Мальчик держался поближе к Марко, стараясь согреть их обоих. А тот почти не двигался.
Кто-то тихонько пел.
Некоторые молились.
Другие вообще не издавали ни звука.
Один за другим текли часы.
Море становилось всё более беспокойным, и каждую минуту волна захлёстывала через борт.
Джордж почти задремал, когда раздался крик:
– Корабль!
И действительно, к ним приближались яркие огни.
– Нет. Это всего лишь молния, – ответил чей-то голос.
Но огни становились всё больше. И ярче.
Джордж уставился на них, боясь, что, если моргнёт, они исчезнут. Скоро мальчик увидел очертания корабля, на всех парах идущего к ним.
Он придвинулся ближе к Марко, чьи веки едва подрагивали, и стал растирать ему руки. Джордж зашептал:
– Скоро всё это закончится. Держись!
Небо прояснилось, и мальчик смог увидеть происходящее вокруг. Всё выглядело так, будто они провалились сквозь дыру в океане и оказались на противоположной стороне земного шара.
Их окружали айсберги. Сотни и сотни, насколько хватало глаз.
Айсберги переливались в золотисто-розовом солнечном свете. Зрелище было невероятно красивым, но от него у Джорджа по спине пробежал холодок.
Когда корабль подошёл ближе, мальчик увидел, что это пассажирский пароход, как и «Титаник». Он приближался, и Джордж смог прочесть название: «Карпатия».
На палубе были люди. Они кричали, вопили и махали руками. Но один голос раздавался громче остальных:
– ПАПА! ПАПА! ДЖОРДЖИО!
Веки Марко затрепетали, его губы тронула лёгкая улыбка.
– Энцо, – прошептал он.
Малыш сидел у тёти Дейзи на руках и неистово махал. Рядом стояла Фиби. В её очках отражалось солнце.
– Они спаслись, Марко! – сказал Джордж и взял друга за руку. – И мы тоже.
Два дня на «Карпатии» прошли как в тумане.
Большую часть времени Джордж спал в ложе из одеял и подушек на полу каюты первого класса. Однако чувствовал присутствие Фиби и тёти Дейзи где-то рядом. Иногда было слышно, как Энцо тихонько пел ему на итальянском. Горячее дыхание малыша щекотало Джорджу щёку. Он также слышал, как Фиби и тётя Дейзи говорили о Марко, который сильно обморозил ноги. О пассажирах «Карпатии», которые не успевали помочь всем.
О многих сотнях людей, которым не удалось спастись из воды.
Постепенно Джордж набирался сил. И в последнюю ночь на корабле он смог выйти на палубу вместе с Фиби.
Они сидели на скамейке, завернувшись в одеяло. Подошла стюардесса и дала им по кружке горячего молока.
Фиби смотрела в небо и грела руки о чашку.
– Мне всё-таки удалось увидеть звездопад, когда мы были в спасательной шлюпке. Знаешь что я загадала?
Джордж взял её руку.
Конечно, он знал.
На соседнюю скамейку сели две женщины. Обе плакали. Наверное, они потеряли мужей. Или братьев. Или отцов.
Падающих звёзд в ту ночь на всех не хватило.
Фиби сказала, что в живых остались только семьсот человек «Титаника». Она прижалась к брату. Пальто девочки пахло розовой водой, которую ей дала одна леди с «Карпатии».
– Тебе не приходило в голову, – спросила она тихо. – Что, если всё дело действительно в проклятии?
Джордж не сразу понял, что она говорила о мумии.
К тому моменту он об этом и думать забыл.
Но тут его пронзила мысль. Не странно ли, что корабль столкнулся с айсбергом в тот самый момент, когда человек со шрамом открыл крышку ящика мистера Берроуза?
– Думаю, мы никогда этого не узнаем, – ответил сестре Джордж.
Но следующим вечером, когда «Карпатия» входила в нью-йоркскую гавань, они случайно услышали, как худой мужчина с бородой говорил офицеру:
– Прежде чем попасть на «Титаник», я путешествовал по Египту. Исследовал великолепную гробницу королевской семьи в месте под названием Фивы.
У Фиби от удивления чуть глаза из орбит не вылезли.
Не успел Джордж сказать и слова, как она уже подошла к этому господину:
– Извините. Вы мистер Берроуз?
– Да, это я, – ответил он.
Фиби набрала побольше воздуха:
– Это может прозвучать странно, но вы пронесли мумию на борт «Титаника»?
Мужчина уставился на девочку:
– Мумию?
– Да, мы слышали о принцессе.
Мистер Берроуз выглядел усталым и грустным.
Но, тем не менее, улыбнулся:
– Моя принцесса. Да.
– Значит, там была мумия! – воскликнула Фиби.
– Нет, малышка. Нельзя извлекать мумию из гробницы. Это очень плохая примета. Принцессой звали мою кошку. Она умерла во время поездки в Египет. Поэтому я её… упаковал, чтобы отвезти домой.
– Так принцесса была кошкой?
– Да, – последовал грустный ответ. – Самой красивой на свете.
Спустя три часа, уже вечером, «Карпатия» причалила в Нью-Йорке во время грозы.
На пирсе собрались тысячи людей.
Но первым, кого увидел Джордж, спускаясь по трапу, был папа. Он подбежал к детям, взял их в охапку и прижал к себе. Люди вокруг плакали. Одни от счастья, а другие от горя. Их слёзы смешивались с дождём.
Джордж и Фиби познакомили папу с Марко и Энцо. Но времени поболтать не было. Их поезд до Миллерстауна вот-вот должен был отойти. А Марко ждала скорая помощь.
К счастью, Джорджу не нужно было навсегда прощаться с Марко и Энцо.
Тётя Дейзи останется в Нью-Йорке, чтобы позаботиться о малыше, пока его папа не поправится. А потом они втроём приедут к семье Джорджа в Миллерстаун. Глядя на то, как тётя Дейзи и Марко смотрят друг на друга, Джордж подумал, что им, возможно, и не придётся разлучаться. Он очень на это надеялся.
По дороге на станцию отовсюду слышались крики разносчиков газет:
«Читайте подробности! Пассажиры, выжившие после крушения „Титаника“, прибыли в Нью-Йорк! Сотни погибших! Читайте подробности!»
Джордж заткнул уши.
Он хотел забыть всё, что было связано с «Титаником».
Навсегда выбросить из головы.
Но ему это не удалось.
Даже на ферме, в окружении школьных друзей и соседей, ему казалось, что он продолжает дрейфовать во тьме океана. И каждый день он чувствовал, что его как будто уносит всё дальше и дальше. Закрывая глаза перед сном, он видел испуганные лица людей с палубы «G». Видел корабль, исчезающий в море. Помнил пронизывающий холод и крики сотен людей, зовущих на помощь.
Джордж даже не пытался заснуть. Каждую ночь, когда папа и Фиби ложились, он уходил в лес.
Однажды, уже направляясь домой, он услышал шум в кустах.
Там что-то было. Мальчик почувствовал это.
Пантера?
Джордж достал нож. Борясь с желанием убежать, он всё же заглянул сквозь ветки.
И застыл от удивления.
Это был папа.
Сидел на большом камне, смотрел в небо и курил трубку. Похоже, довольно давно.
Папа оглянулся. Появление Джорджа его как будто не удивило.
– Прости, что напугал тебя.
– Что ты здесь делаешь? – спросил Джордж.
– Не знаю. Иногда я прихожу сюда, когда не могу уснуть.
Мальчик был поражён. Сколько же ночей они находились вместе в лесу?
Папа поднялся с камня и побрёл обратно домой.
– Пойдём, уложу тебя в постель.
– Нет, папа, я тоже специально выхожу по ночам в лес, – ответил Джордж.
По лицу отца пробежала лёгкая улыбка:
– Я знаю.
Папа был в курсе? Что ещё он знал о Джордже?
И чего ещё
Они долго смотрели друг другу в глаза. По-настоящему. Впервые за долгое время. Может быть, с тех самых пор, как умерла мама.
Вдруг Джордж заплакал. Слёзы текли сами по себе, и остановить их не получалось. Он плакал обо всех тех людях, которые не смогли спастись в тот день. О том, что ему это удалось. О том, что, сколько бы времени ни прошло, часть его навсегда останется в океане. Он никогда не забудет о случившемся.
Папа взял Джорджа за руку и посадил рядом с собой на валун. Они сидели вместе под звёздами, не произнося ни слова.
Джордж смотрел на звёзды и думал. Были ли это те же самые звёзды, которые так ярко светили над тёмным океаном в ночь крушения?
Был ли он тем же самым мальчиком?
Тем Джорджем, который не мог держаться подальше от неприятностей. Который не слишком усердно старался в школе.
Джорджем, который нашёл аварийные лестницы. Джорджем, который затащил Марко на борт спасательной шлюпки.
Который не сдался.
Они сидели на валуне очень долго. Когда солнце стало выглядывать из-за деревьев, мальчик рассказал папе про мистера Эндрюса:
– Ему пришла мысль, что однажды я смогу построить корабль.
Папа не засмеялся. Он задумчиво курил трубку.
– Может быть, построим его вместе? – предложил он. – Небольшую лодку. Для пруда. Мне всегда этого хотелось.
– Хорошая идея.
Прекрасная идея!
– Можем начать сегодня, – с этими словами папа встал и протянул руку Джорджу.
Они пошли домой вместе. Птицы негромко пели. Куры кудахтали в ожидании завтрака. Легкий ветер гулял среди деревьев. И казалось, тихий голос напевал Джорджу знакомую песенку:
Папа посмотрел на лес так, будто тоже услышал пение.
Книга написана в жанре исторического вымысла. Это означает, что все факты, касающиеся «Титаника», правдивы, но конкретные персонажи придуманы мною. Джордж, Фиби, тётя Дейзи, Марко и Энцо списаны с людей, о которых я узнала, исследуя тему «Титаника». К моменту завершения книги они стали для меня совсем как настоящие.
Я наяву вижу Джорджа и его папу, отдыхающих в лодке, которую они построили. Вижу, как они весело гребут вёслами, пока Фиби наблюдает за ними с берега и читает книгу про останки динозавров. Я могу представить свадьбу тёти Дейзи и Марко и как Энцо бежит по проходу, широко улыбаясь. Это моя любимая часть работы писателя – дать персонажам возможность стать счастливыми в конце. Если бы только я могла сделать то же самое для тысячи пятисот семнадцати человек, которым так и не удалось спастись с «Титаника»!..
Какая грустная и ужасная история!
Однажды я поняла, что нуждаюсь в передышке. В тот момент я как раз заканчивала книгу. Вместе с моим одиннадцатилетним сыном Диланом мы решили прогуляться по Нью-Йорку. И остановились отдохнуть в одном из наших самых любимых мест – в маленьком парке на пересечении 106-й Западной улицы и Бродвея. Там много деревьев и бронзовая статуя женщины, лежащей на боку. Я прочитала золотую надпись на мраморной скамье. К моему удивлению, оказалось, что весь парк посвящён памяти двух самых известных жителей Нью-Йорка, погибших на «Титанике», – Исидора и Иды Штраус.
Похоже, мне не суждено было забыть о «Титанике» даже на полдня.
И спустя сто лет весь мир тоже помнит о нём.
О гибели «Титаника» было написано больше, чем о какой-либо другой катастрофе за всю современную историю. Я постаралась включить в книгу как можно больше реальной информации. Но есть и не вошедшие в неё поразительные факты, которыми я бы хотела с вами поделиться.
«Титаник» был самым большим кораблём. И самым большим из когда-либо созданных движущихся объектов. Он весил почти 50 000 тонн, был 11 этажей в высоту и почти 4 городских квартала в длину.
На борту было 2229 человек – 1316 пассажиров и 913 членов команды. Из них выжили 498 и 215 человек соответственно.
Пассажиры были из 28 разных стран. По большей части из Америки, Англии, Ирландии и Финляндии. Было несколько человек из Китая, Японии, Мексики и Южной Африки. Большинство членов команды были из Англии и Ирландии.
На борту было девять собак. Они содержались в вольере. Но хозяевам разрешалось выводить их на прогулку по палубе. Двум шпицам и пекинесу удалось спастись вместе с хозяевами.
После гибели «Титаника» власти изменили требования к судам. У каждого должно было быть достаточное количество спасательных шлюпок для всех пассажиров и членов команды.
Десятилетиями дайверы, учёные и охотники за сокровищами искали обломки «Титаника». Наконец, в 1985 году он был обнаружен командой под руководством американского учёного Роберта Бэлларда на глубине 2,5 мили[236].
Доктор Бэллард и его команда ничего не взяли из обломков. Учёный считает, что «Титаник» должен покоиться с миром как памятник всем погибшим. Но это не останавливает охотников за сокровищами, которые ныряют к обломкам и извлекают оттуда тысячи артефактов: драгоценности, посуду, одежду и даже части корпуса.
А что вы думаете об этом? Вы считаете, что «Титаник» нужно поднять на поверхность или оставить покоиться на дне?
Выдержите ли вы ещё одну захватывающую историю, основанную на реальных событиях?
Далее вы сможете прочитать отрывок из следующей книги серии.
– Давай скорее! – закричал Дьюи. – Водичка что надо.
Десятилетний Чет Роско сбросил одежду и вскарабкался на сломанный причал.
– Прыгай! – позвал Сид.
Разбежавшись, Чет взлетел в воздух.
Плюх! Прохладная вода обволокла тело.
Все тревоги смыло прочь.
К нему подплыли ребята. Дьюи подбросил высоко в воздух розовый резиновый мяч.
– Чет! Лови! – крикнул он.
Жмурясь от яркого солнечного света, Чет чудесным образом поймал мяч.
– Сюда! – завопил Сид, подпрыгивая и размахивая руками.
Чет кинул мяч – достаточно низко, как учил дядя Джерри. Сид перехватил его точным движением.
Они играли в мяч, потом по очереди ныряли с причала и носились друг за другом взад и вперёд по заводи.
Вдоволь наплескавшись, они устроились на берегу под большим вязом. Мать Дьюи дала им с собой три лепешки с чёрной патокой, и парни спорили, кому делиться с Четом.
– Ну так что, – сказал Сид, – тебе здесь нравится?
– Хорошая бухта, – ответил Чет, жуя лепёшку.
– Не, я про Элм Хиллс, – уточнил Монти.
– Думаешь остаться здесь на какое-то время? – спросил Дьюи.
Чет с усилием проглотил кусок. Накануне, за день до этого, он получил письмо от мамы.
– Надеюсь, – сказал он.
Ребята закивали.
– Минни Марстон запала на тебя, – сообщил Дьюи.
– Правда? – выдавил Чет.
– Ага, – сказал Монти с ноткой зависти в голосе. – Она моей сестре сама сказала.
Они посидели немного, разговаривая о Минни и о классной игре дяди Джерри в финале чемпионата старших школ в 1908 году.
Сид пошёл поплавать, а Чет, Монти и Дьюи затеяли игру. Они несколько раз перекинулись мячиком.
– Дьюи! – крикнул Чет, готовясь к пасу.
Но Дьюи не смотрел на него. Он смотрел на что-то ниже по течению. Выражение лица у него было странное.
И тут Чет тоже увидел: серый треугольник, торчащий из воды, двигался прямо к Дьюи.
Что это?
На вид оно напоминало плавник гигантской рыбы. Это же не…
Он замотал головой. Глаза обманывают его.
Не могло в заводи быть никакой акулы.
Чет даже попробовал засмеяться. У него, наверное, от россказней капитана Уилсона в голове помутилось.
Но плавник приближался к Дьюи. Быстрее, быстрее, ближе, ближе…
– Дьюи! – заорал Чет.
Но было слишком поздно.
Раздался громкий всплеск. И Дьюи исчез.
Бывают вещи слишком невероятные,
чтобы в них можно было поверить.
Но нет вещей настолько невероятных,
чтобы они не могли произойти.
Над Северной Атлантикой стояла ясная безлунная ночь, воздух был чист и прозрачен, на небе ярко мерцали звезды. Океан напоминал огромное черное зеркало.
Часы на мостике «Титаника» показывали 23 часа 40 минут. Заканчивалось воскресенье 14 апреля 1912 года — четвертый день плавания трансатлантического лайнера. На передней мачте парохода, на высоте тридцати метров над палубой, на специальном наблюдательном пункте, который моряки называют «вороньим гнездом», два впередсмотрящих вглядывались в ночь. Океан и небо слились в один темный фон. Море было абсолютно спокойным.
Внезапно один из впередсмотрящих, Фредерик Флит, увидел прямо по курсу корабля нечто более темное, чем ночная тьма. С каждой секундой это нечто стремительно приближалось, увеличиваясь в размерах. Ударив трижды в сигнальный колокол, он снял переговорную трубку и сообщил на мостик: «Прямо по курсу айсберг, сэр!» В ответ послышался спокойный голос первого помощника капитана Уильяма Мердока: «Благодарю вас». Тут же последовала его команда рулевому: «Лево на борт».
Через пару секунд ручки машинного телеграфа были переведены в положение «стоп» и на отметку «полный задний ход». Сквозь стекла ходового мостика Мердок увидел приближавшуюся громаду айсберга. Судно продолжало мчаться вперед, хотя три его гребных винта вращались теперь на задний ход. Наконец нос парохода начал медленно поворачивать влево. Первому помощнику показалось, что айсберг, не коснувшись борта, пройдет справа. Но увы! Раздался скрежещущий звук. Подводная часть правой стороны судна столкнулась с острым подводным выступом айсберга, так называемым шипом. Обшивка парохода была разрезана льдом.
Как только стих дребезжащий звук, из своей кабины у рулевой рубки бросился капитан Эдвард Смит. Через двадцать пять минут после столкновения с айсбергом он приказал старшему помощнику Уайльду расчехлить спасательные шлюпки, первому помощнику Мердоку — созвать пассажиров к месту аварийного сбора. Отдав все распоряжения, капитан направился в радиорубку.
— Мы столкнулись с айсбергом, и сейчас я выясняю, не причинил ли он нам повреждений. Так что будьте готовы послать сигнал о помощи, но не передавайте ее до тех пор, пока я вам не скажу.
Капитан вышел из рубки, но через несколько минут вернулся. Он положил на стол перед радистом Филлипсом листок бумаги с координатами «Титаника».
— Сейчас вам бы следовало вызвать помощь, — сказал капитан.
— Как? Передать сигнал бедствия? — спросил побледневший Филлипс.
— Да, и немедленно, — мрачно ответил Эдвард Смит.
Впервые в истории мореплавания радист послал новый сигнал о спасении — SOS.
«Титаник» неподвижно стоял на зеркальной глади океана. Из первых трех его огромных труб с неистовым ревом, сотрясавшим тихое звездное небо, извергался пар. В котельных отделениях, заливаемых водой, механики и кочегары тушили топки, чтобы предотвратить взрыв котлов. Услышав страшный рев пара, пассажиры первого и второго классов высыпали на верхнюю прогулочную палубу. Было холодно, и люди одевались кто во что мог…
Одна за другой вдоль обоих бортов спускались на воду шлюпки и по тихой поверхности океана под стук весел отходили прочь от «Титаника» в ночную мглу.
Капитан Смит прекрасно понимал весь драматизм ситуации: половина находившихся на борту людей должна погибнуть, потому что спасательные шлюпки не могут принять всех. Он знал, что в пробковом жилете сильный человек, оказавшийся в ледяной воде, проживет не более часа. Смит понимал, что число погибших окажется еще больше, если на тонущем пароходе начнется паника. Поэтому он приказал закрыть на замок все двери проходов, ведущих из помещений третьего класса, где находились более 700 человек, наверх к шлюпкам. Чтобы хоть как-то отвлечь внимание пассажиров от мысли о неизбежной гибели, Смит попросил дирижера оркестра Уоллеса Хартли начать играть. Музыканты собрались в салоне отдыха, а потом вышли на открытую шлюпочную палубу и начали играть. На одних была голубая униформа, на других — пиджаки. Но их музыка от этого не стала хуже.
В ночном холодном воздухе раздались звуки джаза. Четкие, ритмичные и быстрые звуки модного тогда регтайма сменяли друг друга. Восемь профессиональных музыкантов старались изо всех сил. Видимо, они понимали, что играют в последний раз в своей жизни.
Вода все наступала. Наклон палубы стал таким крутым, что люди не могли устоять на ногах. Они падали и соскальзывали в воду.
Опустели каюты и салоны лайнера. Во внутренних помещениях «Титаника» стояла тишина, свисавшие под углом хрустальные люстры освещали пустые рестораны и бары призрачным светом.
Оркестр продолжал играть… В два часа десять минут ночи дирижер оркестра постучал смычком по своей скрипке. Звуки регтайма стихли и зазвучала мелодия гимна «Ближе к тебе, о Господи!» С трудом удерживаясь на ногах, музыканты начали англиканский религиозный гимн — «Осень». Но им не удалось сыграть его до конца. «Титаник», сильно дрогнув корпусом, стал еще быстрее погружаться в воду.
Пароход медленно поднимался кормой вертикально вверх. Внезапно свет в салонах исчез, затем на несколько мгновений опять блеснул, после этого исчез совсем.
«Титаник» скрылся под водой в два часа двадцать минут ночи. Водоворота при его погружении не было.
Еще какое-то время раздавались леденящие душу крики сотен людей, боровшихся со смертью в воде и призывавших на помощь. Температура воды оказалась ниже точки замерзания, и выжить у них надежды не было. Спаслись только 703 человека из 2207.
Капитан Смит погиб вместе со своим кораблем. Одни видели, как он застрелился, другие утверждали, что он плавал среди обломков кораблекрушения, держа одной рукой маленькую девочку. Третьи свидетельствовали, что через час после гибели «Титаника» капитана видели из шлюпки, в которую он отказался сесть.
Северная Атлантика стала немым свидетелем страстей человеческих — героизма, подлости, великодушия и трусости.
Сколько священников проповедовали, что «Титаник» был ниспослан Небом, чтобы отвлечь людей от самодовольства, покарать их за веру в технический прогресс.
Восьмого апреля 2000 года в порту английского города Саутгемптон собралась толпа.
Вот уже несколько дней на рейде у причала стоял на зеркальной глади морской колосс. На его огромных палубах изредка появлялись матросы, но тут же исчезали в чреве гигантского корабля.
Вскоре портовые краны начнут погрузку багажа, а пока океанский странник набирался сил перед дальним путешествием. Четыре массивные трубы не выпускали ни единого дымка или клуба пара.
Собравшиеся на набережной люди с восхищением смотрели на исполинское судно. Тут и там слышалась разноязычная речь — на пирсе было много иностранных туристов. Среди толпы можно было встретить клерков с лондонского Сити, студентов, фермеров, таксистов и автомехаников, примчавшихся в порт во время обеда поглазеть на легендарный лайнер. Кто-то приезжал на минутку, кто-то стоял часами, высоко задрав голову, чтобы получше разглядеть верхнюю палубу, воспарившую на высоту одиннадцатиэтажного дома. У каждого, кто бросал первый взгляд на лайнер, невольно перехватывало дыхание. Еще бы! Это был гигантский пароход. Огромный корпус, выкрашенный в черный цвет, ровные ряды больших иллюминаторов, белая огромная, в четыре яруса, надстройка, красная ватерлиния, темно-коричневые высоченные мачты и четыре гигантские дымовые трубы… Все это поражало своими размерами и величием. В рекламных проспектах можно было прочесть, что от носа до кормы — ровно двести семьдесят метров.
На чудо-корабле имелись поле для игры в гольф, теннисные корты, турецкие бани, игорные и танцевальные залы, бассейн, отсек для автомобилей, узел связи, многочисленные рестораны.
И даже когда заморосил мелкий и нудный дождь, люди не спешили расходиться. Раскрыв разноцветные зонтики, они продолжали взирать на судно с изумлением, восхищением и благоговейным трепетом.
Этот корабль не стал самым большим в мире. Были подороже и более комфортабельнее. Но все это отходило на второй план, когда на борту парохода начертаны семь букв, образующих слово «Титаник».
Таня Варламова, модельер всемирно известного дома Армани, перед тем как уйти на работу, хотела напомнить мужу, что сегодня к ним в Италию из Москвы прилетает мама. Но Игорь Кузнецов опередил ее:
— Не беспокойся, я встречу Екатерину Романовну.
— Грацио! — поблагодарила мужа по-итальянски Таня. — Что бы я без тебя делала? Ты у меня просто чудо! — Она прижалась к мужу и поцеловала в щеку. Игорь обнял ее гибкое тело, и тут же в нем вспыхнуло желание. Их губы слились в долгом, обжигающем, как солнце за окном, поцелуе.
В столь пикантной позе и застала их служанка Марселина.
— Прошу прощения, — с улыбкой произнесла она на родном итальянском. К подобным сценам ей было не привыкать, но правила предписывали служанке делать вид, что она ничего не замечает. Марселина с легкой завистью смотрела на русских хозяев. Ее Франц был скуп на проявление нежных чувств, хотя в постели…
— Скажи маме, что я приеду сегодня пораньше, — отстранившись от мужа, давала последние напутствия Таня.
— Значит, ей не ложиться спать до поздней ночи, пока ты не приедешь, — добродушно усмехнулся Игорь.
— Бунт на корабле?
— Пока нет.
— Тогда я поехала.
— Удачи!
«Муж для меня — подарок неба», — размышляла Таня, выводя из гаража свой «фиат», предоставленный ей фирмой. Вероятно, дом Армани связывал негласный контракт с «Фиатом». Если бы у нее был выбор, она, возможно, предпочла бы другую марку автомобиля.
Таня воспитывалась без отца. Долгое время девочка считала, что он погиб в геологической экспедиции. Когда она подросла, ей открыли правду: отец ее не погиб, более того, он — известный писатель. Екатерина Романовна вырастила дочку одна.
И все-таки неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба Тани, если бы она, будучи студенткой, не встретила своего ангела-хранителя Игоря Кузнецова. Он помог ей выйти из стрессовой ситуации, когда она была готова на любые необдуманные поступки. Таню бросил любимый человек, от которого она ждала ребенка. Он ушел со скандалом, обозвав ее наркоманкой, не выслушав ее объяснений. Бывший любовник вскоре женился на Светлане Мизиной. Но Тане повезло: она познакомилась с Игорем Кузнецовым. Он не только подставил ей плечо в трудную минуту, но и вернул веру в людей, подарил ей свою любовь.
И уж точно она не работала бы в Италии, в престижном доме мод Джорджо Армани, если бы не терпение и понимание мужа. Два года назад после финала московского конкурса модельеров Таня заключила контракт с малоизвестным итальянским агентством. Именно тогда они с Игорем и поженились. А через год последовало неожиданное предложение от маэстро Армани.
Игорь полюбил Таню за то, что в ней сочеталось все прекрасное, все доброе и красивое, чего он так жаждал в жизни.
Таня очень переживала, что не сможет встретить маму в аэропорту. Екатерина Романовна иногда приезжала к ним погостить, однако перебраться к ним насовсем наотрез отказывалась. «Что я потеряла в вашей Италии? В Москве у меня любимая работа, подруги. Там мой дом», — говорила она.
На этот раз Екатерина Романовна, взяв отпуск, вызвалась помочь Игорю вести хозяйство и присмотреть за дочкой, двухлетней Катюшкой, пока Таня будет демонстрировать свою коллекцию.
Два года назад конкуренты нанесли Джорджо Армани ощутимый удар по его престижу, не допустив на показ весенне-летней коллекции в Париже, причем, как считал маэстро, под надуманным предлогом. Джорджо жаждал реванша.
Нынешний показ мод на «Титанике» должен был показать истинную расстановку сил. По замыслу Армани, новая коллекция, которая будет представлена русским модельером Таней Варламофф — именно так ее звали за рубежом, — должна потрясти устои и заложить новое направление в мире моды, моды будущего.
В строгом черном пальто, светло-серых брючках, туфельках на высоком каблуке, стройная Джейми Филлипс с ее изящными манерами истинной леди меньше всего походила на журналистку.
Впрочем, и ее спутник тридцатилетний Ренни Стикс не соответствовал расхожему образу сотрудника ФБР. Он был не в безразмерном плаще, за полами которого спрятан револьвер калибра 38 мм, а в элегантном коричневом пальто.
Они прогуливались по нью-йоркскому Централ-Парк. Теплый апрельский воздух дышал весной.
Ренни испытующе посмотрел на Джейми — они далеко углубились в парк, а она все не заговаривала о главном.
— Прекрасная погода, — улыбнулась Филлипс, — не каждая весна так балует.
— В этом месте я, наверное, должен прочитать что-нибудь из Уильяма Блейка. К примеру:
— Довольно, негодник.
— Потом мы спрячемся вон за тем вековым дубом и будем долго, горячо целоваться. В довершение всего я признаюсь тебе в вечной любви.
— Было бы неплохо, — ответила Джейми с лукавой улыбкой.
— Только твои серые глаза выдают тебя, дорогая Джейми. На какое преступление ты хочешь соблазнить меня на этот раз?
— О каком преступлении идет речь? — вскинулась Филлипс, делая невинные глаза. — Или то, что произошло между нами в прошлый раз, ты считаешь преступлением?
— Нет, последняя ночь была просто великолепной. А ты — божественна. Так что же все-таки привело нас на романтическую прогулку?
— Очень точно сказано: романтическую. Весна, любовь, пьянящее желание… — Джейми откинула назад волосы.
Ренни не поддержал ее игру.
— Извини, у меня осталось всего пятнадцать минут свободного времени. Что тебя интересует на этот раз?
Джейми, немного помолчав, осторожно спросила:
— Ты что-нибудь слышал о террористической группе «Белая звезда»?
— Группе «Белая звезда»? — машинально переспросил Ренни. Вся информация о «Белой звезде» шла под грифом «строго секретно». Он хотел было сказать Джейми, что об этой группе ему ничего не известно, но передумал. Кое-что он мог сообщить Филлипс. Надо ее тоже иногда поощрять. В конце концов у них было нечто вроде делового сотрудничества. — К сожалению, почти ничего. По нашим сведениям, группа действует в течение пяти лет, но разоблачить хотя бы одного ее участника пока не удалось. С «Белой звездой» так или иначе связаны самые громкие преступления десятилетия: взрыв в универмаге, террористический акт в олимпийской Атланте…
— Но ведь преступников нашли, — перебила его Джейми. — Я же сама…
— Нашли-то нашли, — с невозмутимым видом продолжал Стикс, — но только исполнителей. Для всех они экстремисты-одиночки. У нас есть лишь косвенные доказательства того, что за этими фанатиками скрывается могущественная сила. Эта группа набирает мощь. Я не удивлюсь, если завтра они попытаются взорвать станцию, поезд…
— Или «Титаник», — добавила Джейми.
— «Титаник»? — Ренни недоуменно посмотрел на девушку. — При чем здесь «Титаник»?
— Ты же сам сказал, что им нужна грандиозная цель. Почему бы не «Титаник»? Об этом преступлении забудут не скоро. Подобного эффекта не достичь при взрыве какого-нибудь поезда в Калифорнии.
— Конечно, теоретически все возможно, — согласился Ренни. — Это идеальная мишень, правда, хорошо охраняемая. Однако до сих пор террористы всегда использовали одиночек. Во всяком случае, никто из преступников ни словом не обмолвился о существовании организации. Даже когда мы пытались воздействовать на подсознание с помощью… — Ренни осекся.
— Ты мне об этом ничего не рассказывал. Меня интересует еще один вопрос: может ли террорист-одиночка потопить такой гигантский лайнер, как «Титаник»?
— Ну, смотря с чем он туда проберется. Во всяком случае, пистолета и гранаты для этого явно недостаточно. На «Титанике» установлена суперсовременная охранная аппаратура. Повторяю: теоретически все возможно, но этот корабль «Белой звезде» не по зубам.
— Тем не менее в истории известен случай, когда пожар на корабле устроил один сумасшедший радист. В результате пароход пошел ко дну.
— Да, да, сумасшедший радист оказался к тому же маньяком-пиротехником. У тебя превосходная память, Джейми…
— Пока не жалуюсь. Но все объясняется просто. Недавно нам предлагали опубликовать воспоминания его любовницы. Когда она пришла в редакцию, все сразу поняли, что эта молодящаяся особа не могла соблазнить радиста-герострата, поскольку в то время еще не родилась. А ее «воспоминания» оказались на поверку выжимками из газет сорокалетней давности.
Ренни бросил взгляд на часы:
— Увы, Джейми, но мне пора.
Они быстро двинулись к выходу из парка. Филлипс едва поспевала за тренированным агентом ФБР, который шел широким шагом. К тому же ей мешали быстро идти длинное пальто и высокие каблуки.
— Почему ты интересуешься «Белой звездой»? И вообще, откуда ты о ней узнала? — резко повернувшись к Джейми, спросил Ренни.
Филлипс остановилась, вытащила из сумочки книгу.
— Вот, смотри. Соболефф, «Белая звезда»…
В этот же день Виталий Лутовинов, продавец одного из небольших частных книжных магазинчиков города Екатеринбурга, откровенно скучал. Посетителей было немного.
На дворе стоял апрель, но погода явно не баловала. Виталий уставился рассеянным взглядом в окно. Шел мелкий дождь со снегом, или снег с дождем. Кому как угодно. Редкие прохожие, прикрываясь зонтиками, спешили по своим делам. Взгляд Виталия задержался на плакате, где розовощекий господин, известный коммерсант, призывал на предстоящих выборах голосовать за себя. «Я знаю, как навести порядок», — устремив озабоченный взор в неведомые дали, утверждал он.
— Как же, знаешь, — усмехнулся Виталий. — Ты знаешь, как навести порядок в собственном кармане…
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге магазинчика появилась хрупкая высокая девушка. Она отбросила назад капюшон теплой куртки. Из-под модной нынче вязаной кепи выбивались короткие соломенные волосы. Девушка сразу направилась к полке с художественной литературой. Познакомившись с новинками, она подошла к Виталию и, посмотрев на него карими глазами, спросила:
— Извините, у вас что-нибудь есть о «Титанике»?
Еще одна ненормальная. Дался им этот пароход! Виталий считал, что вся эта рекламная шумиха вокруг «Титаника» — прекрасно раскрученный коммерческий проект. До этого Запад повально увлекался динозаврами, когда Стивен Спилберг показал зрителю «Парк Юрского периода». Потом был «Титаник» Джеймса Камерона.
И вот совсем недавно построили копию легендарного «Титаника» и раздули такой ажиотаж вокруг этого плавания, что отголоски его докатились до седого Урала. Перед новым походом «Титаника» снова начали пользоваться спросом книги о легендарном лайнере, потерпевшем крушение в 1912 году.
— Сожалею, мадам, — развел руками Лутовинов, — но последний «Титаник» уплыл сегодня утром.
— Мадемуазель, — поправила его девушка. — Жаль, очень жаль. — Немного поколебавшись, она все-таки спросила: — А как вы считаете, «Титаник» доплывет до Нью-Йорка?
Виталий вздрогнул. Этот вопрос вот уже два года не давал ему покоя.
— Вы задаете чисто гипотетический вопрос. Честно говоря, я много размышлял об этом…
— И к какому выводу вы пришли?
— У меня есть некоторые соображения на сей счет.
— А не могли бы вы поделиться вашими соображениями со мной? — неожиданно попросила она.
Виталий внимательно посмотрел на девушку. Кареглазая проявляла удивительную настойчивость.
— У меня дома есть несколько интересных книг о «Титанике», которые, несомненно, удовлетворят ваше любопытство. Я могу дать вам их на несколько дней почитать.
— А это удобно? — В глазах девушки появилась настороженность.
— Удобно, еще как удобно. Подождите, я мигом соберусь. Все равно сегодня торговли никакой, а день заканчивается.
— Ну что ж, убедили, — отмела в сторону девушка свои опасения. Этот парень совсем не походил на книгопродавца, скорее на аспиранта из института. Хотя в наше время, подумала Александра, за книжной стойкой можно встретить не только аспиранта, но и профессора. Однако ее поразили умные грустные глаза за стеклышками круглых, давно вышедших из моды очков.
Лутовинов жил неподалеку. Через несколько минут они уже входили в подъезд серого пятиэтажного дома, такого же невзрачного, как и окружающие его собратья.
Виталий открыл дверь английским ключом, пропустил вперед гостью и включил свет. Тусклая лампочка едва рассеяла темноту тесного коридора. Лутовинов помог девушке снять куртку и пригласил ее пройти в зал, служивший ему одновременно и рабочим кабинетом; во второй комнате, дверь в которую была закрыта, располагалась спальня.
Александра очутилась в светлой комнате, убранной со вкусом, но без роскоши. Большой книжный шкаф закрывал почти всю стену. На письменном столе у окна стояли компьютер, принтер, лампа и телефон, рядом притулился небольшой диван, на коврике посреди комнаты расставлены журнальный столик на кривых ножках и два стула, в углу была тумбочка с телевизором и видеомагнитофоном. Одного взгляда Саше оказалось достаточно, чтобы сделать вывод: женщиной здесь и не пахло, а порядок поддерживался героическими усилиями мужчины…
— Виталий Лутовинов, — представился ее новый знакомый.
— Саша… Александра Гордиенко, — улыбнулась она.
— Простите за беспорядок, — извинился Виталий. — Я называю его творческим. Когда меня захватывает очередная новая идея, я забываю обо всем.
— По-моему, вы скромничаете. У вас идеальный порядок… для одинокого мужчины.
— Вы мне льстите… Чай, кофе? — предложил Виталий. — Или что-нибудь покрепче?
— Пожалуй, от чая не откажусь, — помедлив, ответила девушка.
— А я составлю вам компанию.
Лутовинов поставил белый чайник со свистком на газовую плиту и вернулся в комнату. Девушка с любопытством рассматривала корешки книг на полках.
— Простите за любопытство, но чем вы занимались раньше, то есть до того, как устроились в книжный магазин?
— Я окончил филологический факультет, работал в школе преподавателем, но ветром перемен меня занесло в этот магазин.
— А вы и вправду что-то можете рассказать о «Титанике»? — спросила Саша, почувствовав, что Виталий не расположен к воспоминаниям.
— Конечно. — Лутовинов скрестил руки перед собой. — «Титаник», как это ни странно звучит, сыграл трагическую роль и в моей судьбе.
— Вашей? — Гордиенко удивленно воззрилась на него. — Но вы слишком молоды… Или это было в вашей прошлой жизни?
Виталий покачал головой:
— Не знаю, что было в моей прошлой жизни. В конце концов я не граф Калиостро или Сен-Жермен, но с «Титаником» меня связывает моя нынешняя жизнь.
— Но вам, Виталий, при всем желании не дать больше ста! — Александра подумала, что Лутовинов просто разыгрывает ее, и решила поддержать незатейливую игру.
Лутовинов усмехнулся:
— Недавно мне стукнуло тридцать три…
— Возраст Христа, — машинально отметила Саша. — Вот видите, у вас все еще впереди.
— Мне нравится ваш оптимизм. Оптимизм юности, когда кажется, что все еще впереди. Увы, после тридцати так не кажется. По крайней мере мне. Знаете, Саша, одно время я мечтал стать писателем. И скажу вам больше, я был бы сейчас знаменит, если бы не… «Титаник».
— Но при чем здесь «Титаник»? — пожала плечами Саша. — Многие добиваются славы и признания, но им не мешают корабли из прошлого. — А про себя подумала: «Пожалуй, у него что-то с психикой не в порядке. Вероятно, мнит себя непризнанным гением… Пора сматывать удочки…»
В это же время в поезде «Екатеринбург — Москва» разгорелся горячий спор между пассажирами спального вагона.
— Да нет в нем ничего особенного! — спокойно заметил молодой мужчина с короткой стрижкой.
— Как это, ничего особенного? — возмутилась юная Катя Шадрина. Она набрала в легкие побольше воздуха, чтобы обрушиться на своего неожиданного оппонента. Ей и в голову не могло прийти, что кто-то осмелится усомниться в красоте и таланте ее любимчика актера Леонардо Ди Каприо. — Да вы хоть имеете представление о «Ромео и Джульетте» или «Титанике»? — выпалила она, испепеляя мужчину полным презрения взглядом. — Смотрели? — Ее горящие гневом глаза, казалось, прожигали насквозь.
Алексей немного растерялся от такого натиска, но тут же пришел в себя и небрежно, дабы позлить прелестную спутницу, заметил:
— О, юная леди, эта дивная сказка для вас, непосвященных. Я видел совсем другие картины, и не в кино, а в жизни… — Но затем, смягчившись, добавил: — «Титаник», безусловно, красивая картина. Но и бюджет впечатляет… А что касается кумира… Вам говорит что-нибудь имя Рудольфо Валентино?
— Нет, а кто он такой?
— Вот видите. А ведь Рудольфо Валентино в свое время называли Ромео для всех возрастов. Фильмы с участием латинского любовника заставляли учащенно биться миллионы женских сердец. Дамы шли в кинотеатры как на свидание с любимым мужчиной — одевались в лучшие платья, душились дорогими духами. Он путешествовал только по ночам, днем его поклонницы не давали ему прохода. Однажды сорвали пуговицы с его одежды, разорвали шляпу и галстук… Новые времена — новые кумиры. Старые отходят в прошлое, как в скором времени это произойдет с Ди Каприо. Только настоящее искусство вечно, — назидательно закончил свою речь бывший студент Института кинематографии.
Катя задумалась.
— Вы просто в любовь не верите, потому она к вам не пришла и не придет, — нахмурившись, вдруг заявила она.
Алексей не смог скрыть удивления. Он не ожидал такой безапелляционности от этой симпатичной девушки.
— Может быть, вы и правы, Катя, — вздохнул он. — Может быть…
— Ой, простите, Алексей, — спохватилась Шадрина. — Я совсем не хотела вас обидеть. Но вы должны признать: Лео — настоящий талант. Он — именно то настоящее искусство, о котором вы с таким жаром разглагольствуете. Он ведь не только любовников играл, но и других… вот, например, роль наркомана у него получилась очень убедительно. А его последняя роль…
— Сдаюсь, сдаюсь, — шутливо поднял руки вверх Алексей. — Если у Ди Каприо все поклонницы такие красивые, то следует присмотреться к нему повнимательнее и поучиться у него хотя бы искусству обольщения. По правде говоря, его поклонниц и раньше попадалось мне немало.
— Еще бы, — снова не удержалась от комплимента своему кумиру Катя, — ведь он такой лапочка, умница, симпатяга и в то же время кажется таким простым и доступным. А вы случайно не знаете, согласился ли Ди Каприо путешествовать на знаменитом «Титанике»?
— На каком еще «Титанике»?
— Вы разве не знаете? Через два дня «Титаник» снова поплывет в Америку.
— Ах, вы об этом. Почему бы и нет? Заплатят — поплывет хоть на индейской пироге.
— Зачем вы так? — снова обиделась девушка за своего любимца. Но потом не выдержала и похвасталась: — А вместе с ним поплыву и я.
— Вы?!
— Да, собственной персоной!
— Вы меня разыгрываете?
— Мне сначала тоже так казалось. Но все объясняется очень просто: я победила в конкурсе, посвященном истории «Титаника»…
— Надо же. — Легкая улыбка скользнула по губам Алексея. — Мне всегда казалось, что все эти конкурсы — рекламный трюк, да и только. Выигрывает всегда кто-то из своих. А если случайно кому-то крупно повезет… Один известный артист четыре года назад выиграл в телевизионной передаче квартиру за сто тысяч долларов, так до сих пор ее не получил.
— Мне тоже не верилось, — кивнула Катя. — Пока не получила приглашение… Увидеть Лео — и умереть. — Она мечтательно закрыла глаза. — Я провела столько часов в библиотеке. Меня там принимали за сумасшедшую. И только сейчас я начинаю верить, что чудеса иногда случаются. Завтра в аэропорту Шереметьево меня должны встретить представители фирмы и вручить билет на корабль и другие документы.
— Неужели и вправду поплывете через океан? Я несколько раз летал в Штаты, но на корабле не приходилось.
— Если вам не приходилось, то это вовсе не означает, что в этом есть что-то удивительное. По крайней мере я поплыву на корабле, а не на субмарине, — рассерженно сказала Катя. А про себя подумала: «Если Лео будет рядом со мной, мне нечего бояться».
Маша Стеклова, чуть не плача, подошла к регистрационной стойке аэропорта Барселоны.
Провал, полный провал. Еще один год не принес ей удачи. Маша пыталась понять, где она ошиблась? Как могло случиться, что вместо руки и сердца Анатолий Гордеев, преуспевающий бизнесмен, предложил ей убираться восвояси! Маша достала из сумочки кошелек. В десятый раз пересчитала наличность — 191 доллар 20 центов. Конечно, она не полная дура, и от Гордеева у нее остались не только воспоминания, но и украшения, шикарные шмотки и все такое… Самое страшное — упущено время. Ничто не проходит так быстро, как молодость, — еще пара проколов, и ей придется понизить планку своих притязаний.
— Смотрите, с нами летит Соболев, — вывела ее из тяжелых раздумий стоявшая рядом пожилая женщина.
— Соболев? — не оценила восторга попутчицы Стеклова. Ей эта фамилия ничего не говорила.
— Да вы что, — уничижительно посмотрела на Машу женщина, — не знаете автора нашумевшей «Белой звезды»?
— Какой еще «Белой звезды»?
— Странно, что вы не читали этот роман. Там рассказывается о судьбе нового «Титаника». Эта книга издана в России гигантскими тиражами. Да и за рубежом выпустили немало. Дмитрий Соболев здорово разбогател после выхода книги.
Последняя фраза окончательно вывела Машу из задумчивости.
— Кто здесь Соболев, вы говорите? — отбросив назад длинные волосы, спросила она.
— Вон у стойки, видный такой мужчина, с небольшой бородкой клинышком.
«Не первой свежести, среднего роста, расположен к полноте, — оценивающе оглядела писателя Маша. — Под сорок, не урод, но и не красавец».
— Он женат? — спросила Маша всезнающую женщину.
— В таком возрасте не женаты только голубые, разведенные и психически ненормальные. Я где-то читала, что у него симпатичная жена и школьница дочь.
— Ну, это не помеха, — машинально ответила Маша, быстро взвешивая шансы на успех.
— Вы смотрите на него, как удав на кролика, — заметила пассажирка.
— А вы знаете, в чем разница между удавом и кроликом? Удав имеет шансы поймать кролика, а кролик удава — никаких.
Дмитрий Соболев пристегнул ремень безопасности, посмотрел через иллюминатор на здание аэропорта. Прощай, гостеприимная Испания.
Самолет, взревев четырьмя двигателями, покатился по взлетной полосе. Разбежавшись, он резко взмыл в воздух, быстро набрал высоту и взял курс на Москву.
В иллюминатор било жаркое испанское солнце. Соболев был доволен собой. Расстегнув ремень, он машинально нащупал во внутреннем кармане пиджака дискету с очередным, шестым по счету, романом.
«Черт возьми, уже шестой! Кто бы мог вообразить! Неплохо для двух лет работы».
Соболев прикрыл глаза, расслабляясь. Два года он нежился в лучах внезапно обрушившейся на него славы. Вероятно, он до сих пор бы сидел в своем кабинете на Ленинском проспекте, занимаясь книгоизданием, если бы к нему не заглянул безвестный уральский писатель.
Да, судьба преподнесла ему неожиданный подарок. Он попытался восстановить в памяти события того дня.
…Десятого июня 1998 года в кабинет директора издательства Соболева робко вошел молодой человек. По всему чувствовалось, что он страшно волнуется.
— Прошу прощения, но только вы можете мне помочь. Главный редактор в командировке…
— Что у вас? — сухо спросил Соболев.
Он был не в настроении: последняя книга, на которую они очень рассчитывали, вопреки ожиданиям расходилась с большим трудом. К тому же на эту книгу почему-то ополчились критики. Еще несколько таких неудач — и придется подыскивать новую работу.
— Я написал роман. Мне бы вам его показать. Надеюсь, он вас заинтересует. Говорят, вещица получилась неплохая.
— Вам бы обратиться к Ольге Ивановне, — посоветовал Соболев, с тоской глядя в окно. С какой стати он должен разбираться с начинающими авторами, когда есть отдел главного редактора? Чем они там занимаются?
— Мне сказали, что ее тоже сегодня не будет, — пояснил настырный писатель.
— Приходите завтра, — пожал плечами Соболев, вспомнив, что Ольга отпросилась у него на свадьбу сестры.
— Но завтра выходной…
— Тогда зайдите в понедельник!
— Понимаете, я приехал из Свердловска, то есть Екатеринбурга. У меня билет на вечерний поезд. Мне вот так, — посетитель чиркнул ребром ладони по горлу, — важно знать ваше мнение.
— Ну хорошо, — наконец сдался Дмитрий. Чем черт не шутит, а вдруг этот уральский самородок шедевр накатал. — Показывайте свой труд. Лавры Льва Толстого не обещаю, но всероссийскую известность вполне могу обеспечить. Разумеется, если вещь стоящая.
Писатель протянул Соболеву пакет.
Дмитрий раскрыл пухлую папку, на которой было выведено каллиграфическим почерком: «Белая звезда», Лутовинов.
— Пишете под псевдонимом? — небрежно спросил Соболев.
— Почему под псевдонимом? Это моя настоящая фамилия. Могу паспорт показать.
Ох уж эти провинциалы. Чуть что, сразу за паспортом в карман.
— Сейчас многие печатаются под псевдонимами, — пояснил Дмитрий. — Приходите, ну, скажем, часа через два. Тогда и обсудим ваш опус.
— Хорошо, — облегченно вздохнул Лутовинов и вышел.
Соболев пробежал беглым взглядом первые страницы романа. Затем наугад открыл в середине:
«Титаник» шел среди звездной ночи легко и свободно. Турбины мерно гудели в чреве лайнера, обеспечивая ему крейсерскую скорость в 21 узел, точно такую, как и в роковую ночь 1912 года.
— Посмотри! — Девушка устремила взгляд на ночное небо. — Посмотри, сколько звезд! Будто чародей просыпал целую корзину.
— Не корзину, а мешок, — подхватил он, глядя в отблески далеких светил в ее глазах».
Соболев прочитал еще несколько фрагментов рукописи. Сюжет захватывал. Дмитрий достал сигарету. Закурил.
Затем поднялся, подошел к окну. Во дворике на скамейке под березами с журналом в руках сидел автор «Белой звезды». Внезапно у Соболева возник дерзкий план. Он резко повернулся и заставил себя снова сесть за стол, собраться с мыслями. Когда писатель снова появился в кабинете, Соболев уже знал, как он поступит.
Лутовинов нахмурился и прикрыл глаза, точно ему было больно смотреть.
— Это случилось два года назад, а если быть более точным, то в июне девяносто восьмого. Я работал над остросюжетной повестью для городского журнала. И вот по ходу действия моему герою пришлось позвонить в фирму-поставщик. Какую? Я назвал ее «Кронос».
Александра по-прежнему терялась в догадках. При чем здесь «Титаник»? На всякий случай она подвинулась поближе к выходу.
— Вечером того же дня, — словно не замечая ее растерянности, продолжал он, — по телевизору сообщили, что нашу страну посетил с гастролями ансамбль «Кронос». Утром — в газете, а вечером — в куплете. Рассказал я об этом совпадении жене. Она выразительно покрутила пальцем у виска. В то время мы с ней часто ссорились. Деньги за мои опусы платили не бог весть какие, а жизнь все дорожала. Конечно, супругу тоже можно было понять, но ведь и знаменитостями за один день не становятся. Однако самое загадочное в этой истории то, что подобные ничем не объяснимые совпадения случались и раньше. Стоило мне о чем-то подумать, как вечером я находил этому подтверждение в журнале или газете. К примеру, посетила меня утром мысль, что фирма жены закроется, — вечером моя благоверная приходит домой вся в слезах: фирма, еще вчера твердо стоявшая на ногах, обанкротилась. И таких случаев, Саша, было очень много, поэтому совпадение с «Кроносом» показалось мне лишь милой шуткой. Я вижу, что вы в недоумении: а при чем здесь, собственно, «Титаник»? Разумеется, мне многое было известно об обстоятельствах его трагической гибели. Но когда я услышал, что началось строительство нового «Титаника» по образцу и подобию старого, мне отчего-то стало не по себе.
«Вы не понимаете, что творите! — хотелось крикнуть мне. — Остановитесь, пока не поздно!»
Прошло несколько дней. Я продолжал писать свой роман, приближаясь к развязке. Ньютону упало на голову яблоко, после чего он открыл закон всемирного тяготения, мне же на голову точно ничего не падало, тем не менее…
Лутовинов остановился, переводя дыхание. Девушка внимательно слушала его. Собравшись с мыслями, он продолжил:
— «Титаник»! Ты обязан их предупредить! Даже если никто тебя не услышит. Это было странное ощущение. Никогда я не испытывал подобного вдохновения. И вдохновение ли это было? Мне не пришлось ничего сочинять о судьбе второго «Титаника». — Виталий снял очки и усталым жестом коснулся переносицы. Без очков он выглядел трогательно-беззащитным. — Эта книга словно стояла перед глазами. Мне оставалось только записывать…
Виталий поднялся и подошел к стеллажу. Достал толстую книгу в синем переплете и протянул Александре.
— «Мифологический словарь», — прочитала она на обложке.
— Что-то подтолкнуло меня заглянуть в этот словарь. Я нашел статью о Титанах. Откровенно говоря, я не большой знаток истории Древней Греции и Рима. Мои сведения поверхностны…
Александра раскрыла книгу на букве «Т».
— «Титаны — в греческой мифологии боги первого поколения, рожденные землей Геей и небом Ураном; их шесть братьев и шесть сестер (титанид), вступивших в брак между собой и породивших новое поколение богов. Младший из Титанов — Кронос». — Александра подняла глаза на Лутовинова: — Кронос?! Надо же! Еще одно совпадение.
— Представляете, каково было мое удивление. Но читайте дальше.
— Кронос по наущению матери Геи серпом оскопил Урана, чтобы прекратить его бесконечную плодовитость и занял место верховного бога среди Титанов.
— Кронос не просто Титан. Он главный из Титанов, — торжествующе произнес Виталий. — Разумеется, после этого я быстро отыскал статью о Кроносе. Там оказалось несколько любопытных фактов. Главное, что Кронос в римской мифологии известен под именем Сатурна. После своего поражения от сына Зевса верховный Титан был сброшен в Тартар, то есть, по-нынешнему, Космос. Из чего следует, что планета Сатурн и есть последнее пристанище Кроноса… — Виталий сочувственно посмотрел на девушку. — Саша, я, наверное, совсем запутал вас. Давайте выпьем чаю с конфетами и печеньем.
— Ваш рассказ меня захватил, хотя мне многое непонятно в этой истории… — Александра мельком посмотрела на часы и ахнула: — Какой ужас, восемь часов! Мне пора домой — готовиться к занятиям.
— Очень жаль, — разочарованно вздохнул Виталий, — ведь история только началась.
— Мне тоже очень жаль. Честно. — Девушка приятно улыбалась. — Вы не возражаете, если мы продолжим завтра? Мне не терпится услышать продолжение этой истории.
— Конечно, я буду очень рад, — быстро откликнулся Лутовинов. — Да, чуть не забыл. Вот вам обещанные книги об этом водоплавающем. Подождите, я провожу вас.
— До трамвая, — подсказала Саша, вспомнив своего последнего ухажера, который, чмокнув ее в щечку на остановке, радостно бежал домой.
— Нет, до подъезда вашего дома.
Соболев проснулся от легкого похлопывания по плечу. Он нехотя открыл глаза. Рядом с ним восседала красивая, стройная молодая брюнетка, с большими выразительными глазами. Ей можно было дать двадцать — двадцать два. Заметив, что ее сосед подал признаки жизни, она просияла:
— Извините, но стюардесса разносит обед.
— Хорошая идея. Я успел только перекусить перед отлетом, так что обед не помешает, — поблагодарил девушку Дмитрий.
«Откуда взялась эта очаровашка? — подумал Соболев. — Когда самолет взлетел, соседнее кресло пустовало. Я еще решил, что наконец-то повезло: никто не будет донимать дурацкими расспросами и докучливыми просьбами».
— Я перешла из другого салона, — словно прочитав его мысли, пояснила девушка. — Там так накурено, что я не выдержала и перебралась в этот салон. Но если мое присутствие вас смущает, то могу пересесть.
— Ну что вы! — Соболев был сама галантность. — Ничего не имею против общества очаровательной девушки. Кстати, меня зовут Дмитрий.
— Маша.
«Глаза как два изумруда, а волосы того же цвета, что и у Лутовинова», — промелькнуло в голове Соболева. Неприятные воспоминания о Лутовинове продолжали преследовать его. Дмитрий никак не мог от них избавиться. Соболеву часто снился этот уральский писатель, переминающийся с ноги на ногу, на пороге его кабинета на Ленинском проспекте…
Стюардесса с милой улыбкой подала им подносы с незамысловатым «аэрофлотовским» обедом.
— Что будете пить? — спросила Маша, изучая напитки на тележке.
— Сухое.
— Два сухого, пожалуйста, — сказала девушка.
Стюардесса подала им вино.
Маша протянула Соболеву стаканчик.
— За знакомство, — сказал он и сделал глоток. Вино оказалось не самым худшим.
Дмитрий окинул девушку оценивающим взглядом: чувственные губы, правильный греческий нос, чуть раскосые глаза, пикантные ямочки на щеках…
— Если не секрет, Маша, чем вы занимались в Испании?
— Да так, моталась по делам. Хотела устроиться на лето гидом. Подруги говорили, что можно неплохо подзаработать.
— И ваша мечта осуществилась?
— С точностью до наоборот. Меня постигло страшное разочарование. Работу найти, конечно, можно, но платят ужасно мало… — Девушка неожиданно прервала фразу и спросила: — А чем вы занимались на родине Сервантеса?
— Со стариной Мигелем нас объединяет род занятий, — важно заметил Дмитрий. — Правда, он достиг вершин в литературе, а я пока топчусь у подножия горы, — скромно закончил он.
— Так вы писатель! — воскликнула Маша, бросив на него взгляд, полный восхищения. — Я так мечтала познакомиться с настоящим писателем. Я все время гадаю, как это им удается сочинять такие грандиозные романы, фантазировать, играть со словом… — Она вдруг умолкла и стала пристально всматриваться в лицо Дмитрия, будто что-то припоминая. — Постойте, кажется, мне лицо ваше знакомо. Где-то я вас видела. Неужели… Вы — знаменитый Соболев?
— Да, — коротко ответил явно польщенный Дмитрий.
— Вот это удача! Лететь вместе с самим Соболевым!
— Маша, — легко коснулся руки девушки Дмитрий, — не надо так громко. Иначе отбоя не будет от любителей автографов.
— Конечно, конечно, — почти шепотом продолжала Маша. — Скажу девчонкам, что сидела рядом с самим Соболевым, так они просто сдохнут от зависти.
— Надеюсь, до этого не дойдет…
— Боже, я познакомилась с автором «Белой звезды», — продолжала разыгрывать спектакль Маша.
— А я познакомился с очаровательной сиреной.
— Спасибо. — Девушка потупила взгляд, на ее щеках даже заиграл легкий румянец.
— А чем, Маша, вы занимаетесь в Москве?
— Пока я на перепутье, — поджала губы Маша. — Есть варианты… — Она встала с кресла. — Извините, Дмитрий, я отлучусь на минутку.
Изящным движением поправила длинные вьющиеся волосы. Грациозно потянулась, демонстрируя гибкую фигуру, округлую грудь. У Соболева перехватило дыхание: нельзя упускать такую девчонку. Само Небо послало ему эту красотку.
Когда девушка вернулась, он сказал:
— Маша, как вы отнесетесь к тому, если я предложу вам работу переводчика в своем литературном агентстве? Испанским вы владеете…
— Английским в совершенстве, — добавила Маша. Она вела игру осторожно, ставка была очень высока. Соболев наивно полагает, что он охотник, и не следует его в этом разубеждать.
— Вы можете взять время на размышление и дать окончательный ответ чуть позже.
— Разумеется, ради соблюдения приличий я должна поразмышлять несколько дней, но когда предлагает работу сам Соболев, в порядочности которого не приходится сомневаться…
— Прекрасно. В таком случае, Маша, готовьтесь к путешествию на легендарном «Титанике». Билет я вам обещаю.
— «Титанике»? — медленно повторила девушка, хлопая длинными ресницами. На этот раз она была и в самом деле поражена.
Екатерина Шадрина долго не могла уснуть, в сотый раз рисуя в воображении картины своего плавания. Вот она стоит на носу корабля, точно Кейт из фильма о «Титанике», устремив взгляд в неизвестность, и бесстрашно несется навстречу волнам своей судьбы. Наконец она погрузилась в сон под мерный перестук колес скорого поезда «Екатеринбург — Москва». Когда она открыла глаза, за окнами было по-прежнему темно.
«Станция», — подумала девушка, увидев мерцающие огоньки фонарей на перроне.
Прошло минут двадцать, а поезд не собирался трогаться. Эта тишина испугала девушку, она забеспокоилась. Когда же он помчит дальше, навстречу ее мечте? Катя зажгла ночник и посмотрела на часы. По расписанию поезд на этой станции должен стоять пять минут. Неужели что-то случилось?
Девушка сунула ноги в тапочки и направилась в тамбур. Заспанная проводница находилась у открытой двери вагона.
— Почему не едем? — спросила, поеживаясь от ночной прохлады, Катя.
— Сама еще не знаю… Вон электрик идет, сейчас выясним. Рома, что там?
— Товарняк сошел. Часов на пять застряли, — бодро ответил ей молодой парень.
— Вы с ума сошли! — в ужасе воскликнула Катя.
— Я тут не виноват, — невозмутимо произнес Роман. — Если повезет, за четыре часа управятся. Всякое бывало.
Катя окончательно проснулась. Если поезд проторчит здесь пять часов, то она опоздает в аэропорт на встречу с представителями фирмы, и тогда… тогда все пропало. Слезы отчаяния душили ее. Наверное, она слишком рано поверила в то, что мечта ее сбудется.
Проводница, полная женщина неопределенного возраста, с сочувствием смотрела на побледневшую девушку.
— Куда спешишь? Вся жизнь впереди, молоденькая еще! — попыталась успокоить она Катю.
— Меня ждут в аэропорту, а если опоздаю — никуда не полечу!
— Ничего страшного, тебя отправят другим рейсом. Возьмешь справку у начальника вокзала…
— Да я в Лондон лечу! — обреченно махнула рукой Катя.
Проводница покачала головой.
— Эх, не повезло тебе, — вздохнула она. — Надо же такому случиться… Я и не припомню, когда мы в последний раз опаздывали.
— Надо было самолетом лететь, — в сердцах бросила Катя.
— У них своих проблем хватает. А вдруг погода нелетная? Или перебои с горючим?
Катя, поникшая, побрела в купе.
— Что случилось? — спросил ее Алексей, тот самый, с которым она вела горячие споры о таланте и поклонницах.
— Авария… Товарняк сошел с рельсов… Поедем лишь через пять часов, — убитым голосом сообщила Катя. — А это значит… — Она умолкла, не в силах справиться со слезами.
Алексей почесал затылок:
— Да, ситуация… Когда, говоришь, у тебя самолет?
— В двенадцать. В телеграмме написано, что я должна приехать в аэропорт к двенадцати, а рейс в два часа, — сквозь слезы чуть слышно проронила девушка.
— Так-так… — Алексей пытался найти выход. — Успокойтесь, Катя. Не все еще потеряно. Даст Бог, поедем через полчаса.
— А если не даст? Ведь у меня этот шанс, может быть, единственный в жизни…
Алексей Волков усмехнулся. Удивительное совпадение, но на двенадцать у него была назначена важная встреча — с дилерами из Кореи. Здесь неподалеку жил его брат, владелец фирмы по продаже автомобилей. Если взять у него машину, то в Москву можно домчаться часов за десять. Тогда Катя успеет в аэропорт, а он — на встречу с корейцами. Волкова не волновало, что придется будить людей. Бизнес есть бизнес.
— Собирайтесь, Катя. Как говорил классик в таких случаях, мы пойдем другим путем.
— Каким путем? — растерянно заморгала девушка. — И куда?
— В Москву, конечно! Или вы уже не хотите попасть на «Титаник»?
Журналист Роберт Френсис спустился на лифте из своей квартирки в холл. На улице его поджидало такси. Стандартное горбатое черное лондонское такси. Роберт назвал водителю вокзал и блаженно развалился на заднем сиденье.
Наконец-то он вернется в Штаты. Френсису, большую часть жизни прожившему среди чикагских небоскребов, так и не удалось освоиться в столице мира, как называли Лондон англичане, с ее аккуратными дорогими особняками, ухоженными садиками и газонами. И промозглой погодой с бесконечными дождями.
Ему не по душе была нарочитая величественность и многозначительность столицы, эти бесконечные площади и скверы. Френсис был без ума от небоскребов в Нью-Йорке. В Лондоне же была только жалкая кучка высотных зданий, в районе Сити.
Но это пусть и дальнее сходство с родными пейзажами определило его выбор — он подыскал себе квартирку в Барбикане, районе, примыкающем к Сити с севера. Барбикан — причудливый лабиринт бетонных башен галерей и пешеходных дорожек — был прямой противоположностью четкой системе улиц в Нью-Йорке.
Улочки Барбикана, извивающиеся на высоте двадцати футов вокруг старинных стен и соборов Сити, представляли собой настолько запутанный лабиринт, что на пешеходных дорожках желтой краской пришлось нарисовать линии и указатели, иначе немудрено было заблудиться.
Роберт часто вспоминал легенду об Ариадне и ее волшебном клубке, позволившем Тесею вырваться из страшного лабиринта. Желтые полоски на асфальте не раз спасали его в этой хитроумной ловушке под названием Барбикан.
Год назад он приехал в Лондон для работы в филиале нью-йоркской газеты «Дейли таймс». В маленькой конторке они теснились втроем: Тед Руковски — глава филиала, секретарша Кони Тернер и он, Роберт Френсис, корреспондент. Тед занимался политикой и поддерживал связь с другими филиалами в Риме, Париже и Берлине.
Роберт же занимался местными политическими событиями, а также скандальной светской хроникой.
Отправляясь в предусмотренный контрактом отпуск, Френсис тешил себя мыслью добиться перевода в Нью-Йорк. В случае отказа Роберт собирался перейти в другую газету, правда, при этом он значительно терял в зарплате.
Перспектива в течение нескольких суток плыть по морю не радовала Френсиса, но неожиданно появилась возможность совместить приятное с полезным. На «Титанике» собиралась путешествовать масса знаменитостей. Несколько интервью со звездами кино и музыки не будут лишними, если придется все-таки сменить место работы.
Такси остановилось у железнодорожного вокзала. Роберт сунул шоферу десятифунтовую бумажку и, подхватив дорожную сумку, направился к кассе. Поезд в Саутгемптон отправлялся через полчаса.
Незадолго до отъезда он прочитал забавную книжицу русского автора о предстоящем плавании «Титаника». Роберт не удержался и рассказал об этом по телефону своему шеф-редактору Джейми Филлипс. Заинтригованная, она попросила переслать книгу в Нью-Йорк. Просьба удивила Френсиса, но он ее выполнил.
У Джейми было чутье от бога на всякого рода сенсации. Такой нюх от природы: или он есть, или его нет. Можно тридцать лет проработать в журналистике, выдавая добротные материалы на тридцатую полосу, но так и не разразиться настоящей сенсацией. А вот у Джейми был развит журналистский инстинкт. Не случайно в свои двадцать восемь она уже шеф-редактор отдела новостей, а он, ее ровесник, всего лишь корреспондент, которого можно послать в Лондон и не ждать возражений с его стороны.
Роберт подошел к газетному киоску. Все издания — от «Таймс» до «Гардиан» — посвятили свои первые страницы плаванию «Титаника». Газеты пестрели заголовками: «Новый старт», «Возрожденная легенда», «И корабль плывет». Взгляд Роберта задержался на одном — «Доплывет ли «Титаник» до Камерона?»
Знаменитый голливудский режиссер Джеймс Камерон, сославшись на занятость в съемках нового фильма, отказался от путешествия на трансатлантическом лайнере. Три года назад при съемках фильма он потопил один — за двести шестьдесят миллионов долларов.
Журналист старательно подводил читателей к мысли, что режиссер просто испугался плыть на новом пароходе, опасаясь возмездия богов.
Роберт где-то уже читал о возмездии богов. Ну да, конечно, как он мог забыть, у этого русского — в романе «Белая звезда». Красивая выдумка, ничего не скажешь. Филлипс дала ему задание встретиться с автором книги Дмитрием Соболевым, который также должен плыть на «Титанике». В последнем разговоре Джейми не стала рассуждать о достоинствах и недостатках «Белой звезды», но Роберту показалось, что она отнеслась к гипотезе русского писателя гораздо серьезнее, чем следовало бы.
— Выясни все, что можно, об истории создания книги, и в особенности о террористах, действующих в ней.
Если бы его попросила об этом не Джейми, а кто-нибудь другой, то Роберт возмутился бы, что ему дают столь «важное» задание. Но Филлипс наверняка что-то учуяла… Френсис был свидетелем того, как она по маленькой заметке, случайно попавшейся ей на глаза, вышла на след организатора взрыва в олимпийской Атланте. Возможно, ей вовсе не случайно попадаются эти знаки судьбы.
Таня Варламова вернулась с работы домой в десять часов вечера. Она страшно нервничала перед показом своей коллекции на «Титанике». Будучи натурой творческой, Таня постоянно находила мелкие недочеты в костюмах, и тут же бросалась их исправлять.
Она крепко обняла и расцеловала маму.
— Тише ты, Катюшка спит, — прошептала Екатерина Романовна. — До чего же спокойная девочка. Ты у меня не была послушной! И вижу, совсем не изменилась. Могла бы и пораньше прийти с работы. Не каждый день мать к тебе приезжает, — мягко упрекнула она дочь.
— Извини, мамочка, но дел по горло. Возилась со своей коллекцией.
— И всегда она так поздно приходит? — обратилась к Игорю Екатерина Романовна.
— День на день не приходится, — уклончиво ответил он.
— Смотри, доиграешься в свои платья, уведут мужика!
— Да кому тут уводить? — беспечно отозвалась Таня и тут же добавила: — Если любит — не бросит.
— Пока любит, — улыбнулась мать. — Кто еще такую зазнайку будет терпеть.
— Давайте за стол, обмоем по русской традиции встречу, — предложил Игорь.
Они расселись за большим столом. Татьяна быстро накрыла на стол. За бокалом красного вина они обсудили последние московские и итальянские новости.
— Значит, завтра улетаешь? — взгрустнула Екатерина Романовна.
— Да, самолет рано утром, — кивнула Таня.
— И никак нельзя отказаться? — Дочь не успела ответить, как Екатерина Романовна продолжила: — Ох, что-то не нравится мне эта затея. Не к добру все это. Зачем было покойника трогать? Спал бы и спал этот корабль на дне океана. Нет ведь, не сидится людям, надо им разворошить прошлое.
— Не беспокойся, мама. Этот корабль совсем другой. От старого лишь название да антураж. «Титаник» проплыл уже тысячу миль — из Южной Африки, где его построили, в английский порт Саутгемптон. Обошлось без приключений.
— Дай-то Бог. Но о старом ведь тоже говорили, что он самый современный.
— Да что ты, мама, тот «Титаник» потонул чуть ли не сто лет назад.
— Восемьдесят восемь, — поправил ее Игорь, который во всем любил точность. — Честно говоря, я тоже не в восторге от этого путешествия.
— Вот видишь, Танюша, — вдохновилась неожиданной поддержкой зятя Екатерина Романовна.
— Да ну вас, сговорились, что ли, — раздраженно сказала Таня. — Нашли тему для беседы. Все равно ничего нельзя уже изменить. И вообще, пора заканчивать наш сабантуй. Мне завтра рано вставать.
— Я вся в нетерпении. — Александра Гордиенко бросила свою куртку на руки Виталию и без церемоний прошла в большую комнату. Она была в синих джинсах и белом свитере.
На столе девушка увидела открытую коробку шоколадных конфет, бутылку шампанского, бутерброды с икрой, два хрустальных фужера.
— У тебя праздник?
— Джентльменский набор, — чуть смутившись, произнес Виталий. — Я благодарен судьбе, что она свела меня с такой замечательной девушкой, как ты.
Саша почувствовала себя неловко, поэтому перевела разговор на интересующую ее тему.
— А я всю ночь не спала, пытаясь разгадать тайну «Титаника».
Виталий кивнул:
— Ну что ж, тогда продолжим. Мы остановились на Сатурне. Итак, я снова заглянул в энциклопедию. Из семнадцати спутников самый большой называется…
— Титан, — подсказала Саша.
— Откуда ты знаешь?
— Догадалась.
— Да, именно Титан. Однако поразило меня совсем другое. Сатурн — единственная планета, имеющая вокруг себя кольца. Это множество ледяных тел, плавающих в космосе! Ледяные глыбы диаметром в тридцать метров. Ну чем тебе не айсберги!
— И в самом деле поразительно! — поддакнула девушка.
— Идем дальше. Период обращения Сатурна вокруг Солнца чуть больше двадцати девяти лет. Следовательно, в двухтысячном году планета занимает почти то же самое положение, что и восемьдесят восемь лет назад!
— Если я правильно поняла, история может повториться?
— Знаменитый композитор и дирижер Артуро Тосканини сказал во время репетиции оркестра: «Мне Бог говорит, как надо сыграть эту музыку, — и вы должны ее играть, играть так, как хочет он». Я лишь попытался сказать, что мне было ниспослано!
— Виталий, а ты веришь в Бога? — тихо спросила Саша.
— Я верю в высший разум. Который на то и высший, что мы не в состоянии ни понять, ни объяснить его и суть его проявлений.
— А я верю. — Саша достала из-под свитера маленький серебряный крестик и поцеловала его. Потом снова спрятала на груди.
Они помолчали.
— Виталий, и все-таки, почему тебе не удалось написать книгу?
— В том-то и дело, что я написал ее. — Лутовинов подошел к стеллажу и взял книжку в глянцевом переплете. — Вот она, полюбуйся.
— Дмитрий Соболев, «Белая звезда», — прочитала Гордиенко на обложке. — Соболев — это твой псевдоним?
— Соболев — это мой злой гений. Он украл у меня книгу!
— Как? Неужели можно украсть книгу? — Гордиенко посмотрела на Виталия широко раскрытыми от изумления глазами.
— Я же говорил, что «Титаник» — мое проклятие, — тихо проронил Лутовинов.
— Как же это могло произойти? — Саша сочувственно покачала головой.
Соболев приехал домой ранним утром.
— Криста, папа приехал, — открыв входную дверь, громко крикнула дочке Людмила.
Дмитрий поцеловал жену, но без той страсти, которой можно было ожидать после двухмесячной «разлучки» — именно так Людмила называла его постоянные творческие командировки в Испанию.
Даже не верится, что когда-то они были объяты пламенем всепоглощающей любви, как пишут в женских романах. С годами любовь превратилась в привычку, и теперь их объединяли заботы по воспитанию дочери, которая заканчивала третий класс.
Правда, однажды мирное течение их жизни было нарушено: подруга поведала Людмиле о похождениях Дмитрия на стороне. Она закатила мужу грандиозный скандал, не забыв при этом разбить пару тарелок, которые давно хотела заменить на новые. Охваченная одной-единственной безумной мыслью отомстить Дмитрию за его вероломство, Людмила сблизилась с начинающим актером музыкального театра. Однако ожидаемого успокоения ей это не принесло.
Более того, частный детектив, нанятый Соболевым, рассказал ему о романе жены. Теперь уже Дмитрий рвал и метал. В глазах мужчины измена жены — гораздо больший грех, чем измена мужа. Они сцепились, как мартовские коты. Дмитрий даже предпринял робкие попытки выгнать ее из дома. Он был вне себя от гнева. Как она могла? Что она себе позволяет?
И все-таки, немного поостыв, супруги решили не разрушать семью ради дочери Кристины, которая любила своих родителей и считала, что ее папа и мама — лучшие в мире. В личной жизни они предоставили друг другу полную свободу.
Но было еще одно обстоятельство, которое удерживало Дмитрия от полного разрыва с женой. Он боялся шантажа. Людмила знала, кто был настоящим автором его первого супербестселлера, сочиненного за одну ночь!
— Мы ждали тебя пораньше, — проворчала она.
— Писать книги — это не арбузы на товарной станции разгружать. Если к тебе не придет муза — день пропал.
— Знаю я твоих муз. Одна на днях звонила, спрашивала, не приехал ли, — бесцветным тоном произнесла Людмила.
— Не будем ссориться. Тем более что это была поклонница таланта.
— Какого таланта? — хмыкнула жена.
В этот момент двери открылись и из детской комнаты выпорхнула худенькая девочка с роскошными длинными волосами.
— Папка! — завизжала она, бросаясь ему на шею. — Почему тебя так долго не было?
Дмитрий тяжело вздохнул. Что ни говори, а дочь он стал видеть совсем редко.
— Работа, дочура, работа!
— А ты не мог бы работать дома? — не по-детски серьезно спросила Кристина. — Я днем бы даже не шумела, сидела тихо, как мышка! — Девочка с робкой надеждой посмотрела на отца.
— Что ж, рассмотрим предложение… Но позже. А сейчас давай посмотрим, что я тебе привез!
Он вытащил из сумки огромную куклу.
— Спасибо, — сказала девочка без особого восторга.
Дмитрий в недоумении посмотрел на жену.
— Она все собаку просит, — пояснила Людмила. — Только мне собаки в доме не хватало. Кто ее выгуливать будет? Пушкин?
— Я сама бы с ней гуляла, — заявила Кристина. Казалось, еще чуть-чуть — и она расплачется.
— Я тебе, дочура, еще кое-что привез!
Дмитрий вытащил из сумки три огромные плитки швейцарского шоколада. Дочка обожала сладкое, особенно шоколад.
— Такие большие?! И с сюрпризами! — сразу забыв про собаку, воскликнула Кристина. — И это все мне?!
— Конечно! Вот тебе большой пакет со всякими заморскими сладостями.
— О папа, я же говорила, что ты у меня самый лучший в мире!
— Это точно!
Криста, радостная, схватив подарки, побежала в детскую комнату, чтобы рассмотреть их повнимательнее.
— Удивляюсь, как она тебя еще узнает, — упрекнула Дмитрия жена.
— Ты права… Но скоро должно все измениться. Завтра вылетаю в Лондон. После плавания на «Титанике» вплотную займусь воспитанием дочери… — Дмитрий, усмехнувшись, добавил: — Эти южноафриканцы боятся без меня выйти в море.
— Нашли ангела-хранителя, — фыркнула Людмила. — Знали бы они, кто настоящий автор «Белой звезды», не чувствовали бы себя в безопасности. Получается, что ты у них вроде заложника.
— Бизнес есть бизнес. Каждый преследует свои цели. У меня свой интерес. Приятное путешествие в первом классе, бесплатная реклама, интервью, презентации…
— …шикарные девочки, готовые на все при виде толстого кошелька, — продолжила Людмила.
Дмитрий нахмурился:
— Об этом не будем, хорошо? Мы же с тобой договаривались… Кстати, о шикарных девочках. Одной из них я кое-что привез.
Соболев достал из сумки изящный флакон недавно запущенных в производство французских духов и костюм от кутюр, который помогла ему выбрать его любовница Ленка Барвина.
Увидев темно-синий, сшитый по последней моде элегантный костюм, жена расцвела.
— Хоть какая-то от тебя польза, — буркнула она. Чмокнув мужа в щеку, Людмила тут же удалилась в свою комнату примерять подарок.
Соболев, оставшись наедине со своими мыслями, философски заметил:
— Женщина всегда остается женщиной. Дай ей зеркало и побрякушки — и она уже довольна.
Густой сигаретный дым в баре клубился серыми тучами вокруг предметов и людей. Сквозь дым и терпкий запах пива прорывался громкий смех, одинаковый во всех барах. Заведение было забито до отказа посетителями, которые пришли сюда, чтобы пропустить кружку-другую с приятелями и обсудить последние новости.
За столиком, в самом дальнем углу, расположились двое мужчин.
— Братья интересуются, как идет подготовка, — сказал мужчина в очках-«хамелеонах» на пол-лица, которые он не снял даже сейчас, когда сидел в самом темном углу бара. Играя позолоченной зажигалкой, он ждал ответа.
— Передайте братьям, что все идет строго по плану. Ничто не остановит меня, — сказал Патрик Крейг, тридцатилетний летчик ВВС США.
— Братья не сомневаются в вашей преданности общему делу. Однако задание очень сложное. Хватит ли у вас сил, чтобы пройти через все испытания?
— Да, я убежден в этом. Никаких изменений в плане не будет.
Они потягивали пиво из больших бокалов, не привлекая к себе внимания. Кому какое дело, что два приятеля встретились в конце недели обсудить дела?
— Запомните вот этот номер телефона. Он для экстренной связи.
Крейг, пробежав взглядом по цифрам, еле заметно кивнул, давая понять собеседнику, что все запомнил.
— По этому же телефону вы сообщите время вылета, если оно вдруг изменится.
— О’кей. Хотя за последнее время график полетов соблюдался неукоснительно.
— В таком случае братья желают успеха. До встречи!
— Все будет в порядке! Я внимательно отслеживаю ситуацию. — Крейг сделал глоток. — Ничто не помешает исполнить высшую волю.
Мужчина в очках-«хамелеонах» неторопливо оглядел зал, затем поднялся и, не прощаясь, вышел из бара.
Крейг даже не посмотрел ему вслед. Он никогда прежде не встречал этого человека и не сомневался, что больше никогда его не увидит.
«Белая звезда» отличалась жесткой субординацией и дисциплиной, культом вождя, считавшегося непогрешимым, а потому требующего безоговорочного подчинения. Ее тайную деятельность невозможно контролировать.
Организация построена так, что никто не знает всех его членов. В этом залог успеха. Слишком важна миссия «Белой звезды», чтобы довериться случайностям или воле одного человека. Человек слаб и грешен, и лишь освященный высшей волей, он способен преодолеть свои предрассудки и очиститься от скверны.
Члены организации верили в переселение душ и во второе рождение. Поэтому заранее договаривались о специальных паролях, по которым можно будет узнать друг друга во второй жизни. Они давали клятву ни при каких обстоятельствах не раскрывать секреты своей организации, тайных знаков и паролей. Прием в члены общества сопровождался сложным ритуалом, имевшим магический характер.
Крейг не спеша допил кружку «Гиннесса», бросил двадцатку бармену и вышел на вечернюю улицу.
Хотя разговор с братом не принес ничего нового, Крейг был доволен. Ему по-прежнему доверяли и надеялись на него. Он заслужил право на миссию. Он выполнит это задание, но не из благодарности за помощь, которую ему оказала «Белая звезда». Нет. Они должны были ему помочь. Высший разум обязал их вернуть его, Крейга, на путь истины. Это было их предназначением. Его же предназначение — покарать тех, кто не верит и сомневается в истинности их пути. Он покарает тех, кто считает себя выше закона вечности!
Лишь «Белая звезда» может спасти разлагающуюся техногенную цивилизацию. Надо вернуть ее к истокам, когда золото было лишь металлом, таким же, как железо или медь.
Крейг мчался по шоссе, не замечая, что слегка покачивает головой. Его зоркие глаза автоматически реагировали на ситуацию на дороге. Быстрые руки и ноги моментально слушались команды мозга. Он вел машину так же уверенно, как и свой истребитель.
В Москву Волков и его спутница Екатерина Шадрина долетели на джипе молодого веселого парня с редким по нынешним временам именем Степан. Алексей с трудом разыскал брата в одном из ночных клубов. Хорошо, что Степан не успел к тому времени как следует набраться. На кольцевой Алексей посмотрел на часы и прикинул в уме. Катя опаздывала на встречу.
«Надо гнать в Шереметьево. Позвоню оттуда Петрову. Черт с ним, опоздаю минут на пятнадцать. Эти корейцы народ пунктуальный, но постепенно начинают привыкать к нашему ритму жизни. В первую очередь надо помочь русской девушке. А мой заместитель Петров пусть пока познакомит гостей с особенностями русской кухни. После водочки они посговорчивее будут», — подумал Волков, когда они въезжали в Москву.
— Ну, Катерина, теперь держись. Поедем с ветерком! — широко улыбнулся Алексей. — Лишь бы в пробку не попасть.
— Неужели можно ехать еще быстрее? — с опаской спросила Катя.
Им повезло: лишь однажды они застряли у светофора минут на десять. В зеркале заднего вида Волков наблюдал, как переживает девушка, нервно покусывая тонкие губы.
— Успокойся, все будет нормально, — ободряюще произнес он.
«Странно, — размышлял он, когда они стояли в плотном окружении таких же спешащих куда-то машин. — До вчерашнего дня я эту Катю в глаза не видел, а сейчас забочусь о ней, словно о самом близком человеке».
В этот момент впереди образовался просвет между автомобилями, и Алексей, точно летчик-истребитель, бросил джип в сложную фигуру высшего водительского пилотажа, не обращая внимания на протестующие выкрики других водителей.
— Алексей, где вы научились так управлять машиной? — спросила Катя, с трудом переводя дух после бешеной гонки по улицам Москвы.
— Служил на почте ямщиком, — улыбнулся Волков. — Я же не сразу стал бизнесменом. Учился во ВГИКе, но бросил. Затем работал водителем-испытателем на автозаводе. Обратите внимание, Катя, какой необычный жизненный путь я прошел: от несостоявшегося режиссера до владельца фирмы по продаже автомобилей.
— А в кино не тянет?
— Еще как тянет. Но, видно, не судьба… — Алексей вздохнул.
Наконец джип подкатил к зданию международного аэропорта. Часы показывали пять минут первого. Алексей без лишних разговоров схватил вещи девушки и бросился в холл. Катя едва поспевала за ним.
— Вот они, — обрадовалась она, увидев табличку с названием фирмы. — Я — Катя Шадрина! — бросилась она к женщине средних лет в черном пальто и белом шарфике.
— Наконец-то! — недовольно пробурчала дама. Она скользнула взглядом по Алексею. — Попрощайтесь с мужем, и за работу. У нас очень мало времени. Меня зовут Ирина Константиновна.
Катя повернулась к своему спасителю:
— Спасибо, Алексей! Я навек ваша рабыня.
— Ловлю на слове. Когда вернетесь в Москву, обязательно позвоните мне. Вот вам моя визитка. — Волков широко улыбнулся.
Она коснулась его щеки легким быстрым поцелуем и побежала к даме. Алексей с грустью посмотрел ей вслед.
— Так, попрощалась… — сказала дама и увлекла девушку куда-то в сторону. — Дорогуша, у нас по твоей милости осталось совсем мало времени. Ребята, приступайте.
Тут же к ней подлетели два фотографа и принялись щелкать фотоаппаратами, ослепляя ее вспышками блицев.
— Катя, возьмите этот пакет. Хорошо. Улыбочку, улыбочку!
Девушка попыталась улыбнуться. Но это ей удалось с трудом, поскольку она еще не пришла в себя после многочасовой гонки. Когда фотографы оставили ее в покое, к Шадриной снова подлетела дама.
— Теперь надо сказать несколько слов для телевидения, радио, газет… Вот тебе текст, быстренько прочитай и запомни.
Катя с трудом продиралась сквозь эпитеты и сладкий елей в адрес фирмы-благодетельницы.
Ирина Константиновна озабоченно посмотрела на часы.
— Пора. Вика, давай.
К Шадриной подскочила худенькая девушка с микрофоном и начала нараспев:
— Дорогая Катя, вы надеялись на победу в конкурсе?
— Нет, — честно призналась Шадрина, — даже боялась мечтать.
— Значит, фирма «Элегант» воплотила вашу несбыточную мечту в жизнь?
— Я благодарна фирме… за то, что… — стала вспоминать Катя текст.
Наконец и это испытание осталось позади. Журналисты разошлись по своим делам.
«Неужели сказка становится былью? — подумала Шадрина. — Невероятно!»
Ирина Константиновна неожиданно вскрикнула:
— Мы же не снялись вместе! Виктория, в каких облаках ты витаешь! — накинулась она на помощницу. — За всеми нужен глаз да глаз!
Вика куда-то исчезла, но тут же вернулась с блондинкой с зелеными глазами. Роскошные золотистые волосы рассыпались пенным водопадом по ее плечам.
Фотографы снова расчехлили аппаратуру и засняли девушек вместе.
— Никогда бы не подумала, что журналисты так утомительны, — призналась она новой знакомой.
— Мы должны отработать деньги на всю катушку. Не удивлюсь, если и на «Титанике» придется вкалывать.
— Мы же выиграли эти путевки! — с изумлением посмотрела на девушку Шадрина.
— С этим не поспоришь. Но по-твоему, напрасно участниц конкурса просили прислать свои фотографии? Как бы не так! В круиз должна была отправиться девушка «с обложки». Чтобы сделать на ней деньги.
— А как же в таком случае жеребьевка?
— Жеребьевка она на то и жеребьевка, что знает, кого ей выбрать, — подмигнула Кате спутница. — Кстати, меня предупредили, что в Нью-Йорке будет второй тур съемок. Хотя, что я перед тобой распинаюсь? Тебе дали программу круиза, сама прочитаешь обо всем. — Девушка показала на пакет, который минуту назад Кате вручила Ирина Константиновна.
— Я думала, что там только билеты на «Титаник», — протянула Катя.
— Билеты, программа, трансферт — все в порядке.
— Трансферт? — услышала незнакомое слово Шадрина. — А что это такое?
— Ну, по этому документу нас обязаны встретить в аэропорту, отвезти в гостиницу. Ладно, не забивай голову всякой ерундой: держись поближе ко мне — и не пропадешь. Кстати, меня зовут Марина Серебрякова.
— Катя Шадрина.
— Судя по вопросам, ты не из Москвы?
— Я из Екатеринбурга.
— Студентка?
— А как ты догадалась? — поразилась Шадрина.
— Работа такая — угадывать. Не угадаешь, можешь головы лишиться. Или еще чего…
Катя не успела спросить у Марины, что это за такая опасная работа, — они зашли в салон самолета и теперь протискивались к своим местам.
Марина села к окну.
— Люблю ясность, — заявила она, — если что, лучше видеть самой.
— А что у тебя за профессия? — не сдержала любопытства Катя.
— Профессия как профессия… Древнейшая, между прочим, — беспечным тоном произнесла Марина и, увидев, как отреагировала на это признание Катя, громко рассмеялась.
— Первая древнейшая или вторая? — растерянно вымолвила Шадрина.
— Первая. Я жрица любви, гетера то есть.
Катя оглянулась: не слышит ли их кто-нибудь?
— Тебя это смущает? — захохотала Марина. — Жизнь, подруга моя, — удивительная штука, но, увы, все в ней продается и покупается. Кто-то продает мозги, кто-то руки, а кто — свое роскошное тело. А почему бы и нет? Это нормально. Да ты не волнуйся, я же не проститутка, а гетера.
— А какая разница?
— Большая. Как между львом и крокодилом. Гетеры в Древней Греции были самыми привилегированными и преуспевающими служительницами любви. Занятия любовью являлись для них только средством, но не целью. Они претендовали на участие в государственной жизни, влияли на политические решения, блистали среди поэтов, художников. Они учились искусству любви, музыке, философии, стихосложению, ораторскому искусству. Их славе способствовали не только обольстительная внешность, но и гибкий ум, интеллект, художественный талант. Имена знаменитых гетер вошли в историю, некогда они были известны всем.
Катя молчала, переваривая услышанное.
Нет, она не осуждала девушек, которых жизнь заставила выйти на панель. В медицинском институте она знала несколько девочек, успешно совмещавших учебу с продажной любовью. Но они по крайней мере старались не афишировать свои похождения, а Марина говорила об этом открыто, даже с какой-то гордостью.
— А как относятся к твоей профессии родители? — после продолжительной паузы задала вопрос Катя.
— Родители? — рассмеялась Марина. — При чем здесь родители? Я давно вышла из младенческого возраста и живу самостоятельной жизнью. Подбрасываю, правда, старикам на молочишко. Моя же задача — прорубить окно в Европу. Тебе сколько лет?
— Девятнадцать.
— Совсем взрослая, а задаешь наивные вопросы. Одно слово, провинция. — Марина посмотрела в окошко. — К девятнадцати годам я давно потеряла детскую веру в добро!
Катя больше ни о чем ее не спрашивала. Она совсем не так представляла свое плавание. Вместо романтического путешествия ее ожидало общество проститутки! Хотя она и называет себя гетерой, но суть от этого не менялась.
Ей уже давно не снился этот кошмар. Таня надеялась, что он остался в прошлой жизни. И больше никогда не повторится.
Весеннее солнце, краснея, опускалось за прудом в черный лес. Лиловые отблески ложились на лед. Маленькая Таня летит на «снегурках» по льду замерзшего пруда. Розовощекий Вадик — одноклассник, пыхтя, силится ее догнать.
— Не поймаешь, — снова озорно крикнула она. — Мало каши ел!
Быстро перебирая ногами, Вадик разгоняется. Но как только он подбирается поближе, Таня резко меняет направление и уходит в сторону. Вадик пролетает мимо. Мальчик с удивительным упорством повторяет свои бесплодные попытки. Шустрая Танюшка нравится ему.
Вдруг лед затрещал под ее ногами, и девочка не заметила, как очутилась в полынье. Таня испугалась по-настоящему только тогда, когда услышала тонкий пронзительный вопль Вадика:
— Таня тонет!
Девочка отчаянно замолотила по воде руками, но намокшая одежда тянула вниз, как тяжелый якорь. Таня пыталась ухватиться за лед на краю, но весенний лед обламывался и хрустел. Вадик и другие дети бегали, что-то истошно кричали, боясь приблизиться к девочке. От взрослых они знали, что в таких случаях от полыньи надо держаться подальше.
Таня быстро выдохлась. Она стала погружаться в тяжелую воду. И через несколько секунд оказалась в полной темноте, будто в холодном футляре, отрезанная от всего живого мира. В ее ушах раздался мелодичный звон. Она из последних сил попыталась позвать на помощь, но не смогла издать ни звука.
«Спасите меня! Я хочу наверх, пожалуйста!»
Она думала, что кричит. Отчаянно зовет на помощь в этой вечной темноте…
Таня проснулась от собственного крика. Кто-то крепко держал ее в руках. Неужели это Андрей Иванов, молодой рабочий с механического завода, случайно оказавшийся рядом с прудом и вытащивший девочку из ледяной мглы?
— Успокойся, Таня. Что с тобой? — Игорь крепко сжимал ее в своих объятиях.
Таня сделала несколько судорожных глотков, стараясь захватить в легкие побольше воздуха. Страшный сон продолжался мучительно долго. Наконец она очнулась и различила склонившегося над ней Игоря. В его глазах застыл испуг.
— Все хорошо! — поспешила она успокоить мужа. — Сон плохой приснился. Просто плохой сон.
— Просто плохой сон?! — взорвался Игорь. — Да ты дрожишь как в лихорадке. А секундой раньше мне показалось, ты задыхаешься в приступе астмы. Я не знал, как тебе помочь.
— Прости! — Дрожь в руках постепенно утихала. — Это детский кошмар. Когда я училась в третьем классе, то чудом не утонула. Меня раньше часто мучил этот кошмар. После свадьбы он мне ни разу не снился.
— Ты просто перенервничала, — немного успокоившись, произнес Игорь. — Слишком много работаешь. Сколько раз я тебе говорил: ты загонишь себя!
— Игорь, не будем разводить ночью дискуссии на эту тему.
— А когда мне с тобой разводить дискуссии? Ты приходишь поздно вечером. Ладно, давай спать, — примиряюще сказал Игорь и тут же добавил: — Но этот кошмар — последняя капля. Больше так истязать себя я тебе не позволю, иначе это плохо кончится.
— Все образуется, — мягко улыбнулась ему Таня. Она не сомневалась, что Игорь все равно уступит ей. Он любит ее больше жизни, потому и бесится. Хотя последний месяц она и в самом деле работала как проклятая, но от этого показа зависела ее дальнейшая карьера.
— Принеси мне лучше воды, — попросила Таня. — Хотя нет, лежи, схожу сама, посмотрю, не разбудил ли ты своими криками Катю.
Татьяна накинула на плечи халат и заглянула в соседнюю комнату. Дочка спала безмятежным сном.
— Спокойная, Катюшка, ты у меня, — прошептала она, поправляя одеяльце. — Вся в отца.
Татьяна хотела поцеловать дочку, но побоялась ее разбудить.
Она снова легла, и казалось, лишь прикрыла на миг глаза, как ее разбудил писклявый голосок будильника. Как она ненавидела его в эту минуту!
«Надо купить себе другой, более мелодичный», — сколько раз повторяла она. И все же оставляла старый, проверенный студенческими годами. Этот будильник был для нее настоящим талисманом. Едва только разбегался с глаз туман сна, она понимала, что бедненькие часики не виноваты. Просто вчера надо было лечь спать пораньше.
Муж перевернулся на другой бок — он встанет через полчаса, когда будет готов завтрак. Удивительно, но Игорь приходил на кухню минута в минуту — не раньше и не позже. По запаху, что ли?
Таня, потягиваясь, прошлепала на кухню и застала там маму.
— Ты что так рано поднялась? — недовольным голосом спросила Таня. — Спала бы, успеешь еще наработаться.
Екатерина Романовна развела руками, словно ее поймали за недостойным занятием.
— Не спится что-то.
— Да не волнуйся, мама, все будет нормально. — Таня поцеловала мать в щеку.
— А Игорь? Он еще спит? — вдруг забеспокоилась Екатерина Романовна. — Завтрак почти готов.
— Разве я просплю завтрак? — появился на пороге хозяин.
— Завтрак ты не проспишь никогда, — рассмеялась Таня, — у тебя нюх как у собаки.
— А глаз как у орла.
Екатерина Романовна накрыла на стол и направилась к дверям.
— Ты куда, мама? — озабоченно спросила дочь.
— Пойду в сад, немного подышу свежим воздухом. А вы здесь пока дела свои обговорите. — Она вышла.
— С тобой все в порядке? — спросил Игорь.
— Все отлично, — отпила глоточек черного кофе Таня. — Только не надо смотреть на меня с укором. Можно подумать, тебе никогда не снились кошмары.
— Ты же знаешь, что сны для меня большая редкость. — Игорь взял кофейник и подлил себе кофе. — И вообще, мои сны и не сны вовсе, а руководство к действию.
— Да, однажды во сне ты увидел, как надо раскроить платье. Остается лишь тебе позавидовать, — вздохнула Таня.
— Кому-то приснилась целая коллекция!
— Но только один раз!
— А тебе хотелось всю жизнь превратить в сон?
— Да, — мечтательно улыбнулась Таня. — В сон. Прекрасный, райский сон.
— Но твоя жизнь и так похожа на сказку: уютный дом на берегу озера, благоухающий сад, бассейн. Работаешь в знаменитом доме моделей. Подрастает шустрая дочурка. А какой у тебя восхитительный муж!
— Мой муж — чистое золото, — согласилась Таня и тут же щелкнула его по носу. — Это чтобы не зазнавался, — рассмеялась она, вставая из-за стола.
— Какой у вас чудный сад. Всю жизнь мечтала о таком, — сказала Екатерина Романовна, входя в столовую.
— Если останешься у нас, сможешь любоваться садом каждый день, — заметила Таня.
— Я и так остаюсь.
— Навсегда?
— Об этом мы уже говорили, а вот самолет, если ты не поторопишься, улетит без тебя.
Таня посмотрела на часы и, в ужасе схватившись за голову, побежала в спальню собирать вещи в дорогу.
Через полчаса Игорь отнес багаж в машину. Таня поцеловала на прощание мать, проснувшуюся дочурку и села на переднее сиденье рядом с мужем в машину.
По дороге в аэропорт они весело болтали ни о чем, а потом, при мысли о предстоящей разлуке, Таня погрустнела. Игорь не стал ее беспокоить, сосредоточившись на дороге.
Она снова вспомнила дурной сон. Этот кошмар всегда снился не к добру. Таня пыталась совладать с нервами. В этот раз все должно быть нормально. Она должна довести дело до логического конца. Идея, поначалу казавшаяся ей великолепной, радовала ее все меньше. Конечно, показ новой коллекции на «Титанике» — это событие, но будь ее воля, она ни за что бы не отправилась в это путешествие.
Она и без этого кошмара не находила себе места. Неужели ее ждет провал? Почему-то у нее не возникало в мыслях, что неприятности каким-то образом могут быть связаны с самим «Титаником». Это было тем более странно, что во сне она чуть не утонула. Правда, гадалка заверила ее, что раз не утонула, то теперь может плавать спокойно.
По пути в аэропорт Шереметьево-2 Соболев забылся в беспокойном сне. После приезда из Испании он улаживал срочные дела в Москве, поэтому крутился с утра до поздней ночи.
И снова ему приснился писатель Лутовинов…
— Книга интересная, но спорная, — сказал он Лутовинову, когда тот вернулся в кабинет. — Мне надо проконсультироваться с Ольгой Ивановной.
— Но я не могу долго ждать, — взмолился Виталий.
— Я вас понимаю. Вам и вправду не резон сидеть выходные в Москве. Давайте поступим так. Оставьте рукопись, а на следующей неделе мы вам сообщим о своем решении. У вас есть телефон?
— Да, — радостно закивал Лутовинов. — Конечно.
Соболев протянул ему листок бумаги, и Виталий дрожащей рукой написал номер своего телефона в Екатеринбурге.
— Если ваш роман понравится рецензентам и мы решим его печатать, то издательство оплатит вам проезд до Москвы и обратно, — с улыбкой обнадежил гостя Соболев. Всем своим видом он давал понять, что разговор окончен.
— Хорошо, — сказал Лутовинов. Последняя фраза, похоже, убедила его в серьезности намерений издательства.
— Только вы никому больше не передавайте рукопись, — предупредил Соболев.
— Ну что вы, это у меня единственный экземпляр, — простодушно ответил Лутовинов.
— Единственный? — Лицо Дмитрия оставалось непроницаемым, хотя внутри его все ликовало.
— Да…
— Ну что ж, прекрасно, тогда договорились. — Соболев вышел из-за стола и крепко пожал Лутовинову руку.
Через четверть часа после того, как за уральским писателем закрылась дверь, Дмитрий на своей белой «шестерке» уехал домой.
В тишине — жена была на работе, а дочь у подружки — он внимательно прочитал рукопись. Соболев убедился, что вещица стоящая. На этом романе можно было заработать тысячи. Не рублей, естественно, а долларов. У Дмитрия даже заныло в затылке. Да, это был супербестселлер. Тем более сейчас, когда, утонув в очередной раз в фильме Камерона, «Титаник» поднял крутую волну интереса к себе. Понравилось Дмитрию и название — «Белая звезда».
— Это шанс, мой великий шанс, — пытался заглушить угрызения совести Соболев. — Уральский провинциал ничего не сможет доказать. Да и кто его будет слушать? Я немного поморочу ему голову, а когда книга выйдет в свет — поезд уйдет. Он попросту станет самозванцем.
Но береженого Бог бережет, решил Соболев, и на всякий случай изменил некоторые имена, а также переписал несколько, на его взгляд, не слишком важных эпизодов.
К счастью, Лутовинов неплохо владел словом, и уже в понедельник Дмитрий, минуя редактора, запустил книгу в набор, пообещав операторам компьютерного набора тройную оплату. Через четыре дня Соболев получил выведенный на пленки оригинал-макет. Одновременно художник закончил колдовать над обложкой.
Дмитрий отложил на время издание очередного триллера с бывшим афганцем в качестве главного героя. Он посидел за коньячком в ресторане с директором типографии — и вскоре «Белая звезда» появилась на свет. После визита Лутовинова прошло всего две недели. Еще через две недели «Белая звезда» лидировала в тех списках популярности, в которых места не покупались издательствами…
В этот момент «форд» угодил колесом в выбоину и машину подбросило.
— Не дрова везешь, — сквозь сон пробурчал Соболев.
За рулем иномарки сидел Сергей Марков — один из его соавторов. А если уж быть совсем точным — один из двух молодых писателей, работавших на него. После «Белой звезды» от Соболева ждали нового шедевра. Дмитрий угодил в ловушку, расставленную им же самим, — писать книги не было его призванием.
Однако и здесь нашелся выход — простой и гениальный. Дмитрий предложил сотрудничество двум выпускникам литературного института. Его раскрученное имя и приличный гонорар в обмен на их книги. Соболев только разрабатывал сюжеты.
Этот союз писателей, как его в шутку называл Дмитрий, устроил всех. Фамилия Соболева постоянно мелькала среди бестселлеров, его романы, а это было не таким уж частым явлением, покупали зарубежные издательства, рос его счет в коммерческом банке, но и «литературные негры» — так называют таких сотрудников в писательской тусовке — Яша Римский и Сергей Марков не оставались внакладе. Соболев платил им щедро, понимая, что на таланте этих ребят держится его благополучие.
Соболев использовал схему, которую давно применяют в издательском мире. В прошлом веке «литературные негры», к примеру, возбудили несколько процессов против Александра Дюма. Он выставлял свое имя на обложках, которые даже не читал, а в процессе 1847 года было доказано, что за один год Дюма напечатал под своим именем больше, чем самый проворный переписчик мог бы переписать в течение целого года, если бы работал без перерыва днем и ночью. Причем оспаривалось авторство его лучших романов. Дюма назвал ополчившихся на него сотрудников неудачниками, пытающимися кусать пятки тех, у кого имеются крылья. А знаменитый автор любовных романов Барбара Картленд? После обеда она в течение двух часов надиктовывала секретарше основные сюжетные ходы, а штат ее редакторов дописывал остальное. Правда, последнее слово всегда оставалось за самой издаваемой писательницей в мире.
— Приехали, шеф!
Сергей помог перенести вещи в зал ожидания. Через несколько минут должны были объявить регистрацию.
— Приятного отдыха, — пожелал на прощание Сергей.
— Какой уж там отдых, — возразил Соболев. — А вот вы с Яшей можете немного расслабиться, но знайте меру, — по-отечески напутствовал Маркова Дмитрий.
Оглядевшись, Соболев увидел Машу Стеклову. Ее трудно было не заметить. Стройная, в короткой курточке с белым свитером под ней, в обтягивающих брючках. Волосы разбежались по плечам.
Встретившись взглядом с Соболевым, она помахала ему рукой.
И только теперь Дмитрий подумал, что не спросил у Маши, есть ли в ее паспорте необходимые для путешествия визы.
— Да, ситуация, — озадаченно протянул Соболев. Билет он на нее переоформил, а вот полетит ли она с ним?
Дмитрий вспомнил свою последнюю любовницу. Увы, с Ленкой Барвиной покончено — мосты сожжены и реконструкции не поддаются.
Когда он объявил, что порывает с ней, девочка, естественно, закатила скандал. Начала строить из себя оскорбленную невинность. Говорила о своей чистой, поруганной им, Дмитрием Соболевым, любви. Закатывала к потолку глаза и старательно выжимала слезы.
Соболев страшно бы удивился, если бы расставание проходило по иному сценарию. Женские истерики принимаешь близко к сердцу лишь в первый раз, а потом к ним привыкаешь. Их отношения с Ленкой Барвиной закончились так же, как и с другими любовницами: деньги, пара бриллиантов — и никаких обид. В этот раз Дмитрий мог быть даже доволен собой: все обошлось в сумму гораздо меньшую, чем он собирался выложить.
Ленка была классная девчонка. Она любила крутой секс и заводила его с пол-оборота. Но даже такие девчонки приедаются, всегда хочется новых ощущений. Верность, постоянство — что за бредни! Как говорил Ги де Мопассан, а этот француз знал толк в любви, мужчина, решивший постоянно ограничиваться только одной женщиной, поступил бы так же странно и нелепо, как любитель устриц, который вздумал бы за завтраком, за обедом, за ужином круглый год есть одни устрицы.
Ему казалось удивительным, что он еще недавно добивался любви этой женщины. Честь обладать ее роскошным телом оспаривали несколько знаменитостей, в том числе известный обозреватель НТВ, не менее известный бизнесмен, часто появляющийся на экране телевизора, и депутат Госдумы от ЛДПР. Это, несомненно, придавало остроту его ухаживаниям. Но все позади…
«Ах, Ленка, — вздохнул Соболев, — если я поплыву один, мне только придется вздыхать по твоим прелестям».
Так размышлял Дмитрий, направляясь в другой конец зала, где стояла Стеклова.
— Привет! Ты прекрасно выглядишь! — сказал он Маше.
— Спасибо!
— Маша, я так замотался, что совсем забыл о визах, — как бы между прочим сказал он.
— Не волнуйся, у меня многократная Шевенгенская, — спокойно ответила Маша.
— Тогда все в ажуре, — облегченно вздохнул Соболев. — Я вчера совсем об этом забыл. Дел — по горло!
— Мы многое не успели обговорить, — добавила многозначительно Маша.
Соболев недоуменно посмотрел на девушку.
— Мою зарплату, например, — сказала она.
В Лондоне Шадрину и Серебрякову разместили в небольшом трехзвездочном отеле. Побросав вещи, Катя отправилась гулять, в то время как ее спутница решила до обеда поваляться в постели.
…Катя так и не поняла, как же они столкнулись. То ли она засмотрелась на витрину магазина, то ли молодой человек настолько углубился в свои мысли, что ничего не замечал вокруг. Во всяком случае, они оба стали извиняться. Но если мужчина сделал это на английском языке, то Катя, растерявшись, попросила прощения на русском.
— Вы из России? — изумился мужчина.
— А вы? — в еще большее замешательство пришла Катя, услышав родную речь.
— Я русский, но из Франции.
— Из Франции? — озадаченно спросила Шадрина.
Она ничего не могла понять. Сначала лондонский денди заговаривает с ней по-русски, но оказывается, что он и не денди вовсе, а… Катя на секунду задумалась. Женщина у французов мадам, а мужчина… надо же, вылетело совсем из головы.
— Мои родители живут во Франции с восемнадцатого года. Уехали почти сразу после большевистской революции, — пояснил он.
Катя разглядывала молодого человека.
Что-то очень знакомое угадывалось в его чертах и даже в голосе. Ей показалось, что они уже где-то встречались. Но ведь этого не могло быть!
— Меня зовут Леонид Шавуазье, — представился француз. — У меня такое впечатление, что наша встреча не случайна. Вы никуда не торопитесь?
— Нет, не тороплюсь, — просто ответила Катя.
«Это же Лео», — внезапно осенило ее. Он был похож на Леонардо Ди Каприо, ее любимого актера. Маркиз Шавуазье выглядел более мужественным, у него был твердый волевой подбородок.
— Я решила воспользоваться свободным временем, чтобы осмотреть Лондон.
— Значит, вы впервые в Лондоне… — Леонид сделал паузу.
— Катя, — подсказала она. — Катя Шадрина. Я не только в первый раз, но и первые часы на улицах Лондона.
— Ну, тогда вам, Катя, крупно повезло. Я тоже вышел прогуляться, но английскую столицу изучил вдоль и поперек. Почему бы нам не объединить усилия?
Катя внимательно слушала его речь, где русские слова, произносимые с французским прононсом, звучали непривычно мягко и ласково.
— Вы согласны? — спросил Леонид, обеспокоенный молчанием девушки.
— Да, это будет совсем неплохо, — справилась наконец она с волнением. — Потому что у меня только от этого левостороннего движения все перемешалось в голове. Мне страшно переходить улицу. По привычке смотрю сначала налево, а в это время справа мчится автомобиль.
— Не стоит так переживать из-за пустяков. Если вы переходите по «зебре», то водитель вас всегда пропустит, — заметил Шавуазье и тут же предложил: — Если не возражаете, я буду вас брать на переходах под руку!
Катя звонко рассмеялась:
— Совсем как старушку.
— Как произведение искусства, — поправил ее Леонид.
— Из запасников музея, — подхватила Катя. — И куда же мы направимся?
— Для начала мы зайдем в магазин и купим зонтик, иначе мы рискуем промокнуть.
— Но с утра светит солнышко.
— Погода в Лондоне обманчива. Сейчас светит солнце, а через пять минут моросит дождь. Истинный англичанин никогда не выйдет из дома без зонтика.
И словно в подтверждение его слов солнце спряталось за тучами и с неба упали первые капли влаги.
— Ой, и правда! — воскликнула Катя.
Дождь был несильным, но и его было достаточно, чтобы превратить ее голову в настоящий огород.
— Я слышала о лондонских дождях, но забыла взять зонтик, — огорченно вздохнула Катя.
— А я поступил по-русски, — сказал Леонид. — На авось. Подумал, что повезет, и дождя в этот день не будет. Хотя сегодня мне действительно повезло…
— В чем же?
— Я встретил вас.
Катя пришла в смятение.
— Так вы приехали сюда всего на один день? — спросила она, чтобы как-то сгладить неловкость. — Я тоже завтра уезжаю.
— А вот это в самом деле удивительно. За день в Лондоне ничего не увидишь.
— Утром я на поезде отправляюсь в Саутгемптон, а потом уплываю на «Титанике», — не удержавшись, выпалила Катя.
Леонид как-то странно посмотрел на нее, но никак не отреагировал на ее слова.
Они подошли к прилавку с зонтиками. Катя тоже молчала, озадаченная поведением симпатичного незнакомца.
— Вам нравится этот светло-зеленый? — спросил Леонид.
— Вполне, — кивнула Катя.
Когда они вышли на улицу, дождь так же внезапно прекратился, как и начался, и робкое солнышко пробилось сквозь тучи, осветив промокшие дома и тротуары.
— Чисто английское коварство, — заразительно рассмеялся Леонид. Потом серьезным тоном произнес: — Вы, наверное, хотите узнать, почему я не выразил восторга по поводу того, что вы плывете на «Титанике», где соберется избранное общество. Просто я был… как это точнее сказать по-русски… ошарашен. Ведь я тоже плыву на «Титанике». Первым классом.
— У меня второй, — машинально сказала Катя и очаровательно покраснела. И только тут она осознала, что они плывут на одном корабле. — Леонид, вы тоже плывете на «Титанике»?
— Да, именно это я и говорю.
— Но это невозможно!
— Почему же? Или вы закупили весь корабль?
— Ну что вы, Леонид. Просто… это такое необычное совпадение. Согласитесь, мы случайно сталкиваемся в огромном городе, и вдруг выясняется, что мы оба говорим по-русски и, мало того, отправляемся в путешествие на одном корабле…
— Но каюты у нас разные.
— Каюты? — переспросила Катя и, поняв, что ее новый знакомый шутит, непринужденно рассмеялась.
— Согласен. Слишком много случайностей, чтобы это оказалось простым совпадением, — подытожил Леонид. — Мне страшно представить, если бы вы сказали «сорри», вместо «ой, простите».
— Если это не совпадение, то что? — спросила Катя. И сама испугалась ответа. Она даже не решалась поднять глаза на Леонида.
— Это предстоит нам выяснить, — разрядил обстановку Шавуазье.
— С книгой «Белая звезда» у меня связаны пренеприятные воспоминания. — Лутовинов встал с кресла, прошелся по комнате.
Саша молчала, понимая, что Виталию нужно выговориться.
Он подошел к бару, достал бутылку бренди. Вопросительно посмотрел на Сашу.
— Нет, спасибо.
— А я выпью, — решительно сказал Лутовинов. Он налил себе рюмку. — Да, я вел себя как полный идиот, потому что привык доверять людям. Увы, в наше время тот, кто доверяет людям, и есть самый настоящий идиот. За счет доверчивых людей многие наживают себе огромные состояния. — Не давая себе передышки, словно боясь, что, остановившись, он уже не сможет продолжить, Лутовинов торопливо и немного сбивчиво рассказывал: — Адрес издательства мне дали в нашем журнале. Вернее, надоумила туда обратиться одна знакомая журналистка, с которой мы учились в университете. Она первой проторила туда дорогу. Книгу у нее не приняли, но и с порога не выгнали. Посоветовали немножко поработать над стилем и приезжать снова. Лена восприняла это как вежливый отказ и, поразмыслив, пришла к выводу, что писательство не ее призвание, и посвятила себя журналистике, где, кстати говоря, добилась успехов. Девушка искренне считала, что для меня это едва ли не единственный шанс быть выслушанным. В крупных издательствах, стращала она, тебя и на порог не пустят. У них знаешь сколько там своих — московских, доморощенных — слоняется! Целая мафия. К несчастью, я ей поверил и поехал по указанному адресу.
Главного редактора на месте не оказалось, однако мне удалось пробиться к директору. Видный такой мужчина, с бородкой, лет под сорок. Сначала он встретил меня в штыки, но когда выяснилось, что я приехал издалека, пошел мне навстречу. Пока он читал рукопись, я нервничал на скамейке под окнами.
Только бы приняли, повторял я, как студент на экзамене, только бы приняли.
Не для красного словца будет сказано, но от решения этого человека зависела моя дальнейшая жизнь.
Соболев предложил оставить книгу для более серьезного ознакомления, и я, не подозревая подвоха, согласился, не потребовав даже расписки. Счастливый, я вернулся в Екатеринбург и стал ждать звонка от главного редактора.
Не прошло и недели, как меня отыскал Соболев и сообщил, что вот-вот должно быть принято решение об издании книги. Надо только посоветоваться с менеджером по маркетингу. Соболев пообещал известить меня.
Когда он не позвонил мне ни через неделю, ни через две, я заволновался и сам позвонил в Москву.
Соболева не оказалось на месте, потом он ушел в отпуск. Я не оставлял попыток разыскать его, но все напрасно.
А через месяц на книжных прилавках города я увидел «Белую звезду» с фамилией Соболева на обложке!
Сказать, что я был потрясен, значит, ничего не сказать. Я был уничтожен! Несколько дней прожил в полной прострации. Жена, узнав о моей глупости, обозвала меня самыми последними словами и тут же заявила, что жить с идиотом под одной крышей не собирается. Я думаю, она искала только предлог, чтобы сбежать к своему любовнику, более богатому и удачливому.
Я был убит, раздавлен, унижен. А главное, потерял веру в людей.
После недельного запоя — ох уж эта русская привычка топить тоску в вине — я отправился к знакомому юристу за консультацией: имею ли я хоть какие-то права на книгу.
«Старик, — развел руками мой тезка, — ты, конечно, можешь устроить вселенский переполох, но ничего изменить нельзя — поезд ушел! Как ты будешь доказывать свое авторство? Черновиками? Да и денег у тебя кот наплакал. Если начнешь прижимать Соболева, то тебя по стенке размажут. Ты бы пришел ко мне до поездки, а не когда петух клюнул в одно место! Я тебе когда-нибудь отказывал в помощи?»
«Нет, — сказал я адвокату. — Но я не думал, что в нашей стране можно так бессовестно красть чужие книги».
«Я смотрю, ты карась-идеалист, — с усмешкой изрек Виталий-адвокат. — Воровство сегодня — это не преступление, а образ жизни. И чем больше ты украдешь, тем выше твой социальный статус и тем меньше шансов оказаться за решеткой, потому что с тобой повязаны многие. Хотя что я тебе объясняю прописные истины?»
Лутовинов прервал свой рассказ и посмотрел Саше в глаза. Девушка была серьезной. Она взяла его руку в свою, пытаясь успокоить Виталия.
— И жена была права: к чему связываться с идеалистом? — глухим голосом проговорил Лутовинов.
— Нет, я бы ни за что от вас не ушла! — неожиданно вырвалось у Саши. Она немного смутилась собственной горячности. — Я не считаю, что честность — это порок! — пояснила она. — И тем более не понимаю, как можно уйти от человека, который нуждается в твоей помощи. Это настоящее предательство. — И тут она неожиданно громко воскликнула; — Господи, о чем мы говорим! О времена, о нравы! Я бы ни за что не подала руки этому негодяю Соболеву!
— Это сейчас вы так считаете, Саша, когда я все о нем рассказал, — с легкой грустью заметил Виталий. — С виду он вполне порядочный господин. Во всяком случае, никто не подозревает, что он подлец. Дмитрий Соболев — известный писатель, автор популярных романов.
— Да-да, мне попадались на глаза его книги, хотя на развлекательное чтиво у меня нет времени. За настоящей литературой не успеваю следить, — призналась Саша. — Но… как же он тогда написал другие книги? — задала девушка вопрос, вертевшийся у нее на языке.
— Вот это загадка, над которой я ломаю голову, но не нахожу ответа. Неужели он продолжает обирать доверчивых авторов?
— Я предлагаю взять такси и осмотреть достопримечательности Лондона.
Катя слегка помедлила. Шавуазье истолковал причину ее колебаний по-своему.
— Наверное, Катя, вам хочется посетить магазины?
— Нет-нет, — быстро ответила Шадрина. С ее скудными сбережениями только и бегать по бутикам! — Мне очень хочется посмотреть Лондон.
— Отлично!
Леонид вышел на край тротуара и принялся ловить такси.
Не прошло и пяти минут, как они уже катили по узким улицам города в одном из странных местных автомобилей.
— Такси сделаны такими высокими для того, — пустился в объяснения Леонид, — чтобы джентльмен мог сесть в него, не снимая цилиндра, как раньше в фиакр. Когда хотели заменить эти ретро на новые автомобили, то лондонцы запротестовали. В результате был найден компромисс: такси сохранили внешний вид, но «начинка» в них современная.
Катя не знала, что такое фиакр, предположив, что это скорее всего карета.
Леонид попросил водителя притормозить.
— Это Биг-Бен. Вы, наверное, его видели по телевизору?
— Да, конечно, и Вестминстер.
— Тогда здесь не будем останавливаться.
— Ну почему же? Одно дело видеть по телевизору, а другое — собственными глазами.
Потом они побывали в Тауэре, в Букингемском дворце. На Трафальгарской площади Катя хотела покормить голубей, но их за несколько секунд прилетело столько, что девушка, растерявшись, бросила корм и побежала к Шавуазье. Потом они долго над этим смеялись.
— Может, поедем на Гринвич? Знаменитая обсерватория. Там открыт музей «Титаника».
— Нет! — замотала головой Катя. В обсерваторию ей совсем не хотелось.
— Ладно, поступим так, — взял инициативу на себя Леонид. — Сначала посмотрим знаменитый собор Святого Павла, а потом поедем в музей мадам Тюссо.
— Это где собраны восковые копии знаменитых людей?
— Верно! А вы не так уж и плохо знакомы с Лондоном, — похвалил ее Леонид.
— Совсем немного, — скромно заметила Катя. — Все-таки в школе я изучала английский язык.
— Тогда почему заговорили со мной по-русски?
— Я просто растерялась.
— Признаться, я тоже растерялся, — улыбнулся Леонид. — Поднимаю голову — а передо мной стоит писаная красавица, да по-русски извиняется.
Катя слегка покраснела от комплимента. Она невольно сравнивала нового знакомого с Ди Каприо. Как ни странно, живой Лео мало в чем уступал своему кинопрототипу. Это было невероятно, но факт! У Шавуазье был приятный голос и изысканные манеры.
Катя ловила себя на мысли, что потеряла чувство реальности. У нее было такое ощущение, что она попала в какой-то увлекательный фильм и играет роль, которую не успела разучить до конца.
Они пообедали в ресторане. Блюда заказывал Шавуазье. Катя боялась, что не справится со столовыми приборами, но все обошлось. И только со щипцами для устриц она была незнакома, а потому сказала Леониду, что на устриц у нее аллергия.
Когда они приехали, собор Святого Павла уже закрылся и внутрь этого величественного храма им попасть не удалось. Зато музей мадам Тюссо не обманул ее ожиданий.
Они оказались среди восковых фигур, изображающих знаменитых людей, злодеев, членов королевской семьи, писателей, политиков, ученых, звезд поп-музыки, кино.
Леонид рассказал Кате, что основательница музея Мэри Гросхольц была скульптором восковых фигур в Париже и преподавала искусства сестре Людовика XVI. Деятели Великой французской революции часто заказывали ей похоронные маски с отрубленных на эшафоте голов. В начале девятнадцатого года Мэри переехала в Лондон, где вышла замуж за инженера Франсуа Тюссо.
Катя несколько раз принимала застывшие фигуры за живых людей. А сколько смеху было, когда господина в черном фраке она приняла за восковую фигуру! Она даже прикоснулась к его носу, а господин неожиданно ожил. Правда, он не обиделся, а стал смеяться вместе с ними.
Поздним вечером Шавуазье проводил Катю к ее трехэтажной гостинице, пообещав заехать за ней завтра утром на такси.
— Что мы все говорим об этом негодяе? Не много ли для него чести? — решительно заявила Саша Гордиенко. — Давай выпьем шампанское, или бутылка стоит для красоты?
— Ах да, шампанское. — Виталий понемногу стал приходить в себя. — Извини, чертовски глупо получилось. Ты ожидала услышать рассказ о «Титанике», а вынуждена была терпеть мою исповедь. Плачусь тебе в жилетку.
— У меня нет жилетки, Виталий, — тихо проронила Саша. — Я услышала рассказ о чужой подлости. Но хватит об этом. Выпьем за твой успех. Рано или поздно он придет к тебе. В конце концов, жизнь продолжается!
— А для кого-то только начинается, — поддержал ее Виталий. — За тебя, Саша!
— Пора перейти к главному… — начала девушка.
Виталий пододвинул девушке тарелку с бутербродами с икрой.
— Нет, — засмеялась Саша. — Ты должен рассказать о «Титанике».
— Я могу говорить о нем часами. Нам не хватит и нескольких вечеров.
— Пусть будет тысяча и один вечер, — предложила Саша.
— Я не возражаю, — весело подхватил Виталий. — Чем черт не шутит, а вдруг этот лайнер действительно чем-то поможет мне?
— Я в это верю, — сказала Саша.
— Тогда продолжим. Я прочитал о «Титанике» много книг и статей, написанных после его гибели. И вот что поразительно: предсказанные катастрофы редко сбываются. А в случае с «Титаником» все было предсказано поразительно точно.
В 1898 году Морган Робертсон написал роман «Тщетность», в котором описал гибель парохода «Титан». После катастрофы 1912 года Робертсона прокляли. Ему не простили, что он накликал беду! Такова человеческая сущность. Как там пел наш бард Высоцкий:
Никто не воспринял всерьез его предупреждение! Считать же себя глупцом, не предвидевшим опасности, не хочется никому. Проще объявить предсказателя предвестником беды.
Что это было на самом деле, мы никогда не узнаем. То ли озарение, ниспосланное богами, то ли просто опыт бывшего офицера военно-морского флота, озабоченного угрозой, которую представляли айсберги для быстроходных и крупных судов. Вероятнее всего, и то и другое. Потому что не один Робертсон знал об опасности встречи с ледяными монстрами.
Робертсон назвал пароход «Титан», а компания «Уайт Стар Лайн» — «Титаник». У кораблей совпали время рейса, максимальная скорость. Очень близкими были длина, водоизмещение и количество человек на борту. Даже удар пришелся в правый борт, тот самый, что предсказал писатель.
В романе «Тщетность» был дан удивительно точный прогноз. Боги не могут допустить, чтобы их дела знали заранее. Но только не в случае с «Титаником»!
У меня нет сомнений, что если бы не традиция «Уайт Стар Лайн» давать всем своим судам окончание «ик», то «Титаник» получил бы другое название — «Кронос». Владельцам компании не терпелось ощутить себя властителями океана.
Но они не могли назвать суперлайнер «Кроносик», поэтому лишь установили на Главной парадной лестнице часы с изображением главного Титана. Ведь Кронос еще и властитель времени!
Но оставим на время «Титаник». Ведь было еще три судна из этой серии гигантов, бросивших вызов богам.
Сначала спустили на воду «Олимпик». Первый рейс лайнера обошелся без неприятностей, если не считать, что он едва не потопил один из буксиров.
Однако через двадцать дней, когда окрашенный в черный цвет красавец вышел в свой пятый рейс, его протаранил крейсер «Хок». Случилось это при довольно странных обстоятельствах. Крейсер, имевший специальный таран, неожиданно изменил курс и ударил «Олимпик» в правый борт. Видимость была прекрасная. Но у «Олимпика» вдруг заклинило штурвал, поэтому он не смог лавировать. После столкновения рулевое колесо опять пришло в порядок! «Олимпик» с двумя пробоинами вернулся в Саутгемптон.
Затем «Олимпик» попал в страшный шторм. Не прошло и девяти месяцев, как «Олимпик» снова угодил в переплет. Проходя мимо Больших Банок, в семистах пятидесяти милях от Ньюфаундленда, судно напоролось на затонувший корабль и потеряло одну из трех лопастей левого гребного винта. Это была самая большая лопасть в мире!
Через несколько дней после гибели «Титаника» «Олимпик» чудом избежал столкновения со скалой на юго-западной оконечности Англии. По-видимому, боги все же сжалились над лайнером, и он дожил до тысяча девятьсот тридцать пятого года. За это время «всего лишь» врезавшись кормой в один из пароходов и столкнувшись в тумане с плавучим маяком, в результате чего погибло несколько матросов.
Виталий прервался и с улыбкой сказал Саше:
— Ага, ты поглядываешь на часы. Ничего, скоро Шахерезада прекратит дозволенные речи. Но закончу сегодняшний рассказ историей о третьем судне этой серии — «Британнике», самом большом из них. Первоначально его хотели назвать «Гигантик». Но после катастрофы двенадцатого года решили больше не искушать судьбу. Впрочем, это уже не помогло «Гигантику», то бишь «Британнику».
В тысяча девятьсот пятнадцатом году британское Адмиралтейство переоборудовало «Британник» в корабль-госпиталь и направило его в Средиземное море. В следующем году он подорвался на немецкой мине. Вскоре после взрыва он перевернулся и затонул. История более чем загадочная. После катастрофы «Титаника» лайнер строился с учетом мыслимых и немыслимых норм безопасности. Тем не менее судно водоизмещением в пятьдесят тысяч тонн пошло ко дну от одной мины. К сожалению, несмотря на все попытки, мне ничего не удалось узнать о подробностях гибели парохода. Похоже, англичане хранят эту тайну до сих пор!
Вот такая веселенькая компания из трех суперлайнеров. Одно мне непонятно: почему боги сжалились над «Олимпиком»? Неужели посчитали, что и двух потопленных судов вполне достаточно, чтобы люди усвоили урок? — Лутовинов закончил рассказ и немного помолчал. — Встретимся завтра? — с надеждой спросил он.
— Обязательно. А сейчас проводи меня домой. Завтра зачет по английскому, надо позаниматься хотя бы часок.
— Извини, ты потратила на меня кучу времени.
— Не говори чепухи, — возмутилась Саша. — Ты меня не знаешь. Я не сестра милосердия. Если я прихожу к тебе, значит, мне интересно. Я бы не стала приходить к тебе из вежливости. И хватит стонать. Молодой умный симпатичный мужчина при первой же неудаче опустил руки. Вот из-за таких, как ты, и процветают вокруг Соболевы.
Лутовинов застыл с раскрытым от удивления ртом.
Легкие облака гуляли над весенним Нью-Йорком. Патрик Крейг загнал спортивный «ягуар» в гараж. Пять часов назад он был выше этих облаков, выше земных страстей. Он поднялся по ступенькам своего двухэтажного дома, за который продолжал выплачивать деньги.
Едва Крейг открыл дверь в прихожую, как к нему на грудь прыгнул Джой. Обрадованная появлением хозяина, колли лизнула его в щеку.
— Джой, — укоризненно произнес Патрик. — Я запретил тебе эти нежности. Ты уже взрослый, а ведешь себя как несмышленыш.
Но Джой чувствовал, что хозяин не сердится, а лишь делает вид. Джой обнюхал ботинки Патрика и понесся в комнату, чтобы через секунду принести тапочки. Вообще-то Патрик предпочитал ходить по дому босиком, но Джой таким образом демонстрировал свою преданность хозяину.
— Спасибо, Джой. — Крейг потрепал его за ухом. — Если бы все люди были такими же верными и преданными.
Крейг имел в виду Маргарет. Воспоминания о ней по-прежнему причиняли ему острую боль и страдание.
Жена ушла от него три года назад вместе с двухлетним Томом. Мальчик был больным от рождения. Операция стоила немыслимых денег, а летчик Патрик Крейг, несмотря на то что получал хорошее жалованье, был не в состоянии оплатить уникальную операцию и длительное лечение в клинике.
Между супругами все чаще стали вспыхивать ссоры. Вначале Маргарет наносила Патрику мелкие уколы, но с каждым днем взаимные обиды росли как снежный ком. Жена стала упрекать его в том, что он мало зарабатывает и что по его милости семья едва сводит концы с концами.
Пока летчик Крейг показывал чудеса пилотажа, Маргарет завела себе богатого любовника — преуспевающего торговца недвижимостью, который за месяц зарабатывал больше, чем Крейг в течение года. Это был один из тех пронырливых дельцов, которые наживаются за счет других.
Вкус у торговца был отменный. Маргарет в свои двадцать пять выглядела великолепно. У нее было потрясающее тело. Она знала толк в любви…
Патрик замотал головой. Нет, он никогда не избавится от наваждения.
Крейг достал из холодильника банку пива и со злостью хлопнул дверцей. Он никогда не сможет забыть ее. И никакая другая, самая расчудесная женщина не заменит ему Маргарет.
Он пытался утешить себя мыслью, что жена ушла от него ради спасения ребенка. Вправе ли он осуждать ее за это? Но иногда, особенно в подпитии, ему начинало казаться, что ей просто захотелось богатой, роскошной жизни. Тогда он называл ее грязной сучкой и клял за предательство.
История получила плохое продолжение. Некогда преуспевающего торговца недвижимостью арестовало ФБР за крупные махинации. Маргарет осталась одна, без денег, с маленьким сыном на руках. Если бы она пожелала вернуться, Патрик простил бы ее, но она предпочла уехать. С тех пор Крейг ничего не слышал о судьбе своей бывшей жены и маленького Тома.
В душе Патрика что-то окончательно сломалось, как в старом будильнике, который до поры до времени поскрипывал, но шел. Жизнь потеряла для него всякий смысл. Оставалось только небо…
Встреча с Катей Шадриной круто изменила планы Леонида. Путешествие на «Титанике» было для него всего лишь предлогом, чтобы улизнуть на время из замка.
Он обожал своих родителей, но их мелочная опека подчас становилась просто невыносимой. Отец и мать по-прежнему видели в нем маленького и неопытного мальчика, которого все хотят обмануть. Впрочем, их поведение вполне объяснимо: сорокалетний человек, безусловно, обладает гораздо большим опытом, чем двадцатилетний, а в шестьдесят и сорокалетний мужчина кажется мальчишкой. С другой стороны, нельзя же допустить, чтобы за тебя до старости все решали сердобольные родители. Так что Леонид, при всем уважении к старикам, не разделял их точку зрения на воспитание детей. Он никогда не будет игрушкой в их руках.
Справедливости ради надо сказать, что до недавнего времени мысли на тему воспитания редко приходили в голову Леониду — он пользовался неограниченной свободой в знакомствах и проводил время по своему усмотрению. Но однажды родителям вздумалось женить его на жгучей брюнетке Анжелике, дочери Франсуа Верлена, старинного приятеля отца. Единственным недостатком внешности Анжелики была ее полнота, с которой она почему-то не боролась, как это делают другие самоотверженные девушки, изводящие себя диетами и занятиями в гимнастическом зале.
Кроме того, Анжелика имела ветреный характер. Она с готовностью пускалась в любовные приключения, ухитряясь скрывать свои слабости от стариков Верленов, почитавших дочь за образец добродетели.
Началось все с того, что старики Шавуазье вдруг принялись жаловаться Леониду на слабое здоровье и желание увидеть внука до своей смерти, хотя отец по-прежнему проезжал на пегом жеребце по десять лье в день и часто наведывался в Нью-Йорк, где был в курсе дел своего банка и ворочал миллионами.
«Случайные» комплименты Анжелике сочетались с гневными рассказами о том, как увивается вокруг нее этот мерзкий маркиз Берти, который в любой момент может завладеть неискушенным сердцем бедной девочки. Причем все это преподносилось таким образом, будто судьба человечества зависит от того, добьется ли своего маркиз Берти или нет. И чета Шавуазье с надеждой, как на спасителя мира, посматривала на сына.
Несколько раз родители — опять же «случайно» — оставляли молодых наедине. Для Шавуазье оказалось неприятным сюрпризом, что девушка разделяет устремления родителей.
— Анжелика, я к тебе прекрасно отношусь, — откровенно сказал ей Леонид. — Но ты должна найти себе другого жениха. Я тебя не люблю.
— Пока не любишь, — хладнокровно парировала девушка.
— Ты и в самом деле надеешься, что я женюсь на тебе?
— Ты меня устраиваешь по всем параметрам, — рассмеялась Анжелика. — Почему я должна отказываться от своего счастья?
— А если я расскажу всем о твоих сомнительных похождениях? Будет страшный скандал! — Леонид применил запрещенный прием, но девица должна была получить урок.
— Я тебя знаю, — продолжала смеяться Анжелика. — Ты ни за что не запятнаешь репутацию дочери Верленов, друзей твоих родителей. А вдруг их слабые сердца не выдержат горькой правды?
— Ну и стерва же ты! — вскипел Шавуазье.
— Поцелуй меня, и я все прощу! — Анжелику забавляло его поведение. — А от свадьбы тебе все равно не уйти!
Нельзя сказать, что Леонида всерьез обеспокоила перспектива женитьбы на Анжелике. Кем бы он был, если бы на пороге нового тысячелетия исполнял средневековые традиции. Однако назойливость девицы начала его раздражать. От греха подальше он решил сбежать в Нью-Йорк, благо подвернулся прекрасный повод — новый «Титаник» отправлялся в первый рейс.
Шавуазье-старший, устроившись в кресле перед камином, с потрескивающими в нем поленьями, любил рассказывать одну и ту же историю о том, как отец его близкого друга, маркиз, едва не оказался на борту «Титаника» в том печальном рейсе 1912 года.
Леонид каждый раз притворялся, будто снова переживает за неизвестного ему маркиза. Поэтому ему не составило труда убедить отца, что он просто жаждет совершить путешествие на «Титанике», дабы окунуться в атмосферу тех лет.
На самом деле Леонид не собирался в течение нескольких дней плыть на корабле. Он вообще не любил морских путешествий. Полный драматизма рассказ о чудом спасшемся маркизе сыграл в этой нелюбви не последнюю роль. Но главное, Леониду просто не хотелось терять время. На самолете путь до Нью-Йорка занимал всего несколько часов.
Леонид позвонил своему бывшему однокурснику Филиппу Ренуа, работавшему в филиале французской парфюмерной фирмы. Филипп, с восторгом вспомнив о студенческих забавах, пообещал приятелю не менее интересные развлечения в Америке.
Леонида ждали в нью-йоркском банке только через несколько дней, поэтому он рассчитывал неплохо провести время, развлекаясь в компании с Филиппом и веселыми подружками. Восемь часов в самолете — это не пять суток заточения в каюте, пусть и комфортабельного корабля.
Скорее всего все так бы и произошло, как он планировал, если бы не случайная встреча с очаровательной Катей. Когда Леонид узнал, что она плывет на «Титанике», то решил, что сама судьба дает ему шанс. И на пароходе его ждет не заточение, а настоящее приключение.
— Всем привет! — Саша повесила курточку на вешалку и поцеловала мать, открывшую ей дверь.
— Кому это всем?
— Разве отец еще не пришел?
— Нет, у него собрание акционеров. Что-то там делят: то ли прибыли, то ли убытки.
— Конечно, прибыли. Отец своего не упустит.
— Сейчас любой рискует разориться, — вздохнула мама. — Времена нынче тяжелые.
— А когда они были легкими?
— Ты обратила внимание, как он нервничает в последнее время?
— Да что ты, он и раньше частенько ходил заведенным. Ничего, скоро лето. Возьмете отпуск — и на море.
— Да, неплохо бы, — вздохнула мать. — А как у тебя дела?
— Нормально, — коротко ответила Саша, отметив про себя, что раньше бы мать спросила: «Где ты пропадала, доченька?» Она по достоинству оценила такт матери. — А Катька не звонила?
— Совсем забыла тебе сказать. Она вчера весь вечер тебя искала. А сегодня звонила Оксана Попова, что-то с курсовой работой у нее не получается.
— С Оксаной мы завтра разберемся, — отмахнулась Саша.
Мать прошла в большую комнату досматривать очередную серию очередного сериала. После того как ее сократили на работе, мыльные оперы стали ее любимым развлечением. Отец, директор одной из многочисленных коммерческих фирм, мог себе позволить содержать семью.
Саша, стянув с себя джинсы и свитер, надела майку и хлопчатые шорты. Задумалась. Что-то Катька молчит. Это мало походило на Шадрину. Несколько дней назад подруга пообещала сообщить ей о грандиозном сюрпризе, но в институте они так и не встретились. Саша в последние дни больше размышляла о своем новом знакомом Лутовинове. Но тут было дело принципа: Катьку никто за язык не тянул, она сама заикнулась о сюрпризе.
— Ладно, мы не гордые, — решила поступиться принципами Саша. Ей не терпелось поделиться с подругами своими переживаниями. Она взяла телефонную трубку, набрала номер. Когда ответили, сказала: — Татьяна Степановна, это Саша Гордиенко. А дочка дома? Она обещала мне позвонить — и ни слуху ни духу!
— Здравствуй, Сашенька, — послышался беспокойный голос матери Кати. — Она вчера вечером тебе перед отъездом названивала, но так и не застала.
— Перед отъездом? — удивленно переспросила Саша. — Куда же она уехала?
— Она совсем закрутилась, все получилось так неожиданно. Она уехала в Москву, оттуда на самолете в Лондон, а из Саут… в общем, какого-то английского города Катя отплывает в Нью-Йорк на «Титанике».
— «Титанике»? — ахнула Саша. Если бы с ней рядом разорвалась бомба, то она удивилась бы меньше, чем тому, о чем только что ей сообщила мама Екатерины, ее лучшей подружки.
— Ну да, о нем еще фильм такой трогательный сняли. Мы с Катей вместе ходили смотреть. Она мечтала попасть на него. Выиграла конкурс, и ее пригласили телеграммой.
— Спасибо, Татьяна Степановна. Вот так новость!
— Ты уж не серчай крепко на нее. Она в последнее время совсем не своя была, после того как узнала, что выиграла конкурс. А я вот все в хлопотах, да потом память уже не та.
— Ничего, Татьяна Степановна. Ведь у нее был только один билет. Приедет — расскажет.
Закончив разговор, Саша устроилась в кресле, поджав под себя ноги.
Так вот какой сюрприз приготовила ей Катька! Подруга еще называется — молчала до самого конца. Приедет, начнет оправдываться… «Но какая сила воли, — восхитилась Саша. — Я бы давно проболталась. И все-таки вредина!»
Если бы не знакомство с Лутовиновым и не его захватывающий рассказ о «Титанике», Александра, наверное, еще с полчаса посылала бы проклятия на голову Шадриной. Но, сопоставив факты, она внезапно ощутила тревогу за судьбу Кати. И чем больше она размышляла, тем тревожнее становилось у нее на душе.
Она попыталась в мельчайших подробностях восстановить в памяти рассказ Лутовинова. То, что казалось просто интересным и загадочным, в одно мгновение превращалось в пытку ожидания и сомнения. Верить или не верить предсказаниям Лутовинова? Насколько близки к действительности его предчувствия?
Саше не хотелось принимать всерьез все то, о чем ей говорил Виталий. Он просто интригует. Старается произвести на нее впечатление. Один о заморских круизах заливает, второй хвастается коллекцией редких бабочек. А этот чертов филолог Лутовинов сочинил красивую сказку о «Титанике». Надо признать — неплохую сказочку, но не верить же ей! Она не маленькая девочка, ей не десять лет и она давно уже не играет в куклы.
Прочитав монолог-отповедь соблазнителю Лутовинову, Саша вскочила с кресла, прошлась по комнате, включила радио, затем сделала несколько танцевальных па, демонстрирующих ее полную беззаботность. Увы, напускное спокойствие не помогло.
«Можно за нос водить юнцов, но зачем обманывать себя?» — подумала Саша. Если Виталий и шарлатан, то чрезвычайно талантливый. Мысль о неизбежной гибели «Титаника» не выходила у нее из головы. Что-то будет с Катькой?
В эту ночь Саша с трудом заснула, почти всю ночь проворочавшись с бока на бок. Наконец она решила пойти к Лутовинову пораньше и вывести его на чистую воду.
Ранним утром Екатерина Шадрина и Марина Серебрякова с чемоданами и сумками вышли из гостиницы, чтобы на такси отправиться на железнодорожный вокзал.
Шадрина сразу заметила Леонида, который стоял рядом с такси. Увидев Катю, он послал ей воздушный поцелуй.
— Это твой русский француз? — догадалась Марина.
— Да, — отчего-то смутилась Катя.
— Похоже, ты запала ему в душу. Примчался ни свет ни заря, — усмехнулась Марина.
— Просто ему с нами по пути.
Леонид подошел к ним:
— Доброе утро, девушки!
— Доброе утро, Леонид, — отозвалась Катя. — Познакомься, это моя…
— …подруга Марина, — протягивая руку для поцелуя, сказала Серебрякова.
Шавуазье, улыбнувшись, только пожал ей руку. Марину это задело, но она не подала виду.
— Вы не поможете донести мой чемодан? — не моргнув глазом попросила Марина. — Катька сама дотащит, у нее вещей-то совсем ничего.
Шадрина опешила от такой бесцеремонности. Что она себе позволяет, эта гетера?
Поморщившись, Леонид вопросительно посмотрел на Катю. Та пожала плечами.
— Ну что ж, давайте помогу.
Он отнес тяжелый чемодан в машину.
— Мы поедем в этом такси, а ваше отпустим, — сказал Шавуазье.
— Мир так велик и в то же время так тесен, — сделав умный вид, принялась рассуждать Марина, когда машина покатила по узкой улочке. — В далекой стране неожиданно встречаются соотечественники.
Вот змеюка, мысленно возмутилась Катя, не успела познакомиться, а уже пытается опутать своими кольцами Леонида. Сумеет ли он дать достойный отпор этой соблазнительнице? По крайней мере она на это надеялась.
— Мы не можем считаться соотечественниками, — возразил ей Шавуазье, который расположился в такси напротив девушек. — Я французский подданный, правда, моя мама — русская. Если бы не она, то я ничем бы не отличался от других французов.
— Вы жалеете о том, что в ваших жилах течет русская кровь? — спросила Марина.
— Нет, — серьезно ответил Шавуазье. — Я горжусь своими предками, среди которых было немало достойных людей.
Он отвечал на вопросы с холодной вежливостью, свойственной аристократам. Однако Марина, словно не замечая отстраненности Леонида, продолжала расспрашивать его.
— Я не сомневаюсь, что у такого видного господина, как вы, предки были славные, — заметила Марина. В ее глазах горел огонек хищницы. — Наверняка у вашей семьи богатая история…
И тут Катя не выдержала:
— Марина, тебе не кажется, что не совсем удобно расспрашивать малознакомого, а тебе и вовсе незнакомого, человека о его семейных тайнах.
— Я что? Я ничего, — обиженно надула губки Серебрякова.
— Не надо ссориться, девочки, — сказал примиряюще Шавуазье. — Впереди у нас увлекательное путешествие. Но Катя права, в такой день не очень-то хочется погружаться в историю своей семьи, какой бы славной она ни была.
Катя в душе возликовала. Она одержала маленькую победу. И Лео молодец, красиво отшил гетеру.
Серебрякова временно отступила, хотя не оставила своих планов обольстить симпатичного француза. Она изобразила на лице улыбку:
— В таком случае, о чем мы будет говорить, Леонид? Или вы предпочитаете молчание?
— Слово — золото, молчание — платина, говорят мудрецы. В Британии принято рассуждать о погоде. Это любимая забава англичан.
— А в Париже мужчины по-прежнему обсуждают красавиц? — забросила удочку Марина.
— Увы, времена меняются. В Париже, как и в России, мужчины все больше говорят о политике и футболе. А перед моим отъездом главной темой разговоров было банкротство одного из крупнейших французских банков.
— Ох, как скучно! — произнесла томным голосом Марина. — Неужели в Париже перевелись настоящие мужчины?
Чувство досады преследовало Катю до самого Саутгемптона. Если бы не назойливая Серебрякова, она бы смогла наговориться с Леонидом. Вчера она убедилась, что он великолепный рассказчик. Катя была вынуждена признать, что ей не терпится услышать историю его семьи. Любопытно, как и чем он жил до сегодняшнего дня? Вместо этого, из-за Серебряковой, они были вынуждены вести пустые разговоры на банальные темы.
На вокзале Саутгемптона они поймали такси. И здесь Катя схитрила:
— Леонид, вы вчера мне говорили, что в этом городе есть прекрасный музей классика английской литературы Дика Ридса. Как вы считаете, мы успеем там побывать?
Шавуазье посмотрел на часы.
— До отправления «Титаника» осталось два часа. — Он принял задумчивый вид. — Пожалуй, мы успеем посетить квартиру великого писателя.
Катя торжествующе обернулась к Серебряковой:
— Марина, мы поедем в музей, а ты отправляйся на корабль.
Марина от неожиданности даже потеряла дар речи. Впрочем, классическая литература ее и вправду не интересовала. А с Шавуазье они еще встретятся на пароходе.
— Только не опоздайте, — буркнула она.
Когда Серебрякова уехала на такси, Леонид со смехом спросил Катю:
— А кто такой этот Дик Ридс?
— Пока не знаю. У меня просто возникло желание прогуляться с вами. Откровенно говоря, я не в восторге, что мне придется разделить каюту с Мариной.
— Да, самоуверенная девица. Она считает, что ни один мужчина не может устоять перед ней.
— И она имеет на это основания?
— Имеет, Но только не со мной.
— Почему же? — насторожилась девушка.
— Нет, не потому, о чем вы подумали. Мне знаком этот тип женщин, они не дают мне прохода… — Леонид, поколебавшись, неожиданно предложил: — Катя, я могу избавить вас от общества знойной подружки.
— И каким образом, если не секрет?
— Я предоставлю часть своего номера в ваше распоряжение.
Катя не сразу поняла, что он ей предлагает, а когда поняла, то просто задохнулась от возмущения:
— Вы делаете мне непристойное предложение! Как вы могли! Вы… Я думала… — Она едва сдержалась, чтобы не расплакаться.
Шавуазье на миг растерялся, затем попытался исправить ситуацию:
— Катя, я совсем другое имел в виду. Я не предлагаю вам спать со мной. Боже упаси!
— Это почему же? Неужели я такая страшная? — вскинулась Катя.
— Нет, вы мне нравитесь. Даже очень… — Он совсем запутался. — Я просто предложил вам проводить вместе время, надеясь, что мое общество не покажется скучным. Если я вас чем-то обидел, прошу прощения. Ну?
— Ладно, прощены, — сменила она гаев на милость. — Наверное, я действительно неправильно вас поняла. Но обычно такое предложение понимается однозначно. — Перехватив его озадаченный взгляд, она пояснила: — Я сужу по голливудским фильмам.
— В этих фильмах вы правды не найдете. Не случайно Голливуд именуют фабрикой грез.
— И тем не менее… — Она помолчала. — Ладно, забыли. Вот только чемоданы…
Леонид хлопнул себя по лбу:
— Черт, совсем забыл! Давайте, Катя, сдадим вещи в камеру хранения. Глупо бродить по городу с чемоданами в руках. Вряд ли мы далеко уйдем.
— А вы собираетесь далеко уйти?
— Не знаю. Все зависит от вас. Мы побродим по Саутгемптону, здесь есть немало примечательных старинных зданий.
— Чем же они примечательны?
— Дело в том, что в конце восемнадцатого и начале девятнадцатого века здесь жил один из моих дальних родственников — Семен Романович Воронцов.
— Я так и думала! — воскликнула Катя.
— Что Воронцов — мой родственник? — поразился Шавуазье.
— Нет. Я предполагала, что вы из знатной фамилии. Благородный рыцарь.
— Рыцарь без страха и упрека, — улыбнулся Леонид. — А вы что-нибудь слышали о Воронцовых?
— Воронцовы… — Катя наморщила лоб. — Нет… не припомню. Хотя Пушкин написал эпиграмму на какого-то Воронцова.
— Это о Михаиле Сергеевиче, одном из дальних моих родственников. «Полумилорд, полукупец…» У меня неоднозначное отношение к Пушкину. Вам нравится его поэзия?
— Вы еще меня спрашиваете об этом? Это признанный гений.
— А как человек?
— Ну… об этом трудно судить. Я считаю, что любой человек — загадка, которую другому не дано разгадать. А если речь идет о гении…
— Да, наверное, вы правы. Но в отношении Михаила Воронцова он поступил недостойно: подверг остракизму заслуженного человека. Я думаю, что все объяснялось просто. Пушкин начал оказывать знаки внимания жене Воронцова и получил щелчок по носу. Оскорбленный поэт ответил гневной эпиграммой. Пушкин был вспыльчивой, нервической натурой. Его имя часто сопровождали скандалы, ибо в любви он не знал удержу. Но он был великим поэтом, поэтому ему многое прощалось. А впоследствии вообще был создан сусальный образ поэта, хотя, как и у любого человека, у него были слабости и недостатки.
Сколько понаписано о его дуэли с Дантесом! Я прочитал несколько исследований и понял только одно: дело настолько запутано, что правды мы не узнаем никогда.
— Откровенно говоря, я мало что читала о жизни Пушкина. Мне нравятся его удивительные стихи и поэмы. Он часто влюблялся. Это ни для кого не секрет…
— Что позволено Юпитеру, не дозволено Быку. Гению многое прощается, в том числе соблазнять чужих жен. Если бы я менял женщин как перчатки, вам бы это понравилось?
— А вы часто меняете перчатки?
— Довольно часто.
— Тогда я бы не одобрила, — покачала головой Шадрина.
— И правильно бы сделали.
— У меня такое впечатление, что вы завидуете Пушкину.
— В чем же?
— В том, что ему позволено, а вам нет.
— Я просто рассуждаю. Я лишь хочу сказать, что даже о гениальном человеке следует писать объективно, а не лепить божество. — Шавуазье помолчал. — Впрочем, я не могу судить о Пушкине объективно. Наша фамилия никогда не простит ему того оскорбления, которое он в запальчивости нанес Михаилу Воронцову. Лучше я вам поведаю историю своей семьи.
Наша родословная ведется от ростовского воеводы Иллариона Гавриловича, у которого было три сына: Роман, Михаил и Иван. Самые известные дети нашего рода — дети Романа Илларионовича. Его сын Александр был канцлером при царе Александре I, дочь Елизавета стала любимицей Петра III, а Екатерина, самая талантливая из трех его дочерей, прославилась под именем княгини Дашковой.
— Эта та самая Дашкова, что была при императрице Екатерине Великой?
— Да, она была сподвижницей царицы, но прославилась своим вкладом в развитие российской науки. Семен Романович, второй сын владимирского наместника, был царским посланником в Англии. Большую часть жизни он провел в Саутгемптоне. Здесь у него родился сын Михаил, будущий генерал-фельдмаршал. Ну а Пушкин написал эпиграмму на его сына, Семена Михайловича.
Увы, со смертью князя мужское потомство по этой линии прекратилось. Сын Иллариона Гавриловича Михаил стал елизаветинским канцлером. У него родилась лишь дочь Анна, и на ней оборвалась, если так можно выразиться, и эта ветвь Воронцовых.
— Тогда по какой линии ведется ваша родословная? — спросила Катя, у которой голова пошла кругом от всех этих канцлеров, посланников, приближенных царей.
— По линии третьего брата, Ивана. Он и есть родоначальник современных графов Воронцовых-Дашковых.
— Но откуда взялась фамилия Дашковых? Как я поняла из вашего рассказа, она не оставила наследников.
— У нее был сын-красавец. К несчастью, Павел умер бездетным. По просьбе Екатерины Романовны фамилия Дашковых перешла вместе с другими родовыми богатствами к ее племяннику графу Воронцову.
Вообще, в числе фамилий, представители которых занимали в разные периоды российского государства высокие посты, наш род один из первых, — с гордостью сказал Леонид. — Воронцовы всегда отличались образованностью, самостоятельностью, энергичностью, талантом и трудолюбием.
А главное — мои предки всегда жили своим умом, не раболепствовали и не угодничали, как многие в те времена. Они не боялись говорить правду государям, а за это можно было не только должность потерять, но и голову!
Воронцовы славились бескорыстием — они никогда не смешивали казенные деньги со своими и придерживались твердого правила — благородство обязывает. — Леонид прервал рассказ и спросил Катю: — Я вас не утомил?
— Вы читаете вдохновенную лекцию о своих предках.
— Конечно, можно сказать коротко: мои предки были достойными людьми. Но мне приятно говорить о них добрые слова. Я уверен, что с Воронцовыми-Дашковыми мало кто сравнится.
— А в скромности с ними кто-то сравнится? — вставила шпильку Катя.
— Об этом история умалчивает, — улыбнулся Леонид. — Но я думаю, что они не были святыми.
— А достоинства передаются по наследству? С недостатками мне все ясно, — продолжала подкалывать его Катя.
— Надеюсь, достоинствами я не обделен, — рассмеялся Леонид.
— А каково себя чувствовать продолжателем столь славной фамилии? — спросила его Катя. — Я вот о своих прабабушках и прадедушках почти ничего не знаю. Иногда подумаешь: а вдруг у меня в родственниках знаменитые художники или графья какие-нибудь?
— Мечтаете о богатом наследстве? — не удержался Леонид.
— Неудачная шутка, — обиделась Катя, надув губки.
— Продолжателю великой фамилии тоже не просто. Колоссальная ответственность, которая давит тяжелым грузом. — Шавуазье посмотрел на часы. — Катя, кажется, мы увлеклись.
— Мы опоздали? — ужаснулась девушка.
— Нас спасут быстрые ноги.
Леонид схватил ее за руку, и они со всех ног бросились в порт. Слава Богу, он оказался поблизости. Шавуазье достал вещи из камеры хранения.
Когда Катя и Леонид взбежали по трапу, до отхода «Титаника» оставались считанные минуты.
Контролер покачал головой:
— Не стоит искушать судьбу.
Ровно в двенадцать раздался звон судового колокола, и «Титаник» медленно отошел от причала Саутгемптона. Три буксира тащили его к выходу из порта.
Сотни людей провожали океанский лайнер. Пассажиры на палубе смотрели, как исчезает в дымке английский берег.
Винсент Уитаккер поймал себя на мысли, что опасается, как бы чего не случилось при выходе из порта, как это было в 1912 году. Старший помощник капитана в последнее время испытывал необъяснимую тревогу. Он чувствовал, что должно что-то произойти. Его тревога только усилилась, когда корреспондент английской газеты перед отплытием «Титаника» спросил, известно ли ему что-нибудь о Генри Уайльде.
Винсент откровенно признался, что ничего не слышал о нем. Журналист сокрушенно покачал головой:
— А ведь так звали вашего предшественника, старшего помощника на первом «Титанике». Его мучили дурные предчувствия перед отплытием, и, как видно, они его не обманули.
Уитаккер интересовался историей постольку поскольку. Но слова журналиста запомнились ему. Перед отплытием он заглянул в большой трехэтажный книжный магазин и купил книжку о плавании легендарного «Титаника», благо литературы о нем было предостаточно.
Собственно, на этом корабле Уитаккер оказался случайно: во время перехода из Дурбана помощник капитана «Титаника» слег с приступом аппендицита, и Винсенту предложили его заменить. Разумеется, он был рад этому назначению. Так радуется запасной игрок, которому тренер дает шанс отличиться. Винсент до этого работал на стареньком теплоходе. Разве могла эта жалкая посудина сравниться с суперсовременным океанским лайнером?
Однако незаметно эйфория сменилась гнетущим ожиданием трагедии. Поскольку Винсент никогда не был склонен к мистицизму и не верил в привидения в старинных замках, то он объяснил свое состояние волнением перед серьезным испытанием.
Чем ближе был день отплытия, тем больше нервничал Уитаккер. Он пролистал книгу о трагической судьбе первого «Титаника».
Генри Тигл Уайльд, старший помощник, уроженец Ливерпуля, прибыл на «Титаник» перед самым отплытием. Винсента поразило, что его коллегу также назначили на место старшего помощника перед самым отплытием. Уайльд писал сестре: «Мне до сих пор не нравится этот корабль. В нем есть что-то странное». Он предчувствовал трагедию.
Через несколько страниц Винсент наткнулся на текст письма, отправленного стюардом Джорджем Бидемом незадолго до отплытия. Он был одним из многих членов экипажа «Олимпика», переведенных на «Титаник». Этот парень писал: «Прошло два дня… Между кораблями нет почти никакой разницы. Я сегодня долго стоял у борта, раздумывая — не исчезнет ли это судно совсем».
Винсент отметил и тот факт, что перед отплытием с борта лайнера сбежало несколько матросов, а пятьдесят пять пассажиров сдали билеты.
Этот небольшой экскурс в историю «Титаника» окончательно испортил настроение Уитаккеру. Вечером на прощальном ужине он был мрачен, что не укрылось от внимания его жены.
— Что с тобой, Винсент? — встревоженно спросила она, когда они вернулись домой.
— Все нормально. Я просто устал. Перед отходом всегда много работы, а здесь еще незнакомое судно.
— Ты ничего не скрываешь от меня? — подозрительно посмотрела на него жена.
— У меня, как у спортсмена, предстартовое волнение. Такого плавания у меня еще не было. К тому же меня не радует разлука с тобой и дочерьми. Иди спать. Я просмотрю кое-какие документы.
Через полчаса жена снова появилась в его кабинете. Она застала его со страховкой в руках.
Катя, запыхавшись после быстрого бега, зашла в свою каюту.
— Ох, чуть не опоздали, — выдохнула она.
Марина деловито раскладывала свои вещи и не сразу ответила Шадриной.
— Надо меньше тискаться по углам, — наконец сказала она.
— Каким еще углам! — вознегодовала Катя. — У тебя одно на уме.
— Да что ты смущаешься, — невозмутимо продолжала Марина. — Уж не хочешь ли ты сказать, что вы осматривали пыльный музей классика английской литературы?
Катя нашла в себе силы промолчать. Зачем ввязываться в бессмысленный спор? Только себе нервы измотаешь.
— Ладно, кончай дуться, — миролюбиво заметила Марина. — Я же не со зла. — Серебрякова, подхватив легкий ситцевый халатик, направилась в ванную.
Катя внимательным взглядом окинула комнату. Здесь было все самое необходимое: две кровати, два кресла, столик, холодильник, бар, телевизор с видеомагнитофоном, компьютер. На стене висели три картины художников-маринистов.
Шадрина посмотрела на часы. Они договорились встретиться с Леонидом через два часа. Катя быстро распределила вещи по вешалкам и полкам. После чего, усевшись в кресло, с наслаждением вытянула ноги.
Наконец в дверях появилась Серебрякова с полотенцем в руках, и Катя быстро прошла в душ.
— Ты там не утонула? — спросила ее через несколько минут Серебрякова.
— Все хорошо, — крикнула в ответ Катя, которая не спешила составить компанию Марине. Но время, время…
Катя вышла из ванной комнаты, взяла косметичку и занялась макияжем. Через час у нее свидание с Леонидом, и выглядеть она должна как картинка.
Хорошо, что у корреспондента «Дейли таймс» Роберта Френсиса была фотография этого русского. С ее помощью он отыскал Соболева в одном из ресторанов. Писатель о чем-то оживленно беседовал с очаровательной блондинкой, внимавшей его словам, кокетливо откинув голову и покачивая изящной ножкой.
«Вероятно, это одна из его муз. Вот где он черпает свое вдохновение. Стоит ли удивляться, что бестселлеры из-под его пера выходят один за другим», — предположил Френсис.
Роберт занял столик у входа и заказал чашечку крепкого кофе. Он раскрыл газету, незаметно наблюдая за парочкой.
«Кто она? — принялся строить догадки Френсис. — Просто случайная знакомая? Охотница за знаменитостями? Вполне возможно. По крайней мере она хочет понравиться, произвести впечатление. Красотка пускает в ход все свои женские штучки. А писатель-то уже весь в ее власти. Впрочем, мужчине льстит внимание очаровашки, это поднимает его престиж: если им интересуются, значит, он что-то собой представляет».
Девушка рассыпалась заразительным смехом и, как бы невзначай, положила свою руку на руку мужчины.
«А девица-то ничего, — усмехнулся про себя Френсис. — Пожалуй, следует познакомиться с ней поближе и выудить что-нибудь пикантное о Соболеве».
Он заказал еще один кофе. Парочка тем временем приступила к десерту. Внимание Френсиса переключилось на мужчину. Держался он излишне самоуверенно. Так обычно ведут себя люди, прозябавшие долгое время в нищете и внезапно, благодаря случайному стечению обстоятельств, вознесшиеся на недоступный прежде Олимп. Похоже, он так еще и не понял, как распорядиться свалившейся на него славой.
Наконец Соболев подозвал официанта и вытащил из внутреннего кармана пиджака портмоне из крокодиловой кожи.
Френсис, бросив несколько монет на тарелку, не спеша направился к выходу. Для него началась работа.
Когда Соболев и его подруга, оживленно беседуя, вышли из ресторана, Френсис подлетел к ним и, пустив в ход свою самую ослепительную улыбку, проговорил:
— Мистер Соболев, какая удача встретить вас. Разрешите представиться: Роберт Френсис, специальный корреспондент газеты «Дейли таймс». Читатели будут очень признательны вам, если вы ответите на несколько вопросов…
Писатель с недоумением повернулся к своей спутнице и спросил ее на русском языке:
— Маша, что этому типу от меня нужно? Если автограф, то я даю их только на своих книгах.
Девушка рассмеялась и обратилась к Роберту на английском языке:
— Прошу прощения, мистер Френсис, но английский мистера Соболева еще не очень хорош, поэтому, если не возражаете, я буду посредником в вашей беседе. И началась она с курьеза: мистер Соболев принял вас за коллекционера автографов знаменитостей.
Роберт в ответ громко расхохотался.
— Скажите мистеру Соболеву, что у него прекрасное чувство юмора. Так он согласен дать небольшое интервью влиятельной американской газете?
Маша перевела его слова Дмитрию, тот в ответ кивнул:
— О’кей, мистер Френсис. В вашем распоряжении полчаса. Я думаю, нам удобнее было бы беседовать на верхней палубе. После вкусного обеда, знаете ли, хочется подышать свежим морским воздухом.
Американец, оживленно жестикулируя, воскликнул:
— Прекрасная идея, мистер Соболев!
Они поднялись на верхнюю палубу, откуда открывалась великолепная панорама. Дмитрий, приняв вид мыслителя, задумчиво поглаживал бородку. Читатели «Дейли таймс» ждали от него откровений, и он не мог обмануть их ожиданий.
Френсис извлек на свет карманный диктофон, включил его на запись и задал писателю через сексапильную переводчицу первый вопрос:
— Мистер Соболев, каким образом вы оказались на «Титанике»? Это инициатива судовладельцев?
— Как вам известно, мой первый бестселлер был посвящен этому кораблю. Откровенно говоря, мне самому очень интересно пройти по маршруту «Титаника». И поэтому, когда организаторы пригласили меня принять участие в этом путешествии, я без колебаний согласился. Такого шанса может в жизни больше не представиться.
— И вы не испытываете при этом чувства страха?
— Я понимаю, куда вы клоните. Да, в своем романе я описал гибель нового «Титаника»…
— И сделали это блистательно, — похвалил его Френсис. — Но разве вы не верите в Провидение?
— При чем здесь Провидение? Мой роман — это предостережение, гипотеза, если хотите. Мы, писатели, призваны домысливать действительность. Правда, иногда наши фантазии обретают вполне реальные очертания…
— Вот этого я и опасаюсь.
— Мистер Френсис, успокойте своих читателей: на этот раз ничего не произойдет. У русских есть прекрасная поговорка: дважды в одну воронку бомба не падает.
— Вы описали гибель прототипа «Титаника» в леденящих душу деталях, мне все время казалось, что это происходит в реальной жизни.
— Это говорит лишь о том, что вещица получилась и в самом деле неплохая.
— Вы явно скромничаете. — Френсис решил лестью расположить к себе собеседника. — «Белая звезда» ошеломила меня. Несколько дней я ходил под впечатлением от этой книги. Во сне я видел картины бушующего моря и слышал крики погибающих людей…
Маша, распознав, какую игру затеял репортер, не смогла сдержать улыбки. Тщеславие было самым слабым местом Дмитрия. Это она поняла сразу после знакомства с ним в самолете.
— Мистер Соболев, — продолжил неугомонный американец, — любопытно, когда у вас родилась сама идея написания этого грандиозного произведения? Роман русского писателя — а это, смею заметить, редчайший случай — был в списках бестселлеров американских газет. До этого подобной чести удостаивались единицы — Набоков, Солженицын и еще несколько человек.
— Однажды в студеную зимнюю пору я сел за рабочий стол в своем кабинете и начал размышлять, чем мне удивить мир. И я подумал: а почему, собственно, не написать о «Титанике»? — Дмитрий помолчал, выждав, пока Маша переведет его слова, а затем добавил: — Вы, конечно, понимаете, что это шутка. Мне, как и любому другому творческому человеку, непросто ответить на этот вопрос, каким образом появляются на свет новые идеи. Один русский композитор говорил: для того чтобы написать песню, достаточно трех минут и целой жизни. К этим словам, полагаю, присоединятся не только композиторы, но и писатели. Идея — это вспышка, озарение, сигнал из космоса, если хотите…
— Мистер Соболев, но почему вы назвали террористическую группу именно «Белой звездой», а не иначе?
— Терроризм — первый враг мировой цивилизации. Мой знакомый американский писатель-шпиономан после падения железного занавеса на вопрос, не останется ли он без работы, ответил: нет, потому что место шпионов в романах займут террористы, которые будут угрожать миру. И как видим, он не ошибся. — Дмитрий достал пачку сигарет, закурил. — Почему я назвал эту группировку «Белой звездой»?.. Вы понимаете, я закончил работу над романом два года назад и не помню всех деталей… В моей голове — сотни имен и фамилий. Разве можно объяснить, почему я назвал своего героя именно Джеймсом, а не Стефаном? Где-то я прочитал, что Сименон давал имена своим героям по телефонному справочнику. Так что название «Белая звезда» — это плод авторской фантазии, не более.
— Если я вас правильно понял, под этим названием вы ничего не скрывали?
— Мне нечего скрывать…
Френсис, заметив, что его настойчивое внимание к «Белой звезде» начало раздражать писателя, решил закончить беседу:
— И последний вопрос, мистер Соболев. В вашем романе описана гибель корабля, но причины катастрофы остаются за текстом. Может быть, пришло время приоткрыть завесу тайны?
— Вы, американцы, всегда ищете конкретику, вам нужно все знать в цифрах. Для русского писателя конкретика — это смерть. — По-видимому, последний вопрос ему задавали часто, и он каждый раз повторял эту заученную фразу. — Я люблю поощрять человеческую фантазию, хочу, чтобы читатель размышлял. Это одна из основных задач моего творчества.
Френсис вытащил из сумки фотоаппарат.
— Позвольте сделать несколько снимков.
Соболев кивнул. Он устремил взгляд к горизонту, туда, где небо сходилось с морем…
— Неужели вы живете в самом что ни на есть настоящем старинном замке? — не могла поверить Катя.
— В самом что ни на есть настоящем! — подтвердил Леонид. Чаще всего его новые знакомые приходили в восторг от слова «замок». Особенно в Америке, где люди привыкли работать в зданиях из стекла и бетона, а жить — в загородных коттеджах. Замок с изумрудной лужайкой могли позволить себе лишь очень состоятельные люди.
— А сколько вашему замку лет?
— Его построили очень давно. Кажется, в шестнадцатом веке.
— Вот это да! Значит, ему почти пятьсот лет! Просто поразительно. Наверное, там водятся привидения?
— Разумеется, как и в любом другом уважающем себя древнем замке. У соседей, к примеру, привидение является лишь одиноким мужчинам. Лет девяносто назад у них останавливался красивый джентльмен то ли из Англии, то ли из Америки. Статный, с виду благородный, он оказался настоящим плутом. Совратил дочку шеф-повара и скрылся. Бедняжка страдала страшно, исхудала вся и померла от тоски. С тех пор призрак молодой девушки пытается найти своего обидчика среди постояльцев отеля.
— Какой ужас!
— Нам повезло — у нас спокойные привидения. Вообще, наша обитель не такая уж древняя. На берегах Луары замки начали возводить в девятом веке. В пятнадцатом веке на берегах Луары располагался стратегический и политический центр Франции.
— А это далеко от Парижа?
— Нет, примерно в ста километрах. Конечно, ты слышала о Жанне д’Арк, которую сожгли на костре. В историю Франции она вошла как Орлеанская дева, ибо была родом из Орлеана. Отсюда и начинается долина Луары, которую называют сердцем Франции.
— Наверное, это очень красивый замок, — мечтательно произнесла девушка.
— У меня есть прекрасные фотографии. — Леонид достал из кармана бумажник, в котором было несколько открыток. — Они всегда со мной.
Катя внимательно просмотрела фотографии. Величественное здание утопало в зелени многовековых деревьев, хранящих тайны его хозяев. Замок окружал ров с водой. При въезде, у моста, возвышались две остроконечные башенки, в каждой было по два круглых окна. Стены напоминали шахматную доску — черные плиты чередовались с белыми.
На другой открытке замок был снят со стороны небольшого пруда. Здесь все было голубое: и вода, и небо, и сам замок. По водной глади скользили белоснежные лебеди. Кате показалось, что это картина из сказки.
Она вдруг подумала, а не водит ли ее за нос Леонид? Может быть, он все это нафантазировал, чтобы соблазнить ее? Катя открыла рот, чтобы спросить его об этом, но Леонид, будто прочитав ее мысли, весело рассмеялся:
— Ты, наверное, подумала, что я разыгрываю тебя, чтобы произвести впечатление, так? Но самое удивительное, что я в самом деле живу в этом замке и в скором времени ты сама в этом убедишься.
— Правда? — невольно вырвалось у Кати. Затем она быстро поправилась: — Это так непривычно — встретить человека, который живет не в обыкновенной пятиэтажке, а в замке. Для меня любой дворец ассоциируется с королем и королевой, принцем и принцессой, графами, маркизами…
— Жизнь богата на неожиданные сюрпризы. И порой они бывают весьма приятными…
Леонид бросил на девушку многозначительный взгляд. Она покраснела и, опустив глаза, быстро прошептала:
— Но если ты наследный принц, то за тобой идет настоящая охота. Вероятно, тебя окружает целый рой принцесс голубых кровей…
Последние слова она произнесла нарочито небрежным тоном, что не укрылось от Леонида. Он решил ее немного подразнить:
— Рой — это мягко сказано. Охотницы за наследством преследуют меня буквально повсюду. Несколько часов назад я чудом избавился от общества грациозной шатенки. Ее отец — владелец известной парфюмерной фирмы. Но самая назойливая — жгучая брюнетка Анжелика, что живет в замке по соседству…
— Я так и знала, — огорченно произнесла Катя.
— Но сердце мое остается свободным. Я сказал родителям, что только настоящая любовь приведет меня к алтарю. О браке по расчету они могут забыть. Моя избранница должна безраздельно завладеть моими мыслями и сердцем…
— Говоришь ты очень красиво, как один из мужественных героев многочисленных сериалов. По-моему, только в кино принцы предпочитают богатым невестам чистых и благородных, но бедных девушек…
— Не буду спорить с тобой. Хотя я придерживаюсь иного мнения. По-моему, нет ничего прекраснее чистой любви. Ты согласна со мной?
— По-моему, жить с нелюбимым человеком — самое настоящее преступление.
Леонид едва сдержал улыбку. Ему понравилась та горячность, с какой были сказаны эти слова.
— Но в жизни все не так просто, — заметил он. — Иногда очень трудно разобраться в тех интригах, которые плетутся вокруг тебя. Мои родители очень дружны со стариками той жгучей брюнетки, о которой я уже упоминал. Они мечтают соединить нас брачными узами. Сколько раз я призывал их бросить эту бесполезную затею, но они все туже затягивают узел, не дают мне дышать. Ты обязан выполнить свой долг перед своим старинным родом, внушают мне, это самая лучшая партия, о какой можно только мечтать. И так — до бесконечности.
— То есть для них долг превыше любви?
— Да, они так воспитаны. А в моем воспитании, по-видимому, что-то упустили, если я считаю иначе.
Леонид перевел дыхание.
— Анжелика девушка интересная, правда, немного ветреная… Но сердцу не прикажешь. Хотя я нравлюсь ей.
— Это заметно осложняет дело. И все же тебе следует стоять на своем. Иначе можно погубить жизнь не только себе, но и…
— Анжелике, ты хотела сказать?
— Анжелике и кому-то еще… — Девушка, тряхнув головой, решила сменить тему: — А почему бы вам не открыть свой замок для посещения туристами?
— Оказывается, у тебя есть коммерческая жилка, рассмеялся Леонид.
— Да, я не так проста. Я — как айсберг. На поверхности — макушка, а под водой — ого-го-го.
— И мужчины, точно «Титаники», не разобравшись в темноте, один за другим идут ко дну.
— Ну в общем-то затонуло их предостаточно, — вздернув подбородок, подтвердила девушка.
— Ты права, Катя, на содержание замка уходит уйма денег, поэтому их так часто пытаются продать. Но мой отец достаточно богат, поэтому пока нет никакой необходимости собирать гостей со всего света и выставлять напоказ свою частную жизнь.
— Да, представляю себе, как по моей квартире бродят иностранцы, заглядывают в ванную, темную комнату, под кровать, фотографируются, шумят, хулиганят…
— Но у многих хозяев просто нет иного выхода. Они сдают замки, скажем, на лето, а сами снимают квартиры в городе или путешествуют. Но туристов надо еще заманить в замок, поэтому хозяева изобретают всякие хитрости. Одни разжигают старинные камины, другие предлагают провести новобрачным первую ночь в покоях, где некогда занимались любовью Наполеон и Жозефина или, скажем, Людовик XV и его фаворитка Помпадур. Они устраивают экскурсии на воздушных шарах, королевскую охоту. Тут же идет бойкая торговля сувенирами, бутербродами, мороженым и всякими разностями.
— Не подозревала, что содержать замок настолько тяжело. Мне всегда казалось, что хозяева замков — состоятельные, обеспеченные люди. А подвалы их забиты фамильными сокровищами. Неужели это все иллюзия, легенда?
Катя еще раз просмотрела фотографии.
— И все-таки очень красиво. А этот сад просто из сказки. Какие удивительные цветы.
Она любовалась на плавающих в пруду лебедей, на причудливо подстриженные деревья и выложенные из цветов орнаменты.
— Конечно, это не Вилландри, но все же… — Леонид был явно доволен, что сад очаровал девушку. Поймав ее вопросительный взгляд, он пояснил: — Сад в Вилландри считается самым прекрасным из французских садов. Там есть Сад Любви, где в виде определенных символов представлены все оттенки этого чувства: безумие, трагизм, нежность, безрассудство. Наш сад не такой большой, поэтому за ним ухаживают не семь, а только три садовника.
— Сомневаюсь, что красота сада определяется количеством садовников, — заметила Катя. Ее поразило буйство красок. Это был не просто сад, а картина, созданная гениальным художником. В центре сада играл водными струями фонтан, на пересечении посыпанных песком аккуратных дорожек расположились уютные летние беседки, увитые разросшимся плющом.
— Кто же придумал эту картину? — Девушка не скрывала своего восхищения.
— Не знаю, — пожал плечами Леонид. — Впрочем, если покопаться в архивах, можно найти имя человека, который разбил наш сад. Этот сад появился в средние века, и с тех пор его планировка практически не изменилась. Правда, в зависимости от сезона выложенные из цветов орнаменты меняются, так как садовники постоянно обновляют растения.
Катя, вздохнув, отдала открытки Шавуазье.
— Из этого райского уголка тебе, наверное, и не хотелось уезжать?
— Место райское, с этим трудно не согласиться, — ответил Леонид. — Но в раю у Адама была Ева…
Роберт Френсис в задумчивости выключил телефон. Только что он пересказал шеф-редактору отдела новостей Джейми Филлипс свое интервью с русским писателем. Он отдавал себе отчет, что ничего интересного ему узнать не удалось. Роберт, правда, не стал распространяться о своих личных впечатлениях, хотя кое-что в поведении Соболева его насторожило. Возможно, ему только это показалось, так как он больше общался с политиками и бизнесменами, а там свои законы. В конце разговора он пообещал Филлипс сбросить полный текст интервью по модемной связи, и тут же получил задание подготовить материал о новой коллекции дома мод Джорджо Армани.
Френсис хотел уже спрятать спутниковый телефон в сумку, как вдруг заметил русскую переводчицу. Девушка шла, высоко подняв голову, покачивая бедрами, будто дефилировала на подиуме. «Пожалуй, для подиума у нее бедра тяжеловаты, — определил наметанным глазом Френсис. — А вот для любовных утех — в самый раз». От одной этой мысли его бросило в жар.
— Спутниковый? — спросила, оказавшись рядом с американцем, Маша.
Роберт приветливо улыбнулся:
— Да. Вы можете связаться с любой точкой мира. Не желаете?
— С любой точкой мира, говорите? — Маша, блеснув ослепительной улыбкой, взяла у Френсиса телефонную трубку. — Сейчас проверим.
Пока девушка набирала номер и беседовала по телефону, Френсис лихорадочно соображал, с какой стороны ему лучше подступиться к этой русской, чтобы расспросить о Соболеве.
— Дмитрий утверждает, что терпеть не может сотовые телефоны, — закончив разговор с Москвой, сказала Маша. — По-моему, это объясняется просто: он пуще огня боится своей жены.
— А вы, Маша, давно знакомы с мистером Соболевым? — начал издалека журналист.
— Страшно давно, — в глазах девушки плясали веселые искорки, — целых три дня!
— Умная женщина за три дня способна узнать о мужчине многое… Вам раньше не доводилось работать с ним?
— Я же вам говорю, что познакомилась с ним три дня назад, на высоте десяти тысяч метров, когда возвращалась в Москву из Испании.
— О, Испания! — оживился Роберт, будто с этой страной у него были связаны самые приятные воспоминания. На самом деле он там ни разу не был. — Эти неповторимые пляжи в Бенидорме. Разве там хуже, чем в Калифорнии?
— С этим трудно не согласиться, в Испании гораздо лучше. Поверьте, мне есть с чем сравнивать. Вы, американцы, считаете, что все лучшее — только с лейблом USA. У большинства европейцев, при всем уважении к янки, другое мнение.
— О, вы настоящий патриот Старого Света. Это прекрасно. Но я вас хочу спросить о другом. Ваш босс, после того как речь зашла о «Белой звезде», поспешил свернуть беседу. Вам не показалось это странным?
— Что ж тут странного? Здоровое желание здорового мужчины — поскорее остаться с красивой девушкой наедине. — Маша с вызовом посмотрела на Роберта. — Согласитесь, это гораздо приятнее любого интервью.
— Писателя можно понять… Я разделяю его восхищение. Значит, вам не показалось это подозрительным?..
— Вы бродите вокруг да около, Роберт. Что вы от меня хотели услышать? Говорите прямо.
— Дело в том, Маша, что мой редактор в Нью-Йорке считает, что в романе «Белая звезда» описаны события, которые, как это ни парадоксально звучит, произойдут в действительности. Иными словами, фантазия писателя превратится в реальность.
Повисла пауза. Маша лихорадочно соображала.
— Этому есть подтверждение? То есть некоторые события из его романа уже произошли в действительности?
— Вот именно — некоторые! Поэтому меня и занимает вопрос, как писался роман.
— Признаться, я этот роман не читала, поэтому мне трудно судить… Я только приступила к чтению… Все-таки это главная книга Соболева, и мне надо знать, что он там понаписал, чтобы составить его психологический портрет…
— Он много что там понаписал, но моего редактора в первую очередь интересует все, что связано с террористической группой «Белая звезда» и летчиком-фанатиком из этой группы. — Френсис играл в открытую. Это был его единственный шанс докопаться до истины. — Поймите, Маша, это очень важно. Надо выяснить, не утаил ли каких-либо подробностей Соболев.
— Вы вербуете меня, сэр Френсис? — Она широко открыла глаза. — Вы хотите, чтобы я работала на ЦРУ?
— Я вас не вербую. Я хочу, чтобы вы спасли тысячи жизней.
— В таком случае почему бы вам не объяснить все Соболеву? Ради спасения тысяч жизней он откроет вам все секреты своего творчества.
— Вы думаете, если бы все было так просто, мы бы обратились к вам за помощью? Я могу предложить вам за информацию три тысячи долларов.
— Недурно. — Для Маши это была большая сумма. — Надеюсь, в мелких купюрах? Что за дурацкий розыгрыш, мистер Френсис? Вы пьяны?
— Поверьте, Маша, это не розыгрыш. — Журналист смотрел на нее умоляющим взглядом.
— Ну, хорошо. — Она посчитала, что три тысячи долларов ей не помешают. — Если уж речь идет о спасении тысяч жизней…
— Прекрасно, — облегченно вздохнул американец. — Встретимся завтра утром…
— Перед завтраком, в восемь ноль-ноль. На этом же месте. И не забудьте прихватить доллары.
Ужин на двоих писатель Соболев заказал себе в номер.
— До чего мне надоела эта суета, эти журналисты, задающие одни и те же вопросы. — Дмитрий смотрел на Машу Стеклову.
— Как бы не так, — возразила она. — Знаменитости любят поворчать, мол, надоели эти назойливые репортеры. А когда этих репортеров нет, начинают испуганно озираться, куда они запропастились. Хотя американец из «Дейли таймс» и вправду был слишком назойлив, задавал какие-то идиотские вопросы о «Белой звезде»…
— В который раз убеждаешься, что настоящее искусство вечно. Казалось, что книга моя — предание старины глубокой, и вдруг, совершенно неожиданно выясняется, что это не так… — Дмитрий откинулся на спинку дивана и, заложив руки за голову, самодовольно продолжил: — Так и хочется перефразировать древних: вот так приходит земная слава. По-видимому, это последний всплеск интереса к этому роману: когда «Титаник» доплывет до Нью-Йорка, ажиотаж сойдет на нет.
— В твоих словах звучит горечь.
— Что ни говори, а первая книга для меня — самая дорогая. С «Белой звезды», собственно, все и началось. Но каким трудом она мне далась, если бы ты знала.
— Расскажи!
— Нет, как-нибудь потом.
— Но ведь вышло еще несколько книг!
— И ни одна не имела такого феерического успеха, как «Белая звезда».
— Но… если «Титаник» не доплывет до Нью-Йорка, тебя провозгласят новым Нострадамусом.
— Это исключено.
— Почему исключено? Иногда мне кажется, что кто-то устраивает опыты над землянами. А как они поведут себя в этом случае? А как в этом? Такое ощущение, что нами управляет некий высший разум.
— Высший разум! — Соболев расхохотался. Он вытащил из кармана бумажник и выдернул привычным движением несколько купюр. — Вот настоящий Бог, который правит миром. А религия придумана для неудачников, чтобы они не мешали наслаждаться роскошной жизнью богатым. Вот и вся философия. А все остальное — демагогия. — Последнее слово он выделил особо.
Маша только покачала головой. Спорить на эту тему с Дмитрием было бесполезно. У него есть своя теория, которую он будет защищать с пеной у рта, а ссориться с ним Маша не хотела.
— Если ты не веришь в мистику, то как тебе удалось написать «Белую звезду»?
Дмитрий на миг растерялся, но тут же взял себя в руки. Он заговорил плакатными фразами.
— Задача писателя — предупредить. Мы способны представить себе то, что никогда не произойдет. И описать это настолько достоверно, что читатель поверит, что это действительно так.
— Да, писатели — это особые люди, — поощрила его девушка. — Они живут не только своей жизнью, но и жизнью своих героев.
— Совершенно справедливо, Маша, мы, писатели, — особые люди. И не только в том, что касается сочинительства романов. — Соболев окинул ее раздевающим взглядом. — И сегодня ночью ты в этом убедишься.
Девушка погрозила ему пальчиком:
— Не будем опережать события.
Дмитрий разлил шампанское по бокалам.
— Выпьем за твои прекрасные глаза.
— Ты считаешь, что у меня только глаза прекрасные? — кокетливо спросила Маша.
— Это первый тост. За все остальное мы тоже выпьем. Но позже.
— У нас просто шампанского не хватит — за все остальное, — засмеялась Маша и пригубила вино.
— Какие проблемы. Закажем еще.
После нескольких тостов, в которых Соболев восхвалял совершенство девушки, он посчитал, что прелюдия закончилась и пора приступить к решительным действиям.
— Вы позволите пригласить вас на танец? — галантно предложил он.
— Охотно, сударь. — Маша, с трудом сохраняя равновесие, выбралась из-за стола. — «Ах, как кружится голова, как голова кружится», — пропела она.
Дмитрий, заключив девушку в объятия, тесно прижался к ней, ощутив под руками жаркое тело. Они сделали несколько шагов. Мужчина коснулся губами ее шеи, вдыхая дурманящий запах женщины. Он больше не мог себя сдерживать и поцеловал ее в губы долгим страстным поцелуем. Маша ответила ему. Тогда он, осмелев, начал расстегивать молнию на ее платье. Молния не поддавалась, что еще сильнее распаляло его.
— Теперь я вижу, что вы, писатели, и вправду народ особый, — фыркнула Маша.
Девушка мягко отстранила его и, глядя ему в глаза, принялась медленно раздеваться. Мягко покачивая бедрами, она выскользнула из платья, оставшись в дорогом французском белье. Дмитрий, пожиравший ее жадными глазами, от желания едва не потерял сознание. Он лихорадочно бросился раздеваться.
Маша, совершенно обнаженная, приблизилась к Дмитрию и прильнула к нему всем телом. Подхватив девушку на руки, он бросил ее на постель.
Маша поощряла его хриплыми стонами, а в конце изобразила дикий оргазм, чем окончательно покорила Соболева. Через несколько минут он выплеснул свое желание в ее податливую плоть.
Когда, обессилев от ласк, они лежали вытянувшись на постели, Маша вдруг рывком поднялась и подбежала к столику с шампанским. Она взяла два бокала и, стоя спиной к кровати, в один из них бросила незаметно таблетку, которая мгновенно растворилась в шампанском. Теперь он выложит ей все, что надо.
— Выпьем за наше сближение! — Маша протянула Дмитрию бокал с таблеткой.
Катя вернулась в свою каюту ближе к полуночи. Она пребывала в прекрасном настроении. Это был самый счастливый день в ее жизни. И тут она вспомнила о Серебряковой. Но, включив свет, Катя обнаружила, что кровать девушки аккуратно застелена. Марина не теряла времени даром и с энтузиазмом прорубала окно в Европу.
Катя, мурлыкая что-то себе под нос, переоделась в ночную рубашку. Ей почему-то не хотелось, чтобы Марина пришла ночевать. Она легла на кровать и закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти события прошедшего дня.
Увы, любимчик девчонок актер Ди Каприо, сославшись на занятость в съемках, отказался от участия в круизе. Однако Катя, познакомившись с Леонидом Шавуазье, ничуть об этом не жалела.
Она представляла членов знатных семей чопорными, холодно-вежливыми, даже бесчувственными. Леонид Шавуазье, несмотря на благородное происхождение, был простым и доступным, в нем не было ни грана высокомерия.
Катя засыпала со счастливой улыбкой на губах: у нее появился свой Лео. Нет, разумеется, она не влюблена в него, ну, если только чуть-чуть, самую малость… Просто он такой необыкновенный, с ним так интересно говорить…
Девушка проснулась, когда утренние лучи затопили комнату веселым светом. Катя сладко потянулась и бросила взгляд на соседнюю кровать. Серебрякова так и не пришла. «Вкалывает, — подумала она. — Кому отдых, а кому — трудовые будни. Нет, ей не позавидуешь».
Ежась от утренней прохлады, она выскользнула из теплой постели, накинула халатик и направилась в ванную комнату. Через минуту оттуда послышался шум падающей воды.
Френсис посмотрел на часы. Без двадцати восемь. Он облокотился на поручни и смотрел, как за бортом резвятся дельфины. Умные животные то приближались к кораблю, то уходили почти за горизонт. Потом снова возвращались и, высоко выпрыгивая из воды, обгоняли лайнер. Дельфины будто показывали, на что они способны.
Маша опоздала всего лишь на пять минут, что для красивой девушки вполне простительно. Френсис пытался по ее лицу определить, удалось ли ей раскрутить Соболева.
Маша манерно повела плечами и сладко зевнула, прикрыв рот ладошкой:
— Доброе утро, сэр Роберт. Прекрасная погода, не правда ли? Обычно весна в этих широтах поздняя…
Френсис попытался скрыть свое нетерпение и тихо спросил:
— Удалось что-нибудь выяснить, Маша?
— Воспитанные люди должны сначала поздороваться.
— Доброе утро, Маша. Так есть новости?
— Деньги принесли? — с усмешкой продолжала Маша.
— Да, конечно, три куска.
— Неплохо. Но эта информация стоит гораздо дороже.
— Дороже? — Американец явно не ожидал такого поворота событий. Чего угодно, но только не этого. Три тысячи долларов за одну ночь — солидная сумма.
— Я хочу сказать, эту информацию можно продать значительно дороже, причем совсем не обязательно газете «Дейли таймс».
— К сожалению, Маша, я не имею возможности предложить вам больше. Но я могу связаться с шефом в Нью-Йорке, и тогда, если информация действительно представляет интерес…
— Вы меня не поняли, сэр Роберт, я продам эти сведения только тому, кому они жизненно необходимы…
Френсис был окончательно сбит с толку.
— Жизненно необходимы? Что это значит? Я не понимаю, к чему вы клоните.
— Вчера я обманула вас, когда сказала, что не читала роман «Белая звезда». Я его читала, причем очень внимательно. В романе террористы угрожают взорвать корабль, что в конце концов и происходит. Вы мне вчера сообщили, что многие события в книге повторяются в реальной жизни. В «Белой звезде» наш «Титаник» погибает…
— Уж не хотите ли вы сказать, что подобная участь ждет этот современный лайнер, на котором мы имеем счастье путешествовать?
— Именно это я и хочу сказать.
— Подождите, надо немедленно связаться с Нью-Йорком. — Он извлек из сумки спутниковый телефон и набрал номер. — Моего шеф-редактора зовут Джейми Филлипс, — шепнул Роберт. Затем проговорил в трубку: — Алло, Джейми? Привет! У меня есть любопытная информация для тебя. Я передаю трубку русской переводчице госпоже Стекловой. Ей необходимо переговорить с тобой.
Маша взяла трубку:
— Здравствуйте.
— Рада вас слышать. Роберт сказал, что у вас есть какая-то информация для меня… — сказала Джейми.
— Прежде всего мне хотелось бы знать, чем объясняется ваш интерес к «Белой звезде»?
Маша, выслушав подробный ответ Филлипс, спросила:
— Нашему «Титанику» действительно угрожает серьезная опасность?
— Я не могу утверждать это наверняка, — вздохнула Филлипс. — Но группа «Белая звезда» действительно существует и на ее счету несколько громких дел.
Маша немного помолчала, затем медленно произнесла:
— Хорошо, я расскажу вам все, что мне удалось выведать у Соболева, но при одном условии: эта информация не должна попасть в газеты.
На этот раз на другом конце повисла пауза.
— О’кей. Я обещаю вам, Маша, что ваши слова останутся между нами.
Когда Стеклова отключила телефон, стоявший рядом с ней Френсис даже присвистнул:
— Это же бомба! Сенсация на первую полосу! Как тебе удалось вызвать на откровенность писателя?
— Умная и красивая женщина может все, — проронила Маша.
— А ведь я чувствовал, что Соболев не так прост…
— Почему бы нам не позавтракать вместе? — тряхнув головой, предложила Маша. — Пожалуй, мои услуги мистеру Соболеву понадобятся еще не скоро.
Он пристально посмотрел на девушку, затем взял ее под руку и повел в ресторан.
Утром Катя встретилась с Леонидом на прогулочной палубе.
— Из твоего роя поклонниц тебе никто не говорил, что ты похож на знаменитого актера Ди Каприо? — спросила у него Катя.
— Пока до этого не доходило, — покачал головой Шавуазье. — И вообще, меньше всего хочется быть на кого-то похожим. Пусть лучше кто-нибудь будет похож на меня. Но если ты скажешь, что этот дамский угодник — моя копия…
— И никакой он не дамский угодник, — буркнула она.
— Возможно. Но он — раб своей роли. Девчонки считают, что он и его герой в фильме «Титаник» — одно и то же лицо, поэтому и сходят по нему с ума. Конечно, приятная внешность и все такое прочее… Признайся, тебя восхитила романтическая история Роуз и Джека?
Катя кивнула:
— Конечно. О такой любви можно только мечтать. Я три раза ходила на этот фильм. Ди Каприо никакой и не ловелас, это все журналисты придумали, им же деньги надо на чем-то зарабатывать. Стоит Лео на кого-то посмотреть — они уже несутся в редакцию с криком: сенсация, новый любовный роман красавчика Ди Каприо.
— У меня появилась превосходная идея, — сказал Леонид с улыбкой. — Если я уж так похож на твоего героя, то почему бы нам не прогуляться по тем местам, где Роуз и Джек проводили время — обедали, разговаривали, развлекались?
— Идея-то превосходная, — протянула Катя. — Но…
— А что тебя смущает?
— Нет, ничего. Я согласна. — А про себя она подумала: «Я ведь мечтала об этом! Неужели он читает мои мысли?»
— Признаться, эта идея пришла мне в голову еще в Париже. Единственное, что я тебе не обещаю, — это полет над волнами на носу корабля.
— Это почему же? — разочарованно спросила девушка. — Боишься, что не удержишь меня? Я же легкая как перышко!
— Изящней бриза на рассвете… Дело в том, что эту ставшую знаменитой сцену на носу корабля после выхода фильма пытались повторить многие любовные парочки. Несколько таких попыток лишь чудом не закончились трагедией. Поэтому на многих кораблях, в том числе и на этом, предприняты определенные меры предосторожности.
— Жаль. Никакой романтики. А люди так соскучились по большой любви…
— Ну, любовью можно заниматься не только на носу корабля…
— Ничего ты не понимаешь…
— Хорошо, тогда я провожу тебя на корму и подержу над волнами. Такой вариант тебя устроит?
— Глупая шутка. — Катя повернулась и медленно пошла вдоль борта.
— Ты права, шутка была неудачной, — догнав ее, сказал Леонид. — Итак, с чего начнем? Я исполню любое твое желание, моя несравненная Роуз!
Катя поняла по его глазам, что он не шутит.
— Хорошо, Джек. Начнем с парадной лестницы.
Они поднялись по широкой лестнице и остановились на площадке посредине, около огромных часов во всю стену, украшенных наверху парочкой бронзовых нимф, по-видимому, символизирующих Честь и Славу, увенчивающих Время.
Над их головой был громадный стеклянный купол.
— Наверное, нынче это самая популярная лестница в мире. Но мне почему-то не по себе, — сказала, прижав руки к груди, Катя.
— Не бойся. Здесь все как в кино. Вот сейчас откроется дверь — и перед нами предстанут Роуз и Джек. Хотя это не та лестница и не те часы и показывают они другое время.
— И все-таки у меня есть неприятное предчувствие…
— В таком случае пойдем дальше.
— Давай вернемся на прогулочную палубу, — предложила девушка.
Подышав свежим морским воздухом, они спустились в гимнастический зал, где позанимались на тренажерах, затем поплавали в бассейне с морской водой, после чего попали в пальмовый сад, который привел их в восхищение.
Виталий, вернувшись домой с работы, завалился спать. Его разбудил звонок. Открыв дверь, он увидел на пороге Сашу Гордиенко. Девушка была явно чем-то обеспокоена.
— Привет! — быстро сказала она.
— Здравствуй! Что-то случилось? — с тревогой спросил Виталий.
— Случилось или не случилось… Ты мне позволишь войти?
— Конечно. — Он впустил девушку. — Я немного вздремнул, поэтому реакция у меня замедленная. Проходи в комнату. Я сейчас поставлю чай.
— Не время гонять чаи.
Лутовинов удивленно уставился на нее:
— Да говори же наконец, что стряслось? Ты сама на себя не похожа.
— Не торопи ты меня, дай собраться с мыслями. Наверное, я просто все нафантазировала. Но почему-то на душе у меня неспокойно. Виталий, мне необходимо знать, чем заканчивается история твоего «Титаника».
— Я что-то ничего не понимаю. — Лутовинов выглядел озадаченным. — При чем здесь мой «Титаник»?
— Дело в том, что моя закадычная подруга Катька Шадрина выиграла конкурс и отправилась на «Титанике» в круиз.
— Я рад за нее.
— Но в твоей книге «Белая звезда»… — Девушка запнулась. — Этот корабль…
— Да, он погибает, — спокойно сказал он. — Но это всего лишь авторский вымысел. Так что тебе не стоит волноваться за подругу. Ей ничего не угрожает.
— А не ты ли говорил о книге Робертсона «Тщетность», где в точности описана гибель «Титаника» в двенадцатом году?
— Я говорил, что это удивительное совпадение. Всякое бывает. «Остров Крым» Аксенова читала? Там тоже есть просто мистические совпадения, — пытался успокоить ее Виталий, хотя сам с тревогой следил за плаванием «Титаника». — История не повторится. Я, увы, не пророк и не ясновидец. Я рядовой продавец книжного магазина.
— Но еще вчера ты доказывал обратное, — упорствовала Александра.
Виталий снял очки, устало коснулся переносицы.
— Из твоих слов следует, что я только и делал, что наводил на тебя страх.
— Ничего ты не наводил. Я же тогда не знала, что Катька Шадрина окажется на этом печально знаменитом корабле!
— Это что-то меняет?
— В корне! Ты должен мне рассказать все, что тебе известно о втором «Титанике» и какую судьбу ты ему уготовил.
Лутовинов за непродолжительное время их знакомства еще не видел девушку такой серьезной и решительной. Ему больше нравилось, когда она мягко улыбалась.
У нее была особая улыбка — хитрая, чуть насмешливая и вместе с тем располагающая. Виталий все бы отдал за эту улыбку. Угораздило же ее подругу попасть на этот корабль. Просто невероятно: из глухой провинции — и на «Титаник»!
— Виталий, каким образом погиб корабль в твоем романе? — наседала девушка.
— Я не знаю, — вынужден был разочаровать ее Лутовинов.
— Как не знаешь? — Саша с изумлением уставилась на него. — Разве не ты написал «Белую звезду»? Ты мне все наврал?
— Нет, я не обманывал тебя. Если бы ты прочитала роман, ты бы не задавала вопросов.
— Да, я не успела прочитать эту книгу. И тем не менее я хочу выяснить, почему потонул корабль. Ты же автор, ты должен знать! — Девушка обхватила голову руками. — По-моему, я схожу с ума.
— Я тебе уже объяснял, что перед моим мысленным взором неожиданно предстала вся эта эпопея с новым «Титаником», кроме момента самой катастрофы. Я сам теряюсь в догадках. Либо это произошло после атаки с воздуха летчика-фанатика, либо лайнер напоролся на айсберг или мину…
Девушка выглядела озадаченной. Похоже, она ему не верила.
— Ну как тебе объяснить… Герои просто не видели, как все произошло.
— Но кто-то все-таки спасся? — с придыханием спросила Саша, будто речь шла о реальной трагедии.
— Да, почти все остались живы, — заверил ее Виталий, хотя в его романе спаслось примерно столько же пассажиров, сколько и с первого «Титаника». — Скорее всего виновником трагедии в моем романе была террористическая группа «Белая звезда». Кстати, именно так называлась компания, построившая первый «Титаник» на верфях Белфаста.
— Значит, это летчик-фанатик…
— Не знаю. Когда в холодную апрельскую ночь 1912 года «Титаник» столкнулся с айсбергом, один из пассажиров пришел в неописуемый восторг: после удара ледяная глыба взорвалась тысячами осколков, сверкающими в свете ламп и прожекторов. «Великолепно, будто взорвалась белая звезда», — восхищенно говорил он. Так что «белая звезда» — может быть, всего лишь символ, знак. И еще одно удивительное совпадение: на борту самолетов американской военной авиации начертана белая звезда!
— Но зачем летчику громить «Титаник»? Он что, сошел с ума?
— Летчик хотел потопить корабль, но удалось ли ему это — остается лишь догадываться. В последний раз он появляется на страницах романа, когда вылетает на перехват «Титаника». Я же тебе могу рассказать о тех эпизодах, которые не вошли в книгу. Например, о капитане лайнера Эдварде Смите.
Смит считался — что само по себе удивительно — одним из лучших капитанов компании «Уайт Стар Лайн», хотя на самом деле будто притягивал к себе неудачи. Именно Смит командовал «Олимпиком», о мытарствах которого я тебе уже рассказывал. Но и до этого с этим капитаном происходили неприятности: то пожар вспыхнет на борту его корабля, то сам корабль сядет на мель.
Капитан Смит во всеуслышание заявил, что современный корабль нельзя потопить. Слова морского волка дорого обошлись пассажирам «Титаника», которые приняли их за чистую монету.
Да и сама компания «Белая звезда» была словно кем-то проклята. Конечно, и у других судостроителей корабли терпели крушения, но не в таких количествах и не при столь странных обстоятельствах.
В марте 1873 года «Атлантик» в сильный шторм недалеко от американского берега сел на мель. А ведь «Атлантик» считался, как позже «Титаник», одним из самых комфортабельных кораблей, каюты его были отделаны с немыслимой роскошью. Пароход развалился пополам, и спаслось только четыреста человек из девятисот пятидесяти! Это была самая большая трагедия того времени. Двадцать лет спустя пропало огромное грузовое судно, самое большое по тем временам. Затем та же печальная участь постигла еще три корабля — «Германик», «Суевик» и «Рипаблик».
— Но, — Лутовинов сделал ударение, — на новом «Титанике» нет капитана Смита, да и построен он не на верфи компании «Уайт Стар», название которой переводится как «Белая звезда».
— А что боги-титаны?
— Они успокоились, удовлетворившись двумя жертвами. «Олимпик» ведь не погиб. К тому же сейчас никто не хвастается, что новый «Титаник» непотопляем, а значит, богам не под силу сокрушить его.
— Зачем вообще понадобилось бросать вызов богам?
— Люди посчитали, что они равны богам, за это и поплатились.
— Но и сейчас немало таких людей…
— С этим трудно не согласиться.
— А значит… — Девушка осеклась и посмотрела на Виталия. В глазах ее застыл ужас.
Леонид и Катя стояли под раскинувшейся пальмой.
— Тебе не кажется странным, — сказал он, дотрагиваясь до листа, — что мы все время говорим обо мне, моих непростых отношениях с родителями, далеких предках, а о тебе я почти ничего не знаю.
— Вряд ли моя жизнь покажется тебе интересной. По крайней мере у меня нет такой родословной. Я живу обычными заботами.
— А ты думаешь, что у меня нет обычных забот? — рассмеялся Леонид. — Происхождение еще ни о чем не говорит.
— О чем ты хотел бы услышать?
— Обо всем. Обещаю хранить тайну исповеди.
— Ну, моя биография уместится на одном тетрадном листочке, — неохотно начала Катя. — Меня воспитала мать. Отец ушел к другой женщине, когда мне было десять лет. Училась я в средней школе, причем неплохо. Любимый предмет — биология. Терпеть не могла геометрию. Поступила в медицинский институт, где сейчас осваиваю с переменным успехом профессию стоматолога.
Леонид невольно вздрогнул.
— Что-то не так? — сразу насторожилась она.
— Открою тебе страшную тайну: я ужасно боюсь лечить зубы. Несмотря на то что сейчас это делают совершенно безболезненно.
— Типичный мужской синдром, — с важным видом выдала диагноз девушка. — Будем лечить.
Леонид улыбнулся:
— Если я попаду в твои руки, то мне ничего не страшно.
— К сожалению, это произойдет не скоро. Мне еще два года пилить гранит науки. — Девушка пожала плечами. — Вот, собственно, и все. Больше мне нечего рассказывать.
— Ты еще ни словом не обмолвилась о своих многочисленных поклонниках.
— Я не богатая принцесса.
— И все-таки…
— Да какие там поклонники, так… — отмахнулась Катя.
— Это же прекрасно, когда в тебя влюбляются. Иначе я бы подумал, что в России перевелись настоящие мужчины. А так все в порядке.
— Да уж, кое с чем у них действительно все в порядке. А вот с интеллектом… — Девушка замолчала, подыскивая слова. — Не у всех все в порядке.
— Как и во всем мире.
— Но у меня есть прекрасная подруга Саша Гордиенко. Красавица, ноги от ушей растут, а умная — просто ужас. Правда, о мужчинах мы с ней почти не говорим. Есть более достойные темы.
— К примеру?
— Ну, к примеру, мы обсуждаем вопрос о метафизическом истолковании этического первофеномена в свете теории Шопенгауэра.
Леонид от удивления открыл рот. Довольная произведенным эффектом, Катя весело рассмеялась:
— Шутка!
Шавуазье облегченно вздохнул.
— Она сейчас дуется на меня. Я же ей не сказала, что отправляюсь в путешествие на «Титанике». Все по-дурацки получилось… Да и Саша вечерами где-то пропадала.
— Наверное, у нее появился бой-френд.
— У Сашки-то? — Катя посмотрела на него так, будто этот отпрыск древнего рода сморозил величайшую глупость в мире.
— Почему бы и нет?
— Нет, Гордиенко не такая. Она осторожная. И не бросится на шею первому встречному, даже если это будет Ди Каприо. — Катя осеклась, подумав, что сама-то вовсю флиртует с незнакомцем и не испытывает при этом ни малейших угрызений совести.
Неизвестно, о чем подумал Шавуазье, но он, как и подобает настоящему джентльмену, не стал заострять внимание на последних словах девушки.
— Полагаю, самое время подкрепиться, — сказал Леонид. — Леди не возражает, если мы пройдем в уютное кафе «Паризьен», где подают лучший кофе на этой морской птице?
— Почему лучший?
— Потому что другого кофе здесь не подают.
— Прекрасно, и мы возьмем столик у окна, — радостно подхватила Катя.
Виталий Лутовинов, оставшись один, сел в кресло и погрузился в мрачные размышления.
В жизни происходят иногда просто удивительные и необъяснимые вещи. То, что еще вчера казалось ему таинственно-мистическим, сегодня начинало принимать вполне конкретные очертания. Плоть и кровь. Какая судьба уготована Кате Шадриной, этой девчонке из уральского города? Разве мог он предположить, что его фантазии — вовсе и не фантазии? Неужели он заглянул в будущее?
По одной из ученых теорий, вокруг Земли существует информационный слой, где записано наше прошлое и будущее. Надо только подключиться к нему. Древнеегипетские жрецы умели это делать, поэтому владели абсолютными знаниями, которыми не обладает ни один современный человек. Этим можно объяснить и феномен предсказателей. Они подключаются к информационному слою, после чего сообщают, что нас ждет в будущем.
Над «Титаником» словно висело какое-то проклятие. Причем даже над теми, кто имел к нему лишь косвенное отношение. «Карпатия», которая спасла чудом уцелевших пассажиров с «Титаника», через год была потоплена германской подводной лодкой. В 1939 году в том же районе Атлантики, где потонул выдуманный писателем Робертсоном «Титан» и реальный «Титаник», ночью плыл другой корабль — «Титаниан». Внезапно чутье что-то подсказало рулевому, и он отдал команду остановиться. Когда судно резко сбавило ход, из темноты вдруг вынырнул огромный айсберг и нанес по корпусу сильный, но, к счастью, не смертельный удар.
Произошло еще несколько странных событий. Виталий, разумеется, не стал рассказывать о них Александре, иначе у нее мог случиться нервный срыв.
За месяц до гибели космического челнока «Челленджер» в 1986 году с семью астронавтами на борту доктор Роберт Баллард заявил: «Я думаю, что есть параллель между НАСА и людьми, которые построили «Титаник»… Когда мы сможем одержать победу на принципиально новом этапе развития технологий, тогда и будем неуязвимы. Пока же это напоминает больше игры со страшными игрушками».
Лутовинов помнил высказывание Балларда дословно, ибо не раз мысленно полемизировал с ним. Виталий придерживался иного мнения: чем выше технологии, тем уязвимее человек. Кто-то же должен следить за теми, кто играет в опасные игрушки. И кто-то должен напоминать время от времени об уроках истории.
Зачем понадобилось Роберту Балларду исследовать обломки «Титаника»? Ради чего понадобилось нарушать покой подводной могилы?
Лутовинов выстроил для себя логическую цепочку: Баллард находит «Титаник» на батискафе «Атлантис», а четыре месяца спустя разбивается «Челленджер», у которого в первые секунды старта вся пусковая установка обледенела…
Но почему катастрофа произошла не с другим космическим кораблем — «Атлантисом»? Или Кронос не захотел ждать слишком долго, или же потому, что полет «Челленджера» был обставлен с такой же помпезностью, как и плавание «Титаника»?
12 августа 1998 года взорвалась стартовавшая с мыса Канаверал американская ракета-носитель «Титан-IV». Она должна была вывести на орбиту военный спутник радиоэлектронной разведки, предназначенный для перехвата сообщений. Стоимость спутника-шпиона составляла один миллиард долларов. Спутник погиб по той же причине, что и «Челленджер». И всего через несколько дней после того, как удалось поднять на поверхность первый обломок «Титаника»!
А в начале сентября того же года разбился авиалайнер, летевший из Америки в Швейцарию. Катастрофа с многочисленными жертвами произошла в том же районе, что и гибель «Титаника» в 1912 году.
Не получится ли так, что роман «Белая звезда» станет еще одной тщетной попыткой что-то изменить в этом безумном мире?
Или катастрофа все-таки заставит всех опомниться?
Тогда новый урок неизбежен.
Лутовинов тяжело вздохнул. В последнее время эти мысли не давали ему покоя.
Он попытался забыть о «Титанике» и подумал о Саше, с которой встретился случайно. Случайно… Случайно ли? Почему она согласилась зайти к нему в гости? Девушки предпочитают мужчин с деловой хваткой, сделавших карьеру, или с большими перспективами. Он — неудачник… Так что же привело ее сюда? Нездоровый интерес к затонувшему кораблю или что-то другое?..
Лутовинов поднялся с кресла, прошелся по комнате, разминая затекшие ноги. Неужели с Александрой связана еще одна тайна «Титаника»?
Он остановился перед зеркалом, придирчивым взглядом окинул себя с головы до ног. Несомненно, этот тип в зеркале не мог поразить воображение красивой девушки. Виталий вспомнил, как его жена перед прощанием заявила ему: «Ты, Лутовинов, бесперспективен. А я-то, дура, надеялась, что ты станешь человеком».
Женщина всегда жалеет себя, даже когда сама уходит от мужа. Но не всегда же он был неудачником. Человеческая подлость сломила его. До этого он жил радужными надеждами, он хотел перевернуть мир.
Лутовинов подумал, что ему нужна такая женщина, которая полюбит его, даст ему надежду… Может быть, Саша Гордиенко, влетевшая в его жизнь, как «белая звезда», принесет ему счастье?
Виталий вздрогнул от этой, показавшейся ему дерзкой мысли. Размечтался, одернул он себя. Саша найдет себе красавца, похожего на Ди Каприо или Антонио Бандераса, этого латинского любовника.
Как только «Титаник» достигнет берегов Америки, она исчезнет из его жизни.
— А если не доплывет? — вслух произнес Виталий. — Черт, я снова зацикливаюсь на «Титанике». Так и помешаться недолго.
Лутовинов включил телевизор.
— О Боже! — И здесь шел сюжет о «Титанике».
«Любители сенсаций могут спать спокойно, — щебетала симпатичная девушка с микрофоном в руках. — На пути корабля не будет огромных айсбергов, ледяное поле теперь находится значительно южнее…»
— Слышал, Виталий Лутовинов? Любители сенсаций могут спать спокойно. Не последовать ли тебе мудрому совету…
— Неужели это кафе напоминает парижское? — с сомнением протянула Катя, когда они уселись на плетеные стулья «Паризьена» и заказали кофе с круассанами.
— Я думаю, в начале века кафе в Париже были именно такими, — сказал, обводя взглядом зал, Леонид. — Интерьер выдержан в духе того времени.
— Но главное в кафе все-таки не мебель, а атмосфера. Ее-то не перенесешь из прошлого. О чем разговаривали тогда люди, о чем мечтали…
— Во все времена люди мечтали о счастье. Хотя каждый представляет его по-своему. Для кого-то счастье — мешок денег, для кого-то — карьера, а для кого-то — быть рядом с любимым человеком. Увы, путешествие, обещавшее столько приятных минут и счастье, оказалось для многих последним. Судьба, рок… Я все-таки склонен считать, что судьба человека предначертана кем-то свыше. Не случайно говорят: от судьбы не уйдешь.
— Лео, ты фаталист?
— Знаешь, в чем главное отличие русских от других европейцев? Русские верят, что в их силах изменить судьбу. Так жить, конечно, веселее. Я могу об этом судить, потому что я не чистокровный русский и в то же время — не настоящий француз. Позволь поведать тебе одну историю, которую часто рассказывал мне отец. Причем она тесно связана с «Титаником».
— Еще одно совпадение!
— Когда говорят о «Титанике», обычно вспоминают тех, кто плыл на лайнере и волею судьбы погиб или остался жив, но эта история произошла с человеком, который ни разу не был на «Титанике», и тем не менее его жизнь тесно связана с этим пароходом.
Я был совсем маленьким, чтобы запомнить маркиза де Граньи. Но мой отец дружил с ним.
Десятого апреля маркиз должен был выехать в Америку, чтобы там встретиться со своими деловыми партнерами. Анри де Граньи, облачившись в дорожный костюм, попрощался с женой и детьми и уже сделал несколько шагов к поджидавшему его экипажу, как вдруг остановился и начал растерянно хлопать себя по карманам. Маркиз забыл, куда положил билет! Он достал портмоне — пусто! Вывалил на траву содержимое саквояжа, бросился в дом. Заглянул в бюро, даже в сейф. К поискам подключились все домашние, которые наперебой стали выдвигать свои версии, куда мог запропаститься злополучный билет. Но все усилия оказались напрасными — билета не было!
Деловая встреча в Нью-Йорке была очень важна для Граньи, поэтому маркиз решил купить другой билет и помчался в порт. Однако, когда он приехал в порт Шербура, тендеры уже отошли к «Титанику». Де Граньи вынужден был приобрести билет на другой пароход, который отправлялся на следующий день. Разгневанный маркиз прошел в свой кабинет, тяжело опустился в кресло и… увидел билет на своем рабочем столе. Он учинил форменный допрос домашним, однако все клятвенно заверяли, что они здесь ни при чем.
Де Граньи внимательно рассмотрел билет и обнаружил, что его края чуть-чуть влажные.
«Неужели это сделал Барт?» — предположил маркиз и вышел в огромную залу с камином. Он позвал собаку.
К нему бросился огромный черный дог.
«Барт, это ты взял билет с моего стола?» — сурово спросил хозяин.
Собака виновато опустила голову, как нашкодивший мальчишка.
«Но зачем ты это сделал?» — не мог понять маркиз. Барт заскулил в ответ.
«Ты будешь сурово наказан», — разозлился де Граньи на своего любимца. Он взял стек и несколько раз больно ударил дога. Барт мужественно перенес наказание, лишь изредка жалобно всхлипывая. Но прежде чем уйти в свой угол, он бросил на хозяина полный печали взгляд. Де Граньи невольно вздрогнул. Сама судьба смотрела на него глазами Барта. Маркиза охватило чувство вины и раскаяния за свою несдержанность.
Дог после этого наказания заболел и вскоре умер на руках растерянного и подавленного маркиза. Барт был его любимцем.
Гордый пес просто не выдержал несправедливого наказания. Маркиз понял это лишь тогда, когда узнал о гибели «Титаника».
Шел холодный весенний дождь. Де Граньи, словно не замечая промозглой погоды, стоял, склонившись над могилой верного друга Барта, и просил у него прощения.
После смерти собаки семью де Граньи стал преследовать злой рок. Первый сын маркиза погиб во время газовой атаки у Ипра в первую мировую войну. Второй разбился, когда катался на лыжах в горах. Старшую дочь убил в припадке ревности муж. Другая дочь, которая жила в Америке, покончила жизнь самоубийством в период Великой депрессии, после того как ее супруг, разорившись, бросился вниз с небоскреба. Наконец, третья дочь была расстреляна фашистами — она помогала французскому Сопротивлению в тысяча девятьсот сорок третьем году.
Но самое ужасное в этой трагической истории, что и внуков продолжал преследовать злой рок. К тому времени, когда маркиз, уже глубокий старик, взял меня на руки, он остался совсем один, как ветер в поле. Отец говорил, что перед смертью он прошептал: «Проклятый «Титаник», он нас погубил!» Вот и думай после этого, можно ли обмануть свою судьбу или нет. — Леонид замолчал и посмотрел на девушку: — Я тебе не испортил настроения своим мрачным рассказом? — Он взял Катю за руку.
— Совсем нет. Эта печальная история лишний раз подтверждает, что все в этом мире взаимосвязано. И никогда об этом не стоит забывать.
Когда Александра вернулась домой, родители смотрели по телевизору новости.
«Английские букмекеры принимают ставки на самые невероятные события. — Бородатый репортер стоял у приземистого здания из белого камня. — Вы имеете счастливую возможность поставить деньги не только на результат любого спортивного состязания, но и попытаться угадать, к примеру, курс доллара по отношению к фунту на год вперед. Вы можете сделать ставку на то, что через двадцать лет полетите на Луну или научитесь проходить сквозь стену. Разумеется, такое событие, как плавание второго «Титаника», не могло остаться незамеченным. — Перед корреспондентом автоматически открылись стеклянные двери. Он подошел к одному из окошек, где букмекеры принимали ставки. После непродолжительного разговора бородач повернулся к камере и сказал: — Ставки на то, что «Титаник» благополучно доплывет до Нью-Йорка, принимаются из расчета один к двумстам. Люди почти не верят, что он потерпит катастрофу. С другой стороны, ставки на победу на чемпионате мира сборных Японии и Ирана принимались один к пятистам… Делайте вывод сами. Пока же «Титаник» безмятежно плывет по Атлантическому океану».
Сообщение из Лондона немного успокоило Сашу, хотя разговор с Лутовиновым не выходил у нее из головы. Чем больше Виталий убеждал ее, что он не предсказатель, тем сильнее она верила в фатальный исход путешествия «Титаника».
— Боже, неужели весь мир сошел с ума! — воскликнула Саша.
Отец оторвал взгляд от газеты и удивленно посмотрел на дочь поверх очков:
— В каком смысле, доча?
— Не обращай внимания, это я репетирую роль для студенческого театра, — ответила она, а про себя подумала: «Нет, не мир, а мы с Виталием. В первую очередь, естественно, Лутовинов. Сочинитель чертов. Насочинял всякие там байки о «Титанике», а я уши развесила, поверила во всю эту чепуху».
Но тут она точно наяву увидела глаза Лутовинова. Умные печальные глаза сломавшегося после нескольких неудач человека. Нет, этот парень не может быть авантюристом. Это не его амплуа.
Несмотря ни на что, Виталий был симпатичен ей. Он умен, начитан, обходителен, честен. Могла ли она полюбить этого странного очкарика? — неожиданно спросила себя Саша. Нет, она не была еще готова ответить на этот вопрос. Хотя некоторым своим действиям Саша не находила разумного объяснения. С какой стати бегает к нему каждый день? Он же дал тебе книги. Сиди и читай!
Все дело в Екатерине Шадриной, тут же решила она. Если бы не ее закадычная подруга… Внезапный отъезд Катьки перевернул все с ног на голову.
Скорее всего Виталий Лутовинов — неисправимый фантазер, одичавший от одиночества. А если он действительно провидец? Что тогда будет с Катькой?
Саша замотала головой. Она совсем запуталась в своих рассуждениях.
— Да что с тобой сегодня происходит, доча? — не на шутку встревожился отец.
— Я беспокоюсь за Катьку Шадрину. Занесло ее на этот «Титаник».
— А ты что так разволновалась? Уж не думаешь ли ты, что он потонет? Там такие современные средства защиты. Могу поспорить на «мерседес», что все будет нормально.
— «Мерседес» не жалко?
— Я же его не проиграю, — рассмеялся отец. Он находился в прекрасном расположении духа. В его фирме только что закончила работу налоговая инспекция, которая наложила смехотворный штраф. — А вот чем рискнешь ты?
— В течение недели буду печь твои любимые пироги. — Она не разделяла легкомысленного настроения отца.
— Ну что ж, машину на пироги! Сделка века. Следующая неделя обещает быть вкусной, — сказал весело отец.
Саша в задумчивости побрела в свою комнату.
Второй звонок Френсиса с «Титаника» застал Джейми врасплох. Если такое вообще возможно: застать врасплох шеф-редактора отдела новостей. Получив от Роберта интервью с Соболевым, она пришла к выводу, что ждать помощи от писателя не приходится, и вот такой сюрприз от переводчицы Стекловой.
Американским читателям наплевать, что там творится в России, если это, конечно, не касается их самих. Кому интересно читать, что один русский украл у другого русского роман? Поэтому после небольшого раздумья Джейми согласилась с условием переводчицы: ее информация не появится на страницах газет. Филлипс жаждала одного: выйти на след «Белой звезды». Пока же она ничего не имела, кроме туманной гипотезы.
Джейми приехала в редакцию с твердым намерением, как можно скорее отыскать в Екатеринбурге Лутовинова. К счастью, ее секретарша Синди была из семьи эмигрантов и владела русским. Здесь не должно быть проблем. Но как найти безвестного Лутовинова посреди бескрайних российских просторов? Не подключить ли КГБ? — усмехнулась Джейми.
Она вошла в свой кабинет и хотела уже переговорить с секретаршей Синди, как ей позвонил Алан Бергман, главный редактор, ее босс, и попросил заглянуть к нему. Опаздывать к шефу — все равно что опаздывать на поезд: он ждать не будет.
Джейми подошла к зеркалу, поправила выбившуюся прядь, подкрасила губы. Шеф не прочь был завести с ней роман. Нет-нет, Алан Бергман в ее присутствии вел себя безукоризненно, хотя иногда она ловила его недвусмысленные взгляды. Вероятно, он ждал, что Джейми сама проявит инициативу, но она отдавала себе отчет, насколько это рискованно и чем ей это грозит. О мадам Бергман ходили легенды. Именно благодаря своей жене, кстати, дочери финансового воротилы с Уолл-стрит, Алан получил место главного редактора во влиятельной газете. Впрочем, надо отдать ему должное, он отличался хваткой и крутым нравом. За одну промашку Бергман мог выгнать журналиста из газеты. Лишь через несколько месяцев Джейми поняла, что у главного редактора было чутье на талантливых людей.
Работа в газете шла по отлаженному графику, причем многим казалось, что Бергман — лишнее звено в этой машине. Однако после очередного разноса или увольнения сотрудника «Дейли таймс» завоевывала новую высоту — поднимался тираж, росло число рекламодателей. Бергман любил повторять, что главное — вовремя отпустить тормоза.
Сорокалетний Алан Бергман тщательно следил за собой, был подтянут. Правда, на его висках уже пробивалась седина. Когда Джейми вошла в его кабинет, Алан поднялся из-за стола. Указав на кресло, он без предисловий приступил к делу. Бергман сообщил Джейми, что ей придется на время болезни заменить заведующую отделом моды Клаудию Вернон.
— Нужны новые идеи. А у вас, Филлипс, с идеями проблем никогда не было. — Бергман вперил в нее свой взор. Но Джейми уже привыкла к его агрессивной манере ведения разговора. Она спокойно слушала шефа. — На ваше место я хочу пока поставить Джека Лонгвуда, мне нравится его напористость.
— Согласна, у него есть определенные организаторские способности.
— Разумеется, он будет работать под вашим контролем.
— Да.
— В таком случае завтра я жду вас со свежими идеями. — Бергман немного помолчал. — Вы прекрасно выглядите, мисс Филлипс.
— Благодарю. С таким шефом нельзя выглядеть иначе.
Алан проводил ее до двери.
— Я на вас надеюсь, мисс Филлипс.
— Мистер Бергман, постараюсь вас не подвести.
Она вышла в коридор, по которому сновали туда-сюда люди.
Оказавшись в своем кабинете, Джейми вызвала Джека Лонгвуда и сообщила ему, что он временно заменит ее, дала ему необходимые инструкции. Затем связалась с филиалом газеты в Риме и обсудила с корреспондентом, как лучше осветить встречу президентов Италии и США.
Когда Джейми разгребла дела, рабочий день близился к концу. Все это время она держала в уме русского писателя. Перед обедом она вызвала Синди и дала ей задание: с помощью представительства в Москве отыскать Виталия Лутовинова. Через несколько часов ей сообщили номер телефона этого русского. Джейми не сразу поверила в свою удачу и скрестила пальцы под столом.
Патрик Крейг мчался на аэродром на своем спортивном «ягуаре». Он со свистом обогнал шикарный «кадиллак». Патрик не сомневался, что на заднем сиденье вальяжно развалился один из толстосумов с Уолл-стрит, возомнивший себя хозяином жизни.
Даже в армии они вершат свои грязные делишки. Перед мысленным взором Крейга, точно наяву, возникла ухмыляющаяся физиономия офицера Вилли Маршалла, одного из самых молодых полковников ВВС США. Этот подлец, без зазрения совести занявший место Крейга, не упускал случая поиздеваться над ним. Патрик с трудом сдерживался, чтобы не плюнуть ему в физиономию.
А ведь не Маршалл, а он, Крейг, во время операции «Буря в пустыне» сбросил бомбы точно в цель, а затем атаковал с воздуха объекты противника под безжалостным огнем зениток.
Но Крейг в один пасмурный для него день оказался неугоден начальству, и его захотели убрать. Как говорится, было бы желание, а повод всегда найдется. Крейга обвинили в нарушении дисциплины, при этом еще намекнули, что он должен быть благодарен за то, что его не вышибли из ВВС.
Патрик горел желанием отомстить. Он поставит этого Маршалла на место. Терять ему было нечего. Патрик обернулся и сделал непристойный жест в сторону отстающего от него «кадиллака».
Виталия разбудили короткие звонки телефона. За окном было темно. Он посмотрел на часы. Четвертый час ночи. «Кому не спится в ночь глухую?» — чертыхнулся он. Лутовинов вылез из теплой постели, протопал босиком к аппарату.
— Слушаю.
— Здравствуйте. Это Виталий Лутовинов? — Он услышал приятный женский голос с заметным иностранным акцентом.
— Да, это именно он.
— Вас беспокоят из Нью-Йорка. Газета «Дейли таймс». Речь пойдет о вашем романе «Белая звезда».
— Саша, ты, что ли? Что за дурацкие шутки посреди ночи? Я спать хочу, как негр после работы на плантации.
— Мистер Лутовинов, вам звонят из Нью-Йорка. Это не шутка.
Виталий, уже окончательно проснувшийся, все еще колебался: над ним подшучивают или ему действительно звонят из Америки? Но кто? У него не было там ни друзей, ни врагов. Хотя никогда нельзя знать наверняка.
— Что вы от меня хотите?
— Повторяю, речь пойдет о вашем романе «Белая звезда», который украл у вас мистер Соболев. Газета «Дейли таймс» ведет тщательное расследование, связанное с плаванием нового «Титаника». Я секретарь Синди.
— Но у нас сейчас три часа ночи. Я плохо соображаю…
— Дело не терпит отлагательств. Дорога каждая минута. Вы говорите по-английски?
— Вери литтл.
— В таком случае я буду переводить вам вопросы шефа отдела новостей Джейми Филлипс, занимающейся этим расследованием. Хорошо?
— Ну хорошо… — Если это розыгрыш, то довольно затянувшийся. Но каким образом нью-йоркская газета вышла на него? Это казалось невероятным. И каким расследованием они там занимаются?
— Итак, нам стало известно, что вы — настоящий автор бестселлера «Белая звезда»…
— Откуда вам стало известно? — неожиданно резко спросил Виталий. Лишь сейчас до него дошло, что его считают автором романа. Неужели Соболева совесть замучила и он созвал пресс-конференцию и повинился?
— Не важно, но мы еще… не уверены в этом, поэтому хотели бы получить подтверждение своей… э-э-э… версии.
«Может, это Соболев нашел меня?» Лутовинову стало не по себе от этой мысли.
— Ну что ж, я готов ответить на все ваши вопросы. — Лутовинов в конце концов ничем не рисковал. Он потерял все и теперь мог только что-то получить.
— Мисс Филлипс спрашивает, какие купюры были сделаны в вашей книге, а также, что добавил от себя мистер Соболев.
— Соболев практически ничего не вырезал. Изменены лишь некоторые фамилии и опущено несколько малозначительных эпизодов. Кое-где внесена стилистическая правка, хотя, на мой взгляд, этого можно было и не делать.
— Стив Доулинг. Это имя придумали вы?
— Честно говоря, я уже и не помню. Но я могу посмотреть черновики и уточнить. Перезвоните через полчаса.
— Не бросайте трубку, мистер Лутовинов, мы подождем. Есть еще несколько вопросов по вашим героям.
Лутовинов кинулся к книжному стеллажу, сбросил на пол несколько папок, наконец отыскал нужную. Раскрыл ее на столе. Сердце его лихорадочно стучало. Он чувствовал, что судьба дает ему шанс, возможно, последний, но шанс. И он будет круглым дураком, если не воспользуется им. Так, Стив Доулинг… Стив Доулинг… Ну, конечно, как он мог забыть… Виталий метнулся к телефону с блокнотом в руках, куда записывал основные сюжетные ходы, имена главных героев, а также мысли и фразы, показавшиеся ему любопытными.
— Нашел, я нашел, мисс…
— Синди, — подсказали на том конце.
— Стив Доулинг был в моем романе. — Виталий подумал, что самое время выяснить, зачем американцам понадобились эти сведения. Там не привыкли бросать деньги на ветер. — Мисс Синди, чем объясняется ваш интерес к роману «Белая звезда»? Он вышел два года назад…
— После того как поднялся ажиотаж вокруг плавания нового «Титаника», ваш роман снова пользуется успехом в Нью-Йорке, — схитрила Филлипс. — Согласитесь, разоблачение плагиатора, находящегося на гребне успеха, — настоящая сенсация, которая поднимет тираж газеты. Мы собираемся на этом скандале неплохо заработать. Вы же получите не только деньги, но и имя. А если у вас есть имя, то будут и деньги. Круг замкнулся. Полагаю, наши доводы убедительны?
— Да, вполне.
— В таком случае продолжим. Фамилии каких героев были изменены мистером Соболевым?
— Господин Соболев изменил две фамилии: капитана «Титаника» и летчика американских ВВС — в оригинале это были Кроуфорд и Патрик Крейг.
— Может, вспомните что-то еще? — проявляли настойчивость в Нью-Йорке.
Лутовинов задумался. Он вспомнил еще несколько эпизодов, переписанных Соболевым.
— Мне трудно так сразу ответить…
— Мистер Лутовинов, вы не возражаете, если мы завтра перезвоним? Не исключено, что у вас появятся какие-то новые факты.
— Ради Бога. Всегда рад помочь…
— Всего доброго, мистер Лутовинов. Извините за беспокойство.
— До свидания. — Виталий медленно повесил трубку. Он посмотрел в окно, за которым была по-прежнему непроглядная ночь.
Джейми в сердцах бросила ручку на стол. И на этот раз не сходилось. Капитана «Титаника» звали Роберт Уитни, а не Кроуфорд. Ее теория получила большую пробоину, совсем как трансатлантический лайнер в 1912 году. Она всерьез рассчитывала на помощь далекого писателя из России, а тут…
Но Филлипс привыкла все дела доводить до логического конца, поэтому позвонила своему приятелю Стиксу.
— Ренни, я хочу назвать тебе обещанную фамилию. Это Патрик Крейг. Откровенно говоря, у меня появились большие сомнения… Похоже, я ошибалась… И моя теория — плод болезненного воображения.
— Я тоже так считаю, — хохотнул Стикс. — И все-таки лучше проверить. Где я тебя смогу найти?
— Я проторчу в офисе до позднего вечера. Бергман попросил об услуге.
— Надеюсь, эта услуга не интимного характера?
— У тебя одно на уме.
— О’кей.
Джейми бегло пробежала глазами интервью с новой русской звездой моды — Таней Варламофф. «У меня настоящие русские дни», — усмехнулась Филлипс.
Она не разделяла мнение многих, что в моде началась русская эра. Хотя в мире моды что-то предсказать трудно… К примеру, кто бы мог предположить в начале девяностых, что англичане потеснят недавних законодателей мод французов?
Ознакомившись с интервью Роберта Френсиса, Джейми углубилась в чтение следующего материала. Но мысли ее витали в другом пространстве. Продвинет ли их вперед имя летчика? Филлипс попыталась сосредоточиться, но строчки как зайчики прыгали перед глазами и ей с трудом удавалось улавливать смысл написанного. «Нет, так нельзя, возьми себя в руки, ты же профессионал».
— Синди, — вызвала она секретаршу. — Самое время выпить кофе. Свари, пожалуйста, покрепче.
Прошло два часа. Стикс молчал. Джейми даже не спросила, сколько ему понадобится времени, чтобы проверить информацию. Оставалось только ждать.
Так, наверное, чувствуют себя метеорологи, предсказавшие накануне солнечную погоду, в то время как с утра зарядил проливной дождь, да еще с грозой. Хотя нет, наверное, метеорологи в этом случае ничего не чувствуют. Ошибки — неотъемлемая часть их работы…
Джейми ждала звонка и ужасно нервничала: от того, что скажет Стикс, зависело очень многое. Она воображала, как возьмет трубку, а Ренни с издевочкой, как он это умеет, сообщит ей: «Дорогая Джейми, выслушай меня, детка, и выслушай внимательно. Тебе еще рано играть во взрослые игры. Занимайся лучше своими куколками в отделе мод. Патриков полно, а вот Патрика Крейга в ВВС США — ну ни одного».
И все-таки у нее было предчувствие, что заговор «Белой звезды» существует.
Таня Варламова с утра была точно заведенная. Она не находила себе места. Ее ждет грандиозный провал! Она просто авантюристка, каких свет не видывал. А тут еще две модели отказались выйти на подиум. Восходящая звезда из Чехии Хелена простудилась и теперь валяется в своем номере с температурой тридцать девять и две. Другая же, экзотичная китаянка Лю Ван Чжи, умудрилась подвихнуть ногу, когда спускалась по крутой лестнице. Но этого следовало ожидать: из-за странной азиатской моды ножки у девушки были тонюсенькими, как две соломинки. К тому же высокие каблуки. Вот и получается: одно неосторожное движение — и месяц на больничном. Варламову возмущала эта азиатская традиция, но что толку. Не могла же она сама выйти на подиум. Теперь срочно подыскивали замену этим двум моделям, что было совсем не просто, как может показаться человеку непосвященному.
— Что будем делать? — спросила Таня свою помощницу Санту Сисарелли.
— Лю выбыла примерно на месяц. Хелен тоже вряд ли поправится к показу. Где мы найдем им замену?
Варламова с итальянкой находились в натянутых отношениях. Санта безумно ревновала Таню к ее успеху. Нередко досада смуглой девушки прорывалась в разговоре. Сисарелли мечтала занять место ведущего модельера дома Армани, как вдруг, словно из-под земли, появилась эта русская и нарушила ее честолюбивые планы. Но итальянке удалось проглотить обиду, она продолжала работать у Армани и прекрасно справлялась с обязанностями. Санта ждала своего часа, а то, что он придет, она не сомневалась.
Когда перед самым показом сразу две модели отказываются от выступлений, это настоящая катастрофа для модельера. Провал Варламовой мог сыграть на руку Сисарелли, но, с другой стороны, неудача русского модельера могла сильно ударить по репутации самого Армани, а значит, поставить под угрозу и карьеру Санты.
— Джорджо обязательно что-нибудь придумал бы, — сказала помощница.
— Но Джорджо с нами нет, поэтому надо искать выход самим.
— Джорджо что-нибудь придумает, надо ему позвонить, — предложила Сисарелли. — Он спасет показ, вот увидишь. Все будет нормально.
И тут Варламову озарило.
— Эврика! — воскликнула она. — В списках приглашенных гостей я видела Найоми Кант, восходящую звезду Голливуда. Последний фильм с ее участием пользовался успехом. Поговаривали об Оскаре за лучшую женскую роль. Она сопровождает любвеобильного Джека.
— Прекрасная идея, — просияла Санта. — Найоми — прирожденная манекенщица. Кстати, до того как стать киноактрисой, она выступала на подиуме. Но согласится ли она? И как отнесутся к этому ее агенты?
— Надо ее заинтересовать. Кант получит дополнительную рекламу и щедрый гонорар. Я думаю, Джорджо не станет возражать. Так что действуй, Санта.
— Пожалуй, это единственный выход. — Сисарелли сверкнула черными глазищами. На самом деле она не сомневалась, что им не удастся заполучить голливудскую кинодиву.
Стикс позвонил в офис поздним вечером, когда Филлипс собиралась домой. Она услышала в трубке его взволнованный голос:
— Джейми, интуиция тебя на этот раз не подвела. Мы нашли Патрика Крейга. Этот летчик сейчас в опале и зол на весь мир.
— Невероятно… — Она что-то говорила Стиксу, но сама не понимала что. «Неужели это правда?» — билась в голове одна мысль. Джейми была ошеломлена.
— Я же говорила, — прошептала она, но в ее голосе не было торжества.
— Да, да, ты была права, — кричал в трубку Стикс. — Нам необходимо срочно встретиться.
— Через полчаса в нашем баре.
— Накинь минут тридцать. На дорогах пробки, да и дело мне надо закончить.
— Хорошо. — Без помощи агента ФБР ей было не обойтись. — Тогда через час.
Ренни нашел ее в уютном баре за столиком в самом дальнем углу. Джейми сидела с сигаретой, зажатой между красивыми длинными пальцами, и рассматривала посетителей.
— Ты забралась в этот мрачный угол в целях конспирации? — поддел ее Ренни. — Что тебе заказать? Я опрокинул бы мартини. — Филлипс кивнула. Стикс подозвал официанта: — Два мартини.
— А ведь ты мог сказать, что никакого Крейга нет, и довести дело до конца самостоятельно. Вообрази, Ренни: почет, слава, толпы поклонниц.
— Неплохая идея. Особенно насчет поклонниц. — Он подмигнул ей. — Но, Филлипс, ты стоишь всех поклонниц.
— Ради бога, Ренни, на полтона ниже. Нас могут услышать. — Быстро оглядевшись по сторонам, она прошептала: — Только не говори, негодник, что сделал это ради любви ко мне.
— Куда подевалось твое романтическое настроение, Джейми? Откуда такой прагматизм? — Стикс состроил недовольную гримасу, будто и в самом деле оскорблен ее предположением.
— Я тебя хорошо знаю, поэтому не надо разыгрывать из себя оскорбленную невинность. Ты — по натуре потребитель и живешь в обществе потребителей, так что о романтике лучше не заикайся. — Джейми посмотрела на него с видом победителя. Что, получил свое?
— Сдаюсь! — Ренни шутливо поднял руки вверх.
— Так что тебе удалось узнать о Патрике Крейге?
— Крейг — один из опытнейших пилотов, участник операции «Буря в пустыне», отмечен наградами за храбрость. Это ас из асов. Но… — Стикс отпил глоток мартини.
— Что «но», Ренни? — нетерпеливо дернула его за рукав Филлипс.
— Но как я понимаю, он был понижен в должности по совершенно надуманной причине. Так что этот Крейг ополчился на весь мир и от него можно ожидать чего угодно.
— Что же делать, Ренни?
— То есть ты имеешь в виду, как нам его вывести из игры?
— Да, именно это я имею в виду, — резко сказала Филлипс. — В конце концов можно его отстранить от полетов на время плавания «Титаника».
— Все не так просто, Джейми. Этот вариант исключается. Крейг чист как стеклышко. За ним ничего нет, кроме нескольких штрафов за парковку автомобиля в неположенном месте. Не бог весть какое преступление. Если его привлечь за эту повинность, тогда тебя вообще надо упрятать за решетку до конца жизни, — ухмыльнулся Стикс. Филлипс никак не отреагировала на его выпад, и он продолжил: — Поэтому я решил воспользоваться услугами своего старого приятеля, зарабатывающегося деньги на гамбургеры частным сыском. Конечно, то, что предложил ему я, не совсем законно. Но ради старого друга он готов рискнуть даже лицензией. Теперь ты, Джейми, понимаешь, что такое настоящая мужская дружба? — Ренни достал сигарету из пачки, затянулся. — К тому же он у меня в долгу: я вытащил из тюрьмы его брата, которого подставили торговцы наркотиками. Так вот, когда доблестный пилот Крейг отправится на работу, мы посетим его жилище.
— И что ты надеешься там найти?
— Я могу предполагать что угодно, например, что застану в ванной Шарон Стоун.
— В последнее время ты западаешь на старушек?
— Это я так, к слову. Разберемся на месте. Нам важно нащупать связи Крейга. Выйти через него на «Белую звезду».
— Может, мне съездить на базу, переговорить с его друзьями, узнать, чем он дышит?
— Пустая трата времени. Даю голову на отсечение, что он не скажет тебе, каким образом собирается потопить «Титаник» и когда у него созрел этот дерзкий план.
— Ренни, я тебе верю, но хочу все-таки прощупать летчика. Я постараюсь его очаровать, а вдруг он что-нибудь сболтнет. По крайней мере многое станет ясно.
— Ты не очаровываешь, ты одурманиваешь. Если он мужчина, то обязательно растает от твоих сладких речей, — пропел Стикс.
— Ты мне льстишь. Хотя минутой раньше голову давал на отсечение, что он не расколется.
— Но я же не сказал, что свою голову, — заметил со смешком Ренни, расправляясь с мартини.
Таня Варламова изучала последние журналы мод, когда в комнату вошла Санта. Помощница могла ничего не говорить, на ее лице все было написано.
— Пролет? — вырвалось у Тани.
— Да. Она наотрез отказалась даже обсуждать условия участия в показе. Красотка заявила, что она находится на отдыхе с очаровательным мужчиной и какого черта ей бегать по подиуму.
— Так и сказала, какого черта?
— Ну, не совсем так… намного резче, но смысл ее слов я передала точно…
— У тебя все?
— Почти. Через пять минут я снова ее встретила, но на этот раз ее сопровождал неотразимый Джек, голливудский сердцеед. У этого парня большие связи в продюсерском мире, поэтому юная звездочка ублажает его как может.
Таня Варламова встала с кресла, подошла к иллюминатору, за которым темнела вода. Это конец. У нее возникло внезапное желание, чтобы сию же минуту «Титаник» затонул, чтобы никто не видел ее позора. И все-таки она инстинктивно продолжала искать выход, так утопающий пытается найти спасительную соломинку. Что же делать, что делать…
Таня вышла из каюты, поднялась по лестнице на палубу.
День выдался солнечный, хотя и прохладный. На небе ни облачка. «Титаник» уверенно прокладывал путь посреди безбрежного океана.
Она брела по палубе, как вдруг ее взгляд выхватил из толпы стройную элегантную девушку. Она шла так, будто всю жизнь ходила по подиуму. В ее походке была природная грация, которой не достигнуть и годами тренировок. Вот оно, ее счастливое спасение! Эта девушка просто создана для показа ее коллекции. Кто она, чешка, полька?…
— Прошу прощения, можно вас на минутку? — обратилась к ней Варламова по-английски.
Девушка растерянно посмотрела на Таню и на чистом русском языке сказала сопровождавшему ее молодому человеку:
— Что ей нужно, Леонид?
— Так вы тоже русская! — всплеснула руками Таня. — Вот это удача!
— Удача?
— Я Татьяна Варламова, модельер дома Армани. Представляю здесь свою коллекцию «Римские каникулы».
— Катя Шадрина, — представилась девушка. — Я с нетерпением жду вашего показа. Да, кстати, этого симпатичного молодого человека зовут Леонид. Мы с ним познакомились в Лондоне. — Катя улыбнулась ему. — Хотя он и считается французом, но по матери русский.
— Очень рада познакомиться, — кивнула Варламова. — Дело в том, что у меня заболели сразу две манекенщицы. Если я не найду им замены — все пропало. Вот я и подумала… — Таня набрала в легкие побольше воздуха и закончила: — что вы, Катя, замените одну из них.
— Заменить манекенщицу? — изумилась Катя. Она ожидала услышать что угодно, но только не это предложение.
— Что вас смущает? Ваша фигура идеально подходит для моих моделей одежды. Двигаетесь вы прекрасно… — Варламова боялась остановиться, ибо понимала, в какую авантюру ввязалась. Она собиралась доверить непрофессионалке показ нескольких моделей из коллекции и при этом еще рассчитывала на успех. Скорее всего разразится грандиозный скандал. Но Таня рассудила так: пан или пропал. В конце концов терять ей было нечего. — Все очень просто, — уговаривала она Катю. — Это будет для тебя еще одним маленьким приключением. А вдруг ты станешь звездой подиума? Используй же свой шанс, Катя!
— А почему бы и нет? — вмешался в разговор до этого молчавший Леонид. — У тебя, Катя, есть счастливая возможность покорить весь мир!
— Представляешь, весь мир, — вдохновленная неожиданной поддержкой, продолжала Варламова. — Сегодня потренируемся, а завтра ты пробежишь несколько метров по подиуму — и твои фотографии появятся на обложках самых модных журналов!
— А вдруг у меня ничего не получится? — робко спросила Катя, ошеломленная напором модельерши.
— На нет, как говорится, и суда нет. Ты ничем не рискуешь. — Таня с мольбой смотрела на девушку.
И сердце Кати дрогнуло.
— Вообще-то я немного занималась хореографией, а сейчас играю в студенческом театре. Но это все так провинциально. Я же прекрасно понимаю: чтобы стать профессиональной манекенщицей, надо проделать адскую работу.
Услышав, что девочка занималась на сцене, Варламова заметно приободрилась. А вдруг, чем черт не шутит, повезет?
Виталий Лутовинов после звонка из Нью-Йорка не спал до утра. Он собрал все черновики романа и стал сличать свои каракули с текстом Соболева. Виталий находился в том приподнято-возбужденном состоянии, когда чувствуешь, что удача вот-вот должна прийти к тебе.
В это утро он шел в книжный магазинчик, не разбирая дороги, шлепая по лужам, напевая фривольный мотивчик. Ему хотелось кричать от радости. А еще — подпрыгнуть и в воздухе подрыгать ногами. Виталию не терпелось поделиться ошеломляющей новостью с Сашей Гордиенко.
«Боже, неужели существует на земле справедливость? Неужели он увидит «Белую звезду» под своим именем? В это трудно было поверить. Виталию вдруг показалось, что о разговор с Нью-Йорком ему просто приснился, что разум его окончательно помутился. Нет-нет, ему действительно звонили из Америки.
Виталий мечтательно закрыл глаза. Первым делом он пригласит Сашу в ресторан. Надо отметить это событие. Не каждый же день такое происходит. Может быть, Александра Гордиенко и вправду его путеводная звезда? Он все больше верил в это. А гонорары! Лутовинов схватился за голову при мысли, какие он деньги получит. Тысячи долларов! Волшебный полет его фантазии прервал упитанный мужчина, хриплым голосом спросивший:
— А с сексом как у вас?
Лутовинов показал на полку, где стояло несколько популярных изданий на эту тему.
Виталий, едва дождавшись окончания рабочего дня, помчался домой. Вечером ему должны были позвонить из «Дейли таймс». Вечером он снова увидит Сашу. Лутовинов пытался представить, какое ошеломляющее впечатление произведет на девушку его рассказ.
Он приготовился к разговору с Нью-Йорком. Но шло время, а телефон молчал. Саша тоже не появлялась. Лутовинов заволновался. Он прошелся по комнате. Черт с ней, с этой «Белой звездой», но где же Саша?
Наконец зазвонил телефон. Виталий метнулся к аппарату, схватил трубку:
— Алло, мистер Лутовинов у телефона.
— У тебя, что, совсем крыша поехала? — услышал он озабоченный голос Гордиенко.
— Да нет, я просто так, шучу.
— Виталий, ты извини, но сегодня я к тебе прийти не смогу.
— Почему? — упавшим голосом спросил Лутовинов. — Что-то случилось?
— Я хотела извиниться перед тобой.
— Извиниться… — прошептал Виталий.
— Не слышу, что ты говоришь?
— Нет, нет, ничего… — А про себя подумал: «Сейчас она скажет, что нам больше не стоит встречаться».
— Понимаешь, у мамы день рождения. Мы никого не приглашали, но как снег на голову свалились гости. К своему стыду, я с этим «Титаником» о дне рождения чуть не забыла. Я появлюсь завтра, хорошо?
— Конечно, о чем разговор. Я буду ждать тебя, — заметно повеселев, попрощался Виталий. — Я буду очень ждать…
Филлипс, поразмыслив, все-таки отказалась от идеи встретиться с Крейгом. Но у нее созрел другой план. Она отправилась к нему домой.
Подъехав к коттеджу Крейга, Джейми посигналила, как будто вызывала его, хотя она прекрасно знала, что летчик занят на полетах. Филлипс не спеша выбралась из автомобиля и направилась к соседнему коттеджу. На изумрудной лужайке играли два мальчугана, в красно-белых шортах и сиреневых майках. Тот, что постарше, посылал мячик битой в сторону маленького партнера, пытавшегося поймать мячик перчаткой.
Когда Филлипс приблизилась к ним, младший не смог удержать мяч в руках, а старший издал ликующий вопль.
— Генри, — явно подражая кому-то из взрослых, произнес мальчик с битой, — прежде чем играть во взрослые игры, научись сначала ловить сачком бабочек. А пока посиди на скамейке.
Джейми, с улыбкой наблюдая за ребятишками, не заметила, как к ней подошла полноватая женщина средних лет, одетая, как и дети, в майку и шорты. Окинув внимательным взглядом Джейми, она спросила:
— Вы, судя по всему, приехали к Патрику Крейгу?
— Да. Я Джейми Филлипс из «Дейли таймс», корреспондент отдела новостей. — Она показала женщине удостоверение. — Я получила задание написать о нем материал. Недавно он прославился тем, что смог посадить истребитель с отказавшим шасси и спасти самолет. Патрик настоящий герой.
— Правда? Вот как бывает: живешь рядом с героем и ничего об этом не знаешь. — Женщина искренне огорчилась, что ничего не слышала о подвиге соседа. — Марта Шнайдер, — представилась она.
— Начальство пообещало отпустить Патрика пораньше, чтобы я побеседовала с ним дома — в неформальной обстановке человек чувствует себя более раскрепощенно.
— Он так рано никогда не возвращается, — сказала Марта. — Обычно мистер Крейг приезжает в десятом часу вечера, бывает, и позже. — Женщина осеклась. — Вы не подумайте, что я слежу за ним. Просто мы слышим, как подъезжает его машина. Она издает характерное урчание. Вот раньше, когда вместе с Патриком жили жена и сын, он возвращался домой пораньше. А сейчас, мне кажется, мистер Крейг находит утешение в полетах.
— Они, что, развелись?
— У них ребенок родился не совсем здоровым. Из-за этого и произошел разлад в семье. Часто ссорились, пока наконец не разбежались. Говорят, Маргарет утешилась в объятиях агента по продаже недвижимости.
— Вы осуждаете ее?
— Какое право я имею кого-то осуждать? Патрик, после того как она ушла, был сам не свой, осунулся, сразу постарел на несколько лет. Он мог пройти мимо и не поздороваться.
— Патрик так сильно любил жену?
— Не то слово. Он ее боготворил… Хотя, конечно, в наше время это звучит несколько старомодно. Но другого слова я просто не подберу. — Она помолчала, потом добавила: — Но Маргарет, по-моему, не стоила его любви.
— Он до сих пор переживает разлуку с ней?
— Не мне судить. Я же говорю, что он приезжает поздно. С Патриком мы почти не общаемся. Единственное его утешение — собака.
— Собака? — вскинула бровь Филлипс.
— Да, сразу после развода с Маргарет он завел собаку, шотландскую колли. Ее зовут Джой. Когда мистер Крейг уезжает по своим делам, она сильно скучает и скулит. Вот и недавно Патрик где-то пропадал несколько дней.
— В жизни все не просто, — философски заметила Филлипс.
Миссис Шнайдер горестно вздохнула:
— Патрик был такой веселый, общительный парень, а сейчас…
Джейми решила перевести тему разговора на более приятную для женщины и, кивнув в сторону мальчиков, спросила:
— Это ваши сорванцы?
— Мои, — с гордостью ответила миссис Шнайдер. — Старшему Джимми будет скоро двенадцать, а младший, Генри, на два года младше.
— Прекрасные ребята.
— Хлопот с ними не оберешься…
Филлипс пошла к машине. Она могла быть довольна собой, так как узнала все, что хотела. Джейми уже открыла дверцу автомобиля, но в этот момент ее кто-то окликнул. Она резко обернулась. Рядом с ней стоял высокий мужчина в форме офицера ВВС.
После того как модельер ушла, Леонид и Катя долго молчали. Наконец девушка спросила:
— Ну и что ты думаешь по этому поводу?
— Я жалею, что ты согласилась.
— Боишься, что я с треском провалюсь? — нахмурилась Катя. — Ничего не понимаю. Минуту назад ты соловьем пел, что я покорю весь мир.
— Я не отказываюсь от своих слов. Я убежден: ты покоришь мир.
— Тогда о чем ты жалеешь? Где же здесь логика?
— Я жалею, что проведу целый день без тебя. Как бы мне не умереть от тоски.
— Тогда ты будешь первым…
— Не надо шутить, я серьезно.
— А если бы ты не встретил меня в Лондоне? Чем бы тогда занимался на «Титанике»? Нашел бы другую русскую матрешку?
— Нет, я бы просто сдал билет на «Титаник» и отправился бы в Нью-Йорк на самолете, — неожиданно признался Леонид.
— Маркиз Шавуазье, не перегрелись ли вы на солнце?
— Нет, весеннее солнце в этих широтах не бывает жарким. Все дело в тебе, Катя. Увидев тебя, я сразу забыл обо всем.
— Ну, обо всем забывать вовсе не обязательно, — заметила с улыбкой Катя. Сердце ее учащенно забилось. «Неужели он признается мне в любви? Не может быть!»
— В тебе есть загадка, которую хочется отгадывать всю жизнь. Я ничуть не удивился, когда русский дизайнер выделила из этой пестрой толпы именно тебя.
— Ну хватит, Леонид. Еще немного — и снежная красавица растает от комплиментов. Будем надеяться, что показ мод надолго не затянется, К тому же в перерывах между репетициями мы будем встречаться.
— Но этого мало…
— Ничего, потерпишь.
— А можно я буду следить за твоими репетициями?
— Нет. Даже если Варламова согласится, я буду возражать.
— Но почему?
— Ты будешь меня отвлекать. Я должна работать. Это мой шанс, и упускать его я не намерена, — твердо заявила Катя.
— Пусть будет по-твоему, — сдался Леонид. — Но у нас есть еще несколько свободных минут, почему бы нам не прогуляться?
— Нет, мне надо отдохнуть, привести в порядок мысли и чувства.
Увы, в перерывах между репетициями Леониду и Кате удавалось только переброситься парой слов. За несколько часов Варламова, естественно, не могла многому научить Катю, но гоняла ее нещадно.
Шадрина после изнурительной тренировки едва добралась до кровати и полчаса лежала без движения. Она не могла без содрогания вспоминать, как ходила по подиуму на высоких каблуках, пытаясь схватить нужное движение. Катя все время боялась, что упадет и сломает ногу. К счастью, все обошлось. Таня Варламова даже похвалила ее. Может быть, ей и в самом деле удастся схватить за хвост птицу удачи?
С наступлением сумерек журналистка Джейми Филлипс, агент ФБР Ренни Стикс и частный детектив Редфорд Грег отправились к коттеджу летчика. Именно Редфорд окликнул Джейми днем, когда она садилась в машину после разговора с миссис Шнайдер. Частный детектив решил изучить местность и, чтобы не привлекать внимание соседей, выдавал себя за приятеля Крейга. Теперь они со смехом вспоминали, при каких забавных обстоятельствах познакомились. Джейми тогда подумала, что перед ней сам Крейг, и сильно перепугалась.
— Мой напарник Симон проследит за Патриком, подстрахует нас от неожиданностей, — говорил по дороге Редфорд. — Надеюсь, за два часа мы управимся.
Когда они подъехали к коттеджу летчика, было совсем темно. Редфорд припарковал машину за два квартала от дома Крейга. Оставшуюся часть пути они прошли пешком, не проронив ни слова. Впрочем, опасения их оказались напрасными: на улице не было ни души.
Грег открыл дверь отмычкой и вошел в дом. Он быстро отключил сигнализацию. Затем усмирил снотворным бросившегося к нему Джоя.
— Начнем, — прошептал Редфорд. — Не дай Бог, нас застукают. Тогда мне конец.
— Мы все рискуем, — тихо сказал Ренни.
Плотно зашторив окна, они приступили к осмотру.
— Крейг не должен ничего заподозрить. Работаем как археологи на раскопе, — предупредил Редфорд.
— А как работают археологи на раскопе? — спросила Джейми. Но, встретившись с суровым взглядом Грега, прикрыла рот ладошкой. Затем не выдержала и спросила: — Но… хотелось бы знать, что мы ищем? Атомный заряд, инструкцию для начинающего террориста?
— Лучше бы сразу найти готовый план атаки «Титаника», — вставил Ренни.
— Стикс, какого черта ты не взял ордер на обыск? — Грегу явно не по душе была вся эта затея.
— У меня нет на обыск веских оснований. Пока одни лишь догадки. Их к делу не пришьешь.
Джейми не могла избавиться от чувства неловкости. Ей прежде не приходилось копаться в чужих вещах, тем более мужчины.
Через полчаса Грега вызвал по рации Симон.
— Объект сидит в баре. Потягивает пивко.
— Продолжай наблюдение. — Детектив смахнул рукавом выступившие на лбу капельки пота. — Так и до инфаркта недалеко.
Филлипс открыла холодильник. Он был почти весь забит пивом. На боковой полке — консервы быстрого приготовления и стеклянная бутылочка с кетчупом.
— Да, Крейга к гурманам не отнесешь, — не удержалась от комментария Филлипс. — Типичный холодильник холостяка.
— Тебе виднее, ты большой специалист по холостяцким холодильникам, — прошептал Стикс. — А где наш бравый детектив Грег?
— Роется в чужом белье. Как и мы.
— Да, согласен, занятие не из приятных. Но у нас просто нет другого выхода.
Грег вышел из ванной с брюками в руках. Он с видом триумфатора поднял штаны над головой:
— Смотрите!
Ренни и Джейми недоуменно переглянулись и пожали плечами.
Редфорд, выдержав эффектную паузу, все объяснил:
— На брюках какой-то красный песок. Такого нет поблизости, это я вам точно говорю.
— Может, с аэродрома? — предположила Джейми.
— Или он выходил из машины по пути домой? — выдал свою версию Ренни.
Частный детектив покачал головой.
— Есть еще кое-что. — Он вытащил из кармана брюк клочок бумаги.
— Это счет из гостиницы «Холидей». Похоже, Крейг провел там несколько дней.
Все вздрогнули, когда по рации зазвучал голос напарника Редфорда.
— Объект уходит из бара, похоже, направляется домой. Продолжать наблюдение?
— Нет, Симон. Отбой. Ты неплохо сегодня потрудился. — Грег выключил рацию и обратился к Ренни и Джейми: — Пора уносить ноги. Крейг скоро будет здесь.
— А что с собакой?
— Сейчас я ей сделаю укол — и через пять минут псина будет в порядке.
Они быстро вышли из дома. Грег аккуратно закрыл дверь.
— Спинку, держим прямо спинку. — Варламова придирчиво следила за каждым движением Кати Шадриной. Начинающая модель вдруг встала и, обреченно махнув рукой, заявила:
— Ничего не получается. Как деревянная…
— Все идет прекрасно. — Варламова ободряюще ей улыбнулась. — Держись посвободнее, плечики немного в стороны разведи. Вспомни, как ты летела по палубе.
— Фигура ничего, но ей бы сбросить несколько килограммов, — внезапно раздался чей-то голос. Варламова оглянулась. Рядом с ней стояла Санта Сисарелли.
Таня едва сдержалась, чтобы не наорать на помощницу, но, справившись с нервами, спокойным голосом произнесла:
— Все идет хорошо. Санта, не мешай нам работать.
Катя была удивлена, услышав, что ей надо сбросить несколько килограммов. Она-то себя считала худышкой. Увы, мир моды жесток и диктует свои законы. Давно прошли те времена, когда правили бал пышные блондинки.
— Катя, не волнуйся. — Варламова говорила уверенным тоном. — Ты будешь показывать модели со свободным кроем, так что все будет тип-топ. У тебя будет три выхода… Давай еще раз повторим все сначала. Руки держи свободнее. Забудь о публике. Представь, что ты идешь на свидание с любимым и каждым своим движением соблазняешь его.
Катя еще раз прорепетировала выход. На этот раз она была дерзко-сексуальной.
— То, что надо! — Татьяна захлопала в ладони. — Катюша, ты покоришь мир, я тебе обещаю.
— Я не мир хочу покорить, а одного человека. — Девушка смутилась от собственной откровенности.
— И мир покоришь, и своего Лео, — расставила все по местам Варламова. — Признаться, не ожидала от тебя такого блеска. Воистину, любовь творит чудеса.
— Вы меня перехвалите еще, а я возьму и упаду на показе к зрителям. Вот будет смеху.
— Выбрось из головы дурацкие мысли. Я тебе упаду!
— И все-таки, Таня, до настоящих манекенщиц мне как до Луны.
— Чуть поближе, — рассмеялась заметно повеселевшая Варламова. — Поверь мне, главному модельеру дома Армани, у тебя талант. Я думаю, если все пройдет гладко, мы заключим с тобой контракт. — В этот момент в зал вошел Шавуазье. — А вот и твой поклонник. Скажите, Леонид, положа руку на сердце: разве она не великолепна?
— Я превращусь в тигра, чтобы растерзать любого, кто считает иначе.
— Значит, ты хочешь, чтобы я выступала? — робко спросила Катя.
— Хочу? Нет, ты просто обязана выступать.
— Я дам Леониду пригласительный в первые ряды, — пообещала Варламова.
Как только Шавуазье и Шадрина ушли, к Тане подлетела ее помощница:
— Потрясающая новость! Хелен поправилась и будет выступать.
— Поправилась? — удивилась Таня. — Ты же утром говорила, что она едва ли не умирает.
— У нас такие лекарства, что любого на ноги поставят. Похоже, Бог услышал мои молитвы.
— Значит, она выздоровела благодаря твоим молитвам? — Варламова намеренно сделала ударение на слове «твоим».
Санта слегка смутилась:
— В любом случае, Хелен в прекрасной форме, а значит, эта русская нам не нужна. Вряд ли разумно рисковать в такой ответственный день.
— А как поживает Лю Ван Чжу? Может быть, вывих у нее прошел? Не нашлась ли у тебя чудодейственная мазь? Опять же твои молитвы… Кстати, и у Джорджо побаливают ноги. Почему бы тебе не заняться его лечением?
Сисарелли, бросив негодующий взгляд на Варламову, бросила:
— С китаянкой все по-прежнему. — И, повернувшись, выбежала из зала.
Таня задумалась. Как бы ни относилась она к Сисарелли, ее помощница права. Хелен профессионал и подготовлена гораздо лучше Екатерины Шадриной.
Варламова тяжело вздохнула. Сколько сил она потратила, чтобы уговорить девчонку выступить, наобещала ей с три короба. Фотографии в журналах, «ты покоришь весь мир, у тебя талант, мы заключим с тобой контракт». Таня разумом понимала, что должна выступать Хелен, но сердце подсказывало: надо рискнуть и выпустить на подиум соотечественницу. Последний выход Шадриной поразил Варламову. В ее выступлении были новизна, свежесть, то есть именно то, что способно обеспечить триуфальный успех коллекции. Хелен тоже выйдет на подиум, решила Таня, но ставку все же она сделает на русскую красавицу.
Патрик не сомневался, что Бретт Симпсон не изменит привычке и посетит в отведенный час теннисный корт. Бретт был ярым поклонником этой игры. Друзья шутили, что ему следует изменить фамилию на Сампрас — в честь одного из ведущих теннисистов мира.
Но в жизни всякое бывает, поэтому Крейг следил за Симпсоном от самого летного поля. Если бы Бретт поехал сразу домой, то он позвонил бы туда и попытался вытащить Симпсона из его норы под каким-либо предлогом. Но все это значительно осложнило бы дело.
Однако Симпсон в этот день не изменил любимой игре и появился на корте в назначенный час. Бретт отличался пунктуальностью.
Крейг проследил, как синий «бьюик» Симпсона медленно въехал во двор клуба, после чего Патрик отправился в небольшой бар неподалеку.
Он занял столик у окна, выходящего на дорогу, по которой должен был возвращаться домой Симпсон. «Теперь ты от меня никуда не денешься», — подумал Крейг. Он заказал пиво и легкую закуску.
Попивая пиво, Патрик наблюдал за дорогой. Он не смотрел на часы, у него было врожденное чувство времени.
— Пора, — наконец сказал он себе и, расплатившись с официантом, направился к выходу. Крейг забрался в свой «ягуар», завел мотор и рванул к стоянке теннисного клуба, где, по его расчетам, должен был встретиться с Симпсоном. Бретт был педантом, и все у него было расписано по минутам. И Патрик не ошибся в расчетах — он столкнулся с Симпсоном в дверях клуба.
— Бретт, какими судьбами?! — воскликнул Крейг, хлопнув по плечу теннисиста. — Невероятная удача, кажется, тебя сам Бог послал!
— Действительно, какими судьбами? Неужели ты увлекся теннисом? — удивился встрече Бретт.
«Главное — не переиграть», — твердил себе Крейг.
Они с Бреттом не были приятелями, но и черная кошка между ними не пробегала. Патрик после развода с женой никому не открывал свою душу. А что творится в чужой душе, его не интересовало.
— Нет, я проезжал мимо и подумал, почему бы не пропустить стаканчик пивка. Здесь неподалеку прекрасный бар.
— Патрик, ты же знаешь, что я противник употребления алкоголя за рулем.
«Чертов праведник. Легко рассуждать о вечных ценностях, когда у тебя есть богатые родители», — со злостью подумал Крейг, а вслух сказал:
— Пиво — это пустяки. Сейчас со мной могло такое случиться!
— А что могло случиться? — спросил явно заинтригованный Симпсон.
— У меня тормоза отказали. Жму на педаль — а машина идет как ни в чем не бывало. Потом, правда, все пришло в норму. Но мне не хочется рисковать. Может, подбросишь по знакомству?
— Давай лучше посмотрим твою машину. Я кое-что смыслю в тормозных системах. Вот, помню, был случай, у моей жены Ненси…
Патрик не ожидал подобного предложения от «чистюли Бретта».
— Извини. Лучше в другой раз. Я тороплюсь.
— Ну что ж, в таком случае, почему бы и не подбросить коллегу? — Симпсон распахнул дверцу «бьюика». — Садись.
— Ты меня просто спасешь. — Патрик сел на кресло рядом с водителем.
Машина плавно тронулась с места.
— У тебя завтра полеты? — спросил как бы между прочим Крейг.
— Да, я работаю в паре с Вилли.
— Держись с ним поосторожнее. Этот парень себе на уме.
— Отчего ты так ненавидишь полковника? — пожал плечами Бретт. — По-моему, прекрасный летчик. Что вы не поделили?
— Тебе же известна вся эта гнусная история. — Крейг помимо воли начал закипать. — Из — за этого проходимца меня лишили должности. Сейчас ты бы подвозил не простого офицера, а командира полка.
— А я всегда мечтал только об одном — летать! — попытался перевести разговор в спокойное русло Симпсон. — Командиром эскадрильи, полка или рядовым пилотом — все равно.
— Ты прав… Тормози! — внезапно закричал Крейг и тут же всадил шприц в бок Симпсона. Бретт успел нажать на тормоза и повалился вперед.
Крейг схватился за руль и съехал на обочину. Он перетащил Бретта на заднее сиденье, вытер рукавом пот со лба.
— Сожалею, приятель, но свое ты отлетал.
— Итак, что мы имеем на сегодняшний день? — Ренни посмотрел на Филлипс. Частный детектив отсутствовал по уважительной причине. Его дочь отмечала день рождения. Грег, правда, оставил телефон, по которому в случае необходимости с ним можно было связаться.
— Во-первых, миссис Шнайдер рассказала о частых отъездах Крейга. В последний раз он куда-то уезжал на прошлой неделе.
— Предположим, что он встречался с человеком из «Белой звезды».
— И встречался он в номере гостиницы, — подхватила Джейми. — Вероятно, в гостинице «Холидей», но где она расположена?
— Гостиницу я беру на себя. — Стикс, склонившись над столом, рисовал геометрические фигуры. Он утверждал, что ему так лучше думается. — Патрик уезжает из Нью-Йорка неизвестно куда, чтобы встретиться неизвестно с кем. Инструкции можно было получить и в Нью-Йорке, где легко затеряться.
— Что-то здесь не так, — наморщила лоб Джейми. Она постучала ручкой по столу. — Действительно, Крейг мог спокойно встретиться со связным в Нью-Йорке. Частые отъезды вызывают гораздо больше подозрений.
В комнате воцарилась тишина. Только слышно было, как работает в углу комнаты кондиционер.
Джейми щелкнула пальцами:
— Черт возьми, как я раньше не догадалась! Это же лежит на поверхности. Крейг собирается атаковать «Титаник» на своем самолете.
Стикс сразу уловил ход ее мыслей:
— Истребитель имеет определенный радиус действия. Значит, он может отправить «Титаник» к праотцам лишь тогда, когда тот будет подходить к берегам Америки.
— Надо выяснить радиус действия истребителя Крейга и график его полетов.
— С первым проблем не будет. А вот чтобы запросить график полетов, я должен объяснить, для чего это мне нужно.
— Проклятие! — Джейми откинулась на спинку кресла. Но тут же ее лицо осветила улыбка. — Я знаю, кто нас спасет. Этот человек раздобудет любую информацию, даже из администрации президента.
Стикс удивленно вскинул брови.
— Ты мне ничего о нем не говорила. Кто этот таинственный незнакомец?
— Так я тебе и сказала. Это мой источник, и тебе я его не выдам. Ведь ты никогда не выдаешь мне своих информаторов?
— Мне снова нечем тебе возразить.
— У тебя есть еще идеи?
— Есть одна. И надеюсь, она тебе понравится. — Ренни встал, подошел к Джейми, поднял ее из кресла и впился в ее губы поцелуем.
Подходили к концу вторые сутки плавания. Ничто не нарушало спокойствия. Океан дышал легко и ровно.
— Как вам эта игрушка? — спросил первый помощник Джек Нортон.
— В детстве я о такой и не мечтал, — улыбнулся Уитаккер.
— Нет, эта игрушка для взрослых, — блеснув белозубой улыбкой, заметил Нортон.
Этот крепыш сразу понравился Уитаккеру. Не строил из себя обиженного, хотя именно его, а не Винсента должны были назначить старшим помощником капитана. Но вместе с тем Нортон не заискивал перед начальством. В общем, держался на дружеской ноге, что нравилось Уитаккеру, который всегда был сторонником открытых отношений.
Отстояв вахту, Винсент неторопливо спустился в свою каюту. Он прилег на кровать, чтобы вздремнуть перед обедом. Но сон не шел к нему. Казалось, плавание проходило как нельзя лучше. И все же какое-то неприятное предчувствие не давало ему покоя.
Уитаккер перед плаванием внимательно осмотрел все судно. Точнее, его жизненно важные участки. При создании корабля были использованы последние достижения мировой технологии. Надо ли говорить, насколько были точны навигационные приборы, какие системы защиты охраняли покой пассажиров.
Корабль не мог столкнуться с айсбергом. Через год после гибели первого «Титаника» была образована служба слежения за ледяными полями. «Ледяные патрули» теперь ежедневно охотятся за айсбергами с помощью пяти огромных самолетов «Геркулес», вылетающих с острова Ньюфаундленд. Патрульные самолеты оснащены мощными радарами, способными обнаружить ледяные глыбы и в кромешной темноте, и в густом тумане.
У канадцев есть специальный спутник. Каждый айсберг получил порядковый номер, и карты с маршрутами следования айсберга имеются на всех судах, проходящих в опасном районе. После крушения первого «Титаника» ни один корабль не погиб из-за столкновения с айсбергами. И не было никаких оснований считать, что второй «Титаник» станет исключением в этом ряду.
Винсент где-то читал о депрессиях из-за постоянной переработки или стрессов. Оказывается, многим людям знакомо это состояние, когда невозможно отделаться от навязчивых мыслей, предчувствия страха. Так называемый синдром навязчивых состояний преследовал таких выдающихся людей, как Чарлз Дарвин или Уинстон Черчилль. Дарвин часто просыпался по ночам от необъяснимого страха. А Черчилль говорил своему врачу, что ему вовсе не хочется покидать этот мир, но неотвязные отчаянные мысли не выходят у него из головы.
Винсент тоже не мог объяснить своих страхов. В последнее время жизнь приносила ему больше радостей, чем огорчений. Его дочурки учились в престижном колледже. Он получил место первого помощника, о котором месяц назад даже не мечтал.
Нет, рационального объяснения его терзаниям не существовало. Лучше не обращать на эти предчувствия внимания, решил Винсент. И никому не рассказывать о своих страхах. Уитаккеру не хотелось, чтобы его считали паникером. Или хуже того — сумасшедшим, затесавшимся в команду.
Наверное, ему могла бы помочь бутылочка бренди, но во время рейса он не брал в рот спиртного. Его бы сразу отстранили от выполнения служебных обязанностей.
«Ничего, все будет нормально», — подумал Уитаккер, поднимаясь с кровати. Он переоделся в парадную форму и пошел обедать в ресторан.
Коренастый, невысокого роста специальный агент ФБР Джефф Куртнолл, глядя на невыспавшегося Ренни, с трудом сдержался, чтобы не отпустить едкое замечание по поводу очередной бурной ночи коллеги. Джефф придерживался старых моральных принципов. Он считал, что серьезные отношения возможны только в браке, освященном церковью. Он не одобрял гражданские браки, полагая, что их придумали мужчины, чтобы избежать ответственности. Как и не одобрял похождений на стороне. У Куртнолла и его жены подрастали три дочери. Все свободное время Джефф отдавал семье и, когда оказывался в ее кругу, был по-настоящему счастлив.
Тем не менее Куртнолл не вмешивался в сердечные дела своих коллег. Главное, считал он, чтобы личная жизнь не мешала выполнять работу.
Коллегам было известно, что Джефф мечтает о наследнике, и они часто иронизировали по этому поводу. Мол, когда, Джефф, сделаешь следующую попытку? Куртнолл только добродушно отшучивался.
Джефф был на семь лет старше Ренни. Он многое знал и многое умел.
— Как дела, Джефф? — входя в кабинет, спросил Стикс.
— Судя по шлейфу духов, который тянется за тобой, ты снова осчастливил малышку Джейми.
— Ну не такая уж она и малышка, — довольно хмыкнул Стикс, вспомнив горячие ласки журналистки. Он упреждающе поднял руку: — Молчи, я и так знаю, что ты хочешь сказать. Но повторяю, мне еще рано вить семейное гнездышко. Пока еще не из чего.
— Ну разумеется, у тебя же своя голова на плечах. Вот лучше познакомься с этим посланием. — Джефф протянул ему листок бумаги.
Стикс быстро пробежал глазами текст. В первых строчках сообщалось о гибнущем мире, погрязшем в пороке, предлагалось очиститься от скверны, далее шли угрозы. Очередная листовка какой-нибудь воинствующей секты, подумал Ренни. Но в конце письма была маленькая приписка, которая заставила его изменить свое мнение. «Второй «Титаник» должен погибнуть, как погиб первый. И это будет последним предупреждением человечеству. На все воля Божья. «Белая звезда».
Стикс оторвал взгляд от письма и посмотрел на Джеффа.
— Вот они и проявились.
— Признаться, это не принесло мне радости. Теперь мне кажется, что лучше бы «Белая звезда» до конца дней своих оставалась загадкой, — сказал Куртнолл. — Сейчас над оригиналом послания работают криминалисты. Возможно, что-нибудь обнаружат, хотя очень сомневаюсь.
— Итак, они берут ответственность за теракт на себя. Хотя никаких условий при этом не выдвигают.
— У «Белой звезды», как организации солидной, разработана целая программа. Сначала взрыв во время Олимпиады в Атланте, затем в крупнейшем универмаге, позже — крушение в метро с многочисленными жертвами. Суперлайнер «Титаник» должен стать венцом их деятельности.
— Да, программа с размахом. И что самое удивительное, пока ни одной осечки, — заметил Ренни.
— После крушения «Титаника» они пригрозят атомной катастрофой. И с ними придется считаться. — Джефф встал и прошелся по кабинету. — Хотя, убежден, до этого не дойдет. Деятельность «Белой звезды» должна оборваться именно на «Титанике», иначе ни мне, ни тебе здесь больше не работать. Кстати, ты не посоветуешь, чем утешить Джей Си?
Ренни наморщил лоб, изобразив мыслительный процесс.
Куртнолл кивнул:
— Понятно. В таком случае послушаем, что скажет шеф.
Патрик Крейг в этот день встал пораньше и приготовил для Джоя королевский завтрак, положив в миску мозговые косточки.
Сам же Патрик съел бутерброд с сыром, выпил кофе, затем принялся за шоколад. Перед полетами он всегда съедал плитку, чтобы «не дать мозгам засохнуть».
Сегодня Патрик следовал годами выработанному распорядку, только немного нервничал.
Собака ела на удивление вяло, долго пережевывая каждую кость.
— Что с тобой, Джой? — Крейг присел на корточки рядом с собакой. Потрепал колли по загривку. Джой посмотрел на хозяина тоскливым взглядом, от которого Крейгу стало не по себе.
Джой ткнул длинной мордой миску и перевернул ее. Затем понуро подошел к хозяину.
«В чем дело, Джой, ты так любил эти косточки? — мысленно спросил его Патрик. — Или ты предпочел бы стать бродячей собакой?»
— Собирайся, друг мой, сегодня я беру тебя с собой. — Крейг обращался с собакой как с человеком. — Собирайся!
Но что мог взять с собой его единственный друг?
Патрик надел на присмиревшего Джоя ошейник и повел его к машине. По пути они встретили соседку, миссис Шнайдер.
— Доброе утро, мистер Крейг.
— Здравствуйте, миссис Шнайдер, — отозвался Патрик.
— Сегодня Джой поедет с вами?
— Да, ему надо размяться, слава Богу, у меня выдалось свободное время.
— Счастливого дня, мистер Крейг.
— И вам того же.
Патрик вывел «ягуар» из гаража. Открыл дверцу. Джой прыгнул на заднее сиденье. Когда они поехали, собака смотрела не вперед, как обычно, а назад, туда, где остался дом, который вскоре скрылся за деревьями.
Крейг внезапно осознал, какую высокую цену ему предстоит заплатить за акцию возмездия.
— Ты простишь меня, Джой, ты простишь меня, — бормотал Крейг по дороге.
Он свернул на пустырь. Открыл дверцу машины и выпустил собаку. Джой, пробежав несколько кругов, покорно, смирившись со своей участью, подошел к хозяину.
— Прощай, друг! — Патрик сделал собаке укол. Затем бережно взял ее и положил в вырытую яму.
Спустя несколько минут он стоял у небольшого холмика, под которым покоился его верный друг.
— Ты простишь меня, Джой…
— А этот вечер тебя не разорит? — осторожно спросила девушка Виталия Лутовинова, когда они заняли столик в одном из лучших ресторанов Екатеринбурга.
— Наступит день, когда я смогу купить все рестораны города, — с американской улыбкой ответил Виталий. — Ты не забыла, какое событие мы сегодня отмечаем?
— Второе рождение писателя Лутовинова!
— А ведь точно подмечено! — воскликнул Виталий. — Можно сказать, что я становлюсь самим собой.
— По-моему, старый Лутовинов имел свою прелесть, — с легкой грустью вздохнула Саша. — Мне бы очень не хотелось, чтобы его испортили деньги и слава.
— Деньги и слава портят только дураков, — безапелляционно заявил Виталий. — Надеюсь, ты меня дураком не считаешь?
— О великий из великих, у меня и в мыслях не было считать вас… неумным.
— Охотно верю. Ну что ж, в таком случае пора заказать что-нибудь экзотическое. Ты уже просмотрела меню?
— Я полностью полагаюсь на ваш вкус и ваши финансовые возможности, о будущий владелец сети ресторанов.
Лутовинов, щелкнув пальцами, подозвал официанта и перечислил блюда и спиртные напитки, которые хотел бы видеть на своем столе. Затем, откинувшись на спинку стула, Виталий закрыл глаза:
— Неужели я и вправду вскоре стану сказочно богатым? — Он помолчал. — Если серьезно, то я теряюсь в догадках, зачем американцы затеяли это грандиозное расследование.
— По-видимому, ты и в самом деле им интересен, — предположила девушка. — Они хотят на тебе заработать.
— Нет, у меня такое ощущение, что причина не в этом. С какой стати, к примеру, они спрашивали, каких героев придумал я, а каких — Соболев?
— Они проверяют свою версию. Нельзя же быть таким подозрительным.
— Ты права. После соболевского обмана я стал сверхподозрительным и подозреваю без причины всех и вся.
— А станешь богатым — вообще никому не будешь доверять. Тебе будет казаться, что все только и помышляют, как у тебя украсть кусок.
— Да, большие деньги — большие проблемы. Но пока что я не богат, поэтому беспокоиться мне не о чем.
— Беспокоиться надо сейчас, когда появятся деньги, — до тебя уже будет не достучаться. Ты лишишься спокойствия.
— А разве те, у кого в кармане ни копейки, живут в спокойствии?
— Я другое спокойствие имею в виду, душевное.
— Не думаю, что все так однозначно. — Лутовинов помолчал, потом вдруг спросил: — А с Катей Шадриной ты давно знакома?
— Сколько себя помню. Она мне как сестра. Правда, у нас разные идеалы. Катьке, к примеру, нравится этот смазливый мальчишка Ди Каприо, а я его не выношу. За этим Лео она и помчалась на «Титаник». И как выяснилось, напрасно: он отказался от путешествия. Пожалуй, из-за этого красавчика мы чаще всего и ссорились. Конечно, со стороны это, наверное, выглядело смешно: две подруги чуть ли не дерутся из-за какого-то голливудского актера. Но так получалось, слово за слово и… пошло-поехало. Я доказывала, что он в подметки не годится Кевину Костнеру… Ой, проговорилась…
— Костнер мне тоже нравится, — успокоил ее Лутовинов. И тут же добавил: — Как актер, разумеется.
— Вот видишь. Сразу видно, что перед тобой образованный человек. А она… — Саша обреченно махнула рукой, будто в жизни еще не встречала более безнадежного случая.
— А как насчет местных кумиров? — полюбопытствовал Виталий.
— Эта информация содержится под грифом «совершенно секретно». Тебе доступ к ней запрещен.
— Я так и полагал, — не смог скрыть своего разочарования Виталий. — А если я использую свои гипнотические способности и прочитаю твои мысли?
— Только попробуй. Многого ты там все равно не прочитаешь, но на всякий случай спрячу свои мысли подальше, чтобы никакой Лутовинов до них не добрался.
— Этот проказник Лутовинов до Америки добрался…
Девушка мило улыбнулась.
— А теперь мы выпьем шампанское, — посмотрев ему прямо в глаза, сказала Саша. — Есть за этим столом мужчины?
— Есть! — рассмеялся Виталий, разливая по бокалам вино. — Жаль, конечно, что я не Кевин Костнер.
— А кто сказал, что ты хуже?
Глава подразделения по борьбе с терроризмом Джордж Сидней окинул подчиненных пронзительным взглядом из-под очков в роговой оправе. Стикс при встрече с шефом почему-то всегда вспоминал преподавателя математики в колледже, который осматривал класс, прежде чем вызвать кого-нибудь отвечать урок. И хотя математика была его любимым предметом, Ренни каждый раз невольно съеживался под этим буравящим взглядом.
Когда Куртнолл и Стикс расположились за столом, шеф резко произнес:
— Вляпались мы с вами, ребята, в историю. Вляпались так, что даже хвоста не видно. Или я не прав?
Ренни показалось, что Джей Си, как все звали начальника за глаза, с надеждой ждет опровержения. Мол, совсем нет, никуда мы не вляпались, шеф, все идет отлично. Но Куртнолл и Стикс молчали. Ренни не собирался ему рассказывать о догадках своей любовницы. Так и работу потерять недолго.
— За двадцать лет службы я еще никогда не находился в столь глупом положении. Да, именно глупом. Конечно, Вудфорд и психологи поработают над письмом, но что можно сказать по клочку бумаги? Да еще при дефиците времени.
Джей Си выглядел подавленным. Таким шефа они прежде не видели. Стикс, бросив на него сочувственный взгляд, неожиданно для самого себя произнес:
— У меня есть кое-какие наблюдения.
Джей Си медленно поднял на него усталые глаза. В них блеснул робкий лучик надежды.
— Слушаю, сынок.
— Вы, наверное, помните журналистку Джейми Филлипс. Она еще помогла нам…
Джей Си взмахом руки остановил его:
— Как я могу забыть эту фурию?
Стикс поморщился от такого сравнения, тем не менее продолжал:
— Так вот эта… э-э-э фурия, как вы изволили выразиться, втянула меня в одно фантастическое предприятие. Настолько фантастическое, что я до сих пор не осмеливался никому о нем рассказывать. Но сейчас надо цепляться за любую ниточку, которая может привести нас к раскрытию заговора.
Джей Си и Куртнолл с любопытством воззрились на Ренни, который шаг за шагом начал рассказывать о расследовании журналистки и ее гипотезе, подтвержденной несколькими удивительными совпадениями.
— Надеюсь, меня не ждет служебное разбирательство? — спросил в конце Стикс.
Джей Си пропустил последнюю фразу мимо ушей. Он сидел без движения, точно египетский сфинкс. Наконец шеф протер очки. Когда он водрузил их на тонкий нос, лицо его снова приобрело привычное начальственное, слегка надменное выражение.
— Это выглядит слишком фантастично, чтобы быть правдой, — заявил он. — Но чем черт не шутит… На всякий случай надо проверить гостиницы. А ты, Джефф, выясни, куда и под какой фамилией летал Крейг. Да, вот еще что. Узнайте график полетов на ближайшую неделю. Но осторожно, чтобы его не спугнуть. Если повезет, через этого аса мы выйдем на «Белую звезду». — Джей Си, отчаявшись, готов был поверить во что угодно.
— Запомни: ты — самая лучшая. Самая, самая! — шепнула ей перед выходом на подиум Таня Варламова. — Ты хочешь понравиться мужчине своей мечты…
Катя страшно волновалась. Она ничего не видела вокруг, не замечала скептических взглядов других манекенщиц, которые не сомневались в ее провале.
— С Богом! — подтолкнула ее Варламова к подиуму.
Катя, словно в тумане, вышла на освещенный софитами подиум. Ноги стали ватными. Она споткнулась и едва не упала.
— Я же говорила, не стоит рисковать, — злорадно прошипела Санта.
Таня и сама уже прокляла себя за излишнюю самонадеянность.
— Не дай Бог грохнется посреди подиума, — сжав пальцы, она с напряжением наблюдала за Шадриной.
У Кати внезапно мелькнула мысль, что она — словно канатоходец, идущий по тонкому тросу через пропасть. Одно неосторожное движение — и конец.
Оказавшись на подиуме, Катя прогнала прочь все свои сомнения. Она должна покорить зрителей. «Ах, вы думаете, что я провалюсь? А вот пройду и не закачаюсь».
Катя как заклинание повторяла: «Ты идешь только для Лео… Ты идешь для Лео… Ты идешь…»
Девушка, улыбаясь, дефилировала грациозно, высоко подняв голову. Ее движения были отточены, вызывающе дерзки и сексуальны. Она соблазняла всех и каждого. Любой мужчина считал, что именно к нему обращен ее обжигающий взгляд томных глаз.
На самом конце подиума она задержалась, покачивая бедрами, словно говоря, можете аплодировать и реветь от восторга. Да, я такая! Обратно она шла под нарастающий шум восхищенных зрителей.
— Возблагодарим Господа! — подняла глаза к потолку Таня Варламова. — Похоже, пронесло. — Конечно, она заметила недочеты в выступлении Екатерины, но публика — а это главное! — была в восторге.
— Не так страшен черт, как его малюют, — обняла счастливую девушку не менее счастливая Таня. — Быстро переодеваться. У тебя еще два выхода.
Чувственная русская понравилась залу, особенно его мужской части. Второе появление Кати на подиуме было встречено аплодисментами.
Санта заметно сникла. Профессиональные манекенщицы, поздравляя Катю с успехом, вместе с тем опасались: а не займет ли она их место?
— Тебе надо серьезно подумать о карьере манекенщицы! — бросила на ходу Таня, переживающая не только за Катю, но и за других девочек, демонстрирующих ее коллекцию.
В свой последний выход Екатерина Шадрина чувствовала себя на подиуме хозяйкой. Она послала в зал воздушный поцелуй и сорвала овации. Веселая Катя выгодно отличалась от холодных профессионалок, чьи заученные движения напоминали движения роботов.
Шадрина, игриво помахав на прощание зрителям, исчезла за занавесом. Она переоделась и теперь внимательно наблюдала за выступлениями манекенщиц. Зрители, подогретые вином, тепло встречали девушек, показывающих коллекцию «Римские каникулы» Тани Варламовой.
Катя отыскала глазами в зале Шавуазье. Он сидел во втором ряду. Ей показалось, что Лео тоже смотрит на нее. На лице мужчины светилась счастливая улыбка. Без сомнения, он был в восторге от представления.
После показа коллекции она спустилась в зал.
— Ну как? — с замиранием сердца спросила девушка.
— Ты — волшебница, очаровавшая зрителей. Это небывалый успех. Хотя другого я и не ожидал. Ничего подобного я раньше не видел.
— Тебе приходилось бывать на показах мод? — удивленно вскинула изящные брови Катя.
— Если честно, то нет, — ничуть не смутившись, ответил Леонид. — Я наслаждался этим зрелищем в первый раз. Но, — быстро нашелся он, — среди всех манекенщиц ты была лучшей.
— Ну, ты не специалист. К тому же знаком только со мной, а потому пристрастен.
— Никогда еще я не был так объективен, как сегодня.
Катя весело рассмеялась. Это был один из самых счастливых дней в ее жизни. Девушке казалось, что весь мир лежит у ее ног.
Сотрудники ФБР проверили аэропорты в Нью-Йорке и его окрестностях, но на след Крейга им выйти не удалось.
— Если этот парень и в самом деле вздумал отправить на дно «Титаник», то он должен вести себя осторожно, — заметил Куртнолл. — Что подтвердила проверка аэропортов.
Стикс согласно кивнул.
Позвонила Джейми. Она сообщила, что ее человеку не удалось узнать график полетов Крейга. Стикс успокоил ее:
— Мы уже все выяснили. Он вылетает четырнадцатого рано утром, когда «Титаник» будет подходить к берегам Америки. Лучшего места для нападения и не придумаешь. Он попытается потопить лайнер при заходе в порт под объективами крупнейших телекомпаний.
— Ренни, вам удалось найти отель, где останавливался Крейг? — спросила Джейми.
— С таким названием мы насчитали двадцать отелей в пятнадцати штатах. Проверка займет несколько часов.
— Что же тогда делать мне?
Стикс на секунду задумался. Действительно, что ей делать? И это спрашивает Джейми, которая привыкла опережать всех на шаг.
— Не знаю, Джейми. Ты и так сделала очень много. Поразмышляй над вопросом: зачем Крейг уезжал из Нью-Йорка? Боюсь, если мы не разгадаем эту загадку, то…
Через час после разговора с Филлипс позвонили из Джонстауна, городка под Питтсбургом. Из слов агента следовало, что владелец одного из отелей опознал Крейга по фотографии.
Ренни быстро проверил по компьютеру. До городка двести миль — меньше трех часов быстрой езды.
— Не исключено, что мы вышли на след этого аса, — сказал он Куртноллу. — Я к шефу с докладом.
Джей Си, выслушав Стикса, согласился, что тому надо немедленно ехать в Джонстаун.
— Ренни, а что, если «Белая звезда» разработала несколько вариантов нападения? В противном случае нам достаточно договориться об отмене полетов четырнадцатого апреля или изолировать Крейга до конца плавания «Титаника». Что, если летчик — лишь одно из звеньев тщательно продуманного плана?
— Не знаю, сэр, — откровенно ответил Стикс. — Надеюсь, в Джонстауне многое прояснится.
Когда показ закончился, зрители стоя приветствовали вышедшую на сцену Таню Варламову, автора коллекции «Римские каникулы». Таня, с огромным букетом в руках, долго раскланивалась. Ее забросали цветами. Но Таня не была все же уверена: получилось или нет. Что скажут профессионалы? Успех у публики, конечно, приятен, но гораздо важнее мнение коллег-модельеров, журналистов специализированных изданий.
Варламова страшно волновалась перед пресс-конференцией. Когда она пришла, небольшой зал был забит пишущей, снимающей, записывающей братией. Не было ни одного свободного места. Журналисты теснились в проходах. Похоже, маэстро Армани не ошибся: коллекцию ждал успех. Таня уже дала согласие на эксклюзивное интервью трем журналам — «Эль», «Космополитен» и «Вог». Но помимо корифеев, пишущих о высокой моде, в зале собрались журналисты из других массовых изданий.
Варламова понимала, что половина из них пришли сюда только для того, чтобы развеять скуку и передать хоть что-нибудь интересное в свои редакции. Плавание «Титаника» проходило на редкость спокойно. Таня выглядела эффектно в платье-комбинации из черного атласа с наброшенной сверху туникой из шифона.
Журналисты атаковали ее со всех сторон. Варламова едва успевала отвечать. Вопросы были самыми неожиданными.
— Ваша коллекция называется «Римские каникулы». Ее мотивы навеяны фильмом с одноименным названием?
— Признаюсь, я в восторге от этого фильма с очаровательной Одри Хепберн в главной роли. Мне хотелось показать женщину легкой, воздушной и в то же время сексуальной. Я считаю, что платья не должны быть слишком открытыми. Надо сохранить пространство для фантазии мужчины. Женщина должна оставаться для него загадкой, и прежде чем ее разгадать, он должен помучиться. Каждая женщина мечтает о том, чтобы за ней ухаживали, соблазняли, любили. Как модельер, я хотела помочь ей в этом.
— «Римские каникулы» — это эпизод в вашей биографии? После отдыха в Риме где вы будете делать свою следующую коллекцию?
— Пока не знаю, но следующая коллекция вряд ли будет называться «Весна в Париже», — ответила Таня, и журналисты довольно загудели.
— Джим Харлоу, «Гардиан». Как вам удается сочетать работу в доме маэстро Армани и свое видение развития моды?
— Хороший вопрос. Пользуясь случаем, хочу выразить свою огромную благодарность Джорджо Армани за поддержку и возможность работать в престижнейшем доме моды. Безусловно, я прислушиваюсь к советам маэстро, но, к чести Джорджо, он не навязывает мне своего мнения. Я же стараюсь, сохранив традиции, заложенные Армани, привнести что-то свое, присущее только мне, Тане Варламовой. Иначе не было смысла работать. Я не назвала бы это раздвоением личности, скорее это брак по расчету. Надеюсь, что наш союз получился гармоничным.
— «Фигаро». Как появилась идея устроить показ на «Титанике»?
— Эта мысль пришла в голову великому Джорджо Армани. Все еще раз убедились, что он неиссякаем на оригинальные идеи.
— Журнал «Топ-модель». — Варламова напряглась. От этого журнала всегда жди подвоха. — На показе вашей коллекции среди манекенщиц мы увидели прелестную дебютантку, о которой прежде ничего не слышали. Кто она?
Таня облегченно вздохнула.
— Это русская девушка, ее зовут Екатерина Шадрина. Надеюсь, она вскоре станет Екатериной Великой в области показа мод.
— Нельзя не признать, что, несмотря на отдельные мелкие недочеты, дебют ее прошел успешно. Мне показалось, что этой девочке была отведена особая роль?
— Да, мы искали новый, оригинальный ход и решили пригласить русскую девушку, которая смогла бы растопить сердца самых взыскательных зрителей. И как видим, не ошиблись.
— Раньше говорили: «Русские идут!» Чем вызвана активность русских модельеров на мировом рынке высокой моды?
— Я считаю, что русские уже не идут. — Таня выдержала эффектную паузу. — Они уже пришли. — В зале раздались аплодисменты. — И ваши аплодисменты говорят о том, что вы это одобряете. Русские внесли огромный вклад в мировую культуру. Не сомневаюсь, что и в области мод они способны добиться многого. У нас говорят, что русская женщина и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет.
— А зачем это ей нужно? — раздался среди тишины чей-то удивленный голос.
Все дружно засмеялись.
— Мне нравится, что наша беседа проходит в столь непринужденной обстановке, — сказала Варламова. Она знала, что журналисты любят, когда тешат их самолюбие. — Судя по вопросам, здесь собрались лучшие представители масс-медиа.
— И все же, почему таланты русских остаются невостребованными у себя на родине? Чем вызвана миграция за рубеж?
— Если самые красивые цветы посадить очень тесно, то они будут плохо расти. Каждый из цветков не должен мешать расти другому. Вот и получается: в России — тесно, на Западе — простор.
— Русское информационное агентство. Таня, когда вы покажете свою коллекцию на родине?
— Приятно на борту прекрасного лайнера встретить соотечественника. Конечно, я приеду в Россию. Сейчас ведутся переговоры, чтобы показать «Римские каникулы» в Москве нынешней осенью. Осталось согласовать детали. От себя скажу, что мне очень хотелось бы выступить не только в Москве, но и в провинции.
Ведущий поднял руку и заявил, что время пресс-конференции истекло. Таня устало откинулась на спинку кресла. И это испытание ей удалось выдержать с честью.
— Вы были просто великолепны, — подлетела к ней Санта Сисарелли. Ее черные глаза светились неподдельным восторгом.
— Спасибо, — поблагодарила ее Таня. — Я чертовски устала. Сейчас приму душ и завалюсь спать.
— Да, да, конечно, вам надо отдохнуть, — закивала головой, словно китайский болванчик, Санта.
«Похоже, я и вправду выиграла, — подумала Варламова. — Даже итальянка, забыв о своих кознях, восхищается мною. Надо надеяться, искренне. Итальянцы, как и русские, народ непредсказуемый».
Барни Малроби, совладелец небольшого отеля на окраине Джонстауна, встретил Стикса приветливо. Ренни сопровождали двое сотрудников из местного отделения ФБР, крепкие загорелые ребята, под метр девяносто ростом.
— Мистер Малроби, — сказал старший из них, агент Скотт. — Повторите ваш рассказ мистеру Стиксу. Он приехал из Нью-Йорка только для того, чтобы встретиться с вами.
Ренни пристально посмотрел на пожилого мужчину, который якобы опознал Крейга. Совладелец отеля «Холидей» суетился, то и дело доставал из кармана платок и смахивал им пот со лба.
«С чего бы ему так нервничать?» — спрашивал себя Ренни. Впрочем, ему был знаком этот тип людей, которые при встрече с представителями власти всегда волнуются, будто совершили ужасное преступление. На вид ему было лет пятьдесят. Тучный, с лысой головой, бегающими хитрыми глазками, Барни Малроби сразу не понравился Ренни.
— Этот парень приехал к нам третьего числа, — прочистив горло, проговорил Малроби. Он открыл нижний ящик в столе, достал книгу, отыскал нужную запись и повторил, будто сам не ожидал найти там подтверждение своим словам: — Да, третьего апреля.
— Хорошо, третьего апреля он прибыл в ваш отель. — Ренни с трудом сдерживал раздражение. Агенты наверняка просмотрели эту книгу. Пока все сходилось. Патрик Крейг уехал из дома ранним утром третьего апреля.
— Он выглядел точно так, как на вашей фотографии. Только был с бородой.
— С бородой? — сразу насторожился Ренни.
— Бороду легко приклеить, — заметил Скотт.
— Да, верно, — кивнул Стикс, но зерна сомнения зародились в нем. Конечно, можно наклеить бороду, усы, водрузить на нос очки, но все это больше походило на параноическую конспирацию. Хотя террористов из «Белой звезды», собиравшихся пустить ко дну корабль с двумя тысячами пассажиров на борту, вряд ли можно назвать нормальными людьми. — Какого он был роста?
— Примерно вашего, мистер э-э-э… — Малроби щелкнул пальцами.
— Стикс, — пришел ему на помощь молодой агент Джордан.
— Да, именно это я хотел сказать.
Ренни задумался. Крейг был на полголовы ниже его. Но Барни не стоял рядом с летчиком с рулеткой. А глаза могли его подвести.
— С кем он встречался?
— Получив ключи, этот парень поднялся к себе в номер. Пробыл там недолго, примерно полчаса. Спустился в холл, где купил газеты, после чего вышел на улицу. Через окно я видел, как он о чем-то оживленно говорил с мексикашкой. Потом они двинулись в сторону центра.
— Кто этот мексиканец? — Ренни буравил Малроби проницательным взглядом.
Толстяк, вцепившись в книгу записей гостей, нервно задвигал ею по стойке.
— Вы живете в небольшом городке, где почти всех знаете, — продолжил Стикс.
— Да, вы правы, я со многими здесь знаком. Но этого парня раньше не встречал, — сказал хозяин отеля. Лицо его пошло пятнами.
Ренни не сомневался, что Малроби пытается водить его за нос. Он решил использовать свой старый трюк.
— Мистер Малроби, вам приходилось раньше иметь дело с ФБР? — неожиданно резко спросил Стикс. Он спросил это таким тоном, будто ему было многое известно о проделках Малроби и сейчас он только проверяет его честность.
Скотт и Джордан изумленно переглянулись: когда их о коллеге из Нью-Йорка удалось все разузнать?
Хозяин отеля совсем сник. На него было жалко смотреть.
— Да, мистер…
— Стикс, — на этот раз подсказал ему сам Ренни.
— Да, мистер Стикс, но это было всего лишь досадное недоразумение. Меня быстро отпустили.
— Мне кажется, дело просто замяли. Но я могу сделать так, что мои друзья из ФБР будут снисходительны к вашим прошлым грешкам, если вы перестанете мне лгать. Не так ли, мистер Скотт?
— Совершенно верно, — поддакнул с готовностью агент. Он служил в ФБР недавно, поэтому методы работы Стикса явились для него откровением.
«Интуиция проверяется опытом, — подумал Ренни. — Только с возрастом начинаешь понимать, когда ей можно довериться, а когда — нет».
— Итак, вы видели раньше этого мексиканца? — продолжил он.
— Постойте… — Барни наморщил лоб, сделав вид, что пытается что-то вспомнить. — Черт, — взмахнул он руками, точно крыльями птица, — как я мог забыть. Ну конечно, его зовут Сэм Роуз. Простите, сегодня такой тяжелый день, голова раскалывается.
— И чем занимается Сэм Роуз? Надеюсь, он известен в округе не как коллекционер зажигалок?
Малроби тяжело вздохнул и чуть слышно произнес:
— Он приторговывает наркотиками, ну и девочку поможет подыскать на вечер.
— Сутенер и наркоторговец, — сделал вывод Ренни. — Меня радует, что к вам начинает возвращаться память. Итак, бородач и мексиканец направились к центру города. Что было дальше?
— Ну, бородач снял на ночь девчонку. Она ушла из его номера под утро. И так он развлекался три ночи подряд. Больше я ничего не знаю. Но разве это преступление, когда мужчина проводит ночь в отеле с приглянувшейся ему красоткой?
— Вы сказали, что он провел с этой шлюхой три ночи? — Ренни не интересовали связи Роуза и Малроби. Крейг — вот кто ему был нужен.
— Да, я же говорил об этом вашим коллегам, — казалось, еще минута — и Малроби упадет в обморок. Он лихорадочно листал книгу. — Вот и запись сделана…
Стикс прочитал запись. Действительно, постоялец, назвавшийся Куртом Хартфордом, съехал шестого числа. В это время Крейг выгуливал дома свою собаку.
— Барри, ты снова пытаешься нас запутать, — нажимал Стикс. — Почему ты не скажешь, что на самом деле он уехал пятого?
— Нет, мистер Стикс, — упорствовал Малроби, — он уехал шестого. Можете спросить у моей жены и обслуги. Я еще пошутил, что этот выносливый парень напоминает меня в молодости. Подумать только, три ночи без сна. А жена моя проворчала в ответ, мол, жаль, что молодость твоя безвозвратно ушла.
Появившаяся миссис Малроби подтвердила слова мужа, добавив к его рассказу несколько пикантных деталей. Этот неутомимый гость уехал шестого апреля, после чего здесь снова все заскучали. Впрочем, Ренни уже давно понял, что в этой гостинице Крейг не останавливался. Как профессионал, он просто довел дело до конца.
Стикс укоризненно посмотрел на ребят из Питтсбургского отделения. У него не было на них злости. Возможно, со временем они станут асами своего дела. Возможно… Ренни было только чертовски жаль потерянного времени.
— Мы полагали, сэр… — принялся оправдываться Скотт.
— Займитесь лучше Роузом, — мрачно распорядился Стикс, — хоть какая-то польза будет от нашего расследования…
«Пролететь двести миль за два с половиной часа, чтобы уличить мелкого торговца наркотиками!» — злился о Ренни, возвращаясь в Нью-Йорк.
— Крейг! — Сухощавый Вилли Маршалл сам окликнул его. — Ты, как всегда, болтаешься без дела. Почему бы тебе не заняться теорией полетов?
— Теорией я сыт по горло, — огрызнулся Патрик. — Вы должны дать мне настоящее дело. Как заходить на посадку, я усвоил еще в детском саду.
— Настоящее дело? — усмехнулся полковник. — Остается сожалеть, что я сегодня лечу в паре с Симпсоном, иначе показал бы тебе, как летают настоящие асы.
— Я хорошо знаю, как летают асы, но и как ты, Вилли, летаешь, мне тоже известно.
Полковник даже онемел на секунду от такой дерзости:
— Что вы себе позволяете, офицер Крейг? Как вы разговариваете со старшим по званию?
— Прошу прощения, сэр! — Крейг, щелкнув каблуками ботинок, вытянулся по стойке смирно.
Вилли, нахмурившись, направился в комнату для подготовки к полетам.
«Если моя уловка не сработает, то я ни черта не смыслю в людях», — проводил его взглядом Крейг.
Как выяснилось, он все-таки разбирался в людях. Через полчаса его вызвал к себе полковник.
— Ну что ж, капитан, у вас есть шанс отличиться. Вы мечтали о вылете с асом? Спешу вас обрадовать: будете работать со мной.
— Но, сэр… — сделал растерянный вид Патрик, это так неожиданно…
— Для меня тоже. Симпсон куда-то исчез. А полеты отменять нельзя.
— Разрешите идти готовиться к полету, сэр? — спросил Крейг.
— Готовьтесь, капитан, и как можно тщательнее.
«Ну что ж, посмотрим, кто выиграет наш спор, — подумал Крейг, надевая шлем. — Ты не знаешь, Вилли, какой сюрприз я тебе приготовил».
Патрик отдавал должное летному мастерству полковника: в учебных боях Маршалл частенько его побеждал. Но сегодня на стороне Патрика была неожиданность.
— Тебе конец, Вилли, — со злостью прошептал Крейг.
Техник помог ему устроиться в кресле истребителя-штурмовика. Таинственным голубым светом горела панель управления. Крейг с облегчением вздохнул. Полный боезапас.
— «Грозовое облако»! — услышал он в наушниках голос с пункта управления полетами. — Подтвердите готовность к взлету.
— Я — «Грозовое облако». Готовность к взлету подтверждаю.
— «Грозовое облако», взлет разрешаю.
— Вас понял.
Истребитель Крейга стоял на взлетной полосе за самолетом Вилли. Патрик включил двигатели на полную мощность. Самолет задрожал. Сначала двинулся самолет полковника. За ним начал разбег по взлетной полосе Крейг. Носовой амортизатор вздрогнул, истребитель легко покатился по полосе, набирая скорость.
Через несколько секунд легкие удары и подскоки от швов по бетонке прекратились, а шум двигателей стал не таким оглушающим и пронзительным. Истребитель Крейга взлетел.
— «Грозовое облако», я — «Шаровая молния», следуйте за мной, — послышалась в наушниках команда полковника Вилли.
«Не волнуйся, приятель, никуда я от тебя не убегу», — усмехнулся про себя Крейг.
Они набрали высоту двадцать две тысячи футов. Крейг ждал момента, когда они полетят над морем.
Через полчаса Маршалл скомандовал:
— «Грозовое облако», идем на снижение до тысячи. Покажи, на что ты способен.
— «Шаровая молния», вас понял, — откликнулся Крейг. — Я готов.
Они опустились на высоту тысяча футов и пошли над водой. Вилли помахал Крейгу крыльями, показывая, что начинает маневр. Полковник сделал боевой разворот и попытался зайти к самолету Патрика в хвост. Совершая эволюции и тем самым уклоняясь от атаки Вилли, Крейг опускался все ниже. Он шел над самой поверхностью океана. Отметки их самолетов должны исчезнуть с радаров. Впрочем, уже сейчас вероятность того, что истребители оставались в поле зрения наблюдателей, была очень невелика.
Крейг пропустил две атаки Вилли и услышал в наушниках издевательский голос полковника:
— «Грозовое облако», как самочувствие?
Полковник на мгновение расслабился, празднуя успех, чем сразу воспользовался Патрик.
«Побеждает тот, кто приходит к финишу первым!», — Крейг поймал самолет Вилли в прицел и нажал кнопку «пуск». Ракеты полетели в сторону полковника.
— Вот тебе и конец, Вилли! — торжествующе закричал Крейг. — Что, получил?!
Через несколько секунд обломки самолета полковника Вилли исчезли в океанских глубинах.
Всю дорогу до Нью-Йорка Стикс не мог успокоиться. Расследование зашло в тупик. У него не осталось ни одной зацепки. «Думай, Ренни, думай», — подхлестывал он себя.
Приехав в офис, Стикс, не заходя к себе в кабинет, направился с докладом к шефу.
— Сэр, след оказался ложным. Это был не Крейг, а мелкий торговец наркотиками и сутенер. Наши парни из Питтсбурга сработали на этот раз не очень четко.
Джордж Сидней не смог сдержать досады:
— Проклятие! Я все-таки надеялся, что мы зацепимся.
— Я тоже на это надеялся… — Ренни был страшно огорчен.
— Вы проверили все отели?
— Да. Но Крейга никто не опознал. По-видимому, этот счет за гостиницу попал к нему случайно.
Джей Си тяжело вздохнул:
— Жаль, что через Крейга мы не вышли на «Белую звезду». Теперь остается одно: связаться с авиабазой и отменить полеты Крейга под каким-нибудь предлогом. Хотя у нас на это нет оснований, если не принимать во внимание бестселлер русского писателя и сумасшедшую версию журналистки из «Дейли таймс». Если я расскажу о своих подозрениях, меня в лучшем случае лишат должности, а в худшем… я и думать не хочу… Это я по старой привычке проверяю все, пусть и самые бредовые версии. Опыт показывает, что иногда это срабатывает. Раз в десять лет, но срабатывает.
Ренни слушал монолог Джей Си, одновременно выстраивая в логическую цепочку последние события. Но ему не хватало какого-то связующего звена.
— Да, Ренни, не забудь приготовить отчет о поездке по всей форме, — сказал в конце разговора Джей Си.
При этих словах Стикс поморщился. Он ненавидел всякие отчеты. Ренни с мрачным видом зашел в свой кабинет.
«Куда подевался Джефф?» — с раздражением подумал он, хотя Куртнолл ничем ему не мог помочь. Джефф тоже занимался делом «Белой звезды». Он не блистал сверхоригинальными идеями, но у него была хватка бульдога. К тому же Джефф слыл прекрасным исполнителем, что было большой редкостью. Любой начальник подтвердит эти слова. Куртнолл ждал своего шанса до конца, и как только потенциальная жертва чуть-чуть утрачивала бдительность, он брал ее без лишнего шума.
Стикс быстро набрал на компьютере отчет о своей поездке в Джонстаун и распечатал его на принтере. Затем позвонил шефу и попросил принять его.
Когда Стикс вошел в кабинет начальника, тот с кем-то беседовал по телефону. Джей Си кивком указал подчиненному на кресло, а сам продолжил разговор. По односложным фразам нельзя было понять, о чем идет речь.
Наконец Джей Си положил трубку и пристально посмотрел на Ренни. Стикс понял, что произошло что-то чрезвычайное. Помолчав, словно осмысливая услышанное, начальник наконец медленно произнес:
— Крейг улетел!
— Как улетел?! — опешил Стикс. — Что значит улетел?
— Это значит, что он улетел. И больше ничего. Один из летчиков не явился на полеты, и Крейг заменил его.
— Черт возьми! — Стикс схватился за голову. Немного оправившись от потрясения, он уточнил: — Он вылетел один?
— Нет. Но предупредить его напарника о грозящей ему опасности вряд ли удастся. У них одна линия связи.
— По-моему, предупреждать уже некого. Если все это не цепь случайных совпадений, то Крейг расправился с напарником. Кто летел с ним в паре?
— Один из опытнейших летчиков, полковник Вилли Маршалл.
— Я ему не завидую. — Стикс достал из пачки сигарету, помял ее пальцами, положил обратно. — Прошу прощения, сэр, но у меня появились кое-какие соображения. Истребитель этого типа не обладает большим радиусом действия. Следовательно, Крейг, выпустив заряд в «Титаник», не успеет вернуться обратно.
— А кто сказал, что он собирается возвращаться? — Джей Си побарабанил пальцами по столу. — Судя по психологическому портрету Патрика Крейга, его ничто не в силах остановить. Он уже попрощался с жизнью и готов отправиться в рай. «Белая звезда» умеет обрабатывать людей. Этот террористический акт для Крейга — пропуск в бессмертие.
В этот момент снова зазвонил телефон. Джордж Сидней рывком поднял трубку:
— Да, да, я слушаю… Ясно, сэр… Конечно, сэр…
Закончив разговор, он сокрушенно развел руками:
— Все пропало. Ты был прав, Ренни. Слишком поздно… Они не успели его вернуть. Связь с самолетами оборвалась…
— Когда они вылетели?
— Полтора часа назад.
— Значит, ждать осталось совсем недолго. Неужели ничего нельзя сделать?
Таня Варламова медленно шла по палубе. Она испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, осуществилась ее заветная мечта. Она так стремилась к этому успеху. Сколько нервов и сколько бессонных ночей стоил ей этот триумф. И вот наконец она заявила о себе. И в то же время Тане было немного грустно от мысли, что все осталось позади и все надо начинать сначала.
Изрядно утомившись от назойливого внимания зрителей и журналистов, всей этой шумихи, Варламова искала уединения. Скрыться от всех, собраться с мыслями, поразмышлять, что делать дальше. В конце концов она победила и заслужила небольшой отдых. Чтобы прийти в себя, ей нужен час, не больше, а затем она позвонит домой в Италию и поделится радостной новостью с самыми близкими для нее людьми — мужем и мамой. Они помогали ей в трудную минуту, выводили из депрессии, верили в ее успех. И все-таки любовь в жизни женщины значительно важнее, чем любой профессиональный триумф.
Татьяна шла по палубе, надеясь отыскать укромное местечко на корабле, где ее никто не потревожит.
Когда она проходила мимо высокого мужчины, тот внезапно взял ее за руку. Вздрогнув от неожиданности, Варламова подняла на него изумленный взгляд.
— Ничто не меняет людей так, как слава. Знаменитый модельер, покоривший публику, не узнает старых друзей.
Нет, конечно же, Таня сразу узнала Дениса Демешкина, но встреча с ним на «Титанике» явилась для нее полнейшей неожиданностью.
— Какими судьбами? — спросила она.
— Я не мог пропустить показ твоей коллекции. — Демешкин, как всегда, был одет по последней моде. Костюм цвета поздней ночи от Кардена, белая сорочка, галстук в тон, дорогие ботинки крокодиловой кожи. На руке блестели часы «Ролекс» последней марки.
— Извини, но у меня сегодня был трудный день. Голова раскалывается.
— Я и говорю, что закружилась, — продолжал насмешничать Денис.
— Да, закружилась. — Варламовой не понравилось, каким тоном разговаривает с ней бывший любовник. У нее было сейчас одно желание: поскорее отделаться от него. — Не каждый день удается показать свою коллекцию на «Титанике».
— Тебе не идет, когда ты злишься, — благодушным тоном заметил Денис. — Ты совсем не изменилась. Заводишься с пол-оборота. — Он помолчал. — Мне понравилась твоя коллекция. Я искренне рад за тебя и приглашаю отметить это событие в тесном кругу старых друзей.
— Не люблю воспоминаний. Знаешь, когда приходит старость? Когда начинаешь жить воспоминаниями.
— По-твоему, я глубокий старик? — усмехнулся он. — Я часто вспоминаю то время, когда мы были вместе. Мне кажется, только тогда я был по-настоящему счастлив.
— Ты сам разрушил свое счастье, Денис Демешкин.
— Это я осознал позже, много позже. Если бы повернуть все вспять…
— Ты бы снова ушел к Светлане. Или ты уже разлюбил ее?
— Таня, не будь жестокой. Иногда мы не ведаем, что творим. Кстати, Света тоже здесь и горит желанием встретиться с тобой.
— Ну и пусть горит. Сомневаюсь, что Светка изменила отношение ко мне.
— Когда человек становится знаменитым, отношение окружающих к нему резко меняется. Словно грибы после дождя, у него появляются многочисленные друзья.
— Мизина наверняка возненавидела меня после моего успеха. Помнишь старый каламбур: ничто так не огорчает, как успехи друзей.
— А я-то надеялся, что со временем вы станете терпимее относиться друг к другу.
— С чего бы это? После того, что она мне сделала?.. — Варламова задохнулась в гневе.
— Тогда давай встретимся без нее, — предложил Денис.
— Честно говоря, не хочется. Что было, то прошло.
— Мы просто поговорим о твоей коллекции. Она удалась, но кое-что можно улучшить. И не забывай, что я один из тех, кто стоял у истоков твоей карьеры.
Таня на миг задумалась.
— Ну что ж, Демешкин, ты мне однажды действительно очень помог, так что надо отдавать долги. Если бы не Светлана, то я не встретилась бы со своим мужем Игорем и не добилась бы ничего в жизни. Так что кругом я тебе благодарна. Тебе и Мизиной.
— Ну и язва же ты, — неожиданно рассмеялся Демешкин. — Да я бы тебя ни на шаг от себя не отпустил, это точно.
— Раньше ты никогда не признавал своей неправоты.
— Человеку стыдно не меняться.
— А чем ты сейчас занимаешься?
— Я по-прежнему коммерсант. И добился определенных успехов в этой области. Покупаю и продаю одежду. В основном для состоятельных господ. Не против кое-что приобрести из твоей коллекции…
— А какое платье тебе больше всего понравилось? — не удержалась от вопроса Таня. Мнение Демешкина, проработавшего в модельном бизнесе, как ей казалось, целую вечность, много значило для нее.
— Об этом, Таня, ты узнаешь вечером.
— Ну ты змей-искуситель. Умеешь играть на слабых струнах.
— Я закажу столик на восемь.
— Вижу, вижу, на кого ты западаешь. — От Маши не укрылось, каким жадным взглядом Соболев пожирает манекенщицу за соседним столиком.
— В ней определенно что-то есть, — заметил Соболев. — Это прекрасный типаж для моего нового романа.
— Что-то я не понимаю, о каком романе ты говоришь? Уж не о любовном?
— Это будет эротический триллер, — рассмеялся Дмитрий. — Ты не возражаешь, если я приглашу девушку на танец?
— Я не ревнива. К тому же у нее очень симпатичный ухажер, так что вряд ли она ответит тебе взаимностью.
— Посмотрим, посмотрим.
— А тут и смотреть нечего. Все ясно как божий день.
— Твоей наблюдательности, Мария, можно позавидовать.
— А ты думал, что только писатели проницательны? Любая женщина заткнет за пояс в этом плане любого писателя. Так ты пригласишь девушку на танец?
— Уже иду. Да, кстати, как по-английски приглашают на танец?
Внимательно выслушав Машины инструкции, он решительно направился к соседнему столику. Переводчица с любопытством следила за его действиями. Дмитрий подошел к столику и произнес только что услышанные фразы. В ответ послышался дружный смех. Маша решила, что смеются над английским Соболева. Наконец манекенщица поднялась из-за столика, и писатель повел ее на площадку для танцев. Дмитрий был немного ниже стройной высокой девушки и смотрелся рядом с ней комично.
Естественно, Маше не могло понравиться, что ее любовник приударил за другой, но она понимала, что лучше не ограничивать свободу мужчины. Парадоксально, но только так можно его удержать возле себя. Маша видела, что за манекенщицей ухаживает красавчик, похожий на актера Ди Каприо. От таких не сбегают к начинающему лысеть самодовольному писателю, пусть он и автор международного бестселлера. В этом кону Маша наберет свои висты. Надо чувствовать, когда мужчине можно дать порезвиться, а когда попридержать. Но ни в коем случае нельзя лишать его иллюзии свободы.
Размышляя, Маша наблюдала за танцующими. Неожиданно рядом прозвучало:
— Разрешите?
Маша даже вздрогнула. Она увидела перед собой спутника манекенщицы.
— Вы говорите по-русски? — удивилась она.
— Меня зовут Леонид Шавуазье. Я француз, но с русскими корнями, или наоборот. Как вам будет угодно.
— Меня интересуют больше французы. Мария Стеклова к вашим услугам.
Когда они закружились в танце, Маша не сдержала любопытства:
— А чему вы смеялись?
— Ваш кавалер пригласил даму весьма своеобразно, смешивая английские и русские слова. А ведь Катя — из России.
— Из России? — изумилась Стеклова. — И вы давно с ней знакомы?
— Мы провели вместе несколько дней, но иногда мне кажется, что мы с ней знакомы всю жизнь, — признался Шавуазье.
— Неужели еще существует любовь с первого взгляда?
— А разве я говорил, что люблю? — вскинул бровь Шавуазье.
— К чему слова, достаточно посмотреть вам в глаза. Они так и сияют от счастья.
— Правда? — рассмеялся Леонид.
— Правда. А вы знаете, кто на вас похож?
— Мне понравилось, как вы задали этот вопрос.
— Так знаете или нет?
— Догадываюсь. А вы ни на кого не похожи.
Заметив, что Соболев бросает на них ревнивые взгляды, Маша обняла француза за шею и притянула к себе:
— Вы и вправду считаете, что я единственная и неповторимая?
— Я думаю, что это можно отнести к любой женщине.
Маша разочарованно вздохнула. В этот момент музыка умолкла и танцующие прошли к своим столикам.
— Похоже, ты неплохо провела время с французом, — недовольным тоном произнес Соболев.
— Как и ты с Катей, — парировала Маша его выпад.
Соболев в ответ пробормотал что-то себе под нос.
— Ты на каком языке говоришь? — улыбнулась Маша своей самой обворожительной улыбкой.
— Как это прекрасно встретить вдали от дома своих соотечественников, — примеряюще произнес Дмитрий.
— И скупая мужская слеза скатилась по его щеке. Оказывается, вы чертовски сентиментальны, писатель Соболев.
— Я все пытаюсь понять, почему я подошел именно к ней?
— А к кому ты еще мог подойти? Увидел симпатичную мордашку — и на всех парах к ней. А самые красивые девушки — русские.
— В этом я еще раз убедился, — кивнул Дмитрий. — А тебя, судя по всему, привлекают французы.
— Меня привлекают писатели. — Маша взяла его за руку. — Или у тебя появились сомнения на сей счет?
— Человеку свойственно сомневаться.
— Обещаю сегодня ночью развеять твои сомнения. — Девушка опалила Дмитрия таким страстным взглядом, что он сразу забыл об обворожительной русской манекенщице. Он вспомнил об их первой с Машей ночи…
Демешкин без особого энтузиазма сообщил жене, что вечером они ужинают с Таней Варламовой. Светка, естественно, устроила Денису сцену:
— Да ты с ума сошел, Демешкин! Ни за что не буду сидеть за одним столиком с этой стервой.
— Ради Бога, успокойся.
— Что ты говоришь? Успокоиться? Увидел бывшую любовницу и слюни потекли. Кобель несчастный.
— Я тебе сказал, успокойся. Не забывай о нем. — Денис показал рукой на ее округлившийся живот. — Твои переживания могут на нем отразиться.
— Ну ты наглец! Сначала говоришь, что намылился на ужин со своей бывшей любовницей, а потом призываешь меня не нервничать. Заботливый папаша, нечего сказать. Одну руку протягиваешь для рукопожатия, а другой вонзаешь кинжал в спину.
— Не стоит так драматизировать. Я хочу кое-что купить из ее коллекции. Мы неплохо заработаем на этой сделке.
Светлана молчала, обиженно поджав губки. Она понимала, что упрямый Демешкин своего решения не изменит. В конце концов она немного его поучила, так что можно отступить. Лучше не переигрывать.
— Тогда ужинай с ней сам, — пробурчала она.
Именно эти слова и хотел больше всего услышать от жены Демешкин.
— А она так хотела поболтать с тобой, — сделал огорченный вид Демешкин. — Не волнуйся, это будет деловой ужин.
Успокоившись, Светлана сказала:
— Прости меня, Денис, я была не права. Я где-то читала, что, забеременев, женщины становятся раздражительными…
— Ну что ты, солнышко. — Денис подошел и поцеловал жену в ямочку на шее.
Светлана, немного отстранившись от мужа, спросила:
— Она в самом деле хотела встретиться со мной?
— Кто?
— Кто, кто — Варламова.
— Она сказала, что горит желанием увидеться с тобой.
— Тогда мы пойдем в ресторан вместе. Самая большая роскошь, которую мы можем себе позволить, — это роскошь человеческого общения. Кто это сказал?
— Не помню.
— Я тоже. Но кто-то же сказал…
— Ну что ж, прекрасно. Ты пока переоденься к ужину, а я пойду прогуляюсь.
Демешкин едва сдержался, чтобы не выплеснуть на жену свое раздражение. «Черт бы ее побрал, эту клушу», — с неприязнью подумал он о жене. Хотя чем могла завершиться его встреча с Варламовой? Она замужем, причем удачно, он — женат. Конечно, в нем жили воспоминания о тех незабываемых днях, но правильно говорят: нельзя в одну воду войти дважды.
И все же в глубине его души жила надежда, что не все еще потеряно и любовь можно вернуть. Разрыв с Таней был трагической ошибкой. Даже занимаясь любовью с женой, он, закрывая глаза, представлял Таню. Это было настоящим наваждением. Он целовал Светлану, а представлял, что целует Таню. И вот сейчас страсть разгорелась в нем с новой силой.
И зачем он женился на Мизиной? Поддавшись мимолетному настроению, он просто сглупил. Его заманили в ловушку, а он слишком поздно это понял.
Но была ли дочь Тани и его дочерью? Этот вопрос не давал ему покоя. По срокам все сходится. Только Варламова знала ответ на этот вопрос. Денис вспомнил, что, когда в конце века ученые нашли способ определять отцовство по слюне ребенка, женщины всего мира устроили самую настоящую бучу: муж любой из них теперь мог направить в конверте пробы в институт и выяснить, является ли он отцом ребенка. Демешкин почему-то был в этом споре на стороне женщин.
Светлана не знала, что на «Титанике» будет показывать свою коллекцию Варламова, иначе ни за что бы не согласилась отправиться в путешествие. Мизина считала, что Таня причинила столько страданий ее обожаемому Денису, не говоря о ней самой, что с Варламовой нельзя поддерживать отношений. Демешкин долго оправдывался, что появление Варламовой на корабле стало и для него неприятным сюрпризом. Жена ему, естественно, не поверила. Денис был педантом и всегда досконально изучал программу предстоящих развлечений. Даже меню он читал от корки до корки.
Денис надеялся встретиться с Таней наедине. Однако Светка испортила ему обедню. Теперь жди скандала!
— Можно сбить его ракетой.
— Не тебе объяснять, Ренни, что самолет-невидимку по технологии «Стеллс» обнаружить практически невозможно.
— Ирония судьбы, — усмехнулся Стикс. — Чем изощреннее мы делаем оружие, тем труднее его использовать по прямому назначению.
В кабинет вошел Джефф Куртнолл.
— Сэр, похоже, удалось обнаружить кое-что интересное, — без предисловий начал он.
— Что у тебя? — спросил Джей Си.
— Мы раскрутили бармена заведения, где любил бывать Крейг. Обычно летчик брал парочку кружек и потягивал пиво в одиночестве. Но несколько раз к нему подсаживались люди. Возможно, случайные. Так вот, бармену запомнилась одна странная фраза: «Лайнер пойдет ко дну под тяжестью кленовых листьев».
— Остановись, Джефф, — прервал его шеф. — Крейг уже в воздухе. Он занял место заболевшего летчика. Полковник Маршалл, летевший с ним в паре, не вышел на связь…
— Неужели мы опоздали? — не мог поверить Куртнолл.
Джей Си, оставив без внимания вопрос подчиненного, задумчиво произнес:
— Действительно, необычная фраза. «Лайнер пойдет ко дну под тяжестью кленовых листьев»…
— Бармену врезалась в память эта фраза, — кивнул Куртнолл. — При этом Крейг засмеялся тихим зловещим смехом.
— Бармен не запомнил, с кем сидел тогда Крейг?
— Нет. Они расположились в самом темном углу заведения. Крейг — постоянный клиент, а того парня он раньше не встречал, поэтому и не запомнил. Бармена можно понять, разве всех упомнишь…
— Кленовые листья… — повторил до этого молчавший Стикс. — Но это же… Канада.
Джей Си и Куртнолл уставились на него.
— Если бы Крейг потопил «Титаник», то нам давно бы сообщили об этом, — продолжал рассуждать Стикс.
— Верно, Ренни. Крейг исчерпал запас горючего, а это значит… — Джей Си умолк.
— Это значит, что оба самолета разбились, — закончил его мысль Стикс. — Но почему Крейг не атаковал корабль?
— Об этом я хотел узнать от вас, — заметил воспрянувший духом Джей Си. — За что вам платят деньги, черт возьми?
— Прошу прощения, сэр, но у меня есть несколько версий, — изрек Ренни. — Первая. По неизвестной причине в море упали оба самолета. Такой исход маловероятен. Версия вторая. Крейгу не хватило горючки, и он, уничтожив самолет напарника, не дотянул до лайнера. Надо будет связаться по этому поводу с руководством авиабазы. Есть еще третья версия, на мой взгляд, наиболее вероятная. Патрик Крейг не погиб, а, сбив полковника Маршалла, приземлился на одном из неизвестных аэродромов. Учитывая, что его самолет исчез с радаров, этого нельзя исключать.
— Но почему Крейг решил действовать именно сегодня? — спросил Куртнолл.
— Мне кажется, он хотел отомстить полковнику Маршаллу, — пожал плечами Ренни.
— Необходимо срочно выяснить, где приземлился самолет Крейга. Свяжитесь с ВВС, — обратился Джей Си к Куртноллу.
— Да, сэр. Судя по всему, его следует искать в Канаде.
С этим никто не стал спорить. Все выглядело логично. Именно поэтому им не удалось найти отель, где останавливался Крейг. Кому придет в голову искать отель в соседней стране?
— Итак, Куртнолл контактирует с ВВС. А ты, Ренни, первым же рейсом вылетаешь в Канаду. Я сейчас же позвоню в Вашингтон и обо всем договорюсь с руководством. Местные власти окажут тебе содействие. Скорее всего Крейг спрятался где-то на побережье.
— По-моему, сэр, будет справедливо, если со мной полетит Джейми Филлипс.
— Не думаю, что это хорошая идея…
— Благодаря Филлипс мы вышли на Крейга, — горячо возразил Стикс. — Считаю, что она может быть полезна в Канаде.
— Хорошо, пусть будет по-твоему. В конце концов именно ты отвечаешь головой за успех операции.
Джефф рассмеялся:
— Если дело и дальше так пойдет, то нас вскоре отправят на покой — агентов ФБР заменят русские писатели и пронырливые журналистки.
Ренни пропустил мимо ушей этот выпад. Он почувствовал некоторое облегчение. Если бы он не взял Джейми с собой, она в лучшем случае убила бы его.
В своем кабинете Стикс сразу сел за компьютер. Он нашел карту Канады, расписание рейсов до Оттавы. Там его должны встретить канадские коллеги. Получив от них информацию, он пересядет на самолет местной авиалинии и доберется до места. В каком из отелей спрятался Крейг? Это предстояло выяснить канадцам.
Ренни позвонил в аэропорт и зарезервировал два места на ближайший рейс в Оттаву. В его распоряжении оставалось два часа. Он набрал номер Джейми.
Филлипс с восторгом встретила идею поехать в Канаду, где развернутся решающие события в этой захватывающей дух истории. Ренни и не ожидал от нее другой реакции: если Джейми что-то взбредет в голову, остановить ее невозможно.
Только теперь, когда самое трудное осталось позади, Таня вспомнила, что плывет не на простом корабле. Она просмотрела несколько фильмов о гибели «Титаника», но большого впечатления они на нее не произвели. Даже фильм Камерона, собравший почти всех «Оскаров». Все было сделано красиво, с размахом и в то же время с точным расчетом: вот здесь зрители должны улыбнуться, здесь всплакнуть, здесь испугаться. Тане фильм показался искусственным, сработанным на непритязательный вкус. И все же с этим фильмом у нее были связаны приятные воспоминания. Она смотрела его вместе с Игорем после долгой разлуки.
Варламова вошла в зал ресторана. В таком же зале, обставленном мебелью в якобитском стиле, когда-то обедали состоятельные господа, путешествующие на борту погибшего «Титаника». Таня ощутила благоговейный трепет, точно прикоснувшись к чему-то давно забытому, таинственному и тревожному. Похожие чувства она испытывала в детстве, когда случайно обнаружила старую шкатулку прабабушки на чердаке. Таня не надеялась найти в этой шкатулке сокровище, в противном случае ее не хранили бы на чердаке. Затаив дыхание, она открыла потрескавшуюся от времени коробочку. Среди писем и каких-то бумаг в ней были скромные серьги, колечко с бирюзой и небольшой серебряный крестик.
С этим крестиком Таня никогда больше не расставалась. Она носила его в школу в портфеле, так как в то время иметь крестик считалось дурным тоном. И только поступив в институт, Таня стала носить крестик на шее.
Варламова подумала, что «Титаник» — как та старая шкатулка, открытая после долгих лет забвения. От этой мысли становилось неуютно на душе. Если бы не показ коллекции, она ни за что на свете не отправилась бы в плавание на этом корабле.
Варламова наконец заметила Демешкиных. Прекрасно зная характер Светки Мизиной, она не сомневалась, что Денис придет не один. Таня была готова к встрече с бывшей подругой. Она пришла в ресторан в шикарном декольтированном платье цвета фукси, отделанном по лифу стразами. Боковой разрез открывал волнующий изгиб изящной ножки.
Варламова подошла к столику и поздоровалась. Мизина изобразила на лице подобие улыбки. Таня улыбнулась в ответ, словно ей было ну очень приятно встретить здесь Светку. Денис встал и, подвинув стул, помог ей сесть за стол.
«Какого черта я пришла сюда?» — подумала Таня. Придется весь вечер притворяться и фальшивить, чего она не выносила.
— Давайте, красавицы, отметим встречу старых друзей, — засуетился Денис.
— Даже не верится, что мы не виделись целых два года после финала конкурса.
— Да, после твоей первой громкой победы, — заметила Мизина. — Я даже запомнила название: международный конкурс молодых дизайнеров одежды «Смирнофф фэшн авардз».
— Твой английский по-прежнему оставляет желать лучшего, — усмехнулась Варламова.
Что-то новое, незнакомое появилось в лице Мизиной. Тане стало все ясно, когда та приподнялась. Светка была беременной. Варламова подумала, что Мизина намеренно продемонстрировала ей свой округлившийся живот. Она словно хотела подчеркнуть, что не просто любовница Демешкина, а его законная жена.
— Вы ждете ребенка? — спросила Таня, лишь бы что-нибудь спросить.
— Ты заметила? — притворилась смущенной Светлана. — Да, мы ждем наследника, — с гордостью погладила она свой живот.
— Сын — это прекрасно, — безучастно кивнула Таня.
Мизина пристально посмотрела на нее и принужденно рассмеялась:
— Только поэтому мне пришлось отложить на время свои наполеоновские планы.
Тем самым Светлана давала ей понять, что, если бы не беременность, она давно бы обскакала Таню и на «Титанике» показывала бы моды не Варламова, а она, Демешкина.
Таня не стала спорить с ней. Она принялась за салат из омаров, и снова укорила себя за то, что пришла в ресторан. Внезапно Варламова поймала себя на мысли, что рассчитывала провести вечер с Денисом наедине. Когда она увидела Светку, у нее было одно желание — вызвать у бывшей подруги зависть к своему успеху.
Однако беременность госпожи Демешкиной изменила ее планы. В конце концов прошлого не вернешь, а беременной женщине лучше не нервничать. Таня неожиданно для себя даже приободрила Светлану:
— Не волнуйся, ты еще наверстаешь, у тебя все впереди. Ребенок — это главное предназначение женщины.
«Что я несу? — ужаснулась Варламова. — Осталось только сказать, что дети — наше будущее».
— Легко об этом говорить, когда работаешь в доме Армани и выставляешься на «Титанике», — выдала себя Мизина.
— Таня права, у тебя еще все впереди, — вступил в разговор Денис. — Ты же у меня умница.
Варламову передернуло от этих слов. Не хватало еще выслушивать их сюсюканье. Таню так и подмывало сказать Мизиной, что пока та строила ей козни, она ждала Катюшку. Но сдержалась. Ни к чему вспоминать о ребенке Демешкина, хотя Таня считала его своим и только своим. Глупо самой нарываться на скандал.
И Таня промолчала.
Денис взял инициативу в свои руки:
— Позвольте поднять бокал за успех русского модельера Варламовой.
Светлана тоже подняла бокал:
— За тебя, Таня.
«Молчала бы лучше», — подумала Варламова, а вслух произнесла:
— Ваша поддержка мне особенно дорога.
Денис из кожи лез, чтобы разговор не выходил за рамки приличий, проявляя чудеса дипломатического искусства.
— Как твой ребенок? — спросила из вежливости Светлана.
— У меня прекрасная дочурка, — отозвалась Варламова. — Сейчас она с Игорем и моей мамой в Италии.
Некоторое время они молчали, каждый думая о своем. И снова нарушил молчание Денис:
— Мы еще не выпили за тех, кого с нами сейчас нет, но кто нам дорог.
Мизина плеснула себе минералки. Таня выпила шампанское. Разговор явно не клеился.
Внезапно Света, поморщившись, схватилась за живот:
— Ой, что-то мне нехорошо. Здесь так душно. Мне нужно на воздух.
Варламова сразу разгадала уловку бывшей подруги и была ей даже за это благодарна.
— Да, да, конечно, — заволновался Денис Демешкин, подлетая к жене. Затем он обратился к Тане: — Ты подожди, мы сейчас вернемся. Это у нее бывает.
— Нет, лучше нас не жди, — проговорила слабым голосом Света. — Не думаю, что это быстро пройдет. Ты уж прости нас…
— Ничего страшного. Я как раз собиралась уходить. У меня назначено интервью с журналистом из «Космополитен».
Мизина на миг замерла, но затем, тихонько постанывая, побрела к выходу. Денис виновато посмотрел на Варламову.
— Все в порядке, — ободряюще улыбнулась она ему. — Главное, береги жену.
— Может, еще встретимся? — с робкой надеждой спросил он. — Мы так и не поговорили о твоей коллекции.
— Как-нибудь в другой раз. Сейчас у меня нет настроения. Извини, тебя ждет жена, а меня журналист.
— Да, да, конечно… — Он тяжело вздохнул, затем подозвал официанта и расплатился. — Таня, мы еще встретимся.
— Поживем — увидим…
Денис, не оглядываясь, бросился догонять жену. «Вот так и два года назад он ушел от меня», — с легкой грустью подумала Таня.
После танца Екатерину Шадрину было не узнать. От ее радостного и игривого настроения не осталось и следа. Она хмурилась и на вопросы Леонида отвечала односложно.
— Что случилось? — обескураженно спросил Леонид. — Господин Соболев тебя чем-то обидел?
— Нет, все нормально.
— Тогда объясни, что с тобой происходит. Только что ты была веселая и общительная, а сейчас сидишь точно бука.
— Никакая я не бука. Нельзя же все время улыбаться, точно заведенная…
— Неужели ты приревновала меня к этой девушке? — наконец догадался он.
— Ничего подобного. Мне-то какое дело до вашего тесного знакомства.
— Ну не такого уж тесного, — протянул Леонид. В его глазах прыгали веселые чертики. — А вот вы с этим писателем…
— Что мы с писателем? — встрепенулась девушка. — Ну, договаривай.
— Могли бы вести себя… э-э-э… поскромнее. Увидев тебя в объятиях этого сочинителя бульварных романов, я почувствовал, как кровь у меня закипает в жилах, еще секунду — и я устроил бы грандиозный скандал. Отелло был бы по сравнению со мной мальчишкой. Но… в этот момент музыка кончилась…
Катя заметно повеселела:
— Ты и вправду готов был броситься?
— Не то слово. Я бы разнес весь этот ресторанчик к этой, как ее…
— Чертовой матери, — подсказала Катя.
— Вот именно…
Девушка засмеялась. В этот момент зазвучал тягучий блюз и они пошли танцевать.
Стикс заехал за журналисткой в офис издательства. Джейми выбежала через несколько минут с легкой сумочкой, переброшенной через плечо. Ренни, нахмурившись, окинул девушку придирчивым взглядом.
— Что-то не так, Ренни? — всполошилась Филлипс, машинально разглаживая невидимые складки на пальто и поправляя прическу.
— Я думаю, что твое легкое пальто — не лучшая одежда для путешествия в холодную Канаду, К тому же мне не нравится, что оно светлое, — проворчал Ренни.
— В Канаде можно купить другое, — сказала, постукивая носком ботиночка, Джейми. — Хотя не понимаю, почему тебе не нравится белый цвет. Или ты собираешься искать Крейга в заброшенной шахте? К тому же у меня есть теплый свитер.
— У тебя на все готов ответ.
— Тебе от этого плохо?
— Нет. Но все же… — Ренни сокрушенно махнул рукой. — Ладно, пошли.
Перелет в Оттаву занял совсем немного времени. В аэропорту их встретил представитель канадской секретной службы.
— Александр Смолински, — представился он. Это был мужчина лет сорока, высокого роста, широкоплечий. — Как долетели?
Ренни пожал ему руку:
— Прекрасно.
— Пойдемте, нас ждет машина. По дороге поговорим о делах.
Когда они сели в «лендровер», Ренни спросил:
— Вам удалось что-нибудь раскопать?
— Да, — кивнул сидевший за рулем Смолински. — Всего с названием «Холидей» в Канаде шесть отелей. Два из них — на севере. По одному в Квебеке и Монреале. И наконец, еще два — на побережье Атлантического океана. — Смолински остановился у светофора. — Мы заказали вам номера в гостинице.
— Жаль, что не в одном из «Холидеев», — встряла в разговор нетерпеливая Филлипс.
Ренни укоризненно посмотрел на нее.
— Неизвестно, как долго продлится проверка, — заметил канадец. — Сейчас мы отправимся в управление, куда должны передать сообщения наши агенты. Возможно, все прояснится в ближайшее время.
Смолински провел американцев в свой кабинет, а сам ненадолго отлучился. Унылая секретарша принесла кофе с бутербродами. Прежде чем уйти, она окинула гостей любопытным взглядом.
Вернулся Смолински.
— Пока ничего, — сказал он. — Наши люди поработали в Квебеке и Монреале. Этого Крейга там никто не опознал. Подождем сообщений с побережья.
Они пили кофе и ждали звонка. Но когда телефон зазвонил, все вздрогнули от неожиданности. Так всегда бывает, когда чего-то с нетерпением ждешь.
Смолински рывком снял трубку. Поговорив по телефону, он сообщил американским гостям:
— Увы, в трех других отелях на след Крейга выйти не удалось. Остался один — тот, что на Атлантическом побережье. — Смолински помолчал. — А если он сбежал не в Канаду, а, скажем, в Мексику?
— Мы его и там найдем, — невозмутимо отозвался Ренни.
Джейми поняла, что канадец не посвящен в детали операции. Ему дали задание найти некоего опасного преступника по фотографии. О «Титанике» и самолете Крейга Смолински ничего не известно.
— А если его не окажется и в этом отеле? — занервничала она. — Вашим людям можно доверять?
Смолински удивленно посмотрел на девушку, но затем спокойно произнес:
— Система поиска давно отработана. Люди действуют строго по инструкции. Они опрашивают весь обслуживающий персонал. Так что ошибка исключена.
Джейми начала ходить взад-вперед по комнате. Мужчины наблюдали за ней. Наконец канадец не выдержал:
— Джейми, вы действительно работаете в ФБР?
— А что вас смущает?
— Для профессионального агента вы слишком беспокойны.
Джейми смутилась.
— Вы правы, я сильно нервничаю. Но на этого Крейга я потратила столько сил и времени, и вот, когда казалось, что он попался в расставленные сети, его и след простыл.
— Ее можно понять, Александр, — вступился за девушку Стикс. — Несколько бессонных ночей, постоянные стрессовые ситуации. Признаться, я тоже волнуюсь, но нам, мужчинам, по своей природе суждено скрывать свои эмоции.
— Да, конечно, — кивнул Смолински. В этот момент снова зазвонил телефон. Но и в последнем «Холидее» Крейга никто не опознал.
Джейми растерянно посмотрела на Стикса. Он, как и положено мужчине, ничем не выдал своих эмоций, его лицо было бесстрастно. Смолински развел руками:
— К сожалению, и там он не останавливался. Не знаю, что еще предпринять…
— Вы прекрасно поработали, — нашел в себе силы поблагодарить его Стикс.
— Вот мой телефон. Если прижмет, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, — сказал Александр Смолински. — А сейчас вас отвезут в гостиницу. Кстати, самолет в Нью-Йорк вылетает утром.
Френсис не спеша прогуливался по палубе. Навстречу ему шла русская манекенщица, покорившая публику на вечернем показе. Его удивило, что она была одна. Почему бы не воспользоваться случаем? — подумал он. Не исключено, что завтра девочка станет настоящей звездой подиума. В этот момент к ней подошел мужчина. Они начали о чем-то оживленно разговаривать.
«Была не была», — решил Френсис и направился к Шадриной.
— Прошу прощения, — начал Роберт. — Я корреспондент газеты «Дейли таймс» из Нью-Йорка. Буду вам очень признателен, если вы ответите на несколько вопросов.
Катя обратилась за помощью к своему кавалеру.
Френсис никак не ожидал, что Катя не говорит по-английски.
— Она согласна, но при условии, что интервью не будет долгим.
— О’кей, не больше десяти минут, — кивнул Френсис. — Итак, мисс Шадрина, вы ожидали такого триумфального выступления?
— Я бы не назвала свое выступление триумфальным. И вообще, я случайно оказалась на подиуме.
— Сомневаюсь, что Джорджо Армани мог выпустить на подиум «случайную» манекенщицу. Вы явно скромничаете. Не удивлюсь, если у вас заключен эксклюзивный контракт с домом Армани.
Катя озадаченно смотрела на Френсиса:
— Вы меня не поняли. Я и вправду оказалась на показе мод случайно. Просто заболела одна из манекенщиц, ей срочно понадобилась замена, и Таня Варламова, увидев меня на палубе во время прогулки, предложила попробовать свои силы.
— Вы не шутите? — Френсис почувствовал, что из этого интервью можно сотворить небольшую сенсацию. Девушка с улицы становится знаменитостью. Золушка превращается в принцессу. Читатели любят душещипательные истории.
Катя прикусила губу. Не сболтнула ли она чего лишнего? Леонид же рассмеялся, когда Френсис поинтересовался ее контрактом с Армани. Катя не походила на звезду — холодную, далекую, недоступную, связанную по рукам и ногам деловыми обязательствами. Девушка недовольно посмотрела на него:
— Что здесь смешного?
— Нет-нет, ничего. — Он сделал серьезный вид.
— А в каком агентстве вы работали? — не сдавался журналист.
— В агентстве? — на миг задумалась Катя. — Ни в каком! Я самородок.
Американец был окончательно сбит с толку. Похоже, он не поверил ей и, покачав головой, спросил:
— Если я вас правильно понял, то это ваш первый крупный показ?
— И не только крупный, но и мелкий.
На этот раз Катя тоже не удержалась и рассмеялась своим звонким смехом.
Тогда на помощь ей пришел Леонид:
— Я понимаю, что в это трудно поверить, тем не менее факт остается фактом: Катя впервые в жизни вышла на подиум. Раньше ей не приходилось заниматься показом мод. Она немного играла в театре, да и то самодеятельном.
— Вы меня разыгрываете, — погрозил им шутливо пальцем журналист. — Вы, русские, веселый народ, особенно когда выпьете водку.
Катя прыснула. Лео с озабоченным видом почесал в затылке:
— Какие вам еще нужны доказательства?
— Это слишком невероятно, чтобы в это поверить. Я не первый день живу на земле…
— Но и мы не вчера родились, — вставил Леонид. Мужчины переглянулись и дружно захохотали.
— С вами не соскучишься, — справившись со смехом, проговорил Френсис. — В конце концов я спрошу об этом госпожу Варламову. Лучше давайте продолжим…
После интервью Катя направилась к себе в каюту и вдруг увидела свою гетеру Марину Серебрякову.
— Ой, Марина, ты здесь! — невольно вырвалось у нее.
— А где мне еще быть? — повела плечиками девушка. — Вот мое место согласно купленному билету.
— Просто ты где-то пропадала. Не ночевала даже…
— Я же не спрашиваю, чем ты занималась со своим французом.
Катя покраснела.
— Ничем мы таким не занимались. Просто гуляли.
— Что значит гуляла? Сколько можно мужика мариновать. Он тебя обслуживает, угощает, выгуливает, надо и честь знать… Пора в постельку.
— Марина, как ты можешь так говорить… — Кате было противно ее слушать.
— По статистике, американки не прочь заняться сексом после пятого свидания с парнем, а наши русские девушки — после третьего. На твоего Лео смотреть без боли в сердце нельзя. Может, мне его уступишь?
— Ты думаешь, он гуляет со мной только ради секса?
— А ты думала, его поразила твоя душевная красота?
— Я надеюсь на это. Он мне просто симпатичен. И все.
— И все, — хмыкнула Марина. — Послушай опытную подругу. Я этих мужиков как свои пять пальцев знаю. Они наговорят тебе столько слов, что ими можно земной шар несколько раз опоясать, лишь бы уложить тебя в постель. А там все от тебя зависит — проявишь себя, считай, повезло.
— И часто тебе везло?
— К сожалению, мужик нынче помельчал, — с досадой сказала Серебрякова. — Не выдерживает любовного марафона, сходит с дистанции. А вот твой Лео, я смотрю, ничего…
— Только подойти к нему, — показала ей кулачок Шадрина.
— В мужике порода сразу чувствуется. Я тут связалась с одним немцем. Герром Штюбингом. Единственное его достоинство — толстый кошелек. — Марина достала свой портмоне и помахала им. — Правда, он немного похудел. Не герр, конечно, а кошелек. Если бы ты была поопытнее, то могла бы своего Лео потрясти. У него апартаменты в первом классе как пять наших кают.
Катя с ужасом подумала: а вдруг Лео и вправду принимает ее за одну из охотниц за наследством? Считает ее девицей легкого поведения? Нет, нет, этого не может быть, попыталась она отогнать крамольную мысль. Лео не такой, да и она не давала ему повода так считать.
— А еще лучше залететь от него. Тогда он точно не отвертится. Сказать, что предохраняешься, — и залететь. — Серебрякова мечтательно возвела глаза к потолку каюты. По-видимому, выйти замуж за иностранца было целью ее карьеры. — А я выступлю свидетельницей, скажу, что подсматривала, как вы занимались любовью.
— Что за чушь ты несешь, — отмахнулась Катя.
— Эх, молодо-зелено, — вздохнула Серебрякова. — Так и проживешь всю жизнь на Урале, в своей глуши, и ничего в жизни не увидишь. Ни-че-го-шень-ки. А здесь замок. Мадам Шавуазье, ужин подан в большую залу… Мадам Шавуазье, ваша постель готова… Эх, красота. А если не повезет, то хотя бы воспоминания останутся, что трахалась с самим маркизом.
— Сейчас же замолчи! — рассердилась Катя. — Несешь какую-то чушь.
— Успокойся. Но запомни: если ты не переспишь с Лео, его у тебя уведут.
— Уж не ты ли его уведешь? — взвилась Катя. — Да он на тебя даже не смотрит.
— Захочу — посмотрит. — Марина сверкнула глазами.
Если бы Серебрякова кричала, то Шадрина, наверное, не восприняла всерьез ее угрозу. Но она произнесла эти слова зловещим шепотом. Тем не менее Катя не хотела отступать.
— Тебе не видать Лео, как берега с «Титаника», — уколола она Марину.
— Мне нравится твоя наивность.
— Ладно, фантазируй дальше, а я лучше пойду прогуляюсь. — Катя надела брючки, шерстяной свитер и курточку. На палубе в это время было прохладно.
Таня Варламова стояла в одиночестве на корме недалеко от трепещущего на ветру флага. Она задумчиво смотрела вдаль. За недолгое пребывание на «Титанике» произошло столько событий, что голова шла кругом. Таня с наслаждением дышала свежим воздухом.
Перед ее мысленным взором промелькнули показ коллекции «Римские каникулы», пресс-конференция, встреча с Демешкиным и его женой Светланой.
В последнее время она с головой ушла в работу и дочку с мужем видела редко. Когда-то она осуждала деловых женщин, и вот неожиданно сама стала ею. Удел женщины — семья, дом, дети, хозяйство, убеждала себя Таня, но продолжала пропадать целыми днями на работе. Ей повезло с мужем. Игорь терпеливо переносил разлуку. А если бы она вышла замуж за Демешкина? Нет, ничего хорошего из этого не получилось бы. Они оба по характеру лидеры, и ни в чем не хотели друг другу уступать. В этом была главная причина их разрыва с Денисом.
Мизина вынашивала сына. Варламова пыталась разобраться в своих чувствах. Все-таки прошло два года… Или всего два года, потому что Тане показалось, что они расстались с Демешкиным лишь вчера. Встреча с бывшим любовником причинила ей боль. Она узнала, что Светка ждет сына. Его сына. «Тогда почему я не успокоюсь?» — спрашивала себя Таня, глядя на пенящиеся буруны за кормой.
И вдруг она поняла причину своего беспокойства. У ее дочери и сына Светки будет один отец. А значит, они будут родственниками. Просто она приревновала Мизину к Денису, как в старые добрые — или недобрые? — времена.
Знакомый мужской голос за спиной заставил ее обернуться.
— О чем мечтаешь в гордом одиночестве?
Это был Демешкин. Кто же еще. Он хотел с ней встретиться наедине и своего добился. Он всегда добивался своего, чего бы ему это ни стоило.
— Я пытаюсь представить, чем сейчас занимаются муж и дочь в Италии.
— Понятно. — Денис достал сигареты, закурил. — Тебе не предлагаю, знаю, что не куришь. Или все-таки пристрастилась?
— Нет, — коротко ответила Таня.
— А я все не могу избавиться от вредной привычки. Помнишь у Твена: «Бросить курить легко, я сам это делал много раз».
— Как чувствует твоя жена, ей лучше?
— Да, все в порядке. Переутомилась немного, а сейчас спит.
— Это ты так думаешь, что она спит. Я не удивлюсь, если она следит за нами.
— Ты совсем не изменилась, — задумчиво произнес Денис.
— А почему я должна меняться? Кстати, ты мне уже говорил об этом при первой встрече.
— Я просто хочу сказать, что ты по-прежнему мне дорога.
— Не надо, Демешкин. — Таня, почувствовав отчуждение, назвала его по фамилии. — Помнишь, ты говорил, что когда город разрушен, надо строить новый на другом месте, а не возвращаться на руины.
— Тогда прости меня, если можешь…
— За что прощать? В том, что произошло между нами, есть и моя доля вины. Лучше не будем ворошить прошлое. У тебя законная жена, вскоре появится сын, я тоже счастлива — у меня надежный муж, славная дочурка, любимая работа. Я счастлива, понимаешь? — Таня, будто не веря своим словам, повторила по слогам: — Сча-стли-ва.
Демешкин не выдержал:
— Ты же его не любишь!
— Ты уже один раз ошибся!
Денис бросил сигарету за борт.
— Значит, все кончено? — Он пытливо посмотрел ей в глаза. Она не отвела взгляд. Ему все стало ясно без слов.
— Ты сам разрушил свое счастье, Денис. Не стоит возвращаться на руины…
Демешкин еще немного постоял рядом с ней.
— Ну что ж, тогда спокойной ночи!
— Прощай.
Он развернулся и пошел назад. Таня не смотрела ему вслед. Зачем? Демешкин навсегда исчез из ее жизни.
Светлана Мизина притворилась спящей, когда Денис, стараясь не шуметь, зажег ночник и бросил настороженный взгляд в ее сторону. Она ничем не выдала себя. Демешкин, стараясь не шуметь, оделся потеплее и выскользнул из комнаты. Светка с трудом подавила желание устроить скандал. Нет, на этот раз она поймает его с поличным, на месте преступления.
Она не сомневалась, что ее благоверный отправился на свидание с Варламовой. С кем же еще. Стоит этой стерве поманить пальцем, как он, поджав хвост, забыв о тех оскорблениях, которые Варламова ему нанесла, бежит к ней на свидание. «Ну погодите, я вам покажу свидание». Как только за Денисом закрылась дверь, Светка вскочила с постели и стала быстро одеваться. Она вылетела на палубу — и на миг растерялась. Демешкина нигде не было. «Неужели сразу пошел к ней в каюту?» Нет, на такую дерзость они не осмелятся.
Светка почти бежала по палубе. Наконец увидела его яркую куртку. Она не ошиблась: муж назначил свидание Варламовой. Мизина издали наблюдала за ними, выбирая момент, чтобы нарушить их идиллию. Но неожиданно Денис развернулся и быстрым шагом двинулся в ее сторону. Светка едва успела нырнуть в какой-то коридорчик, как ее муж прошел мимо. Но почему он возвращается один? Да и говорили любовники всего ничего. Неужели условились о свидании в уютной каюте модельерши? От одной этой мысли ей стало не по себе. Вот стерва.
Мизина выбралась из коридорчика. Ее соперница стояла на корме и смотрела в темные океанские воды. «А вдруг она поскользнется и упадет за борт? — неожиданно представила Светка. — Ее не скоро хватятся. Надо покончить с ней раз и навсегда».
Она нервно огляделась по сторонам. Никого поблизости не было. Пассажиры в это время либо спали, либо развлекались.
Светка начала подкрадываться к Варламовой, но внезапно совсем рядом с ней раздались шаги. Мизина испуганно обернулась: не Денис ли возвращается? Нет, это была красивая стройная девушка. Она прошла мимо Светки, даже не удостоив ее взглядом, и направилась к Варламовой.
Между ними сразу же завязался оживленный разговор. «Черт бы ее побрал», — зло прошипела Мизина. Через несколько минут она совсем продрогла. Поняв, что подруги не собираются расставаться, Светка отправилась к себе в каюту.
Катя прогуливалась по палубе, подставляя лицо прозрачному ночному ветерку. «Чем бы занять себя?» — размышляла она. Возвращаться в каюту, чтобы выслушивать бредовые фантазии Серебряковой, ей не хотелось.
Марина вела себя вызывающе. Она слишком цинично относится к отношениям мужчины и женщины. Катя считала, что сексуальные отношения — это венец любви, а прежде необходимо почувствовать душевную близость.
Безусловно, Леонид привлекательный мужчина. И девчонок около него вьется видимо-невидимо. От внимания Кати не укрылось, какими зазывными взглядами одаривали его очаровательные незнакомки, но он не обращал на них внимания. Или только делал вид?
Любопытно, интересует ли она его как женщина, неожиданно подумала Катя, забыв о своих целомудренных рассуждениях. То есть может ли она заинтересовать его в сексуальном плане? Иногда ей казалось, что в его глазах она читает затаенное желание. Но он вел себя как истинный джентльмен и не торопил события, за что она была ему благодарна. А вдруг он поставит ультиматум: или постель или конец нашим отношениям? Нет, так он не поступит, поразмыслив, заключила она. К тому же она еще не готова к чему-то большему.
Катя дошла почти до самой кормы. И тут увидела Таню Варламову, стоявшую у поручней. Шадрина быстро направилась к ней, едва не сбив по пути женщину, которая шла очень осторожно, будто кралась.
— Таня, я вам не помешаю? — спросила Шадрина.
— Нет. Тебе тоже не спится? А где твой Лео? Ты не поссорилась с ним?
— Все хорошо.
— Мне понравился твой парень. В нем нет фальши. Воспитан, аккуратен, остроумен. Воспринимает жизнь такой, какая она есть.
— Леонид мне тоже нравится, — призналась, немного покраснев, Катя. — Я просто решила прогуляться перед сном. Соседка у меня весьма своеобразная. Гетерой себя называет.
— Гетерой? — удивилась Варламова.
— Да. Все мужики для нее — объект сексуальных домогательств. Даже на Лео глаз положила.
— Не бери лучше в голову. На всех мужиков ее все равно не хватит. А за своего Лео не бойся, никуда он от тебя не денется. А если он свяжется с проституткой — значит, он не тот, за кого ты его принимала.
Катя подумала:
— Конечно, это так… И все же очень не хотелось бы, чтобы…
Варламова рассмеялась:
— Все будет нормально. Никогда не знаешь, где выиграешь, а где проиграешь. У меня был жених. Однажды мы с ним поругались, и он нашел утешение в объятиях моей бывшей подруги, которая все и подстроила. Эх, Катя, если бы ты знала, на какие ухищрения способна ревнивая соперница! Но мне повезло, я встретила настоящую любовь… Вышла замуж, родила дочь… Вот как бывает. — Варламова вздохнула. Затем спросила: — Ты думаешь, у тебя с Лео серьезно?
Катя смутилась:
— Да мы и знакомы всего-то с гулькин нос.
— Это ни о чем не говорит. Сердце-то тебе что подсказывает?
— Ничего оно не подсказывает. Он мне симпатичен — это точно.
Повисла пауза. Наконец Таня сказала:
— А я вот часто вспоминаю о доме. Как мои там без меня? Сегодня позвонила, похвасталась, что все прошло превосходно. Правда, удалось поговорить только с мамой: Игорь с Катей гуляли в нашем саду.
— Вашу дочь зовут Катей?
— Да, как и тебя. Назвали в честь моей мамы… Пойдем лучше спать. Твоя гетера, наверное, третий сон уже видит. Да и у меня завтра тяжелый день. Обещала дать интервью нескольким журналистам. Но надо — это работает на имидж дома Армани… — Поколебавшись, Таня предложила: — А знаешь что, ночуй у меня. Места навалом. Может, даже еще посплетничаем за чаем перед сном.
Катя радостно кивнула.
— А завтра скажешь своей гетере, что провела ночь с Лео. Она с ума сойдет от зависти. — Но, поймав укоризненный взгляд девушки, Варламова быстро сказала: — Шучу, шучу…
По дороге в гостиницу Филлипс и Стикс молчали.
Они зашли в номер.
— Да, ситуация, — проговорил Ренни, падая в кресло и забрасывая ноги на столик.
Джейми не проронила ни слова.
Стикс рывком поднялся, прошел к окну, выходящему на тесную улочку. Тусклые фонари едва рассеивали темноту.
Сейчас ему казалось странным, что они искали следы Патрика Крейга в Канаде. На чем строились их предположения? На показаниях бармена, который якобы запомнил слова о кленовых листьях? Бред. Это могло быть совпадением или бармену просто почудилось.
— В который раз я готов признать свое поражение, — произнес Ренни. — Если нас не озарит какая-нибудь гениальная идея…
— Успокойся, дорогой, ты здесь не виноват. — Джейми подошла к мужчине сзади, обняв, прильнула к нему. Она почувствовала, как напряглись мускулы его спины. — Ты сделал все, что мог. Просто Крейг оказался дьявольски хитрым.
— И все-таки должен быть какой-то выход, — не сдавался Стикс.
— Мы пошли по ложному следу.
— Проклятье! — выругался Ренни. — Неужели мы проиграли? Неужели мы разгадывали эту фантастическую загадку только для того, чтобы наткнуться на тупик в конце туннеля.
— Меня почему-то не покидает ощущение, что еще не все потеряно. Пока «Титаник» не погиб, мы должны бороться.
— Ты, Джейми, была в этом деле просто великолепна. Именно благодаря тебе мы начали распутывать этот заговор.
Филлипс рассмеялась. Стикс обернулся:
— Я сказал что-то смешное?
— Стоят два неудачника и друг друга нахваливают. Ты сделал все, что мог, а ты еще больше… Но мы не выполнили главной задачи, а значит, все прошлые заслуги — не в счет.
— С тобой трудно не согласиться. — Стикс отошел от окна и начал мерить шагами комнату. — Может, мы все-таки ошибаемся. А что, если Крейг разбился вместе с напарником? — И тут же сам опроверг эту версию: — Нет, это исключено. — Он посмотрел на часы. — Пора звонить шефу, доложить ему о провале.
— Это ты можешь сделать утром, — пожала плечами Джейми.
— У нас свои законы.
— Поступай как знаешь. А я пока пойду в ванную.
Джей Си опередил Стикса и позвонил ему сам. Выслушав доклад подчиненного, он, немного подумав, приказал Ренни возвращаться первым же рейсом в Нью-Йорк.
— Попытаемся договориться о прикрытии с воздуха. Правда, в этом случае нет никакой гарантии, что террорист не добьется своего.
— Какие новости у Джеффа? — устало спросил Стикс. — Почему Крейг вылетел вне графика?
— У Крейга был запланирован вылет с учебными ракетами, а вчера он получил возможность подняться в воздух с боевыми. Напарник полковника Маршалла офицер Симпсон бесследно исчез. Полагаю, это тоже дело рук Крейга. Мы провели обыск на его квартире, но ничего не нашли. По словам соседки, он отправился выгуливать собаку и больше дома не появлялся… И вот что еще, Ренни, вчера ему не хватило бы горючки, чтобы дотянуть до «Титаника». Патрик Крейг — один из опытнейших летчиков ВВС, — не мог об этом не знать. Я не исключаю, что он сейчас где-нибудь выжидает, чтобы нанести решающий удар.
Филлипс в легком халатике вышла из ванной комнаты и теперь прислушивалась к разговору.
Положив трубку, Ренни сказал:
— У них тоже нет никакой зацепки. Завтра первым же рейсом возвращаемся в Нью-Йорк.
Три мощных буксира тащили айсберг. Зацепив его крепкими тросами, они осторожно сдвинули айсберг с места и разогнали. Теперь вся энергия двигателей кораблей уходила на то, чтобы поддерживать скорость.
Капитан центрального буксира Эдвард Смит стоял на корме, глядя, как разбегаются буруны от Ледяной глыбы. Из нескольких айсбергов они выбрали именно этот. Во-первых, потому что он был несколько меньше своих собратьев. Во-вторых, как убедился Смит, этот айсберг по конфигурации напоминал нос корабля, что должно было облегчить его транспортировку.
Ребята с буксира «Соленый» сразу окрестили айсберг «Титаником». Члены команды шутливо спрашивали: «Капитан Смит, что доносят впередсмотрящие с «Титаника»?» Или: «Капитан Смит, вам не кажется, что здесь «Титанику» опасно развивать такую скорость?» Капитан тоже отвечал шуткой, хотя понимал, насколько опасна транспортировка айсбергов. Одно неосторожное движение — и от них останутся только щепки.
Фамилию Смит носят десятки тысяч американцев. Собственно, никто и не обращал внимания на его имя и фамилию, но после того как появился знаменитый фильм «Титаник», любой младший матрос усвоил, что Эдвард Смит — невезучий капитан легендарного океанского лайнера, под руководством которого он пошел ко дну.
Несмотря на свой добродушный характер, Эдвард сначала выходил из себя, когда его сравнивали с капитаном затонувшего «Титаника», но затем просто перестал обращать внимание на эти подначки. Однако этот необычный проект с переброской айсберга породил новую волну шуток.
— Пусть резвятся, — незлобливо ругался Смит, — хоть какое-то для ребят развлечение.
Самого же капитана беспокоило другое: удастся ли механикам автомастерской поставить на ноги его старенький «порш» 1957 года выпуска, который он приобрел пять лет назад. Смит возился с ним как с ребенком, что было недалеко от истины, поскольку Эдвард в свои тридцать четыре не имел ни жены, ни детей.
Смит больше всего в этой жизни любил мчаться на бешеной скорости на скутере, бросая дерзкий вызов дельфинам, или же лететь с зажженными фарами по ночному шоссе на своем «порше», упиваясь ревом мощного двигателя.
Незадолго до плавания Смит попал в аварию: в его машину врезался на перекрестке пьяный лихач, проскочивший на красный свет светофора. Эдвард не успел свернуть в сторону, настолько стремительно это произошло. Конечно, любой другой на месте Смита получил бы страховку и купил новый автомобиль. Любой другой, но только не Эдвард. Он не мог бросить своего друга, поэтому отдал «порш» на реставрацию знакомым механикам. Смит молил Бога, чтобы они сотворили чудо.
И сейчас он подумывал о том, чтобы связаться с мастерской и узнать, как поживает его пострадавший приятель. С этими мыслями он заглянул в радиорубку.
— Есть новости, Грег? — спросил он молодого светловолосого парня.
— «Майами» проиграл «Бостону» двадцать очков!
— Я же говорил, что «Хитс» в этом году повалится, а «Джетс» пойдет в гору.
— Несмотря ни на что, я буду верен «Майами», еще мой дедушка болел за эту команду.
— А также твоя бабушка, матушка, брат дедушки… Я уже тысячу раз слышал об этом. Но хватит о баскетболе. Свяжись лучше с соседями. Узнай, все ли у них в порядке.
Грег вызвал на связь другие буксиры.
— Все нормально, капитан.
— Запроси погоду на завтра.
— Слушаю, капитан.
Через несколько минут радист сообщил, что ожидается полный штиль.
— Большая редкость для этих мест, — довольно произнес Смит. — Похоже, не зря мы ставили свечки перед отплытием.
— Да, капитан.
Если бы началось сильное волнение, то айсберг пришлось бы бросить. Иначе тросы бы не выдержали и лопнули, айсберг мог перевернуться. Многотонная громадина так же легко расправилась бы с ними, как Гулливер с веревками лилипутов.
— Дай Бог, чтобы все получилось, — прошептал Эдвард. Будучи человеком суеверным, он боялся спугнуть удачу.
— На все воля Божья, — серьезно сказал радист.
Капитан Смит вышел из радиорубки и прошел на корму. От успеха первого рейса зависело очень многое в его жизни.
Несколько техасских бизнесменов рискнули вложить деньги в завод по производству питьевой воды. Они ухватились за оригинальную идею: добывать воду из льда айсбергов. Эта чистейшая вода наверняка найдет своих покупателей. Пусть «Эвиан» пьют в Европе, а в Америке в новом тысячелетии будут пить «Айсберг-2000». Экологически чистую воду из айсбергов, которые без пользы тают под жарким солнцем в океане.
Смит, как самый опытный из капитанов, руководил этой операцией. Наконец-то его знания получили достойное вознаграждение. Эдвард мечтал, чтобы эти рейсы стали регулярными.
Леонид Шавуазье проснулся очень рано. От одной мысли, что утром встретится с Катей, он пришел в прекрасное настроение.
Вскочив с постели, Леонид сделал несколько энергичных выпадов, подражая движениям каратистов. Прошел в выложенную белым кафелем ванную комнату, побрился, почистил зубы, принял холодный душ, жестко растерся полотенцем.
Вышагивая по палубе, он поймал себя на том, что насвистывает мотивчик из оперетты «Летучая мышь». Отец, без сомнения, сделал бы ему замечание: «Свистеть, мой мальчик, неприлично. Ты же воспитывался в приличном доме, освященном многовековыми традициями, а не под забором». Старик Шавуазье иногда был невыносимо занудлив. В особенности когда дело касалось воспитания и изящных манер. «Ты должен относиться с уважением к памяти достойных предков».
Сейчас Леониду не хотелось вспоминать о своих славных предках. Его мысли занимала Катя. Он точно наяву видел ее лицо с голубыми глазами, чуть вздернутым носиком, изящными бровями и пикантными ямочками на щеках. А еще ему нравились ее роскошные русые волосы, которые она часто заплетала в косу.
Леонид пребывал в том безмятежном состоянии, когда нет ни малейшего желания размышлять о превратностях судьбы и анализировать свои поступки. Ему было хорошо, причем так хорошо, как никогда еще не было в жизни.
Леонид постучался в дверь номера Шадриной. Они договорились встретиться в ресторане, однако он решил зайти за Катей пораньше, чтобы прогуляться перед завтраком.
Однако никто не отозвался. Леонид постучал еще раз. И хотел было уже уйти, как дверь отворилась и на пороге показалась заспанная девица в коротком халатике, подчеркивающем достоинства ее тела — округлую грудь, изящную талию и стройные ноги.
Леонид даже на миг растерялся, так как ожидал увидеть Катю. Но он ничем не выдал своего замешательства и произнес:
— Доброе утро! Марина, вы прекрасно выглядите. А где Катя?
— Заходи, обсудим, — позевывая, ответила девица.
Леонид прошел в каюту. Но Кати там не оказалось. «Наверное, она в ванной комнате и сейчас появится», — предположил Шавуазье.
— А дела наши обстоят следующим образом, — начала Марина, усаживаясь напротив француза. — Катюха не ночевала в своем номере, и мне неизвестно, с кем она провела ночь.
— Как это не ночевала? — не мог понять Леонид.
— Как не ночевала, так и не ночевала, — пожала плечами Серебрякова. — Молодость. — Как бы случайно полы ее халатика разошлись, высоко оголив точеные ноги.
Но Шавуазье даже не смотрел в ее сторону.
Марина, поняв, что ее очередная попытка соблазнить француза закончилась неудачей, разочарованно вздохнула.
Шавуазье, извинившись, вышел из каюты, поднялся по лестнице на палубу. «Почему она не ночевала у себя в каюте? Может быть, с ней что-то случилось?»
В ресторане он заказал легкий завтрак. Леонид пил кофе, наблюдая за входом. Вот сейчас она появится, и все станет на свои места. Но время шло, а Кати все не было. В ресторан зашла Марина Серебрякова. В обтягивающем стройную фигурку платье. Хищническим взглядом Марина обвела зал. Заметив Шавуазье, помахала ему рукой. Тот кивнул в ответ. Она подошла к его столику:
— Вы позволите составить вам компанию?
— Присаживайтесь.
Марина заказала салат из кальмаров, сок.
— Она так и не появилась, — сказала Марина, покачивая ножкой. — Ума не приложу, куда она запропастилась.
— Да, на Катю это не похоже.
— Наверное, перебрала лишнего. Бывает…
— С Катей такого не могло произойти, — веско сказал Шавуазье, допивая кофе.
— Это могло произойти с кем угодно, — возразила Марина, расправляясь с соком. — Вы не проводите меня до моего номера? Что-то голова кружится.
— Хорошо. — Леониду совсем не хотелось провожать эту назойливую девицу, но воспитание и на этот раз взяло верх.
Марина повисла на его руке, и они двинулись к выходу. В это время в дверях Леонид увидел Катю. Она была не одна.
Девушка открыла глаза. По яркому солнечному свету, затопившему комнату, Катя поняла, что проспала завтрак. После вчерашних переживаний она улеглась спать на диванчике в номере Варламовой.
— Ты так сладко спала, — сказала Татьяна, — что мне было жалко тебя будить.
— Я видела чудесные сны, — потянулась Катя, — а вот завтрак, кажется, придется пропустить. Ой, меня же Лео ждет!
— Если все будешь делать быстро, как солдат по тревоге, ты успеешь на завтрак.
Катя вскочила, бросилась в ванную приводить себя в порядок. Через несколько минут вылетела оттуда и быстро оделась.
— Все, я готова.
— Только поосторожнее на лестницах.
— Таня, огромное спасибо вам за все. Было так хорошо.
— Давай, дуй на завтрак. Твой Лео, наверное, заждался тебя, — улыбнулась Варламова.
Катя со всех ног бросилась в ресторан.
По дороге она едва не сбила мужчину с бородкой, лицо которого ей показалось знакомым.
— Доброе утро, русская красавица, — сказал он ей, придерживая за руку.
— Доброе утро! Извините, но я спешу, — попыталась она высвободиться из цепких рук. Но Соболев и не думал отставать.
— Катя, что вы делаете вечером?
Катя выпалила:
— Прошу прощения, но я опаздываю на завтрак и у меня нет времени вести беседы.
— Превосходная идея! Мы будем вести беседы за столом. Надеюсь, галантный мужчина не испортит вам настроения?
Она вошла в ресторан и сразу увидела маркиза Шавуазье.
Джейми приснился странный сон. Она снова и снова видела одну и ту же выставку современного дизайна, на которой побывала месяц назад. Тогда же Джейми решила написать о выставке в «Дейли таймс». Соединить приятное с полезным. Она раз за разом возвращалась в один и тот же зал, к одной и той же экспозиции.
Джейми проснулась оттого, что кто-то тряс ее за плечо. Открыв глаза, она различила склонившегося над ней Ренни. Откуда он взялся? Но тут же Джейми все вспомнила.
— Ты очень беспокойно спала, — заметил Стикс. — Уж не устроила ли ты во сне охоту на Крейга? Или он за тобой гонялся?
— А ты, Ренни, судя по всему, глаз не сомкнул. — Джейми задумалась. — Мне действительно приснился странный сон.
Если бы она увидела пылающий «Титаник», тогда все стало бы на свои места. Но почему в столь трагический момент ей приснилась дизайнерская выставка?
Она набросила цветастый шелковый халат и побрела в ванную. Внутренний голос подсказывал ей: где-то рядом разгадка тайны, надо только сделать несколько шагов и…
Джейми подставила сонное тело под теплые струи воды. Перед ее глазами неожиданно снова предстала экспозиция, к которой она не раз возвращалась во сне.
— О Боже, — прошептала она. — Это же так просто.
Джейми вылетела из ванной точно ошпаренная. Ренни удивленно уставился на нее, мимоходом восхищаясь ее фигурой.
— Кто тебя так напугал? Не Крейг ли? — ухмыльнулся он.
— Не время шутить. У тебя есть с собой копия счета Крейга?
— Да, конечно. А что стряслось, объяснишь ты мне наконец или нет?
Он поднялся и достал из кейса копию документа и, прежде чем передать его Джейми, предупредил:
— Сначала возьми полотенце.
Джейми быстро вытерла руки полотенцем:
— Давай же…
Он протянул ей ксерокопию.
— Так и есть! — радостно взвизгнула Джейми и бросилась к Ренни на шею. Мужчина почувствовал, как желание снова овладевает им.
— Выкладывай, что случилось, или будем заниматься любовью.
— Какой еще любовью! — рассердилась Джейми.
— Я тебя давно не видел в таком возбужденном состоянии, — прохрипел Стикс.
— Разгадка была у нас под руками. Вот, смотри здесь. — Джейми показала на маленький штампик в уголке бумаги. Это был значок отеля.
— Ну и что?
— Я чувствую, твои мысли заняты другим. — Она накинула халатик и плотно его запахнула.
Но Стикс действительно не мог взять в толк, что такого необыкновенного увидела Филлипс в этом ничем не примечательном на первый взгляд штампике.
Джейми, насладившись замешательством мужчины, наконец объяснила ему суть своего открытия:
— Этот значок сделан очень… как бы это сказать… современно, что ли. Даже ультрасовременно. Этот стиль появился совсем недавно. Первые работы в этом направлении демонстрировались на выставке дизайна всего месяц назад.
— Так, так… — Стикс сделал умный вид, будто улавливает ход мыслей Джейми. Хотя на самом деле ничего не понимал.
— Значит, этот фирменный знак был недавно заказан хозяином отеля. Фирменные знаки не меняют каждый день, только в редких случаях. Иногда чтобы они выглядели посовременнее.
— То есть ты хочешь сказать, что…
— Да, этот отель «Холидей» только что построен. Или же он только-только начал принимать гостей.
— Так, звоню нашему канадскому другу Смолински. Не зря же он нам оставил номер своего телефона?
Катя не верила своим глазам: Леонид шел с Мариной, которая чуть ли не обнимала его. Воспользовавшись ее замешательством, Соболев взял Катю под руку. Но она даже не заметила этого.
Неужели Лео увлекся Серебряковой? Значит, ее спутница оказалась права: все мужчины одинаковы, как только увидят смазливое личико — сразу забывают обо всем.
Леонид выглядел тоже растерянным. Он никак не ожидал увидеть Катю в обществе русского писателя. Шадрина, вздернув подбородок, быстро прошла к свободному столику, сделав вид, что не заметила Леонида. Писатель от нее не отставал ни на шаг.
Шавуазье хотел было подойти к Екатерине и расставить точки над i, но в это время гетера, простонав, поторопила его.
«Ну ничего, сейчас отведу ее подругу в номер и быстро вернусь», — решил он.
Но тут его начали одолевать мрачные мысли. Неужели Катя оказалась такой коварной? Чем ее так поразил этот русский писатель? Не Достоевский же в конце концов. Или он, Шавуазье, сам придумал свою Катю — скромную, искреннюю, добрую, порядочную, а на самом деле она оказалась ловкой обманщицей, в чем он только что мог убедиться.
— Вот все и открылось, — решила еще раз попытать свое счастье Серебрякова. — А этот парень ничего, бородка у него сексуальная. Но он тебе в подметки не годится, Лео. Ты — настоящий мужчина. Любая женщина отдала бы все, чтобы только принадлежать тебе. — Она теснее прижалась к нему упругой грудью.
Леонид же пытался разобраться в своих чувствах к Кате. Он не находил ее поступку разумного объяснения. Впрочем, в женских поступках никогда не было логики. Они мечтают о состоятельном женихе, но, выйдя замуж за миллионера, изменяют ему с нищим телохранителем.
Шавуазье не слышал болтовни Марины Серебряковой. Девицы, которые бесстыдно предлагают себя, никогда его не привлекали. А вот Катя… Она пленила его чистотой, ранимостью, застенчивостью.
Наконец они пришли к ее каюте.
— Может, зайдете? — предложила Марина. — Катя, наверное, еще не скоро появится в своих апартаментах. Она осваивает другое пространство. У нее есть с кем провести время.
— Прошу прощения, но как-нибудь в другой раз. — Шавуазье остался верен себе. Не мог же он, в конце концов, осквернить память предков.
Катя без аппетита поклевала завтрак. Соболев пытался завладеть ее вниманием рассказами о своих зарубежных поездках. Она рассеянно слушала его, кивая невпопад. Маркиз Шавуазье нанес ей сокрушительный удар. Она привыкла доверять людям, она распахнула перед Лео душу, готова была доверить ему самое сокровенное, но в один миг он своим вероломством все разрушил.
Расплатившись с официантом, Катя, низко опустив голову, побрела в свою каюту. Шавуазье с Мариной наверняка развлекаются в его апартаментах. Соболев вызвался было сопровождать ее, но она бросила на него такой презрительный взгляд, что писатель счел за благо ретироваться.
В ее номере, как она и думала, никого не оказалось. Катя прошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало, смахнула выступившие на глазах слезы. Открыв холодную воду, несколько раз сполоснула лицо.
«Неужели все маркизы такие коварные? По-видимому, благодаря своему коварству они и наживают несметные богатства. Одного обманут, другого. Но все равно это сверхнаглость: обниматься на людях с проституткой. А как же его предки, о которых он мне все уши прожужжал?»
По-видимому, он принимал ее за дуру. А еще рассуждал об идеальной женщине, на показ мод приходил, притворялся, что переживает за нее. Дешевенькие приемчики, а она попалась. Почему? Потому что привыкла доверять людям? Нет, впервые призналась она себе, потому что была влюблена в него. Он сразу показался ей таким родным и близким. Ей было так легко с ним.
А он предал ее и теперь забавляется с гетерой в постели. Маринка, несомненно, достигла большого искусства в забавах такого рода. Они, наверное, еще и подсмеиваются над ней. Серебрякова небось говорит, какая дура эта провинциалка, такого мужика упустила. «Они у меня еще посмеются, — всхлипнула Катя. И тут же попыталась успокоиться: — Ладно, нечего мокроту разводить».
Ее мысли начали работать в другом направлении. Она вспомнила Таню Варламову, которая предупреждала ее о коварстве соперниц. Она должна поговорить с Лео. В книгах и фильмах главных героев чаще всего разлучают досадные недоразумения. А если Маринка сама повесилась ему на шею, а он, как джентльмен, не мог не проводить даму домой? Соболев, например, оказался рядом с ней совершенно случайно.
Катя похолодела от ужаса. А Леонид? Что вообразил он, когда увидел ее под ручку с писателем? Ничего хорошего он вообразить не мог, сделала грустный вывод Катя. Он, наверное, разговаривать со мной не станет, не то чтобы выяснять отношения. Зачем ему это нужно?
А Серебрякова какова? Сразу воспользовалась моментом. Гетера… Да какая она гетера? Самая обычная проститутка. Глаза бы ей выцарапала.
И все-таки она должна объясниться с Леонидом. Катя попыталась улыбнуться.
— Чииз, чииз, — повторяла она. Но улыбка получилась вымученной.
Катя собралась с духом и отправилась разыскивать Лео. Она знала, куда ей идти.
Шадрина поднялась по лестнице. Прошла по коридору и постучалась в дверь шикарного номера, который занимал Шавуазье. Дверь не сразу, но отворилась. За спиной Леонида стояла Марина Серебрякова.
Александр Смолински позвонил через час.
— Мы провели тщательное расследование, задействовали многих людей, но ни одна из новых гостиниц не получила название «Холидей».
Ренни потерял на мгновение дар речи. Он поймал себя на мысли, что начинает сходить с ума. Еще один прокол. Этот Крейг просто дьявол. Любая версия не оправдывает ожиданий.
— И все же нам удалось кое-что раскопать, — продолжал невозмутимо Смолински. Для него это была обычная проверка. — Я предположил, что один из отелей по каким-либо причинам сменил название. Например, новому хозяину не понравилось прежнее.
— Так, весьма любопытно, — сразу оживился Стикс.
— И действительно, нашелся такой на острове Ньюфаундленд, в его главном городе Сент-Джонс. Гостиница раньше называлась «Морское чудо». Однако даже такое название не гарантирует от банкротства. Чтобы его избежать, хозяин продал отель. Новый владелец открыл заведение после ремонта в начале апреля под названием…
— «Холидей», — не веря в свою удачу, выдохнул Стикс.
— Ты удивительно догадлив, — пошутил Смолински.
Ренни пропустил его выпад мимо ушей.
— Надо немедленно отправить туда людей, — возбужденно закричал он. Он на мгновение оторвался от трубки и послал воздушный поцелуй Джейми. Та все поняла и заулыбалась.
— Все уже сделано, — ответил Смолински. — В Сент-Джонс отправлена фотография Крейга. Вот-вот мы должны получить по факсу фирменный знак отеля.
— Когда получите факс, немедленно свяжитесь со мной. — Стикс устал ждать. Последние дни он только и делал, что ждал.
— Полагаю, что факс скоро должен поступить. Городишко маленький, в нем нет и двухсот тысяч жителей. Так что информация должна поступить с минуту на минуту.
— Прекрасная работа, мистер Смолински, — похвалил его Ренни. Этот парень и вправду оказал им неоценимую помощь.
— Сообщите лучше об этом моему начальству. Чем черт не шутит, может, повысят зарплату.
Положив трубку, агент Стикс уставился на Филлипс.
— Почему ты так на меня смотришь? — не выдержала она.
— Я восхищен твоими талантами, Джейми. Они нашли отель! Старый отель с новым названием. Наконец-то мы вышли на след летчика.
Стикс обессиленно рухнул в кресло.
— В баре есть что-нибудь выпить?
— Возьми пиво.
— А что-нибудь покрепче?
Филлипс покачала головой:
— По-моему, еще рано праздновать победу. Сколько раз нам казалось, что вот-вот схватим его за хвост, однако всякий раз он ловко ускользал от нас.
— Нет, на этот раз Крейгу от нас не уйти. — Стикс посмотрел на часы. — Надо ехать в Сент-Джонс. Собирайся, Джейми. Ты еще можешь мне пригодиться.
— Спасибо и на том, — хмыкнула Филлипс. — Этот город далеко от Оттавы?
— Давай посмотрим. — Стикс достал из сумки карту Канады, прикинул. — Тысяча сто пятьдесят миль.
— На вертолете надо лететь с дозаправкой, — заметила Филлипс.
— Откуда такие познания? — поразился Ренни.
— Заруби себе на носу: журналисты знают все и вся. — Джейми явно наслаждалась своим триумфом. — Так что будем добираться самолетом.
Он еще раз склонился над картой, что-то высчитывая на калькуляторе, время от времени вскидывая глаза к потолку, словно там хотел найти ответ на мучивший его вопрос.
— Я думаю, что до наступления темноты Крейг никуда не денется, — наконец произнес Стикс и, заметив немой вопрос, застывший в глазах Джейми, пояснил: — Днем его могут рассекретить. Допустим, Патрик не собирается погибать. В этом случае, потопив «Титаник», он должен где-то приземлиться. Если же он вылетит днем, то у него не хватит горючки вернуться в Канаду.
— А если Крейг решил все-таки завершить свой путь земной столь необычным образом? Вот и собаку он умертвил. — Филлипс нахмурилась. — Крейг может вылететь и днем.
В этот момент снова позвонил Смолински.
— Есть новости? — спросил Ренни.
— Да, и хорошие. Крейга опознали по фотографии портье и горничная. Самолет в Сент-Джонс через час. За вами уже послана машина. Я присоединюсь к вам позже.
Ренни и Джейми были готовы к отъезду. Они спустились вниз, где их ждала машина.
Катя не сомневалась, что увидит Серебрякову в номере Леонида, но когда она действительно застала там гетеру, то чуть не задохнулась от возмущения. Ее благие намерения все расставить по своим местам тут же улетучились. Шавуазье растерянно произнес фразу, давно ставшую классической в такой ситуации:
— Это совсем не то, о чем ты думаешь. Я тебе все объясню.
— Не надо мне ничего объяснять. Как ты мог? — Слезы душили Катю. Еще чуть-чуть, и она бы разрыдалась. — Я как последняя дура поверила в тебя… твое благородство… А ты… — И она, резко повернувшись, бросилась прочь.
Леонид догнал ее, но она вырвалась и, уже не сдерживая предательских слез, понеслась по палубе. Обескураженный Шавуазье вернулся к себе в номер, где его готова была утешить Марина.
— Вот вам лекарство от головной боли, — сквозь зубы процедил он. — В следующий раз, когда вам будет нездоровиться, обращайтесь к судовому врачу.
— Благодарю. — Марина убедилась, что Шавуазье ей завоевать не удастся. Но жизнь продолжается, подумала она, надо поискать счастье в другом месте. Она вышла из номера Леонида, тихо притворив за собой дверь, и отправилась в ресторан…
Оставшись в одиночестве, Катя вынуждена была признать, что Серебрякова нанесла ей чувствительный удар. Как ей теперь объясниться с Леонидом? Катя с ужасом подумала, а вдруг Серебрякова рассказала Шавуазье, что ее соседка провела ночь не в своем номере, а в объятиях русского писателя Соболева? Воспользовавшись случаем, гетера увела от нее маркиза Шавуазье.
Можно ли в чем-то обвинять Лео? Нет. В его глазах она, Екатерина Шадрина, — падшая женщина, которая коллекционирует мужчин, охотница за приданым. Слезы стояли в ее глазах.
Чтобы как-то снять стресс, Катя отправилась в тренажерный зал. Посетителей здесь было немного. Девушка забралась на велоэргометр и принялась яростно крутить педали. Чем сильнее она злилась, тем сильнее вращала педали тренажера. Она не знала лучшего способа для разрядки: нервная нагрузка моментально переходила в физическую. После изнурительной гонки Катя побрела на негнущихся ногах в душ. Теплая вода приятно ласкала тело. «Я спокойна, я спокойна», — повторяла Катя.
Из тренажерного зала она вышла заметно повеселевшая. Девушка решила не сдаваться и любой ценой вернуть расположение Леонида, правда, она еще не знала, как это сделает.
Шадрина поднялась на прогулочную палубу. Погода явно баловала пассажиров. Сияло солнце, на небе — ни облачка. Воздух дышал весенней прохладой.
Катя горела желанием снова отправиться в номер Шавуазье, но ее удерживало от этого опрометчивого шага несколько соображений.
Во-первых, она не переживет, если Лео не захочет с ней разговаривать и закроет дверь перед ее носом, что вполне вероятно, учитывая «связь» Кати с Соболевым. Во-вторых, она боялась снова застать его в объятиях Марины Серебряковой. В этом случае она не вынесет унижения. И в то же время разве может она на это спокойно смотреть?
Катя окончательно запуталась в своих переживаниях.
Она подошла к поручню и бросила взгляд на темные воды за бортом. А если…
Шавуазье, выпроводив Серебрякову, сел в кресло и обхватил голову руками. Ну и денек выдался. Утром он летел, точно на крыльях, на свидание с любимой девушкой, а сейчас чувствовал себя самым обманутым человеком в мире. Если ты поверил женщине, значит, ты сошел с ума, говорил его отец.
Пожалуй, он совершил непростительную ошибку, когда, поддавшись мимолетному порыву, променял отдых в Америке на морское путешествие в обществе соблазнительной незнакомки. Ему тогда казалось, что их встреча предначертана свыше. Мог ли он предвидеть, какое горькое разочарование его ждет впереди?
Леонид собрал свою волю в кулак. Хватит хандрить. На корабле есть немало мест, где можно неплохо развлечься. Переодевшись, он решил попытать счастье в казино.
Когда он вышел на палубу, его окликнул знакомый женский голос:
— Месье Шавуазье, какая встреча!
Леонид быстро обернулся. Перед ним стояла Таня Варламова.
— А где Катя? — спросила она.
— Понятия не имею, — буркнул Лео.
— Как же так, еще вчера вы не расставались, — удивленно заметила Варламова, — а сегодня понятия не имеете.
— Наши пути разошлись. Она оказалось не той, за кого себя выдавала. — Леонид уже хотел пройти дальше, но Таня придержала его за руку.
— Что значит не та, за кого себя выдавала? Вы поссорились? Но почему?
Шавуазье, немного поколебавшись, объяснил:
— Все началось с того, что она не ночевала у себя в номере.
— Вот как. И вы знаете, где она провела ночь?
— С русским писателем Дмитрием Соболевым, автором бессмертного бестселлера «Белая звезда», — без тени сомнения ответил Шавуазье.
— Как же я ошибалась, — сокрушенно покачала головой Таня. — Вы не тот, за кого я вас принимала. Я говорила Кате, что вы воспитанный, порядочный, остроумный человек.
Леонид недоуменно посмотрел на Варламову, но та, точно не замечая его реакции, продолжала:
— Как вы могли поверить в эти грязные сплетни? К вашему сведению, Катя ночевала в моем номере. Мне было ужасно одиноко, поэтому я пригласила Катю к себе, и она, это чистое сердце, откликнулась на мою просьбу, хотя вовсе не обязана выслушивать мои излияния.
— Неужели это правда?
— Мы разговаривали по душам за чашкой чая и легли спать далеко за полночь. Катя так сладко спала, что я не стала ее будить рано утром, поэтому она опоздала на завтрак с вами. Я, конечно, не вправе об этом говорить, но, мне кажется, она любит вас той чистой, искренней любовью, которая еще живет в сердцах романтических девушек. Вам выпала редкая удача, Леонид, вы могли обладать настоящим бриллиантом, но, к сожалению, вы запутались в сетях собственных подозрений. Мне остается об этом только сожалеть. Но самое страшное, что вы подорвали в ней веру в светлое чувство любви. Да что там говорить…
Варламова, тяжело вздохнув, пошла дальше.
Леонид остался стоять на месте, не в силах вымолвить ни слова. Он был ошеломлен. О Боже, что он натворил! Ему хотелось найти Катю, броситься к ее ногам и умолять о прощении.
В Сент-Джонсе стояла безветренная погода, что было редкостью для города, расположенного на островном побережье.
У трапа самолета Смолински и его американских коллег Стикса и Филлипс поджидал полицейский «форд-эскорт», за рулем которого сидел полноватый мужчина средних лет. На его круглом добродушном лице выделялись пышные рыжие усы.
— Дуг Мактавиш, — представился он. — Весь в вашем распоряжении. Можете не представляться, я знаю, с кем имею дело.
— До «Холидея» отсюда далеко? — сразу спросил Ренни.
— В двадцати минутах спокойной езды, в пятнадцати — быстрой, ну а Дуг Мактавиш доставит вас за десять. — На его лице появилось нечто напоминающее улыбку.
— Пожалуй, нас устроят и двадцать минут, — промолвила Джейми.
Мужчины разочарованно посмотрели на нее, словно говоря, что с нее возьмешь — женщина.
— Ну хорошо, пятнадцать, — поправилась она.
— Давай показывай, на что ты способен, Дуг Мактавиш, — сказал свое слово Стикс. — Время пошло.
Автомобиль рванул с места с такой скоростью, что Джейми с опаской подумала, не вообразил ли Дуг себя пилотом космического челнока. Однако, чтобы не вызвать насмешек мужчин, она благоразумно промолчала.
— Девять минут тридцать семь секунд, — торжественно объявил Ренни, когда «форд» замер у парадного входа отеля «Холидей». — Тебе, парень, надо участвовать в гонках «Индикар», не сомневаюсь, ты возьмешь там главный приз.
— Я тоже не сомневаюсь, — перевела дух Джейми, всю дорогу молившая Бога, чтобы они добрались до места живыми и невредимыми.
Они поднялись по ступенькам небольшой лестницы, двери из оргстекла перед ними бесшумно разошлись в стороны. Их глазам предстал роскошный холл, обставленный мебелью в викторианском стиле. Все сияло в зеркалах и позолоте. К гостям подошел хозяин отеля, уже предупрежденный о визите агентов секретной службы. На его лице застыла подобострастная улыбка.
— Чем могу быть полезен? Меня зовут Пьер Солве, я хозяин этого заведения.
Смолински протянул ему свое удостоверение.
Солве взял документ, повертел в руках и отдал владельцу.
— Все правильно, мистер Смолински. Если я правильно понял вашего коллегу, — он кивнул на Дуга Мактавиша, — дело не терпит отлагательств.
— Что верно, то верно, — заговорил Ренни. — Я думаю, нам лучше побеседовать в вашем кабинете.
— Прошу прощения, конечно же, — засуетился владелец отеля. Его можно было понять, ведь не каждый день к нему приходят агенты сразу двух стран.
Они прошли в кабинет.
— Могу предложить вам кофе или что-нибудь покрепче? — Солве вопросительно смотрел на гостей.
— От кофе мы не откажемся, — ответил за всех Ренни. — Но прежде нам хотелось бы услышать ваш рассказ об интересующем нас постояльце.
— Этот джентльмен остановился четвертого апреля под именем Патрика Грейвза. Съехал на следующий день. Четвертого числа он встречался с солидным господином, назвавшимся Роном Джонсоном. Джонсон приехал накануне вечером и сразу взял напрокат джип. На этом джипе он с Грейвзом куда-то ездил третьего и четвертого апреля, причем возвращались в отель затемно.
— Любопытно… — сказал Стикс. — Вам не удалось выяснить, куда они ездили? — спросил он Мактавиша.
— Пока нет, но работа в этом направлении ведется.
Ренни снова повернулся к владельцу отеля.
— Собственно, у меня почти все, — развел руками тот.
— Джонсон выехал из гостиницы вместе с Грейвзом? — спросил Стикс.
— Нет, он задержался и отбыл только вчера.
— Вчера?! — в один голос воскликнули Стикс и Филлипс.
— Да. Мистер Джонсон, помнится, сказал, что, возможно, вернется через неделю, а пока ему надо привести в порядок дела на континенте.
— Вот бы знать, куда они ездили… — мечтательно произнесла Джейми.
Пьер Солве наморщил лоб:
— Осмелюсь предположить, что они проводили время на охоте. Портье видел в их джипе какие-то ящики, очень похожие на те, в которых перевозят ружья.
— Вы составили портрет Джонсона на компьютере? — спросил Ренни Мактавиша.
— В этом не было необходимости, — ответил Дуг.
Пьер Солве пояснил:
— В холле ведется постоянная съемка скрытой камерой. Все записи в течение года хранятся в специальном сейфе. Мы решили пойти на это в целях безопасности. Я попросил подобрать фрагменты, где запечатлены Джонсон и Грейвз. Если не возражаете, мы пройдем в другую комнату, где уже все готово для показа.
— Да, да, конечно, — кивнул Стикс.
Они перешли в небольшую комнату, где был установлен телевизор с огромным экраном. Солве взял пульт управления и включил запись. Экран замерцал бледным светом, затем появились двое мужчин, которые не торопясь пересекали холл. Когда стали отчетливо видны их лица, Солве нажал стоп-кадр.
— Вот этот с профессорской бородкой и есть Рон Джонсон. — Он отпустил кнопку, и мужчины проследовали дальше к выходу.
— Прокрутите еще раз, — попросил Стикс.
Солве передал ему пульт управления:
— Вам и карты в руки.
Через несколько секунд мужчины снова замерли посреди холла. Ренни пристально всматривался в лицо бородача Джонсона. Где-то он его уже видел. Но где?
Филлипс тоже изучала лицо мужчины, нервно покусывая губы. По-видимому, ее терзали те же мысли. Наконец она, не выдержав, прошептала:
— У меня такое ощущение, что я с ним встречалась. Но хоть убей, не могу вспомнить, когда это было и при каких обстоятельствах. Можно сделать план покрупнее… Вот так, отлично.
Джонсон смотрел на них, слегка сощурив глаза.
— Глаза. До боли знакомые глаза… — Джейми прищелкнула пальцем. — Подожди, подожди…
— Можешь не напрягать свою память, она еще тебе пригодится, — ухмыльнулся Стикс, довольный, что на этот раз ему удалось обставить Джейми. — Это Марви, террорист номер один.
— Точно! — воскликнула Джейми. — Твоей памяти можно позавидовать, — невольно восхитилась она.
— И не только памяти, позволь заметить, не только памяти… Но шутки в сторону. Значит, Марви связан с Крейгом. Неплохой альянс.
— Этот Марви отличается редкой жестокостью. Он неуловим, — вмешался в разговор Мактавиш. — Но на фотографиях, которые мне доводилось видеть, он выглядит совершенно иначе.
— Поэтому он — Марви, а ты — всего лишь Мактавиш, — рассудил Стикс. — Если бы его можно было опознать по фотографии, он в лучшем для него случае сидел бы в тюрьме.
— А в худшем? — машинально спросила Филлипс.
— В худшем — на электрическом стуле.
Они еще раз посмотрели на террориста. Им показалось, что в уголках губ его затаилась усмешка.
— Так вот кто хозяин этой «Белой звезды»! — воскликнула Джейми.
— Ты, как всегда, опережаешь события, — сказал Ренни. — Пока будем говорить, что он один из активнейших членов этой террористической организации. Но нам надо спешить.
Когда в дверь постучали, Катя невольно вздрогнула. Ей никого не хотелось видеть.
Она открыла дверь и застыла в изумлении. На пороге стоял Леонид Шавуазье с огромным букетом алых роз.
— А Марины нет дома, — пискнула Катя и хотела уже захлопнуть дверь, но он успел просунуть ногу.
— При чем здесь твоя соседка? Меня она никогда не интересовала, хотя и пыталась соблазнить. А эти розы я дарю тебе в знак примирения. Думаю, мы оба были не правы. Но больше, конечно, виноват я.
Сердце Кати так и запрыгало от радости, но она постаралась скрыть свои эмоции. Пусть помучается, узнает, что это такое.
— Ну проходи, раз пришел, — проронила она.
Леонид, облегченно вздохнув, прошел в комнату.
— Я хочу принести тебе свои извинения… все так нелепо получилось…
— Ты имеешь в виду Марину? — вставила она шпильку.
— С Мариной у меня ничего не было, да и быть не могло! — горячо запротестовал Леонид. — А вот ты с Соболевым…
— Что я с Соболевым? — насторожилась Катя.
— Ну дурак я, подумал, что ты… близка с ним. А тут еще твоя соседка мне проходу не давала. То с головой у нее проблемы, то за лекарствами в номер заявится…
Катя нахмурилась.
— Тебе крупно повезло…
— В чем же?
— Что я не убила тебя, — прошептала она.
— Не убила… меня… — Леонид на миг опешил, затем громко расхохотался. — И правильно бы сделала, поделом мне было бы.
— Но как ты мог, — набросилась на Лео давно простившая его Катя. — Неужели я давала тебе повод? — Девушка прикусила губу. — Хотя, конечно, стечение обстоятельств… — Она подняла на него счастливые глаза. — Значит, ты, Лео…
— Да! Да! Да! Я люблю тебя! Я не сразу понял это, но сейчас, когда ты меня простила, мне хочется подарить тебе целый мир.
— А раньше не хотелось? — весело рассмеялась Катя.
— Раньше? — на миг растерялся Лео. Но тут же нашелся: — И раньше хотелось, только боялся тебе в этом признаться. Когда ты шла с Соболевым под ручку, я готов был кинуться на вас и выбросить обоих за борт.
— Соболев прицепился ко мне как репей. Но ты можешь представить мое состояние, когда я увидела тебя, целующимся с Маринкой.
— Целующимся? Она повисла у меня на руке, притворившись больной. Но я не собирался ее целовать. Почему ты не носишь очки?
— Возможно, ты и не собирался ее целовать, — смилостивилась Катя, — но я так отчетливо представляла, как ты ее крепко обнимаешь и…
Лео подошел к ней вплотную, заглянул в ее васильковые глаза:
— Если я кого-то и хочу крепко обнять и поцеловать…
Лицо Кати теперь было совсем рядом. Лео любовался ее полуоткрытым ртом, мягкой линией губ. Он обнял ее одной рукой. Катя склонилась к нему, и волосы коснулись его лица. Их губы слились в долгом пьянящем поцелуе. Наконец она смущенно спрятала лицо на его груди.
— О Боже, я едва не потерял тебя, — сказал тихо Леонид. Он крепко прижимал Катю к себе. — Мы должны благодарить Таню Варламову. Я случайно встретил ее на палубе. И она все мне объяснила. Таня наш ангел-хранитель.
— Да, нам повезло, что судьба свела нас с Таней. Она удивительный человек. Хотя, мне кажется, несмотря на видимое благополучие, у нее есть своя душевная боль. — Катя помолчала. — Забавно, но она предупреждала меня о женском коварстве.
— Мы в долгу у нее.
Стикс задумчиво прошелся по комнате, которую им любезно выделил владелец отеля «Холидей».
— Мистер Мактавиш, вы не захватили с собой карту острова?
— Конечно, сэр. — Похоже, этого парня ничем нельзя было застать врасплох. Если бы рядом с ним разорвалась граната, он, наверное, и бровью бы не повел.
— Давайте ее сюда, — распорядился Стикс. — Нет, лучше сразу расстелите на столе.
Спустя несколько секунд они уже склонились над картой Ньюфаундленда.
— Представьте, Дуг, что вы летчик. Где бы вы посадили свой истребитель?
— В детстве я мечтал стать летчиком, — начал издалека Мактавиш. Он улыбнулся в пышные усы. По-видимому, воспоминания детства приводили его в восторг.
— Об аэродромах можете забыть, — сразу предупредил Ренни.
— Тогда это должно быть безлюдное место, — заметил Мактавиш. — Нам надо искать на севере острова, но там можно приземлиться только в тундре. Подготовлен ли ваш самолет для посадки в тундре? — Он выжидающе смотрел на Стикса.
Ренни не сразу дал ответ.
— Пожалуй, с полной боевой загрузкой ему это сделать не удастся. Кроме того, перед вылетом он нуждается в заправке.
— Ясно. Этот вариант отпадает. — Дуг уставился на карту. — Если бы я был летчиком, то совершил бы посадку вот здесь. — Он ткнул пальцем в карту.
— Но, судя по значкам, здесь ведется строительство дороги, — возразил Стикс.
— Вы американец, поэтому не знаете специфики местности. Работы давно прекращены. У подрядчиков возникли финансовые трудности, и строительство было заморожено. Они дошли до реки, однако мост не достроили. Этим отрезком дороги практически никто не пользуется.
— Дорога широкая? — нетерпеливо спросил Стикс.
— Футов пятьдесят, не меньше. Строили с размахом. Это была бы современная магистраль. По слухам, где-то здесь нашли месторождение то ли алмазов, то ли золота, вот и начали прокладывать трассу.
— Крейг — опытный пилот. Значит, у него достаточно мастерства, чтобы посадить самолет на заброшенном участке шоссе, — принялся рассуждать вслух Стикс. — Вот что, Мактавиш, соедини меня со своим начальством. Похоже, денек у нас будет горячим.
С наступлением темноты капитан буксира Эдвард Смит снова заглянул к радисту Лоутону.
— Грег, мы пересекаем самый оживленный путь в Атлантике. Предупреди ближайшие суда.
— Что их предупреждать? — пожал плечами радист. — Мы же не в каменном веке. У всех мощные локаторы, приборы обнаружения.
— Что-то ты стал много говорить. Выполняй распоряжение.
— Слушаю, кэп.
Смит направился в штурманскую рубку.
— Действительно, мертвый штиль, — встретил его старший помощник Марк Торссон.
— Мне что-то не по душе слово «мертвый». Лучше говори: полнейший штиль. Всегда после штиля жди бури. Как в жизни: за белой полосой следует черная.
— Да, что верно, то верно, — сказал помощник. — И никогда не знаешь, когда на тебя обрушатся несчастья. Даже когда тебе хорошо, то настроение портит мыслишка, что скоро будет плохо, и тебе уже не так хорошо.
— Ты, Марк, философ, как я погляжу.
— Я норвежец, а норвежцы издревле были мореходами и философами.
Марк Торссон переехал на Атлантическое побережье несколько лет назад. Он не хотел снова связывать себя с морем, но другой работы ему найти не удалось. В Америке Марк женился на прекрасной девушке Саманте, и теперь в его семье было два чудесных мальчугана. Не зря же говорят, что родина там, где тебе хорошо. Доля истины в этом высказывании есть, считал Торссон.
— И не только философ. Ты парень не промах. Женился на дочке фермера и сразу решил проблему с пропитанием. — Смиту нравилось поддразнивать флегматичного скандинава.
— Это точно. Саманта — это мой счастливый жребий. Я вам покажу как-нибудь Лауфа и Рикки, этих сорванцов. Вы будете в восторге.
— Верю, верю. — Похлопав по плечу Торссона, Эдвард Смит прошел на палубу. Море по-прежнему было спокойным.
В это время на палубе появился радист Лоутон:
— Просто поразительно, но я только что разговаривал с «Титаником».
— С «Титаником»? — удивленно вскинул брови капитан. — Ошибка исключена?
— Да. — Радист не выдержал и пошутил: — Я думаю, ему следует опасаться вас, капитан Эдвард Смит.
— Не такой уж я страшный, — усмехнулся Эдвард. Он вернулся в штурманскую рубку.
— Поблизости объявился «Титаник», — произнес он.
Торссон спокойно ответил:
— Он примерно в пятидесяти милях от нас. Если сохранит курс и скорость, то пройдет в девяти-десяти милях. Нет причин для беспокойства, сэр.
— Хорошо, Макс. Пойду немного отдохну, а через два часа сменю тебя.
Он уже открывал дверь своей каюты, как его снова догнал Лоутон.
— Сэр, экстренное сообщение, — задыхаясь, проговорил он.
— Что стряслось?
— Пять минут назад «Титаник» послал сигнал SOS.
Эдвард обомлел.
— Не может быть!
— Это невероятно, но факт.
Смит какое-то время собирался с мыслями. Сообщение радиста было фантастичным.
— Ты связался с лайнером?
— Да, капитан. Но его радист только посмеялся надо мной и попросил не пить на работе виски и не засорять эфир. Но вы же знаете, я не пью виски… на работе.
— Как же ты тогда объяснишь сигнал SOS? Может, кто-то забавляется?
— Сомневаюсь, капитан. Я не могу объяснить происхождение сигнала.
Эдвард Смит ненадолго задумался.
— Вот что, Лоутон. Этому феномену существует объяснение. В последнее время несколько кораблей улавливали сигнал бедствия с «Титаника». Ученые полагают, что это космическое эхо. Сигнал о спасении, посланный в тысяча девятьсот двенадцатом году, отразился в глубинах космоса и сейчас возвращается на землю.
— Невероятно! — радист запустил пятерню в свою густую шевелюру. Лоутона явно не убедили объяснения капитана.
Солнце клонилось к закату. Две полицейские машины сорвались с места и взяли направление на север.
— Только бы успеть, — молила Бога Джейми. — Глупо разгадать труднейшую головоломку и не выиграть главный приз. — Но где они могли спрятать самолет? — спросила Филлипс у Мактавиша. — Не оставили же они его на шоссе.
— Скорее всего они загнали его в ангар, который построили при прокладке дороги строители. Они собирались использовать его в качестве гаража для техники. Впрочем, эти террористы большие оригиналы, от них можно ожидать чего угодно.
Когда они подъехали к мосту, уже стемнело и пришлось включить фары.
— Двигайтесь предельно осторожно, — скомандовал первой машине Мактавиш.
Дуг вовремя предупредил полицейских, потому что спустя какую-то минуту первая машина вдруг пошла юзом, ее развернуло и отбросило на обочину.
Мактавиш резко ударил по тормозам.
— О черт!
Ренни крикнул Джейми: «Пригнись!» — и выскочил из автомобиля. За ним бросились Мактавиш и еще один полицейский, высокий коренастый парень.
В первой машине все были живы. Только Смолински ударился лбом о переднее стекло. Один из полицейских взял аптечку и начал оказывать ему помощь.
— Колючку поставили, чтоб их… — Смолински, не сдержавшись, громко выругался.
Мактавиш внимательно осмотрел железную ленту с шипами, переброшенную через шоссе. Такую ленту обычно используют полицейские, чтобы задержать уходящего от погони преступника. А вот сейчас они сами угодили в эту ловушку.
— Нам еще повезло, — изрек Мактавиш. — Они могли выставить засаду и расстрелять нас как… — Он запнулся, заметив, что к ним подошла Джейми. — В общем, нам повезло.
— По-видимому, они уверены, что их здесь никто не найдет, — сказал, доставая из кармана сигареты, Ренни.
— Сомневаюсь, — вступил в разговор Смолински. Его лоб украшал пластырь. — Эти ребята не новички. Уверен, что они приготовили нам немало сюрпризов.
— А если мы опоздали и террористы сняли охрану? — предположил Ренни.
В этот момент впереди, на шоссе, неожиданно загорелись огоньки.
— Крейг готовится к взлету! — сразу все понял Стикс. Он кинулся вперед. Полицейские побежали за ним.
Джейми сначала не отставала от мужчин. Но она быстро выдохлась и, остановившись, закричала изо всех сил:
— Ренни, береги себя! Слышишь, береги себя!
Через несколько секунд до нее донеслись выстрелы. Судя по всему, там разгорелся настоящий бой.
Стикс и полицейские вели огонь по террористам из темного леса.
— Смолински, отвлеките их, а мы с Дутом попытаемся пробраться к самолету, — крикнул Стикс.
— Только поосторожнее, Ренни. Ваша голова еще пригодится Америке.
Рядом вскричал от боли полицейский:
— Нога!
Пуля попала ему в бедро. Это был Боб, молодой парень, который впервые участвовал в такой опасной операции.
Ренни нашел Мактавиша:
— Дуг, заходим с правой стороны.
Стараясь не шуметь, они, пригнувшись, углубились в мрачный лес. Пробежав метров сто, повернули и двинулись параллельно шоссе в сторону самолета.
Ренни так спешил, что не сразу заметил, как из разросшихся кустов выскочил террорист с автоматом в руках. А когда заметил, было поздно.
«Это конец, — промелькнуло в голове Стикса. — Неужели мне уготована такая глупая смерть?»
Еще мгновение — и свинцовые пули войдут в его грудь, но террорист неожиданно схватился за голову и снопом свалился в яму.
Ренни вытер рукавом пот со лба, тяжело перевел дыхание.
«А этот Мактавиш неплохой парень», — подумал он, выходя из оцепенения.
— Ренни, ты в порядке? — заботливо спросил Дуг.
— В полном! — бодро отозвался американский агент. — Из-за тебя я еще не в раю.
— Оказывается, я не разучился стрелять, — заметил Мактавиш.
В этот момент их едва не задела трассирующая очередь. Бросившись на землю, они скатились в яму.
— Отвлеки этого циркача, — шепнул Мактавиш американцу, — а я уж устрою ему представление.
— Валяй, Дуг. — Ренни понимал, что Мактавиш стреляет лучше, а значит, канадцу и пистолет в руки.
Дуг ползком выбрался из ямы и тут же исчез в темноте. Стикс, выждав немного, выпустил очередь в том направлении, откуда стрелял террорист. И тут же над американцем пролетела еще одна стайка пуль.
Ренни снова высунулся из ямы и нажал на спусковой крючок. На этот раз очередь автоматчика оборвалась пистолетным выстрелом. Мактавиш не промахнулся.
Стикс бросился к нему на подмогу. Канадец стоял, прислонившись к дереву. Рядом с ним распростерся на земле террорист в камуфляжной форме.
— Задел, сволочь, — простонал Дуг, показывая на левую руку.
Стикс хотел перевязать его, но Мактавиш прокричал:
— Ренни, быстрее к самолету. Я вернусь к своим. Давай же, янки… Давай… — Мактавиш тяжело опустился на землю.
Стикс схватил автомат террориста и выскочил на шоссе. В свете фонарей он увидел истребитель Крейга.
Ренни побежал к самолету. Его двигатели были запущены. Стиксу почудилось, что он видит ухмылку на лице летчика.
Оставалось метров двадцать, когда двигатели истребителя заработали на полную мощность и он тронулся с места.
Стикс пробежал еще несколько метров, затем остановился и, почти не целясь, выпустил очередь из автомата. Он так и не понял, попал или нет. Самолет взмыл в ночное небо и через мгновение исчез в темноте.
Ренни со злостью сплюнул.
— Это дьявол, а не Крейг. Ушел из-под носа. — Он еще раз посмотрел туда, где скрылся самолет, и направился к полицейским, которые уже закончили операцию.
— Марви улизнул на вертолете, — сообщил ему Смолински. — У нас потерь нет. Только трое раненых.
— Мактавиш с вами?
— Да, Джейми его перевязала. — Смолински улыбнулся: — Не женщина, а настоящий клад.
— Это точно. — Стиксу почему-то было приятно услышать лестные слова о Джейми. — Она такая… — Но тут же он нахмурился: — А вот Крейг улетел. Мы опоздали. Надо доложить в центр.
— Мы связались с береговой охраной. Если повезет — схватим Марви. Крейга же им точно не достать.
Стикс связался по спутниковому телефону с Джей Си и подробно рассказал ему о прошедшей операции.
— Почему не вызвали на подмогу армию? — возмутился шеф.
— Время шло на секунды… Мы и так едва успели.
— А где результат? — Джей Си в сердцах бросил трубку.
Стикс понимал раздражение шефа, но ничем не мог ему помочь.
Увидев, что к нему бежит Джейми, он пошел ей навстречу. Девушка кинулась ему на шею и едва не сбила с ног.
— Я тебе говорила беречь себя, — укоризненно сказала она.
— Я только этим и занимался! В отличие от некоторых, — добавил он, кивнув в сторону Мактавиша. — Я не люблю высокопарных слов, но ты, Дуг, спас мне жизнь.
— Ничего, сочтемся, — ухмыльнулся канадец.
— Вот только Крейга мне достать не удалось. Я опоздал буквально на несколько секунд.
Они устремили взгляд на усыпанное звездами небо. Вскоре истребитель должен атаковать «Титаник».
— Как теперь его остановить? — произнес вслух Ренни. Этот вопрос занимал каждого, кто участвовал в операции «Белая звезда».
— Теперь это может сделать только Бог, — вздохнула Джейми.
Капитан буксира Эдвард Смит лег в своей каюте на кровать и тут же погрузился в крепкий сон. Еще в армии он привык использовать для отдыха каждую свободную минуту, научившись расслабляться в любой обстановке. Он мог спать даже стоя. Правда, ему давно не приходилось этого делать. Обычно он словно проваливался в пустоту и ничего больше не видел до того, как просыпался.
Но на этот раз ему приснился кошмарный сон. Смит стоял за штурвалом огромного корабля. Один. Никого не было рядом. Это было странно. А где помощники? — недоумевал Эдвард.
«Капитан, прямо по курсу айсберг», — вдруг услышал он чей-то голос. Он испуганно стал озираться по сторонам, но никого не увидел.
Спустя мгновение Эдвард заметил притаившуюся в ночной тиши огромную ледяную глыбу.
У Смита вдруг возникло желание бросить все и бежать куда глаза глядят. Ему хотелось спрятаться, но руки оказались намертво приклеены к штурвалу.
«Спасите!» — пытался кричать он, но не мог. Будто ком стоял у него в горле.
Надо повернуть штурвал вправо, сообразил наконец Смит, и обойти айсберг. Он резко крутанул штурвал, но корабль почему-то слушался его плохо. Корабль упрямо шел на айсберг, словно его притягивало к нему магнитом. Эдвард оставил тщетные попытки уклониться от встречи с ледяной глыбой и теперь завороженно смотрел на нее.
«Сейчас мы столкнемся с огромным айсбергом, кэп, сделайте же наконец что-нибудь, — услышал вдруг Смит удивительно знакомый голос. — Я не хочу погибать!»
Эдвард нехотя обернулся, чтобы посмотреть на того, кто отвлек его от величественного зрелища, но никого не увидел. Он по-прежнему был один на этом огромном корабле.
«Ты же всегда мечтал быть капитаном «Титаника», — раздался чей-то издевательский смех. Эдварду показалось, что это был радист Грег Лоутон.
«Что за шутки, Лоутон? Я узнал тебя, иди же ко мне…»
Капитан Смит в ужасе проснулся.
У его кровати действительно стоял радист.
— Кэп! — тряс Грег Эдварда за плечо. — Катастрофа!
Леонид и Катя вышли на палубу, чтобы подышать морским воздухом.
Шавуазье посмотрел на часы:
— Если мне не изменяет память, а она мне не изменяет, примерно в это время в тысяча девятьсот двенадцатом году впередсмотрящий Флит заметил айсберг, который отправил ко дну «Титаник».
— Мне страшно, — прошептала Катя и прижалась к Леониду. Тот обнял ее за плечи.
— Он сообщил капитану о надвигающейся опасности, но еще тридцать семь секунд два впередсмотрящих, Флит и Ли, наблюдали за айсбергом. Он стремительно приближался к ним, а пароход продолжал идти на него.
— Лео, хватит, — взмолилась девушка.
— Ну что ты, это всего лишь история. Сейчас нам ничто не угрожает. В этих широтах нет и не может быть айсбергов.
— Я знаю, но почему-то от этого не становится спокойнее на душе. Живо представляю развлекающуюся публику. Музыка, смех, веселье, опьянение богатством и собственной значимостью. Ну совсем как сейчас.
— Если я и пьян, то не от собственного богатства. Меня переполняют другие чувства. Мне кажется, что до встречи с тобой я не жил.
— У меня голова идет кругом от счастья. Еще никогда в жизни мне не было так хорошо, безмятежно, спокойно, — просто сказала Катя. — Мне хочется смотреть на звезды, и чтобы рядом был ты, чувствовать твое дыхание на своем плече. И говорить, говорить, говорить… Обо всем, что взбредет в голову.
— Ты угадываешь мои желания, — улыбнулся Лео и поцеловал ее.
Катя, смутившись, легко оттолкнула его:
— Да ты что, люди же кругом.
— А нам нечего скрывать. — Леонид смотрел на нее влюбленными глазами.
Вдруг неподалеку от них раздался крик:
— О Боже, этого не может быть!
Пожилой мужчина в утепленном плаще с меховым воротником что-то высматривал через бинокль в темноте. Опустив бинокль, он повторил растерянно:
— Этого не может быть. Неужели у меня начались галлюцинации?
Заметив стоящую неподалеку парочку, он решительно направился к ней.
— Прошу прощения, молодой человек, меня зовут Фредерик. Не могли бы вы разрешить мои сомнения?
— К вашим услугам, сэр, — откликнулся Шавуазье.
— Это бинокль ночного видения. Посмотрите, пожалуйста, в ту сторону.
Леонид взял бинокль и направил его туда, куда указывал «меховой воротник».
— Прошу прощения, сэр, но ничего не видно.
— Вам следовало бы прежде отрегулировать фокус, у меня зрение неважное, поэтому…
— Хорошо, хорошо. — Шавуазье начал терять терпение. Больше всего на свете ему сейчас хотелось обнять Катю и смотреть вместе с ней на звезды, а не выискивать неизвестно что в ночном океане.
Девушка казалась испуганной. Леонид ободряюще улыбнулся ей.
«Ну и трусишка», — подумал он.
Подрегулировав прибор, он снова начал вглядываться в темноту.
— Сегодня океан бесподобен. Его поверхность ровная, как бильярдный стол, — заметил капитан «Титаника» Роберт Уитни. Ни для кого не было секретом, что он был ярым поклонником этой азартной игры и не упускал случая, чтобы сразиться с кем-нибудь за зеленым сукном. Капитан был самым счастливым человеком в мире, когда выигрывал партию в «карамболь». Его любовь к бильярду могла сравниться только с любовью к морю.
— Постарайся не нарваться на айсберг, — произнес в шутку Уитни, передавая вахту помощнику.
— Постараюсь, сэр, — бодро отозвался Винсент Уитаккер. Плавание подходило к концу, и с каждым днем настроение у него поднималось.
После того как капитан ушел, Винсент обратился к Нортону, с которым ему предстояло нести вахту:
— Джек, как отдохнул?
— Прекрасно. Вокруг такие цыпочки, что грех жаловаться. — Нортон был неравнодушен к слабому полу, о его похождениях матросы любили травить байки.
— Надеюсь, ты не заснешь на вахте, — проворчал Винсент.
— Я тоже на это надеюсь.
— Не забывай, какое сегодня число.
— Четырнадцатое, по-моему.
— Да, четырнадцатое. Ровно восемьдесят восемь лет назад наш предшественник столкнулся с ледовой глыбой и отправился кормить рыбок.
— Ах вот вы о чем, — рассмеялся Нортон. — Я и не понял, к чему вы клоните. Но поблизости нет айсбергов, если не считать одного.
— Одного? Что ты хочешь этим сказать?
— Тут ребята на буксирах транспортируют один в Мексику. Боюсь, что он растает по дороге.
— Вот так дела. — Винсент прошелся по рубке. Она мало походила на ходовую рубку старого лайнера, хотя здесь и был штурвал, скопированный со штурвала «Титаника» 1912 года. В остальном же эта комната была оборудована по последнему слову техники. Не стоит волноваться. Айсберг для них — не помеха.
— Уитаккер, смотрите! — услышал он встревоженный голос Нортона. Он быстро обернулся. Его помощник смотрел на компьютер так, словно видел его впервые.
— Ты с ума сошел, — отмахнулся спросонья от радиста капитан буксира Эдвард Смит. Он подумал, что еще спит и ему продолжает сниться дурацкий сон.
Смит ощутил терпкий запах сигарет Грега. Нет, он не спал.
— Торссон просит вас на мостик, кэп. «Титаник» идет прямо на нас.
Эдвард быстро оделся и кинулся в штурманскую рубку.
Торссон напряженно следил за экраном локатора. Две точки на нем быстро сближались.
— Почему он не уходит в сторону? — встревожился Смит. — И как он вообще оказался на нашем курсе? Ты же говорил, что он останется в десяти милях южнее нас.
— Все так, сэр. Но у Брауна на «Зверобое» возникли неполадки с движком, поэтому нам пришлось сбавить ход.
— Я передал о наших проблемах на «Титаник», — сказал радист Грег Лоутон. — Они подтвердили получение сообщения.
«Титаник» был оснащен всевидящими приборами. Это в начале двадцатого века корабли имели примитивное навигационное оборудование и рисковали столкнуться с неожиданным препятствием. К тому же при ясной погоде только слепой не увидит впереди буксиры.
— У нас есть время в запасе? — спросил Смит. Хотя сам прекрасно знал ответ. Ему трудно было поверить в реальность происходящего.
Торссон побледнел:
— Всего лишь несколько минут. Похоже, они все там посходили с ума.
— Неужели ничего нельзя сделать? — запаниковал Смит. Ему вдруг вспомнился приснившийся кошмар. Это фатум, катастрофа неизбежна. — Может, нам бросить канаты?
— Это «Титаник» не спасет, — удрученно покачал головой Торссон. — Слишком велика инерция этой громадины. А потом… У меня такое ощущение, что их судно намеренно идет на таран. Я имею в виду, кто-то направляет его на нас. Разве они не видят, куда плывут? Это какой-то рок, проделка дьявола, не иначе.
— «Титаник» снова налетит на айсберг. История повторяется. Неужели мало одного? — простонал Грег Лоутон.
Эдвард посмотрел на радиста, но ничего не сказал. Он вышел на палубу, где уже собралась команда буксира.
— Взгляните, сэр, — обратился Джек Нортон к старшему помощнику капитана «Титаника». — Происходит что-то необъяснимое.
Уитаккер подошел к дисплею и впился взглядом в экран.
— Какого черта ты изменил курс? — раздраженно спросил он.
— В том-то и дело, что я не менял его, — ответил Джек.
— Тогда кто же его поменял? — начал вскипать Уитаккер.
Нортон пожал плечами:
— Не могу знать, сэр.
— С этим позже разберемся. Немедленно лечь на прежний курс.
— Слушаюсь, сэр. — Джек быстро нажал несколько клавиш на компьютере. — Ничего не выходит. — Его лоб покрыла легкая испарина. — Мы идем тем же курсом. Автопилот вышел из строя.
— Переходите на ручное управление.
— Да, сэр. — Джек быстро проделал несколько операций на компьютере, затем, откинувшись на спинку кресла, глухим голосом проговорил: — Ничего не понимаю! Я не могу перейти на ручное управление. Главный компьютер не принимает информацию. — Он снова склонился над наборной панелью, его пальцы быстро забегали по клавишам. — Сэр, нам грозит катастрофа.
— Без паники. Попробуй еще раз. — Уитаккер видел на дисплее, как лайнер стремительно сближается с неизвестным объектом. — Ради Бога, Джек, сделай что-нибудь.
— Это айсберг, — прошептал Нортон. — Мы идем прямо на него.
Леонид приставил к глазам бинокль и снова принялся обозревать океан. Однако и на этот раз ему не удалось ничего разглядеть.
— Посмотрите туда, — досадливо произнес «меховой воротник». Он направил бинокль в нужном направлении.
— Черт возьми! — не сдержался Шавуазье.
— Что случилось? — заволновалась Катя.
— На нашем пути айсберг! — воскликнул Леонид. — Это фантастика!
Его возгласы услышала прогуливающаяся перед сном супружеская чета. Судя по их модной одежде и украшениям дамы, они были состоятельными людьми.
— Где айсберг, где? — заволновались супруги, всматриваясь в темноту за бортом.
Катя выхватила у Леонида бинокль:
— Дай посмотрю.
Она с ужасом убедилась, что они плывут прямо на айсберг.
— Как вы думаете, сколько до него?
«Меховой воротник» отобрал у нее бинокль. Он выглядел подавленным.
— Мили полторы, не больше.
— То есть два-три километра, — пояснил Леонид.
— Это же совсем рядом! — ахнула девушка.
Около них находилось несколько пассажиров, которые силились разглядеть во мраке невесть откуда взявшуюся глыбу льда.
— Почему капитан не дает команды повернуть в сторону? Откуда взялся айсберг? — раздавались недоуменные возгласы.
«Меховой воротник» с обреченным видом опустил бинокль и проронил:
— Айсберг тащат какие-то буксиры.
— Куда тащат? — вырвалось у Кати.
— Не знаю.
— Что они там себе позволяют! — взвизгнул солидный господин. — Разбудите капитана! Чем они там занимаются на мостике?
— Разбудите капитана! — подхватили взбудораженные пассажиры.
— Я знаю, где его найти! — Толстый мужчина с неожиданной прытью бросился в сторону служебного отделения.
— Нам лучше отойти подальше от носовой части, — сказал Леонид Кате, которая следила за происходящим расширенными от ужаса глазами. — Если мы столкнемся с айсбергом, то лучше находиться в другом месте. Катя, если мы даже налетим на эту глыбу, то ничего страшного не произойдет. Врежемся — и поплывем дальше, — пытался успокоить Шавуазье побелевшую от страха девушку. Но Катя, услышав, что они врежутся, едва не лишилась чувств.
— Дамы и господа! — попытался перекричать всех Шавуазье. — Нашему кораблю ничего не угрожает. Но лучше все-таки держаться подальше от носа корабля.
Леонид, обняв Катю за плечи, увел ее подальше от опасного места. Большинство пассажиров последовало их примеру. Через несколько минут на носу стоял только мужчина в меховом воротнике. По иронии судьбы его звали Флит, как и впередсмотрящего с первого «Титаника».
Но через несколько минут к нему присоединились еще несколько пассажиров, пожелавших увидеть айсберг собственными глазами. Разглядев громадину, они спешили покинуть опасное место.
— Я же предупреждал, что так все закончится. Я же говорил, что над этим кораблем висит проклятие, — простонал молодой парень в твидовой куртке.
Но никто не обращал на него внимания. Всех волновала собственная судьба.
Лео и Катя, оказавшись на приличном расстоянии от кормы, остановились и перевели дыхание.
Девушка посмотрела ему в глаза:
— Ты уверен, что, если мы столкнемся, корабль не пойдет ко дну?
— Я надеюсь на это, — мягко сказал он. — Ничто не может помешать нашему счастью.
Уже невооруженным глазом можно было различить контуры айсберга — огромного белого исполина. Рядом с ним мерцали крохотные огоньки тащивших его буксиров.
— Ты надеешься или ты уверен? — попыталась уточнить Катя.
— Я уверен, — проговорил Шавуазье, придавая голосу твердость. — Меры безопасности здесь такие, что в случае столкновения поврежденный отсек тут же отделяется от других.
— Но и о первом «Титанике» говорили, что его невозможно потопить, — вспомнила девушка. Она подумала, что предчувствие не обмануло ее. Впереди их действительно ждала опасность.
— Мистика! Мы в сетях дьявола! — Винсент Уитаккер метался по рубке. Он пытался что-то придумать, но страх парализовал его волю. «Сейчас столкнемся, сейчас столкнемся», — пульсировала в голове страшная мысль.
В рубку вбежали электронщики и капитан Уитни.
— Что происходит, Винсент? — с трудом переводя дыхание после быстрой ходьбы, спросил капитан.
Уитаккер, собравшись с духом, доложил:
— Прямо по курсу айсберг. Столкновение неизбежно.
Все теперь смотрели с надеждой на электронщиков. Но те пока лишь громко ругались. Они пытались протестировать машину.
— Судя по всему, мы имеем дело с компьютерным вирусом, — наконец заключил Стив Питерс, старший из электронщиков.
Уитни закричал:
— Парни, не время рассуждать о причинах! Как нам выбраться из этой ямы?
Питерс пожал плечами:
— Сожалею, капитан, но на устранение неисправности уйдет два-три часа.
— Это конец! — прошептал Уитни.
— У нас в запасе считанные минуты, — обреченно произнес Уитаккер.
— Джек, Стив, попытайтесь еще раз, — взмолился Уитни. — Я молю Бога, чтобы у вас получилось.
Джек Нортон начал быстро набирать команды на пульте. Его пальцы дрожали от волнения.
— А если это всего лишь дурацкий розыгрыш? — предположил Шавуазье. — И сейчас пассажиров на носу снимают скрытой камерой, чтобы потом показать в одном из популярных шоу.
— Но тогда на них могут подать в суд.
— Конечно. Тем более через полминуты уже поздно будет менять курс.
— Почему? — еле слышно спросила Катя. Она крепко держала Лео за руку.
— Слишком большая масса у судна. Мы не успеем повернуть. С первым «Титаником» случилось нечто подобное.
Они замолчали. До них доносилась музыка из ресторана. Большинство пассажиров не подозревало о грозящей им опасности. Другие же мысленно молили судьбу, чтобы с ними ничего не произошло. Оставались считанные секунды до удара.
Неожиданно, словно по команде, смолкли все крики. Люди замерли в ожидании. Никто ничего не мог ни понять, ни объяснить. Было какое-то чувство нереальности происходящего. Теперь уже не оставалось сомнений, что лайнер заденет ледяную глыбу.
— Боги решили нас покарать за гордыню, — побелевшими губами вымолвила пожилая женщина в шубке из искусственного меха. — Только глупец мог осмелиться бросить им вызов.
Шавуазье не стал вступать с ней в дискуссию. Он шепнул Кате:
— Я тебя очень люблю.
— Я тоже тебя люблю. Больше жизни.
— Что бы ни случилось, не теряй меня из виду. Мне еще так много надо тебе сказать.
— А я тебе уже все сказала, — улыбнулась Катя.
— И сердце у тебя храброе. Даже в минуту опасности ты находишь силы шутить.
— Чему быть, того не миновать.
Леонид притянул ее к себе.
— Это наваждение!
Впереди ярко вспыхнули сигнальные ракеты с буксиров. Там сделали последнюю попытку предупредить моряков на «Титанике». Ракеты, как белые звезды, зависли на мгновение в темном небе и тут же потухли, унося с собой последнюю надежду на спасение.
Экипажи на трех буксирах, затаив дыхание, смотрели на полыхающий огнями гигантский лайнер.
— Ну что вы застыли как истуканы! — заорал капитан Смит. — Быстро к канатам. По моей команде травить их. У меня нет никакого желания попасть под этот «Титаник». Радист Лоутон!
— Да, капитан.
— Передайте на буксиры, чтобы готовились травить канаты.
— Да, капитан. — Грег стремглав помчался в радиорубку.
Матросы замерли у бухт с канатами и ждали команды капитана.
— Черт с ним, с этим айсбергом, — сказал один из них. — Надо оставить его и побыстрее сматываться отсюда.
— Не иначе в этот «Титаник» бес вселился.
— Что верно, то верно, — поддержал его приятель. — Нам лучше от него держаться подальше.
Эдвард поднял бинокль и посмотрел на «Титаник». Он различил людей, столпившихся на носу корабля. Время близилось к полуночи, но на таких трансатлантических лайнерах жизнь затихала далеко за полночь. А самые неугомонные отправлялись спать под утро. Судя по всему, пассажиры осознали, что столкновение с айсбергом неизбежно. Смиту даже показалось, что он рассмотрел гримасы ужаса на их лицах. Хотя в темноте это было вряд ли возможно.
— Боже, спаси их и сохрани! — прошептал капитан.
Он посмотрел на матросов, застывших у канатов, готовых исполнить его приказание.
«Пора травить канаты, — подумал Смит. — Если «Титаник» пройдет чуть правее, то от нас не останется и следа».
Однако он, надеясь на какое-то чудо, все медлил с приказом.
Капитану «Титаника» показалось, что он слышит, как стучит его сердце.
«Быстрее, быстрее», — мысленно подгонял он Нортона. Ему казалось, что Джек перебирает клавиши компьютера слишком медленно, будто видел их впервые.
Старший помощник капитана Винсент Уитаккер, словно зачарованный, следил за пальцами Нортона, не в силах оторвать от них взгляда.
Внезапно на лице Джека засияла счастливая улыбка.
— Все в порядке, кэп!
— Неужели мы поворачиваем? — не мог поверить Винсент.
Но это было действительно так. «Титаник» медленно, но верно уходил в сторону от огромной белой точки.
Затаив дыхание, все молча наблюдали, как белая ледяная громадина остается справа по борту.
— Что это было? — наконец спросил капитан.
Но никто ему не ответил. Это казалось невероятным.
— Ну вот и все! — облегченно вздохнул Уитаккер. — История не повторилась!
— Все, держись крепче за меня, — быстро шепнул на ухо девушке Леонид. Катя со всех сил вцепилась в его куртку.
И тут корабль начал медленно уходить влево.
— Неужели капитан проснулся и мы обойдем айсберг стороной?
Вскоре и другие пассажиры поняли, что им удалось избежать столкновения. Раздались аплодисменты, крики «Браво!», «Слава британскому флоту!».
— Неужели это был рекламный трюк или шоу для людей с крепкими нервами? — недоумевал Лео.
— Если это так, я камня на камне не оставлю от этой компании, — сказала женщина в искусственной шубке.
Тем временем «Титаник» все больше забирал влево.
— Это будет самым большим совпадением в истории человечества, если мы заденем айсберг правым бортом, — мрачно пошутил Шавуазье. — Так сказать, полная чистота эксперимента.
Катя подняла на него глаза:
— Разве опасность не миновала?
— Прости, Катя, я просто неудачно пошутил. Все обошлось. Невольно вспоминаешь известное высказывание: история повторяется дважды — один раз как трагедия, а другой — как фарс.
Катя, все еще не веря в счастливое спасение, напряженно всматривалась в темноту. Айсберг остался справа по борту.
— Похоже, ты прав, Лео. Льдинка проплывает мимо.
Эдвард Смит приготовился крикнуть: «Травить концы!», но в этот момент ему показалось, что лайнер начинает маневр. Капитан вглядывался в ночную тьму. Среди множества звезд на безоблачном небе «Титаник», будто гигантская звезда, приближался к ним, но теперь у Смита не оставалось сомнений, что лайнер обходит айсберг.
— Смотрите, кэп, — крикнул один из матросов, — эта махина поворачивает.
Тут же за ним завопили остальные:
— Поворачивает!
— Мы спасены!
Смит тоже заорал, хотя это не приличествовало ему по рангу. Но он давно не испытывал такой радости. Эдварду казалось, что он выиграл самый большой приз в своей жизни. На его глазах выступили слезы. Однако он не стеснялся их.
Пассажиры «Титаника» с трудом приходили в себя после тревожных минут. На лицах появились робкие улыбки. Большинство продолжало смотреть вперед. «Титаник» проплыл мимо айсберга в каких-нибудь ста метрах. Огни лайнера осветили ледяную глыбу, и теперь она переливалась всеми цветами радуги.
— Какая красота! — тут и там звучали восторженные голоса.
— Организаторы сделали это специально, чтобы мы могли насладиться необыкновенным зрелищем, — заявил «меховой воротник». — Это просто чудо!
Многие снимали айсберг видеокамерами. Пассажиры, стоя на носу корабля, оживленно обсуждали происшедшее, отдавая должное фантазии устроителей круиза. Они нарочито громко смеялись и считали, что те, кто не видел айсберга, будут им завидовать, хотя после путешествия вряд ли кто признается, что, когда появился на пути корабля айсберг, он пропадал в казино или ресторане, играл в бильярд или катал шары в боулинге.
Катя Шадрина тоже повеселела.
— Лишь об одном я жалею, — сказал ей Шавуазье.
— О чем же?
— О том, что нам помешали провести тихий вечер наедине, под звездами.
— Он так приятно начинался, — поддержала его Катя.
— Спасибо, друзья! — воскликнул капитан буксира Эдвард Смит, неожиданно оказавшийся в центре торжества. Все его поздравляли, будто именно это он спас «Титаник».
Сон, к его счастью, не оказался вещим.
Счастливый радист Лоутон выскочил из рубки. С другого буксира ему сообщили, что там починили движок и можно давать полный ход.
— Отлично! — кивнул Смит и скомандовал: — Полный вперед!
Немного помолчав, он, склонившись к радисту, тихо сказал:
— Так кто же устроил с нами такую штуку?
— Не иначе, как дьявол, сэр, — тихо ответил ему, словно заговорщик, Грег.
— Не зря все-таки мы ставили свечи в церкви перед отплытием.
— С этим трудно не согласиться, сэр.
— Жаль, что тебя с нами тогда не было, — сказал капитан.
— Это будет мне уроком, кэп, — безмятежно улыбнулся Лоутон.
— Хорошо, Грег. Иди отдыхай. У тебя был трудный день.
— Как и у всех нас. Я уже прощался с жизнью. Просил Господа простить мои грехи.
— Об этом никогда не следует забывать, парень.
— Это точно. Но на «Титанике» что-то произошло. Зачем они вели эту рискованную игру? Сомневаюсь, что они делали это по своей воле.
— Мне тоже многое кажется странным. Но когда все благополучно заканчивается, об этом не хочется думать. Лучше возблагодарим Бога за то, что он спас нам жизнь.
— И все-таки, — не унимался Лоутон, — что-то там произошло. Я склоняюсь к мысли, что капитан затащил к себе в рубку красотку и доверил ей штурвал.
— Мы не в России, Лоутон, у тебя разыгралась фантазия. Крепкий сон избавит тебя от фривольных мыслей, — незлобиво сказал ему капитан.
— Женщина на корабле всегда приносит несчастье, — неожиданно вступил в разговор штурман-философ.
— Тем не менее они продолжают плавать на кораблях, — усмехнулся Эдвард Смит.
— И самое странное, что многие корабли добираются до порта, — заметил Лоутон.
— Ты еще здесь?
— Нет, меня уже нет.
Эдвард Смит повернулся к Торссону:
— И ты, штурман, можешь отдохнуть. Я заменю тебя.
Патрик Крейг не спеша надевал гермошлем, тщательно готовясь к своему самому важному полету в жизни. Он проводил последние минуты на земле перед акцией возмездия.
Внезапно появился встревоженный Марви.
— Патрик, большие неприятности. Нас накрыли копы. Взлетать надо немедленно. Мы их задержим на несколько минут.
— Черт возьми, откуда в этой глуши полицейские? — громко выругался Крейг.
Он побежал к самолету. В запасе у него оставалось несколько минут. Этого хватит, чтобы подняться в воздух. А там — его стихия.
Патрик заученными движениями включал тумблеры. Он делал это спокойно, без суеты. Он должен успеть. Просто обязан.
Повсюду грохотали выстрелы. Взлет в боевой обстановке будоражит кровь, подумал Крейг. Он уже хотел дать двигателям форсаж, когда увидел в дрожащем свете фонарей бегущего по шоссе человека с автоматом в руках.
— Смотри-ка, один все же прорвался, — произнес вслух Крейг. — Можешь не суетиться, парень, ты опоздал. — Самолет начал разбег.
Краем глаза он заметил, что полицейский выпустил в его сторону очередь из автомата. Пилот услышал, как пули застучали по корпусу машины.
— Вот кретин! — расхохотался Крейг. Самолет легко взмыл в канадское небо. — Меня может остановить только Бог!
Патрик продолжал набор высоты. Через некоторое время самолет лег на нужный курс. Расстояние между ним и «Титаником» неумолимо сокращалось.
— Возмездие придет к вам с неба, — злорадно проговорил Крейг.
Морское путешествие протекало не совсем так, как рассчитывал Дмитрий Соболев. Нет, в самом начале все складывалось прекрасно. Первая ночь с переводчицей привела его в неописуемый восторг. Машка многое умела. Дмитрий давно не получал такого кайфа.
Утром он с трудом пытался вспомнить подробности ночных приключений, но смог восстановить в памяти лишь самое начало, дальше был полный провал. Тем не менее он поздравил себя с классной подружкой.
Увы, как начался роман, так и закончился. Он пытался уговорить Машку остаться в его номере и на следующую ночь. Однако она нашла тысячу причин, чтобы оставить Дмитрия наедине с его эротическими фантазиями.
Так долго не могло продолжаться. Стеклова не маленькая, должна понимать, зачем ее берут в этот дорогой круиз. Он собирался потребовать у нее объяснить свое вызывающее поведение. Она не отталкивала его, но и не отдавалась, что еще больше распаляло Дмитрия. Эта красотка наверняка выжидает, когда он окончательно потеряет голову, чтобы выдвинуть условия их «сотрудничества». Девушка набивает себе цену. Соболев готов был согласиться с любыми условиями, чтобы вновь обладать ее великолепным телом. Правда, он не собирался выполнять ее условия, он только согласится на них. А это большая разница.
Дмитрий решил использовать все свое красноречие, чтобы вернуть Машку в свою постель. Он с нетерпением ждал девушку. Но время шло, а Стеклова не показывалась. В конце концов Соболеву надоело ждать, и он отправился на ее поиски.
Каково же было его удивление и возмущение, когда он засек ее в обществе американского журналиста. Они сидели на высоких стульях у стойки бара и потягивали коктейли из бокалов. Американец шептал что-то ей на ушко, а она смеялась, прикрывая рот ладонью.
«Вот стерва, — раздраженно подумал Соболев. — Я на тебя трачу деньги, а ты строишь глазки штатовскому дармоеду».
Он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Таким способом, как он вычитал в газете, можно успокоить нервы. Но ему это не помогло. Он по-прежнему был зол на Машку. А когда он приблизился к ним, то готов был метать громы и молнии.
— Прошу прощения, что нарушил вашу непринужденную беседу. Маша, я хотел бы поговорить с тобой.
— Это так срочно? — манерно повела плечами девушка.
— Не забывай, что ты на работе.
— Ладно. — Она повернулась к американцу: — Я думаю, что мы еще встретимся.
— Я надеюсь, что наше знакомство продолжится в более спокойной обстановке, — огорченно сказал он.
— Сорри, сэр, — бросил на прощание журналисту Соболев и, взяв девушку за руку, потащил ее к выходу.
Френсис с сожалением смотрел им вслед.
Как только они вышли из бара, Соболев развернул девушку к себе и набросился с упреками:
— Что ты себе позволяешь!
— А что я себе позволяю? — вскинула на него невинные глаза девушка.
— Я тебя жду два часа, а ты любезничаешь с каким-то америкашкой!
— А почему вы не предупредили меня о вашей важной встрече?
— Какой встрече? — растерялся на секунду Соболев. — О чем ты говоришь?
— Вы сказали, что я на работе. То есть я должна выполнять свои обязанности переводчицы, — с серьезным видом продолжала Стеклова.
— Хватит строить из себя дурочку и называть меня на вы! — взорвался Соболев.
— Вы заключили со мной контракт как с переводчицей. О других обязанностях речь не шла.
Соболев был вынужден отступить.
— Между прочим, я получаю зарплату только за перевод. — Инициатива полностью перешла к Маше.
— Так вот в чем проблема, — облегченно вздохнул Соболев. Его предположения оказались верны. Эта девица только набивает себе цену. — Значит, тебя не устраивает зарплата. И сколько ты хочешь получать?
— За кого вы меня принимаете? Вы думаете, меня можно купить? — возмутилась Маша. На ее лице появилась гримаса брезгливости. — Я была о вас более высокого мнения, господин Соболев. Вы, как писатель, должны сеять разумное, доброе, вечное…
— Тогда почему ты спала со мной в первую ночь? Как ты это объяснишь?
— Это была всего лишь досадная ошибка. Мы с вами много выпили. Закружилась голова… Я не могу отрицать, что вы не лишены привлекательности… К тому же вы были так одиноки, а в глазах была такая тоска…
— И ты меня пожалела. Это ты хочешь сказать? — Соболев сжал руки в кулаки.
— Если вам так спокойнее, то — да. Признаться, сначала я решила, что вы — мужчина моей мечты и что вы сможете полюбить меня по-настоящему. А вы решили меня купить за пару тысяч долларов, словно драгоценную безделушку.
— Не сошла ли ты с ума, девочка? У тебя жар, ты измеряла утром температуру?
— Я в полном порядке. А температуру измерять нужно вам, господин писатель.
— Разве ты не понимала, зачем я пригласил тебя на «Титаник»?
— Теперь мне ясно, для чего вы пригласили меня в этот круиз. А вы знаете, господин Соболев, что домогательства начальника к подчиненной преследуются по закону? — выпалила она, чем окончательно вывела из себя Дмитрия.
— Ах ты тварь! Иди отсюда, чтобы я тебя больше не видел!
— Я ухожу, но не прощаюсь, мистер Соболев. Нам есть о чем поговорить. Есть очень интересная тема для обсуждения. Например, книга «Белая звезда».
Дмитрий побледнел.
— При чем здесь «Белая звезда»?
Маша, заметив, как он изменился в лице, с ехидцей добавила:
— Если понадобится переводчик, я к вашим услугам. — И, подхватив сумочку, она пошла с высоко поднятой головой.
Соболев в растерянности застыл на месте.
Через полчаса полета Патрик Крейг, летчик-ас ВВС США, пошел на снижение.
«Не дай Бог меня перехватят у «Титаника». Эти копы на шоссе появились не случайно… Нет, лучше все же не рисковать. Там, у самой воды, меня не смогут обнаружить. Самолет станет суперневидимым».
Патрик представил, как джентльмены в черных смокингах веселятся в хрустальном зале ресторана. Им подают экзотические блюда. Дамы визжат от восторга… Крейгу был противен этот мир, где все и вся покупается. Где твое положение определяется не умом, а счетом в банке, при этом никого не интересует, как ты разбогател — украл, получил наследство или нажился на спекуляциях. Этот прогнивший мир должен погибнуть.
Если бы у Крейга была возможность, то он обратился бы к этим господам со словами: «У вас есть еще время вспомнить все свои грехи и попросить искупления. Я, Патрик Крейг, несу вам кару за те преступления, что вы совершили перед Богом, и не позволю вам совершить новые!» Он бы насладился видом их обезумевших от страха лиц.
Крейг послал самолет в неглубокое пике. Никогда прежде он не испытывал такого удивительного восторга. Ему казалось, что он растворился в синеве неба, и вовсе не двигатели несут его навстречу судьбе, а он сам парит над бездной, подобно ястребу в поисках добычи.
Крейга даже не беспокоило, что ему не суждено вернуться в Ньюфаундленд и что придется искать другую посадочную площадку. Об этом он подумает позже. Главное для него — нанести сокрушающий удар по «Титанику», по этому символу загнивающего мира. Он давно сделал выбор: если понадобится, пожертвует жизнью ради святого дела.
Самолет продолжал снижаться. До земли оставалась тысяча футов, когда Крейг начал выводить самолет из пике. Отработанным движением он потянул ручку управления на себя. Но самолет продолжал падать. Летчик повторил попытку, но результат оказался тем же. Истребитель стремительно летел вниз.
Крейг не мог ничего понять. Он со злостью дернул ручку управления, осознав тщетность своих попыток.
— Проклятый коп! Ты все испортил! — прохрипел Крейг, вспомнив человека с автоматом в руках. У летчика оставалось еще несколько секунд, чтобы катапультироваться, но эта мысль не пришла ему в голову. В последний миг своей жизни он проклинал себя за то, что ему не удалось потопить «Титаник».
Двадцатитрехтонная махина рухнула в воду. Огромный водяной столб вознесся к небу, нарушив спокойствие Атлантического океана. На месте падения образовалась пенная воронка, но прошло несколько минут, и все вернулось на круги своя. Океан по-прежнему был величествен и безмолвен, и лишь звезды отражались таинственным блеском на его поверхности.
Леонид и Катя сидели в шикарном номере Шавуазье. На столике перед диваном шаловливыми пузырьками играло шампанское.
— Ты должна непременно побывать у нас в замке, — взяв ее за руку, говорил Шавуазье. — Хочу, чтобы он тебе понравился. Этот райский уголок будто создан для тебя. Мы будем пить настоящее луарское вино.
— Судя по твоим словам, в Луаре все самое лучшее — и замки, и сады, и вино… А девушки где самые лучшие? — кокетливо спросила она.
Леонид улыбнулся:
— Теперь я знаю — в России.
— Но в других странах тоже встречаются неплохие экземпляры.
— Нет, я уверен, что таких очаровательных созданий, как ты, не найти не только в Луаре или Франции, но и в целом мире! — благоговейно произнес Леонид.
Он придвинулся к ней поближе. Девушка почувствовала его горячее дыхание на своем плече. Несмотря на успокаивающее и расслабляющее действие вина и комфорт, Катя ощущала, как растет в ней напряжение. Она опустила глаза, чтобы ничем не выдать охвативших ее чувств.
Леонид приподнялся и разлил шампанское по бокалам.
— Чудесный вечер. Сейчас кажется невероятным, что мы едва не попрощались с жизнью. Но именно в эти трагические минуты я остро осознал, как ты мне дорога.
Волны трепетного ожидания захлестывали ее. Она вздрогнула, когда он коснулся ее волос. Катя, боясь шевельнуться, смотрела на бокал с шампанским. Пузырьки поднимались со дна на поверхность, точно так же ее чувства рвались на свободу.
Катя медленно повернулась к Лео. Их взгляды встретились. Его глаза горели страстным желанием.
Лео, который не мог больше сдерживаться, заключил девушку в объятия. Их губы слились в долгом поцелуе. Она открылась ему, как открывается цветок лучам восходящего солнца.
Катя в безрассудном порыве искала его ласк. Она с наслаждением чувствовала, как его руки раздевают, ласкают ее.
— Ты сводишь меня с ума! — внезапно осевшим голосом пробормотал он.
Сердце Кати бешено колотилось, кровь пульсировала в висках. Леонид целовал ее в губы, шею, пока она не превратилась в сплошной кипящий сгусток страсти. Реальность исчезла — остался лишь этот короткий миг счастья посреди вечного океана.
Лео внезапно чуть отстранился от нее. Она инстинктивно потянулась к нему, ибо жаждала его поцелуев. Он быстро стал освобождать ее от одежды. Катя судорожными движениями расстегнула его рубашку.
Его руки все смелее ласкали ее. Она выгнулась дугой, почувствовав его руки на своей груди. А когда он стал покрывать ее поцелуями, она вскрикнула от охватившего ее пьянящего восторга. Катя все глубже погружалась в любовный водоворот. Еще немного — и она не сможет вернуться на поверхность.
Но в этот момент в дверь кто-то постучал. Катя замерла. Затем вскочила, стало быстро приводить себя в порядок. Застегнула платье, поправила прическу.
— Кто бы это мог быть? — раздраженно проговорил Лео. — С какой стати мы должны им открывать? Нам ведь хорошо вдвоем.
— Да, Лео, — кивнула Катя. Очарование момента для нее исчезло. — Но по-моему, лучше сделать паузу… Посмотри, кто там.
Мужчина нехотя прошел к двери, открыл, выглянул в коридор. Странно, но никого там не оказалось. Леонид вернулся к Кате, хотел ее снова обнять.
— Нет, не надо.
— Я тебя чем-то обидел? — спросил огорченный Лео, еще не пришедший в себя от любовной прелюдии.
— Нет, все было прекрасно. Мне показалось, что я плыву по волнам блаженства.
— Тогда почему бы нам не продолжить это волшебное плавание?
Шавуазье притянул девушку к себе и поцеловал в плечо. Она мягко, но вместе с тем решительно оттолкнула его.
— Мне с тобой действительно очень хорошо, но сейчас я не могу… Ты понимаешь, что я имею в виду…
— Да, я понимаю… — Хотя на самом деле он ничего не понимал.
Леонид наконец взял себя в руки, хотя и не смог скрыть легкой досады.
— Ты на меня не обиделся? — Катя пристально посмотрела на мужчину.
— С какой стати? — пожал плечами Шавуазье.
— Нет, вижу, что обиделся. — Она немного помолчала. — Это я все испортила…
Лео обнял ее и поцеловал нежным поцелуем в губы.
— Глупышка! Ничего ты не испортила. У нас еще все впереди!
— Все еще впереди… — повторила счастливая Катя Шадрина.
Океан лениво катил свои темные волны, а Марину бросало по палубе из стороны в сторону.
«Да, похоже, не рассчитала, хватила лишнего», — промелькнула у нее досадная мысль. Это кьянти показалось ей таким легким, что она пила его как сок. Но не только вино запомнилось ей в этот вечер. Она великолепно провела время в обществе молодого итальянского повесы Джузеппе Ринальдини.
Серебрякова, покачнувшись, едва не сбила с ног пожилого господина в элегантном пальто, чинно прогуливающегося с тросточкой. Он недоуменно посмотрел на девушку поверх очков, словно увидел перед собой редкость.
— Что уставился, старичок? — хохотнула она.
Господин, испугавшись, поспешил ретироваться.
Марина, используя в качестве опоры стенки и поручни, с завидным упрямством продолжала свой непростой путь.
Она, конечно, предпочла бы задержаться у Джузеппе, но он вежливо выставил ее за дверь под тем предлогом, что к нему должны прийти друзья. «А я ему кто, не друг?» — возмутилась Марина. Ее скачущие мысли вдруг переметнулись на француза Шавуазье. «Какого черта он ломался? Неужели эта провинциалка может сравниться со мной?» Она не без удовольствия вспомнила, какой у Шадриной был кислый вид, когда та заметила ее в объятиях Шавуазье.
Марина Серебрякова спускалась по крутой лестнице. Последние метры давались ей с большим трудом.
«Но где она пропадала всю ночь? — неожиданно подумала она. — То есть с кем? Неужели эта юная скромница запрягает сразу пару? Тогда я ей мысленно аплодирую».
Девушку качнуло, и она едва не полетела вниз. Марина стояла, тяжело переводя дыхание.
— Да, давно я так не набиралась, — произнесла она. Ее душил истерический смех. Потом ей захотелось плакать — так ей стало жалко себя. Но она справилась с нервами. А вот и двери ее номера.
— А ведь дошла! — сказала Марина, отдавая себе должное. Она вперилась взором в табличку на двери. Да, именно этот номер ей нужен.
Девушка постучала робко, потом все настойчивее, затем пнула дверь ногой.
— Эй ты, Шадрина, открывай, я все прощу! — Но в ответ — тишина. — Вот сука! Снова кого-то подцепила!
Из номера напротив выглянул мужчина и спросил по-английски, что происходит.
— Ноу проблем, — отозвалась Марина и торопливо зашарила в сумочке в поисках ключа.
Мужчина с любопытством наблюдал за ее действиями.
Девушка попыталась вставить ключ в замок, но у нее ничего не получалось.
— Джузеппе, ты почему меня предал? — обратилась она к любопытному соседу. Тот, покачав головой, поспешил к ней на помощь.
— Ай момент. — Он взял ключ и быстро отворил дверь. — Плиз, мадам.
— Мадемуазель, — вскинула она голову и хотела величественно пройти в номер, но споткнулась о порог и с размаху растянулась на ковре. Дверь за нею захлопнулась. Марина оглянулась. Джузеппе в номере не было.
— Эх, еще один сорвался, — проговорила она, перебираясь с ковра на кровать. Марина вытянула ноги. Красота!
А где все-таки Шадрина? Почему-то эта мысль преследовала ее, не давала покоя. Но вскоре сон окончательно сморил ее.
Ей показалось, что кто-то пытается растолкать ее, но она только отмахнулась:
— Отстань, Катька, не нужен мне твой француз.
На самом деле это был стюард, который пытался разбудить пассажиров.
Леонид и Катя стояли на палубе, облокотившись на поручни.
— Неужели ты подумала, что для меня главное в наших отношениях секс? — возмущенно спросил Шавуазье.
— Нет, Лео, — тихо сказала Катя. — Я так не думала. Мне было хорошо с тобой. Но… я не могу объяснить…
— Не надо ничего объяснять. — Леонид взял ее руку, согревая в своих ладонях. — Как только я закончу дела в о Нью-Йорке, мы сразу же отправимся с тобой во Францию, и я тебя познакомлю с родителями.
Катя от неожиданности вздрогнула. Она мечтала услышать эти слова, но не ожидала, что он произнесет их именно сейчас.
— Но ты меня почти не знаешь… — начала возражать девушка. — Да и что ты скажешь родителям? Они мечтают, чтобы в замке поселилась принцесса.
— Мои родители — славные старики, правда, не без странностей. Они — приверженцы старинных традиций и очень дорожат своим родом.
— Именно это я и имела в виду, — нахмурилась Катя.
— Но еще больше они любят своего сына, поэтому одобрят мой выбор.
— И в каком качестве ты меня представишь? — допытывалась Катя.
— Я скажу им: наконец-то я нашел свое счастье. Эта скромная русская девушка покорила мое сердце и отныне моя жизнь принадлежит ей. Дорогие родители, вот моя невеста, и прошу ее любить так, как люблю ее я, хотя понимаю, что это невозможно.
— Что невозможно, любить меня? — не поняла Катя.
— Не сомневаюсь, что старикам ты понравишься, но они не смогут полюбить тебя так, как я. Потому что любовь моя безмерна.
— Лео, признайся, ты издеваешься надо мной?
— Если мою любовь ты считаешь издевательством…
— Нет-нет, я не об этом… — Она запнулась, но потом, собравшись с духом, закончила: — Я имею в виду замок, родителей и… все остальное.
— Но почему ты не хочешь мне верить? Какие тебе еще нужны доказательства? Или… ты не любишь меня? — вдруг замер от неожиданной догадки Шавуазье.
— Я тебя люблю, Лео, — горячо зашептала девушка. — Я тебя очень люблю, больше жизни, и поэтому… боюсь. Да, не удивляйся, боюсь за нас с тобой. Когда тебе хорошо, всегда боишься потерять.
— А когда плохо, то пытаешься найти…
— Но тогда тебе нечего терять. Ой, я совсем запуталась…
— Я всегда рядом. Ты только позови.
— Да, Лео, да. — Девушка прикрыла глаза.
— Открой глаза, Катюша. Посмотри, какое удивительное зрелище.
Темно-синее ночное небо прорезал звездный дождь.
— Какое чудо! — восхищенно воскликнула девушка.
— Загадай желание!
— Я хочу, чтобы… Лео, ты не подслушивай, иначе желание не исполнится. — Катя, глядя на падающую звезду, что-то быстро прошептала.
— Я никогда не видел столько метеоритов, — сказал Лео. — Это же настоящий салют.
— Это салют в честь нашей любви! — подхватила Катя.
— Смотри, какая яркая звезда, — показал рукой Шавуазье. — Совсем как наша любовь…
Они, задрав головы, завороженно смотрели на яркую светящуюся точку, стремительно приближавшуюся к ним.
— Какая огромная звезда, — прошептала восхищенно Катя.
— Наша белая звезда, — проронил Леонид, не отрывая глаз от метеорита.
Говорят, что в момент опасности время растягивается. Леонид с Катей, кажется, успели несколько раз обменяться взглядами. Сначала полными восхищения и любви, затем беспокойными. Светящаяся точка стремительно приближалась к ним. Она уже превратилась в гигантский шар, летящий прямо на них. Тишина стала оглушающей, даже дыхание океана не было слышно.
Пассажиры, прогуливающиеся по палубе, застыв, с ужасом наблюдали за звездой.
Катя с Леонидом, крепко обнявшись, приготовились к неизбежному.
— Ну и оставайся один, писака, жалкий плагиатор, — все не могла успокоиться Маша, поднимаясь по лестнице на палубу. — Еще на коленях прощения просить будешь! Отелло недоделанный!
Девушка сбавила шаг. И с чего он так взбесился? Подумаешь, поболтала с американцем. Определенно, у него что-то с головой не в порядке. В конце концов она свободный человек и не давала ему никаких обязательств. Тем более что Соболев не внес первого взноса на ее «счет». Эх, не везет ей с мужиками.
Интересно, какую песню запел бы Дмитрий Соболев, если бы узнал, что она посвящена в его тайну. Да какая там тайна. Теперь это секрет полишинеля. Впрочем, нет. О его литературных махинациях мало кому известно. Значит, можно воспользоваться этим и…
Что будет тогда? Он бросится к ее ногам, умоляя простить его за горячность?
Нет, не время выкладывать свои козыри на стол. Маша вышла на палубу. И невольно залюбовалась ночным небом.
— Какая удивительная ночь! — прошептала она. — Звезды горят как бриллианты на темном бархате неба… В чем смысл жизни? Ради чего живешь ты, Машка? Зачем тебе эта гонка за престижными женихами? Допустим, Соболев соблазнится на твои прелести, а дальше что? Каждую ночь ложиться с ним в постель, все равно что всходить на плаху перед казнью. Каждую ночь! — Маша поморщилась.
Чуть поодаль Маша заметила воркующую парочку. Она узнала Шавуазье и его русскую подружку. Вот Леонид что-то шепнул девушке на ушко, та в ответ рассыпалась звонким, счастливым смехом.
Маша с завистью наблюдала за ними. Она втайне мечтала, чтобы у нее появился именно такой мужчина, который будет говорить ей нежные слова, дарить цветы. Маша неожиданно для себя подумала о Роберте. Чем не мужчина? Американец, журналист, у него удивительное чувство юмора. Может, присмотреться к нему? Судя по всему, она ему симпатична. Конечно, Френсис не слишком богат, точнее, совсем не богат, но Маше было с ним легко и просто.
Правда, она взяла у Френсиса деньги за то, что добыла у Соболева информацию для газеты. «Ничего страшного, — успокоила себя Маша. — Роберт американец, а значит, я получила дополнительные очки — моя деловая хватка должна была произвести на него впечатление».
С Робертом надо обязательно встретиться, решила она. И тут ее мысли снова вернулись к Соболеву. Она никогда не свяжет жизнь с подлецом! Маша Стеклова будет счастлива. Она еще не знала с кем, но будет счастлива. Девушка улыбнулась. Жизнь ее станет другой. Красивой, как это звездное небо. Чтобы быть счастливой, надо просто любить и быть любимой. И как она раньше не понимала этой простой истины?
Маша продолжала корить себя за прошлую жизнь, в которой не было места для любви. Всю свою, пусть пока и небольшую, жизнь она гналась за призрачным счастьем, а в результате осталась одна.
Маша смотрела на небо широко распахнутыми глазами. У нее было такое ощущение, что она видела его впервые. И вдруг она заметила, как к «Титанику» стремительно приближается белое космическое ядро. Она судорожно вцепилась в перила, уловив в этом раскаленном шаре скрытую угрозу. Она испуганно перекрестилась и прошептала:
— Боже, прости меня за прошлые грехи!
— Вот стерва! — еще долго не мог совладать с нервами русский писатель Дмитрий Соболев. — Чтоб этих баб… Они так же внезапно меняются, как и погода. И никакие прогнозы здесь не помогут.
Он принялся вынашивать планы мести.
Соболев еще не знал, как он отомстит Маше, да и вообще будет ли ей мстить. Он жаждал вернуть ее. Снова раздеть, бросить на постель и насладиться ее ласками. Дмитрий мечтательно зажмурился. И точно наяву увидел обнаженную девушку. Соболев даже протянул руку, но, открыв глаза, никого не увидел.
— Нет, ты еще вернешься ко мне, скверная сука, — зло прошипел он.
Соболев достал бутылку «Смирновской», одним движением свернул ей головку, налил полный стакан и залпом выпил. Огненная жидкость обожгла внутренности. Соболев помотал головой:
— Хороша чертовка.
Он и сам не знал, говорил о Маше или о водке.
Соболев налил второй стакан. Уставился на него тупым взглядом.
— Вот теперь и верь людям. Я к ней со всей душой, а она махнула хвостом — и была такова…
Давненько он так не прокалывался. Ничего, когда они приедут в Америку, Машка сама к нему прибежит. Это сейчас она такая гордая, пока баксы есть. Без него она не сможет вернуться домой: билеты были у него.
Соболев выпил второй стакан. За скорейшее возвращение Машки в его постель. Он накажет ее за строптивость. И накажет в постели. Он заставит Машку удовлетворить его самым изощренным способом.
Дмитрий выпил еще полстакана водки, поморщился. Алкоголь начал затуманивать мозги, мысли его скакали.
— Нет, я пойду, сейчас же пойду ее искать, я ее… прямо на палубе… как последнюю… — Он встал, пошатываясь, пошел к двери, но, не удержав равновесия, свалился на диван. Через несколько секунд раздался его громкий храп.
И приснился Соболеву странный сон.
Он стоял на палубе в позе Наполеона, заложив одну руку за лацкан пиджака, а во второй держал книгу. И тут, словно из-под земли, точнее, из-под воды, появился уральский следопыт Виталий Лутовинов. Он был одет в потертую кожанку времен гражданской войны. Показав Соболеву револьвер, он устало произнес:
— Искусство принадлежит народу, — и протянул руку, чтобы взять у него книгу.
— Ни за что, — завопил Соболев.
Лутовинов снова посмотрел на револьвер.
Дмитрию стало страшно, но он еще крепче прижал книгу к себе.
— Она принадлежит мне.
— А ты кто, народ?
— Нет, но это мое…
Лутовинов снова ухватился за книгу и что есть силы рванул к себе. Раздался взрыв. И все исчезло.
Соболев видел только вечную бездну, в которую он падал…
— Праздничная иллюминация в нашу честь. — Винсент Уитаккер, старший помощник капитана «Титаника», вскинув голову, наблюдал за расцвеченным яркими хвостами небом.
— Теперь я всегда буду отмечать четырнадцатое апреля как свой второй день рождения, — проговорил первый помощник Джек Нортон.
Винсент продолжал смотреть на падающие звезды. Несмотря на то что «Титаник» миновал айсберг, который тащили буксиры, на душе его было по-прежнему тревожно. Он не мог объяснить причину этой тревоги, но она лишала его покоя.
«Все же кончилось, почему бы тебе не наслаждаться жизнью», — убеждал себя он.
Внезапно небо стало ослепительно белым. Казалось, что одновременно вспыхнули тысячи солнц. Океанский лайнер вздрогнул от удара небесного тела. В рубке мгновенно вылетели все стекла, а Уитаккера с Нортоном бросило на панель управления.
Когда огромный метеор врезался в тело корабля, Винсент неожиданно для себя облегченно вздохнул.
— Именно это я и предчувствовал, — тихо произнес он.
— Что происходит, кэп?! — в ужасе вскричал Нортон.
Экраны дисплеев после удара тут же погасли.
Винсент нажал кнопку тревоги.
— Проклятие, отключилось питание, — побелевшими губами промолвил Нортон. Казалось, еще немного и он потеряет сознание.
Уитаккер, напротив, выглядел удивительно спокойным, будто на корабль каждый день падали огромные камни.
Метеорит упал точно на то место, где находилась его каюта, в нескольких десятках футах от них. Он зацепил первую трубу и ближайшую к ним шлюпку. «Похоже, на этот раз пассажирам первого класса не повезло», — подумал Винсент.
Он попытался связаться с другими отсеками и выяснить, насколько серьезны повреждения. Ему доложили, что из строя полностью вышло рулевое управление.
— Нортон, нам остается только молить о спасении Бога.
Они выскочили на палубу. Их глазам предстала страшная картина: в средней части «Титаника», на месте третьей трубы, была огромная пробоина.
— Это катастрофа, — прошептал Нортон.
— У нас есть еще пятнадцать — двадцать минут, — сказал Уитаккер. — Что со шлюпками?
— Их начали спускать на воду. Это просто чудо, что судно не развалилось пополам. Проклятие, кажется, корабль дал крен.
Уитаккер и Нортон бросились на нос корабля, где в панике метались пассажиры. Здесь оказалось несколько надувных плотов, но Винсент приказал матросам сбросить их на воду только после того, как «Титаник» сбавит ход.
Виталий только устроился в кресле у телевизора, как раздался звонок в дверь. Сначала он не хотел открывать, но неизвестный гость оказался настырным.
Лутовинов открыл дверь. К его удивлению, на пороге стояла Саша Гордиенко.
— Ты извини, но можно я буду с тобой в эту тревожную ночь?
— Конечно.
— Неужели «Титаник» погибнет?
— Не знаю…
Они уселись на диван. Виталий с пультом управления в руках переключал каналы телевизора, пытаясь выудить информацию о «Титанике». Но ничего нового о плавании корабля не сообщали.
Александра вздохнула:
— Да, похоже, от наших репортеров вестей не дождешься. Жаль, что у тебя нет спутниковой антенны.
— Но у меня есть радиоприемник.
Несмотря на то что было уже три часа ночи, спать им не хотелось. Настолько велико было нервное напряжение.
— Настройся на какую-нибудь западную станцию, — сказала Саша.
— Ты владеешь английским? — спросил ее Лутовинов.
— Я надеюсь на твои познания.
— Ну я не такой уж знаток английского, однако слово «Титаник» разберу, — скромно заметил Виталий.
— Теперь тебе английский просто необходим. Пойдут пресс-конференции, встречи с зарубежными издателями.
— Не издевайся. Может, ничего этого еще и не будет. Я придерживаюсь правила: никогда ничего не загадывать. Сбудется — хорошо, нет — черт с ним.
— Лучше, чтобы сбылось.
— С этим трудно не согласиться. — Лутовинов попытался найти какую-нибудь известную радиостанцию. Наконец, прислушавшись, сказал: — Похоже, это то, что нам нужно.
Они припали к приемнику. Нет, и здесь ни слова о «Титанике».
— Саша, ложись, поспи немного. Я подежурю. Если что-то сообщат, я тебя разбужу.
Девушка прилегла на диванчике, набросив на ноги принесенное Виталием одеяло.
— Только обязательно разбуди, — прошептала она и сразу заснула.
Лутовинов невольно залюбовался спящей девушкой. Но тут ему показалось, что диктор на английском языке произнес магическое слово «Титаник». Лутовинов кинулся к радиоприемнику. Нет, показалось…
Виталий не заметил, как забылся во сне.
Они проснулись одновременно. На этот раз сомнений не было: репортер дрожащим от волнения голосом что-то говорил о «Титанике».
Лутовинов поднял руку, чтобы Саша не задавала вопросов.
— Ну что там? — шепотом спросила Гордиенко.
— Только что поступило сообщение агентства Рейтер. «Титаник» потерпел крушение. В него попали два… тут я не разобрал. Короче говоря, корабль затонул, а о его двух тысячах пассажиров ничего не известно.
— Неужели это правда? — обомлела Саша.
— Мы ждем последних известий, — продолжал переводить Лутовинов. — Слушайте нас на частоте… — Он умолк.
Саша пристально посмотрела на Виталия. В ее глазах читался ужас. В глубине души она не верила, что пророчество Лутовинова сбудется, и больше воспринимала все это как игру, но сейчас, когда разразилась катастрофа, ей стало не по себе. Девушка смотрела на Виталия так, как смотрели на колдунов и чародеев в средние века: с любопытством и опаской.
— Что будет с Катькой Шадриной? — неожиданно вспомнила она о подруге.
Лутовинов понимал, что она ждет от него ответа. Если он предсказал гибель «Титаника», рассуждала девушка, то судьбу Шадриной ему предсказать ничего не стоит. В глазах Саши Лутовинов был оракулом, предсказателем судьбы, Нострадамусом.
Виталий хотел было возразить, что дар ясновидения его давно покинул и он может, как и Саша, только строить догадки о судьбе ее подруги, но передумал: а может, действительно в его власти спасти Катю? По крайней мере надо попытаться.
— Я думаю, — медленно проговорил он, — с ней ничего страшного не случится. — Виталий выдержал паузу. — Хотя на ее долю выпадут нелегкие испытания, — закончил он.
— Какие испытания? — затаив дыхание, спросила девушка.
— Она должна спастись на шлюпке. На этот раз уцелеет больше половины пассажиров. — Лутовинов сам удивился, откуда у него такая уверенность.
— Больше половины… — эхом отозвалась Александра.
Да, несомненно, правы те, кто утверждает, что время имеет свойство расширяться. В действительности прошло всего несколько секунд до того момента, как метеорит, гигантский камень из неизвестного на Земле металла, врезался в «Титаник». Перед ударом он разлетелся на две неравные части. Гигантский кусок метеорита угодил в середину лайнера. Другой, поменьше, упал возле самого носа парохода. Тем не менее «Титаник» каким-то чудом продолжал держаться на плаву.
Мертвая тишина в считанные секунды огласилась криками ужаса.
— Мы погибли! — ахнула Катя и еще крепче вцепилась в Шавуазье.
— Нет, мы не должны погибнуть! — закричал Леонид. — Мы не имеем права погибнуть. — В его голосе звучала такая уверенность, будто он предвидел катастрофу.
— Мы же потонем!
— Спокойно! Матросы снимут шлюпки и спасут нас. Не волнуйся, вода теплая, искупаемся под звездами, — быстро проговорил Лео. На самом деле вода за бортом была ледяная.
— Но что же нам делать, что?
— Быстрее к шлюпкам. Корабль скоро пойдет ко дну. — Леонид взял ее за руку, и они бросились в сторону шлюпочной палубы.
Когда они прибежали, матросы уже спускали лодки со шлюпбалок. Люди, толкая друг друга, пытались пробраться к спасательным суденышкам. Но шлюпок явно на всех не хватало, многие из них были разбиты. Катя и Леонид оказались у одной из них. Коренастый матрос бросил быстрый взгляд на Леонида.
— Мистер, помогите нам, — прохрипел он.
Шавуазье подбежал к лебедке, тут же подоспели на помощь другие мужчины, и общими усилиями они стали осторожно спускать шлюпку на воду. Тем временем палуба стремительно наполнялась людьми.
— Пропускайте в первую очередь женщин, детей и стариков, — закричал Шавуазье. Он подхватил Катю, прижал на мгновение к себе и быстро поцеловал в губы. Затем опустил ее в лодку, бережно, как самый драгоценный груз.
— Я с тобой! — воскликнула Катя. — Не бросай меня!
— Я спущусь на следующей, — услышала она его голос, который тут же потонул среди отчаянных воплей. Катю толкали со всех сторон. В лодку набилось полно народу, и ее с трудом спустили на воду. Катя с надеждой всматривалась в темноту, туда, где только что стоял Леонид.
Но его уже там не было. Шавуазье помогал матросам спускать шлюпки.
«Титаник» чудом не раскололся пополам, однако с кормы пробраться на нос уже не было никакой возможности.
Когда белое пятно закрыло все небо, раздался жуткий грохот. Маша зажмурилась. Когда она открыла глаза, то обомлела. Метеорит попал в «Титаник» в двух местах. Причем один из кусков угодил в блок, где располагались каюты первого класса, в том числе отделанный ореховым деревом номер Соболева. Неужели он погиб? Однако эта мысль не укладывалась в голове.
— Кошмар, — прошептала она.
Ей стало дурно, голова препротивно закружилась, она опустилась на палубу. И тут ее увидел возвращавшийся из бара Френсис.
— Маша! — кинулся он к ней, поднял, прижал к себе.
Стеклова смотрела на него широко открытыми от ужаса глазами.
— Мы тонем, Роберт.
Отменная реакция не раз выручала Френсиса, особенно когда ему приходилось выбираться из почти безвыходных ситуаций. Отменная реакция помогала ему и в журналистике, где часто требовалось найти оптимальное решение в доли секунды. Роберт моментально оценил положение. Медлить было нельзя: «Титаник» стремительно погружался в воду.
Подхватив девушку на руки, Френсис помчался по палубе к шлюпкам. Сюда уже начали сбегаться перепуганные пассажиры.
Стоявший неподалеку матрос крикнул Роберту, чтобы он помог спускать шлюпки. Френсис только успел шепнуть Маше:
— А все-таки этот русский был прав.
В этой сумасшедшей атмосфере всеобщей паники она не сразу догадалась, о чем говорит американец.
— «Белая звезда», — пояснил Роберт. — Это была ракета?
— Нет, — отрицательно замотала она головой, — метеорит.
Роберт, высоко подняв девушку, посадил ее в шлюпку.
— Я обязательно найду тебя! — прокричал он.
— Я надеюсь на это!
Френсис кинулся помогать матросам.
Машу сдавили со всех сторон.
В это время Катя, которая сидела в этой же шлюпке, выискивала взглядом среди беснующихся людей Шавуазье.
Лео снова протиснулся к лодке. Девушке так много хотелось сказать любимому, но она не в силах была вымолвить ни слова. Ей и не надо было ничего говорить, Лео все прочитал в ее глазах.
— Ты запомнила нью-йоркский адрес? — крикнул он.
Катя закивала в ответ. Конечно, она запомнила этот адрес. Она разыщет Лео. Только бы он остался жив.
Шлюпка быстро пошла вниз. Через несколько минут они оказались вне опасности. Внезапно кто-то окликнул Катю. Она стала озираться вокруг. Наконец среди пассажиров увидела Стеклову и помахала ей рукой.
Маша протиснулась к ней и села рядом.
Девушки, прижавшись друг к другу, с ужасом следили за погибающим «Титаником».
— Только бы все выжили, — исступленно повторяла Шадрина.
— Молю Бога об этом! — прошептала Стеклова.
— Мы будем молиться за наших спасителей!
Катя заметила, что многие женщины обращаются к Всевышнему и шепчут слова молитвы.
Лайнер все больше погружался в воду. Девушки не могли уже видеть, что делается на палубе. Их окружали переполненные людьми шлюпки.
«Лео в одной из этих лодок, — убеждала себя Катя, — и плывет за мной».
Внезапно раздался страшный треск. И вслед за ним — вопль ужаса. «Титаник» раскололся посередине от борта до борта, как грецкий орех. Вокруг погибающего корабля плавали сотни пассажиров, пытавшихся ухватиться за его обломки. Люди на шлюпках, замерев, наблюдали за последними мгновениями жизни океанского суперлайнера.
Катя поймала себя на мысли, что где-то видела эту кошмарную картину.
— Боже, — прошептала она тихо, — это же совсем как в кино.
— Но это не кино, — возразила услышавшая ее Маша.
— Да, это не в кино, — прошептала Катя. — Все будет по-другому. Лео останется жив!
Прошло несколько часов после того, как буксир едва не столкнулся с «Титаником». Лоутон ворочался с боку на бок, пытаясь заснуть. Его мысли снова и снова возвращались к недавнему происшествию.
Перед плаванием он засиделся в пивной, поэтому не был в церкви с командой и не поставил свечку. Неужели ниспосланное на него проклятие едва не сыграло трагическую роль в судьбах других людей?
Эта мысль не давала ему покоя. Лоутон пробовал считать до тысячи, но сон не шел к нему. Слишком велико было нервное возбуждение от едва не разразившейся катастрофы.
Лоутон, стараясь не разбудить других матросов, тихо вышел из кубрика. Он прошел в радиорубку и включил рацию. Тишина. Грег переключился на другую волну, и вдруг услышал призыв о помощи:
— Говорит «Титаник», говорит «Титаник». Корабль терпит крушение. Всем кораблям сообщаем координаты!
— Никогда бы не подумал, что отраженный за тысячи километров сигнал из космоса может быть таким ясным и четким, — покачал головой Грег Лоутон. И переключился на другую частоту.
Шавуазье вместе с матросами противостоял обезумевшим пассажирам, которые пытались прорваться к шлюпке. Их отбрасывали назад:
— Сначала женщины и дети. Пропустите стариков.
Но эти слова тонули во всеобщем вопле ужаса. Наконец шлюпка заполнилась, и Леонид облегченно вздохнул. Еще одна шлюпка пошла вниз.
Френсис узнал француза и подскочил к нему:
— Шавуазье, если вы не хотите погибнуть, пора спасаться. Корабль продержится на плаву всего лишь несколько минут. Смотрите, какая здесь собралась толпа. Скоро мы ничего не сможем сделать.
— Мы должны спустить хотя бы еще одну шлюпку, — оглядевшись, сказал Леонид. — Смотрите, здесь дети. Они ждут нашей помощи!
Он кинулся к следующей шлюпке. Толпа напирала. Матросы с трудом сдерживали ее. Френсис и офицер пытались навести порядок, но тщетно. Отчаявшиеся люди прыгали в лодку, на этот островок спасения. Наконец и эта шлюпка была спущена на воду. В ней не нашлось места ни матросам, ни Леониду, ни Роберту.
— Быстрее к спасательным плотам, — крикнул один из матросов. — За мной!
Дальнейшие события Шавуазье помнил смутно. Они вытащили несколько надувных плотов и стали бросать их в воду. В этот момент их оглушил страшный грохот. Палуба «Титаника» стала резко подниматься.
— Все в воду, — завопил кто-то.
— Прыгай, — подтолкнул его Френсис.
И Шавуазье полетел в воду.
Леонид сразу почувствовал, как наливается свинцом его намокшая одежда. Он энергично заработал руками, выбираясь на поверхность. Наконец жадно глотнул прохладного апрельского воздуха. Голова кружилась. Леонид пытался сообразить, где находится надувной плот, который они сбросили с корабля. И вдруг он понял, что «Титаник» полностью исчез под водой.
Шавуазье, сознавая, что в ледяной воде долго ему не продержаться, поплыл вперед, туда, где, как ему казалось, должен быть плот. Вдруг он натолкнулся на чье-то тело. Леонид инстинктивно отпрянул в сторону от покачивающегося на волнах мужчины с разбитой головой. Шавуазье рядом с ним увидел спасательный жилет и подплыл к нему. Он с трудом влез в этот жилет. Теперь по крайней мере его найдут и, если повезет, — живым.
Леонид продолжал грести, хотя окоченевшие руки почти не слушались его. Он вспомнил своих родителей, которые ждали его возвращения в замке; Катю, с которой должен был встретиться в Нью-Йорке.
Горькая насмешка судьбы: он нашел свое счастье, чтобы тут же его потерять.
Едва «Титаник» поглотили мрачные океанские волны, как спасшиеся на шлюпках и плотах пассажиры ощутили одиночество. Они были совсем одни посреди безбрежных просторов Атлантики. Их лодки окружала непроглядная чернота. Даже звезды потухли.
И время точно остановилось. Шлюпки со спасенными Людьми продолжали свой путь в никуда. Они плыли в полной тишине, которую нарушали душераздирающие крики тех, кто еще держался на воде и звал на помощь.
Катя сидела ни жива ни мертва. Где Лео, удалось ли ему спастись? Все произошло настолько стремительно, что он мог погибнуть под обломками корабля. Девушка не сомневалась, что Лео не сядет в шлюпку до тех пор, пока остается хотя бы небольшой шанс спасти людей.
«Он должен выжить, иначе зачем я его встретила, — убеждала себя Катя. — Он что-нибудь придумает, обязательно придумает».
Сидящая рядом с ней Маша Стеклова нервно закурила. Она затягивалась резко и глубоко. Словно вспомнив о сигаретах, многие последовали ее примеру.
Первый шок прошел.
Теперь пассажирам оставалось только ждать, когда на помощь подоспеет судно. Люди в лодках выглядели весьма своеобразно. Кто-то был в теплой куртке, одна из женщин даже в шубке из искусственного меха, но были и те, кто выскочил на палубу в пижаме или спортивном костюме. С ними делились теплыми вещами, чтобы они не замерзли.
Матрос за веслами что-то громко прокричал в темноту.
— Что он хочет? — спросила Катя Стеклову.
— Он призывает другие шлюпки держаться вместе, так больше шансов спастись.
Катя вздохнула. Увидит ли она Леонида?
— Не знаю, как твой Шавуазье, а вот русский писатель Соболев вряд ли спасется, — произнесла бесцветным тоном Стеклова.
— Что ты говоришь! Какой ужас! — побледнела Катя. — Это же писатель! Но может, он все-таки выжил?
— Этот метеорит угодил в тот отсек, где была его каюта. На все воля Божья. По крайней мере ему удалось избежать публичного позора…
— Какого позора, Маша, о чем ты говоришь? — Катя пристально посмотрела на переводчицу. Не помутился ли у нее рассудок от пережитого?
— Не волнуйся, я в порядке. — Стеклова стряхнула пепел с сигареты. — Теперь можно тебе сказать: роман «Белая звезда» написал не Соболев, а какой-то парень из Екатеринбурга. Соболев же присвоил себе его труды.
— Надо же… — Катя немного помолчала. — Я ведь тоже из Екатеринбурга.
— Сомневаюсь, что ты знакома с автором романа. Кроме «Белой звезды», он ничего не написал. А фамилия его… — Маша наморщила лоб, вспоминая. — Кажется, Лутовинов. Да, точно, Виталий Лутовинов.
— Ты права, я ничего не слышала о нем, — покачала головой Шадрина.
— Самое поразительное, что в «Белой звезде» он предсказал гибель нашего «Титаника». Если бы ты была знакома с Лутовиновым, то не попала бы на этот корабль. Он удержал бы тебя от опрометчивого шага.
— Сомневаюсь, чтобы я ему поверила. Все это кажется невероятным, даже сейчас, когда катастрофа произошла. Но каким образом Соболеву удалось украсть у него рукопись?
— Лутовинов приехал в Москву в командировку, ну и зашел в издательство, где его встретил с распростертыми объятиями Соболев. Он взял рукопись, пообещав через несколько дней сообщить о вердикте высокого суда книгоиздателей. Вскоре книга действительно вышла, но под именем Соболева. У бедного провинциала просто не было средств и возможностей доказать свою правоту. Да и опасно это было. Для его жизни.
— Ну и дела…
— Но Соболев ни на минуту не сомневался, что «Белая звезда» — чистая выдумка. «Титаник» поднял его до заоблачных высот популярности, и он же опустил его на дно океана.
— А как ты обо всем этом узнала? Не мог же он тебе сам об этом рассказать? — подозрительно посмотрела на девушку Катя.
— Об этом я узнала совершенно случайно. — И, немного поколебавшись, Маша добавила: — Ну, не без помощи американского журналиста Роберта Френсиса. Он распутывал это дело…
— Знакомая личность.
— Да, в общем-то он неплохой парень…
— Не буду спорить. — Катя, будто почувствовав чей-то взгляд, резко обернулась. На другом конце шлюпки она увидела Таню Варламову. Шадрина помахала ей рукой.
— И Варламова здесь! — воскликнула Маша. — Русский сезон в Атлантике.
Внезапно в небе послышался гул приближающегося самолета. Со шлюпок взлетели в воздух сигнальные ракеты, осветившие небо и часть океана.
Френсис заметался: прыгнуть ему в шлюпку или же спасать пассажиров. Но колебания его были недолгими. Он не мог бросить этого отважного француза, хотя сожалел, что его портреты не украсят первые полосы влиятельных газет. Нет, он не собирался погибать. И когда матрос предложил бежать к спасательным плотам, Роберт сразу кинулся за ним.
Когда лайнер с треском развалился, Френсис со спасательным кругом полетел с двадцатиметровой высоты вниз.
Роберт никогда не увлекался прыжками в воду. Однажды в детстве он залез на пятиметровую вышку, но прыгнуть так и не рискнул. Но сейчас выбирать не приходилось. Он ушел под воду, подняв фонтан брызг.
Френсису повезло, что при падении он не потерял сознания, а когда вынырнул на поверхность, то рядом оказался плот. К журналисту подгреб матрос и помог ему забраться на плот.
— Меня зовут Роберт, — сказал матрос.
— Надо же, и я Роберт, — усмехнулся Френсис. — Сейчас бы еще роскошную блондиночку, которая, лежа между нами, загадала бы желание, да русской водки.
— Неплохая идея, — кивнул матрос. Он вглядывался в темноту, пытаясь отыскать в воде пассажиров. Затем, сплюнув, произнес: — Пора отсюда сматываться, иначе не спастись.
— А как же Шавуазье?
— Ты о том парне, который нам помогал?
— Да. Нам надо отыскать этого француза во что бы то ни стало.
— Я же говорю, что надо сматываться отсюда. Наш плот не может спасти всех пассажиров. Работай веслом, тезка, если хочешь выжить.
Но тут они увидели плывущего к ним человека и подгребли к нему, помогли взобраться на плот.
Матрос оживился, узнав старшего помощника капитана:
— Вот так встреча, мистер Уитаккер!
— Я бы предпочел встретиться с тобой в кабачке «Веселый Роджер», а не на этой скверной посудине.
— Но как вы здесь оказались? — задал глупый вопрос Роберт-матрос.
— Так же, как и вы, господа, — простучал зубами Винсент. — Меня выбросило с нашего непотопляемого «Титаника» за борт.
На какое-то время повисла тишина. Нарушил ее Уитаккер, который, обхватив себя руками, пытался согреться:
— Меня с самого начала преследовали дурные предчувствия. Они не давали спать, а если я все-таки засыпал, меня начинали мучить кошмары. И когда катастрофа произошла, я совсем не удивился.
— Как вы думаете, сэр, удастся ли нам спастись? — спросил Френсис. — Что говорит ваше предчувствие на этот раз?
Помощник капитана, не уловив иронии в вопросе, серьезно ответил:
— Мы должны спастись, иначе какого черта я попал на этот плот с такими крутыми парнями? — Он помолчал. — Не сомневайтесь, мы еще повеселимся в «Веселом Роджере».
Они едва успели на самолет в Оттаву. Джейми заняла кресло у иллюминатора и сразу заказала дорогой коньяк.
— Два коньяка, — сказал стюардессе Ренни.
— Я так устала от этой погони, — призналась она, — а теперь меня изматывает ожидание. При каждом появлении стюардессы я буду вздрагивать: а вдруг она сообщит о гибели «Титаника»?
— Какого черта она будет объявлять об этом пассажирам? Чтобы посеять панику? Так что расслабься, Джейми. Можешь спать спокойно. У тебя есть шикарная история для первой полосы. Ты заработаешь себе имя и кучу долларов.
— Первое у меня есть, а второе никогда не помешает. — Она немного помолчала. — Кстати, Ренни, тебе тоже есть чем козырнуть перед боссом. Все-таки не каждый день удается захватить такого матерого террориста, как Марви.
— Да, по этому поводу надо непременно выпить. — Стикс поднял рюмку. — За тебя, Джейми.
В зале прилета они задержались на несколько секунд у телевизора. Никаких экстренных сообщений.
— Может, он не долетел? — недоуменно произнес Стикс. — Что с ним могло случиться? Неужели я в него попал?
— Я не понимаю тебя.
— Когда Крейг взлетал, я успел всадить в корпус истребителя очередь из автомата. Но ему все-таки удалось подняться в воздух.
— Ого! Да тебя ждет не похвала, а орден. — Джейми обняла его и поцеловала в губы. — Ты заслужил этот поцелуй.
— Надеюсь, не только поцелуй?
— Ну это мы еще посмотрим.
— Поехали в гостиницу. Надо связаться с центром.
На такси они приехали в ближайшую гостиницу, где сняли номер на двоих. Джейми сразу включила телевизор. Начинались новости. Стикс замер в ожидании.
На экране возник «Титаник», отплывающий из Саутгемптона. Затем появился план лайнера.
— Красными стрелками показано, куда упали два гигантских метеорита, — говорил голос за кадром.
Джейми бессильно опустилась на кровать. Стикс не мог сдвинуться с места.
После мучительной паузы Филлипс сказала:
— Значит, «Титаник» обречен был погибнуть… С этим бесполезно было бороться. Кем-то свыше все расписано заранее.
— Все так, Джейми. История развивается по спирали. Сначала событие происходит в упрощенном виде, затем на более высоком витке спирали оно усложняется, и так до бесконечности.
— Кто бы мог вообразить, что метеорит угодит точно в корабль. Но ведь Крейг тоже хотел утопить «Титаник».
— Да, но это было бы слишком просто. Поэтому вмешались высшие силы.
— Мы сделали все, что могли, — заметила Джейми и с грустью добавила: — Я ощущаю себя песчинкой в этом безмерном космическом пространстве.
Стикс промолчал. А что он мог сказать?
Самолет сделал над ними несколько кругов и улетел.
Через полтора часа несколько шлюпок подобрал голландский теплоход. Заметив приближающееся судно, пассажиры дружно закричали и замахали руками. Откуда только силы взялись. Сигнальные ракеты снова взвились в черное небо.
Голландцы разместили на своем корабле пассажиров из нескольких шлюпок. Конечно, никто из них не рассчитывал на комфортные условия. «Спасены!» — с облегчением думал каждый.
Катя Шадрина и ее русские подруги по несчастью Маша Стеклова, Татьяна Варламова, а также невзрачная англичанка разместились в небольшой каюте.
— Англо-русский союз на территории голландского корабля, — резюмировала Катя.
Стюард принес горячий бульон, показавшийся им удивительно вкусным, и бутылку виски, которое тут же было разлито по стаканам.
— За наше спасение! — подняла стакан Маша Стеклова. Затем она произнесла эту же фразу по-английски.
Наконец напряжение отпустило их, женщины почувствовали неимоверную усталость. После выпитого виски их потянуло ко сну. Через несколько минут вся каюта спала.
Катя Шадрина проснулась первой. Она открыла глаза, подняла голову. Стараясь не шуметь, девушка соскользнула с кровати и подошла к иллюминатору.
Светало. Океан был безмятежен, будто ничего и не произошло.
«Лео! Где он? Удалось ли ему спастись? — проносились в голове тревожные мысли. — А если он тоже на корабле и сейчас разыскивает меня?»
Она подошла к двери, тихо открыла ее и вышла из каюты.
Катя не знала, где собирается найти Шавуазье, но она должна найти его. Девушка вышла на палубу незнакомого корабля. Несмотря на предрассветный час, здесь было много людей. Все обсуждали крушение «Титаника».
К Шадриной подходили незнакомые люди, поздравляли со счастливым спасением. Она рассеянно кивала, продолжая искать взглядом Леонида. Но на палубе его не было.
Наверное, он отсыпается в одной из кают, предположила девушка. Но не могла же она рыскать по чужим каютам.
Катя побрела в свою каюту досматривать сны.
Когда она вернулась, Таня Варламова уже встала.
— Искала Леонида? — с участием спросила Таня.
Девушка молча кивнула. Варламова не стала донимать ее расспросами.
— Я думаю, на этот раз большинство пассажиров спаслось. Вероятно, его подобрало одно из судов.
— Но я так давно его не видела! Мне так нужна его поддержка.
— Тише, а то девчонок разбудишь. — Варламова показала на англичанку и Машу Стеклову, безмятежно посапывающих во сне. Она подошла к журнальному столику, пролистала несколько проспектов. Наконец отложила один в сторону, сняла трубку внутреннего телефона и что-то быстро сказала по-английски.
— О чем ты говорила? — не сдержала любопытства Катя.
— Спросила, можно ли связаться с родными в Италии. Они же там места себе не находят.
— В Италии, наверное, еще не знают, что с нами произошло.
— Возможно. Но будет лучше, если о трагедии они узнают от меня.
— А с Екатеринбургом можно связаться?
— Не знаю. Хотя почему бы и нет? Тем более что все расходы телефонная компания берет на себя.
— Что за щедрость?
— Чуть позже эта компания сделает себе рекламу. Мол, спасенные с «Титаника» пассажиры пользовались ее услугами… — Варламова нахмурилась. — А вот моя коллекция безвозвратно погибла.
— Не переживай, новую придумаешь, в тысячу раз лучше, — взяла ее за руку Катя.
— Ладно, об этом не время рассуждать. — Таня вздохнула. — Пошли звонить. Я с ума сойду, если не услышу голосок своей дочки.
Они поднялись по крутой лестнице, прошли по коридору, затем спустились и оказались в закутке. Таня остановилась перед дверью и обернулась к Шадриной:
— С Богом!
В комнате оказалось несколько кабинок, из которых можно было связаться с любой точкой земного шара. Катя нашла код России и Екатеринбурга. Когда она нажимала кнопки, сердце ее от волнения бешено стучало.
На том конце будто ждали звонка и сразу сняли трубку. Слышимость была великолепной.
— Мама, это я, — вымолвила Катя. Она не заметила, как по ее лицу покатились слезы.
— Катя, Катюшка, дочурка моя, — запричитала мама. — А мы только что о «Титанике» услышали. И тут ты звонишь… Ох, дочурка, какое счастье, что ты жива… — И тут нервы у пожилой женщины сдали, и она разрыдалась.
— Не волнуйся, мама, все хорошо. Нас спасли. Мы сейчас на корабле, в тепле и уюте. Плывем в Нью-Йорк! — кричала она.
— Ты, часом, не заболела, дочура?
— Мы уральские, мы привычные. Все хорошо. Скоро буду дома.
— Ох, как я тебя жду, доченька. Хочу обнять тебя, к сердцу прижать. Ты же лучик света в моей жизни.
— Я обязательно вернусь… Все позади… Ой, мне пора заканчивать, время у нас ограничено. Передавай привет всем, Сашке Гордиенко.
— Конечно, передам. Береги себя. Катюшка, береги… — Их разъединили.
Катя положила трубку и представила, как мама радостно спешит к образку, чтобы помолиться. Наверное, она не отходила от образка все эти дни, моля Бога, чтобы путешествие ее дочурки благополучно завершилось.
А потом она побежит к соседям, чтобы поделиться радостной вестью: Катя спаслась и скоро будет в самой Америке. А дядя Федя из соседней квартиры, воспользовавшись случаем, потребует на стол бутылочку, чтобы отметить это событие. Не каждый день Катька спасается с «Титаника». Девушка с теплотой вспоминала казавшихся сейчас такими родными уральцев.
Из задумчивости ее вывела Варламова:
— Боже, Катя, какое это счастье — жить! Я поговорила с дочкой, мужем, мамой — и у меня словно крылья выросли за спиной. Какое счастье, что они есть у меня!
— Да, все бы хорошо, вот только Лео куда-то запропастился… А без него… — Девушка прикусила губу, чтобы не расплакаться.
— Найдется твой Лео. Ничего с ним не случится.
— Чувствую, что он жив, но мысли лезут в голову дурацкие. Не знаю, что и делать.
— Я тебя прекрасно понимаю. Я бы сейчас, кажется, все отдала, чтобы попасть домой и прижать к себе Катюшу. — Варламова достала из сумочки фотографию. — Вот посмотри, какая она у меня славная.
Шадрина посмотрела на снимок, на котором загорелый мужчина держал на руках маленькую девочку.
— Она больше на тебя похожа, Таня.
— Вылитая я! Все будет хорошо, Катя, все будет хорошо, — повторяла Варламова, обняв девушку за плечи. — Кому рассказать — не поверят. Меня спас… ужасный сон. Вот уже несколько лет мне снится один и тот же кошмар, будто я тону в полынье. Этой ночью я снова тонула. Проснувшись в холодном поту, я решила подняться на палубу, подышать свежим воздухом, успокоить нервы. А здесь эти метеориты.
Катя вздрогнула, вспомнив о своем неожиданном решении пойти прогуляться, после того как они с Лео едва не занялись любовью.
А что было бы с ними, если бы она уступила желанию маркиза Шавуазье? Но кто постучал в дверь их каюты?
Это был самый странный день в его жизни. Лутовинова переполняли противоречивые чувства. «Титаник» пошел ко дну, и не всех пассажиров удалось спасти, но в это же время Саша, девушка его мечты, окончательно поверила в его исключительные способности — мама Шадриной сообщила ей о счастливом спасении дочери.
Виталий Лутовинов сел за компьютер, провел рукой по клавиатуре. Его охватил знакомый зуд, который не пройдет, пока не занесешь в память компьютера свои мысли.
Лутовинов бросился к стеллажам и стал перебирать записные книжки.
«Будущее принадлежит тому, в чьих руках прошлое. Тому, в чьих руках настоящее, принадлежит прошлое. Джордж Оруэлл», — прочитал он.
Наконец Лутовинов нашел пухлую папку с незавершенной книгой. Он открыл ее. Текст показался ему чужим. «Крокус» — вдруг выхватил взгляд из текста. Виталий не верил своим глазам. Фирма называлась не «Кронос», а «Крокус». Иными словами… Лутовинов замер в растерянности. Вот так история!
Он положил папку на стол. Сквозь шторы едва пробивался утренний свет. Виталий подошел к окну и рывком отдернул шторы в сторону. В глаза ударило ослепительно яркое солнце. Весна. Наконец-то в Россию пришла весна.
История не заканчивалась. Она только начиналась.
На берегу их встречали как героев. Собралась огромная толпа. Родственники напряженно всматривались в лица спасенных. Некоторые уже знали, что на этом корабле плывут их близкие, и теперь с цветами в руках переминались с ноги на ногу в предчувствии скорой встречи.
Едва спустили трап, как несколько наиболее ретивых фотокорреспондентов попытались пробиться на борт, но были остановлены службой охраны. Тут же стояло несколько машин «скорой помощи».
Русские появились на трапе в числе последних. Женщин хотели проводить в комфортабельный автобус, чтобы отвезти в гостиницу, но в это время к Тане Варламовой пробился высокий молодой мужчина с зачесанными назад черными длинными волосами. Он быстро заговорил по-итальянски:
— Сеньора Варламова, я Алесандро Бартиони. Мистер Армани, узнав о трагедии, сразу же отдал распоряжение позаботиться о вас. Машина ждет вас. В отеле, если необходимо, вам окажут медицинскую помощь.
— Эти девушки спасли мне жизнь и поедут со мной, — тоном, не терпящим возражений, заявила Варламова.
— Я обязан выполнять любое ваше распоряжение. Для вас заказан номер в отеле «Хилтон».
Они прошли к черному «кадиллаку».
Когда машина тронулась с места, Таня с тревогой спросила:
— Алесандро, кому из наших удалось спастись?
— Все спаслись. Только о Сисарелли нет пока никаких сведений, — ответил парень.
— Жаль, если Санта… Будем надеяться на лучшее. — Таня действительно пожалела молодую итальянку. Она давно простила Санту за ее интриги. В конце концов эта девушка, наступив на горло собственной песне, помогала Тане и искренне радовалась ее успеху.
Алесандро кивнул. Оставшуюся часть пути они проделали молча. Маша Стеклова и Катя Шадрина с любопытством смотрели по сторонам.
— Синьор Армани распорядился выдать вам кредитную карточку на сто тысяч долларов, — сказал Алесандро, когда скоростной лифт поднимал их на двадцатый этаж.
— Очень любезно с его стороны. Тем более моя кредитка осталась в каюте.
Они подошли к дверям номера. Алесандро открыл дверь, пропустил женщин вперед.
— Если у вас возникнут затруднения, позвоните по этому телефону. — Итальянец протянул Варламовой визитную карточку. — Желаю вам хорошего отдыха. — Алесандро, попрощавшись, вышел из комнаты.
— Ой, девочки, какая красота! — ахнула Катя. — Царские хоромы!
— Армани просто душка! — воскликнула Маша Стеклова. — Встречает на «кадиллаке», размещает в «Хилтоне». Татьяна, держись за этого итальяшку!
— Пусть лучше он за меня держится! — пошутила Варламова. — Будьте как дома, но не забывайте, что в гостях.
— Тут такая роскошь, — повела рукой Маша.
— Не мог же Армани отправить своего ведущего модельера в трехзвездочный отель. Вокруг сразу поднялся бы шум, что знаменитая на весь мир фирма совершенно не ценит своих людей, и мне тотчас посыпались бы предложения от других престижных домов одежды.
— На меня бы что-нибудь посыпалось, — с тоской в голосе произнесла Стеклова.
— Но учти, Маша, что я уже принадлежу не себе, а фирме. Она диктует мне условия, которые обговорены контрактом. Я должна следить за собой, не появляться на публике растрепанной, не болтать журналистам лишнее. — Она осеклась.
— Мы не журналисты, нам можно, — приободрила ее заинтригованная Стеклова.
— О чем вы говорите, — не выдержав, вмешалась Катя. — Пропал Лео. Его надо срочно идти искать.
— У кого Лео, а у кого Роб, — вздохнула Маша.
Варламова и Шадрина изумленно уставились на нее.
— Какой еще Роб? — воскликнули они в один голос.
— Роберт Френсис, журналист из «Дейли таймс», — терпеливо пояснила Стеклова. — Он тоже пропал. — Немного помолчав, не без гордости добавила: — Он был рядом с Шавуазье, когда нас спускали на шлюпке.
— А у тебя что-то с ним было? — осторожно поинтересовалась Катя.
— Ой, девочки, мне он так нравится!
— Он такой забавный, — вспомнила Шадрина.
— Никакой он не забавный, — обиделась Маша. — Он просто непосредственный. Не строит из себя невесть кого. Роберт столько всего пережил, что ни одному писателю даже и не снилось. Он еще книгу напишет, весь мир вздрогнет.
— Вот этого лучше не надо, — поморщилась Варламова. — Печальный опыт уже имеется.
— Нет, вы как хотите, а я иду искать Лео, — заявила Катя, направляясь к двери.
— Подожди. Давайте вместе подумаем, где его искать, — остановила ее Маша. — Не будешь же ты стоять посреди улицы и кричать: «Лео, где ты, выходи. Это я, твоя Катя». Тебя сразу заберут в психушку и будут правы.
— Да, тебе хорошо шутить. Френсис наверняка уже диктует репортаж в свою газету, — нахмурилась Катя.
— Давайте я позвоню Алесандро, он оставил мне визитку, — предложила Варламова.
— Постойте, как я могла забыть. Шавуазье дал мне адрес своего банка. Он пообещал оставить для меня сообщение, если… если останется жив.
— Нет проблем, — быстро сказала Маша. — Давай телефон.
— У меня только адрес. Я лучше поеду. — Катя встала.
— С твоим знанием английского далеко ты не уедешь, — хмыкнула Стеклова. — Подожди, я только позвоню Френсису в газету. Там какая-то баба есть, редакторша, она все знает. — Маша нашла в справочнике телефон отдела новостей «Дейли таймс». Разговор ее не занял много времени. Когда она опустила трубку, подруги увидели на ее лице лучезарную улыбку. Они еще не видели ее такой счастливой.
— Роберт передал репортаж с борта спасательного судна, скоро он приедет в Нью-Йорк.
Маша подпрыгнула и крикнула:
— Yes!
Варламова покачала головой:
— Какие вы еще дети.
— Дети быстро взрослеют, — весело бросила Маша. — Катька, пошли искать твоего француза. А то он, наверное, без тебя совсем затосковал.
Они спустились в холл. Швейцар провел их в шикарное такси, закрепленное за отелем. Маша назвала водителю адрес банка Шавуазье.
Не успела машина остановиться у входа в банк, а Катя уже открыла дверцу и выпрыгнула на тротуар. Маша успела схватить ее за руку:
— А платить кто будет? Мисс Стеклова?
Катя достала карточку Варламовой и подала шоферу.
Девушки зашли в многоэтажное здание из стекла и бетона. У входа их встретил молодой охранник.
— Добрый день! Вы к кому?
Вперед, со своим знанием английского, выступила Маша.
— Мы от Леонида Шавуазье. Вам говорит что-нибудь это имя?
— Да, конечно, — ответил охранник, рассматривая посетительниц. — Позвоните по этому номеру.
Маша набрала номер. Услышав, что девушки с потонувшего «Титаника» и близко знакомы с Шавуазье, их сразу же попросили подняться в офис.
Через несколько секунд раздался звонок на пульте охранника. Парень подошел к телефону. Затем вернулся к девушкам:
— Вас ждут в офисе двадцать два двенадцать. Лифт — прямо, затем налево.
Стеклова кивнула и повела Катю, которая так ничего и не поняла из этих разговоров, к лифту.
Девушки поднялись на двадцать второй этаж. Маша ободряюще подмигнула подруге, мол, держись.
Они зашли в двенадцатую комнату и оказались в просторной приемной. Их приветливо встретила элегантная женщина бальзаковского возраста в строгом темно-синем костюме.
— Мистер Стоун примет вас через две-три минуты. Он подписывает важные документы.
Секретарша зашла к боссу и тут же вышла с папкой в руках.
— Прошу, — распахнула она перед посетительницами дверь.
В кабинете в конце длинного стола на кожаном кресле восседал господин в сером костюме, белой рубашке, галстуке в тон. Ему было под пятьдесят. Увидев посетительниц, он поднялся им навстречу:
— Вуди Стоун, управляющий банком.
— Мария Стеклова и Екатерина Шадрина, — сказала Маша.
— Так вы говорите, что видели Леонида Шавуазье, — без предисловий начал Стоун.
— Да, — закивала Маша. — Вот Катя очень близко с ним познакомилась. Мистер Шавуазье сделал ей предложение. Но они расстались, когда «Титаник» начал тонуть.
Мистер Стоун удивленно посмотрел на Шадрину. Эта красивая девушка невеста Шавуазье?
— Леонид успел сообщить Кате ваш адрес на случай, если они потеряют друг друга. Он как в воду глядел.
— Что? — не понял Стоун.
— Ну он словно предчувствовал.
— Да, какая трагедия, — скорбно произнес Стоун. — К сожалению, ничем не могу вас порадовать. Мистер Шавуазье пока не звонил. Несколько раз с нами связывался его отец, но и у него нет вестей.
— Он не приходил и не звонил, — шепнула Маша Шадриной, которая и сама поняла, что ничего нового о Лео ей здесь не скажут. На Катю было больно смотреть. Она сразу как-то поникла.
— А вы пробовали разыскать его? — спросила Маша управляющего.
— Да, несколько наших людей сейчас заняты поиском Леонида Шавуазье. Они ведут работу по нескольким направлениям. К сожалению, на прибывших судах его не оказалось. Однако мы не теряем надежды. Пытаемся связаться с канадскими службами. Канадские суда спасли немало людей. Но пока ничего утешительного…
— Жаль, очень жаль, — покачала головой Стеклова и шепнула Кате: — Мистер Стоун говорит, что они найдут его. Но пока он не имеет полной информации.
— Вот телефон, по которому вы сможете узнать последние известия. — Стоун протянул Маше карточку.
— Мы остановились в отеле «Хилтон». — Маша выдержала паузу. При слове «Хилтон» Стоун удивленно вскинул брови. — Если вам что-нибудь станет известно о Леониде Шавуазье, не сочтите за труд позвонить нам в номер.
— Разумеется, я или мои помощники сразу свяжемся с вами. Очень приятно было иметь дело с такими красивыми посетительницами.
— А нам с таким шикарным джентльменом, — ответила Маша.
Катя дернула ее за рукав:
— Что он говорит?
— Да ничего, рассыпается комплиментами.
Стоун, проводив девушек к выходу, учтиво раскланялся.
Девушки возвращались в отель молча. Когда они поднялись в свой номер, Катя бросилась на кровать и долго лежала лицом вниз.
— Переживает, — шепнула Варламовой Маша.
Таня присела на кровать рядом с Катей, положила ей руку на плечо:
— Не стоит так убиваться.
— Стоун сказал, что часть пассажиров спасли канадские корабли, — подхватила Маша.
Катя ничего не говорила, только плечи ее вздрагивали. Она так надеялась увидеть в банке Леонида, но оказалось, что там о нем ничего не слышали.
Остаток дня Катя провела как на иголках. Маша узнавала по всем телефонам, не нашелся ли Леонид Шавуазье.
— В банк можно не звонить, — резонно заметила Стеклова. — Если там что-то выяснят, то сами сообщат.
— Или он позвонит, — с надеждой сказала Катя.
Леонид из последних сил боролся за жизнь. Иногда его охватывало безудержное желание отдаться в руки судьбы, но он продолжал грести в ту сторону, где должен быть плот.
«Надо сражаться до конца, ты должен спастись», — мысленно подбадривал себя Леонид. Ему почудилось, что прямо перед ним на зеркальной поверхности океана, положив подбородок на руки, лежит Катя и с интересом наблюдает за ним.
— Я сейчас приплыву к тебе, — одними губами прошептал Лео. — Еще немного, надо только потерпеть.
Катя улыбаясь смотрела на него, манила, притягивала.
— Я вырвусь, я должен!
Образ любимой девушки придавал ему дополнительные силы. Леонид был уверен, что выплывет, разорвет оковы вечной темноты.
«Катя, Катя, — хотелось закричать ему. — Только не оставляй меня».
Когда силы окончательно покинули Шавуазье, неожиданно яркий сноп света ослепил его. Ему что-то кричали люди с плота, размахивали руками. Но он ничего этого не видел. Леонид потерял сознание.
В редакции Френсиса мгновенно окружили коллеги, затем, подхватив на руки, понесли в его кабинет.
— Спасибо, друзья, — совсем расчувствовался Френсис. — Вы меня встречаете как героя, а не как неудачника, чудом избежавшего гибели в холодных водах Атлантики. Это был кошмар, — признался он, — который не дай Бог пережить никому из здесь присутствующих.
После импровизированной пресс-конференции ему наконец удалось пробраться на свое рабочее место. Здесь его поджидала Джейми Филлипс.
— Роберт, прости меня, я чуть не сделала из тебя ихтиолога.
— Если ты не повысишь мне зарплату, тебя никто не поймет, — ухмыльнулся Роберт.
— Об этом не беспокойся. Бумаги подписаны. Ты назначен заместителем редактора отдела.
— Это уже кое-что, Джейми. Я знал, что мы с тобой сработаемся.
Их разговор прервала секретарша.
— Роберт, на первой линии какая-то Маша Стеклова.
Френсис бросился к трубке. Женщины переглянулись. Раньше за ним такой прыти не наблюдалось.
— Роберт! — услышал он ликующий крик Маши. — О Боже, какое счастье, что ты жив!
— Да, удалось выкарабкаться. А ты в порядке?
— В полном. Я остановилась в «Хилтоне» благодаря Тане Варламовой. С нами также Катя Шадрина, ну та русская модель, которая потрясла корабль.
— Точнее не скажешь. Как насчет встречи? Думаю, нам есть что сказать друг другу.
— Я тоже так думаю. Роберт, ты был в последние минуты с Шавуазье. Не знаешь, что с ним?
— Мы с ним спасались вместе. Подробности — при встрече. Не переживай, мы скоро увидимся. — Он положил трубку.
Джейми подошла к нему:
— Как ты смотришь на то, чтобы втроем отпраздновать твое благополучное возвращение на родину?
— Третий — это твой сыщик Стикс?
— После заплыва в холодной воде ты стал удивительно сообразительным.
— Закажи столик на четверых.
Джейми удивленно вскинула бровь.
— Ты приведешь своего разбойника Стикса, а я русскую шпионку Машу Стеклову.
— Стеклову? Ты о ней раньше ничего не говорил.
— Я познакомился с ней на «Титанике», кстати, благодаря тебе, Джейми.
— Ах, как я могла забыть, это та девушка, которая…
— Да, это именно она, — оборвал ее Роберт.
— Но она же была любовницей Соболева, — не сдержалась Филлипс. — Неужели тебя это не смущает?
— А почему меня это должно смущать? Я тоже не люблю спать один. Тем более она не знала, кто такой Соболев на самом деле. Пелена спала с ее глаз…
— И она увидела принца Френсиса, — хмыкнула Джейми.
— Примерно так, дорогая, примерно так.
— А где же сам Соболев?
— Похоже, ему повезло меньше, чем мне. Этот метеорит попал в тот блок, где находилась его каюта.
— Чем не сюжет для романа, а, Роб?
— Кстати, ты не забыла о своем обещании вытащить из мрака неизвестности того русского парня… ну, настоящего автора «Белой звезды»?..
— Не беспокойся, он получит свой лавровый венок.
— Хорошо, Джейми. Я сейчас засяду за репортаж, а вечером мы отпразднуем мое возвращение с того света.
— За счет фирмы, Роберт.
— После пережитого кошмара я готов устроить благотворительный ужин.
— Об этом ты подумаешь позже, а сейчас подумай лучше о вечернем наряде для русской переводчицы.
— Ты ее не знаешь. Она чертовски самостоятельная.
— Именно о такой девушке ты мечтал?
— Я не привык заглядываться на звезды. Так недолго упасть… — Роберт решил сменить тему: — Но чем завершилось ваше расследование?
— Мы нашли этого летчика-маньяка. Однако он улизнул из-под самого носа. Правда, Стикс успел выпустить в его истребитель очередь из автомата. Скорее всего Патрик Крейг свалился в море.
— Еще один сюжет, но уже для твоего романа. Значит, террористы здесь ни при чем?
— У Бога не может быть заместителей, — задумчиво произнесла Джейми. — Он сам решает, кого карать, а кого миловать.
Френсис обещал заехать за Машей в «Хилтон». Таня Варламова придирчиво выбрала ей наряд для ужина с американским журналистом.
— Машка, сегодня вечером может решиться твоя судьба. Ты должна одеться скромно, но со вкусом. Макияж должен подчеркивать достоинства твоего лица.
— И скрывать недостатки, — рассмеялась Стеклова.
Перед приездом Френсиса Маша просмотрела свежие газеты, которые принес в их номер коридорный.
— Вот прикол! — воскликнула она. — Девчонки, вы только послушайте. Русский бизнесмен Аркадий Агентов, снявший шикарные апартаменты на «Титанике», спасся благодаря чрезмерному употреблению алкоголя. Вероятно, спасательный жилет надела на него подружка или матрос из команды «Титаника», а выпитая водка помогла господину продержаться так долго в холодной воде. — Прочитав заметку, Маша воскликнула: — Знай наших! — Она продолжала просматривать газеты. — Ага, вот еще про русских. Светлану и Дениса Демешкиных.
— Демешкины! — непроизвольно вырвалось у Варламовой.
— Ты с ними знакома? — удивленно спросила Маша.
— Да, особенно с Денисом. Он считает себя моим крестным отцом в модельном бизнесе.
— Здесь совсем немного, — сказала Стеклова. — Светлана и Денис Демешкины, семья преуспевающего русского бизнесмена, спаслась благодаря счастливому стечению обстоятельств. Светлана почувствовала себя дурно и попросилась подышать на палубу. Это и спасло господ Демешкиных. Правда, Светлане пришлось прервать беременность.
— Какое горе! Они так хотели наследника, — с грустью заметила Таня.
В этот момент в дверь постучали. Маша метнулась к двери. На пороге стоял Роберт с огромным букетом в руках.
— Это тебе, моя спасительница!
— Какое чудо! — Маша потянулась к мужчине и чмокнула в щеку. — Проходи. Я буду готова через несколько минут.
— Машка, спроси его о Шавуазье, — ткнула подругу локтем в бок Катя.
— Она хочет узнать о Шавуазье? — услышал знакомую фамилию Френсис. — О, я ее прекрасно понимаю.
— Роберт, так что же с ним все-таки произошло?
Френсис, устроившись в большом кресле с высокой спинкой, начал свой рассказ:
— Итак, мы спустили несколько шлюпок, когда вдруг стало ясно, что дела совсем плохи и надо искать иные пути для спасения. Один из матросов не растерялся и бросился к надувным плотикам, мы с Шавуазье — за ним.
Когда на воду были сброшены почти все плотики, корабль неожиданно дал крен, и мы попадали в воду. Откровенно говоря, я не великий пловец, но на мое счастье рядом оказался на надувном суденышке матрос Роберт. Он и подобрал меня. Мы спасли несколько человек, которым удалось некоторое время продержаться на плаву в холодной воде. Среди них оказался старший помощник капитана Винсент Уитаккер. Однако я не терял надежды найти Шавуазье. Этому парню многие из пассажиров обязаны жизнью. И вот когда казалось, что последняя надежда покинула меня, я увидел Шавуазье. Он был без сознания.
Катя в ужасе вскрикнула. Она слушала американца, сжав до боли кулачки.
— Да, он был без сознания, — повторил Роберт. — Когда мы подняли его на плот, то он не подавал признаков жизни.
Катя была близка к обмороку.
— После того как мы хорошо растерли его, он открыл глаза и произнес: «Где я?» И снова потерял сознание. Это было нелегкое путешествие. Мы все промокли до нитки и сидели согнувшись, точно рыболовные крючки. Нам снова повезло: поблизости проходил рыболовный траулер, который подобрал нас. Потом мы оказались на специальном спасательном судне, доставившем нас в Нью-Йорк.
— А где же тогда Лео? — спросила Катя.
— Его отправили в больницу на вертолете. Все-таки он довольно долго находился в холодной воде. Врачи сказали, что его жизнь вне опасности, но какое-то время ему придется провести в госпитале. Вот, собственно, и все, что мне известно.
— А в какой госпиталь его отправили? — спросила Маша.
— К сожалению, я не знаю. — Роберт развел руками. — Я тогда отлеживался в каюте.
— Конечно, — поддержала его Маша, — ведь ты же чувствовал себя ненамного лучше. — Потом она обратилась к Кате: — Лео удалось спасти. Это главное. Теперь мы его из-под земли достанем.
— А если я ему разонравилась? — вдруг предположила Катя. Эта мысль прежде не приходила ей в голову. — Если он думать обо мне забыл? Все-таки наследный принц…
— Нет, Леонид Шавуазье не тот человек, который может играть чувствами девушки, — решительно заявила Таня Варламова. — Так что вытри слезки и готовься к встрече со своим принцем.
Ренни, поговорив по телефону с Филлипс, задумался. Сегодня вечером он должен ей сделать предложение. И теперь он пытался представить, как отреагирует на его слова журналистка. Захочет ли Джейми соединить с ним свою судьбу? Или отделается шуткой и оставит его в состоянии счастливой неопределенности? Для мужчины всегда труден выбор между холостяцкой свободой и уютным домашним гнездышком. Но приходит момент, когда желание иметь семью перевешивает все другие желания.
Ренни устал от одиночества. Конечно, он встречался с Джейми, но теперь ему хотелось видеть ее каждый день. После того как он познакомился с этой шустрой журналисткой, жизнь его пошла наперекосяк. Он больше не заглядывался на длинноногих красоток. Потому что у него была Джейми. Джейми… Красивая, умная, независимая. Независимая. Это слово Ренни выделил особо. Захочет ли она, как и он, пожертвовать хотя бы частью своей свободы? Правда, и в браке они могут предоставить друг другу определенную свободу. Главное, что беспокоило Стикса, воспринимает ли его Джейми всерьез, или у нее на уме более престижная партия? Хотя женщина, если ей хорошо, всегда пытается удержать мужчину возле себя. А в том, что он ей нравится, Ренни не сомневался. Иначе он не был бы Ренни Стиксом.
Он вспомнил, как при захвате Крейга его едва не убил террорист. Только великолепная реакция Мактавиша спасла ему жизнь. Тогда у Ренни мелькнула мысль: что оставит он после своей смерти? Мраморную табличку на могиле. Ни детей, ни жены… Теперь он видел смысл жизни в продолжении жизни.
Стикс размышлял целый день. Он пришел к выводу, что ему пора остепениться. И все-таки почему-то ему хотелось оттянуть миг признания. Временами ему казалось, что он шагает в пропасть. А на это не каждый отважится.
В памяти всплыл старый анекдот, в котором холостой мужчина спрашивает женатого: «Что такое счастье?». Тот отвечает: «Вот женишься и узнаешь». — «И что тогда?» — «Тогда будет поздно», — рыдает женатый.
Приглашение поужинать в хорошем ресторане застало Стикса врасплох. Он посмотрел на часы. Надо успеть в ювелирный — купить колечко по случаю помолвки. Если она, конечно, состоится…
— Ты что-то не в себе, — сказал ему Куртнолл на работе. — Можно подумать, что ты собираешься жениться.
Стикс вздрогнул от такой проницательности.
— Нет, я размышляю о судьбе Патрика Крейга. Чем же закончился его полет?
— Я слышал, тебя представили к ордену, — произнес Куртнолл. — Да, ловко ты этого Марви прихватил. Когда окажешься рядом с Олимпом, не забывай старых друзей.
— Тебя, Куртнолл, я уж точно не забуду.
Когда Леонид открыл глаза, то увидел белый потолок. Он прошептал: «Что со мной?»
Ему ответил приятный женский голос:
— Вы в больнице. И в полной безопасности.
— В больнице. — Шавуазье поморщился от боли в голове. Он пытался сосредоточиться, однако мысли его метались в голове как зайцы, путающие следы охотников.
— Да, вы в больнице. Самое страшное позади.
— А город, в каком я городе? — Леонид попытался приподняться на локтях, но ему это не удалось.
— Лежите спокойно. Вы в Канаде, в больнице города Сент-Джонс, на острове Ньюфаундленд.
— И давно я здесь? — все еще щурясь от непривычно яркого света, спросил Леонид.
— Вторые сутки пошли. Вы были без сознания.
Шавуазье наконец разглядел медсестру. Она была симпатичная, из-под чепца выбивалась прядка каштановых волос. На вид ей было чуть больше тридцати.
— А как я очутился здесь? Я помню, что плыл в кромешной темноте. — Он пошевелил руками и ногами. Слава Богу, они слушались его.
— Вас привезли вчера.
— Вот этого я не помню… Привезли замороженного, как героя одного из фильмов Луи де Фюнеса?
Медсестра, ничего не слышавшая об этом французском комике, сказала:
— Пожалуй, я позову врача.
Через несколько минут в палату бодрой походкой вошел пожилой мужчина в очках.
Он перебросился с Леонидом дежурными фразами, затем Шавуазье назвал номер своей страховки и попросил связаться с банком в Нью-Йорке. Доктор заметно приободрился, услышав, что пациент богат.
— Превосходно, — сказал он, потирая руки, — я распоряжусь, чтобы вам подыскали палату получше.
— Доктор, мне надо срочно вылететь в Нью-Йорк. Я практически здоров.
— Мистер Шавуазье, вы взрослый человек. Мы не стали бы вас держать в палате, если бы ваше здоровье было вне опасности. Вы только что пришли в сознание, а уже думаете о Нью-Йорке. Вы слишком слабы, чтобы путешествовать.
— Я чувствую себя прекрасно. Если у меня и есть слабость, то совсем небольшая. По-видимому, от лекарства.
— У вас срочные дела в Нью-Йорке? — осведомился врач. — Честно говоря, Никогда не понимал людей, которым нравится жить в этих каменных джунглях.
— Доктор, у меня назначена важная встреча, от которой зависит моя жизнь.
— Ваша жизнь зависит от того, как мы будем вас лечить. Вы только что пришли в себя. Но вы можете связаться с партнерами и перенести встречу на более поздний срок.
— Вы, доктор, меня не поняли. Эта встреча… личного характера.
— Тем более. Я думаю, ваша избранница поймет вас. Переговорите с ней по телефону, успокойте ее.
— Мы познакомились на борту «Титаника» и договорились встретиться в Нью-Йорке, в офисе банка.
— Мистер Шавуазье, позвоните в банк и сообщите о себе, — начал терять терпение доктор. — Вы с ней не виделись не больше двух суток.
— Иногда двое суток — вечность.
— А иногда два года — миг, — добавил доктор. — Подождите, я вам принесу спутниковый телефон. Но выпишу вас только тогда, когда посчитаю нужным. А пока сообщу вашу фамилию в центр спасения.
Через несколько минут Шавуазье уже звонил в фамильный замок.
Леониду ответил дворецкий. Услышав знакомый голос, Матисс вскричал от восторга.
— Лео, мальчик, ты спасся! — ликовал старый слуга. — Какое счастье для всех нас!
Шавуазье вспомнил только этот номер телефона, который стоял в гостиной. Дворецкий мог соединить его с любой другой комнатой в замке. Но это делать ему не пришлось. Услышав вопли Матисса, в гостиную спустились сначала мать, а за ней отец.
— Леня, где ты, что с тобой? — забросала его вопросами мать. Голос ее дрожал от волнения. У Лео перехватило дыхание.
— Я чувствую себя прекрасно. Так что не волнуйтесь, все обошлось. Как отец?
— Я в прекрасной форме, — взял трубку Шавуазье-старший. — А вот где пропадаешь ты, сынок?
— По-моему, это славное местечко называется Сент-Джонс.
— Признаться, я о нем не слыхал.
— Это в Канаде, на острове Ньюфаундленд.
— Я звонил в отделение нашего банка в Нью-Йорке. Но Вуди Стоун сказал, что ему ничего не известно о тебе.
— Я не успел туда позвонить. Пока я нахожусь в больнице.
— В больнице? — растерянно переспросил отец.
Леонид услышал, как вскрикнула мать.
— Не волнуйтесь, ничего страшного. Просто немного поплавал в холодной воде.
— Я верю тебе, мой мальчик. Я пришлю к тебе своих людей. Где находится эта больница?
— Нет, лучше пришли за мной самолет. Мне хотелось бы поскорее оказаться в Нью-Йорке, хотя и здесь мне комфортно.
— Все будет нормально, Леонид. Главное, ты жив, а в остальном положись на меня.
Френсис и Маша пошли танцевать. Журналистка Джейми Филлипс хотела увлечь Ренни на танцплощадку, но он, наклонившись к ней, прошептал на ушко:
— Подожди, мне надо сказать тебе что-то важное.
Она внимательно посмотрела ему в глаза:
— Ты меня заинтриговал.
Ренни, набравшись смелости, быстро произнес заранее заготовленную речь, которую долго репетировал перед зеркалом:
— Джейми, мы с тобой довольно близко знакомы, и я пришел к мысли, почему бы нам не узаконить наши отношения. Иными словами, я прошу твоего согласия стать моей женой. А в знак моей преданности и любви прошу принять этот скромный подарок.
Он достал из кармана красивую коробочку и протянул Джейми. Она открыла ее и увидела восхитительно красивое колечко.
— Боже, какая прелесть! — Филлипс, полюбовавшись кольцом, сказала: — Но это так неожиданно… Признаться, я не ожидала подобного сюрприза от тебя, Ренни. Все настолько неожиданно. Я, как воспитанная леди, не могу дать ответ тебе прямо сейчас. Я хочу подумать.
— У меня хотя бы есть шансы? — растерянно спросил он.
— Шансы всегда есть, — уклонилась от прямого ответа Джейми.
— И сколько тебе нужно времени, чтобы принять это решение?
— А сколько ты готов ждать?
— Я готов ждать всю жизнь, моя звезда.
— О Ренни, я никогда не видела тебя в столь возбужденном состоянии.
— Но я впервые в жизни решил жениться. А тебе раньше делали предложения?
— Ты бы мог меня не спрашивать. На каждом шагу.
— Потому что ты красивая и умная.
— Ренни, и тебе не страшно? Красивая и умная. Это же гремучая смесь. Обычно мужчины в страхе бегут от таких женщин.
— Но я же не обычный мужчина. Или ты иного мнения обо мне?
— Если бы я считала иначе, то не проводила бы с тобой так много времени.
— Лучшего времени в своей жизни, осмелюсь предположить.
— Возможно, — кокетливо ответила Джейми. — А вот и наша счастливая пара, — добавила она, увидев, что Роберт и Маша Стеклова пробираются к столику.
— Не скучали без нас? — спросил разгоряченный танцем Френсис.
— С Джейми не соскучишься, — сказал Стикс.
— Мне так здесь нравится! — восторженно проговорила Маша. — А Роберт прекрасно танцует, он удивительно чувствует партнершу.
— Это мне приносит огромное удовольствие… чувствовать партнершу, — рассмеялся явно довольный похвалой девушки Френсис. — Маша, ты просто чудо.
Все выпили по очередному бокалу вина.
— Ренни, я знаю у тебя есть кое-какие связи… — неуверенно начал Френсис. — А Маше нужен вид на жительство.
— Да, Ренни, помню, как ты хвалился, что имеешь большие связи в иммиграционной службе, — поддержала Френсиса хитро улыбающаяся Филлипс.
Стикс посмотрел в глаза Джейми. Мог ли он отказать ей в такой день?
— Ренни, — потянула его за рукав журналистка, — мы не слышим ответа.
— Если это так трудно, то лучше не надо, — по-своему истолковала его молчание Маша Стеклова.
— Нет-нет, — быстро проговорил он, — мне это не составит большого труда. Тем более когда об этом просят очаровательные женщины.
— Ренни, ты просто прелесть. — Джейми потянулась к нему, чтобы поцеловать. Она явно выпила лишнего.
Стикс подумал:
«А эта русская Маша свое дело знает. Только что путалась с Соболевым, а теперь окрутила журналиста. Держись, Роберт! Хотя тебя можно поздравить: твоя жизнь не будет скучной».
После ужина пары разъехались в разные стороны. Френсис предложил Маше посмотреть на его гнездышко и, естественно, получил согласие. А Ренни нанял такси для Джейми.
— Ты еще думаешь? — спросил он по дороге к ней домой.
— Я всегда думаю. В отличие от некоторых…
— Здесь отсутствующих.
— Да, именно это я хотела сказать.
— Итак?
Она придвинулась к нему:
— Конечно же, да, дурачок. Я это решила еще до того, как ты сделал мне предложение.
— Тогда почему ты…
— Надо же тебя потерзать. Мне хотелось продлить этот сладкий миг… — Джейми не успела договорить. Ренни накрыл ее рот поцелуем.
Леонид переговорил с управляющим банком. Тот выслал легкий двенадцатиместный самолет. Шавуазье попрощался с медсестрами и доктором. На аэродром пациента отвезли в специальной машине.
— Ей сказочно повезло! — вздохнула молоденькая медсестра.
Леонид недоуменно посмотрел на девушку.
— Доктор Марлоу сказал, что вы спешите на встречу с любимой, — покраснев, пояснила медсестра. — Он удивился, что вы так быстро пошли на поправку. Пациенты с таким диагнозом обычно выписываются не раньше чем через неделю. Увы, доктор не понимает, что такое волшебная сила любви…
Медсестра помогла Шавуазье подняться по трапу самолета в салон, где для него было приготовлено большое уютное кресло с откидывающейся спинкой.
Леонид пожелал медсестре Мэри обязательно дождаться своего суженого. И никогда при этом не терять надежду.
— Спасибо, я обязательно дождусь.
— Да, Мэри.
Самолет, совершив короткий разбег, поднялся в воздух, помахав на прощание крыльями. Он сделал круг над островом и взял курс на американское побережье.
Леонид закрыл глаза и сразу погрузился в сон. На этот раз ему ничего не снилось.
Катя Шадрина то и дело поправляла прическу в ожидании самолета из Канады. Вот-вот должен показаться Леонид. Она ждала этой встречи и… боялась.
Катя примчалась в аэропорт, как только узнала, что за Шавуазье отправлен самолет. Стеклова куда-то пропала с Робертом, поэтому в аэропорт с ней поехала Таня Варламова. Она уже не пыталась успокоить Катю, поняв всю бесполезность этой затеи. Шадрина не могла усидеть на месте и ходила взад-вперед по небольшому аэровокзалу.
«Наверное, эти минуты тоже по-своему прекрасны, минуты, отделяющие тебя от встречи с любимым, — размышляла Таня. — Вскоре они встретятся, заключат друг друга в объятия и будут счастливы. Чувства проверяются разлукой. Только в разлуке начинаешь понимать, что без этого мужчины жизнь для тебя теряет яркие краски и становится серой и будничной. Говорят, расставание убивает слабые чувства и укрепляет сильные».
Мысли Тани обратились к маме, дочери и мужу. Она решила больше никогда не расставаться с ними, но тут же засомневалась, что сдержит свое обещание и через некоторое время не отправится в новое путешествие.
За полчаса до посадки чартерного рейса в аэропорт приехал управляющий банком Вуди Стоун.
Он подошел к Екатерине Шадриной и поздоровался. Девушка кивнула в ответ. На выручку ей пришла Таня:
— Мистер Стоун, Леонид Шавуазье должен прилететь через десять — пятнадцать минут.
— Мы отвезем его в гостиницу. Там у него будет личный доктор, — сказал Стоун.
Когда появился, пошатываясь, Леонид, Катя бросилась к нему, обняла, прижалась, словно не веря своему счастью.
— Лео, Лео, — шептала она.
— Все хорошо, Катя, все хорошо… — обнимая ее одной рукой, Леонид слабо улыбнулся.
К ним подошел Стоун.
— Очень рад снова видеть вас, мистер Шавуазье. Похоже, не обошлось без приключений?
— Без приключений жизнь скучна. — Леонид встретился взглядом с Катей. — Так же, как и без любви.
— Автомобиль ждет вас, мистер Шавуазье.
Катя взяла его за руку и не отпускала ее всю дорогу до гостиницы.
Стоун что-то говорил, объяснял, доказывал, но Леонид его не слушал. Он смотрел в глаза девушке и был счастлив.
Наконец банкир понял, что ему лучше отложить разговор о делах на другое время, и умолк.
Стоун проводил Шавуазье и Катю в номер, где их ждал доктор Хью Браун. Леонид лег на кровать, доктор осмотрел его.
— Мистер Шавуазье, вам необходим покой, — наконец вынес вердикт Браун. — Через несколько дней вы будете прыгать как зайчик.
Катя рассмеялась:
— Я с трудом могу это представить.
— Я вижу, сиделка вам не понадобится, — обратился к Шавуазье доктор. — Вот вам лекарства. Принимайте их три раза в день перед едой. Вы всегда можете найти меня по этому телефону. — Попрощавшись, доктор вышел.
— Что он говорил? — спросила Катя.
— Доктор сказал, что с такой сиделкой, как ты, в его услугах нет нужды.
— К тебе вернулась способность шутить, это значит, что самое страшное действительно позади.
— Я закажу обед в номер, и мы отпразднуем нашу встречу.
— Я не могу поверить, что мы снова вместе. У меня такое ощущение, что я не видела тебя целую вечность.
— Именно об этом я сказал врачу в Сент-Джонсе. Иногда и два дня — вечность. Для влюбленных.
— Да, для влюбленных…
— А для счастливых новобрачных?
— Не знаю, но я не против попробовать. — На ее щеках выступил очаровательный румянец.
— Значит, ты согласна?
— А ты сомневался? — спрятала она лицо на его груди.
— Мне не терпится познакомить тебя с моими стариками. Не сомневаюсь, они тебе понравятся.
— А я им? — вскинула голову Катя. В ее глазах он прочитал беспокойство.
— И ты им. Иначе быть не может. Потому что самое страшное позади.
— Я тебе верю. Никому я еще так не верила, как тебе. Странно… Мы встретились несколько дней назад, а мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь.
— Здесь нет ничего странного — это любовь. Итак, я звоню родителям?
— А можно сначала я? Мне не терпится огорошить свою подружку Сашу Гордиенко!
— Конечно, моя принцесса!
Катя взяла спутниковый телефон и набрала номер. На том конце ответили не сразу.
— Алло! — наконец раздался в трубке заспанный голос Саши.
— Сашка, привет, это я, Шадрина! — воскликнула Катя.
— Шадрина? — Александра Гордиенко пыталась сообразить, кто такая Шадрина, разбудившая ее посреди ночи. И тут до нее дошло. — Катька? Ты, что ли? Не может быть!
— Да, это я. И знаешь, откуда я тебе звоню? Из самого Нью-Йорка!
— Ну конечно, куда нам до вас. Мы тут за тебя все испереживались.
Катя в ответ рассмеялась.
— Я так рада слышать твой голос, — сказала она. — А у меня есть сенсационная новость.
— Заинтриговала. Не тяни Леопольда за хвост. Выкладывай поскорее, а то я тут босиком стою.
— Ты не поверишь, но на «Титанике» я встретила своего Лео.
— Но ведь этого смазливого парнишки не было на корабле.
— Ах, ты о Ди Каприо, — не сразу поняла Шадрина. И тут же восторженно произнесла: — Я встретила своего Лео, мужчину своей мечты.
При этих словах лицо Шавуазье осветилось улыбкой.
— Вот это да! — восхитилась Гордиенко. — Но ты не переживай за меня, я тебе, подруга, тоже сюрприз приготовила.
— Его зовут Кевин Костнер?
Девушки весело рассмеялись.
Закончив разговор, Катя повернулась к Леониду.
— А теперь моя очередь, — сказал маркиз Шавуазье. Он взял у нее телефонную трубку и начал набирать номер родового замка.
Подлинное чувство — неподвластно разбушевавшейся стихии…
Наивной очаровательной девушке из российской глубинки судьба преподносит удивительный подарок — путешествие на океанском суперлайнере. Она попадает в мир великолепия и богатства, в мир блестящих мужчин и элегантных женщин и встречает там героя своих грез.
Трагедия, разыгравшаяся на борту судна, грозит навеки разлучить влюбленных. Но настоящая любовь способна совершить чудо…
Утренние звезды — оспы — отметины на чистом лике небес, мелкая месть поверженной ночи. Однако они недолговечны.
Розовое сияние еще только разливается в пространстве, предвещая восход, а бледные звезды уже едва различимы в вышине и с каждой минутой все более чахнут, растворяясь в лазури.
Утро.
Теперь уж оно окончательно воцарилось над миром, и значит, на сегодня работа завершена.
Великий Боже!
Сколько камней-обвинений брошено в него из-за одной только этой привычки — работать ночами. И каких тяжелых! Удар любого мог оказаться смертельным.
Впрочем, дело, конечно же, не в ночных бдениях!
Хотя — самого Господа он мог призвать во свидетели! — чудные и ужасные видения посещали его только ночами, и первое откровение пришло именно ночью.
Непростой была эта ночь. Едва часы пробили полночь и наступила Страстная пятница 1544 года, он, повинуясь странному, непреодолимому порыву, сверяясь с эфемеридами, начал строить гороскоп. Выходило так, что звезды благоприятствуют предсказаниям.
Тогда он развел огонь, бросил в медную чашу пучки трав, залил их водой. Когда вода закипела и пряный дух магического варева стал растекаться по комнате, охваченный сильным волнением, он вдруг понял, что именно надлежит теперь делать.
Медный треножник был установлен над кипящей чашей. Стоило только сесть на него — окружающий мир немедленно скрывался за пеленой горячего, остро пахнущего пара.
Пламя одинокой свечи проступало сквозь густую завесу слабым, едва заметным мерцанием. Казалось, еще немного — и он вообще потеряет из виду крохотный отблеск живого огня.
Но свершилось чудо.
Свечение становилось сильнее. Зыбкие контуры ширились, заполняя пространство. Пар же, напротив, рассеялся, и тогда, потрясенный, он увидел впервые то, чего никак не мог созерцать сквозь глухие ставни своего добротного дома. На улице Пуасосонье, в квартале Фаррьеру маленького города Солона.
Первое откровение посетило его в ночь на Страстную пятницу.
Он всегда помнил об этом и свято верил — чудный дар ниспослан Создателем. Но окружающие придерживались иного мнения. Слугой дьявола, а то и самим Люцифером звали его темные, невежественные люди.
Да если бы только они!
Отцы святой инквизиции исподтишка раздували свой страшный костер, и — будь на то их воля! — давно бы корчиться ему в объятиях карающего пламени.
Хвала Иисусу!
Заступничество королевы делало его неуязвимым. А предсказания, что сбывались почти всегда, принесли огромную славу и немалые доходы. Но — счастье?
Он страдал, содрогался от ужаса и корчился от бессилия, наблюдая картины ночных откровений, во многом — непонятные, но всегда — кровавые, жуткие, исполненные человеческих мук и смертей. Но — нес свой крест не ропща. Однако труд нынешней ночи ожидал завершения. Он вернулся к столу и внимательно перечитал написанное.
Семь катренов-четверостиший, начертанных витиеватой вязью на странной смеси французского, прованского, греческого, латинского и итальянского языков, — семь видений, посетивших его сегодня, семь предсказаний далекого будущего. Такого далекого, что он не всегда был уверен, о каком именно времени ведет речь.
Глаза быстро пробежались по первым четырем катренам.
Многое показалось расплывчатым и не совсем понятным, но в целом он остался доволен — впечатление было передано точно.
Он верил: далекие потомки будут людьми проницательными. А главное, диковинные явления, что приводят его в трепет и замешательство, для них станут так же обычны, как медная чаша.
Последние четверостишия он читал внимательно. Потом перечитал каждое еще несколько раз. И с каждым разом хмурился все больше. Видения, описанные в них, были очень странными. И описание вышло слишком туманным. Что такое была цифра «три»?
Три женских силуэта вроде бы проступили из густого тумана.
Туман?
Совсем не такой клубится над поверхностью чаши.
Тот был холодным и вязким, словно белый речной туман в осеннюю пору над сонным потоком вод.
Что проглянуло из сырого тумана?
Люди?
Да, люди.
Их было много, они гибли, взывая о помощи.
Откуда взялись женщины? От их силуэтов веяло смертельной тоской.
И все же опасной по-настоящему показалась только одна…
Он напряг память, пытаясь вспомнить еще что-либо. Тщетно.
— Нет! Это слишком невнятно. Я не вправе… Быть может, позже…
Он решительно обмакнул перо в чернильницу и жирным крестом перечеркнул три последних катрена.
Через несколько минут тяжелая дверь кабинета распахнулась, и хозяин появился на пороге, щурясь в лучах яркого солнца. Оно было дерзким, радостным и царствовало безраздельно. И только в его убежище всегда царил полумрак.
«Чтобы не распугать мои видения — они боятся света. И теперь, наверное, попрятались в темных углах, укрылись в складках пыльных тканей», — подумал он, внезапно усмехнувшись.
Молодому человеку, ожидавшему его внизу, усмешка показалась довольной улыбкой.
— Доброе утро, мсье! Хорошо работалось сегодня?
— Здравствуй, Жан. Не могу сказать, что я очень доволен.
— Но все же мне есть что переписать, мсье?
— Да. Ты найдешь мои записи где обычно. Переписать начисто следует четыре катрена, они уместились на трех листах. Четвертый лист перечеркнут. Его следует сжечь, дабы не вводить никого в заблуждение и не обрекать на тщетные поиски истины, мне до конца не ясной. Ты понял, мой мальчик?
— Разумеется, мсье!
Тот, кто был назван Жаном, легко взбежал по лестнице и растворился в таинственной полутьме кабинета. Отсутствие света не стало для него помехой. Жан-Эмэ де Шавиньи уже не первый год работал секретарем в этом доме и привык ко всем причудам великого учителя.
Первым делом молодой человек бросился к столу и жадно схватил несколько листов, испещренных знакомым почерком.
Он быстро прочел написанное, испытав, как всегда, благоговейную дрожь от сознания того, что первым из смертных читает великие пророчества. В том же, что откровения учителя являются величайшими, божественными посланиями, обращенными в будущее, юный де Шавиньи ни секунды не сомневался.
Внимательно перечитав три последних катрена, волею автора обреченных на сожжение, молодой человек, как и следовало ожидать, ничего не понял.
Смысл пророчества — или пророчеств? — был упрятан слишком глубоко.
Тем не менее юноша аккуратно сложил тонкий лист бумаги и бережно убрал его во внутренний карман скромного камзола.
— Сжечь пророчество великого Нострадамуса?! Никогда! Уж лучше я потеряю работу.
— «Титаник»? Но с какой стати? Здесь нет ни слова! Ты спятил, Алекс, ей-богу, старина, ты спятил!
Сэр Энтони Джулиан поднялся из плетеного кресла, в котором восседал, а скорее — возлежал, до этого в своей излюбленной позе: голова — на уровне подлокотников, ноги — далеко вытянуты вперед.
Сделал это он так быстро, что стакан, зажатый в тонкой смуглой руке, дрогнул, и янтарная жидкость расплескалась, забрызгав светлый ковер.
— Diavolo. Porca miseria! [237] — выругался он по-итальянски и, немедленно позабыв о случившемся, снова перешел на английский, продолжая начатую тираду. — Спятил, говорю тебе, вместе с твоим полоумным Нострадамусом.
— Если Нострадамус полоумный, а я спятил вслед за ним, то какого черта вы, благоразумнейший сэр Джулиан, выложили на «Sotheby's» сотню тысяч долларов за черновики безумца, а потом целый год платили мне щедрое жалованье за то, чтобы я в них разобрался?
— Зачем купил?.. То есть как это — зачем?! Их хотел купить Фрэнк.
— Лорд Франклин, между прочим, известный исследователь Нострадамуса, автор многих трудов и обладатель одной из самых завидных коллекций…
— Все это чушь собачья! Мы с Фрэнком учились в Итоне [238], потом в Кембридже, потом… Господи, где мы только с ним не учились! Мы всегда — слышишь, малыш! — всегда играли за разные команды, а наши колледжи находились в состоянии лютой вражды с 1748 года. Или — с 1478-го. Никогда не мог этого усвоить. Его лошадь дважды обходила мою на «Ascot» [239]. И — вот еще, чуть не забыл! — он увел у меня из-под носа сорок первую «Bugatti Royale» [240]. Впрочем, прости, я знаю, ты не увлекаешься ни лошадьми, ни машинами. И презираешь снобов.
— Именно так, мистер Джулиан.
— Ну и черт с тобой. Я не голливудская попка, чтобы всем нравиться. Так будешь излагать свою сенсацию? Или предпочитаешь прежде известить о ней лорда Франклина?
— Если вы намерены слушать.
— Я — само внимание, Алекс.
Прежде чем начать говорить, Алекс Гэмпл выдержал довольно длинную паузу, внимательно вглядываясь в собеседника.
Он все еще плохо понимал этого человека, а вернее всех тех людей, которые волшебным образом умещались в одной телесной оболочке и носили одно, правда, громкое и длинное имя — Энтони Брайан Грегори Джулиан.
За именем, а быть может, перед ним — Алекс никогда не разбирался в аристократических премудростях и действительно жестоко презирал снобов — следовал еще более длинный перечень титулов, которыми Тони наделили родители, а также многочисленные бездетные дядюшки и тетушки-девственницы, почившие в бозе.
Самым забавным было то, что все они представляли разные народы.
Отец Тони был сыном разорившегося итальянского графа и столь же малообеспеченной, но знатной гречанки, притом — стопроцентным американцем, типичным южанином и бессменным сенатором США от штата Техас на протяжении десяти с лишним лет.
Семейный бизнес, возложенный на крепкие плечи трех дядюшек (двух итальянцев и одного грека), держался на нефтяных промыслах, торговле, высоких технологиях и процветал пышным цветом, особенно десять последних лет.
Надо полагать, старик не дремал в своем Вашингтоне.
Единственной крупной неудачей сенатора Джулиана и темным пятном его биографии, в которое всегда упирались злобные персты конкурентов, был поздний брак, в одночасье распавшийся через десять лет после свадьбы.
Сенатор Джулиан имел честь взять в жены младшую дочь лорда Бромлея, пэра Англии, женатого, в свою очередь, на Сюзанне де Бурбон, француженке, принадлежащей к императорскому роду.
Леди Элизабет была красавицей — в мать, и холодным, педантичным тираном — в отца. Притом она была настоящей леди, из тех, что некогда вдохновили сказочника поведать миру историю несчастной принцессы, вынужденной целую ночь провести на ужасной горошине.
Возможно, сенатор Джулиан никогда не опускался до такой низости, как горошина, подложенная под дюжину перин на супружеском ложе, но, отправившись однажды в Европу купить немного приличной одежды и навестить родителей, Лиз Джулиан не пожелала вернуться за океан.
Лорд Бромлей допросил ее, но в ответ услышал глубокомысленное замечание дочери о том, что не все американские сенаторы — джентльмены.
Возможно, подобный лаконизм не вполне удовлетворил любопытство лорда. Но к тому времени уже счастливо существовал на свете мальчик по имени Энтони. И, следовательно, никакая сила во Вселенной не могла оборвать нить, связующую леди Элизабет с отвратительными нефтяными фонтанами и целым десятком непонятных компаний, принадлежащих клану Джулианов.
Старый лорд, сдержанно вздохнув для порядка, успокоился и затих в уютном кресле у камина.
Таким образом, Тони Джулиан являл собой экзотический сосуд, в котором дивным образом перемешались горячая кровь южных народов, игривая — галльская и пресная — британская.
Но все они, как одна, были исключительной чистоты и голубизны, спорить с которыми могли разве что голубые бриллианты. Камни, как известно, очень редкие, к тому же — необыкновенно дорогие.
— В тот миг, когда мои родители, охваченные пароксизмом страсти, подарили мне жизнь, Господь Бог явно подумывал о хорошем коктейле, — заметил он однажды, рассуждая о своем происхождении.
Алекса покоробил цинизм патрона, но восхитила оригинальность формулировки.
Таким Тони был весь. Отталкивающим и притягательным. Утонченным и грубым до пошлости.
Все то же самое отличало внешность Энтони Джулиана.
Увидев его однажды и даже мельком, человек долго не мог забыть энергичное смуглое лицо с крупным носом и яркими чувственными губами.
Бездонные, как древние индейские колодцы в горячих прериях Техаса, глаза сэра Энтони были черны и пронзительны. Многие, на кого случалось ему взглянуть в упор, отчего-то немедленно вспоминали холодное дуло «кольта» шестнадцатого калибра.
Впрочем, иногда тьма рассеивалась и на окружающих проливалось волшебное свечение расплавленного янтаря. Поток густого, темного меда обволакивал человека, лишая способности думать и сопротивляться.
Дамы высшего света и просто прекрасные дамы, из числа самых известных прелестниц планеты, не были едины во мнении относительно внешности Энтони Джулиана.
Кому-то он казался демонически красивым. Кто-то, напротив, говорил о вызывающем уродстве.
За глаза его иногда называли «Monkey» [241].
Но большинство дам не упускали случая провести ночь-другую в его постели, иным же приходилось довольствоваться короткой загородной прогулкой в одном из его прославленных кабриолетов.
Коллекция спортивных автомобилей Тони Джулиана, по слухам, вызывала приступы желчной зависти даже у печально знаменитого брунейского принца.
А слава его высочества зиждилась, как известно, на трех китах — самой большой коллекции автомобилей, самой большой краже казенных средств и громкой интрижке с самой скандальной «мисс США».
Чаще всего Тони был энергичен, порой — импульсивен, но всегда — чрезвычайно подвижен. Говорил эмоционально. Громко, искренне смеялся.
Но наступал момент, и, следуя какому-то порыву, он мгновенно преображался, становясь большим британцем, чем сэр Чарльз, принц Уэльский. Энергичное лицо замирало и слегка вытягивалось, добавляя сходства с многострадальным принцем. Смуглая кожа неуловимо бледнела. Приобретала нездоровый оттенок, свойственный унылым британским физиономиям. А верхняя губа умудрялась оставаться неподвижной, даже когда сэр Энтони улыбался.
Словом, Энтони Джулиан был большим — а точнее, великим! — мастером на подобные метаморфозы, но, наблюдая его удивительные превращения уже в течение года, Алекс Гэмпл все еще не мог к ним привыкнуть.
Их встреча легко могла показаться случайной, но Гэмпл, двадцатипятилетний выпускник Лондонского Королевского университета, так не думал.
По крайней мере так он не думал теперь.
Поначалу же он вообще не мог думать ни о чем.
Вернее, ни о чем другом, кроме трех неизвестных ранее катренов великого Нострадамуса, обнаруженных, как водится, случайно и выставленных на торги лондонского аукциона «Sotheby's».
Катрены, пророческие четверостишия, отчего-то не вошли в знаменитые «Центурии», монументальный — из десяти томов — труд великого Нострадамуса. В нем предсказаны события отдаленного — вплоть до 8000 года — будущего. Многие из них, впрочем, уже произошли в разных концах планеты.
Надо ли говорить, что несбывшиеся пророчества будоражат пытливые умы и неспокойные сердца ученых, мистиков, охотников за мировыми тайнами.
Да и просто авантюристов.
Алекс Гэмпл примкнул к этой чудаковатой когорте в раннем детстве, услышав от школьного учителя историю легендарного Мишеля де Нострадама.
И, как выяснилось, надолго, если не навсегда.
Справедливости ради следует отметить, что, ступая на этот сомнительный путь, он выбрал не самую ухоженную тропинку на стезе магии, астрологии и прочей мистической абракадабры. Исторический факультет Королевского колледжа был закончен успешно.
Дополнительно пришлось изучить пять языков и наречий — латынь, итальянский, греческий, старофранцузский, прованский.
Теперь обучение было закончено.
Алекс остался в полном одиночестве, а вернее — в обществе своею кумира, его многотомного труда и… всей мировой истории, которую предстояло переписать в соответствии с логикой «Центурий».
Нужно было только найти место школьного учителя в каком-нибудь отдаленном графстве и, уединившись в сельской глуши, погрузиться наконец в исследования.
Известие о торгах на «Sotheby's» вызвало у него помутнение рассудка.
Ничем иным невозможно объяснить то обстоятельство, что в памяти Алекса полностью отсутствуют связные воспоминания о нескольких днях, которые он прожил самым загадочным и непостижимым образом. Иногда, мучительно напрягая сознание, ему удавалось воскресить отдельные картины, определенно связанные с тем периодом. Но цельной картины не удавалось сложить никогда.
Он видел себя в выставочном зале знаменитого аукциона. Витрину, в которой был выложен тонкий полуистлевший листок, испещренный мелкой вязью знакомого почерка. Поверх чья-то безжалостная рука начертала жирный крест…
Крест затрудняет чтение, да и листок выложен в витрине так хитро, что разобрать написанное невозможно…
Он уходит из зала, но потом возвращается туда снова и снова. Служащий что-то настойчиво объясняет ему и мягко подталкивает к выходу.
Разумеется, если содержание катрена станет известно — цена на документ будет совсем другой…
Он понимает это, но…
Нет, больше к заветной витрине его не подпустили.
Потом настал день торгов, но он отчего-то не смог проникнуть в зал и жадно прильнул к телевизионному монитору. Кстати, где был этот монитор? В холле «Sotheby's»? На улице? Возле фургона телевизионщиков или внутри этого фургона?
Алекс не помнил.
От Монитора его тоже пытались отогнать, но он упирался отчаянно и был вознагражден за упрямство.
Чей-то бесстрастный голос торжественно изрек: «…сэр Энтони Джулиан, лорд… граф…»
Потом был какой-то отель. Роскошный мраморный холл. Портье, надменный, как принц крови.
Серебристый «Roils-Royce» медленно выруливает со стоянки..,
— Ты грязный засранец и сукин сын! — кричал на него высокий представительный мужчина с густой бородой и жесткими черными глазами. — Следовало переехать тебя к чертовой матери!
Владелец «Rolls-Royce» ругался как типичный американец, и это было странно, потому что его английский был безупречен.
Сами британцы называют такой язык «Queen's English» [242] и пользуются им крайне редко, отдавая предпочтение всевозможным сленгам и диалектам.
В эти минуты рассудок окончательно вернулся к Алексу Гэмплу.
Через полчаса он был принят на службу к сэру Энтони Джулиану, взяв на себя клятвенное обязательство расшифровать смысл загадочного четверостишия, начертанного рукой Нострадамуса.
Несколько дней назад, поддавшись минутному озорному порыву, Тони в последнюю секунду перебил ставку своего однокашника, лорда Франклина Уорвика. И стал счастливым обладателем раритета, выложив за него сто тысяч долларов. Притом Энтони Джулиан понятия не имел, что следует делать с этой выцветшей бумажкой.
Предать могут не только люди.
Пухлая записная книжка в кокетливом переплете из розового сафьяна с застежкой в виде крохотного золотого сердечка почти год была ее единственным молчаливым другом, готовым в любую минуту дня и ночи выслушать признание. Принять его молча. Не высмеивая, не осуждая, не поучая. И главное, не спеша немедленно сообщить чужие тайны всему белому свету.
Люди обычно поступали именно так они предавали.
В этом Розмари имела несчастье убедиться многократно.
Теперь оказалось, что предают не только люди. Маленький розовый блокнот отдался в чужие, враждебные руки. Холеные, с длинными, хищными ногтями, покрытыми ярким синим лаком.
Манера красить ногти вызывающим лаком была всего лишь одной крохотной деталью, дополняющей образ Патриции Вандерберг, самого мерзкого существа из всех двадцати семи одноклассниц Розмари.
Остальные, впрочем, были немногим лучше. Разве только Тиша. Но она слишком погружена в себя и молчалива, чтобы противостоять этому злобному стаду.
Однако сегодня вышла из себя даже невозмутимая Тиша. С яростью, которой трудно было ожидать от маленькой, точеной брюнетки, она стремительно помчалась за длинноногой Вандерберг, настигла ее и после непродолжительной потасовки отняла блокнот. В своем неожиданном буйстве Тиша пошла еще дальше. Холеная грива Вандерберг лишилась толстой пряди волос, отливающих благородной платиной. В жестокой схватке Тиша с кровью вырвала эту роскошную прядь, заставив Патрицию визжать от бешенства и боли.
Впрочем, это был еще не финал.
С поля боя изрядно потрепанная Вандерберг ретировалась, рыдая и бранясь.
Но Тиша не считала инцидент исчерпанным.
Преследуя противницу, она неслась по школьному двору, похожая на маленького хищного зверька, жаждущего крови. Следом с топотом и визгом мчалась толпа болельщиц. Патриция едва успела укрыться за дверью своей комнаты, дважды со скрежетом повернув в замке ключ, что определенно гарантировало ей безопасность.
Двери в женской школе Челтенхейма были надежными.
Тише пришлось удалиться.
Челтенхейм, крохотный провинциальный городок, расположенный в тридцати милях к востоку от Лондона, имел все основания благополучно затеряться в баюкающей, мшистой массе таких же маленьких, сонных, истинно британских поселений, разбросанных по островам Туманного Альбиона.
История их, как правило, исчисляется не одним столетием, но, несмотря на это, в ее анналах вы не найдете ни одного сколь-нибудь примечательного события.
Таким был Челтенхейм.
Вернее, таким он мог быть, если бы не Школа. Ее следовало обозначать именно так, с большой буквы, потому что слава одной из самых уважаемых в Соединенном Королевстве школ для девочек осенила своим крылом скромный Челтенхейм.
Возможно, она не принесла ему мировой известности Итона — еще один повод для гнева феминисток! — причина заключалась именно в том, что выпускницы Челтенхейма впоследствии, как правило, растворялись в тени своих мужей — выпускников Итона.
Времена, конечно, стремительно менялись.
Но слава Челтенхейма жила.
О нем хорошо знали в семьях, принадлежащих к национальным элитам по обе стороны Атлантики, на арабском Востоке, в государствах Индокитая. И непременно вспоминали в тот благословенный час, когда в семье рождалась девочка. Записывать будущих воспитанниц в Школу было принято заблаговременно.
Сразу же после их появления на свет.
Густой зеленый плющ невозмутимо вился, карабкаясь по толстым стенам старинного здания. Влажные островки плесени выступали на штукатурке, упрямо, как и триста лет назад, пытаясь отвоевать у людей пространство стены.
В день, когда Розмари впервые ступила на крыльцо Школы, плющ был моложе на три года. Впрочем, это было сущим пустяком относительно почтенного возраста крыльца, равно как и тех лет, что насчитывали его ступени и брусчатка мостовой.
Им время было нипочем.
А вот Розмари за три года сильно изменилась. Перемены — увы! — были не в лучшую сторону. Хорошенькая толстушка Роз, веселое, подвижное, как ртуть, создание с симпатичными ямочками на румяных щеках, превратилась в тучное существо с бледной кожей, сплошь покрытой рыжими веснушками. Рыжими были и волосы. Тонкие, вечно жирные — сколько литров шампуня ни выливала Роз на свою многострадальную голову. Страшное превращение происходило постепенно, но, похоже, было необратимым.
В конце концов однокашницы вынесли свой вердикт. Он был беспощаден.
Розмари Коуэн — гадкая, бесформенная толстуха.
И Розмари, похоже, смирилась.
Справедливости ради следует заметить, что сопротивлялась она не слишком долго. И не проявляла должного упорства. Тренажерные залы ввергали ее в ужас. А если героическим усилием воли она все же заставляла себя взгромоздиться на один из пыточных станков, третья минута занятий оборачивалась бешеным сердцебиением, головокружением и тошнотой. На пятой — перед глазами у Розмари сгущалась тьма, а боль в районе солнечного сплетения становилась невыносимой.
Бег был источником тех же страданий. Кроме того, тупо перебирать ногами, задыхаясь и обливаясь потом, было скучно.
Плавать Розмари не умела.
Иногда она пыталась голодать или хотя бы частично ограничивать себя в еде, но решимости хватало только до вечера. В конце концов, еда была одной из немногих радостей, доступных Розмари в этом мире. Так стоило ли лишать себя той малости, что посылала судьба? Нет, не стоило!
Решение напрашивалось само собой.
И тут же — словно чертик из табакерки! — прямо в руки выпрыгивал соблазнительный пакетик чипсов.
Остановить Розмари было некому.
Прославленной Образовательной Системе дела не было до того, сколько фунтов весит семнадцатилетняя молодая леди, отданная на ее попечение.
Порой Розмари казалось, что Школа, знаменитая, несравненная «Ladies college», все свои многовековые традиции ухлопала исключительно на то, чтобы плющ неизменно вился, укутывая древние стены, и зеленая плесень — упаси Боже! — не сползла с них, обнажив уродливые кирпичные заплаты.
А еще силы ушли на то, чтобы юбки были непременно мешковаты и сидели так, словно их специально выбирали на блошином рынке.
И чтобы главная воспитательница, как и в глубокой древности, торжественно запирала подъезд ровно в десять вечера. Одним и тем же ключом на протяжении всех трехсот лет.
Быть может, в том и заключались знаменитые британские традиции, за приобщение к которым иностранцы щедро платили звонкой монетой?
Этого Розмари не понимала.
Впрочем, большинство ее однокашниц на эту тему даже не задумывались. Девочки, принадлежащие к мировой элите, каждая — на свой лад и манер — осваивались в жизни.
Кто-то — в библиотеках и учебных классах.
Кто-то — в «Red Cube», «Denim» и «Brown's» [243].
Кто-то — в лабиринтах Сохо.
Мысль о том, чтобы приобщить к своим занятиям толстую Розмари, показалась бы им дикой.
Верная Тиша была, конечно, исключением. Но Тише приобщить подругу было решительно не к чему.
Она старательно училась днем, прилежно читала английскую литературу вечерами и, в принципе, просто пережидала те несколько лет, что были отведены для получения образования. Дальнейшая жизнь Тиши была расписана давно и строго.
Дома ее ждал принц.
Настоящий принц крови и наследник престола небольшой азиатской монархии, очень богатой и вполне просвещенной. В скором времени Тише предстояло стать тамошней королевой. Но и тогда она вряд ли смогла бы устроить личную жизнь школьной подруги.
Государство, конечно, было светским, но все же исламским, и потому смешанные браки не поощряло.
Да и Розмари не хотела устраивать свою жизнь в азиатской монархии.
Но это вовсе не означало, что она совсем не желала устроить свою личную жизнь. Или уж по крайней мере не мечтала об этом. Разумеется, мечтала. И еще как!
Поначалу мечты Розмари были абстрактны. В них девочка представляла себе некое отдаленное будущее.
Оно наступит.
И тогда, в полном соответствии с главным сказочным правилом, она превратится из гадкого утенка — а вернее, толстой, неуклюжей утки — в настоящую принцессу. Принц непременно объявится позже. В отличие от настоящего, азиатского принца, маслянистые глаза которого смотрели на Розмари со стен Тишиной комнаты, но совершенно не впечатляли, ее принц был абстрактным. Внешность его менялась в зависимости оттого, какой фильм посмотрела Розмари накануне.
Он мог быть суровым викингом. Или — пламенным мачо. Легко превращался в элегантного плейбоя. И — так далее. До бесконечности…
Счастливые времена!
Розмари была совершенно свободна и независима в своих мечтах. Стоило только погрузиться в них — проблемы немедленно отступали. Позже ситуация изменилась.
Розмари подросла — пришла пора настоящей влюбленности. Принц стал воплощаться в реальных мужчин.
Она поочередно влюблялась в тренера по теннису, преподавателя истории, молодого садовника и пожилого председателя попечительского совета — настоящего лорда, отставного британского адмирала.
К счастью, перечень мужчин, которые в разное время попались ей на глаза в стенах Школы, на этом был почти исчерпан.
Иначе страдания Розмари были бы много необъятнее и глубже.
Но и этого хватало с лихвой.
Каждая новая любовь обрекала трепетную душу на жестокие муки.
Любовь, разумеется, всегда оказывалась неразделенной.
Предмет даже не подозревал о том, какую бурю чувств разбудил своим неосторожным появлением в душе замкнутой толстухи. А далее неизбежно следовали все обязательные составляющие этой самой — будь она тысячу раз неладна! — неразделенной любви. Тоска. Отчаяние. Ревность.
Розмари ненавидела весь окружающий мир, потому что каждую минуту в нем могла материализоваться ее соперница. Супруга почтенного адмирала — маленькая, сухонькая старушка в кокетливых шляпках — в счет не бралась.
Розмари презирала себя — глупую, неуклюжую гусыню, неспособную бороться за свое счастье. И потому — недостойную его.
Мечты больше ее не спасали.
Принц был рядом, И стало быть, времени на то, чтобы превратиться в прекрасную принцессу, не оставалось. Розмари отчаянно страдала. Но продолжала влюбляться, исповедуясь в своих чувствах только сафьяновому дневнику. Ему было доверено много такого, о чем не знала даже верная Тиша.
К примеру, Розмари никогда не решилась бы обсуждать с целомудренной подругой физическую сторону любви.
Сама же, напротив, размышляла на эту тему все чаше.
Размышления были неутешительные.
Мысль о том, чтобы показаться принцу во всем безобразии бесформенного, рыхлого тела, была невыносима.
Но природа требовала своего, и руки, едва не помимо воли, забирались под ночную сорочку, лихорадочно шарили в горячих складках плоти. Потом Розмари терзалась угрызениями совести. Мысленно называла себя грязной и порочной.
Но ничего не могла поделать — романтические мечты оборачивались теперь неуемной дрожью рук, возней под одеялом, коротким спазмом острого наслаждения и… долгим приступом раскаяния. Ощущением собственной ущербности.
На страницы сафьяновой книжки изливался поток горестных откровений. Дневник принимал их сочувственно. Розмари становилось легче. Перевернув очередной лист, она словно вычеркивала из памяти мучительное воспоминание и потому, наверное, почти никогда не перечитывала прошлые записи.
Если же случалось иногда такое, стыд вспыхивал с небывалой силой — по лицу непроизвольно пробегала гримаса.
Розмари захлопывала дневник. От испуга и отвращения крепко закрывала глаза.
Мысль о том, что записки могут попасть в чужие руки, даже не приходила ей в голову. Никогда.
Но это произошло.
Сказать, что Патрицию Вандерберг в Школе не любили, значит не сказать ровным счетом ничего.
Многим здесь приходила в голову мысль о том, что более лживого, коварного и злобного существа стены Школы не знали за все триста лет своей славной истории.
Будь Школа смешанной, эмоции, возможно, распределились бы более гармонично.
Ибо мужская половина окружающих наверняка восхищалась бы молодой леди, обожала ее, если — не боготворила. Внешность девушки была тому порукой.
Но Школа была женской.
И потому восторженное обожание отменялось. Вместо него на царственную голову Патриции низвергалась дополнительная, умноженная — как минимум! — на два, порция ненависти, зависти и презрения. Окажись на ее месте другая, дело, возможно, кончилось бы затяжной депрессией, неврозом или чем-то похуже.
Патриции все было нипочем!
Редкая стерва великолепно прижилась в оболочке ослепительной красавицы, была неизменно довольна собой, высокомерно презирала весь окружающий мир и никогда не отказывала в удовольствии насолить ближним. Надо ли говорить, что безобразная толстуха Розмари чаще других становилась объектом «дружеских» шалостей Патриции.
Как случилось, что в тот проклятый день судьба позволила ей зайти так далеко, теперь, наверное, не узнает никто. И никогда. Не иначе как сам сатана приложил к этому свою мерзкую лапу. Но все произошло именно так, как произошло.
Повернуть время вспять было невозможно.
Уходя на занятия утром, аккуратная Розмари отчего-то не заперла дверь, как обычно. Несколькими минутами позже в том же коридоре появилась Патриция. Она опаздывала, как, впрочем, и всегда, но дверь в чужую комнату была так заманчиво приоткрыта! Сомнений у Патриции не возникло.
Что такое дежурное замечание преподавателя по сравнению с возможностью покопаться в чужих вещах, разведать какую-нибудь тайну или — на худой конец — секрет.
Могла ли она знать, какой улов попадет в сети?!
В класс Патриция ворвалась с таким торжествующим видом, что замешкалась даже суровая учительница математики. Нотация прозвучала как-то скомканно, и красавица уселась за парту, всем своим видом выражая крайнее нетерпение.
Она ждала перемены.
Едва прозвенел звонок и математичка торжественно удалилась, Патриция прыгнула на преподавательский стол:
— Внимание! Внимание! Сенсационные откровения челтенхеймской девственницы! Только на нашем канале!
В руках у нее была маленькая записная книжка в переплете из розового сафьяна.
Больше Розмари не видела ничего.
Она никогда не узнала, что насладиться плодами своей подлости на сей раз Патриции Вандерберг не удалось. Маленькая дрянь едва успела зачитать несколько слов, как с места сорвалась возмущенная Тиша. Потом была жестокая потасовка.
Розмари, однако, была далеко.
Легко и проворно неслась она по темным коридорам Школы. Никогда прежде не доводилось ей бегать так, как сейчас. Даже в детстве ноги не были такими упругими и послушными. Руки — свободными. А сердце…
Нет, сердца Розмари не чувствовала вовсе.
Стремительно, как птица, взлетела она по узкой винтовой лестнице и, оказавшись на маленькой площадке, венчающей башню школьной часовни, не останавливаясь ни на секунду, рванулась обратно — вниз. С той лишь разницей, что теперь вместо тесного лестничного проема перед ней простиралось прозрачное и необозримое пространство.
Целое небо.
«Год назад! — подумал Тони, ярко, со всеми подробностями, вплоть до поцарапанного капота машины, вспомнив ту идиотскую сцену возле лондонского „The Dorchester“ [244]. — Всего лишь год, а как много изменилось в моей жизни. Собственно, вся жизнь…»
А маленький Алекс Гэмпл, похожий на всклокоченного воробья, готового к схватке, снова, в который уже раз, был поражен случившейся метаморфозой.
Только что перед ним метал громы и молнии, весело сквернословил и расплескивал по сторонам любимое виски моложавый, самоуверенный и не слишком хорошо воспитанный янки.
Теперь же в кресло, из которого тот стремительно сорвался, тяжело опустился немолодой, грузный человек с умными проницательными глазами и тихим вежливым голосом.
— Я — само внимание, Алекс, — произнес он негромко.
Каждое слово было удивительно веским.
— Итак, Тони, вы помните начало катрена: «Могучий сын Геи, сильнейший из прочих великих…»?
— Продолжайте, Алекс. Достаточно, что это помните вы.
— Разумеется. Но кто был сыном Геи? Не изволите ли вспомнить немного античной мифологии? Не изволите?! Ну, это не беда, я напомню вам этот древний миф. Сыновьями Геи и Урана, сиречь — Земли и Неба, были могучие Титаны. Слышите вы, старый скептик? Титаны!!! Которые вступили в борьбу с самим Зевсом, были сокрушены громовержцем и сброшены в Тартар. Подземное царство мертвых. Итак, возвращаемся к катрену — «сильнейший из прочих великих». Вспомните, что писали о «Титанике» задолго до его спуска на воду?
— Не могу.
— Почему же?
— Вы всерьез полагаете, что я настолько стар?
— Ну вас к черту, Джулиан, с вашими дурацкими шутками. Можете прикидываться идиотом сколько угодно, я прекрасно знаю, что вам это известно.
«Титаник» был объявлен самым большим, самым роскошным, самым быстроходным, самым безопасным, наконец, лайнером в мире.
Еще его называли «кораблем-мечтой», «кораблем-легендой»… Да как его только не называли! Словом, ясно, да? «Сильнейший из прочих великих…»
Далее.
«Отправился в славный поход» — это вообще не требует комментариев.
Потом — прямое указание на обстоятельства гибели: «Падет туман».
Еще какой, надо полагать, если впередсмотрящий не разглядел огромного айсберга у себя под носом.
И — далее!
Слушайте, слушайте, неверующий человек! Это потрясает! Складывается впечатление, что провидец находился — ни много ни мало — в рубке обреченного «Титаника».
«Нерадивые юнцы не сообщат важные вести».
Ну, досточтимый сэр Энтони, как думаете, что бы значило сие странное замечание?
— Теряюсь в догадках, мой ученый друг.
— Теряетесь? Так-так, придется взять вас за руку и вывести на верную дорогу! А она такова. Айсберги, сэр.
Айсберги, один из которых стал роковым для «Титаника», вовсе не какая-то дьявольская шутка или наваждение.
В этот период — апрель, напомню, — они — обычное дело у берегов Ньюфаундленда. Отчего же опытный морской волк — капитан и вахтенные офицеры вели себя так легкомысленно?
Очень просто, сэр.
Они не получили ни одного предупреждения. Вернее, вроде бы получили одно. Но в этом ни одна из комиссий толком не смогла разобраться.
Однако предупреждения были!
Одно за другим их слали «Титанику» разные суда, проходящие опасные воды. Но — радисты!!! — вот вам и «нерадивые юнцы» отмахнулись от предостережений, как от назойливых мух. Почему, спросите вы?
Увы, друг мой, причина стара как мир — деньги.
Радисты были заняты передачей частных радиограмм, которые наперебой слали пассажиры «Титаника», уведомляя друзей и знакомых о том, на борту какого лайнера они находятся.
Тщеславие и жадность!
Два не самых страшных человеческих порока оказались причиной жуткой трагедии.
Тщеславие и жадность!
Итак, «нерадивые юнцы» не сообщили «важные вести» начальству. К слову, последнее предупреждение о скоплении айсбергов пришло на борт обреченного судна всего за час до столкновения. Еще можно было избежать катастрофы!
Но знаете, что ответил радист «Титаника»?
«Заткнись, — отстучал он тому, кто мог стать спасителем. — Я занят, я работаю…»
Итак, резюмирую: нерадивые юнцы-радисты не сообщили капитану важные вести о присутствии айсбергов. Потрясающая точность прогноза, не правда ли? Но и это еще не все.
Слушайте дальше!
Слушайте и постарайтесь постичь глубину пророчества и скрытность пророка.
«Грозный Зевс снова сразит его, погрузив в пучину Тартара».
Вас ничего не настораживает в этой фразе? Ну разумеется, вас ничего не настораживает!
А вот меня насторожило.
«…в пучину Тартара».
Почему в пучину?
Тартар — подземное царство, подземелье, иными словами.
В глубины Тартара…
В недра Тартара…
В лабиринты Тартара…
Пучина — это ведь нечто, связанное с толщей воды: моря, океана…
Нострадамус вряд ли оговорился. Нет, он помянул «пучину», сознательно указывая на то, что Зевс низвергнет могучего Титана в толщу океанических вод. То есть — в пучину.
Последнее просто и вовсе не требует комментариев — «полторы тысячи людей обречены на безвинную смерть во тьме».
Я сверился с документами — жертвы этой катастрофы исчисляются числом 1490. Ошибиться на десять человек, разглядев их сквозь четыре столетия, полагаю, простительно. Хотя абсолютной уверенности в этой цифре нет и поныне: то тут, то там всплывает информация о людях, которые якобы были на борту «Титаника», но по разным причинам не попали в списки.
Таким образом, вполне может статься, что Нострадамус не ошибся вовсе.
Это все.
Алекс Гэмпл ждал оваций. На худой конец, улюлюканья и свиста. Он принял бы даже гнилые помидоры, вздумай сэр Энтони метнуть пару-другую.
Реакция Джулиана сначала потрясла его, а потом — оскорбила.
— Вы молчите?
Тишина в комнате стала нестерпимой.
— Я? Да, молчу… Я молчу?! Но, Алекс, малыш, скажи мне, почему мы до сих пор не пьем шампанского? Очевидно, мы спятили оба! Эй, шампанского! Кто-нибудь в этом доме еще помнит, что это такое?!
На глазах потрясенного Алекса опять происходила таинственная метаморфоза.
Его собеседник не закончил фразы, но умудрился снова — во второй уже раз! — сменить маску.
Энтони Джулиан тем временем широко распахнул дверь.
В коридоре никого не было.
Впрочем, Алекс ни секунды не сомневался, что шампанское будет доставлено немедленно.
Это была еще одна загадка лорда Джулиана. При желании он мог заставить служить себе пустое пространство.
— Так ты говоришь, малыш, у нас осталось еще два стиха?
— Да, два катрена, но я уверен, что они тоже относятся к «Титанику». Речь идет о событиях, которые последуют ровно сто лет спустя после его гибели. Иными словами, в ночь с 14 на 15 апреля 2012 года. Или немногим раньше, ибо в тексте сказано: «по прошествии лет, наверное, ста…» Чувствуете? Звучит неопределенно. Значит, может, и чуть меньше… Девяносто восьми, к примеру.
— Ну, допустим. Так что же тогда произойдет? Понимаю, что ты еще не приступил к этим четверостишиям. Но не говори мне, что не прилаживался к ним и так, и этак. Предварительно, в самом общем смысле, а?
— Конечно. Мне кажется, что речь идет о поднятии судна, а вернее его останков. «Отважатся спорить с богами…» Действительно, бог погрузил его в пучину Тартара. А какие-то смертные посмеют извлечь.
— Звучит не слишком убедительно. А дальше?
— «Три скорбящие женщины…» Здесь, откровенно говоря, полный туман. Понятно, что речь идет о каких-то конкретных женщинах, но вычислить их в будущем непросто.
— М-да… И последнее?
— О, это самое загадочное и… привлекательное одновременно. Тут тоже ничего не понятно. «Гнев богов остановит тот, кто сумеет опередить время…»
— Ого, значит, все-таки остановит?
— Что, простите?
— Я говорю: кто-то все-таки остановит гнев богов?
— Да, но для этого он должен опередить время. A это как изволите понимать?
— Очень просто. Ты ведь, помнится, говорил про сто лет? Или что-то около того?
— Не я…
— Ну да, разумеется, не ты — а он. Так что же тебе не ясно? Следует предпринять что-то — допустим, подъем «Титаника» не через сто лет, а раньше. То есть — опередить время.
— Да, это может быть. Это очень может быть. Но позвольте, а когда именно? Ведь нет точного указания времени. Что это значит — «наверное, ста»? Девяносто девять?
— Не важно, главное — опередить время! И уже опередив время…
— Приступить к поднятию «Титаника»… — Алекс закончил предложение механически.
Он не сразу расслышал фразу, которую после долгой паузы негромко обронил Тони. Но фраза была важной. Очень важной.
— Что, простите, я задумался над вашим вариантом…
— Пустяки, малыш. Я сказал, что «Титаник» следует ж поднимать, а строить. Вот о чем толкует твой Нострадамус И да будет так аминь!
— Еще немного, мадам Моршан, и от вашего целлюлита не останется и следа, можете мне поверить. Проблема сводит вас с ума, и кажется, что худшего никогда не про исходило ни с одной женщиной в мире. Нет и еще раз нет! Прислушайтесь к мнению специалиста, мадам Моршан. Через мои руки прошло столько женщин! О! Вы даже представить себе не можете, как были изуродованы их тела! Куда вам до них!
Нескончаемый монолог матери Габриэль знала наизусть.
Слова, как правило, сопровождались тихими стонами клиентки и редкими звонкими шлепками. Она отчетливо представляла большие, некрасивые руки матери с короткими сильными пальцами. Хлестко, но аккуратно опускаются они на распластанное тело.
Бесформенное, рыхлое, покрытое неровными шишками целлюлита, как болотистая поверхность корявыми кочками.
Впрочем, клиентки встречались разные.
Некоторые были, напротив, ужасающе худыми. Их тела напоминали египетские мумии, изображение которых Габи видела в учебнике истории, совершенно так же — обтянуты желтоватой, неживой с виду кожей, провисающей кое-где глубокими складками. Эти, как правило, принадлежали к громким аристократическим фамилиям.
Мать говорила, что такая худоба передается исключительно по наследству. Огромные порции жирной Foie gras [245] и пылающие десерты не способны нанести ей урона.
Случалось, намного реже, к сожалению, к услугам матери прибегали люди, чьи тела были почти совершенны — актрисы и актеры, спортсмены, известные плейбои и прославленные светские львицы. И те и другие частенько навещали старый добрый Довиль, предпочитая его атлантическую свежесть раскаленному пеклу Лазурного берега.
Однако эта публика, как правило, не спешила в салон «Талассо», предпочитая проводить время на знаменитых полях для гольфа или спускать капиталы в прославленном казино. Но все же основная масса людей, устремляющихся к берегам Нормандии, едва только сдержанное солнце прогревало песок на пляже, искала здесь именно оздоровления.
«Талассо» — морские купания, душ, грязевые маски и массаж — было в моде. Это были счастливые годы. Салон мадам Софи процветал. Прежде жилось труднее.
Отец Габи — галантный и немного суетливый официант-парижанин, некоторое время подвизался в Довиле, надеясь открыть собственное ресторанное дело.
Из этой затеи ничего не вышло. Он категорически не вписался в когорту грубоватых нормандских трактирщиков и не нашел места среди респектабельных владельцев гастрономических ресторанов. Даже крохотное бистро, предлагающее посетителям бокал красного вина, «французский» бутерброд и чашку горячего кофе, оказалось ему не по зубам.
Разочарованный официант отбыл восвояси, оставив в провинциальном Довиле мечту стать солидным ресторатором и соблазненную, по случаю, горничную одного из отелей.
Выдержке и смекалке Софи Лавертен надо, без сомнения, отдать должное. Осознав, в каком положении оказалась, она не впала в панику и не наделала глупостей. Не укрылась в родной нормандской деревушке, сдавшись на милость сварливой, прижимистой родни. Не бросилась в погоню за ветреным любовником.
То недолгое время, что оставалось до рождения ребенка, и скудные сбережения Софи потратила с большим толком: окончила курсы лечебного массажа и получила сертификат.
Стоило только Габриэль появиться на свет, мать, немного оправившись от родов — слава Богу, крестьянское здоровье не подвело! — ринулась в работу. Она упрямо оттачивала ремесло, не зная отдыха и не покладая рук, в погоне за новыми клиентами. В итоге оказалась и впрямь неплохой массажисткой.
Довольно скоро проблем с клиентурой уже не было. Но Софи с прежним рвением цеплялась за каждую возможность заработать. С раннего утра она металась по городу — от виллы к вилле, из отеля — в отель. Большие сильные руки, казалось, не знали усталости.
Клиенты довольно кряхтели, чувствуя, как железные пальцы нормандской крестьянки разминают скованные подагрой суставы, врачуют благородные вывихи и растяжения, полученные на теннисных кортах, в манежах и на полях для гольфа.
Из тех торопливых, смутных времен тянулись первые детские впечатления Габриэль Лавертен. Впечатления малоприятные. Иногда они возвращались к ней ночами, во сне. Такие сны всегда оборачивались кошмаром.
Она задыхается, пытаясь поспеть за широким шагом матери, крепко вцепившись в ее твердую ладонь. Горячий пот заливает глаза. Ноги в истоптанных сандалетах заплетаются, однако мать не обращает на это внимания — без особого труда волочит за собой маленькое, щуплое тельце по широкой набережной Довиля.
Рядом негромко шумит морской прибой и трепещут на ветру яркие пляжные зонтики. Под ними в удобных шезлонгах нежится избалованная курортная публика. И надо сказать, что сам факт существования этих людей отравляет жизнь маленькой Габриэль куда больше, чем необходимость следовать за матерью.
Сначала она ненавидела гонку. Со временем все изменилось. Стало гораздо серьезнее. И страшнее.
Проблема, очевидно, заключалась в том, что с раннего детства Габриэль обладала возможностью сравнивать. Это было нелегким испытанием, поскольку ежедневно и ежечасно девочке приходилось сравнивать — ни много ни мало — два мира. Мир имущих и другой, противоположный ему, мир бедных, обездоленных людей.
Они с матерью прочно застряли в последнем. Другой, недоступный мир притягивал ее к себе, как магнит. Забившись в угол господских апартаментов или пережидая время массажного сеанса на кухне, она внимательно наблюдала и запоминала все.
Завораживающую гармонию интерьеров. Благоухающие просторы парков и садов, хрустальную свежесть фонтанов. Изысканную роскошь машин, нарядов и украшений. Приметы чужой восхитительной жизни открывались девочке, словно дразня.
Это не для тебя! Эти прекрасные вещи никогда не будут твоими!
Даже лакомства, которыми иногда, расщедрясь, угощали ее на кухне сердобольные кухарки, не доставляли ей радости, потому что сама она, при желании, никогда не сможет позволить себе такого удовольствия. Ни себе, ни своим детям, когда придет им пора появиться на свет.
Потому, наверное, медленное, постепенное улучшение собственной жизни не слишком радовало Габриэль.
Тот мир все равно был недоступен!
Она росла грустной и задумчивой девочкой. Часами просиживала в материнском салоне, внимательно наблюдая за всем, что происходило вокруг. Со временем эти наблюдения стали доставлять ей некоторое удовольствие.
Захватывающие истории чужих приключений, интрижек, страстей, хворей, светские сплетни и семейные предания материнских клиентов увлекли ее, как других увлекают авантюрные романы и материалы светских хроник. К тому же исповеди, которые доносились из-за тонких перегородок салона, были гораздо интереснее.
Габи открывались такие детали и подробности, до которых светским хроникерам было не докопаться. Она давно обратила внимание на то, что, болтая с массажисткой, люди оказывались порой поразительно откровенны. Стесняться и выбирать выражения, лежа при этом в чем мама родила, было вроде бы нелогично.
Словом, в тринадцать лет Габриэль Лавертен знала много такого, о чем не то что сверстники, но и взрослые люди, не принадлежащие к избранным, даже не догадывались. Сознание девочки постоянно копило и множило информацию, для него не предназначенную. Трудно сказать, чем обернулось бы это в будущем.
Возможно, ей была уготована карьера психоаналитика.
Возможно, человечество ожидала встреча с великой романисткой.
Возможно, впрочем, что весь пар со свистом вылетел бы с кончика бойкого журналистского пера.
Однако судьбе не угодно было ждать так долго. Ситуация разрешилась значительно раньше. Притом довольно странным, необъяснимым и загадочным образом.
Однажды вечером, за ужином, Софи, мысленно прослеживая события минувшего дня, задумчиво пробормотала, обращаясь скорее к себе, нежели к сидящей напротив девочке:
— Бедняжка мадам Дюваль… Ей-богу, ей не пережить того дня, когда мсье Дюваль окончательно уйдет к малышке Фабьен. А он сделает это, причем в ближайшее время, можешь мне поверить…
— Не сделает, — неожиданно отозвалась Габриэль, которой история местного нотариуса Дюваля, его болезненной жены и бойкой секретарши была хорошо известна.
— Почему? — Софи все еще пребывала в задумчивости.
— Мадам Дюваль прежде убьет его.
— Мой Бог, что ты такое сказала сейчас, цыпленок?
Софи наконец стряхнула с себя оцепенение и в изумлении уставилась на дочь. Впрочем, Габриэль, похоже, и сама не очень-то понимала, что за слова только что сорвались с ее губ. Однако повторила более уверенно:
— Мадам Дюваль убьет своего мужа.
— Но откуда ты можешь это знать, поганка?! — Изумление Софи готово было смениться гневом. Слишком уж странным было поведение дочери.
— Не знаю, — честно ответила Габи. Но, подумав, упрямо добавила: — Отравит. Вот увидишь.
Через три дня маленький Довиль был взбудоражен жутким известием.
Анри Дюваля, местного нотариуса, нашли мертвым в его собственной спальне. Следствие было коротким. Оно без особого труда установило, что причиной его смерти стало отравление. Кто-то подмешал смертельную дозу снотворного в красное вино, которое нотариус пил за ужином. Мадам Дюваль, хрупкая, болезненная женщина, дочь известного парижского адвоката, в конторе которого служил когда-то мэтр Дюваль, была арестована.
Она не пыталась отрицать своей вины.
— Простите меня, сэр Энтони, но через несколько минут мы будем заходить на посадку. Хотите кофе? — Темнокожий стюард слегка дотронулся до плеча Тони.
— Я уже не сплю, Брайан. Кофе не надо.
Тони рывком поднялся с импровизированного ложа.
На время ночного перелета одно из кресел в салоне его «Falcon» [246] раскладывалось, превращаясь в мягкое, широкое ложе. За десять, без малого, часов полета выспался он отлично. Пушистый легкий плед полетел на пол. Тони хрустко потянулся и, плюхнувшись в другое кресло, рывком отодвинул шторку иллюминатора.
Маленький салон самолета немедленно затопило яркое солнечное сияние.
На секунду Тони зажмурился, а когда глаза вновь обрели способность видеть, он завороженно приник к иллюминатору, наслаждаясь открывшейся картиной.
Свод небес и бескрайняя гладь океана внизу казались единым волшебным пространством. Золотисто-голубым и абсолютно прозрачным. Если бы серебристое крыло маленького «Falcon» не заглядывало в иллюминатор, ирреальное ощущение одиночного парения в небесах было бы полным. Самолет между тем снижался, заходя на посадку.
Дивное ощущение пропало.
Тони различил внизу легкую рябь на глади бирюзовых вод и крохотный остров в бескрайнем просторе. На следующем витке стали заметны еще несколько клочков суши, ослепительно белых в лучах горячего африканского солнца.
Дальше наблюдать за снижением Тони не стал.
Это было неинтересно.
К тому моменту, когда шасси самолета мягко коснулись посадочной полосы, он как раз успел привести себя в порядок и переодеться в легкий чесучовый костюм бледно-жемчужного цвета.
Лайнер стремительно преодолел широкую ленту раскаленного асфальта и замер возле стеклянного здания аэропорта.
— Порт-Луи, сэр Джулиан. За бортом — плюс тридцать семь по Цельсию, влажность…
— Можешь не продолжать, мой мальчик, я слишком хорошо знаю их чертово лето.
— Да, сэр… Здесь все без изменений. Автомобиль господина Потапова у трапа.
— Автомобиль?
— Да, самому господину Потапову рекомендовали встретить вас за линией эмиграционного контроля.
— Святая Мадонна! Представляю, в каком он настроении!
Настроение самого Энтони Джулиана осталось превосходным.
Улыбаясь, он шагнул на трап самолета, отточенным жестом надвигая на глаза широкополую шляпу из тонкой итальянской соломки.
Ослепительно белый лимузин ждал внизу. Это был «мерседес» представительского класса, с корпусом чуть длиннее, чем у серийных моделей, и затемненными стеклами. К тому же машина была бронированной.
«Все — как в Москве. Они консервативны хуже британцев, эти русские, — подумал Тони. — И только цвет — с поправкой на местные условия».
Офицер эмиграционной службы почтительно принял паспорт из рук именитого гостя и здесь же, у трапа, ловко примостив планшет на колене, сделал в нем необходимые отметки.
— Добро пожаловать на остров Маврикий, мистер Джулиан!
— Спасибо, друг мой.
— Встречающие вас господа ожидают…
— Я уже знаю… Им совершенно незачем жариться на вашем убийственном солнце. — Тони понимающе подмигнул офицеру, и тот с облегчением сдернул с лица дежурную улыбку, заменив ее благодушным, приветливым оскалом.
— К вам все еще относятся с подозрением, Серж?
— Чертовы макаки. Если бы вы знали, Энтони, сколько денег я закопал в этот Богом забытый остров…
— Ну-ну, не преувеличивайте, дружище! Иисус не только не забыл о существовании этого клочка суши, но и сыплет на него иногда щедрые дары. Эта задумчивая жердь — мистер Хинд, не случайно торчит здесь, представляя «Barclays» [247]. С его связями и родословной — давно мог сидеть в Лондоне и наслаждаться конными прогулками в своем любимом Hyde Park [248]. Однако ж торчит здесь. Задыхается от жары и протирает штаны в офисе, который снаружи больше похож на сарай. Почему бы это?
— Да-да, Тони, можете не продолжать! Я все знаю про офшорную зону, про перспективы, которые возлагают на слияние крупных юго-восточных банков и переход под их контроль известных европейских — вроде «Midland». И про то, что эти акулы не случайно выныривают в наших водах. Но…
— Я понимаю. Хинда приглашают на государственные приемы, а вас — пока нет.
— Именно. Хотя…
— Хотя ваш вклад… хм… скажем так, в экономику острова намного превосходит объем финансовых операций, которые осуществляет здесь «Barclays». Но погодите, Сергей, не все сразу. Вы, русские, вопреки собственной поговорке хотите не только быстро ездить, но и быстро запрягать.
— От вас научились.
— Это правильно, учиться нужно… Какого дьявола, Серж, вот же она, у вас под носом?!
Последнее восклицание не имело отношения к экономике островного государства Маврикий… Справа по борту яхты творилось нечто невообразимое. Даже для экзотических просторов Индийского океана.
Прозрачная гладь наполнилась серебристым мерцанием, идущим откуда-то снизу. Волшебный свет быстро усиливался. Скоро, извиваясь и трепеща, на поверхности возникло странное существо.
Существо — теперь стало ясно, что это очень большая рыба — отчаянно билось, излучая при этом фосфоресцирующее свечение. По воде разбегались мерцающие круги.
— Дорада, черт меня побери! Но какая огромная дорада!
Тони рискованно перегнулся через борт, любуясь необычным зрелищем.
Два темнокожих матроса налегли на лебедку закрепленную на корме. Через пару минут все было кончено. Рыба была жива и билась в конвульсиях. Но волшебное сияние погасло, стремительно растаяв в пучине.
Дорада неожиданно оказалась ярко-желтой.
— Фантасмагория! — с восхищением констатировал лорд Джулиан, и его смуглое лицо действительно выражало радостное изумление человека, наблюдавшего редкое, увлекательное зрелище.
— Все же вы удивительный человек, Тони! — глубокомысленно изрек его собеседник.
— Чем же на этот раз я удивил вас, Серж? Неужели своим воплем? Простите, я действительно отвлекся от нашей беседы.
— Да Господь с ней, с беседой, ничего важного мы пока не обсуждали. Кстати… Пока, сэр Энтони?
— Пока, Серж, пока. Не думаете же вы, что я болтался над океаном почти десять часов, чтобы поймать дораду?!
— Вот именно, Тони, вот именно! Потому меня и поражают ваши эмоции! Я на эту экзотическую живность, пусть бы она не только светилась, но и говорила к тому же, больше смотреть не могу! Но вы, надо полагать, переловили всей этой дряни во сто крат больше моего. И…
— Ах вот вы о чем! Послушайте, если вы на самом деле так думаете, а не становитесь в позу — а с чего бы, собственно говоря, вам сейчас становиться в позу? — то мне вас жаль, Серж. Вы совсем не умеете радоваться жизни!
— Это — жизнь?!
— Это!!! Тысячу раз повторю вам — это! Это и есть жизнь. Это и еще тысяча… Впрочем, не хочу быть назидательным. И потом — мне кажется — я понимаю ваше состояние. Доведись мне торчать на одном — пусть и райском! — острове целых три года…
Черные глаза Энтони Джулиана стали серьезными.
Целых три года…
А точнее, три года и еще три с половиной месяца он был знаком с Сергеем Потаповым, русским парнем с большими амбициями и столь же большими проблемами.
Иначе стал бы он на самом деле торчать три с лишним года на острове, по его, потаповским, масштабам почти что необитаемом… Мысль показалась ему забавной. Тони даже усмехнулся. Возможно, впрочем, что улыбка была вызвана совсем другим обстоятельством, а вернее, воспоминанием.
Энтони Джулиану вспомнилась история, которая стала отправной точкой их знакомства.
А там и вправду было над чем посмеяться.
— Разве это не забавно, Тони?
Она действительно не понимала природы его дурного настроения. Надменной мины, которую особо подчеркивали полные губы, сложенные в презрительную усмешку.
Ну что было с ней делать?
Сабрина — разумеется, это имя было не настоящим, настоящее он все время забывал — была милой девицей из числа восходящих топ-моделей и уже пару месяцев состояла при нем в качестве постоянной эскорт-дамы и протеже в нескольких рекламных проектах.
Но, похоже, в этой истории пора было ставить точку. Чертов прием, как ни странно, окончательно определил его решение. Хотя, если честно, девчонка не имела к нему ни малейшего отношения, разве что польстилась на приглашение и — всего-то пару раз! — взглянула на Тони просительно. Так, собственно, как им же приглашенный стилист научил ее смотреть в объектив фотокамер: немного исподлобья и по-детски обиженно. Совсем чуть-чуть.
Что ж, хорошо научил, сукин сын!
Он приглашение принял, хотя заранее предполагал, что вляпается в какую-нибудь историю. Ибо оно исходило от Эрнста. Про Эрнста можно было говорить бесконечно. Причем не просто говорить, а рассказывать анекдоты. Ни секунды не сомневаясь, что над каждым публика будет покатываться со смеху.
Начать, к примеру, следовало с того, что полное имя Эрнста было барон Эрнст фон Бюрхаузен.
Надо ли говорить, что иначе, как бароном Мюнхгаузеном, его никто никогда не звал. Возможно, именно это обидное прозвище определило дальнейшую судьбу Эрнста.
Он в точности вписался в образ знаменитого завирушки.
Впрочем, если говорить серьезно, Рудольф Распе со своим бароном Мюнхгаузеном были нисколько не повинны в том, что барон Эрнст фон Бюрхаузен, потомок древнего германского рода, выпускник Итона и Кембриджа, к сорока годам стал — ни много ни мало — авантюристом мирового класса.
Узкой профессиональной специализацией барона были нувориши всех сортов и мастей. Правильнее будет сказать, что он просто-напросто вытягивал из них деньги. Совсем не малые деньги.
И делал это — право слово! — виртуозно.
Возможно, именно этот своеобразный талант, а также море обаяния, бьющая через край энергия, жизнелюбие и подкупающая откровенность позволили барону сохранить былые позиции. Он по-прежнему числился однокашником достойных мужей, занимающих в разных уголках планеты высшие ступени общественной лестницы. Он не пытался морочить им голову.
Они — в ответ — продолжали подавать ему руку, не отлучали от членства в закрытых клубах, не обходили приглашениями на некоторые торжества. Изредка выполняли небольшие и необременительные его просьбы.
Чаще всего барон просил встретиться с кем-то из его протеже и обменяться парой слов, ни к чему не обязывающих.
Они прекрасно понимали, что в этом, собственно, заключается его бизнес.
Он полностью отдавал себе отчет в том, что их сговорчивость — своеобразная благотворительность стаи по отношению к бывшему сородичу, который в силу ряда обстоятельств «потерял форму».
Теперь Тони не мог вспомнить точно, но иногда ему казалось, что Эрнст «утратил форму» еще в годы учебы, а проще говоря, был беден как церковная мышь.
Похоже, что он и учился на деньги каких-то благотворителей.
Выходило, что пребывание среди молодой поросли будущего мирового истеблишмента было для него залогом всей дальнейшей жизни, а точнее — выживания. Потому, наверное, Эрнст был всегда весел, любезен, дружелюбен. Никогда ни на кого не обижался. Не помнил — или делал вид, что не помнит! — обид.
Возможно, впрочем, он был таким на самом деле, да, собственно говоря, особого значения это не имело.
Всерьез дружить с Эрнстом фон Бюрхаузеном никто никогда не собирался.
После того как с учебой было покончено, каждый из них самостоятельно «нагуливал жирок». Устраивался на позициях, закрепленных положением семей, наследственными и дружескими связями, историческими и национальными традициями. Кое-кто сумел отвоевать новые территории, перебраться на следующие, более высокие ступени.
В ту пору Эрнст потерялся из виду.
Он возник, когда они уже твердо стояли на ногах, еще достаточно молодые, но хорошо известные в своих странах, многие — на пороге мировой известности — и… сразу откровенно и без прикрас явил свой новый облик и забавное ремесло.
Что ж!
Они посмеивались, передавая друг другу его историю. Их первые — молодые еще! — жены морщили очаровательные носики. Но негласное решение было принято — Эрнст фон Бюрхаузен был оставлен в команде, разумеется, не в основном составе.
Но и это было очень широким жестом.
В середине восьмидесятых у Эрнста начались трудные времена.
Ряды нуворишей, готовых платить за возможность общения с европейской аристократией, мировой финансовой и промышленной элитой, покупать экспертные услуги на торгах и скачках, стремительно сокращались. Как популяция редких зверьков, торопливо, но бесполезно занесенных в Красную книгу.
Громогласные техасские миллионеры состарились.
Их дети и внуки при желании могли составить барону конкуренцию в его хлопотливом ремесле.
Арабские шейхи быстро освоились в европейских столицах. Приобрели замки, купили виллы, банки, отели. Пополнили гаремы выпускницами лучших «ladies school» и победительницами конкурсов красоты. Похоже, они всерьез собрались провести большую часть жизни в Старом Свете, который — это был смертельный удар по старине Эрнсту! — гостеприимно распахнул им свои объятия.
Запах свежей нефти оказался очень приятен.
Аристократические гостиные вдыхали его с тем же удовольствием, с каким прежде наслаждались ароматом свежесрезанных левкоев.
К концу десятилетия барон состарился и сильно сдал.
Солнце новой удачи неожиданно взошло для него на Востоке, прямо из-за поверженной Берлинской стены.
В Берлине снова, как и в 1945-м, грохотала победная канонада. Повод, откровенно говоря, был другим. Прямо противоположным. Но на это внимания не обращали.
Веселились все.
Эрнст фон Бюрхаузен ликовал, впервые, пожалуй, ощутив себя частью нации. Плевать ему было на ее историческое воссоединение!
Уверенно ступая новенькими кроссовками на вымытые шампунем европейские тротуары, из-за свежих руин двинулись в свободный мир русские.
Барон Бюрхаузен похудел и лишился сна.
Работы было столько, что он — стареющий волк-одиночка — подумывал об открытии конторы или даже целой сети небольших эксклюзивных контор. Исключительно — для VIР. Русские почему-то очень полюбили эту аббревиатуру.
В те бурные годы Эрнст прибегал к услугам однокашников много чаще, чем прежде, но до поры они старались ему не отказывать.
К Энтони он обращался несколько раз в течение одного только девяносто второго года. Просьбы, как всегда, были совершенно не обременительны и до однообразия скучны. Четырежды в разгар сезона какие-то сумасшедшие — или, напротив, ловкие?! — русские предприниматели проводили конференции и семинары во Флориде. Сумасшествием это было потому, что сезонные цены многократно превышают обычные, а русские снимали полностью один из самых дорогих отелей.
От Тони каждый раз требовалось только одно — уговорить сенатора Джулиана выступить перед аудиторией. Говорить можно было о чем угодно. К тому же Эрнст обещал — и слово свое держал — большое скопление прессы, что для любого сенатора, даже такого «вечного», как Роберт Джулиан, было фактором немаловажным.
Тони позвонил отцу. Объяснять что-то пришлось лишь однажды, потом он просто уточнял дату и время.
Когда просьба Эрнста прозвучала в четвертый раз — Тони стало интересно.
— Черт тебя побери, Демер! Ты отдаешь себе отчет в том, что несешь?!
— Да, сэр. Конечно, я понимаю. Это очень странно.
— Странно?! Это бред чистой воды!
— Я и сам так подумал поначалу. Но сигнал был устойчивым, и он повторился несколько раз, сэр. Я внес его в журнал, как полагается по инструкции. Но подумал, что нужно доложить вам, сэр. Лично вам, а не дежурному офицеру…
— Дай сюда!
Майклу Эймзу было сорок шесть лет. Двадцать три из них он носил форму морского офицера. Шесть лет командовал линкором, был капитаном первого ранга и не имел ни одного нарекания по службе. Можно сказать, что репутация его была блестящей. Как и полагается старому морскому волку, он побывал в разных переделках, но всякий раз выходил сухим из воды. В его случае крылатое выражение следовало понимать буквально.
Прошлый опыт оказался неплохим поплавком.
В этот странный — пожалуй даже, что самый странный, — момент жизни Майкл Эймз сохранил хладнокровие. Не сумей он этого, разум вполне мог помутиться. Было от чего!
Четким, школярским почерком радиста в журнале было выведено:
— Боже правый! И эта галиматья навсегда останется в моем журнале!
— Но, сэр, сигнал был! Готов повторить это под присягой! Инструкция предписывает в этом случае…
— Инструкция?.. Хорошая мысль, Демер… И что же Морской устав предписывает нам делать дальше? Идти спасать чертов «Титаник», который уже лет сто ржавеет на дне?!
— В случае если достоверность принятого сигнала вызывает сомнение, сэр, нам предписано запросить базу…
— Знаю, черт тебя подери! Не учи меня, парень! Они там, на берегу, решат, что мы спятили, не иначе. Но теперь ничего другого мне не остается. По твоей милости, между прочим…
База долго молчала. Так долго, что капитан Эймз успел окончательно оправиться от шока и был готов принять все упреки и даже обвинения. И ждал их с минуты на минуту. Он даже знал, что станет делать дальше, после того как подвергнется неизбежному разносу: устроит столь же зубодробительный разнос ослу-радисту и… выпьет.
Початая бутылка «Johnny Walker» ждала его в каюте.
Капитан испытал даже некоторое удовольствие в предвкушении заслуженной выпивки: последние годы врачи рекомендовали Майклу Эймзу воздерживаться от спиртного, и он, не без сожаления, следовал этим рекомендациям.
Ответ, однако, обескуражил его сильнее, чем сообщение радиста.
«Джону Кеннеди» предписывалось следовать намеченным курсом. Точка.
О загадочном сигнале восставшего из пучины «Титаника» или его плавучего призрака — и вообще запросе линкора как таковом — ни слова.
Это было в высшей степени странно.
Сочти они, что Майкл Эймз и его команда свихнулись или допустили дурацкую ошибку, реакция, вне всякого сомнения, была бы иной.
Выходило, что сообщение о тонущем «Титанике» было воспринято как достоверное.
Из этого следовало, что на базе знают о каком-то «Титанике», возможно, двойнике погибшего, который по мистическому стечению обстоятельств терпит бедствие приблизительно в том же районе, что и первый.
Как и тот — напоровшись на айсберг.
Последнее было невозможно в принципе.
Капитан Эймз прекрасно знал, что никаких айсбергов в указанном районе Атлантики сейчас нет. — Но — даже если допустить невозможное! — отчего тогда линкору предписывалось следовать прежним курсом?! До места крушения было полчаса хода.
Что могло заставить командование ВМС США попрать одну из главных флотских заповедей?
Эймз терялся в догадках.
Можно было предположить, что им известно о чьей-то немыслимой шутке в эфире. Это было единственным разумным объяснением поступившего приказа. Но тут же возникал естественный вопрос: отчего бы базе не уведомить о том капитана? Ответа не было. Вразумительного ответа.
Еще более странной оказалась подпись.
Эймз верил своим глазам, а перед ними был документ, подписанный вице-адмиралом О'Коннэром. За каким дьяволом заместитель командующего флотом оказался в такое неурочное время на отдаленной и отнюдь не стратегической базе?!
Эймз, впрочем, ни секунды не сомневался, что Арни О'Коннэр благополучно пребывает в своем доме на восточном берегу Мэриленда.
С вице-адмиралом их связывала старинная дружба: Майкл Эймз не единожды был гостем уютного дома О'Коннэров — и сейчас представил его почти воочию. Приятное — в другое время — воспоминание теперь не доставило ему удовольствия.
Вице-адмирала разбудили среди ночи — это было ясно. Яснее ясного было и то, что никто не сделал бы такого из-за пустяка.
Бутылка «Johnny Walker» окончила свое существование, не дожив до утра.
В этой связи голова капитана Эймза в момент пробуждения была тяжелой, но, поднявшись на мостик, он неожиданно испытал облегчение и даже прилив сил.
В прозрачном небе ярко сияло солнце, и бескрайняя водная гладь, нежась в его лучах, переливалась и сияла, источая обманчивое тепло и ласку.
Трудно и даже невозможно было поверить, что эти приветливые, кроткие воды обрекли на мученическую смерть великое множество ни в чем не повинных людей, став им последним, мрачным приютом.
А тысячи моряков и прочих несчастных, кому судьбой было уготовано умереть во время многодневного плавания!
Их души наверняка так и не обрели покоя и пребывают где-то поблизости. Неподалеку от того места, где по старинному морскому обычаю тела были сброшены в воду. В холщовом мешке; с неизменным грузом, чтобы покойник прямиком угодил на дно.
Так стоило ли удивляться тому, что в море порой случаются странные, порой — необъяснимые, пугающие вещи?!
Капитан Эймз непроизвольно мотнул головой, пытаясь вместе с похмельным гулом отогнать наваждение минувшей ночи. Ее остаток прошел спокойно. Ничего необычного более не происходило. Линкор шел полным ходом, направляясь к родным берегам.
«Слава Богу, этот бред закончился!» — подумал Майкл с облегчением.
И ошибся.
Бред оказался бесконечным.
Впрочем, правильнее, наверное, будет назвать его кошмаром. Вынырнув откуда-то из бездонных пучин океана, со дна, где покоился обглоданный ржавчиной остов знаменитого утопленника, а может, и вовсе из кромешной тьмы небытия, он поселился в жизни Майкла Эймза навсегда.
В разные годы кошмар капитана Эймза принимал разные обличья.
Первым его воплощением стали два неприметных молодых человека в аккуратных недорогих костюмах, белых рубашках и неброских галстуках. Они дожидались капитана Эймза в кабинете начальника базы ВМС США, куда, завершив одиночное плавание, пришел «Джон Кеннеди».
В присутствии непрошеных гостей хозяин кабинета чувствовал себя неуютно. Похоже, слегка робел.
Парни были из Лэнгли — бывший подводник просто не знал, как следует обращаться с людьми этого ведомства. Беззастенчиво скомкав и без того короткий ритуал приветствия, он малодушно ретировался, оставив Эймза отдуваться в одиночестве. Пришельцы, впрочем, держались дружелюбно.
Разговор получился коротким.
Завершая его, один из «серых» мальчиков вежливо предупредил:
— Надеюсь, капитан, вы не станете обсуждать инцидент с MGY.
А второй добавил:
— Ни с кем и никогда.
— Не имею дурной привычки трепаться о делах службы, господа.
— Мы так и думали.
— Меньше всего мне хочется совать нос в ваши секреты, но раз уж вышло так, что я оказался к чему-то причастен, может, растолкуете все же, кто и зачем послал этот чертов сигнал? А, парни?
— Нет, капитан. Не имеем права.
Один из гостей едва заметно нахмурился. А другой коротко добавил:
— Зато можем дать вам совет.
— Валяйте!
— Забудьте об этом сигнале, кэп! Выбросьте его из головы. Мог ваш радист, к примеру, что-то напутать?
— Нет, сэр. На моем судне радисты ничего не путают.
— Считайте, что парень был пьян.
— На моем судне…
— Понятно, радисты не пьют. Тогда остается предположить, что пьяны были вы.
— Как насчет такого варианта, кэп?
— Дерьмовый вариант, парни. Но я вас понял.
— Мы можем быть уверены, что договорились?
— Я уже сказал, что не привык болтать лишнего.
На самом деле капитан Эймз сказал неправду. Вернее, правдивым это утверждение было лишь отчасти. Он действительно не привык распространяться о своей работе. Двадцать три года безупречной службы были тому и порукой, и подтверждением.
Но сейчас Эймз твердо решил переговорить кое с кем о загадочном сигнале «Титаника».
Они прилетели во Флориду вместе.
— Ты можешь пока поглазеть на их девок в бассейне — там есть на что смотреть, поверь, малыш! — доверительно порекомендовал Тони отец. — А потом мы где-нибудь перекусим. Я хочу поставить твоему приятелю хорошую выпивку, он в четвертый раз устраивает мне неплохой «promotion» [251]. Здесь постоянно снимает эта рыжая бестия из CNN и Дон Кларк из SBC — помнишь, такой седой малый, который все время ругает военных? Словом, они нагоняют приличную прессу. Я ваш должник, ребята…
Тони оставил отца в обществе представителей оргкомитета, но, прежде чем отправиться в бассейн, позвонил Эрнсту фон Бюрхаузену.
— Это сюрприз, дружище! Ты не представляешь, как я тебе признателен! Рад буду встрече. Можем пересечься прямо сейчас, только пожму руку твоему старику и сделаю пару реверансов перед Биллом. Он приземлился сразу после вас и едет прямо сюда.
— Каким еще Биллом? — вяло поинтересовался Тони.
— Крейтом, — с готовностью, но без должного пиетета уточнил барон, называя имя одного из самых богатых людей планеты, владельца крупнейшей компьютерной корпорации.
— Святая Мадонна, а этого павлина ты каким образом заманил в свои сети?
— Помнишь Рони Стара? Раньше он просиживал штаны в министерстве юстиции, а теперь вышел в отставку и возглавляет адвокатскую контору в Лондоне. Они обслуживают все европейские дела Билла. Словом, Рони, как и ты, был настолько любезен…
— Ладно, ладно.
Энтони хорошо знал Рональда Стара.
В недавнем прошлом тот действительно обретался в департаменте юстиции, однако просиживал штаны — ни много ни мало — в кресле заместителя главы департамента. Этот, даже выйдя в отставку, мог притащить куда угодно не только Билла Крейта, но и Билла Клинтона.
Удивляться не приходилось!
— Я действительно не прочь увидеть тебя, старина, но удобно ли тебе в самый разгар…
— Не думай об этом! Моего отсутствия, равно как и присутствия, никто не заметит! Хочешь откровенно? Если бы твой старик вместо себя прислал вашего дворецкого, это не слишком повлияло бы на ход событий. Разве что пресса… Но я, к счастью, совершенно ей неинтересен, так что — полностью к вашим услугам, босс!
Встретиться договорились в том самом отеле, где проходило загадочное мероприятие.
В огромном полупустом зале смирно сидело человек сто. Преимущественно — молодые мужчины в дорогих темных костюмах, не слишком уместных в это время года во Флориде.
Возле сцены выстроилась батарея телевизионных камер. На сцене за большим столом одиноко восседал задумчивый компьютерный гений.
В некотором отдалении угрюмо насупился известный мониторист — профессор из Гарварда. Поодаль — еще двое каких-то господ. Их российское происхождение выдавали плотные костюмы и тугие галстуки на потных шеях.
Сенатор Джулиан, небрежно опираясь на легкую трибуну, обращался к присутствующим:
— …не скрою, было неожиданно и приятно… «Ассоциацию американских предпринимателей» уважают у нас в Штатах. Но думаю, ребята, у себя за океаном вы тоже о ней наслышаны. Иначе зачем бы съехались сюда для получения наград?..
«Вот именно, зачем? — с любопытством подумал Тони. — И что это за зверь такой, „Ассоциация американских предпринимателей“?»
В этот момент кто-то крепко ухватил его за локоть.
— Какого черта ты притащился в это болото, Энтони? Мухи — и те вымерли здесь от скуки. Ох, прости!, Во время выступления сенатора они воскресли…
— Послушай, Эрни, что за чушь несет с трибуны мой старик? Какие награды? И что за ассоциация, черт побери?!
— «Ассоциация» — это я. Вернее, я — ее бессменный председатель. Премии? Погоди, дорогуша. Сейчас ты получишь ответы на все вопросы, давай только приземлимся где-нибудь в прохладном месте и закажем чего-нибудь ледяного. Как насчет бутылки «Bollinger»? Или ты предпочитаешь matiame Clicquot?
— Она уже сто лет как вдова [252], — вяло отмахнулся Тони.
Но — делать было нечего — они вошли в лифт, направляясь в один из баров отеля.
От шампанского он отказался, но прохладное, горьковатое «Montrachet» урожая 1973 года потягивал с удовольствием.
Однако с еще большим удовольствием он слушал занимательную историю о «вручении поощрительной премии „Ассоциации американских предпринимателей“ лучшим представителям молодого российского бизнеса».
— Надеюсь, ты не сомневаешься, что организация с таким названием существует и я подлинный ее председатель, облеченный всеми полномочиями…
— Не сомневаюсь, можешь не тратить время, с тем же успехом ты мог создать ассоциацию американских любителей «Montrachet» урожая 1973 года и стать ее председателем. Я бы, пожалуй, не возражал в ней против кресла вице или ассоциированного члена.
— Ну вот, ты прекрасно все понял. Но я создал именно «Ассоциацию предпринимателей», которая в прошлом году открыла представительство в Москве — тоже, разумеется, совершенно легально, с презентацией — русские теперь помешаны на презентациях, все время что-то презентуют и при этом объедаются и упиваются сверх всякой меры! Но это так, к слову. Разумеется, мы тоже поили и кормили. И был наш посол, их министры, даже какой-то вице-премьер. Я привез целый «Боинг» парней — ну, прежде всего Джека Пэтроу, он теперь…
— Я все знаю про Джека, непонятно только, зачем он потащился с тобой в Москву?
— О! Это отдельная история! Лиз — это его жена, ты знаешь ее наверняка, она кузина…
Стоп! Я все понял. У Лиз был какой-то интерес в Москве, и Джек последовал за ней. Понятно. Таким же образом ты заарканил еще пару-тройку наших ребят, уровня Джека. Верю. Не теряй времени. Дальше.
— С тобой неинтересно, Тони.
— Зато экономно, иначе одной бутылкой «Montrachet» ты не обойдешься.
— Можешь не беспокоиться. Устроители конференции — то есть я — практически не ограничены в бюджете.
— Вот это уже интересно. Давай дальше. После презентации…
— Да, после презентации мы провели еще пару акций в Москве, тоже с помпой. А потом, но уже из Вашингтона, я разослал десятку самых крупных русских предпринимателей письма. На очень хороших бланках, Тони, полтора доллара за штуку, можешь себе представить…
— Могу. Золотой обрез и все такое прочее. Но — не полтора, Эрнст, — максимум центов пятьдесят.
— Хорошо, семьдесят, но бланки были — супер!
— Верю безоговорочно!
— «Дорогой сэр, — писал я на этих замечательных бланках, — на протяжении минувшего года мы внимательно наблюдали за деятельностью вашей компании и пришли к выводу, что в вашем лице можем наконец приветствовать появление на российском рынке подлинно…»
— Можешь не продолжать…
— Тони! Ты лишаешь мой рассказ смысла. Ну ладно. Словом, я сообщал этим десяти, что в порядке исключения и в качестве поощрительной акции, дабы помочь становлению… И так далее… Словом, мы решили присудить его фирме поощрительную премию ассоциации. Да, кстати о премии… Это был целый буклет. Здесь, клянусь честью, действительно пришлось выложить полтора доллара за штуку. Но что это был за буклет, Тони! Папка из кожи бизона… Словом, я вложил в эту историю все, что к тому моменту оставалось в запасниках. Все до цента, Тони.
— И? На чем же ты провел их, Эрнст?!
— В том-то и дело, что ни на чем! Я не просил у этих господ ни доллара, ни цента, Тони. Им или их представителям — количество ограничивалось пятью персонами… О, эти ограничения! Русские обожают с ними бороться и чувствуют себя по-настоящему счастливыми, если хоть одно удастся преодолеть! Но об этом — позже. Словом, им предлагалось просто прибыть во Флориду, оплатив, разумеется, перелет туда-обратно. На выбор: первым, бизнес или эконом-классом. Проживание в отеле, опять же на выбор. Стандарт, люкс, апартаменты, мансарды… Все организационные мероприятия мы брали на себя, в случае согласия им необходимо было просто перевести определенную сумму на наши счета в Вашингтоне. Размер суммы, естественно, колебался в зависимости от количества гостей и того, что они для себя выбирали…
— Отлично. Можешь не продолжать. Еще они боролись за количество сопровождающих, я прав?
— Да. В итоге вместо пятидесяти, на которых я рассчитывал, прибыло двести шестнадцать человек. Я до конца жизни буду помнить эту цифру, Тони.
— Прекрасно. Дальнейшее мне ясно: как они размещались, что пили и ели, кого слушали, какой устроили банкет… Но в чем здесь твой профит? Прайс-листы отелей и авиакомпании — открытые документы. Русские сегодня не хуже нас знают, что сколько стоит, хотя и страдают идиотской привычкой хватать самое дорогое.
— Друг мой, ты, как всегда, зришь в корень! Они действительно знают цены и заказывают, естественно, самое дорогое. А я иду к владельцам отеля, авиакомпании, казино, ресторанов — et cetera. А магазины, в которые я повезу их девочек?! И…
— Скидки?
— Да, дорогой мой, всего лишь скидки, но знаешь ли ты, сколько я заработал на каждой?
— Любопытно…
— Двадцать семь тысяч долларов двенадцать центов.
— Итого около пяти миллионов долларов?
— Около шести, если быть точным.
— И так четыре раза?
— Больше. Несколько больше с каждым разом. Сначала были самые крупные. «Крутые», как они себя называют. Те, кто помельче, за следующую поездку выложили в два раза больше. У третьей группы, правда, наблюдался некоторый спад интереса… Мы просто исчерпали московские возможности. Но потом… Потом напали на золотую жилу. Провинция! Если бы ты знал, что это за Клондайк, их окраины! А парни оттуда! Я их люблю, Тони. Честное слово, люблю! Их нельзя не любить — они как дети! Один сегодня предлагал сто тысяч наличными оператору CNN, чтобы тот снял его рядом с Биллом. Всего несколько крупных планов, понимаешь?!
— Понимаю, Эрнст. Я рад за тебя, честное слово, рад!
— Спасибо, Тони!
Памятный разговор с бароном состоялся в октябре 1992 года.
Потом времена снова начали меняться. И довольно быстро.
Тони периодически встречал Эрнста фон Бюрхаузена в разных точках планеты. Вид у бедняги был все более удрученным.
Россия, а точнее, русские нувориши стремительно утрачивали завоеванные было позиции. Число их к тому же неуклонно сокращалось. Те, кто чудом уцелел и сохранил состояние в зубодробительных катаклизмах, уже не рвались получать поощрительные премии.
Если же случалась у них нужда обсудить какую-то проблему с Биллом Крейтом, просто договаривались о встрече при посредничестве того же Рони Стара, клиентами которого были.
Энтони Джулиан не вел дел с Россией, но пара случайных проектов оставила у него неплохое впечатление о новой популяции русских предпринимателей.
Они уже не ездили во Флориду в плотных костюмах и, бронируя дорогие номера, скрупулезно интересовались возможными скидками.
Что касается Эрнста, то, собственно, со встречи с ним начался этот идиотский вечер на борту яхты.
«Командор» некогда принадлежал знаменитому греческому судовладельцу, утратившему к концу жизни ореол богоподобного существа.
После смерти грека яхта не обрела нового владельца.
Оформление судна было настолько роскошным, что стоимость его с годами не становилась меньше, а техническое оснащение устаревало.
Те, кто мог и хотел выложить необходимую сумму, отдавали предпочтение более современным моделям.
«Командор» арендовали для съемок или случайных вечеринок. Остальное время он надменно покачивался у причала Лазурного берега и старился вместе с его прославленными жемчужинами — Каннами и Ниццей.
Вместе с ними «Командор» обретал неуловимые черты музейных экспонатов, которые сама жизнь готова была вот-вот отгородить от собственного бурного течения узкими хлястиками потертого бархата и лаконичными табличками с просьбой не прикасаться.
Пожалуй, барон и «Командор» были чем-то похожи.
Оба весьма обветшали и поизносились, но изо всех сил пытались это скрыть. Оба жили, а вернее — доживали — прошлым, которое, оставляя обоих на плаву, медленно растворялось в лабиринтах времени, как в теплом средиземноморском тумане. А будущее было одинаково безрадостным и, похоже, могло наступить очень скоро. Возможно, уже нынче, вместе со свежим рассветом, что рано прогоняет ночь от этих берегов.
Впрочем, эти мысли пришли в голову Тони значительно позже, пока же он тихо злился на барона, крошку Сабрину и, разумеется, на себя за то, что поддался на уговоры И потащился на вечеринку, которую устраивал — непонятно по какому поводу русский друг барона Михаил.
— Большой богач, большой чудак, но — между нами! — возможно, один из будущих лидеров России, — многозначительно Сообщил барон.
Он, словно коршун, сорвался из кресла в холле отеля «Negresco», куда Тони поселил Сабрину.
Сам лорд, бывая на Лазурном берегу, всегда останавливался на фамильной вилле в Йере.
Утром Тони заехал в отель всего на секунду, забрать Сабрину, и вполне мог дождаться ее на улице, в открытом «мерседесе» выпуска 1957-го. Но какой-то черт понес его внутрь. Там он немедленно оказался в цепких когтях барона, вырваться из которых было не так-то просто. А тут еще просительный взгляд девчонки — надо полагать, она много слышала о «Командоре».
Справедливости ради следует отметить, что Эрнст, дела которого обстояли явно не лучшим образом, остался верен себе.
Когда согласие было получено и Сабрина помчалась переодеваться, он доверительно сообщил:
— Знаешь, с русскими стало ужасно трудно. Нормальные ребята куда-то подевались. Последнее время попадаются сплошь самоуверенные и тупые хамы. Этот странный сноб. Деньги, конечно, есть, но помешан на европейской аристократии и требует как минимум принца Чарльза. Не ты не думай, общество сегодня будет приличное — я составлял список гостей лично. К тому же этот идиот заказа, столько шампанского! Икры! И вертолет. Он, знаешь ли привержен странной фантазии — отойти от берега пораньше, чтобы некоторых гостей потом доставил на борт вертолет. Почему вертолет?
— Потому, что твой сноб насмотрелся дурацких фильмов. На меня в этом случае можешь не рассчитывать: я н. вертолете не полечу!
— Нет, что ты! Мы поедем вовремя. Что ты! Он умрет когда я тебя ему представлю…
Все это очень не понравилось Тони.
Море шампанского. Вертолет. Русский сноб, составивший представление о «красивой» жизни по плохим голливудским боевикам.
Но было поздно.
Сабрина выпорхнула из лифта — и взгляды всех муж чин в холле «Negresco» на некоторое время утратили способность воспринимать объективную реальность в полно объеме.
На самом деле все оказалось еще хуже, чем представлялось на берегу.
«Командор» еще более обветшал.
Михаил, детина двухметрового роста с большим «пивным» животом и выражением тупого самодовольства на пол ном лице, встретил их у трапа. Перечень титулов и должностей Тони, который барон невозможно долго излагал тоном церемониймейстера отсутствующего принца Чарльза, действительно произвел на него сильное впечатление. Детина засучил ногами, пытаясь расшаркаться, и изобразил на лице максимум почтения, на которое был способен.
При этом он откровенно и, похоже, с искренним восторгом уставился на Сабрину.
За что был одарен стандартной полудетской и слегка обиженной улыбкой, украсившей уж не одну сотню рекламных щитов вдоль побережья.
«Засранец, — подумал Тони, адресуя ругательство дорогому парижскому стилисту, — мог бы придумать для нее еще пару-тройку приличных гримасок».
Про напыщенного русского он тут же забыл.
«Приличное общество» — плод титанических усилий Эрнста фон Бюрхаузена — откровенно демонстрировало их тщетность.
То ли европейская аристократия грела подагрические кости на других берегах. То ли дела барона были настолько плохи, что даже море дармового шампанского вкупе с тонной отборной иранской икры не смогли заманить на борт «Командора» пару разорившихся герцогинь в сопровождении бледных племянников неясной сексуальной ориентации.
Но как бы то ни было, когда публика собралась на борту, выяснилась одна забавная особенность. Разумеется, это было чистой воды случайностью. И многострадальный барон, конечно же, не подбирал гостей специально — скорее уж хватал, умоляя и лебезя, каждого, кто попадался под руку, — но вышло так, что большинство приглашенных оказались соотечественниками Эрнста фон Бюрхаузена.
«Это даже символично. Потомки Зигфрида, сплотясь, приходят на помощь сородичу», — подумал Тони, церемонно раскланиваясь с престарелой четой остзейских баронов.
Эти наверняка с радостью выбрались из скромного номера в каком-нибудь маленьком пансионе, и баронесса безумно рада, что пригодилось-таки настоящее вечернее платье от Dior, купленное в 1975 году на показе в Париже.
Тони склонился в почтительном полупоклоне, целуя дряблую руку баронессы, украшенную парой поддельных бриллиантов.
Самой значительной, пожалуй, персоной на этом празднике жизни оказался известный финансист Эрих Краузе Совсем недавно он оставил кресло управляющего большого европейского банка, для того чтобы заняться большой политикой. Сведущие люди говорили, что у Краузе неплохие шансы на выборах.
Тони считал его довольно толковым малым и относился к нему с симпатией.
Однако ж вслед за большинством людей, знавших банкира, признавал, что Эрих Краузе феноменально упрям, напрочь лишен чувства юмора и слегка помешан на национальной идее. Обычно Краузе производил впечатление человека невозмутимого, уверенного в себе. Сейчас он явно был не в своей тарелке.
Барон, надо полагать, рекомендовал своего протеже как будущего лидера России.
Это решило дело.
Доверчивый Краузе угодил в ловко расставленную ловушку. Впрочем, увидев Джулиана и перекинувшись с ним парой фраз, он, похоже, несколько успокоился. К тому моменту, когда гостей пригласили занять места за столиками в кают-компании, стены которой были обиты тонким шелком, расписанным вручную, Эрих Краузе вполне пришел в себя и пребывал в отличном расположении духа.
Совершенно напрасно!
Однако это выяснилось несколько позже.
Эрнст фон Бюрхаузен предварил застолье долгой витиеватой речью, в которой несколько увяз, перечисляя таланты и добродетели молодого русского друга.
Гости слушали с рассеянным вниманием.
И только пожилая остзейская баронесса, перегнувшись через стол, громко поинтересовалась: сколько лет исполняется сегодня молодому человеку?
Ей никто не ответил.
Следующим захотел говорить хозяин вечеринки.
— Леди и джентльмены, — произнес он медленно, но торжественно и веско, тщательно подбирая иностранные слова. — Мой дед погиб под Сталинградом…
Дальнейшее Тони вспоминал потом, только давясь от смеха.
Перед глазами немедленно вставали багровые щеки Эриха Краузе, трясущиеся от возмущения. Его налитые кровью глаза, медленно выползающие из орбит.
Ситуация была трагикомичной, но, как ни странно, сам Тони очень хорошо понял, что именно хотел сказать русский: «Мой дед погиб под Сталинградом, и мы тогда были врагами. Теперь я угощаю вас икрой и шампанским. И стало быть, жизнь идет как надо!»
Вот в чем, собственно, заключалась его мысль. В принципе, она была не так уж плоха.
Однако это уже не имело никакого значения.
Сабрина истерически хохотала — ей суматоха доставила массу удовольствия.
Тони бесился и с брезгливой миной пытался дозвониться в яхт-клуб, чтобы вызвать катер.
Наконец на том конце провода сняли трубку и, быстро уяснив, что требуется, обещали помочь.
— Может, останемся на полчасика? Михаил обещал фейерверк.
— Нет уж, судя по тому, с каким изяществом устраивает все твой Михаил, это будет артиллерийская канонада…
— Ну и что?! Он же русский, они все немного не в себе! Зато весело…
— Прошу меня извинить, но, боюсь, у мадемуазель сложилось неверное представление…
В голосе человека, неожиданно возникшего из полумрака, было больше иронии, чем обиды.
Его английский был правильным — и даже слишком правильным для носителя языка.
Но, кем бы он ни был, Тони обрадовался вмешательству — оно избавляло его от дальнейших препирательств.
— Вы русский?
— Угадали, мистер Джулиан.
— Мы знакомы?
— Разумеется, нет. Мы — птицы разного полета. Слишком разного. Просто вы — человек, хорошо известный в мире бизнеса.
— А кто вы?
— Меня зовут Сергей Потапов.
— Хозяин вечеринки — ваш друг?
— Нет. До сегодняшнего вечера — не имел чести…
Тони показалось, что Сергей Потапов очень хотел добавить — слава Богу или что-нибудь в том же духе. Но воздержался. И эта малозначительная деталь отчего-то пришлась лорду Джулиану по душе.
— Еще раз прошу меня извинить, но вы говорили довольно громко, и я услышал: сюда придет катер. Это так?
— Надеюсь.
— Вас не затруднит захватить меня с собой?
— Нисколько. Раз уж наши желания совпадают…
— Через пару часов они ужинали в ресторане «Le Chantecler» и смеялись от души, вспоминая приключение на борту «Командора».
Приключения, как известно, сближают.
С той поры Энтони Джулиан практически не терял связи с Сергеем Потаповым.
«Дорогой мой мальчик!..»
Джудит оторвала взгляд от листа бумаги. Встретилась глазами с О'Коннэром. Адмирал смотрел сочувственно. Он, надо полагать, знал это письмо наизусть.
— Он был так плох?
— Да. Твоя мать упрекала нас напрасно. Хотя ее тоже можно понять. Он действительно лишился рассудка. Настолько, что уже не помнил: дочь у него или сын.
— Мама говорила — он всегда хотел мальчика.
— Возможно, это дало о себе знать таким странным образом. Но как бы то ни было, ответственно заявляю, Джу, — твой отец был серьезно болен. Он умер безумным. Прости, я понимаю, что тебе нелегко с этим смириться. Мне — тоже. Майкл был моим другом.
— Когда это началось? В море? Или потом — когда его списали на берег? И вообще, вся эта история с сигналами «Титаника», что же — плод его больного воображения?
— Не вся. Какие-то сигналы действительно были. Довольно странные сигналы, согласен. Но он отнесся к ним слишком… серьезно, что ли. Понимаешь, детка, он зациклился. Не мог уже больше думать ни о чем другом, кроме этих чертовых сигналов. Пытался разобраться. Выдвигал свои версии. И… психика не выдержала.
— Но какие-то сигналы были?
— Были.
— Значит, кто-то их посылал?
— Возможно — да. А возможно — и нет.
— Я не понимаю.
— Видишь ли, детка, море — настоящий ящик Пандоры. Кладезь тайн. Это ведь только говорится так: покорил океан. Что значит покорил? Благополучно переплыл сотню раз? И что с того?! Наступает сто первый — и он выкидывает такой фортель! Тебе и в голову не могло прийти ничего подобного. Иногда мне кажется — мы, старые морские волки, суеверны, как бабы, потому что море — одна сплошная тайна. Огромная, страшная, неразгаданная. Так-то, Джу! А Майкл не захотел с этим мириться.
— Дядя Арии, я хочу знать все, что связано с этим делом.
— Я понял. Потому ты здесь. Благодарение господу, детка, сейчас я могу ответить на твои вопросы. А несколько лет назад сказал бы — нет.
— Государственные секреты?
— Черт бы их побрал! Проклятые грифы. Сейчас головы у больших политиков стали работать в другом направлении. Многое рассекретили. А тогда, в семьдесят втором… «Холодная война», будь она неладна. Стоило забрезжить на горизонте чему-то непонятному, что-то казалось неладным или просто неясным — ЦРУ немедленно накладывало свою лапу. Везде чудились козни русских. Все боялись какого-то секретного оружия. Никто не знал толком, в какой именно области его следует бояться. Потому шарахались от собственной тени. Они, я думаю, тоже.
— Сигналами занималось ЦРУ?
— Скажем так, оно занялось ими, когда в Лэнгли решили, что пора браться за дело, Твой бедный отец был не первым, кто напоролся на эту дьявольскую морзянку. Первый SOS «Титаника» — или лже-«Титаника»?! — до сих пор не возьму в толк, как его следует называть, — короче говоря, первую загадку океан подбросил еще в двадцать четвертом году. В ночь с 14 на 15 апреля, то есть спустя ровно двенадцать лет со дня катастрофы, сразу несколько радистов зарегистрировали SOS судна с позывными MGY. Это были позывные «Титаника». Тогда все решили, что какой-то болван просто развлекается в эфире. Но в 1930 году все повторилось. Потом — в 1936-м. Потом — в 1942-м.
— То есть с интервалом в шесть лет?
— Именно. Данные есть не за все годы, но думаю, так и было. Каждые шесть лет. В ночь с 14 на 15 апреля. Сигнал принимали на судах, находящихся в радиусе приблизительно две тысячи миль оттого места, гае затонул «Титаник» В конце шестидесятых в ЦРУ решили, что раскусить этот орешек по зубам исключительно их ведомству. Тема получила гриф. Сукины дети считали ее «своей» вплоть до недавнего времени и никому не позволяли приблизиться к ней даже на йоту. Твой отец попал им, можно сказать, под горячую руку. Ребята думали, что взяли след, и рыли землю. Потом прыти поубавилось.
— И они ничего не откопали?
— Ровным счетом ничего! Можешь мне поверить, детка. Но старина Майкл в этом смысле был совсем как они. Впал в раж. Уверял, что ему-то «Титаник» обязательно раскроет свою тайну. Его списание семьдесят четвертом. Но в семьдесят восьмом он ухлопал все ваши деньги — арендовал суденышко и вышел в море.
— Он принял сигнал?
— Говорил, что да. Но записать почему-то не сумел Знаешь, Джу, я ему не очень-то поверил. Но сигнал был Его получили еще несколько радистов. Информация, конечно, была строго секретной. Но я все-таки адмирал. Сигнал был. Это точно.
— Но, дядя Арни, может, кто-то на самом деле шлет их ради забавы?
— Семьдесят два года кряду? Да он долгожитель, детка? Последний сигнал зафиксировали канадцы. Три года назад, в девяносто шестом. Нет, дорогая, шутка слишком уж затянулась.
— У отца была своя версия?
— Она-то его и сгубила. Оставь ее, Джу. Не забивай свою хорошенькую головку.
— Но я хочу, дядя Арни! И вы обещали.
— Вряд ли смогу складно пересказать его теорию. Он утверждал, что существует «фантом радиосигнала», который вроде бы образовался в поле пространства-времени.
— Что это — поле пространства-времени?
— Бред. Наживка для любителей фэнтези. Но твой отец был упрямым малым. По нему выходило, что этот самый фантом «пробил» время в двух направлениях — как в будущее, так и в прошлое.
— Выходит, сигнал «Титаника» должны были принимать задолго до его гибели?
— И даже — до создания. В 1906, 1900, 1894-м…
— И принимали?
— Кто ж их знает? Официально это нигде не зарегистрировано. Но не забывай, детка, что радио изобрели всего-то в 1895-м. Это все.
— Все?
— Да, все, что мне известно. Можешь считать меня старым болтуном и фанфароном, но, откровенно говоря, не думаю, что кому-то известно больше.
— Можно я дочитаю письмо?
— Конечно, дорогая — Письмо, в сущности, адресовано тебе. Прости, что только сейчас вручаю его по назначению.
Письмо было датировано апрелем 1990 года.
Майкл Эймз писал из психиатрической больницы города Балтимора. Он умер там в сентябре того же года, оставив семью практически без средств к существованию. К тому же — с дурной репутацией жены и дочери буйнопомешанного.
Им повезло. Летом 1991-го Вирджиния Эймз познакомилась с симпатичным адвокатом из Чикаго. Через год он стал ее вторым мужем и отчимом семнадцатилетней Джу.
Сейчас Джудит было двадцать шесть.
Она закончила Массачусетский университет, работала в Вашингтоне и была почти счастлива.
— В этот приезд вы словно специально делаете все, чтобы удивлять меня, Энтони! — Сергей Потапов аккуратно поставил на стол прозрачный бокал на тонкой ножке.
Слабо плеснулась золотистая жидкость.
Улыбчивый темнокожий повар только что виртуозно зажарил дораду на тростниковых угольях. Они наслаждались ужином на открытой террасе отеля «Royal Palm». Сергей Потапов арендовал одну из вилл, принадлежащих отелю.
Три с половиной года назад Энтони Джулиан привез сюда русского бизнесмена с семьей и оставил на попечении двух своих старинных знакомцев.
Один — серьезный немногословный индус — был крупным правительственным чиновником.
Другой — чопорный англичанин Арчибальд Хинд представлял на острове солидный британский банк.
Оба в известном смысле были должниками лорда Джулиана. В разное время, при разных обстоятельствах он оказал каждому весьма существенную услугу. Объединяло эти истории одно немаловажное обстоятельство: оба раза услуга была жизненно необходима.
Таков был один из многочисленных талантов Энтони Джулиана: он приходил на помощь именно в тот момент, когда с на была нужна как воздух. И становилась воистину спасительной.
Взамен никогда ничего не требовал и небрежно отмахивался от выражений признательности. Благодаря этому обстоятельству светлый образ лорда Джулиана навсегда оставался в благодарной памяти людей, готовых — и через десять лет, и через двадцать — немедленно оставить дела, чтобы выполнить любую его просьбу. Или — почти любую.
Справедливости ради следует заметить, что Тони никогда не злоупотреблял этим. Обращался с просьбами не слишком обременительными. В большинстве случаев они касались очередных протеже лорда.
Таким образом, количество людей, имеющих перед сэром Энтони определенные личные обязательства, постоянно множилось.
Три с небольшим года назад их ряды пополнил русский предприниматель Сергей Потапов.
В октябре 1998 года ситуация вокруг него складывалась патовая. Дело было отнюдь не в серьезном экономическом кризисе, который в очередной раз встряхнул Россию. Его жертвами стали представители среднего класса, едва зародившегося в стране.
Сергей Потапов был крупным предпринимателем. На родине он входил в десятку влиятельных магнатов, и корень проблем заключался именно в этом.
На фоне общенационального кризиса — а вернее, именно под его прикрытием — в стране происходил очередной передел собственности. Сергей Потапов имел несчастье оказаться в числе тех, у кого собственность намеревались отнять. Итог был печален.
Октябрь 1998-го он коротал в Ницце, полностью утратив все, чем еще вчера владел в России.
История могла оказаться не столь трагичной.
На зарубежных счетах опального олигарха оставалось достаточно средств для безбедного существования в любой Кочке земного шара.
Но своим упрямством Сергей изрядно насолил российским властям — те всерьез собрались заниматься его персоной и дальше. Из этого следовало, что легально воспользоваться своими капиталами, и уж тем паче строить на их основе новый, самостоятельный бизнес, он не сможет. По крайней мере в ближайшие годы.
В эту нелегкую пору Господь — искренне верующий Потапов полагал, что именно он, — привел к нему Энтони Джулиана.
Тони на удивление быстро вник в суть проблем и в том же стремительном темпе предложил несколько спасительных вариантов.
— Чем буду обязан? — сдержанно поинтересовался Потапов.
Разговор шел за столиком ресторана «Le Chantecler» после памятного бегства с «Командора».
— Сочтемся! — Тони легко отмахнулся от вопроса. Но Сергей Потапов был человеком ответственным.
— Разумеется, сочтемся. Но я хотел бы обсудить процент, который должен буду заплатить вам со всей суммы.
— Забудьте об этом. Я не беру комиссионных.
— К чему тогда вам чужие проблемы?
— Вам никогда не говорили в детстве, что попавшим в беду людям надо помогать? Разумеется, если речь не идет об отпетых негодяях?
— Говорили, разумеется.
— Что вас удивляет в таком случае?
— А откуда вам известно, что я не отпетый негодяй?
— Видите ли, друг мой, я довольно давно живу на этой земле и занимаюсь бизнесом. Не умей я разбираться в людях… К тому же история ваша слишком типична, чтобы быть выдумкой. Но можете не сомневаться, прежде, чем я дам вам рекомендации, мои люди ее очень тщательно проверят.
— Понятно: во-первых, я твой кувшин не брал, во-вторых, он был разбитый, а в-третьих, возьми его и подавись.
— Что-что-что?
— Присказка такая, народная. У вас, простите, вышло в той же последовательности.
В ответ Энтони Джулиан расхохотался так громко, что чета пожилых британцев за соседним столиком взглянула на него с неодобрением.
В тот вечер их выбор пал на Маврикий.
Четвертый год Сергей Потапов прозябал под его пальмами, делая щедрые инвестиции в экономику государства и получая при этом кое-какие дивиденды, но по-прежнему чувствуя себя изгоем.
Впрочем, более всего он страдал из-за отсутствия настоящего дела, в котором его бурный темперамент и немалые способности могли бы развернуться в полную силу.
И снова господь послал ему Энтони Джулиана.
Однако нынешнее предложение лорда было столь необычным, что Сергей заколебался, не переставая при этом удивляться многогранности своего благодетеля.
— Что же здесь удивительного? Вы постоянно ноете, что лишены возможности участвовать в настоящем деле. Я предлагаю грандиозный проект. А вы заявляете, что удивлены. Не вижу логики.
— Все так, Тони, все верно… Но уж очень он… — как бы это сказать? — уж очень необычен ваш проект.
— Да чем же, помилуйте?! Обычное дело: построить лайнер, роскошный, туристический… Запустить его в плавание и… стричь купоны. Проект абсолютно прозрачный. Я уже объяснил, как мы введем в него ваши деньги. И все — вы смело выходите на международную арену как один из совладельцев компании, которой принадлежит лайнер. Если дело пойдет, что нам мешает построить еще несколько кораблей?
— Да-да. И назвать их «Британик», «Адмирал Нахимов», паром «Эстония»… Что там еще тонуло в минувшем веке?
— А почему бы и нет? Кстати, неплохая идея: воскрешение погибших. Возвращение их к жизни. Наперекор, так сказать, судьбе. Но это — отдаленная перспектива… Пока же я веду речь только о «Титанике». Вдумайтесь, Серж, сколько людей во всем мире — богатых людей, заметьте, потому что бедным это развлечение не по карману беспрекословно выкладывают десятки тысяч долларов, чтобы получить возможность бросить вызов судьбе. По доброй воле и без принуждения взглянуть в глаза смерти. Сколько умных, благополучных и вполне нормальных людей систематически подвергают свою жизнь опасности для того только, чтобы почувствовать мощный выброс адреналина?
Про то мне ведомо. Знаете, в этой связи вспомнился забавный случай. Не случай даже, а так — небольшой эпизод. Лет семь назад, в разгар моего короткого взлета к вершинам, так сказать…
— Не каркайте, Серж, жизнь впереди еще длинная. Скажите лучше: моего первого короткого взлета.
Хорошо, пусть будет первого… Так вот, в тот период кто-то из моих приятелей предложил вступить в страшно привилегированный европейский охотничий клуб. Я вообще-то любитель этого дела, вступительный взнос был вполне мне по карману, рекомендации дали какие-то почетные члены, надо полагать, вроде вашего барона. Словом, в один прекрасный день я был приглашен на собрание членов клуба в Италию. А точнее — в старинный замок на севере страны. Зрелище было впечатляющим: и сам замок, и его хозяин-герцог, и гости, и прием. Казалось, что все происходило в каком-то красивом историческом фильме, но я к тому времени уже привык ко всякому антуражу. Насмотрелся Однако один господин всерьез привлек мое внимание, а потом — даже искренне заинтересовал. Внешне он сильно отличался от всех собравшихся — такой, знаете, застегнутый на все пуговицы чиновник: банковский клерк или на крайний случай адвокат консервативных взглядов. Совершенно бесстрастный. Прочие немыслимо галдели, перебивали друг друга, хвастались, как водится, предлагали какие-то безумные проекты. Этот упорно молчал. Лицо у него было какое-то квадратное, и добрую половину его скрывали большие очки с дымчатыми стеклами. От нечего делать я некоторое время внимательно наблюдал за ним и пришел к выводу, что это скорее всего представитель какой-нибудь компании, торгующей оружием, охотничьей амуницией, или туристической фирмы, специализирующейся на сафари-турах. Словом, человек, присутствующий здесь по долгу службы и всех этих охотничьих страстей не одобряющий. Потом, когда заседание клуба закончилось и пришло время неформального общения, я не утерпел и поинтересовался у хозяина замка личностью «человека в футляре» — так я окрестил незнакомца. Знаете, кем он оказался?
— Знаю. Князем Кьезо, одним из самых знаменитых современных охотников. Я имею честь знать этого джентльмена. Кстати, вы очень точно его описали.
— Тогда можно не продолжать. Мне сказали, что он платит огромные деньги за то, чтобы один на один сразиться со зверем. Никаких провожатых, загонщиков, егерей.
— Это правда. Удачный пример, Серж, право слово, очень удачный. Собственно, вы продолжили мою речь, приведя весьма убедительный аргумент. Именно подобным князьям и иже с ними адресован наш проект. И поверьте — уже очень много лет я наблюдаю эту публику изнутри, — желающих испытать судьбу, да еще таким экзотическим образом, будет хоть отбавляй. К слову, неоценимую услугу оказал нам мистер Камерон. Он сильно подогрел интерес к «Титанику» своим фильмом. Поставьте себя на место скучающего богатого сибарита, охочего до острых ощущений, любителя покрасоваться на первых полосах газет и в новостях TV. Ему предлагают отправиться в плавание через Атлантику на… «Титанике». Вернее, точной его копии. Внешне точной, разумеется. Навигационные системы и вся техническая начинка судна, естественно, будут самыми современными, и потому гарантия безопасности почти сто процентов.
— То же, как мне помнится, писали о настоящем «Титанике».
Вот именно! Но это еще больше щекочет нервы! День в день девяносто лет спустя лайнер отходит от причала в Сауггемптоне. Все в этом плавании должно повториться. Все, вплоть до мелких деталей. Меню в ресторане, репертуар оркестра, костюмы команды.. И вот наступает вечер 14 апреля. Роскошный ужин в точности повторяет трапезу столетней давности. Потом танцы. Оркестр снова играет отрывки из «Сказок Гофмана»… Стрелки часов медленно и неотвратимо приближаются к полуночи… Каково, Серж.
— Черт побери, Тони, вы никогда не пытались писать триллеры?
— Раньше — никогда. Я творю сейчас, на ваших глазах, Серж, и приглашаю вас в соавторы. Но прежде чем сказать да или нет, будьте добры ответить на другой вопрос.
— Да?
— Не участвуя в проекте, не будучи знакомы со мной — просто как некий отвлеченный субъект, сходный с вами по темпераменту и менталитету, располагающий достаточной суммой и необходимым временем, — вы бы отправились в подобное плавание?
— Хороший вопрос. Но вы застали меня врасплох. Впрочем… Впрочем, я отвечу: да! Да, Тони, я бы не отказался поплыть на «Титанике».
— Отлично! Значит, я не ошибся: в числе пассажиров окажется немало русских.
— В этом можете не сомневаться. Некоторых уже сейчас могу назвать поименно.
— Это уже не столь важно. Теперь я жду ответа на главный вопрос, Серж. Вы — со мной?
— Использую ваш же трюк. Ответьте сначала на один мой вопрос.
— Извольте.
— Зачем вам нужно мое участие в проекте? Насколько я понимаю, ваши финансовые возможности позволяют легко инвестировать необходимую сумму самостоятельно. И даже много большую, чем требуется для начала. Купоны в этом случае всецело будут принадлежать вам.
— Возвращаю: хороший вопрос. И разумеется, я отвечу. В своей жизни, друг мой, я придерживаюсь не такого уж большого количества принципов, иначе жить было бы слишком сложно. Однако некоторые все же есть, им я стараюсь следовать неукоснительно, иначе жить — опять же, черт возьми! — стало бы слишком сложно. Так вот, один из них: никогда и никуда не вкладывать собственные средства. Для этого существуют банки с их кредитами, друзья с их капиталами, которые только и ждут достойного применения. Однако это вовсе не значит, что я имею порочную склонность — таскать каштаны из огня чужими руками. Отнюдь. Мой вклад в проект, если я вхожу в него на равных, бывает порой много больше денег… Могу пояснить.
:Это на нескольких конкретных примерах.
— Не стоит. Я вас понял. Это достойная и мудрая позиция, Тони. Для тех, кто может ее себе позволить.
— Существенная деталь! Вы прозорливы, друг мой. Но так распорядилась жизнь. Что ж, Серж, дополнительные вопросы исчерпаны?
— Да, Тони, и я готов ответить на главный.
— Каков же ответ?
— Да, Тони. Я согласен участвовать в этом сумасшедшем проекте. В полном объеме.
— Иными словами, я могу приступать к переговорам с судостроительной компанией, твердо рассчитывая на первоначальный транш в размере восьмисот миллионов долларов?
— Да.
— Что ж, по рукам! Кстати, Серж, вы не будете против, если я предложу назвать новорожденную — «White Star»?
— Белая звезда? Почему именно так? Впрочем, пожалуйста, я не возражаю.
— Отлично. А причина проста; так называлась компания, владевшая «Титаником». Впрочем, теперь следует говорить: первым «Титаником».
— Вы действительно намерены добиться полного сходства? Во всем?
— Насколько будет возможно. Но поймите, мой друг, это почти половина успеха. Все должно быть точно так же, как тогда, — таков наш девиз.
— За исключением финала, я надеюсь? Вопрос остался без ответа.
Энтони Джулиан задумчиво взглянул на собеседника сквозь призму тонкого бокала, на треть заполненного вином.
— Русский? Это что-то новое. Прежде, насколько я помню, у тебя не водилось русских партнеров, Тони?
— Все в этой жизни когда-нибудь случается в первый раз, Стив. И — Бога ради! — чем тебя не устраивает русский? Я-то рассчитывал — напротив — порадовать старого друга, влюбленного в Россию…
— Он мне абсолютно безразличен. Пока. Пока я не буду знать о нем что-то конкретное. Но главное: пока я не принял твоего предложения, Тони.
— А ты не принял? Сгущались сумерки. Теплые и вязкие.
Сумрак становился все непроглядней, и вместе с тем крепло странное ощущение потерянности в пространстве и во времени. Маленькая вилла, одиноко прилепившаяся в укромной заводи небольшого залива, как в небытие, медленно погружалась во влажную густую темень.
Двум мужчинам, коротавшим вечер на ее открытой террасе, скоро могло показаться, что они одиноки во вселенной. Впрочем, оба были слишком увлечены беседой, чтобы обратить внимание на такую мелочь.
Собеседник сэра Джулиана был невысок ростом. С первого взгляда его легко можно было принять за подростка. Трудно сказать, что здесь играло решающую роль.
Его густые каштановые волосы были причесаны на прямой пробор, короткая челка на лбу распадалась «домиком» — так обычно стригутся мальчишки двенадцати-тринадцати лет. Он был скорее плотен, чем худощав, и его фигура не производила впечатление атлетической, но что-то неуловимое говорило о чрезвычайной подвижности маленького тела.
Казалось, что этот человек может без труда сделать сальто-мортале, в одно касание перепрыгнуть через забор, не говоря уж о том, чтобы, сорвавшись с места, броситься взапуски с кем угодно и по какому угодно поводу. К тому же его очень легко было представить активным участником любой потасовки.
Возможно, дело было в его глазах. Круглые, близко посаженные, они смотрели на мир с лукавым задором и известной долей хитрости. Взгляд его всегда находился в движении, стремительно перемещаясь с одного предмета на другой, с таким выражением, будто его обладатель постоянно выискивал повод для очередной забавы.
Собеседнику казалось, что маленький человек либо собирается вот-вот заговорщически подмигнуть ему, либо только что едва заметно подмигнул.
Одет он был в широкие, до колена, шорты из светлой парусины, просторную тенниску в крупную сине-зеленую полоску.
Босые загорелые ноги обуты в легкие мокасины.
Все вместе создавало устойчивый образ человека, приятного в общении, веселого, непритязательного и безмерно легкомысленного. Что было так же далеко от истины, как остров, который он не покидал последние несколько лет, — далек от центров цивилизации и просвещенного мира.
Однако в отличие от Сергея Потапова этот человек отправился в изгнание добровольно, совершенно не тяготился одиночеством, отсутствием серьезной работы и тем обстоятельством, что государственные приемы проходят без его участия.
Двадцать пять из своих пятидесяти двух лет он посвятил работе.
Очень и очень серьезной.
При этом бесчисленное множество раз участвовал в разных официальных мероприятиях, в том числе — государственных приемах самого высокого ранга.
И смертельно устал.
В прошлой жизни Стивен Мур был солдатом, дипломатом и шпионом.
Причем солдатом — сначала, а дипломатом и шпионом — одновременно потом.
Надо сказать, что понятие «прошлая жизнь» в его толковании не имело ничего общего с учением о кармических перевоплощениях, хотя к последнему Стивен относился лояльно. Однако, рассуждая о своей прошлой жизни — более того: прошлых жизнях! — имел в виду нечто более приземленное.
Биография Стивена Мура складывалась из нескольких этапов, настолько разных и богатых событиями, что каждый вполне мог оказаться отдельно прожитой человеческой жизнью. Причем весьма неординарной.
Ему довелось воевать на самой бесславной из всех войн, которые его страна вела в двадцатом столетии. Теперь, в начале двадцать первого века, государственная пропаганда сумела наконец повернуть общественное мнение в нужном направлении: образ мужественного парня в зеленом берете, воспетый многократно в кино, стал символом национального героизма.
«Вьетнамское» прошлое перестало быть позором.
И «вьетнамский синдром» рассеялся вроде бы в воспаленном сознании тысяч мужчин, которых война настигала ночами, добивая ужасом липких кошмаров.
Господь воздал им за долготерпение: через двадцать пять лет после бесславного завершения боев «зеленые береты» получили свою порцию славы и народной любви.
Однако Стив хорошо помнил иные времена. Слишком хорошо.
В определенном смысле ему повезло: Стивена Мура призвали на войну, когда исход ее, в принципе, был предрешен — воевать пришлось недолго.
Возможно, благодаря именно этому обстоятельству он остался жив, выкарабкался из двух тяжелых ранений и сохранил вполне здоровую, устойчивую психику, хотя в джунглях Вьетконга на его долю выпало много такого, о чем лучше было не вспоминать.
И все-таки везение было относительным, ибо тогда, в семьдесят пятом, двадцатишестилетнего Стивена Мура, офицера военной контрразведки, кавалера «Пурпурного сердца» [253] на родине ожидало еще одно испытание, пережить которое сотни сослуживцев, таких же героев и кавалеров, не смогли.
Страна переживала жестокий приступ национального уничижения, война казалась постыдным фарсом, и.тех, кто имел несчастье оказаться в числе ее солдат, встречала неласково.
Толпам бунтующих студентов, оппозиционной, рефлексирующей интеллигенции, задающей тон травле, дела не было до того, сколько раз в тебя пальнули из джунглей, прежде чем твой палец судорожно впился в спусковой крючок.
Где уж им было понять, какая муть поднимается в душе молодого парня, на глазах которого разлетаются в стороны мозги приятеля, когда пуля вьетнамского — или русского, черт их там разберет?! — снайпера сносит ему полголовы.
Они были глухи, как тетерева на току.
Умели с упоением слушать только свои гневные обличительные речи, не желая задуматься даже над простым вопросом: по доброй воле или по принуждению натянул ты на себя военную форму? Говорить о геополитических интересах страны?! Объяснять, что Советы неумолимо теснят ее на юго-востоке?!
Исключено!
Эти слова просвещенной публике, казалось, были попросту неизвестны.
Несколько позже выяснится, что она только на время изъяла их из своего лексикона.
Через двадцать пять лет нация одумается, маятник идеологических постулатов качнется назад и займет прямо противоположное положение. Высокие истины всеобщего равенства и мирового братства будут забыты, на смену им придет безудержный патриотизм. Впрочем, и ему в общественном сознании отведено будет не так уж много места: большую часть пространства займет огромный, сочащийся жиром и кетчупом «Big Mac» — символ сытого, самодовольного благополучия консолидированной до предела толпы.
Теперь Стивен затруднялся определить, какое из этих дол все же меньшее.
И, откровенно говоря, не имел особого желания размышлять на эту тему.
Однако хорошо помнил приступы тихого бешенства, которые испытывал в конце семидесятых при виде говорливых умников. Они смотрели на него с плохо скрываемым брезгливым любопытством. Как на затравленную, злобную зверушку в зоопарке.
Он знал: они боялись и презирали его одновременно. Именно так: боялись и презирали.
И в ответ он презирал и ненавидел их.
Возможно, именно это состояние привело его в Лэнгли.
Стив жаждал продолжения борьбы: с Советами, в частности, с левыми — вообще. Борьбы в собственном смысле слова. Борьбы ради борьбы.
Несколько позже, когда поблекли, забившись в глухие закоулки подсознания, тяжкие воспоминания, улеглись эмоции, отступили обида и злость, работа стала для него просто работой. Увлекательной, рискованной, редкой, непохожей на то, чем занимается большинство сограждан и вообще людей на планете — да! — но всего лишь профессией.
Тогда он смог оценить состояние своей души в семьдесят пятом и возблагодарить Бога за то, что последняя пуля — проклятый «вьетнамский синдром» — прошла по касательной.
Возможно, судьба сочла достаточной ту меру испытаний, что выпала на его долю в молодости.
Возможно, что именно эти испытания сформировали личность, вполне готовую к тому роду деятельности, который его ожидал. Но как бы там ни было — карьера полковника Мура складывалась более чем удачно.
Когда в 1999 году, формально возглавляя одну из служб американского посольства в Москве, он неожиданно запросил отставки, многие в Госдепе — месте его официальной «приписки» — и в Лэнгли, где Стива Мура считали одним из лучших специалистов по России, откровенно недоумевали.
— Ты хорошо понимаешь, парень, что официально я лишен возможности влиять на твое решение, но, полагаю, тебе также хорошо известно, что в моем… м-м-м… арсенале имеется немало способов воздействовать на него самым ощутимым образом.
Разговор происходил в декабре 1999 года в кабинете одного из руководителей ЦРУ.
Беседовали, однако, два приятеля, но никак не начальник с подчиненным. Они были знакомы много лет и не дружили только потому, что попросту не имели возможности общаться. Что, в принципе, предполагает истинная дружба.
Примеры дружеских и даже любовных союзов на расстоянии, конечно, известны, но этих двоих сложно было представить за написанием проникновенных посланий друг другу и задушевной болтовней по телефону.
Оба искренне симпатизировали друг другу, были на ты и позволяли изрядную долю прямоты во время редких бесед, подобных этой. Будь их отношения иными, один вряд ли сделал бы подобное заявление, а другой никогда не допустил, чтобы с ним говорили в таком тоне.
Теперь же вместо ответа он только кивнул головой и бросил на собеседника насмешливый взгляд исподлобья, словно поддразнивая и вынуждая продолжить мысль.
Так и случилось.
— Так вот. Могу. Но не стану и — более того! — сделан все от меня зависящее, чтобы никому в этих стенах не вздумалось побренчать доспехами.
— Я бы сказал: просверкать погонами.
— Именно. Как это ты умудряешься всегда подбирать более точные слова, чем я?
— Талант.
— Талант. И вот, кстати, о твоем таланте, старик. Я не прошу тебя подумать над этой бумажкой. — Хозяин кабинета постучал пальцем по какому-то документу в раскрытой папке.
Несложно было догадаться, что перед ним заявление полковника Мура об отставке, которое чья-то прилежная рука уже вложила в его личное дело.
Стив подумал об этом мельком и тут же не без удивления обнаружил, что его совершенно не интересует содержимое папки.
Нисколько не интересует.
Хотя там, надо полагать, имелось немало любопытной информации о нем, накопленной за долгие годы службы. Возможно, некоторые сведения были ему неизвестны. Но даже редкая возможность узнать о себе что-то новое не разбудила его любопытства.
«Тем более надо уходить», — подумал Стив, но вслух не сказал ничего.
Его собеседник тем временем продолжал:
— Почему? Да потому, что ты подумал раз сто, если не больше. И потому же я не прошу тебя передумать.
— Спасибо.
— Подожди с благодарностями. Одна просьба у меня все же есть. И я буду настаивать, чтобы ты ее исполнил. Во имя тех лет, что мы пахали под этой крышей, черт возьми! Чего-то они все-таки стоят?
— У тебя появился пафос.
— Правда?.. Пожалуй. Это старость. Старики всегда пафосны. Не замечал?
— Скорее не задумывался. Так в чем же просьба?
— Очень просто. Один только вопрос. Но я хочу, чтобы ты ответил, а не отболтался. как умеешь.
— Почему?
— Вот именно, парень, почему?
— Тоже очень просто. Я устал.
— И?..
— Все.
— Точка?
— Точка. Впрочем, если хочешь — восклицательный знак.
— Это будет пафосно.
— Пожалуй.
Стив понял, что вопросов больше не будет.
С тех пор он почти безвыездно жил на Барбадосе, наслаждаясь одиночеством, и более всего на свете благодарил Господа за то, что о нем никто не вспоминает.
Впрочем, неожиданный звонок Энтони Джулиана скорее обрадовал его, нежели расстроил и уж тем более — разозлил. Тони принадлежал к немногочисленной когорте людей, чьим обществом Стивен Мур никогда не тяготился а дружбой — дорожил.
Дожидаясь лорда, он испытал даже легкое, приятно-, волнение — давно забытое чувство. И встретил гостя на пороге своей виллы — небывалое дело! — стихами.
— Не ждал, Стив? — Тони легко поднимался по ступеням.
— Мне… м-м-м… неожиданность мила.
Она в волненье привела
Давно умолкнувшие чувства…
Верный своей манере, Стив смотрел лукаво и явно подтрунивал, странно, нараспев, отвечая на чужом, смутно узнаваемом языке.
— Что это? Стихи? Русские, похоже?
— Это Пушкин, Энтони. Он не русский.
— Да, я что-то читал. Эфиоп, по-моему?
— Я не о том. Пушкин принадлежит миру. Они наконец пожали друг другу руки и продолжили разговор, направляясь к дому.
— Я предполагал нечто подобное. Россия все же покорила тебя, Стив. Ты не захотел больше шпионить против Пушкина и подал в отставку?
— Пушкин здесь ни при чем. Впрочем, в одном ты прав — Россию я, пожалуй, люблю.
— Тогда мы столкуемся. Окончательно они столковались к концу дня.
— Принял, — отозвался наконец отставной полковник Стивен Мур, отвечая на предложение лорда Джулиана возглавить службу безопасности только что созданной компании «White Star». — Когда прикажете приступить к исполнению обязанностей, сэр?
— Выходит так, что ваши люди даже не пытались вступить в переговоры и сразу же открыли огонь?
— С праздником, доктор!
— Спасибо. Но вы не ответили на вопрос.
— С праздником, доктор!
— Вы повторяетесь, полковник.
— А мне кажется, что вы меня не слышите. Послушайте, Лина, вы давно смотрелись в зеркало?
— Пытаетесь хамить?
— Напротив, хочу сделать комплимент. Вы красивая женщина, очень красивая. Умная. Что само по себе — редкость. К тому же, как я слышал, классный специалист. Это уже из области фантастики. И еще, вы знаете, чего хотите, и умеете добиться своего. Иначе вас здесь попросту не было бы. Пробить брешь в круговой обороне, которую держат наши золотопогонные вожди на Фрунзенской [255], и прорваться сюда штатскому специалисту, к тому же — женщине… Это уже мистика чистой воды. К чему я это?
— Да, к чему?
— Помните поговорку времен «холодной войны»: вашу бы энергию — да в мирных целях. Вот я суммирую ваши достоинства и констатирую: вы могли бы достичь… ну не знаю… чего угодно. А вместо этого: грязь, кровь, постоянная опасность. Вы хоть понимаете, чем рискуете каждую минуту? Ладно, если просто убьют. Допустим, вы человек верующий и до сих пор жили праведно — смерть вам не страшна. А неверующий, так тем более не страшна. Что смерть? Ничто. Темень. Безмолвие. Ранение, конечно, штука поганая. Боль. Последствия самые гадкие. Не приведи Бог, парализует, к примеру. Страшно! Однако ж это еще не самый худший исход. А ну как попадете в руки доблестных борцов за свободу и независимость? Задумывались, что придется вынести, прежде чем вас выкупят?
— Меня некому выкупать.
— Тем более. Значит, перед тем как вам… Ну, скажем, отрубят голову… Или перережут горло… Впрочем, какой бы ни оказалась смерть вы будете ждать ее как манны небесной. Ясно почему, я полагаю?
— Ясно. Неясно другое. Зачем вы все это мне говорите, полковник?
— Неужели? А мне казалось, человек для вас — открытая книга. Про то легенды ходят, дескать, психолог из Москвы читает мысли террористов на расстоянии — никакая разведка не нужна. Что уж говорить обо мне, простом вояке?
— «Донна Роза, я старый солдат…» [256]
Секунду полковник внимательно смотрел в глаза женщине.
Потом они рассмеялись.
— И все же зачем вы сейчас пугали меня, Виктор?
— Да черт его разберет. Это по вашей части: зачем да почему? Рефлексия. Так, кажется?
— Так. И все же?
— Зло взяло. Как-то уж очень погано это прозвучало: «Ваши люди даже не пытались вступить в переговоры…» Ваши люди… Был тут у нас один депутат из Москвы. Вернее, депутатов была целая группа, но этот вопросы задавал, в точности как вы сейчас. С ленинским прищуром.
— И что с ним стало?
— Отвез я его на один из блокпостов, предложил подежурить с ребятами.
— А дальше?
— Дальше — тишина. Да не пугайтесь, ничего с ним не случилось. Это я так. Спектакль вспомнил. Прекрасный был спектакль в Театре Моссовета с Пляттом и Раневской. Я тогда еще в школе учился, в Москву на каникулы приезжал. Давно, впрочем, все это было. А в нашей истории дальше была как раз-таки не тишина, а ровно наоборот. Вопил народный избранник так, что стрельбы было не слышно. Требовал забрать его немедленно. Грозил трибуналом! Хотя, заметьте, добровольно согласился дежурить.
— Но потом началась стрельба…
— А у нас, дорогая моя, каждый час — стрельба. Или не замечали?
— Замечала. А вы опять разозлились, но не заметили.
— Верно. Не заметил. Что, плохи мои дела?
— Не хуже, чем у других.
— Значит, плохи…
Он был прав, этот тридцатипятилетний полковник: дела его действительно были плохи.
Впрочем, и Полина не слишком грешила против истины: тем же недугом страдала большая часть его сослуживцев.
Собственного имени этой хвори так и не удосужились изобрести. То, что творилось сейчас с полковником и тысячами таких же обветренных и обстрелянных мужчин, так и не получило точного определения.
Говорили о стрессах, неврозах, истерии.
Поминали синдромы: посттравматический, «афганский», «вьетнамский» и еще какие-то.
Все было верно лишь отчасти и никак не отражало картины в целом. Во всех ее беспощадных реалиях. Этой проблемой, собственно, и занималась кандидат психологии Полина Юрьевна Вронская.
Героическими усилиями — прав был красноглазый полковник! — она сломила вязкое сопротивление чинов и чиновников в Москве, добилась разрешения работать непосредственно в зоне конфликта.
Но очень скоро поняла — исследователям на войне нет места. Зато остро требуются психологи, умеющие наскоро врачевать души, так же привычно и ловко, как хирурги в полевом госпитале латают растерзанные тела.
Случалось, необходимы были грамотные переговорщики. Иногда ее просили принять участие в допросе взятого в плен боевика. Полина бралась за любую работу.
Иначе было нельзя.
Дело заключалось даже не в том, что могли заставить. Заставлять, пожалуй, не стали бы. Скорее выдворили бы восвояси при первом удобном случае. Не любили здесь праздных наблюдателей.
Но отнюдь не страх был побудительной силой.
Очень скоро Полина открыла для себя простую истину, постичь которую — тем не менее — можно только экспериментальным путем. Эксперимент тоже прост, хотя и небезопасен: нужно оказаться в зоне боевых действий и однажды попасть под обстрел.
Впрочем, не обязательно под обстрел.
Можно было, к примеру, оказаться в непосредственной, опасной близости от бомбы, взорвавшейся на рынке Или пустынной дороге.
Словом, это не имело значения.
А простая истина была такова.
Здесь — по эту сторону фронта — я. Вместе с теми, кто рядом, — выходит, мы. И вот уже пресловутое «наши» намертво врезается в сознание. И, соответственно, там, за линией противостояния, — они, чужие…
И далее — что совершенно естественно — враги.
Мучительное осмысление происходящего, борьба нравственных принципов и прочие интеллигентские томления теперь способны только терзать душу ночами, но никак не влияют на поведение.
В критический момент громкий голос «обстрелянного» подсознания немедленно заглушает ропот сомнений, а оно руководствуется теперь простой и очень устойчивое конструкцией.
Мы и Они.
Выбора, таким образом, не оставалось — московский психолог Полина Вронская работала на своих не за страх,; за совесть.
Военные, хотя и приняли ее поначалу настороженно все же помогли с обустройством — Полина снимала комнату в маленьком частном доме на окраине города Моздока.
Когда-то здесь была богатая казачья станица, раскинувшаяся на берегу ленивого и мелководного Терека (нонсенс для просвещенного россиянина, с малолетства впитавшей представления классиков о реке «дикой и злобной» [257]).
Теперь казаков, да и вообще русских в этих краях по чти не осталось. Полину приютила многодетная осетин екая семья, глава которой, смуглый неразговорчивый муж чина, большую часть времени проводил у ворот дома, сидя на корточках. С утра до вечера он глубокомысленно строгал перочинным ножиком тонкий смородиновый прутик.
Его жена, маленькая, полная и чрезвычайно подвижная женщина — Сима, работала уборщицей сразу в нескольких местах — местном военкомате, офицерской столовой и медпункте.
При этом вела дом и воспитывала пятерых детей, умудряясь держать их в ежовых рукавицах.
Странное времяпрепровождение хозяина Полина объясняла здешними хозяйственными проблемами и, в частности, безработицей, о которой много писали московские экономисты.
Но Сима, когда зашел о том разговор, только отмахнулась:
— Какая такая безработица? У нас всегда так — мужчина дома, женщина работает. Иногда, если очень надо, конечно, он поедет, с кем надо — договорится. У меня отец, царство ему небесное, так и умер на корточках возле порога, а ты говоришь — безработица…
Полина мало что поняла относительно деятельности местных мужчин, но Симу, похоже, совсем не тяготили ее многочисленные повинности.
По крайней мере у нее иногда выпадало даже свободное время, которое неизменно посвящалось знаменитым осетинским пирогам. Пироги — плоские, круглые, маслянистые, начиненные тертым овечьим сыром, мясом, картошкой или свекольной ботвой — были одной из немногих радостей, доступных теперь Полине.
Впрочем, полакомиться доводилось не так уж часто. Когда постоялица возвращалась домой, хозяева, как правило, спали. Стараясь не шуметь, впотьмах, она пробиралась в свою комнату, потом так же, крадучись — во двор, чтобы там кое-как умыться холодной водой из рукомойника.
Вернувшись к себе, Полина едва успевала добраться до постели. Усталость валила с ног, и сон, глубокий, вязкий, беспросветный, немедленно поглощал сознание. Иногда, впрочем, переутомление оборачивалось бессонницей.
Глубокий омут сна поначалу смыкал черные воды.
Но отдых был недолгим.
Через час Полина просыпалась и почти наяву видела холодные, пустые глаза бессонницы, притаившейся во мраке.
«Он ведь тоже не спит ночами, — подумала она теперь, глядя в красные, воспаленные глаза полковника. — И, наверное, пьет».
Но вслух сказала другое:
— Я так не думаю. Хотя отпуск вам не помешает.
— Да какой, к черту, отпуск… — Приступ злости прошел, и полковник смотрел на Полину с удивлением. Дескать, что это ты, милая, о чем толкуешь? — Мне воевать надо. Сама видишь, что здесь творится.
И Полина в душе с ним согласилась. Надо было воевать полковнику. Как ни крути, а надо. Должен был кто-то положить конец безобразию, что творилось который год в тех краях.
Но с другой стороны…
Черт бы побрал эти оборотные стороны — но куда от них деться?
С другой стороны, его люди сегодня, с ходу, кавалерийской атакой, уничтожили двух чеченских подростков вздумавших поиграть в террористов.
Ничего более подходящего для первого раза, чем объявить заложниками пятнадцать собственных одноклассников и учительницу, они не придумали.
Требование, впрочем, звучало no-взрослому: вывод российских войск и полная независимость.
Перепуганный директор школы позвонил в комендатуру.
Через полчаса все было кончено.
— Две гранаты и пистолет «ТТ» — это мне было доподлинно известно. И о чем я должен был с ними говорить?
— Но послушайте, вы же не верите, что они всерьез. собирались взорвать свой класс или застрелить кого-то из ребят?
— Каких ребят? Своих? Допустим, не верю. А о моих ребятах вы подумали?
— Там было где укрыться и от пуль, и от взрыва гранаты.
— Укрыться? А зачем? Чего, собственно, ждать?
— Военный комендант сообщил вам, что едет психолог.
— Не помню такого. Не расслышал, наверное. Связь плохая.
— Врете.
— Вру. А о чем бы, к примеру, вы стали с ними говорить? Просто интересно.
— Не знаю. Это становится ясно только на месте. Ну, к примеру, взялась бы обсудить вопрос независимости. Они же понятия не имеют, что это такое. Твердят, как попугаи. Но объяснить им толком, что это за сказочная страна такая — независимость, мало кто берется.
— А вы, значит, беретесь?
— Значит, берусь.
— Получается?
— Иногда.
— Получается, не скромничайте. Я же говорю, о вас легенды ходят. Так вот, как на духу. Именно потому, что вполне могло получиться, дожидаться вас, милая дама, я не стал.
— Интересно.
А ничего интересного. Сегодня, допустим, у вас получилось. Салажата сдались. Их немного поругали и отпустили домой. А как иначе? Нет четырнадцати — свободен, как ветер. Ну, побили слегка, для острастки. А потом? Потом все будет приблизительно так. Пройдет несколько дней. Может, неделя и даже месяц. Но рано или поздно вечером, как стемнеет, или скорее ночью завалятся к ним в дом гости. Сами понимаете, кто и откуда. И вся ваша ученая агитация полетит к черту. Что стоят слова русской женщины против одного только взгляда старшего брата, дядьки или еще какого родственника из «зеленки»? Дорожная пыль, не более. Только в другой раз они будут умнее. И захватят не своих соплеменников, а соседку, русскую бабушку Клаву. И даже захватывать не станут, просто перережут горло ей средь бела дня, на пустой улице. А гранату зашвырнут в окно медсанчасти. Как вам такая перспектива?
— Страшно.
— И мне страшно. Поэтому, вы уж извините меня, Лина, дожидаться вас я и впредь не стану.
— Но послушайте… Договорить она не успела.
Резко, как от удара, распахнулась входная дверь.
Впрочем, это Полина поняла только по звуку — разглядеть ничего не успела.
Железная рука полковника стремительно опустилась ей на голову и властно пригнула вниз, почти запихнув под стол, что разделял их во время беседы.
В другой руке внезапно оказался пистолет.
Это было последнее, что успела заметить Полина.
Секундой позже, больно стукнувшись лбом об острый угол стола, она непроизвольно зажмурилась.
Алекс Гэмпл стал как вкопанный.
Казалось бы, время, которое он провел подле Джулиана, должно было закалить молодого ученого. По крайней мере ему следовало бы перестать удивляться сюрпризам, которые то и дело преподносил патрон.
Не тут-то было!
Проделки Энтони всякий раз заставали Алекса врасплох Он терялся, путался в словах, краснел, пытаясь объясниться, а по большей части добиться объяснений, и в конечном итоге всегда их получал.
Но легче не становилось.
Нечто похожее происходило и теперь.
Алекс остановился в дверях столовой — большого помпезного помещения, обставленного в мрачном готическом стиле. Огромный торжественный стол, окруженный тяжелыми креслами, располагался посередине и занимал большую часть пространства. Сейчас утро, и стол был сервирован к завтраку.
Собственно, завтрак уже начался.
Во главе стола чинно разместился лорд Джулиан. На некотором отдалении от него — незнакомый молодой человек. Похожий на Гэмпла, как брат-близнец. Те же пыльно-русые волосы, постриженные коротким бобриком. Тот же прямой длинный нос. Те же тонкие губы. Бледная кожа «книжного червя», любителя работать по ночам. Мелкая неистребимая сыпь на высоком лбу, слишком знакомая, "Чтобы не разглядеть ее с первого взгляда.
Надо ли говорить, что аккуратные очки в тонкой круглой оправе были такими же?
Подслеповатые глаза размытого серо-голубого цвета — тоже.
Пауза затянулась.
Лорду Джулиану сцена доставляла огромное удовольствие.
Реакцией молодых людей он наслаждался с таким упоением, будто их сходство было делом его собственных рук.
В конце концов Энтони рассмеялся.
— Ну, каково, друзья мои, а? Алекс, быть может, ты все же присоединишься к нам? Хотел бы вас представить.
Алекс Гэмпл. Чарльз Адамсон. Прошу любить и, как говорится… — Тони снова зашелся смехом.
— Привет. Как дела? — «Близнец», сидящий за столом, первым взял себя в руки.
— Доброе утро! Благодарю, все в порядке.
— Ладно, ребята, не обижайтесь! Со мной было то же самое, когда я впервые увидел Чарли в Нью-Йорке. Сначала, грешным делом, я решил, что рехнулся. Потом подумал, что Алекс зачем-то без предупреждения пересек Атлантику. Потом… Ну, потом мы познакомились. Верно, Чарли? И я поинтересовался, нет ли у тебя близких родственников в Старом Свете…
— Все верно, мистер Джулиан. Но я единственный ребенок в семье. Сто к одному. Впрочем, здесь никогда нельзя быть уверенным абсолютно, не так ли, сэр?
— О да! Но это, мне кажется, не ваш случай… Случай действительно был не тот.
Заняв место за столом и приглядевшись к незнакомцу, Алекс с облегчением заключил, что первое впечатление его обмануло.
Говорить о «близнеце» не приходилось. Однако то, что принято называть «общим сходством», было потрясающим.
Несколько позже, размышляя над природой этого явления, они без особого труда нашли объяснение. Довольно простое.
Оба, англичанин Гэмпл и американец Адамсон, принадлежали к определенному типу современных молодых людей. Они довольно рано находят свою «золотую жилу», избирают предмет, который в конечном итоге заслоняет собой белый свет, заменяет многие, если не все, радости жизни.
Профессия поглощает их как процесс, участие в котором есть высший смысл существования, и — неизбежно — формирует специфическое мировоззрение. Которое — помимо прочего — заметно отражается на внешности.
Пожалуй, самой многочисленной и яркой популяцией этой породы стали компьютерщики. Программисты, вебдизайнеры, специалисты по «железу»…
Алекс Гэмпл и Чарльз Адамсон представляли очень редкие разновидности.
Алекс был «помешан» на Нострадамусе.
Чарльз едва ли не половину жизни посвятил короткой и страшной истории «Титаника».
Впрочем, все это было осмыслено значительно позже.
Пока же, во время церемонного завтрака с неизменными «porridge» [258], сандвичами и яичницей с беконом, оба подозрительно косились друг на друга, хотя разговор все более занимал их внимание.
— Послушайте, Чарльз, я склоняю голову перед багажом ваших знаний, но не станете же вы утверждать, что с «Титаником» на самом деле все было чисто? И нет никакой чертовщины в том, что творилось вокруг него и непосредственно на борту в ту самую ночь? — «Мистическая» версия трагедии была мила сердцу лорда. Расставаться с ней он не хотел.
— Нет, сэр, разумеется, нет! Я сам назвал бы упрямым идиотом любого, кто стал утверждать подобное. Тумана вокруг «Титаника» хватает и по сей день. Но в то же время должен заметить, что парни вроде меня не сидели сложа руки. Кое-что удалось прояснить. Но загадки остались. И какие загадки, сэр! Я разделяю всю информацию на три части. Реально установленные и доказанные факты — раз. Странности — два. Что такое странности? События, которые, вне всякого сомнения, имели место, но объяснить их по сей день невозможно. Или — сложно. Или можно, но неоднозначно. И наконец — легенды. То есть разные необъяснимые случаи, о которых все говорят, но никто не может поручиться, что они происходили на самом деле. Если позволите, я коротко поясню на примерах.
— Нет уж, увольте! Научные отчеты, даже самые краткие, ввергают меня в меланхолию. Давайте сразу легенды! А еще лучше — самую фантастическую и жуткую легенду. Чтобы мурашки по коже…
— Но погодите, Энтони! Так же нельзя! — В Алексе заговорил исследователь, оскорбленный праздным любопытством обывателя. — Оперируя «жареными» фактами, не добраться до истины.
— Спасибо за то, что встали на защиту, мистер Гэмпл, но я давно привык к такой постановке вопроса. Полагаю, она и вам хорошо знакома.
— Гораздо в большей степени, чем хотелось бы! Вот поэтому-то я…
— Вот поэтому-то, мои ученые друзья, я и свел вас под крышей этого дома. Поскольку мистер Адамсон любезно согласился пополнить ряды нашей дружной компании, времени для научных дискуссий у вас предостаточно! Я же умываю руки. Но на прощание все же просил бы порадовать старика какой-нибудь умопомрачительной версией! Для вдохновения, черт меня побери!
Нет проблем, сэр! Вот вам самая загадочная страница в истории несчастного «Титаника». Сигналы бедствия. Разумеется, «Титаник» посылал их многократно, время было: после столкновения с айсбергом корабль еще более двух часов держался на плаву. Однако существует одно потрясающее несоответствие, природу которого до сих пор не смог объяснить никто. В судовых журналах двух — сразу двух, заметьте! — кораблей, «Олимпика» и «Карпатии», зафиксировано время, когда они получили первый SOS с «Титаника». Это случилось в 23 часа 17 минут.
— И что же?
— Возможно, ничего, сэр. Суший пустяк, каких-то двадцать три минуты. Дело, видите ли, в том, что «Титаник» столкнулся с айсбергом в 23 часа 40 минут.
— Ошибка исключена?
— Полностью. Судите сами. Фредерик Флит, наблюдающий, который первым увидел айсберг и сообщил дежурному офицеру, спасся. В своих показаниях он твердо стоял на том, что заметил проклятую глыбу в 23 часа 39 минут. Это, или очень близкое к этому, время уверенно назвали прочие члены команды. Те, кто остался в живых, разумеется. А ведь их пристрастно допрашивали две суровые комиссии: американская и британская. К тому же другие корабли получили сигнал бедствия, так сказать, вовремя. То есть около полуночи. Судовой журнал «Титаника», как известно, до сих пор покоится на дне, но записи в журналах «Карпатии» и «Олимпика» во время следствия, надо полагать, были изучены досконально. Кроме того, Артур Ростори, капитан «Карпатии», был допрошен следственной комиссией сенатора Смита в Нью-Йорке. Таким образом, время получения таинственных сигналов попало во все официальные документы. 23 часа 17 минут. И никуда от них не деться!
— Выходит, мистика, Чарли?
— Некоторые называют это фантомом радиосигнала.
— Такое возможно?
— Строго научно — нет. Но вот вам, сэр Энтони, еще одна загадочная история. Один не слишком удачливый британский репортер в свободное время пописывал романы. Не бестселлеры, если говорить откровенно. Но он продолжал свое занятие. И однажды описал историю морской катастрофы. Огромный лайнер «Титан», построенный в Британии, был объявлен непотопляемым, к тому же — самым комфортабельным и роскошным из всех пассажирских кораблей. В путешествие на нем отправились, разумеется, самые богатые и знаменитые. Аристократы, финансовые воротилы, артисты… Апрельской ночью судно на полном ходу врезалось в огромный айсберг и затонуло. Большая часть пассажиров и членов команды погибла. Спасательных шлюпок почему-то хватило не на всех. Это все. Да, чуть не забыл. Название романа — «Тщетность». Имя автора — Морган Робертсон. Такая история.
— И что же?
— Да-да, сэр Энтони. Я ждал этого «и что же?». Ничего особенного, как и в прошлый раз. Сущая безделица. Всего лишь время, когда роман увидел свет.
— Господи, неужели — до…
— Да, Алекс. До. Причем задолго. А именно в 1896 году. Тогда бедняге Робертсону снова не повезло — роман не заметили. Слава пришла через шестнадцать лет, когда затонул настоящий «Титаник», как две капли похожий на книжный «Титан». Робертсон предугадал все, вплоть до технических деталей — количество палуб, длина, ширина, скорость и так далее. Представляете? В общем, наконец прославился. Но я бы не хотел такой славы. Его проклинали. Говорят, такова участь всех предсказателей. Но это уже по вашей части, Алекс.
— Что ж, теперь вам точно есть что обсудить. Не смею мешать.
Лорд Джулиан решительно сдернул с коленей белоснежную салфетку.
Встал из-за стола.
Оба собеседника неохотно последовали его примеру.
Для них беседа только начиналась.
— Цель вашего прибытия в Соединенное Королевство? Офицер эмиграционной службы смотрел строго и, пожалуй, подозрительно.
— Встреча с другом.
— Он — подданный ее величества?
— Насколько мне известно — нет.
— Почему же в Лондоне? Полина наконец разозлилась.
— Так захотела моя левая пятка.
— Что, простите?!
— Я говорю, что этого захотела моя левая пятка.
— …Добро пожаловать!
Энергичный шлепок. В паспорте появилась отметка о том, что гражданка России Полина Юрьевна Вронская пересекла границу Соединенного Королевства.
Странная все же получилась поездка!
Дожидаясь, пока на ленту транспортера лондонского аэропорта «Heathrow» будет подан багаж московского рейса, Полина прогуливалась по залу.
Багаж задерживался.
Можно было спокойно подумать.
Поездка действительно складывалась необычно. Причем с самого начала.
— Товарищ полковник, госпожу Вронскую — к телефону, из Москвы. Генштаб — на линии!
Железная рука, стремительно опустившаяся на ее затылок, ослабила хватку.
— Вот так, значит, — «товарищ полковник», но — «госпожа Вронская» — улавливаете разницу?
— Извините, товарищ полковник, Генштаб на проводе…
— Так скажи ему, чтоб слез с провода! И какого… лешего врываешься таким макаром? Я ж тебя чуть не пристрелил, чмо болотное!
— Виноват, товарищ полковник, Генштаб… Полина наконец подняла голову.
Молоденький солдатик в дверном проеме застыл навытяжку.
Он не понимал, чем, собственно, недоволен полковник армейского спецназа.
— Нетерпеливые у вас друзья в Генштабе, Лина.
— Нет у меня никаких друзей в вашем Генштабе. Друзей в Генштабе у нее действительно не было. И голос в трубке был чужим, незнакомым.
— Простите, что оторвал от работы, Полина Юрьевна Беспокою по просьбе Сергея Потапова. Помните такого?
— Потапова? Господи, конечно, помню. Что с ним случилось?
— С ним — ничего. Все в порядке. Думаю, получше, чем у нас с вами.
— Но почему он в Генштабе?
— Он не в Генштабе. В Генштабе — я. Помогаю ему связаться с вами. Оставайтесь на линии, попробую соединить…
Треск в трубке.
Неразборчивая полифония эфирного пространства. Осколки чьих-то разговоров, отзвуки чужого дыхания, отголоски незнакомой музыки. Потом — словно невидимый друг в Генштабе повернул колесико настройки — тишина, негромкий щелчок, и отчетливый, близкий, будто из другой комнаты, голос.
— Скажи на милость, что ты делаешь в Чечне?
— Работаю.
— Понятно. Ближе ничего не нашлось?
— А ты где?
— Не поверишь в Лондоне.
— Действительно не верю. Есть такой город?
— Говорят, что есть. Ну ладно, подробности, как говорится, письмом. Думаю, ты уже насытилась военной романтикой. К тому же есть интересная работа.
— Но я не могу так…
— Глупости. Я навел справки. Твой контракт заканчивается через две недели. Так что — можешь. Будут проблемы — мои люди подстрахуют.
— Это которые в Генштабе?
— Это которые везде.
— Ты не изменился.
— А почему, собственно говоря, я должен меняться? Жизнь продолжается.
Жизнь действительно продолжалась. Но какие замысловатые коленца она выбрасывала порой! Как стремительно менялась, превращаясь в полную противоположность тому, что представляла собой еще недавно.
Вчера — разбитые дороги, грязь, камуфляжная сетка, кровавые бинты: одним бортом с Полиной в Москву летели два раненых десантника — с трапа, на подмосковном аэродроме Чкаловский, их снесли на носилках.
Сегодня — стекло и хром «Heathrow», мелодичный перезвон в динамиках, приветливые лица, ни к чему не обязывающие улыбки, легкая багажная тележка с эмблемой «British Airways».
Багажа, однако, все еще не было.
Полина покатила пустую тележку дальше.
Впервые Сергей Потапов появился в ее жизни без малого десять лет назад.
Таким же стремительным, кавалерийским наскоком.
Впрочем, тогда все вокруг происходило похоже — быстро, неожиданно, сметая каноны, опровергая прописные истины.
На дворе стоял год 1991-й.
Рушились устои, и немедленно, тут же, на их обломках возникали новые. Было весело и совсем не страшно.
Год назад Полина закончила факультет психологии Московского университета и теперь подвизалась в маленькой частной фирме с невразумительным названием «Лаборатория психологической коррекции».
Народ в лаборатории был как на подбор молодой, самоуверенный, дерзкий.
Фирма бралась за любую работу — от проведения социологических опросов до организации выборов.
Кого выбирать, где и, собственно, зачем, было совершенно безразлично.
Была бы работа!
И работа была.
Очередной клиент сидел в крохотном кабинете руководителя лаборатории, небрежно покачиваясь в кресле.
Подле него на столе лежала маленькая пластмассовая коробочка.
Полина уже знала, что эта диковинка называется «мультитон».
Время от времени мультитон издавал противный комариный писк, на табло высвечивались алые цифры.
Клиент, бегло взглянув на них, тянулся к телефону.
— Ну что там у вас? Сборка желтая? Не пойдет. А я говорю — не пойдет. Прошли те времена.
Мультитон — предтеча будущего пейджера — был уже обязательным аксессуаром молодых российских предпринимателей. Таковых в числе клиентов лаборатории становилось все больше. И потому странные слова гостя были понятны без перевода.
Речь шла о компьютерах, собранных на юго-востоке на Тайване, в Малайзии, Сингапуре.
Клиент, судя по всему, был серьезным — второсортным, как тогда полагали, товаром торговать не хотел.
Дав пару руководящих указаний, он наконец положил трубку.
— Значит, так, ребята, я начинаю большое дело. Чужим «железом» торговать надоело, — хочу замутить свое производство. Арендую пару заводов у «оборонки», потом, если дело пойдет, само собой — выкуплю.
— То есть вы хотите производить компьютеры в России?
— Именно так, компьютеры — в России.
— Но это же высокие технологии.
— Правильно. И я хочу с самого начала этим самым высоким технологиям соответствовать. То есть все — по науке. В том числе — психологическая составляющая. Что можете предложить?
Предложений у них всегда было предостаточно. Был бы спрос!
Потому говорили наперебой.
Он внимательно выслушал всех. Кивнул головой. Секунду подумал.
— Значит, так. Я беру — вас и вас. Заводы — в провинции. Работать, само собой, придется там же. Зарплата — для начала…
Он назвал сумму, равную той, которая едва-едва набегала у каждого из них за год бесперебойной работы.
Полина колебалась недолго.
Выпуск российских компьютеров был налажен за десять месяцев, но позже, спустя пару лет, столь же стремительно свернут.
Это, впрочем, никак не отразилось на процветании мощной финансовой империи, во главе которой стоял тридцатипятилетний российский магнат Сергей Александрович Потапов.
Весной 1998 года Полина Юрьевна Вронская входила в число трех ведущих top-менеджеров империи и, по общему мнению, была «правой рукой» Сергея Потапова, его верным другом, положиться на которого можно было в любую — даже самую тяжкую — минуту жизни.
Был поздний вечер, когда дверь ее просторного кабинета без стука распахнулась — Потапов вошел молча.
Молча опустился в кресло, привычно откинулся на спинку, рискованно покачиваясь взад-вперед.
Небрежно швырнул на стол крохотный аппарат мобильного телефона.
— Плохи дела, Сережа?
— Хуже не бывает.
— Так говорить нельзя.
— Нет уж! Так говорить нужно. Я не страус.
— И что же теперь?
— Слушай, Поленька. Оставаться здесь я больше не могу. Ордер на мой арест подписан.
— Это безумие! Ты не преступник.
— Про то поговорим лет через пять — семь. Когда все уляжется. Сейчас не время. И так дотянул до последнего. Словом, завтра меня здесь не будет. Воссоединюсь наконец с семьей. Тебя не тронут. Я проверил.
— Не обо мне речь.
— Именно о тебе. Бояться тебе нечего, но и оставаться здесь — тоже не резон. Как насчет того, чтобы составить нам компанию?
— Нам?
— У меня дети, Полина.
— Я знаю. И потому — нет, Сережа.
— Это из-за нее?
— Нет. Я не вижу себя там. Вообще — не вижу. Было бы у тебя дело, позвал бы — пошла не раздумывая. Работать с тобой люблю и умею. А так — просто сидеть рядом? До кучи, что называется? Нет, не смогу.
— А здесь?
— Займусь наконец психологией.
— Уверена?
— Убеждена.
— Что ж, вольному — воля. Багаж наконец появился.
По черной ленте транспортера медленно плыли пухлые спортивные сумки, аккуратные чемоданы, громоздкие коробки, и даже пестренькая детская коляска, вынырнув из люка, присоединилась к общему потоку.
Поклажи у Полины было немного — коляска катилась легко.
Таможенники — не в пример эмиграционному контролю! — не удостоили ее даже взглядом.
Через несколько секунд, миновав легкие автоматические двери, Полина оказалась лицом к лицу с плотной толпой встречающих.
Потапова она увидела сразу.
Светлые волосы, белые — выгоревшие на солнце — брови и ресницы, шоколадный в черноту загар. Ни дать ни взять — представитель колониального мира, не хватало только пробкового шлема и длинных — чуть ниже колен — шорт цвета хаки.
Впрочем, шорты сейчас были бы явно неуместны — в Лондоне, судя по всему, прохладно. На Потапове — длинный плащ на теплой клетчатой подкладке.
Они обнялись.
Разговор — как всегда после долгой разлуки — не клеился. Сплошь — суетные вопросы без ответов Да пугливые междометия. Уже на улице она наконец поинтересовалась:
— Куда мы сейчас?
— На твое усмотрение. Хочешь — в отель. На всякий случай я снял номер в «Hilton» на Park Lane — Можно — сразу в имение моего партнера. Там для тебя приготовлена комната. Это примерно час отсюда.
— Мне все равно.
— Тогда давай к Тони.
— Его зовут Тони?
— Энтони. Энтони Джулиан. Лорд Джулиан, между прочим.
— И какое же у вас с лордом дело?
— Ну, поскольку ты уже прилетела, следует, наверное, сказать, какое у нас дело.
— Допустим. Так какое у нас дело?
— Мы строим новый «Титаник». А потом отправляем его в плавание.
— Прекрасно. И кем же — на новом «Титанике» — ты видишь меня? Помощником капитана?
— Нет. Ты будешь соруководить службой безопасности всей компании.
— «Со» — значит, кто-то ею уже руководит?
— Именно. У тебя очень колоритный коллега. Настоящий американский шпион.
В другой обстановке Полина, возможно, попросила бы объяснений.
Но теперь все казалось удивительно ясным, простым и логичным.
Чему тут удивляться?
Серебристый «Rolls-Royce» лорда Джулиана легко бежал по зеркальной глади скоростного шоссе.
Жизнь продолжалась.
— Зачем нам эта роскошь, Энтони?!
— Вы стали еще большим снобом, чем год назад, лорд Джулиан, — особняка на Eton Square уже недостаточно. Захотелось дом в Belgravia [259].
— Старый дом, Тони. С ним еще предстоит повозиться.
— Милый домик. А привидения здесь водятся? Они говорили хором.
Главной темой симфонии, вне всякого сомнения, было недоумение, переходящее в откровенное удивление и даже — изумление.
Старинный особняк в престижном лондонском районе Belgravia наверняка обошелся лорду Джулиану в астрономическую сумму, и тем не менее он приобрел его, намереваясь разместить офис компании «White Star» именно здесь.
Большинству из них это казалось расточительством. Причем неоправданным.
Молчал только Чарльз Адамсон.
Переступив порог дома, он застыл в полумраке просторного холла, утратив на некоторое время способность слышать и говорить.
Прошло, наверное, минут десять, а может, и больше — спутники разбрелись по дому, продолжая удивляться сумасбродству лорда Джулиана, — прежде чем Чарли наконец заговорил. Первые слова произнесены были очень тихо, но странным образом их услышали почти все.
И смолкли, напряженно прислушиваясь.
— Господи, мистер Джулиан, неужели это тот самый дом?!
— Разумеется, мой мальчик. Стал бы я платить такие деньги за обыкновенный дом в Belgravia?
— О чем это вы толкуете, господа?
— Секунду терпения, друзья мои. Дом еще не совсем готов, но столовую я велел привести в порядок в первую очередь. Сейчас объясню — почему. Пока же прошу просто проследовать туда, занять места за столом и… приступить к ужину. Ужасно хочется есть, знаете ли.
— Нет, мистер Джулиан, погодите, дело ведь не в том, что вы так уж сильно голодны, не так ли? Боже правый! Они ведь ужинали здесь именно сегодня, то есть именно седьмого июня. В 1907 году. Как я мог забыть об этом!
— Стоп, Чарли! Сейчас вы окончательно заморочите всем голову. Марш в столовую! Я действительно чертовски голоден.
Стол в большой парадной столовой был уже накрыт.
Гости — впрочем, теперь их правильнее было бы называть новыми обитателями дома — быстро расселись по местам.
В прохладном воздухе совершенно отчетливо витала какая-то интрига. Им не терпелось узнать, в чем именно она заключается.
Лорд Джулиан наконец заговорил:
— Друзья мои! Сегодняшний день, надеюсь, будет вписан золотыми буквами в историю нашей компании, которая, в свою очередь, золотыми же буквами будет вписана… Но долой занудство! Прочь сантименты! Сегодня действительно знаменательный день, и — заметьте! — отнюдь не потому, что мы собрались здесь на праздничный ужин. Повод для праздника у нас, безусловно, есть, но об этом придется сказать несколько позже. Чарльз сильно подпортил мой сценарий. Но что поделать! Слово было сказано, и все вы, очевидно, не можете теперь ни пить, ни есть, прежде чем не поймете, о чем было сказано это загадочное слово. а вернее — слова. Итак, Чарли, детка, объясните господам, отчего это старый осел Джулиан выложил четыре миллиона фунтов за старый дом в Belgravia да еще притащил их сюда ужинать. Да побыстрее, черт возьми, а то я на самом деле хлопнусь в голодный обморок.
— Я буду краток. Девяносто четыре года назад, седьмого июня 1907 года, в этом доме было принято решение о строительстве «Титаника».
— Черт возьми, Энтони!
— Именно в этом доме?
— Именно в этом, господа. Тогда он назывался Downshire House [260] и принадлежал лорду Джеймсу Пиррие. Собственно, потому так и назывался — наследственные владения лорда находились в Ирландии, в графстве Downshire. Гостями лорда были супруги Исмей, Брюс и Флоренс. Брюс был директором-распорядителем компании «White Star Line». Ей будет принадлежать «Титаник». А лорду Пиррие принадлежала судостроительная компания «Harland and Wolff»… с которой сегодня, господа, мы подписали контракт. Ура!
— Стойте, мистер Джулиан, но ведь это значит…
— Это значит, что с этого дня мы — партнеры. И больше ничего. Basta! [261]
— Нет, не basta! Это значит, что наш «Титаник», так же как и первый, не будет освящен.
— Это еще почему?
— Такова традиция «Harland…». Они никогда не крестят свои корабли. Вы знали об этом, мистер Джулиан?
— Разумеется. Не могу сказать, что я в восторге. Но традиция есть традиция. И потом — представителям какой конфессии, по-вашему, следует совершить обряд? На борту «Титаника» соберутся христиане: католики, православные, протестанты. Мусульмане. Иудеи. Буддисты, бог знает кто еще! И вообще, я же просил! Клянусь, Чарльз, если вы еще раз перебьете меня — берегитесь! Трезвый и голодный я страшен. Итак, друзья!..
Энтони Джулиан высоко поднял свой бокал. Мелодичный перезвон старинного хрусталя поплыл над столом. Гости чокнулись. Выпили за рождение проекта. Но поспешили вернуться к беседе.
— Я, кажется, начинаю постигать глубину британских традиций. Подумать только — прошло девяносто четыре года, можно сказать, целый век, — а дом тот же, и компания — та же. Быть может, и лорд?..
— Нет, Полина, лорд Пиррие благополучно пребывает в мире Ином. Но чем вас не устраивает лорд Джулиан, дорогая леди?
— Не кокетничайте, Тони, вы ей по вкусу, можете мне верить. А вы, Чарльз, продолжайте, сделайте милость, что же, они именно сегодня и именно здесь обо всем договорились?
Нет, сэр, разумеется, не обо всем, но принципиальное решение было принято именно здесь, за обедом. Дело, видите ли, в том, сэр, что у них была общая проблема. Компания «Cunard» — она, кстати, существует по сей день — серьезно конкурировала с «White Star». Обе претендовали на «Голубую ленту Атлантики» — приз за скорость и комфорт. За него боролись все трансатлантические компании. Это была своеобразная пальма первенства, которая обеспечивала полный контроль на маршруте, поток пассажиров и соответственно — прибыль. И вот, представьте, «Cunard» объявила о строительстве нового, сверхсовременного, быстроходного лайнера. Чем могли ответить «White Star» и ее постоянный компаньон «Harland…»? Только одним — построить еще более современный и быстроходный лайнер. Так и порешили.
— Тем самым подписали «Титанику» смертный приговор. Я прав, Чарли?
— И да, и нет, мистер Мур. Версия о том, что «Cunard» организовала диверсию, гуляла довольно долго, но не нашла подтверждения. В этом смысле вы не правы, сэр. Но если рассмотреть ваш вопрос сквозь призму самой реальной на сегодня версии…
— Вот интересно, а какая же из версий на сегодня самая реальная?
— Сталь, мэм. Проклятый айсберг буквально распорол судно. Вскрыл его, как консервную банку. Должен сказать, они, на «Титанике», все же пытались уйти от столкновения, хотя времени для маневров было явно недостаточно. Но они пытались. В итоге — айсберг прошел по касательной. Увы! Этого хватило. И с лихвой! Стальные листы промялись, заклепки не выдержали. Вода хлынула во множество отверстий вдоль корпуса. Понятно, да? Она залила сразу несколько отсеков. Он никак не мог остаться на плаву. Это доказано. Однако долго никто не мог взять в толк, почему лед так легко справился с металлом? Орешек раскусили, между прочим, благодаря вашим парням. В девяносто первом русские аппараты достали со дна несколько металлических частей. Их исследовали в Бэдфорде. И что же? Слишком много серы — она делает металл хрупким. Только и всего.
— И в свете этого…
— Да, в свете этого, возможно, вы и правы, мистер Мур «White Star» спешила. К тому же приходилось экономить «Титаник» обходился в копеечку. Возможно, они чего-то не заметили. Возможно — решили закрыть глаза. Возможно, кто-то просто нагрел на этом руки.
— Бог мой! Банальная корысть или — того проще — халатность! И пожалуйте — катастрофа, которой нет равных!
— Нет! Тысячу раз — нет! Ничего не хочу об этом слышать! Вы, господа, приземляете — да что там приземляете! — вы губите нашу идею. На корню. Неужели не ясно? Вы лишаете ее романтизма, тайны, мистики — и значит, привлекательности! Кому интересен лайнер, потонувший из-за технической ошибки?! Инженерной — или металлургической, один черт! — погрешности?! Да никому. В двадцатом веке таких ошибок было не счесть. Нет равных? Вы погорячились. Серж. Или забыли историю собственной страны. А Чернобыль? Ха-ха! Что такое полторы тысячи утопленников по сравнению с той тучей народа, которую отравил ваш мирный атом?
— Тогда уж давайте посчитаем, сколько народа ухлопали наши «миротворцы».
— Бросьте, Стив! Зря стараетесь! Ваш пацифизм хорошо известен. И потом — я вовсе не нападаю на Сергея Просто хочу, чтобы он и все прочие усвоили как дважды два — успех нашего проекта заключен исключительно в тайне «Титаника».
— Как жизнь Кощея — в утином яйце.
— Это еще что такое?
— Это сказка. Занимательная русская сказка.
— Хорошо, Стив, вы расскажете мне ее как-нибудь на досуге. А пока я хочу слышать только сказки «Титаника» И чем больше сказок — тем лучше.
— С этим проблем не будет, сэр. Я уже говорил вам…
— Помню, Чарли. Но другие тоже любят сказки. Черт возьми, все нормальные люди любят сказки! Вы, Чарльз, (будете нашей Шехерезадой.
— Нет, дело не в сказках. Людей привлекают тайны. Сказки же, наоборот, объясняют множество тайн. На свой, разумеется, сказочный лад. Кощей был бессмертен, потому что жизнь его хранилась в утином яйце… И нет больше тайны Кощея!
— И чего же тогда мы хотим от Чарли?
— Тайны. А вернее — тайн. Вот, к примеру, Чарльз, скажите, что для вас самое непостижимое в истории «Титаника»? Самое таинственное? Самое жуткое?
— Предчувствия, мэм.
— Предчувствия?
— Да. Или прямые предупреждения. Известна, например, такая история. Жена промышленника Вуда получила накануне отплытия анонимное письмо. В нем говорилось: «Если не хотите терять мужа, отговорите его от путешествия». Она его отговорила. Вуд остался жив.
— Этой истории можно найти сколько угодно объяснений. В письме сказано было именно так: «терять мужа»?
— Именно так, мистер Мур.
— Из этого вовсе не следует, что речь шла о его смерти. Возможно, достопочтенный промышленник Вуд собирался в морской круиз с дамой сердца. Чем не потеря для жены?
— Возможно, сэр. Но, помимо Вуда, еще пятнадцать известных всему миру магнатов неожиданно отказались от путешествия на «Титанике». Причем в последний момент.
— Легко объяснимо. Цепная реакция.
— Вот еще один случай, доподлинно известный. Двенадцатого апреля — до трагедии, заметьте, целых два дня! канадский священник вдруг услышал-то, чего никак ж мог слышать на самом деле. Иными словами, это была слуховая галлюцинация. Плеск воды и голоса, взывающие о помощи. А после — старинное церковное песнопение В ют же вечер священник рассказал об этом прихожанам. И даже попросил исполнить ту самую молитву хотя никогда прежде они не пели ее во время службы Позже выяснилось, что именно этот гимн играл оркестр «Титаника», уходя под воду.
— Это действительно странно. И даже страшно. Но. откровенно говоря, меня больше занимает мумия.
— Мумия? Вы снова про нашего Кощея, Стивен?
— Нет, Полли. На этот раз про настоящего, египетского. Вам, Чарли, разумеется, про мумию тоже известно.
— Конечно, сэр. Это одна из самых мистических легенд «Титаника». Лорд Кэнтервиль, востоковед, исследователь Древнего Египта, действительно вез с собой мумию.
— Известно чью?
— Да, известно. Но это только сгущает туман. И краски, которыми расписана легенда. В плавание на «Титанике» отправилась мумия древней прорицательницы времен фараона Аменхотепа. Что примечательно — ящик с мумией почему-то не поместили в багажное отделение. Он хранился возле капитанского мостика. Отсюда — версия, что капитан Смит каким-то образом потревожил покой мумии Возможно, он решил взглянуть на ее амулеты. Там было н. что посмотреть! А может, наоборот, на то, что там было смотреть не следовало. Глаза мумии были прикрыты магическими самоцветами, а надпись на амулете гласила: «Очнись ото сна, в котором пребываешь, и взгляд твоих глаз восторжествует!»
— Послушайте, но ведь это — женщина, которая несет погибель!
— Что еще за женщина?
— В катренах Нострадамуса сказано о трех скорбящих женщинах, одна из которых несет погибель.
— Но послушайте, Алекс, это предсказание относится уже к нашему «Титанику»!
— Да, пожалуй…
— Стойте, Энтони! Разве мы не собираемся создать точную копию первого «Титаника»? Точную — во всем.
— Разумеется, собираемся!
— Так неужели вы откажетесь от такой впечатляющей детали?
— Взять на борт мумию? Блестящая идея! Видите, я прав. Нам еще предстоит проработать бездну мелочей.
— Но ответьте все же — мумию вы не забудете?
— Ни в коем случае!
— Вот вам ваша роковая женщина, Алекс.
— Но кто же тогда две другие?
— Это вопрос.
— Остановитесь, друзья мои! Звучат очень правильные вопросы, из чего следует, что вы намерены приступить к работе. Похвальное стремление. Но я просил бы вас повременить до завтра. Ранним утром — уверяю вас, так и будет! — информация о подписании контракта просочится в прессу. И… Словом, наступят горячие дни. Очень горячие! Но пока этого не произошло — давайте спокойно ужинать! Ваше здоровье!
Лорд Джулиан снова вознес над столом смуглую руку с бокалом.
Гости не заставили себя уговаривать.
Звон старинного хрусталя снова плыл под сводами древнего дома, без следа растворяясь в вечности.
Журнал поступил в продажу утром. А к вечеру все экземпляры были раскуплены. Небывалый ажиотаж! Даже для этого — без сомнения, одного из самых популярных в мире — иллюстрированного журнала.
Теперь издатели могли расслабиться и довольно потереть руки.
Определенным образом они все же рисковали, когда решили весь номер целиком посвятить одной-единственной теме.
Но риск оказался оправданным.
Тема «выстрелила».
Теперь об этом можно было говорить с уверенностью.
Вот выдержки из этих публикаций.
«…Пророчество сбудется.
…Фантастическая, если не сказать — фантасмагорическая на первый взгляд идея двух безумцев — американского миллионера Энтони Джулиана и русского магната Сергея Потапова — близка к воплощению.
…История с самого начала сильно напоминает сюжет авантюрного романа или сценарий приключенческого фильма.
В лучших традициях жанра она уходит корнями в далекое прошлое.
Именно тогда — в середине шестнадцатого века — начало ей положил сам Мишель де Нострадам…
…С той поры минуло пять столетий.
Пройдет еще тридцать дней — и пророчество сбудется.
10 апреля 2002 года круизный лайнер «Титаник» отойдет от причала в Саутгемптоне, чтобы пересечь Атлантику…
…Восставший из мертвых.
Надо ли говорить, что внешне «Титаник-2» — точная копия своего знаменитого тезки.
Но только внешне.
На деле же морской гигант, созданный на верфи судостроительной компании «Harland and Wolff» в Белфасте — той же, что девяносто лет назад построила первый «Титаник»! — станет крупнейшим в серии супермегалайнеров класса «Voyager».
Самым роскошным и дорогостоящим образцом в этом семействе.
Водоизмещение нового «Титаника»— 142 000 тонн (вместо 52 310 тонн у первого «Титаника»).
Общее количество палуб — 17 (вместо 7).
Длина — 311 метров (вместо 259).
Ширина — 58 метров (вместо 28).
Существенно отличаются другие технические характеристики…
Несмотря на это, скорость «Титаника» во время первого плавания будет относительно невысокой.
Устроители круиза хотят в точности повторить все условия трагического рейса.
Иными словами, из Саутгемптона до Нью-Йорка судно должно дойти за семь суток.
…Пассажиров на борту нового лайнера, по сравнению с первым «Титаником», будет несколько меньше. Именно меньше — это не опечатка.
Зато все 500 кают отнесены к категории «Luxury suite» и «Queen's apartment» [262]. Все они, как и на первом «Титанике», декорированы в разных стилях. Античном, ренессанс, барокко, староголландском, регентском, ампир, рококо, викторианском, модерн. Королевы Анны. Якова I. Людовиков — XIV, XV, XVI.
Новшество второго «Титаника»— «именные» апартаменты для самых взыскательных пассажиров. Они, разумеется, самые дорогие: «Таис», «Клеопатра», «Екатерина Медичи», «Мадам Помпадур», «Екатерининские». «Жозефина» «Императрица Евгения», «Юсуповские».
То же самое можно сказать о других помещениях лайнера — ресторанах, курительных комнатах, музыкальных салонах, спортивных залах, бассейнах, теннисных кортах.
Не разочарует знатоков и знаменитая лестница, знакомая миллионам зрителей по фильму Камерона.
Стены, обшитые орехом, балюстрады с чугунным литьем, большие часы с бронзовыми фигурами Чести и Славы, венчающими Время, огромный матовый купол, разделенный фигурными переплетами, на центральных перилах — херувим с лампой-факелом в руках.
Везде царит волшебная атмосфера прошлого века — изысканная роскошь неоклассицизма, разбавленная модерном.
Несложно подсчитать, что количество обитателей этого плавучего рая при двухместном размещении исчисляется всего одной тысячей. Впрочем, точное число счастливчиков которые отправятся в первое плавание возрожденного «Титаника», равно как и их имена, хорошо известны.
Все билеты давно проданы.
Итак, 10 апреля на борт поднимутся 837 пассажиров (На первом «Титанике» их было 1316.)
Среди них мы увидим…
Численность экипажа и обслуживающего персонала 2410 человек (на «Титанике-1» — всего 885).
Сколько стоит билет на «Титаник»?
…О финансовых затратах и вообще финансовой стороне этой — крупнейшей, на наш взгляд! — авантюры двух столетий написано уже очень много.
Строительство и оснащение лайнера, по мнению экспертов, обошлось его владельцам приблизительно в 900 миллионов долларов США.
Окупятся ли эти вложения?
Судите сами.
Стоимость билета на первый — самый почетный! — рейс «Титаника» достигает 350 тысяч долларов США, средняя цена билета — 100 тысяч долларов.
К слову, за билет первого класса пассажиры затонувшего «Титаника» выложили немногим меньше. Он стоил 3 тысячи 300 долларов, что в современном эквиваленте составляет 60 000.
…Великое множество легенд и преданий сложено о несметных сокровищах, которые находились на борту первого «Титаника», а ныне покоятся на дне океана.
Впрочем, легенды легендами, но подлинный перечень ценностей тоже впечатляет. Золото — на сумму восемь миллионов фунтов стерлингов. Шкатулка с голландскими бриллиантами стоимостью пять миллионов долларов — по ценам 1912 года. Бесценный манускрипт Омара Хайяма. Украшения и личные вещи трехсот семнадцати богатейших семей того времени.
Не шутка!
По слухам, «золотой запас» грядущего рейса может поспорить с этим великолепием.
Известно, к примеру, что некая миссис Паркер, супруга известного британского хирурга, не пожелала даже в морском путешествии расстаться с любимым авто — крохотный автомобиль марки «Lotus» собран вручную и стоит около 200 000 фунтов стерлингов. Что уж говорить о черных бриллиантах несравненной…
…«Титаник-2» — гарантии безопасности.
Безопасность — самый щекотливый и волнующий вопрос предстоящего круиза.
В дискуссиях вокруг «Титаника» сплетни светских хроникеров, бесспорно, уступают место комментариям специалистов в области обеспечения безопасности. Вопросы безопасности в этом проекте вообще — штука обоюдоострая.
И тем более интересная!
С одной стороны, на борт «Титаника-2» поднимется такое количество именитой публики, выложившей за это право такие баснословные суммы, что обеспечить ее безопасность организаторы обязаны — как минимум! — на двести процентов.
Даже ценой собственной жизни.
С другой — главная интрига всего мероприятия заключается именно в ощущении опасности, риска, ужаса пере, страшной кончиной, который немедленно охватывает каждого просвещенного человека при одном только упоминании легендарного «Титаника».
Иными словами, сливки общества пускаются в это плавание исключительно ради порции острых ощущений, пик которых, надо полагать, придется на 14 апреля.
Точнее — на то время, когда стрелки часов приблизятся к полуночи.
В этот исторический момент новоявленный «Титаник» окажется в непосредственной близости от своего несчастного тезки, а вернее — прямо над ним.
Представьте, что испытаете вы, окажись за ужином, который ровно девяносто лет назад — день в день, час в час! стал последним для людей, коротавших вечер за теми же яствами, под ту же музыку, в обстановке, как две капли воды похожей на ту, в которой сейчас находитесь.
Их бренные останки давно разъела морская соль.
А души? О! Неупокоенные души наверняка витают где-то рядом в прохладной мгле.
Ну, каково?!
Не правда ли — мурашки по коже?
На это, собственно, и рассчитывают организаторы круиза.
По нашим данным, именно в этот роковой час путешественников ожидают несколько леденящих душу сюрпризов.
Впрочем, самому грандиозному замыслу устроителей сбыться не суждено. Секрет его раскрыт.
Скандал, однако, долгое время был овеян тайной.
Только слухи — одни нелепее и страшнее других…
С этого загадочного происшествия началась наша беседа с человеком, на чьи плечи возложено тяжкое бремя обеспечения безопасности…
Американец Стивен Мур родился…
Корр. — Итак, Стив, вы обещали развеять этот туман. Правда ли, что в ночь с 14 на 15 апреля пассажиров «Титаника» ожидало нечто?..
СМ. — Судите сами. 23 часа 40 минут — резкий, сильный толчок. Судно замирает на "месте. Проходит еще некоторое время. Если быть точным — сорок две минуты. В двадцать две минуты первого — именно в этот момент ночью 1912 года капитан Смит наконец объявил шлюпочную тревогу — пассажирам круиза сообщают, что произошло столкновение. Незначительное и не представляющее серьезной опасности. (Оцените психологический ход!) Однако лучше будет, если женщины все же займут места в шлюпках. На всякий случай. Дальнейшее всем известно и по многочисленным публикациям, и главным образом по знаменитому фильму Камерона. Мы предполагали в точности воспроизвести картину трагедии. И оглушительный шум котлов, выпускающих пар. И наступившую потом зло вещую тишину. И оркестр, все это время играющий легко мысленный регтайм. И… Словом, все как на несчастном «Титанике».
Корр. — Грандиозный замысел! Его сорвал сумасшедший маньяк, так по крайней мере писали… Служба безопасности якобы чудом вычислила его.
СМ. — Я бы сказал — несчастный, больной человек Парень и вправду лишился рассудка, но стать преступником — слава Богу! — не успел. Мы сумели остановить его задолго до возможной трагедии. Но — никаких чудес. Нормальная работа.
Корр. — Можете сообщить подробности? Слухи ходят самые противоречивые.
СМ. — Некоторые — могу. Действие, которое должно было развернуться на борту в ночь на 15 апреля, предполагало наличие специальных эффектов. Разумеется, самого высокого уровня. Мы пригласили ребят из Голливуда. Парень оказался в их числе. Незадолго до этого бедняга узнал о том, что смертельно болен.
Корр. — СПИД?
СМ. — Без комментариев. Да и какая разница! Мысль о скорой смерти свела его с ума, озлобила против всего человечества. И тут — наше предложение. Он счел, что судьба дает возможность поквитаться. Погубить такое количество успешных, довольных жизнью людей! План его был по-своему талантлив, а в чем-то — даже гениален. К примеру, планируемая имитация взрыва оказалась бы настоящим взрывом. Подобие пробоины — настоящей пробои ной. И так далее.
Корр. — Рискну высказать странное предположение — возможно, этот парень не одинок?! Новой гибели «Титаника», возможно, захотят другие…
СМ. — Что тут странного?!
Я собрался говорить как раз на эту тему.
Понятно, что такое событие, как «воскрешение» легенды, не может не растравить душу десятку-другому — если не сотне-другой! — людей. В большинстве своем это неуравновешенные, легковозбудимые люди. Их болезненное состояние выльется скорее всего в крамольные замыслы, дикие, несбыточные мечты.
Но существуют на свете настоящие преступники, маньяки, террористы, наконец! Эти наверняка попытаются пойти дальше.
А как же иначе?
К нашему проекту прикованы взгляды миллионов людей, повышенное внимание прессы. В нем участвуют мировые знаменитости. Затрачено столько средств!
И наконец, целых семь дней в одном месте будут собраны огромные — можете мне поверить! — ценности.
Есть от чего сойти с ума! В прямом и переносном смысле.
Корр. — И как вы собираетесь противостоять всему этому «сумеречному царству»?
СМ. — Что значит собираемся? Мы уже противостоим. И пока — тьфу, тьфу, тьфу! — достаточно успешно.
Корр. — Приведете примеры?
СМ. — Почему бы нет? Две печально знаменитые террористические организации, независимо друг от друга, сделали все возможное, чтобы их люди оказались на борту «Титаника». Мы смогли вычислить этих людей. Но это вовсе не значит, что они не попытаются внедрить новых. Или вот еще! Это, впрочем, скорее — из области курьезов. Доподлинно известно, что супруга одного из пассажиров «Титаника» пустилась во все тяжкие ради того, чтобы организовать в каюте мужа «случайный» пожар. Несчастный, по ее замыслу, должен был погибнуть в огне. Джентльмен, откровенно говоря, не подарок — известный выпивоха, изрядно портит жизнь окружающим, но это — согласитесь! — не повод для поджога.
Корр. — Но погодите! Леди наверняка прочтет ваше интервью…
СМ. — Очень на это надеюсь…
Корр. — Интересная закономерность! Рассуждая о безопасности «Титаника», мы говорим исключительно об угрозе, исходящей от людей — террористов, маньяков, кровожадных жен, наконец! Но первый «Титаник» стал жертвой природного явления! Возможно, первопричиной его гибели были человеческие пороки — халатность, корысть, нерасторопность. Но смертельный удар нанес все же проклятый айсберг. С этим не поспоришь! Вы что же, совсем не опасаетесь превратностей судьбы?
СМ. — Я бы не рискнул утверждать, что совсем. Скажем так, опасаемся в значительно меньшей степени. Согласитесь, что техническая мысль в конце двадцатого столетия ощутимо шагнула вперед. Достижения современной науки позволяют легко отмести проблемы, которые в начале века причиняли людям массу неприятностей. Порой оборачивались подлинными трагедиями. Те же айсберги! Наши навигационные приборы полностью исключают «случайное» столкновение. Выходит, что такие «превратности» невозможны по определению.
Степень человеческого порока — увы! — не измеришь никакой аппаратурой.
Отсюда и вытекает ваша «интересная закономерность».
Корр. — А мрачные пророчества в расчет не берете?..
…Нострадамус и другие…
О странном пророчестве Мишеля де Нострадама, вдохновившем двух современных миллионеров, написано очень много, но не известно практически ничего.
Загадка, заключенная в нем, разгадана — да и разгадана ли?! — лишь отчасти.
Молодой британский исследователь Алекс Гэмпл…
…Сенсационное заявление!
Но — как оказалось! — далеко не единственное.
Позже прозвучали другие.
Некий русский богослов, к примеру, утверждает, что гибель «Титаника» предречена в самой Библии. Впрочем, приводимая им библейская цитата столь же туманна и неоднозначна, как пророчество Нострадамуса.
Пророчество Габриэль Лавертен, известной французской гадалки, на этом фоне кажется внятным и оттого — еще более пугающим.
Однако и оно не дает полной ясности.
Первая реакция мадам Лавертен была немедленной и очень бурной.
Она сильно побледнела, прижала руки к груди и громко воскликнула: «Он погибнет!»
Несколько позже женщина уточнила, что погибнут люди, рискнувшие снова ступить на борт возрожденного «Титаника». Смерть их, по ее мнению, окажется страшной. Возможно, страшнее той, что настигла пассажиров «Титаника» девяносто лет назад.
Но что это будет за смерть? Вследствие чего наступит? Сколько жизней унесет на этот раз?
Этого мадам Лавертен не сказала.
Потому, похоже, что не знала сама…»
— Lovely! [263] — Стивен Мур решительно захлопнул глянцевую книжку журнала.
— Что именно вас так умиляет, Стив?
— Скорее мобилизует. Итак, дорогие мои, а что нам, собственно, известно о знаменитой мадам Лавертен?
При желании Рик Терминатор мог начинить взрывчаткой даже яйцо, сваренное всмятку.
Надо полагать, громкое прозвище он получил именно за этот редкий и опасный талант, хорошо известный боевикам террористических организаций в разных уголках планеты. В их душном, замкнутом мире, да, собственно говоря, и не в мире вовсе, а так — сумрачном, уродливом Зазеркалье, изобретательный Терминатор стал личностью легендарной.
Сорокашестилетний американец Ричард Тэлбот был, пожалуй, не менее популярен среди сыщиков Интерпола и сотрудников антитеррористических организаций разных стран. Остальное человечество о его существовании даже не подозревало.
Возможно, это обстоятельство, вкупе с огромными гонорарами, которые он исправно получал за свое дьявольское искусство, позволило Рику Тэлботу устроиться на постоянное жительство отнюдь не в грязных закоулках Бомбея, трущобах Гонконга или афганской глуши.
Он благополучно жил в Лондоне, под самым носом у вездесущего Скотленд-Ярда, не замеченный профессионалами МИ-5 [264] и практически неуязвимый.
Связаться с ним можно было только при наличии серьезных — по его разумению — рекомендаций. Очень серьезных. С годами перечень тех, кто имел право дать такие рекомендации, ощутимо сокращался. Соответственно, сужался круг лиц, могущих воспользоваться страшными услугами Терминатора.
Он вступил в тот возраст, когда жизнь начинает казаться штукой более ценной, чем в молодости, а деньги… Денег у человека, получившего при рождении имя Ричарда Скотта Тэлбота, было уже много больше, чем требовалось.
Теперь, разумеется, его звали совершенно иначе.
И все же иногда Терминатор брался за дело.
Это предложение показалось ему не просто интересным.
Оно разбудило его любопытство. Чувство, давно забытое, но, как оказалось, приятно волнующее. Он долго раздумывал над тем, что предстояло совершить, и вовсе не потому, что вдруг засомневался в своих возможностях.
Отнюдь.
Как осуществить то, что от него требовалось, Рик понял почти сразу.
Другое дело, что он не совсем понимал, кому и зачем на сей раз потребовалось его смертоносное ремесло.
И это будоражило воображение.
Терминатор не просто принял заказ, он согласился — небывалое дело! — лично встретиться с заказчиком. А вернее — заказчицей. Встреча состоялась в одиннадцать часов вечера в Soho [265], в китайском квартале, а если быть совсем уж точным — в небольшом ресторанчике с громким названием — «Golden Dragon».
Такие «золотые драконы» и «дракончики» расползлись, похоже, по всему миру. Приютились во всех мировых столицах и просто в крупных городах, да и мелких, надо полагать, тоже.
Всюду они — как близнецы-братья — удивительно похожи. Одинаковые — алые с золотом — драконы на вывесках. Похожие залы — небольшие, тесно заставленные столиками, — всегда полные народа. Китайская кухня популярна в мире, да и китайцев, предпочитающих традиционную пищу, везде хватает.
Яркие бумажные фонарики под потолком.
Вежливые, проворные — на одно лицо — официанты.
Здесь кормят вкусно и недорого. Рис с яйцом, рис с креветками, просто жареный рис — в больших пиалах. Расплющенная — «по-пекински»— утка с пресными лепешками. «Roast duck» — особая жареная утка — румяные тушки подвешены у кухонного окошка — манит хрустящей корочкой, сочится, истекает прозрачным янтарным жиром Морские гребешки. Кусочки курицы в лимонном соусе..
И неизменные палочки — пластиковые или деревянные.
И светлое китайское пиво.
Впрочем, если клиент пожелает, здесь подадут и дорогое французское вино, и русскую водку.
Ближе к полуночи в Soho многолюдно: туристы жаждут экзотики, местная публика выползает из всех щелей.
China Town символически отгородился от окружающего мира ярко-красным металлическим шлагбаумом. Разумеется, он не способен остановить толпу.
Все они: и туристы, и полуночные обитатели Soho, просачиваются на узенькие китайские улочки, разбредаются по крохотным — сродни «Золотому дракону» — ресторанчикам.
Здесь же — великое множество китайцев и китаянок. Эти честно — или нечестно — отработали днем в разных уголках Лондона. В офисах Сити, гостиницах, ресторана магазинах… Грузчики, горничные, студенты и советники знаменитых британских банков стекаются теперь на маленький островок, осколок далекой родины.
Улицы China Town кишат народом.
Зато машинам, в большинстве — старомодным лондонским кэбам, за красный шлагбаум не проехать — толпа чувствует себя в полной безопасности, свободно плещется меж светящихся витрин.
Здесь легко потеряться.
И очень трудно найтись.
Это обстоятельство вполне устраивало Терминатора.
Он приехал в Soho немного раньше назначенного срока и, отпустив кэб у красного шлагбаума, мгновенно затерялся в пестром людском потоке.
Спустя пару минут моложавый, подтянутый мужчина, с узким бледным лицом и очень светлыми — в белизну — глазами, вынырнув из толпы, переступил порог крохотного уличного бара. Крайний столик, выставленный чуть ли не на мостовую, был занят двумя молодыми людьми, одетыми так похоже, что понять, кто из них девушка, а кто парень, было непросто. Два места за столом оставались свободными.
Узколицый мужчина вежливо спросил разрешения занять одно из них.
Пара была не в восторге, но видимых причин для отказа не было — парень небрежно мотнул гривастой головой. Узколицый спросил пива, закурил тонкую душистую сигарилу и, развернувшись лицом к улице, затих.
Красный шлагбаум, к которому медленно ползла вереница пузатых кэбов-жучков, оказался, таким образом, прямо перед ним — как на ладони.
Меланхолической «unisex»-nape было невдомек, что с той самой минуты, как вежливый незнакомец устроился за их столиком, тот оказался в центре напряженного внимания сразу нескольких человек.
Люди Терминатора придирчиво контролировали обстановку.
Впрочем, не дремал и он.
Женщина, как и ожидалось, приехала на такси и покинула машину, как все, возле красного шлагбаума.
В толпе она чувствовала себя неуютно.
Это Терминатор определил безошибочно по тому, как испуганно она втянула голову в плечи, затравленно оглянулась по сторонам и пошла — торопливо, сбивчиво, не уверенно переставляя длинные ноги в открытых — крокодиловой кожи — лодочках на очень высоком каблуке.
Неподходящая обувь для здешних мест. Совсем неподходящая.
Она и одета была неподобающим образом. Узкое длинное то ли платье, то ли пальто из той же грязно-желтой, разводах кожи. Маленькая лаковая сумочка судорожно при жата острым локтем.
Руки — в тонких лайковых перчатках.
«Вам не часто приходится бывать в Сохо, дорогая леди И вообще на улице, в толпе. К тому же одной», — подумал Терминатор, легко поднимаясь из-за стола.
Пятифунтовую купюру он аккуратно прижал пивной кружкой и вежливо простился с молчаливой парой.
В ответ оба слабо тряхнули грязными кудрями.
Рик поспешил за пугливой женщиной, пытаясь со спины, по походке и прочим признакам, определить, сколько ей лет.
Выходило — не больше сорока.
«Кого же мы собираемся растерзать так безжалостно?» мысленно обратился Терминатор более к себе, чем к испуганной женщине.
И не нашел ответа.
Через десять минут он получил возможность разглядеть ее как следует, но это не прибавило ясности.
Они сидели за маленьким — на двоих — столиком в укромном уголке «Золотого дракона».
Женщина казалась болезненно хрупкой.
Лицо ее было бледным. Белизну кожи подчеркивали густые черные волосы, подстриженные каре. Смоляная челка падала на глаза.
Впрочем, Терминатор довольно быстро раскусил примитивный маскарад.
Женщина была в парике — тончайший, едва различимый волосок, светлый, вроде бы рыжий, выбился из-под темных прядей, но Терминатору было достаточно и этой малости. Парик. Очки с дымчатыми стеклами в пол-лица, за ними почти не видно глаз.
Лайковые перчатки — она не сняла их даже в ресторане.
Наивные, дилетантские уловки.
Он, к примеру, и не думал прятать свои глаза — маленькие, острые, бледно-серые. Взгляд их неприятен и потому — хорошо запоминается.
Что за беда!
Когда-то у Ричарда Тэлбота были совсем другие глаза. Какие — он уже и сам не помнил толком.
И жесткий бобрик на голове, искрящийся сединой, сейчас — самый что ни на есть натуральный.
А прежде…
Что вспоминать?!
Каким только не доводилось ему быть прежде!
— Вы принесли фотографию игрушки?
Она молча протянула ему глянцевый прямоугольник.
— Роскошная штучка. И дорогая. Вам не жаль?
— Я уже говорила вашим людям…
— Да, я знаю. И все же хочу, чтобы вы подумали.
— Экономите мои деньги?
— Плевать мне на ваши деньги! Будь вещица менее изысканной — моя задача сильно упростилась бы.
— Я плачу не за то, чтобы вы упрощали себе задачу.
— Это верно. Значит — настаиваете?
— Категорически.
— Ваше право. Вы сказали, что контроль не будет слишком жестким.
— Мне так объяснили. Но вы не должны на это рассчитывать. Я предупреждала…
— Знаю. И все же, дорогая леди, в интересах дела — исключительно в интересах дела, а вовсе не потому, что я намерен копаться в ваших тайнах, — будет лучше, если вы шепнете мне на ушко, как собираетесь перевозить эту штучку.
— С чего вы взяли, что я вообще собираюсь ее перевозить?
— Бросьте, мэм! Вы говорили моим ребятам о таможенном контроле. Не так ли?
— Да. То есть — нет. Я сказала, что возможен досмотр вроде таможенного. Это не одно и то же.
— В самом деле? А я почему-то уверен, что вы собираетесь в путешествие. Но не хотите говорить — не надо. Договоримся так — я буду исходить из этого. А как обстоит дело в действительности, меня не касается. Согласны?
— Да. Вас устраивает срок?
— Он мог быть и побольше. Но — судя по всему — время вас поджимает.
— Я долго вас искала.
— Если бы только вы, мэм! Если бы только вы! Впрочем — это уже мои проблемы. Ваша безделушка будет готова к сроку. Но, как известно, срочный заказ…
— Я согласна.
— Прекрасно. Где вы оставили ваше сокровище?..
Они говорили еще довольно долго.
Терминатор был педантичен сверх меры и скрупулезно интересовался деталями.
Он все еще надеялся найти ответ. Разгадать ее загадку.
Тщетно.
Женщина постоянно была начеку; стоило его любопытству перехлестнуть через какую-то ей одной известную грань, немедленно замыкалась. Закрывалась, как раковина, берегущая от чужих жадных рук бесценную жемчужину тайны.
В конце концов Терминатор сдался.
Загадка осталась при ней — его ожидала работа.
Сложная — даже для профессионала такой квалификации. В маленьком, если не сказать крохотном, механизме предстояло незаметно разместить большое количество взрывчатки.
Очень большое — взлететь на воздух должен был как минимум огромный многоэтажный дом. Планировалось, что адскую машину приведет в действие хитрый часовой механизм, установленный на определенное время.
На пороге ресторана они простились.
Женщина снова испуганно втянула голову в плечи, неуверенно шагнула на узкий тротуар.
Народу на улице изрядно поубавилось — оставаясь на ступенях ресторана, Терминатор наблюдал за ней довольно долго. Достаточно долго для того, чтобы как следует изучить торопливую, нервную походку. С каждой минутой она казалась Терминатору все более странной. Неестественной. Осторожной. Даже — робкой.
Женщина шла так, словно на каждом шагу ее подстерегало падение, она знала об этом и очень боялась.
— Я посмотрела все материалы о Габриэль Лавертен. Стив. Те, что были в открытой печати, разумеется. Их до вольно много, но…
— Они содержат мало информации. Да, Полли? Я прав!
— Вы правы. Это, впрочем, легко объяснимо. Публикации — особенно последние — носят откровенно заказ ной характер. Создается впечатление, что большинство и них писано или подготовлено — в той или иной мере одной рукой.
— Рукой мадам Лавертен?
— Не похоже. Слишком профессионально. Думаю, у нее есть пресс-секретарь или кто-то в этом роде.
— Кто — неизвестно?
— Официально он — или она — нигде не упоминается Но я почти уверена, что такой человек есть.
— И как давно он существует, иными словами, как давно в публикациях прослеживается эта рука?
— Семь последних лет. То есть с сентября девяносто четвертого года. Большой материал в «Paris Match» открывает эту, так сказать, серию.
— А до того?
— До того долгое время была тишина. О ней писали мало эпизодически и зачастую — довольно иронично. Иногда просто издевательски.
— Но так было не всегда?
Разумеется. В середине шестидесятых пресса захлебывалась — Габриэль объявили чуть ли не святой, провидицей — уж точно. Надо сказать, Это продолжалось довольно долго — лет двадцать без малого. Если верить публикациям того времени, она действительно обладала паранормальными способностями. Волшебный дар открылся очень рано — девочке только исполнилось тринадцать лет. В ту пору — как утверждают очевидцы — ее откровения были всегда импульсивными, неожиданными. Казалось, что устами Габи вещают какие-то высшие силы. Порой она и сама не понимала, что за слова произносит, какие события и каких людей имеет в виду. Однако тогда Габриэль не ошибалась. Известность, а затем и слава настигли ее довольно быстро. Из провинциальной Нормандии Габриэль Лавертен перебралась в Париж. Квартира в шестнадцатом округе, именитые клиенты, таинственные слухи… все это сыграло свою роль — мадам Габи стала знаменитостью Парижа, подругой и советчицей великих людей. Некоторые предсказания были потрясающе точны.
— Обман вы исключаете?
— Практически исключаю. Хотя абсолютно исключить некую манипуляцию, конечно, не могу. Такую возможность вообще никогда нельзя сбрасывать со счетов. Но вам это известно не хуже, чем мне.
— Известно. В таких случаях надо, как в театре, кричать: «Автора!» Он, разумеется, не выйдет на поклон к рампе, но вычислить персону можно почти всегда.
— Я тоже так думаю. Но в случае мадам Лавертен персона как раз не просматривается. Ее предсказания были всегда очень… — как бы это сказать? — разнонаправленными, что ли.
— Иными словами, она не работала на кого-то одного.
— Вот именно. Скорее наоборот. Могла вдруг потрафить кому-то, потом — его же сразить наповал.
— Понятно. Итак, допустим — у нашей дамы действительно был сверхъестественный дар, но потом…
Потом этот дар, что называется, весь вышел. Она больше не была импульсивна и очень хорошо знала, о чем говорит и что советует клиентам. Но стала ошибаться. Подстраиваться под ситуации. Выходило не слишком удачно. Потом ее уличили в фальсификации — мадам попыталась «организовать» исполнение своего предсказания. Ничего серьезного, но разразился скандал. Потом еще один и еще. Слава померкла. Некоторое время, впрочем, имя еще мелькало в прессе, по большей части в разделах светской хроники — она по-прежнему была вхожа в высшее общество, появлялась на приемах, ездила на модные курорты, дружила с известными людьми. Но все шло на убыль. Потом, как я уже говорила, наступило почти забвение. Тишина. И только в сентябре девяносто четвертого неожиданно большая хвалебная — как в былые годы — статья в «Paris Match».
— «Paris Match» — это дорого.
— Думаю, дело не в деньгах. Рядом с мадам Лавертен появился некто, кто всерьез занялся ее PR-ом.
— Но дар?
— Нет, дар не вернулся, потому-то последние материалы, несмотря на очевидное мастерство ее promoter [266], грешат однообразием. Бесконечное умиление прошлым: прошлые откровения, прошлые связи, прошлые кумиры, прибегавшие к ее услугам, прошлая роскошь… Словом — «были когда-то и мы рысаками…»
— Да-да, замечательный, кстати, романс. Слезный.
— Тогда уж слезливый.
— Нет, Полли, «слезливый» звучит уничижительно.
— А «слезный» — неправильно.
— Зато красиво.
— Ну Господь с вами, пусть будет «слезный».
— Только знаете что, романс ваш не очень-то подходит.
— Это еще почему?
— Там ведь как дальше? Если память мне не изменяет: «Ваша хозяйка состарилась с вами…»
— Не изменяет. Но что из этого?
— А то, что хозяйка, выходит, старилась без него. Без своего замечательного promoter то есть. Он появился семь лет назад.
— Вот вы о чем! Да, пожалуй. Он появился относительно недавно. Но что это дает?
— Пока не знаю. Но все же… все же… Ладно. Я попробую навести справки по своим каналам. Слушайте, Полли, а какого черта мы, собственно, прицепились к этой увядшей пифии?
— Думаю, нас беспокоит ее предсказание относительно нашего «Титаника». И еще то обстоятельство, что она — женщина.
— Вы тоже помните об этих трех скорбящих?
— Постоянно.
— Но ведь это мистика!
— А разве затея вашего друга началась не оттуда же?
— Ну, мой друг вообще человек мистический. А мы с вами должны оперировать фактами.
— То, что мадам Лавертен предрекает нам большие неприятности, — неоспоримый факт.
— Это правда. Можете воспроизвести ее слова? Как можно ближе к тексту.
Могу почти дословно. Узнав о том, что новый «Титаник» скоро будет спущен на воду, она отреагировала немедленно и почти так же импульсивно, как прежде. Сильно побледнела. Схватилась за сердце и закричала — именно закричала! — «Они погибнут!». Те, кто присутствовал при этом, поверили ей безоглядно. В один голос они утверждали потом, что перед ними явилась «прежняя Габи». Но даже их — старых поклонников и верных друзей — озадачила краткость. Срочно требовались детали и подробности. Через три дня Габриэль Лавертен заговорила снова. Импульсивность, однако, исчезла. Зато возник туман и явная неопределенность. Сказано было буквально следующее: «Смерть их будет страшна. Страдания так сильны, что несчастные станут завидовать тем, кто покоится на дне».
— Значит, они не утонут?
— Но позавидуют утопленникам.
— Скажите, Полли, на ваш взгляд, Габриэль Лавертен — скорбящая женщина?
— Можно сказать и так.
— Откровенно говоря, мне это не нравится.
— Ей, я думаю, тоже…
Посадка быстрокрылого «Concord» [267] — равно как и его взлет — самые, пожалуй, неприятные минуты короткого путешествия через Атлантику.
Материя пытается мстить.
Ей не по нраву то, как бесцеремонно опрокинуты непреложные — вроде бы — законы бытия. Создав «Concord», люди существенно продвинулись в освоении — правильнее, впрочем, завоевании или даже аннексии — основных материальных миров — пространства и времени.
Три часа пути от Нью-Йорка до Лондона!
Сто восемьдесят минут на покорение огромного пространства протяженностью три с лишним тысячи миль.
Материя мстила.
Однажды ей удалось низвергнуть «Concord» с небес — на исходе двадцатого века дерзкий лайнер потерпел крушение.
Люди отступили. Но не надолго. В начале третьего тысячелетия остроклювые птицы снова взмыли в поднебесье.
Материя, возможно, вынашивала будущие злодейства, пока же — довольствовалась малым: на взлете и посадке пассажиров «Concord» брала в оборот могучая, непреодолимая сила. Людей буквально вдавливало в спинки кресел.
Ощущение было такое, словно многопудовый пресс опускается на вас всей своей смертоносной массой. Однако это длилось недолго. Пару-тройку минут — не больше.
Потом было радостное оживление, хрусткие потягивания, клацанье чемоданных и сумочных замков, обмен ничего не значащими, но вполне дружелюбными репликами.
Еще один тайм увлекательной — человек против материи — игры, еще одно победное очко.
Люди не скрывали радости и… облегчения.
На этот раз обошлось!
За десять без малого лет профессиональной деятельности Роберт Эллиот пересекал Атлантику бесчисленное множество раз. Он был репортером, неплохим и довольно известным, с младых ногтей работал на светскую хронику и вот уже три года состоял в штате «Vanity Fair», самого знаменитого в мире журнала для снобов. И про снобов, что, впрочем, подразумевается само собой.
Это было приятно, престижно, приносило изрядные дивиденды, но довольно хлопотно.
Роберт Эллиот жил в самолете. Континенты, страны, города… Отели, замки, яхты… Заснеженные склоны гор. теннисные корты, поля для гольфа, скаковые дорожки… Нарядная, сияющая карусель постоянно вертелась перед его глазами.
Вечная, бессмысленная и бездумная погоня за ускользающим наслаждением, мифическим счастьем и утраченной молодостью.
И люди — всюду и почти всегда — одни и те же. Знакомые до отвращения лица. Давно известные биографии. Набившие оскомину истории побед и поражений, фальшивой дружбы и подлинного предательства.
Все, как и тысячу лет назад, в душных кущах на вершине Олимпа.
Боги в быту, как правило, скупы, трусливы, завистливы, безрассудны, капризны и глупы.
Репортеры светских хроник знают об этом лучше кого бы то ни было. Оттого, наверное, их материалы так обильно сочатся ядовитым сарказмом.
И все же «Concord» в его практике был впервые.
Командировка вообще отличалась от всех прочих. Но Боба Эллиота это не радовало. Он был суеверен. А здесь все смешалось самым мистическим и недобрым образом.
И «Титаник», корабль-призрак, восставший из мертвых неизвестно зачем. Не для того ли, чтобы благополучно отправиться обратно — в царство тьмы, забвения и тлена?
И «Concord», злая, надменная птица с хищным клювом, опасная даже внешне, недаром несколько лет кряду ей запрещали летать.
И смутное ощущение какой-то неведомой беды, уже осенившей его своим траурным крылом.
Однако ж пока все закончилось благополучно. Пять журналистов, представляющих самые известные в США издания, вместе с другими пассажирами стремительного «Concord» ступили на землю в лондонском аэропорту «Heathrow». С одной стороны, они прилетели работать, с другой — были гостями Энтони Джулиана, и это — вне всякого сомнения! — придавало поездке необычный, романтический оттенок.
Ночь им предстояло провести в роскошном, но совершенно американском отеле «Hilton» на Park Lane. Возможно, сэр Энтони полагал, что так быстрее и легче пройдет период адаптации.
На следующий день журналистов ждали в Белфасте. Там завершались ходовые испытания возрожденного «Титаника».
Эллиот, впрочем, предпочитал называть его «новым» или «вторым», полагая, что о возрождении говорить не приходится. Настоящий «Титаник», а вернее то, что от него осталось, до сих пор покоился на дне океана, О каком «возрождении» в этом случае шла речь?
Лорд Джулиан и его команда придерживались иного мнения.
Но как бы там ни было, 2 апреля 2002 года судно, нареченное «Титаником», должно было отойти от причала в Белфасте. Специальному буксиру предстояло — по каналу Виктории — вывести его в Ирландское море, с тем чтобы к полуночи 3 апреля «Титаник» достиг Саутгемптона.
Все точно так же, как девяносто лет назад.
Совпадали даже дни недели.
2 апреля 2002 года, как и 2 апреля 1912-го, был вторник.
Лорд Джулиан хотел, чтобы журналисты, приглашенные для участия в круизе, совершили на «Титанике» первый короткий переход из Белфаста в Саутгемптон.
Это стало бы для них первым, предварительным знакомством с судном, командой и одновременно поводом для первых материалов.
Устроители рассчитывали, что это будут доброжелательные, если не восторженные, отклики.
Они рассеют последние страхи, растопят крохотные льдинки недоверия, разгонят легкие облака смутных тревог.
Потом журналистам предстояло вернуться в Лондон, принять участие в многочисленных пресс-конференциях, приемах, коктейлях и прочих суетных мероприятиях, которые неизменно сопровождают любое мало-мальски заметное событие, и вернуться в Саутгемптон уже на следующей неделе.
В тот самый день, когда новый «Титаник» отправится в первое настоящее плавание.
В точности как его несчастный тезка.
Вечер, таким образом, был совершенно свободен.
Эллиот не спеша разобрал дорожную сумку.
Особо его беспокоил смокинг, настоящий дорогой смокинг, обязательный в таких круизах. Но тот, как выяснилось, перенес перелег прилично — даже не помялся.
Боб принял душ, облачился в махровый халат и растянулся на кровати — спать, впрочем, не хотелось. Есть — тоже. Он включил телевизор.
От скуки пощелкал каналы, бездумно перескакивая с одного на другой, но скоро это занятие стало его раздражать — телевизионщики словно сговорились или потеряли рассудок, все — или почти все — говорили о «Титанике», Это выводило Боба из себя.
Делать было совершенно нечего, и он даже подумывал о том, чтобы прогуляться в знаменитом Hyde Park — благо тот был рядом. Стоило только спуститься вниз и перейти на противоположную сторону улицы.
Но тут зазвонил телефон.
— Мистер Эллиот?
— — Да.
— Как долетели?
— Спасибо, все в порядке. Кто это?
— Мы не знакомы.
Сердце гулко ухнуло и вроде бы даже остановилось.
Боб ощутил противный сквознячок — страх просочился в пушу.
Смутный, еще необъяснимый, он усиливался с каждой секундой, и пауза становилась нестерпимой. Начиналось, похоже, именно то, что тревожными предчувствиями томило душу последние дни.
Дело было не в «Concord» и даже не в «Титанике» — только сейчас Роберт Эллиот понял это.
Страх немедленно возрос и укрепился в душе.
— Что вам нужно?
— Поговорить. Для начала.
— А потом?
— Потом будет маленькая просьба. Совершенно необременительная для вас.
— Идите к черту!
— Легко. Но брошка Гертруды, вы помните ее, мистер Эллиот? Мне все время не дает покоя брошка Гертруды.
— Куда я должен прийти?
— Это рядом. И не займет у вас много времени. Итальянский ресторан «Sale e Рере» [268]. Заодно поужинаете. Там прекрасная кухня.
— Где это?
— Проще будет, если вы возьмете кэб. Езды — минут десять. Самое большее.
— Вы там будете?
— Нет, мистер Эллиот. Думаю, нам незачем встречаться. Но столик для вас заказан, а метрдотель передаст записку. Его, кстати, зовут Марио. Но, разумеется, он не в курсе.
— Не в курсе — чего?
— Ничего. Он просто передаст вам записку.
— А потом?
— Потом я позвоню вам снова.
В ухо ударили короткие гудки отбоя.
Роберт медленно опустил трубку. Рука, сжимавшая ее. была холодной и мокрой от пота.
Помнил ли он брошку Гертруды Мосс?
Господи, разве сможет он когда-нибудь ее забыть?!
И — черт побери! — он на самом деле почти забыл об этой проклятой брошке.
В холле отеля навстречу ему неожиданно попалась Джу Даррел из журнала «People». Они были знакомы давно и относились друг к другу с изрядной долей симпатии, B TOЙ, разумеется, степени, которая возможна между светскими хроникерами конкурирующих изданий.
Джу была умной, энергичной молодой дамой, не красивой, пожалуй, но очень эффектной. У нее явно быт стиль — а именно это Боб Эллиот ценил в женщинах превыше всего. Так что если бы не постоянная изнуряют; гонка за призрачной каруселью…
К тому же сейчас Джу явно была настроена на авантюру.
Она только что вышла из лобби-бара, и было похоже, что пара крепких «Daiquiri» [269] сделала свое дело.
Зеленые кошачьи глаза мерцали как-то особенно призывно.
Яркий румянец заливал смуглое лицо.
— Только не говори мне, Боб Эллиот, что тебя не ждет породистая британская кобылка.
— Отстань, Джу! У меня действительно встреча, но это не то, о чем ты думаешь.
— В таком случае можешь пригласить меня с собой, Боб. Ненавижу Лондон. Тем более вечером.
— Мне жаль, Джу, но это конфиденциальная встреча.
— Ты что-то разнюхал, Боб Эллиот! Раскопал что-то жареное — старый пронырливый сукин сын!
Даже после двух «Daiquiri» профессиональное чутье Джу Даррел не дремало.
В другое время Боб Эллиот не отказал бы себе в удовольствии зацепить ее на этот крючок.
В другое время.
Но не теперь.
Женевское озеро — неширокое, вытянутое в длину и напоминает — если взглянуть с высоты птичьего полета — кокетливую, изящную рыбку.
Хвост рыбки, переливаясь радужными чешуйками, плещется в самом центре Женевы, а голова ласково трется о набережную крохотного Монтрё, воспетого однажды мятежным лордом [270], а позже — прославленного многократно [271].
Автомобильная поездка из Женевы в Монтрё — дело приятное во всех отношениях. Прекрасная дорога все время бежит вдоль живописного берега, иногда вплотную приближаясь к воде, и тогда, особенно в солнечные дни — а они, как известно, не редкость в этих благословенных местах, — кажется, что машина летит по искрящейся водной глади.
Молодая русская пара прилетела в Женеву двумя днями раньше. Они остановились в отеле «Bristol», но под его в гостеприимную крышу возвращались только к ночи. Днем бродили по городу, осматривали достопримечательное! обедали, заглядывали в магазины, ужинали и снова шли гулять.
Словом — отдыхали.
На третий день Женева им наскучила.
Тогда молодые люди взяли напрокат юркий «Volkswage-Golf» и поинтересовались у портье, куда лучше всего отправиться на экскурсию с тем расчетом, чтобы к вечеру у возвратиться в город.
Им предстоял ужин в знаменитом «La Perle du Lac», маленьком — всего несколько столиков — ресторане на берегу озера.
— Вы не пожалеете, если отправитесь в Монтрё, — сказал портье, задумавшись всего на секунду.
Они последовали его совету.
И не пожалели.
Поначалу.
В пути они провели всего сорок минут, но указатели на шоссе уже извещали, что городок, выглядывающий из буйной зелени пальм, магнолий, кипарисов, и есть Монтрё.
— Приехали? — рассеянно спросила молодая женщина. В машине ее укачивало, и последние десять минут она не смотрела по сторонам, откинувшись на сиденье и прикрыв глаза.
— Да. Тебе лучше?
— Не сказала бы. Давай остановимся на минутку, я пройдусь.
— Мы почти на месте.
— Я хочу пройтись по берегу.
Она заговорила более требовательно, и спутник немедленно подчинился.
Машина аккуратно съехала с трассы и, прижавшись к бордюру широкого изумрудного газона, остановилась. Узкая дорожка, выложенная круглыми маленькими булыжниками, сбегала прямо к озеру. Миновав ее, они оказались на берегу.
От воды тянуло прохладой, и женщина немедленно потянулась к ней — быстро присела на корточки, опасно наклонилась вперед.
Внезапно она громко вскрикнула.
Отпрянула назад.
И, потеряв равновесие, упала — спутник не успел ее подхватить.
— Господи, там…
— Не смотри. Тебе не надо на это смотреть.
Он суетливо помогал ей подняться, одновременно отступая назад, — зрелище, открывшееся им, было жутким.
Прямо у берега на воде покачивалось человеческое тело.
Женщина — а это была именно женщина — лежала навзничь, широко раскинув руки, словно пытаясь таким образом удержаться на плаву.
Впрочем, у молодой пары такого впечатления не сложилось — с первого же взгляда обоим стало ясно, что она мертва.
— Господи, какой ужас… Господи… Что теперь делать?
— Не знаю… Поедем отсюда.
— Как — поедем? А… она? Нужно звонить в полицию…
— Не нужно. Представляешь, что потом начнется? Нет! Никакой полиции. Поехали быстро. Слышишь, что говорю?!
Прошло всего несколько минут с того момента, как она захотела выйти из машины, но этого оказалось достаточно, чтобы роли поменялись.
Причем — кардинально. Теперь распоряжался он. И она подчинилась. Послушно повернулась, сделала несколько шагов и… застыла на месте.
Навстречу по тропинке неторопливо спускался полицейский.
— Est-ce que je рейх vous aider? [272]
Он произнес это дружелюбно.
Но не получил ответа.
Выражение их лиц было странным, но поначалу он ре шил, что пара просто не говорит по-французски.
— Can I help you? [273]
Его голос стал напряженным.
Он еще не понимал, что именно произошло, но остро чувствовал, что дело неладно.
Рука непроизвольно потянулась к кобуре.
— Стойте! — Мужчина наконец нарушил молчание. Ом вполне прилично говорил по-английски. — Мы просто в шоке. Здесь в воде — труп.
— Пожалуйста, — тихо и очень вежливо сказал ему полицейский, — поднимите руки и оставайтесь там, где стоите.
Потом произошло необъяснимое. Услышав просьбу, молодой мужчина повел себя так, будто лишился рассудка.
Резким ударом руки он отбросил спутницу в сторону, в отчаянном прыжке настиг полицейского, сбил его с ног и стремительно бросился вверх по дорожке. И, разумеется, далеко не ушел.
Поверженный офицер даже не пытался встать на ноги — заученным жестом выхватив пистолет, он выстрелил лежа.
И не промахнулся.
Голос в трубке не обманул.
Итальянский ресторан «Sale e Рере» находился в десяти минутах езды от «Хилтона».
Было восемь вечера, когда Боб Эллиот переступил его порог и в недоумении замер на месте, оглушенный невообразимым гвалтом.
Казалось, что стеклянная дверь небольшого ресторанчика вела не просто с улицы в помещение. Но из одного мира — в другой.
Из пресного мира британской столицы — в радужную феерию неаполитанского карнавала, прибрежных таверн Сицилии, ресторанчиков Рима или Венеции. С севера — на юг. Из прохлады — в зной. От вежливой скуки — к необузданному веселью.
Тесный зал ресторана был полон, при этом казалось, что все находящиеся в нем люди говорят одновременно.
И не просто говорят.
Кричат, поют, ругаются и хохочут, надрывая голосовые связки.
Складывалось такое впечатление, что все они дружно сошли с ума, однако не замечают этого печального обстоятельства и потому невозмутимо продолжают трапезу. От души веселятся и наслаждаются своим же весельем.
Но такое впечатление быстро проходило. И станови лось ясно, что необузданно горланит лишь небольшая группа людей, ловко снующих по залу. Остальные, чтобы услышать друг друга, вынуждены говорить чуть громче обычного.
Всего лишь.
Но для создания атмосферы этого было достаточно Ради нее, собственно, ради неповторимой национальной атмосферы и надрывался в центре Лондона дружный ансамбль итальянцев.
Десять официантов оглушительно переругивались между собой, кричали что-то, обращаясь к невидимым поварам те отзывались еще более громогласно. Вдобавок они нещадно громыхали посудой, роняли подносы, били — или делали вид, что бьют бокалы.
Англичане, сидевшие за столиками, были в восторге Похоже, в обыденной жизни им здорово не хватало имея но этого — непосредственности и буйства эмоций.
Представлением дирижировал моложавый подтянутые метрдотель, похожий сразу на модного «бельканто» и элегантного мафиози.
Увидев Роберта, он на секунду сдернул маску и сразу преобразился.
Заговорил негромко, довольно сдержанно:
— Добрый вечер, сэр. Надеюсь, вы заказывали столик У нас, как видите, аншлаг.
— Меня зовут Роберт Эллиот.
— Секунду.
Названное имя ничего не сказало метрдотелю. Либо он действительно обладал недюжинными актерскими способностями. Стремительно пролистывая пухлую тетрадь на стойке бара, озабоченно хмурился, а потом — вдруг! — совершенно искренне обрадовался.
— Есть! Buona sera, signore! [274] Добро пожаловать!
Он резко крутанулся на каблуках, вернулся к заученной роли — зычно, так что Эллиот невольно поморщился, гаркнул, обращаясь к подчиненным:
— Tavolino per signore [275] Эллиот!
— Вас зовут Марио?
— Si, signore! Были у нас когда-то?
— Нет, я здесь впервые.
— Ну разумеется. Я бы вас запомнил. Вы не англичанин?
— Американец.
— Отлично! Люблю Америку!
— Я тоже. Послушайте, мистер Марио, мне должны были оставить записку или письмо, словом — какую-то бумажку. Вы не в курсе?
— У меня лежит как минимум три записки. Вероятно, одна из них — ваша. Но разве она не придет?
Итальянец дружески подмигнул Эллиоту.
— Боюсь, что нет, Марио.
— Будем считать, что это к лучшему, сэр. От них, мистер Эллиот, иногда нужно отдыхать, не так ли?
— Полностью согласен.
— Приятного вечера, синьор. Пойду отыщу ее послание. К тому времени вы, возможно, что-то выберете. Я рекомендовал бы горячую спаржу с сыром, мидии — в остром соусе, термидора — в белом, с грибами…
Боб открыл меню.
Есть по-прежнему не хотелось. Пить — тоже. Ему вообще ничего не хотелось сейчас.
Даже таинственная просьба в проклятом письме была безразлична. Вдруг накатило странное тупое оцепенение.
Где-то в глубине души Эллиот был почти благодарен проклятому анониму за выбор места.
Шумный, тесный, многолюдный ресторан устраивал его сейчас как ничто другое. В кутерьме чужого веселья легче было отстраниться от дня сегодняшнего и вспомнить все как следует.
Хотя в этом, собственно, не было необходимости. События семилетней давности стояли перед глазами с такой потрясающей ясностью, словно они разворачивались именно здесь. И сейчас.
Элегантный Марио подлетел к столику, сияя неподдельным восторгом.
— Есть, синьор! Она действительно оставила вам письмо. Позвольте вручить!
Узкий белый конверт.
Снаружи — небрежно — «Для м-ра Эллиота».
А внутри…
Роберту совсем не хотелось знать, что за послание скрывается внутри.
Он отложил конверт в сторону. Снова взялся за меню Долго листал, слушая — и не слыша — бодрую скороговорку Марио.
Тот смачно живописал фирменные блюда.
В итоге заказал порцию спагетти «alia bolognese» и бутылку кьянти.
Марио, приняв заказ, что-то истошно завопил, обращаясь к официанту, и энергичной рысцой умчался навстречу новым гостям.
Боб Эллиот прикрыл веки, отгородился от мира и увидел прямо перед собой брошку Гертруды Мосс. Драге ценная штучка парила в воздухе, ослепительно искрясь рябиновой россыпью и сиянием крупных бриллиантов. Такой он увидел ее впервые — небольшой, приблизительно полтора дюйма в диаметре, круглый цветок без ножки. Только раскрывшийся бутон — четыре сочных лепестка сплошь покрыты крохотными кровавыми брызгами, в сердцевине — гроздь крупных прозрачных капель.
Таинственный цветок слабо мерцал в полумраке гостиничного коридора, его было не так-то просто разглядеть на темной ковровой дорожке, устилающей пол.
Но Боб разглядел.
Цветок показался ему безделушкой — кусочком блестящей фольги или жестянки, отлетевшей с нарядной упаковки, дорожной сумки или пакета, в крайнем случае — грошовой заколкой для волос, соскользнувшей с чьей-то легкомысленной головки.
Он даже заколебался на мгновение, раздумывая, стоит ли нагибаться из-за пустяка, но потом все же нагнулся. И сразу понял — это не пустяк.
Вещица была довольно тяжелой, а когда Боб поднес ее к глазам — все прояснилось окончательно.
Недаром столько лет было отдано светской хронике, а значит — скрупулезному описанию роскошных туалетов: шляп, мехов, украшений.
«Знаменитый гарнитур из черного жемчуга герцогини N при ближайшем рассмотрении представляет собой…»
«…преподнес ей умопомрачительную вещицу от „Cartier“ — платиновый кутуар, обильно усыпанный…»
«С молотка пойдет легендарный черепаховый гребень работы великого Карла Фаберже — придворного ювелира русских царей…»
Бобу Эллиоту часто приходилось писать такое, пожалуй, даже слишком часто.
И — Господь свидетель! — он неплохо разбирался в том, о чем писал.
Спору нет, первый взгляд обернулся обманом, зато второй безошибочно определил, что мерцающий в полумраке цветок — не что иное, как платиновая брошь от «Van Clif & Arpel».
Вещица изящная и массивная одновременно.
Кровавые брызги были россыпью мельчайших рубинов, а прозрачная гроздь состояла из четырех крупных бриллиантов.
Такая штучка тянула тысяч на сорок, если не пятьдесят.
При этом вещь не была эксклюзивной. Такую же брошку Боб видел в каталоге дома, а значит, десяток-другой как две капли похожих разбрелось по миру, а быть может еще поджидали счастливых обладательниц в сейфах преуспевающих ювелиров.
Позже Боб Эллиот рассудил, что эта мимолетная мысль осенила его не случайно. Сначала он просто зафиксировав ее, а вывод сделал потом.
Вывод же был таков — продать брошь будет легко, в любое время, в любой точке земного шара, даже если владелица сейчас заявит о пропаже.
Впрочем, справедливости ради следует заметить, что поначалу ни о чем таком он не помышлял.
Более того, небрежно подбрасывая брошь на ладони, Боб направился к лифту, намереваясь передать драгоценность дежурному портье.
И — никак иначе.
Но, оказавшись в холле, неожиданно для себя воровато сунул находку в карман. Обращаться к портье расхотелось. Категорически.
Некоторое время он провел в полупустом баре отеля. Именно там, после нескольких порций Bourbon, Роберт Эллиот принял окончательное решение. Оно не изменилось даже вечером, когда в кулуарах разнесся слух о несчастье, постигшем известную теннисистку Гертруду Мосс.
События разворачивались на фоне турнира Roland Garros.
Заносчивая немка лишилась дорогой платиновой броши. Заявить с уверенностью, что драгоценность похитили, она не решилась. И все успокоились.
Спустя год Роберт Эллиот благополучно продал брошь тихому, услужливому ювелиру в Сент-Морице. В витрине магазина оказалось немало похожих безделушек. Все они, похоже, не раз меняли хозяев — Боб Эллиот рассудил, что лишних вопросов здесь не задают.
Так и оказалось.
Простившись с любезным ювелиром, он не без облегчения вдохнул хрустальный альпийский воздух и отправился по делам.
Сливки общества собрались в Сент-Морице на зимний турнир по поло — работы для светских хроникеров хватало.
«Finita la commedia!» — подумал Боб напоследок.
И ошибся.
— Мне это не нравится. Определенно не нравится! До старта остаются считанные дни, а все — я подчеркиваю! — все руководство службы безопасности вдруг решило прокатиться в Париж. Непостижимо!
Энтони Джулиан выразительно закатил глаза.
Стивена Мура это не смутило. Нисколько. Скорее развеселило.
— Ты с утра настроен на благородный гнев, Тони. Снилось что-то в духе античной трагедии?
— Скорее — трагикомедии. И почему снилось? Все происходит наяву.
— С этим я не соглашусь.
— С чем именно?
— С трагикомедией. Ты подвываешь, закатываешь глаза, к тому же доводишь все до абсурда. Нет, Тони, это трагедия. Классическая античная трагедия, хоть убей!
— Не испытывай мое терпение, Стив.
— Okay! Давай по порядку. Не считанные дни — а целая неделя плюс один день. Не все руководство — а два человека. Не прокатиться — а съездить на один день. Это формальные преувеличения. Теперь по существу.
— Не надо по существу. Катись в свой Париж, если это необходимо! И возьми мой самолет, выйдет быстрее.
— Yes, sir!
А в Париже шел дождь.
После лондонской солнечной, совершенно весенней погоды это было неожиданно и настраивало на минорный лад.
Город был мокрым и оттого — грустным. Грусть Парижу к лицу. В грусти он затихает. Чуть блекнут краски — масляные, сочные мазки Лотрека сменяет легкая, «кружевная» акварель Сент-Обена. А яростное, гортанное «nе геgrette rien!» [276] Эдит Пиаф уступает место задумчивому «tombe la neige» [277] Сальваторе Адамо.
Впрочем, теперь на крыши Парижа падал дождь.
Было время обеда, и они — после недолгой дискуссии — поехали в парк Багатель. Там, в буйной зелени цветущего кустарника, притаился небольшой, но довольно чопорный гастрономический ресторан.
Дискуссия развернулась вокруг того, где именно следует обедать, если уж — так или иначе — придется тратить драгоценное время.
В Париже к ним присоединился жизнерадостный, подвижный француз, бывший коллега Стивена Мура, и по тому, как выразительно сделано было ударение на слове «бывший», стало ясно, на каком именно поприще содействовал — или противостоял? — отставному полковнику Муру отставной полковник Клебер.
Именно он настоял на поездке в Багатель, хотя Стив упирался довольно долго.
— Послушай, старина, будь ты один, я бы не спорил — просто отвез тебя в ближайший «McDonald's». Но с нами дама. И это обязывает.
— Я не ем «Big Mac», — мрачно парировал Стив, но в ресторан поехал.
Теперь они наслаждались молодой спаржей и молодым «Graves» из Bordeaux.
Впрочем, всех троих давно захватила беседа. Солировал, безусловно, Жан Клебер:
— Она и сейчас живет в той самой квартире, в шестнадцатом округе, которую купила в семьдесят третьем. Тогда ей было всего двадцать три, а квартира стоила больших денег. Правда, теперь она стоит намного дороже.
— Ты говоришь, что теперь ей живется непросто. Почему бы не продать квартиру?
— Никогда! Надо знать Габи Лавертен. А вернее — понимать. Роскошь для нее отнюдь не украшение жизни, но сама жизнь. Думаю, смерть не так страшит ее, как бедность. И даже не бедность — а признаки бедности. Именно так! Думаю, вы улавливаете разницу.
— Русские в таких случаях говорят: без панталон, но в шляпе.
— Во-первых, русские говорят: без порток. А во-вторых, мне кажется, что это не совсем тот случай.
— Браво, мадам! Во Франции — по крайней мере в том обществе, к которому принадлежит Габи, — богатые люди стремятся выглядеть бедно. Или неброско — да! — они предпочитают именно это слово. Однако у этой «бедности» есть свои признаки. Знаете, что у нас теперь верх автомобильного шика? Скромный «Renault Twingo». На крайний случай английский «Aston Martin». Кстати, у мадам Лавертен именно «Aston» — классический зеленый «DB7». Крохотный, старомодного дизайна, с круглыми фарами. У него деревянный руль и панель из орешника. Еще она обожает маленькие закопченные бары. Там обитают сумасшедшие философы и модные буржуа, которые мечтают жить просто, как народ. Но это — что касается публичной жизни. Иными словами, шляпы. Если же говорить о том, что окружает ее дома… То есть — простите, мадам! — о панталонах. О! Роскошь бьет через край. Хотя теперь, я думаю, это несколько обветшалая роскошь. Однажды я был в квартире мадам Лавертен. Давно. Лет десять назад.
— Неужели в качестве клиента?
— Напрасно иронизируешь! К ее услугам прибегали премьер-министры…
— Судя по тому, что ты говоришь о нескольких премьерах, она не уберегла их от отставки.
— Ну, отставка не самое страшное, чего следует опасаться. Нам с тобой это известно лучше, чем кому-либо. Что же касается меня — нет, я не был ее клиентом. Может, и зря!
— Так пойди сейчас!
— Поздно. Габриэль Лавертен уже не та.
— Вот об этом, пожалуйста, подробнее.
— Что тут сказать? Ты знаешь, я далек от мистики, но, наблюдая судьбу Габриэль, можно прийти к мистическому выводу. Божественный дар не терпит презренного металла.
— «Не можете служить Богу и маммоне» [278].
— Лучше не скажешь.
— Роскошь надо питать.
— Именно, мадам. Но в один далеко не прекрасный день оказалось, что на прокорм роскоши, богатства — или маммоны — ушел весь талант. Габи долго не могла с этим смириться. Бунтовала. И натворила глупостей.
— Например?
— О! Это забавная история. Смеялся весь Париж. А дело было так. Известному актеру, стареющему светскому льву, плейбою, слегка побитому молью, Габриэль неожиданно предрекла скорую насильственную смерть. И даже уточнила — он будет отравлен. Актер был богат. Жена — молода. Любовница — еще моложе. Взрослые дети от первых браков всерьез рассчитывали на наследство. Словом, у него были все основания опасаться. Несчастный лишился покоя. Чуть не умер от обычной простуды, потому что отказывался пить лекарства. Боялся. И не верил никому. Как он питался все это время, остается загадкой. Никто ни разу не видел, чтобы болван проглотил хотя бы кусок пищи и сделал глоток вина. Прошел месяц. Другой. Третий. Возможно, окажись на месте актера иной человек, ошибка сошла бы Габи с рук, как сходила множество раз. Но не в этом случае. Он был человеком публичным, слишком публичным. Причуды старика забавляли весь Париж, но рядом с ним витала тень пророчицы. Сначала насмешки просто задевали ее, проходили, что называется, по касательной. Но чем больше чудил перепуганный актер, тем громче становился смех. Теперь смеялись уже над самой Габи. И мадам Лавертен решила действовать. Актер наведывался к ней довольно часто. Думаю, в ее доме он некоторым образом расслаблялся. И даже пил кофе. Однажды Габриэль Лавертен всыпала в этот кофе немного мышьяку.
— Действительно забавная история!
— Забавная, можешь не ухмыляться. Я ведь сказал — немного. Доза была не смертельной. Жертве грозило — максимум! — легкое недомогание. Тошнота. Слабые боли в желудке. Однако этого было достаточно, чтобы старик поднял на ноги всех врачей. Возможно, мышьяк обнаружили бы в его крови, возможно — нет. Но переполох был бы изрядный, можете не сомневаться! Она рассчитывала на его мнительность. И правильно делала. Но — в то же время! — это был неверный расчет. Мнительность обернулась настоящей манией. Он доверял Габриэль и… опасался ее одновременно. После того как кофе был выпит крохотную чашечку черного севрского фарфора наш герой незаметно сунул в карман. Зачем? Позже он и сам не смог вразумительно ответить на этот вопрос. Дело, конечно, замяли. Преступного умысла — совершенно очевидно — не было, да и личность мадам… Словом, ее не тронули. Но я так думаю, что сама Габи предпочла бы эшафот. Voila! Вот такая история.
— Ты находишь ее забавной?
— Как для кого.
— Для нас?
— А мы-то здесь при чем?
Ты, может, и ни при чем. А мы с Полли, если ты помнишь, отвечаем за безопасность пассажиров «Титаника». А им, как тебе известно, Габриэль Лавертен предсказала мучительную смерть. «Они не утонут, — заявила ваша милая дама, — но позавидуют утопленникам…» Ты по-прежнему находишь это забавным?
— Боже праведный! Стив, не думаешь же ты…
— Думаю. Однажды она уже попыталась доказать свою правоту с помощью яда, но отнеслась к этому не слишком серьезно, и…
— Ее высмеяли.
— Верно, Полли. Она дорого заплатила за ошибку. Но на ошибках, как известно, учатся.
— Вы можете организовать нашу встречу с этой дамой, мсье Клебер?
— В принципе — могу, мадам. Но — увы! — не теперь. Будь она в Париже…
— Черт тебя побери, Жан! И ты молчал?!
— Но, Стив! Разговор только сейчас принял такой оборот… Я как раз собирался… Ее племянница…
— Она же пресс-секретарь?
— И просто секретарь, и горничная, и мажордом по совместительству. Габи вынуждена экономить. Когда-то она выучила племянницу на свои деньги. Теперь девочка отрабатывает диплом.
— Понятно. Так что же племянница?
— Сказала, что Габи отдыхает.
— Не сказала — где?
— Я не спрашивал. Обычно она отдыхает на островах.
— Мы можем навестить молодую леди? Прямо сейчас? Обветшалая роскошь.
Очень точное определение.
Квартира Габриэль Лавертен в шестнадцатом округе Парижа дышала роскошью и тленом.
Гостиная, в которую их провела приветливая молода; женщина — племянница мадам Лавертен, — оказалась большой затемненной комнатой.
Тяжелые, лилового бархата портьеры на высоких окнах приспущены, хотя на улице пасмурный день и хотелось света.
В интерьере — смесь утонченного французского шика — в основном Людовик XVI: много мышино-серого, кремового, легкой лепнины — с тяжелой роскошью Востока, марокканские бархатные подушки, парчовые скатерти и накидки, резное дерево, зеркала в тяжелых серебряных оправах.
Все ощутимо тронуто временем. Поблекли краски. Осыпалась позолота. Почернело серебро. Слабо пахнет дорогими духами, пылью и… увядшими цветами.
Люси Лавертен около тридцати, она прекрасно образованна, без сомнения — умна и очень любезна.
Но хочет казаться серой мышкой и оттого — совершен но неприметна.
Высокая, она умудряется держаться таким образом, что даже маленькому Стивену Муру кажется, что они одного роста. Это, без сомнения, большое искусство.
Люси делает все, чтобы клиенты и вообще гости те тушки чувствовали себя комфортно.
Она от души пыталась им помочь, но никакой полезной информацией — увы! — не располагала.
Габи отлучалась из Парижа довольно часто.
Старинных ее друзей-клиентов жизнь разбросала по всему миру.
Многие подолгу и с удовольствием принимали мадам Лавертен у себя.
Точный маршрут почти никогда не был известен.
Верная давней традиции, Габриэль виртуозно окутывала жизнь пеленой тайны.
— Но может, звонки, письма из туристических агентств или авиакомпаний? Проспекты, счета?
— Нет, мадам. Ничего такого. Тетя сама заказывает себе билеты. Хотя погодите… Какой-то проспект я вроде бы видела недавно.
Женщина легко поднялась из кресла, бесшумно выскользнула из гостиной. Вернулась очень скоро. На губах — смущенная улыбка.
— Простите, господа, я, кажется, ввела вас в заблуждение. Проспект действительно лежит на ее столе, но к тетушке он явно попал по ошибке. Какое-то издательство, выпускающее книги по кулинарии. Даже смешно! Она терпеть не может готовить…
— Боюсь, что у нас ЧП, сэр!
Сотрудник службы безопасности бесшумно возник на пороге, но заговорил неожиданно громко.
Стивен. Мур резко вскинул голову — легкие очки, чудом висевшие на кончике носа, отлетели далеко в сторону.
— Не знаю, о чем вы, Грэгори, но если мои очки разбились, у нас действительно ЧП.
— Прошу прощения, сэр. Информация важная.
— Излагайте.
Происшествие на самом деле заслуживало внимания.
Незаметные постороннему глазу камеры наблюдения были установлены почти во всех помещениях «Титаника». И не напрасно.
Примечательно, что это выяснилось именно сейчас, за восемь дней до начала круиза.
«Что же начнется после того, как мы выйдем в море? — рассеянно подумал Стив и сам же — не без доли здорового оптимизма — себе ответил: — А может, ничего как раз и не начнется. Все закончится теперь, на предварительном этапе».
В это верилось слабо.
— Камера 41-bis, второго периметра внутреннего наблюдения…
— Бога ради, Грэгори, говорите по-человечески. Где находится эта ваша 41-bis?
— На палубе «D», сэр. С ее помощью мы контролируем подходы к резервному пульту связи.
— Так-так. Значит, кого-то заинтересовал именно он?
— Именно так, сэр. Роберта Эллиота, из «Vanity Fair». В 23.34 — все журналисты были на палубе — лодочка как раз подходила к причалу Саутгемптона. Команда, само собой разумеется, занималась делом. Он неплохо все рассчитал.
— Не тяните, Грэгори! Что он сделал? Попытался открыть дверь? Установить «жучок»? Подложить взрывчатку?
— Нет, сэр. Он сделал слепок. Резервный пульт на то и резервный — в случае разных неожиданностей…
— Честное слово, старина, мне известно предназначение резервного пульта.
— Не сомневаюсь, сэр. Просто хотел напомнить, что в двери резервного — в отличие от основного — установлен не электронный, а механический замок…
— …с которого этот сукин сын сделал слепок.
— Так точно, сэр.
— Надеюсь, вы…
— Разумеется, нет, сэр. Мы аккуратно присматриваем за ним, вот и все.
— Где он сейчас?
— Сейчас — в пути. Сошел на берег вместе с другими. Контактов с посторонними лицами не зафиксировано. Звонков — тоже.
— Только не говорите мне, что вы умудрились зацепить на прослушку его мобильный.
— Нет, сэр, это ведь было бы не слишком законно, правда?
— Я бы сказал, слишком незаконно.
— Я так и думал.
— И? Откуда уверенность относительно звонков?
— Если я скажу, сэр, что мои люди не сводят с него глаз и клянутся, что все это время парень не притрагивался к телефону, вас это устроит, сэр?
— Вполне. Можете еще добавить, что ваши люди обратятся в слух, как только засранец возьмется за телефонную трубку, и убеждены, что сумеют расслышать каждое слово разговора.
— Вы читаете мои мысли, сэр.
— Вы не обидитесь, если я скажу, что предпочел бы мысли мистера Эллиота? Но здесь, Грэгори, даже ваши слухачи не помогут.
— Как знать, сэр.
— Не интригуйте меня, старина… Оставшись один, Стивен Мур взялся за телефон. Пальцы легко пробежались по кнопкам, а когда на корпусе аппарата поочередно замигали красные лампочки — несколько человек в разных кабинетах Downshire House откликнулись на вызов, — полковник Мур сокрушенно покачал головой и тяжело вздохнул:
— Мне очень жаль, ребята, но, похоже, придется поработать.
Ральф Паркер, пятидесятилетний травматолог, профессор, доктор медицины, известный в профессиональных кругах как непревзойденный мастер сложных ортопедических операций, выглядел озабоченным.
Сначала взгляд его был внимательным, потом — наоборот — стал несколько отрешенным, словно, выяснив что-то важное, доктор Паркер задумался над проблемой и она поглотила его целиком.
Так происходило всегда, когда Ральф сталкивался со сложным вопросом, требующим профессионального решения.
Однако сейчас время и место для решения профессиональных вопросов были довольно неподходящими.
Доктор Паркер с женой завтракали на лужайке перед небольшим викторианским коттеджем, построенным соответственно в эпоху всеевропейской бабушки — королевы Виктории. Загородный дом был куплен давно, лет пятнадцать назад. С той поры Паркеры жили в нем постоянно.
Дом был уютным. Кофе — горячим и ароматным. Газон — свежим и сочным. В прозрачном небе ярко сияло ласковое, нежаркое солнце.
И тем не менее доктор Паркер хмурился.
Причиной его беспокойства являлась жена.
Лицо ее сейчас было бледным, густые тени обметали воспаленные глаза. Болезненную бледность кожи подчеркивал нездоровый румянец. Яркие пятна пламенели на скулах миссис Паркер, навевая нелепое предположение о паре звонких пощечин, полученных только что. Глаза, в траурном обрамлении теней, мерцали сумасшедшим, лихорадочным блеском.
С женщиной явно творилось что-то неладное, и в этом Ральф Паркер усматривал именно профессиональную проблему.
И тревога заползала в его душу.
Впервые доктор Паркер увидел будущую жену… на операционном столе.
Сделав одну из первых блестящих своих операций, он буквально вытащил ее с того света, а потом терпеливо выхаживал на протяжении целого года.
Расстаться после того, как здоровье пошло на поправку, обоим показалось нелепостью.
Теперь за плечами было двадцать пять лет счастливого супружества.
Впрочем, счастливым оно было все же относительно.
Спасена была жизнь женщины, но — увы! — не ее здоровье.
Двадцать пять лет миссис Паркер опасно балансировала если не на грани жизни и смерти, то уж точно — между полной неподвижностью и постоянным страхом оказаться прикованной к постели. Периодически болезнь брала верх — многие месяцы женщина провела в инвалидном кресле.
Потом наступало облегчение, она вставала, двигалась, но и тогда не ощущала себя полноценной — боязнь, что в любую минуту тело откажет снова, жила в ней постоянно. Страдания, разумеется, не проходили бесследно — душевное состояние миссис Паркер оставляло желать лучшего. Ситуация менялась с каждым годом, причем не в лучшую сторону.
Правда, менялась она довольно медленно — это было единственным утешением. Довольно слабым, впрочем.
Что оставалось Ральфу?
Надеяться на то, что душевная болезнь не перегонит физическую — женщина умрет раньше, чем лишится рассудка.
И он надеялся.
«Быть может, — размышляя, доктор Паркер шел еще дальше, — Господь будет милосерден и мы умрем вместе, прежде чем это случится. Автомобильная катастрофа, например?..»
Со стороны это выглядело странно — красивый, полный сил моложавый мужчина безумно любил свою искалеченную жену.
На протяжении всех двадцати пяти лет.
— Ты хорошо себя чувствуешь, детка?
— Почему ты спросил?
— Я задаю этот вопрос постоянно, каждый день, а иногда — по нескольку раз на день, разве ты не замечала? Потому что люблю тебя и беспокоюсь о тебе. Это естественно, по-моему.
— Ты говорил не так, как всегда.
— Тебе показалось.
— Нет, не показалось. Я знаю все твои интонации. Сейчас ты встревожен. Почему? Мне станет хуже?
— Тебе станет хуже, детка, если ты и дальше будешь себя накручивать. Мнительность — самый болезнетворный микроб из всех, которые мне известны.
— Это не мнительность, Ральф, это страх. Я ужасно боюсь, что это случится именно теперь и мы не сможем поехать. Ужасно боюсь.
— Уверяю, совершенно напрасно. Хотя, откровенно говоря, меня не слишком вдохновляет это путешествие.
— Но, Ральф! Умоляю тебя! Мы столько говорили об этом — ты согласился! Зачем же снова? Зачем ты мучаешь меня? Это жестоко.
Успокойся, дорогая, пожалуйста, успокойся. Я да слово и не намерен брать его обратно. Мы едем. Едем. Слышишь? Мы едем! Но отношение мое к этой затее не изменилось. С этим ничего не поделаешь.
— Дай слово! Поклянись, что ты не передумаешь и не станешь делать ничего такого…
— Какого?
— Такого… Чтобы помешать мне поехать.
— Клянусь. Но скажи, ради всего святого, зачем мы тащим за собой машину? Кого ты собираешься потрясти за океаном? Где кататься?
— Господи, Ральф! Ты все начинаешь сначала. Тысячу раз я объясняла тебе — это мечта. Давняя, детская, сокровенная мечта. Я хотела роскошный автомобиль. Я видела себя за рулем. Я мечтала прокатиться по улицам, чтобы все оборачивались мне вслед.
— Я знаю, детка. И я подарил тебе автомобиль. И ты катаешься на нем, когда пожелаешь. И все оборачиваются тебе вслед.
— Это совсем не то, Ральф, как ты не понимаешь! Совсем не то! Это другой город и другие люди. Они знают меня — миссис Паркер, знают, что я твоя жена и ты подарил мне эту машину. Это другое! Я хочу на те улицы, которые видела в детстве. По ним я мечтала ездить. И я прокачусь по ним, чего бы это ни стоило! Послушай, Ральф, ты не смеешь мне мешать. Это последняя — может быть — радость, которую мне дано испытать. Тебе ли не знать, Ральф, сколько мне еще осталось? Тебе ли не знать?
Это был запрещенный прием.
Впрочем, последнее время женщина пользовалась им довольно часто.
Ей было слишком хорошо известно, что на доктора Паркера это действует безотказно. Так случилось и теперь.
Ральф сдался.
И мысленно дал себе слово больше никогда не возвращаться к этой теме.
По крайней мере до той поры, пока странный каприз жены не будет исполнен.
До конца.
— Я чувствую себя последним скотом, Полли, но не могу отправить вас спать. Для вашей светлой головы есть работа. Срочная, увы!
— Вы будете скотом, Стив, если сами завалитесь спать.
— Упаси Боже!
— Вот и я о том же. Пойдемте пить кофе и начнем работать.
— Работать можно и за кофе — дело пойдет быстрее, и я наконец смогу отпустить вас с чистым сердцем.
Яркие солнечные пятна рассыпались по зеленому убранству Belgrave Square.
Косые лучи пронизывали пышные кроны деревьев, и оттого нарядная листва золотилась.
На газонах еще лежала свежая роса, прохладные слезы отступившей ночи. Но и ей перепало по солнечному зайчику — капли искрились, переливаясь всеми цветами радуги, словно рассеянная красавица рассыпала в траве горсть драгоценных камней или сорвалась с ее лебединой шеи, разлетевшись по ветру, нитка бесценных бус.
Оказавшись на улице, они на секунду зажмурились.
Плотные шторы в кабинете Стива были задернуты, потому казалось, что бессонная ночь продолжается и повсюду в мире царит полумрак.
Ослепительное утро стало для них полной неожиданностью.
— Черт побери, Полли, жизнь проходит мимо. И какая жизнь!
— Подождите, Стив, вот отправимся в плавание…
— И что? Мы так же не заметим атлантических просторов, как проморгали нынешнее утро. Можете не сомневаться.
— Нет уж! Вы — как хотите, а я могу работать головой, анализировать и все такое прочее, лежа на палубе в шезлонге. И будьте уверены, никому не удастся выманить меня оттуда. И потом — утро мы все-таки не проморгали. Иначе с чего бы возник разговор?
— Уступаю железной логике. Жизнь прекрасна.
В маленьком уютном баре на углу они спросили кофе. Свежие горячие сандвичи были необычайно вкусны. И завтрак вышел на славу.
На время они даже забыли о работе, которой предстояло заняться.
Но скоро приподнятое утреннее настроение уступило место привычному, деловому. Проблема была сложной.
И требовала незамедлительного решения.
— Итак, будем исходить из того, что мадам Лавертен намерена преподнести нам массовое отравление. Каким способом она собирается это сделать?
— Согласен. Поэтому давайте о способах.
— Первое — и самое вероятное — пищевое отравление. Почему вероятное, понятно, да? Во-первых, это проще всего. Надо только проникнуть на кухню.
— На камбуз.
Пусть так, сути не меняет. Надо проникнуть на камбуз, что, в принципе, возможно, и всыпать или влить в котел какую-то отраву. Во-вторых, этот способ ею, так сказать, уже опробован. Не слишком, правда, удачно, но, думаю, соответствующие выводы из него сделаны. И кстати первое пророчество Габи касалось именно отравления Представляете? Не думаю, что она об этом забыла. Дама наверняка суеверна — совпадение должно ее вдохновить И наконец, третье. Самый, пожалуй, убедительный аргумент в пользу этой версии — ее внезапный интерес к кулинарии.
— Принимается. Версия номер один самая убедительная. Другие?
— Химикаты или болезнетворные микробы. Нечто рас сыпанное, разлитое или распыленное в воздухе. В принципе, возможно и даже несколько упрощает задачу — не нужно никуда проникать. Просто разбить ампулу или открыть флакон в людном месте. Но! Как при этом уберечься самой! Не станет же она надевать противогаз в ресторане? Или на палубе? Ясно, что нет. Не думаю также, что мадам намерена уйти из жизни вместе с другими. Ее ожидает былая слава. Из-за нее, собственно, затевается весь сыр-бор. Нет. умирать она не захочет.
— Противоядие?
— Может быть — в принципе. Но, откровенно говоря, слишком сложно. И потом, все это надо еще раздобыть — и химикаты, и бактерии, и противоядие. В аптеке, как вы понимаете, они не продаются.
— Мышьяк — тоже.
— И тем не менее она его раздобыла. Однажды.
— Согласен. Вторая версия не выдерживает критики Еще?
Они вышли из бара и направились к Downshire House.
Солнце было по-прежнему ласковым, и яркая зелень красиво оттеняла белые особняки, но больше они не обращали на это внимания.
Шторы в кабинете Стива так и остались задернутыми.
— Что ж, остановимся на первой версии.
— Это не значит, что другие следует отодвинуть и забыть. Я набросаю перечень вопросов, которые надо будет отследить. А первую отработаем сейчас. Начнем по крайней мере.
— С Богом!
— Устроить отравление она может двумя способами. Или заняться этим лично. Или нанять кого-то. Я, откровенно говоря, склоняюсь в пользу первого.
— Почему?
— Это больше в ее стиле. Не станет мадам Лавертен искать наемного убийцу, она доверяет только себе. И потом, найти такого человека непросто. Нужно вращаться в особом мире, иметь соответствующие связи и так далее. Нет. Сто к одному, что Габриэль выбрала первый вариант. Она попробует все сделать сама. И кстати, внезапный отъезд тоже говорит в пользу этого.
— Допустим. Хотя совсем исключать возможность наемного исполнителя я бы не стал. По поводу специфических связей — у нее могли быть соответствующие клиенты. Гангстеры, насколько я знаю, суеверны так же, как моряки и пилоты.
— И альпинисты, гонщики, каскадеры. Своего рода психологическая защита. Жизнь постоянно подвергается риску — людям спокойнее думать, что судьбу можно если не обмануть, то по крайней мере предугадать — отсюда приметы, суеверия, амулеты и прочее.
Пожалуй. Так вот, среди ее клиентов вполне могли оказаться крупные мафиози. Это раз. Второе. В числе пассажиров или экипажа может быть человек, преданный или — более того — обязанный мадам… ну, не знаю — жизнью что ли. Для которого ее просьба — закон. Допускаете?
— Допускаю. И не собираюсь ничего исключать. Мы сейчас бегло рассматриваем все версии. Выбираем самые вероятные. И отрабатываем их в первую очередь. Потом доберемся до других.
— Хорошо. Итак, она намеревается отравить нас собственноручно. Варианты?
— Их два. Она отправляется в плавание либо в числе пассажиров, либо как член экипажа.
— Это вряд ли.
— Почему? Говоря об экипаже, я имею в виду и обслуживающий персонал тоже — горничные, посудомойки, прачки, гладильщицы, актрисы и так далее… Ей пятьдесят два года, Стив. Она не старуха, почему бы не оказаться в их числе? Действовать будет намного легче, не надо тайком пробираться на камбуз. Согласитесь, пассажирке это будет не так-то просто.
— Значит, начнем с экипажа и обслуги.
— Выходит, так.
— Нам нужна женщина пятидесяти двух лет.
— Не обязательно. Возраст — вещь очень условная, тем более у француженок, тем паче — у парижанок. Мадам Лавертен может выглядеть и на сорок, и даже на тридцать пять. Впрочем, при желании она легко изобразит пожилую даму. Документы, разумеется, фальшивые.
— Но какой-то диапазон все же есть?
— От сорока до шестидесяти.
— Ничего себе! Но делать нечего. Другие параметры?
— Вот, пожалуй…
Стив потянулся к телефону.
— Кто-нибудь из аналитиков уже на месте? Отлично. Попроси его зайти ко мне прямо сейчас. Есть работа.
Молодой человек, вскоре заглянувший в кабинет руководителя службы безопасности, быстро справился с заданием.
Уже через час на стол Полины Вронской лег лист бумаги с аккуратным столбиком имен и фамилий.
Общим числом девятнадцать.
Еще через пару часов они снова встретились со Стивеном Муром в его кабинете.
Шторы на этот раз были открыты.
Комнату заливало яркое, пронзительное солнце.
— Итак, Полли?
— Я выбрала троих. Флоранс Дидье — пятьдесят три года. Гражданка Канады. Путешествует в одиночестве, Она прилетает из Оттавы в самый канун отплытия, девятого числа. Сейчас, надо полагать, еще дома. Достаточно будет просто поговорить с ней по телефону. Этим занимаются наши люди. Мария Фуже, сорок два года. Француженка. Горничная. Сейчас в Саутгемптоне. Документы уже проверяют. И наконец, Франсуаза де Грувель, пятьдесят шесть лет, швейцарская баронесса.
— Пассажирка, естественно?
— И да, и нет. Ей принадлежит «Sweet road».
— Кондитерский гигант?
— И наш поставщик. Они поставляют все сладкое, что будет потребляться на борту, — от кремов до шоколада. Баронесса пожелала контролировать все лично.
— Она, я думаю, дама светская.
— Как сказать. Десять лет назад барон де Грувель оставил ее при скандальных обстоятельствах. Сбежал с юной стриптизершей. Баронесса, надо полагать, сильно страдала. По крайней мере с той поры живет отшельницей, на людях появляется редко, в самых крайних случаях.
— Но отправляется в круиз?
— Это очень, очень странно.
— Что мы предпринимаем?
— Сейчас ей пытаются дозвониться. Не уверена, впрочем, что это будет легко. Но скоро узнаем. Я просила доложить, как только будут первые результаты.
— Интересно.
Стив нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.
Ждать, однако, пришлось недолго.
Сложный механизм службы безопасности оказался на высоте. Пришедший с докладом сотрудник обладал исчерпывающей информацией. Относительно всех женщин.
За исключением одной.
— Связаться с госпожой де Грувель не удалось.
— Она не захотела говорить?
— Ничего подобного, мэм. Ее просто не оказалось дома. Три дня назад дама отбыла на отдых.
— И куда же?
— На Сейшелы.
— Это точно?
— Так утверждают два человека. Горничная. И адвокат. Мы решили, что их свидетельств достаточно.
— Боюсь, что нет.
— Простите, сэр?
— Нет, ничего. К вам нет претензий. Спасибо. Можете идти.
Стив дождался, пока за сотрудником закроется дверь.
— Отдыхать на Сейшелы? Перед морским круизом? Не слишком-то похоже на правду, а, Полли?
— Совсем не похоже.
— Значит — она?
— Допускаю.
— А куда подевалась настоящая баронесса?
— Пока не знаю. Откровенно говоря, в голову приходят нехорошие мысли. Хотя, возможно, она благополучно отдыхает на Сейшелах.
— Что будем делать? Слетаем на Сейшелы?
— Не думаю, что лорд Джулиан это одобрит. Будем ждать. Десятого числа на борт «Титаника» поднимется женщина. Нам останется только выяснить, настоящая это баронесса или нет…
— Подложим горошину под ее перину.
— Это идея!
— Не слишком удачная. К тому же я не люблю ждать.
— Прикажете лететь на Сейшелы?!
— Попробую зайти с другой стороны. Говорите, у вас нехорошие предчувствия? А где живет наша дорогая баронесса?
— В Монтрё.
— Райский уголок.
Стив снова взялся за телефон.
— Привет, Макс. Уверен, что поймал тебя на лыжне. Вот только — где? Сент-Мориц? Кштадт? Давос? Ладно, сдаюсь… Нет, моя бледная тень… Не шучу. От меня давно осталось слабое воспоминание. Исключительно в сердцах таких верных друзей, как ты, старина… На работе? В том самом ужасном кабинете во Дворце правосудия? Не верю! Сезон еще не закрыт! Ты стареешь, Макс. Или всерьез рассчитываешь на повышение. Отрицать бесполезно. По делу. Ты прав, чертов скептик. Но для тебя это совершенно плевое дельце, ей-богу!.. Мне нужны трупы. Неопознанные трупы в окрестностях Монтрё. И вообще — все несчастные случаи в тех же краях, жертвами которых стали женщины приблизительно пятидесяти лет. И всего-то, Макс, — оцени мою деликатность! — всего-то за три последних дня. Не правда ли, сущий пустяк? Если позволишь, предпочту остаться на связи… Минут десять?! Ты слишком любезен. Я готов ждать сутки.
Ждать, однако, не пришлось и десяти минут.
— Да?.. Клянусь, старина, мне об этом ничего не было известно. Просто предположение… Почему нелепое?.. Вы, без сомнения, одна из самых благополучных стран в мире Но только не говори мне, что у вас не убивают вообще… Согласен, редко, но все же… Ладно. Расскажи мне про нее… Не опознана? И никаких соображений? Мотивы и все такое… Wow! Какая занимательная история, старина. Чертовски занимательная. И знаешь что, Макс, я намерен рассчитаться с тобой немедленно. Первое — покаяться. Я действительно предполагал нечто подобное. Второе. Услуга — за услугу. Идет?.. Очень просто. Хотя — не поклянусь честью. Словом, у меня есть некоторые основания полагать, что ваша утопленница не кто иная, как баронесса де Грувель… Она самая… Позволь мне пока не отвечать на этот вопрос. К тому же есть вероятность, что я ошибся. Но если угодил в десятку, не сочти за труд — порадуй старика Мура. Приятно будет услышать, что его мозги еще не совсем заплесневели…
Стив продиктовал собеседнику номер телефона. Аккуратно опустил трубку. Взглянул на Полину лукаво и многозначительно.
Но не произнес ни слова.
Она улыбнулась:
— В Москве у вас тоже есть такие друзья?
— Целая дюжина. Если не больше.
— «Холодной войны» не будет.
— Не факт. И при чем здесь Москва? Вам что же, совсем не интересно, о чем поведал мой швейцарский друг.
— Очень интересно, но вам угодно теперь наслаждаться эффектной паузой. Не смею вас лишать удовольствия.
Он коротко засмеялся.
И сразу же стал серьезным.
— Труп женщины приблизительно пятидесяти пяти лет обнаружен у самого берега Женевского озера. Первого апреля. На окраине Монтрё. В том, что эта несчастная и есть, а вернее, была баронессой де Грувель, я не сомневаюсь. Почти. Слишком уж все сходится. Но! Что по-настоящему поразило меня в этой истории, даже потрясло… И вообще… Словом, мистика. Из-за этой утопленницы полицейский застрелил человека. Невиновного, как выяснилось. Между прочим, вашего соотечественника.
— Боже правый! Но почему?..
— Парень зачем-то бросился бежать да еще сбил полицейского с ног. Тот…
Телефон не дал ему договорить.
Отвечая на звонок, Стив не слишком плотно прижал трубку к уху, к тому же собеседник на том конце провода, похоже, кричал.
Каждое его слово Полина слышала отчетливо.
— Ты работаешь на дьявола, Мур! Или он работает на тебя. А может — ты и есть дьявол, кто вас там разберет!
Наверху, в спальне, что-то упало со страшным грохотом, и сразу же раздались ругательства — обладательница простуженного контральто бранилась изощренно. Портовым грузчикам — окажись они поблизости — было бы чему поучиться.
Впрочем, никаких портовых грузчиков поблизости не было.
Зато были две горничные, пожилой камердинер и телохранитель — молодой смуглый атлет, одетый, несмотря на жару, в темный — как полагается — костюм. Все трое почувствовали себя неуютно.
Долли проснулась. А каждый день, проведенный рядом с Долли, был испытанием на прочность. Выдерживали немногие.
Однако на смену выбывшим немедленно налетала стая претендентов, желающих пополнить многочисленную свиту Долли Дон. Несравненной, очаровательной, отвратительной, безобразной, великой и ужасной.
Эпитеты, которыми награждали Долли на протяжении последних двадцати лет — вздумай кто собрать их в одном переплете, — могли составить увесистую книгу страниц на двести и притом были крайне противоречивы.
Многие взаимоисключали друг друга.
Но когда речь заходила о неистовой До-До — это было в порядке вещей. Ее превозносили до небес — и люто ненавидели. Третьего не существовало.
По определению.
Надо полагать, что именно это весомое обстоятельство подняло планку ее годового дохода до рекордной отметки — шестьдесят девять миллионов долларов.
Далеко позади остались великие из великих.
Легенды, мифы, любимицы и фаворитки прославленной — теперь уже в веках — фабрики грез. Злопыхатели прикусывали языки, давились бессильной яростью, но не могли не признать — она первая. Но — право же — все это были сущие пустяки по сравнению с жестоким похмельем, мучимая которым проснулась нынче Долли.
Что-то было не так.
Долли поняла это, не открывая глаз, не чувствуя еще пульсирующей боли в висках, горькой сухости во рту.
Что-то было не так.
Тяжелые веки разлепились с трудом, и сразу же в глазах защипало. Проклятая тушь! О том, чтобы смыть косметику вчера, не могло быть и речи. Это понятно.
Но почему так светло?
Яркий неживой свет лился откуда-то сверху, с потолка, множился, отражаясь в огромных зеркалах.
Долли медленно огляделась — и первое хриплое ругательство сорвалось с ее губ.
Ну разумеется!
Она заснула в ванной. Впрочем, эта ванная комната была скорее будуаром и тренажерным залом одновременно.
Эклектика безраздельно господствовала в ее доме.
Причудливые фантазии До-До превратили просторный особняк на вершине Hollywood Hill в странную экзотическую обитель то ли богини, то ли жрицы порока, то ли преуспевающей business woman из числа самых успешных обитательниц Пятой авеню.
Долли потянулась, кушетка — неожиданная в своем византийском великолепии среди лаконичного авангарда — была мягкой, но узкой, к тому же причудливо изогнутой — ноги затекли и сейчас казались чужими.
Пружинистое движение тела немедленно отозвалось в голове — дремавшая боль встрепенулась. Крохотными молоточками дробно застучала в висках. Пудовым молотом ухнула в затылке.
И сразу же отвратительный горячий комок пополз к горлу — До-До собралась было привычно ругнуться, но не успела — тряпичной куклой свалилась с кушетки, торопливо поползла к унитазу. Запуталась в роскошном кринолине белоснежного платья. Но все же успела.
Грудью — почти обнаженной, платье было открытым — упала на изысканное сантехническое творение от Villeroy, содрогнулась в жестоком приступе тошноты.
— Проклятое martini!
Тонкая рука с хищными ногтями нащупала хромовую кнопку, бачок разразился маленьким водопадом.
Долли зачерпнула пригоршню холодной воды, жадно напилась.
Мокрой ладонью провела по лицу и шее.
Тряхнула головой, отбрасывая назад тяжелые пряди роскошных волос — взгляд уперся в картину над унитазом.
Обнаженная женщина на корточках бесстыже раздвинула ноги. Карандашный рисунок Дали куплен на «Sotheby's» за полтора миллиона долларов.
— Было от чего сходить с ума!
Изысканного шарма Гала Долли не понимала. Но рисунок нравился.
По крайней мере она нашла ему подобающее место, хотя оценить этот шаг по-настоящему смогли единицы. Куда больше было воплей про очередной эпатаж, пренебрежение общественным мнением. И моралью.
Боже правый!
Самые мерзкие скоты на свете более всего любят рассуждать о морали. Грязные пакостники. Похотливые животные. Как они смакуют это идиотское словечко! Пробуют на зубок, катают погаными языками в вонючих ртах.
Мораль!
Плевать она хотела на их мораль.
«Вот моя мораль!» — подумала Долли, обнимая унитаз, и, несмотря на мерзкое состояние души и тела, засмеялась.
Шутки шутками, но началось все именно с унитаза.
Было время, когда Долли не очень-то любила об этом вспоминать. Однако ж ей напоминали. Постоянно.
С подлым, злорадным упрямством глянцевые журналы публиковали фотографию двадцатитрехлетней давности — хрупкая обнаженная девочка, очаровательная и невинная, на… унитазе.
Она же — в спальне, на узкой, почти детской кроватке, неумело мастурбирует.
Она же с подругой-ровесницей — первые пугливые ласки.
Впечатление было такое, будто негодяй-фотограф каждый раз караулил, заставал врасплох и снимал девочку против ее воли. Но это только добавило перца.
Альбом, состоящий из трех десятков черно-белых снимков, стал сенсацией.
Шел 1977 год.
Америка проветривала закоулки, избавляясь от духа бунтарской вольницы, сживалась с образом респектабельной, благочестивой и почти пуританской страны. Но! Скандальную книгу смели с прилавков.
И — понеслось!
Съемки для «Playboy», мужских журналов — классом пониже, реклама белья и туалетных принадлежностей, бесконечные эротические — так утверждали продюсеры, остальным неизменно приходило на ум менее благозвучное «порнографические» — фильмы-однодневки.
Теперь До-До холодела при мысли, что в этом болоте могла увязнуть ее карьера.
К счастью, Мартин держал нос по ветру. Это он, двадцатипятилетний, не слишком удачливый папарацци, предложил ей сняться на унитазе. Они познакомились в «Тгоpicano», грязном клубе на задворках Голливуда. Здесь много пили, курили марихуану и развлекались, наблюдая за жестокими схватками борцов на заплеванном ринге, залитом пивом и кровью.
— Я сниму тебя так, что у всех самцов в этом паршивом, загаженном раю потекут слюнки.
— Что для этого нужно?
— Двадцать долларов, детка. Нужно купить, а потом проявить пленки. И напечатать фото. За работу я не возьму ни цента.
— Okay!
Долли согласилась легко.
В отличие от большинства искателей киношного счастья денег у нее было достаточно — многочисленное и очень богатое семейство в Техасе выбор младшей дочери, разумеется, шокировал, но не настолько, чтобы лишить ее содержания.
Позже благочестивая родня не раз пожалеет об этом. А пока Долли благополучно подвизалась в Лос-Анджелесе третий месяц. Мартин — больше года.
Голливуд обманул обоих.
Впрочем, с Долли он вел себя довольно сносно. Агентов пленила ее хрупкая красота. К тому же девочка была неглупа, ухоженна, прилично одета. Ее охотно брали на пробы. А после… вежливо указывали на дверь. Красивых — и даже очень красивых — девушек в барах на Santa Monica хватало. Требовались способные.
Мартину было сложнее.
Люди обожают разглядывать в журналах пикантные фото знаменитостей, при этом мало кто симпатизирует папарацци. Надо ли говорить, что сами знаменитости их ненавидят. Иногда боятся. Но от этого ненавидят еще сильнее. И часто дают волю чувствам. Или рукам.
Голливуд — средоточие звезд.
Здесь они дома, на своей территории, в окружении себе подобных — и, значит, папарацци следует вести себя осмотрительно.
Мартину не везло.
Высокий рост и крупные черты лица обращали на себя внимание и хорошо запоминались. Его дважды жестоко били в «Helena» [279], хотя оба раза он был без аппаратуры.
Но главное — «золотой» кадр, на котором можно было бы прославиться и заработать, упорно не давался в руки.
Мартин Вэнн, без сомнения, обладал талантом, но это был талант художника, готового часами искать удачный ракурс, играть бликами света и штрихами теней.
Шальной азарт гончих псов ничуть не беспокоил его душу.
Вдобавок Мартин не любил рисковать. А рисковать приходилось постоянно.
Долли снова затошнило. Ощущение было такое, будто какая-то нечисть корежится в желудке, выворачивая его наизнанку. Молот в голове орудовал с дьявольской силой, норовя проломить череп изнутри. До-До застонала. Сжала виски руками.
Что-то маленькое, но тяжелое выпало из-под ладони, скользнуло по корсажу, звякнуло, булькнуло — и пропало.
— Дерьмо!
Бриллиантовая сережка стоимостью в миллион долларов исчезла в стоке.
Долли отодвинулась от унитаза.
Сняла вторую серьгу, повозилась, расстегивая колье на шее. Украшения на сумму двадцать миллионов долларов были взяты напрокат у Рона Уинстона.
Это была своего рода традиция Голливуда. Причем давняя. С той лишь разницей, что звезды прошлых лет арендовали драгоценности у старого Гарри Уинстона.
Теперь ими распоряжался сын.
Роскошное платье от дома Scherrer и горностаевая пелерина принадлежали, разумеется, ей.
Долли усмехнулась. Старый поганец Бэкуэлл из года в год включал ее в черный список самых безвкусных женщин планеты, но До-До не обижалась. Напротив. С той самой минуты, как Мартин усадил ее на грязный, покрытый трещинами и ржавыми потеками унитаз в своей крохотной квартирке в Бронсоне, главным козырем Долли, ее визитной карточкой, фирменным стилем стал эпатаж.
И стало быть, одеваться нужно было соответственно. Черная облегающая кожа — шорты, топы, бюстье — с откровенным «садо»-оттенком. Корсеты на шнуровке, пышные нижние юбки, черные чулки в сеточку, подвязки — из арсенала парижской кокотки, гадкой девчонки из «Moulin Rouge» [280].
Новое амплуа заставило ее пойти еще дальше.
Но в том же направлении.
И все же фортуна улыбнулась До-До по-настоящему, можно сказать — заключила ее в свои объятия, когда на горизонте появился Ален Луковски.
Странный малый, рожденный в скучном промышленном Детройте. Родители, как предписывалось традицией тамошних мест, работали на корпорацию Форда. Туда же намеревалось отправиться после школы большинство одноклассников. Ален, вне всякого сомнения, был белой вороной — он с детства грезил Голливудом.
Маленький рост, щуплое тело, невыразительное лицо, нездоровая кожа, близорукие глаза, плохая дикция и еще целая дюжина мелких недостатков не оставляли никакой надежды на актерскую карьеру.
Панический страх перед большим скоплением людей, неумение — и нежелание — кем-либо управлять, командовать, вести за собой — исключали возможность прославиться на режиссерском поприще. Но Ален не унывал. Он-то знал, какие фантазии иногда посещают его по ночам, во время бесконечных школьных занятий, одиноких прогулок на пустыре возле дома и особенно — в церкви, где мрачные, многозначительные проповеди отца Станислава — семья была католической — неизменно вызывали меланхолию и тоску.
В семнадцать лет Ален начал писать сценарии. Разумеется, для Голливуда. В двадцать один он наконец добрался до Калифорнии. И… с ужасом понял, что людей, способных оценить его творчество по достоинству, здесь нет.
Или — почти нет.
Крохотный островок надежды, малозначащее «почти» робко забрезжило во тьме, когда судьба, неожиданно расщедрившись, свела их с Мартином Вэнном, мужем и продюсером восходящей звезды До-До.
Большие маслянистые глаза Мартина вспыхнули, едва пробежав по первой странице потрепанной книжицы — сорок листов дешевой бумаги, скрепленных степлером.
Только и всего.
Страница была грязной — десятки небрежных рук оставили на ней отпечатки. Многие легко угадывались невооруженным глазом. Позже это казалось даже символичным.
Пройдет совсем немного времени, и фильм, снятый по этому сценарию, назовут самой грязной и вызывающей лентой Голливуда. И едва ли не самой кассовой одновременно.
Немолодой католический священник — брат-близнец хмурого отца Станислава — давно обуздал тело целомудренным воздержанием.
Душа, напротив, бунтует яростно и неистово — в мечтах святого отца рождается и живет страстная, необузданная блудница. Образ ее становится все более ярким, зримым и наконец — не без помощи преисподней — обретает плоть. Призрак врывается в реальный мир и, осмелев, замахивается на мир небесный. Совращены благопристойные отцы семейств, глубокие старцы, скромные домохозяйки, мальчики из церковного хора, девочки из монашеского приюта. Остановиться бесноватая красавица не может — и не хочет!
Сила темной страсти оживляет изображения на старинных фресках в соборе. Грехопадение святых угодников отвратительно и ужасно. Сатанинский — вне всякого сомнения — фильм был снят мастерски. Отталкивающие кадры завораживали. Отражались в подсознании, будили в нем что-то глубинное, темное, страшное, будоражили воображение.
Ватикан потребовал запретить ленту, и несколько европейских правительств вняли призыву.
Но деньги — тонкие ручейки и полноводные реки звонких монет и шелестящих купюр — стремительно прибывали на банковские счета прокатчиков.
Остановить дьявольскую фантасмагорию было невозможно.
Родня в Техасе всерьез подумывала о перемене места жительства и благодарила создателя за то, что блудная — воистину! — дочь соизволила взять псевдоним.
Потом Ален написал еще десять сценариев, а Мартин благополучно их поставил.
Потом Алена не стало. Однажды он просто не рассчитал дозу.
Людям по-прежнему интересны были его фантазии, но каждый раз — новые, к тому же они постоянно требовали добавить перца. Исправно поставляя толпе наркотик, он и сам испытал нужду в сильном допинге. И немного ошибся.
Мартин и Долли взгрустнули по старому другу, но быстро развеялись, закатившись на пару недель в Биарриц.
Скандал в роскошном «Hotel du Palais», сопровождаемый битьем наполеоновских ваз, окончательно вернул звездной паре вкус к жизни.
К тому же за пятнадцать лет их триумфального сотрудничества сотни подражателей научились писать «под Алена Луковски».
Мартин без особого труда отобрал троих.
Все пошло своим чередом.
Долли наконец собралась встать с пола.
Осторожно — в голове по-прежнему гулко ухало, да и в желудке пока не было покоя — поднялась на ноги. Сделала несколько неуверенных шагов. Без неприятностей, разумеется, не обошлось. По дороге в спальню зацепила громоздким кринолином тяжелую позолоченную вешалку для халатов.
С трудом удержалась на ногах.
Вешалка обрушилась на розовый мрамор со страшным грохотом — его-то и услышала притаившаяся внизу прислуга.
Сначала — грохот, потом — долгое витиеватое ругательство.
Секундой позже зазвонил телефон.
— Жива, алкоголичка?
— Пошел к дьяволу! Клянусь, Марти, когда-нибудь я откручу твоим доносчикам яйца.
— Не обольщайся, дорогая, столько яиц не под силу открутить даже тебе. Вчерашнее шоу в «Fagade» [281] наблюдало слишком много народа. Говорят, ты пыталась поиметь ди-джея прямо на пульте.
— Неужели? И что же, интересно знать, помешало мне сделать это?
Про «Facade» Долли не помнила ничего.
Хотя начиналось все в высшей степени респектабельно. Роскошный банкет в «Beverly Hilton». Разряженная — в пух и прах — публика. Натянутые улыбки, ревнивые взгляды, обмен колкими любезностями и любезными колкостями. Потом, как водится, лед начал таять — к тому времени До-До уже изрядно набралась.
Потом, видимо, был «Facade».
Ну и черт с ним!
Подробности она узнает уже очень скоро — из газет.
Долли отшвырнула трубку.
Рухнула на кровать.
И заплакала.
Зрелище было комичным.
В разных концах огромного кабинета, обставленного классическим «Chippendale» [282], два респектабельных господина говорили по телефону. Вернее — по телефонам. Каждый — по двум одновременно, к тому же — на двух языках.
Энтони Джулиан занял позицию у окна — со своими собеседниками он общался соответственно по-французски и по-гречески.
Сергей Потапов — у противоположной стены, в глубоком, как раковина, кожаном кресле — перемежал русскую и английскую речь.
Стоило ли удивляться тому обстоятельству, что в кабинете было довольно шумно?
— Мне кажется, Полли, они неплохо обходятся без нас.
— Осталось пять дней.
— Я помню. И что?
— Ничего, просто интересно, что будет твориться непосредственно перед отплытием? Смогут они говорить сразу по трем телефонам?
— Тогда уж — по шести.
— Почему именно по шести?
— Арифметическая прогрессия. Если каждый день будет прибавляться по телефону — в момент отплытия им придется говорить одновременно по шести.
— Потянут?
— Слабо.
Энтони Джулиан, придержав одну из трубок плечом, освободил руку. Исключительно для того, чтобы энергично погрозить кулаком. Жест, без сомнения, адресован был Стиву.
— А вы говорите, слабо. Он умудрился вас услышать. Еще и вас.
— Цезарь. Гай Юлий. Слышишь, Энтони, с кем я тебя сравнил?
Джулиан изобразил на лице умиление.
— Слышит.
— А я — нет. О чем толкуете? И почему на пороге? Потапов закончил переговоры первым.
— Не хотим вам мешать. Ты уверен, что не собираешься поговорить с кем-нибудь еще?
— Совсем не уверен. Но разговор с вами, друзья мои, важнее прочих.
Лукавый чертенок, не таясь, резвился в глазах отставного полковника Мура.
— Похоже, мы теперь в цене. А, Полли? Самое время просить прибавки к жалованью.
— А мне говорили, что у вас проблемы.
— Тогда уж у нас, Сергей. У нас проблемы.
— Ясное дело. За тем и звали.
— За тем и пришли.
Шутки закончились. Разговор зашел о вещах в высшей степени серьезных.
— Неплохая работа, ребята. Но хотелось бы все же, чтобы вы довели ее до конца.
— Почему — мы? Габриэль Лавертен занимается Скотленд-Ярд по запросу швейцарцев. Не думаю, что им понадобится наша помощь.
— Но она до сих пор на свободе?
— Да. Полиция не слишком усердствует, полагая, что дама в любом случае не опоздает к отплытию.
— Вот именно! Они намерены устроить шоу на причале или — того хуже! — у нас на борту. При большом стечении народа, перед объективами камер. Sorry! Это не входит в наши планы. Никак не входит.
— Допускаю. Но каким образом мы можем повлиять на ситуацию, мистер Джулиан?
— Энтони, Полина! Эн-то-ни. А еще лучше — Тони.
— Ему будет намного приятнее, если вы станете называть его сэром Энтони, Полли.
— Наглая, беспардонная ложь! Никогда не цеплялся за титулы. Взгляни на мою визитку, поганец!
— Легко объяснимо. Все вместе они просто не помещаются. А вычеркнуть пару у тебя не поднимается рука. Но вы не ответили на вопрос, сэр Энтони. Прикажете оставить боевое дежурство и броситься на поиски старушки Габи?
— Даже не мечтай. Вы уже слетали в Париж.
— Вот-вот. Благодаря этому…
— Оставьте, Стив. Сэр Энтони не в духе. И потому, как говорится, каждое лыко… Впрочем, русские поговорки — ваш конек. Возвращаюсь к теме. Никто не спорит — сработано блестяще. Но, сдается мне, следует продолжить работу в этом направлении.
— То есть, Сергей?
— То есть вы блестяще вычислили предсказательницу, продолжайте в том же духе — рассчитайте, где она теперь. Лорд Джулиан прав: скандал в день отплытия нам ни к чему.
— А после можете поехать на бал.
— Что такое, Поленька?
— Это из «Золушки».
— Значит, придется поработать Золушкой.
— Нет проблем, сэр. Золушкой так Золушкой.
— Приятно слышать. У нас еще один фигурант?
— Да. Но его в любом случае придется допустить на борт.
— Это еще почему?
— Вынужден напомнить, что ты сам пригласил его, Энтони.
— Я пригласил — я и дам пинка под зад. Очень логично.
— Без объяснений?
— Почему же без объяснений?! У нас есть пленка.
— А он скажет, что хотел проверить, как работает служба безопасности.
— А я скажу, что приглашал его не для этого.
— Нелогично, сэр Энтони. Он должен сообщать читателям правду, не так ли? Вопросы безопасности волнуют всех — вот он и решился на рискованный эксперимент.
Репортер меняет профессию, была когда-то такая модная рубрика.
— Верите в то, что говорите, Полина?
— Разумеется, нет. Но он, вероятнее всего, будет защищаться именно в таком духе. Формально наши упреки повиснут в воздухе. И кроме того, что, если у мистера Эллиота есть сообщник…
— …который в случае его провала начнет действовать самостоятельно. Согласно резервному плану?
— Об этом я не подумал.
— Зато мы подумали. Нет, Тони, как ни крути — брать Эллиота можно только с поличным. Но, разумеется, глаз с него не спускать.
— Кстати, о наблюдении. Есть какие-то результаты?
— Нет, мистер Потапов. Он ведет себя совершенным пай-мальчиком.
— Что ж, наблюдайте дальше. Другого выхода, судя по всему, действительно нет.
— Не нравится мне этот Эллиот. Причем с каждой минутой — все больше.
— Как сказать. Меня в данной персоне очень устраивает — и даже радует! — одно обстоятельство.
— Что за обстоятельство, Стив?
— Он мужчина.
— В самом деле?! Не замечал за тобой этого раньше, старина.
— Меня беспокоят исключительно женщины, милорд. И в частности, три женщины, предсказанные вашим Нострадамусом. Одна как минимум уже обозначила свое присутствие. Если, не дай Бог, вместо мистера Эллиота появилась миссис Эллкот, я бы всерьез задумался о третьей. Честное слово, дружище!
— Занятно, Стив, — я тоже думала об этом.
— Действительно занятно, Полли. Хотя — повторяю — пока у нас только одна опасная женщина, можем считать это совпадением.
— А что говорит Алекс? Его не видно последнее время.
— Действительно, он куда-то пропал.
— Корпит над своим Нострадамусом. С каким-то лихорадочным усердием, должен заметить.
— С чего бы это?
— Вбил в голову, что должен расшифровать оставшуюся часть до начала круиза.
— Вот как?! А почему, собственно? Не объясняет?
— Туманно. Скорее — сам не знает. Я в общем-то привык к их чудачествам. Алекс носится с Нострадамусом. Чарльз с «Титаником». Забавная парочка. Но в свете того, о чем мы сейчас говорили… Не слишком забавно, а, друзья мои?
Несколько секунд все молчали. Что можно было сказать? Четыре дня оставалось до отплытия. Всего лишь четыре.
Звонок застал Боба Эллиота за бритьем.
Ночь прошла отвратительно — первую половину его изводила бессонница, вторую — терзали кошмары. Забыться удалось только под утро. В половине одиннадцатого он проснулся совершенно разбитым. Тупая боль медленно ворочалась в голове. Тело было холодным и липким.
Чертыхаясь, Боб поплелся в ванную — в зеркале отразилось бледное, осунувшееся лицо, покрытое редкой бурой щетиной. Глаза запали, веки припухли, густые темные тени залегли вокруг.
Лицо тяжелобольного человека. Безнадежного, угрюмого неудачника. Возможно — горького пьяницы.
Вечером он действительно порядком набрался. Пустые бутылочки из-под виски, коньяка, водки, джина, текилы валялись повсюду. Потом, очевидно, наступила очередь шампанского, вина и сладких ликеров. Мини-бар был опустошен.
Попытка принять контрастный душ кончилась неудачей, струи ледяной воды, ударившие сверху, нисколько не взбодрили, напротив — Боба начала бить крупная дрожь, справиться с которой не помогли даже потоки очень горячей воды.
Он завернулся в толстый махровый халат, высушил волосы феном — дрожь не унималась. Бриться поэтому пришлось с превеликой осторожностью.
Резкий, неожиданный звонок застал его врасплох.
Рука дрогнула особенно сильно — порез оказался глубоким. Алая капля покатилась по щеке, густой слой белоснежной пены медленно насыщался розовым.
Боб прижал к лицу полотенце.
— Вам нужна срочная химчистка, мистер Эллиот? Ударение было сделано на слове «срочная».
В том, что ему требуются услуги химчистки, на том конце провода, похоже, не сомневались.
— Мне? С чего, собственно…
— Горничная сказала, что вы пролили на себя какой-то соус, сэр. В итальянском ресторане.
— Соус?.. А… Да-да. Действительно, я пролил соус.
— Хотите, чтобы вещи были готовы сегодня?
— Пожалуй. Это возможно?
— Да, конечно. Только… Вы вроде бы собирались уходить? Прямо сейчас, верно?
— Я?.. Ну да, собираюсь. Это проблема?
— Никаких проблем, сэр. Повесьте пакет с вещами на ручку двери. Снаружи, разумеется.
Через полчаса Роберт Эллиот появился в холле.
Порез на щеке был небрежно залеплен пластырем.
Из лифта Боб вышел вместе с большой группой постояльцев. Все они были по-утреннему энергичны, подвижны, спешили по делам; минута-другая — и он остался в одиночестве. Некоторое время бесцельно топтался возле стойки консьержа. Потом переместился к витрине ювелирного магазина. Потом заглянул в бар, но почему-то там не остался. В конце концов довольно неуверенно направился к выходу из отеля.
Человек, позвонивший утром, был искусен в вопросах конспирации, но весьма категоричен. Предложение покинуть номер звучало недвусмысленно и достаточно жестко.
Боб подчинился.
Однако понятия не имел, куда следует идти, как долго отсутствовать, чем все это время заниматься.
В душе царило смятение, мысли путались.
Молодого человека, который немедленно последовал за ним, легко поднявшись из низкого кресла, Боб, разумеется, не заметил. Внешность преследователя была самой заурядной, к тому же, в лучших традициях жанра, тот искусно отгораживался от мира свежим номером «Times».
Несколькими минутами раньше он коротко поговорил с кем-то по мобильному телефону.
— Встречай друга.
— Как он?
— Без изменений.
— Контакты?
— Только химчистка. Он пролил соус на брюки.
— Понятно… И вдобавок порезался. Чертов неряха.
— Видишь его?
— Да. До связи.
.Потом Боб Эллиот бесцельно бродил в Hyde Park.
Молодой человек со свежим номером «Times» в кармане твидового пиджака следовал за ним неотступно и порядком устал. Однако мог с уверенностью заявить — все это время Боб Эллиот был один.
В половине пятого журналист вернулся в отель. Как выяснилось, совсем не ради традиционного five o'clock.
Поднявшись в номер, он немедленно заказал в room service бутылку «Red Label» и пил до глубокой ночи. В полном одиночестве, как и прежде. Судьбой его брюк, залитых итальянским соусом, никто отчего-то не заинтересовался.
И совершенно напрасно.
— Who dares, wins! [283]
— Who dares, wins!
Это звучало как приветствие.
Наподобие давнего, советского еще, пионерского: «Будь готов! — Всегда готов!» Неожиданная ассоциация. Пионерское детство Полины Вронской, казалось, давно ею забыто. Однако легко объяснимая.
Они были немолоды и совершенно не похожи друг на друга — два джентльмена, приветствующие друг друга столь необычно. И тем не менее чем-то неуловимо напоминали озорных мальчишек из ее пионерского детства.
Стивен Мур — невысокий, подвижный американец, одетый с подчеркнутой, ковбойской небрежностью, и Джон Томсон — белокурый гигант, совершенный британец во всем — от безупречных ботинок до аккуратной, слегка напомаженной прически.
К тому же смысл загадочных слов был Полине известен.
— Вам доводилось слышать о SAS [284], Полли?
— Это авиакомпания?
— Куда более занимательная организация.
— В таком случае — нет. Не приходилось.
— Я так и думал. SAS — это специальное подразделение воздушных десантников доблестной армии ее величества, предназначенное исключительно для борьбы с терроризмом. Очень секретное.
— Не для вас, разумеется.
— Ошибаетесь, Полли. SAS и для меня тайна за семью печатями. Хотя один серьезный парень оттуда — мой старый приятель.
— Вроде мсье Клебера?
— О нет. Этот тип залетел намного выше. Мы с Клебером просто отставные шпионы.
— А он действующий?
— Формально — давно в отставке. Возглавляет частное охранное агентство «Saiadin Services».
— А на самом деле?
— На самом деле телефонов этой скромной организации не найти ни в одном справочнике. Клиентом ее не стать ни за какие деньги. Так-то, дорогая леди. И тем не менее сейчас мы отправимся именно туда.
— Зачем?
— Да просто так. Хочется, знаете ли, как в старые добрые времена гаркнуть: «Who dares, wins!» И в ответ услышать то же самое.
— Кто рискует, побеждает. Так, кажется?
— Совершенно верно.
— И что это такое?
— Девиз. Боевой клич британских командос.
— Выходит, ваш приятель все еще при исполнении?
— Тс-с, Полли! Вы доведете меня до монастыря.
— Подведете под монастырь.
— Какая разница! В монастыре или под монастырем я буду валяться с перерезанным горлом. Это свирепые ребята, можете мне поверить.
Вид у Джона Томсона был совсем не свирепым.
Он производил впечатление добродушного увальня. Аккуратиста и педанта. Впрочем, Полина ни секунды не сомневалась, что это всего лишь впечатление. На деле все обстоит иначе.
Охранное агентство «Saladin Services» занимало небольшой особняк в тихом зеленом Sloane Square.
Никакой вывески или просто таблички у входа. Плотные, но неброские жалюзи на окнах. Вежливые молодые люди в строгих костюмах предупредительны и даже любезны, но не оставляют гостей без присмотра.
Ни на секунду.
Передавая их, как эстафетную палочку, крепкие мальчики сменяют друг друга, сопровождая Стива с Полиной на третий этаж — в кабинет бригадного генерала Джона Томсона.
Отставного бригадного генерала.
О нынешнем положении мистера Томсона можно было только догадываться. Впрочем, почтение, с которым произносили его имя подчиненные, и большой кабинет, обставленный с изысканным аскетизмом, говорили сами за себя.
Знакомясь, он протянул Полине визитную карточку.
На белом прямоугольнике — только имя, набранное строгим шрифтом. Номер телефона Томсон вписал от руки.
«Интересно, сколько их у него?» Мысль промелькнула в сознании бледной, едва различимой тенью.
Пустая мысль.
Ибо телефонных номеров, адресов, имен, фамилий… и много еще всякой всячины, необходимой человеку его профессии, у генерала Томсона было предостаточно.
— Я не прошу тебя, Джо, задействовать агентуру SAS…
— Об этом не может быть и речи, Стив.
— Понимаю. Но пойми и ты, дама собирается отравить около тысячи человек. И — черт возьми! — это не самые последние люди в мире. В мире, Джо! Самые богатые и влиятельные на этой планете, в том числе — особы королевской крови, о звездах первой величины я даже не вспоминаю. Угробить их, всех разом, и даже некоторую часть такой публики, это ли не терроризм, Джон?! «Титаник», между прочим, плывет под британским флагом.
— Ты спекулируешь на патриотических чувствах, Стивен Мур. Это не по-джентльменски.
— Ну разумеется. Как истинный джентльмен, ты не можешь противостоять даме и потому позволишь извести несколько сотен ни в чем не повинных людей. Очень благородно!
— Вынужден огорчить тебя, старик, ты теряешь форму.
— Вот как?
— Прежде ты виртуозно водил собеседника за нос.
— Я не пытаюсь водить вас за нос, генерал. Мне до него попросту не дотянуться.
— И никогда не обижался на старых друзей.
— Это потому, что они были друзьями.
— Мы и теперь друзья, Стив.
— Рад это слышать.
— Раз так, почему бы тебе не сказать прямо: «Джо, я хочу избежать скандала. А он обязательно произойдет, когда ищейки Скотленд-Ярда набросятся на леди прямо у трапа. А они обязательно набросятся именно там или — того хуже! — уже на палубе моего расчудесного „Титаника“. И по-своему будут правы. К чему продираться сквозь бурелом, если наверняка известно, что лиса попадет в капкан? А я, старина Джо, должен сделать все. возможное,..»
— Можешь не продолжать, Джо, — я хочу избежать скандала. И… спасибо за науку, генерал.
— Итак, ты хочешь найти ее первым, Стив?
— Да. И прошу помощи. Что скажешь?
— Скажу: почему бы нет? К тому же «Титаник» действительно плывет под британским флагом.
— А ты действительно не изменился, Джо.
— Тогда — к делу. Есть полезная информация?
— Только аналитическая. Это по части госпожи Вронской.
— Очень по-американски! Янки вечно норовят взвалить на русских самую трудную работу. Результаты потом делят пополам. «Второй фронт», если мне не изменяет память, вы открыли только в сорок пятом?
— Мы открыли. Мы, Джо. Извини, что напоминаю, но тогда мы были союзниками. А вот «холодную войну» потом развязал ваш Черчилль.
— Кстати, знаете, почему он так и не стал герцогом Мальборо?
— Очередь, надо думать, не дошла. На ваших наследственных премудростях вообще можно помешаться.
— Потому, что был Уинстоном, умник! [285] Но мы отвлеклись.
— Порадуете нас, Полли?
— Боюсь, не слишком. Единственное, что я могу предугадать с определенной долей вероятности, — ее нынешнее место пребывания.
— Не так мало на самом деле. И где же она, по-вашему?
— Думаю, что Габриэль Лавертен сейчас в Лондоне.
— Аргументы?
— В Швейцарии оставаться опасно. Хотя концы надежно упрятаны в воду. В прямом и переносном смысле. Она не знает, конечно, и, полагаю, не допускает мысли о том, что груз, привязанный к ногам бедной баронессы, случайно соскользнул — и тело всплыло. Мы делаем все возможное, чтобы информация не просочилась в прессу. И — тьфу, тьфу, тьфу! — пока это удается.
— Мои поздравления.
— Но, несмотря на затворничество, жизнь Сюзанны де Грувель — открытая книга. О том, что она отправилась на острова вместе с подругой — мадам Лавертен, — писали даже газеты. Представьте, что произойдет, если Габи вдруг попадется кому-то на глаза в Женеве или Монтрё? Париж, по понятным причинам, тоже исключается. Логично было бы забраться в какую-нибудь глушь и там, в тишине и покое, дождаться заветного дня.
— Ей ведь нужно еще каким-то образом изменить внешность.
— Это самое простое из того, что ей предстоит. Видели фотографию баронессы?
— Взглянул перед вашим приходом.
— И что увидели?
— Почтенную леди.
— Классическую почтенную леди, не правда ли?
— Пожалуй.
— В том-то все и дело. Образ-штамп. Достаточно нескольких обязательных или просто ярких штрихов. Седого, в голубизну, перманента, например. Заметной шляпки, в которой однажды уже отметилась баронесса. Фамильной драгоценности, хорошо известной в узких кругах. И дело сделано! Никто не заметит подмены.
— Но на «Титанике» плывет тот самый узкий круг, который вы помянули. Что, если там окажутся люди, знакомые не только с драгоценностями баронессы, но и с ней самой?
— Во-первых, имена пассажиров давно всем известны. У Габриэль было достаточно времени для того, чтобы досконально разобраться с этим вопросом. Думаю, сейчас она точно знает, кого и чего следует опасаться. И эта опасность не кажется ей серьезной. Ну и, во-вторых, последние пятнадцать лет баронесса, как известно, избегала людей своего круга. За редкими исключениями. Ее, конечно, не забывают светские хроникеры. Поминают, что называется, всуе.
— Без фотографий? Не слишком похоже на светскую хронику.
— С фотографиями, разумеется. На всех баронессе де Грувель не больше тридцати. Эффектная красавица. Счастливая и совершенно беззаботная. Одета, правда, не совсем по моде. Но если не приглядываться…
— Понятно. И достаточно убедительно. Вернемся к месту ее пребывания. Тихое, Богом забытое местечко вы, как я понял, исключаете. Почему?
— Это на самом деле было бы логично, но у мадам Лавертен своя логика. Довольно необычная. Ей вряд ли удастся усидеть в укромном местечке. Пассивное ожидание для Габи — пытка, равная смерти, если не сама смерть. Не думаю, что в теперешнем состоянии она способна выдержать такое. Нет! Габи затаилась где-то рядом и наблюдает. Свой спектакль она играет в одиночку, выступая одновременно и драматургом, и режиссером. Ей же предстоит исполнить главную роль. С листа, без репетиций и прогонов. И значит, необходимо как минимум изучить будущих партнеров, приглядеться к ним, выяснить, как они ведут себя в разных ситуациях. Что любят, чем увлекаются, чего боятся.
— Пожалуй, я готов согласиться. Но вывод в таком случае очевиден. Она — в вашем замечательном «Hilton». Огромный отель, в котором всегда полно народа. Лучшего места не найти.
— Я думала так же до вчерашнего вечера.
— Что произошло вчера?
— Ничего из ряда вон выходящего. Я заезжала в «Hilton» по делам и случайно заметила рядом еще один отель. На фоне громадной башни он кажется совсем маленьким.
— «The Dorchester»!
Стивен Мур и Джон Томсон заговорили — а вернее, закричали — хором.
Полина слегка улыбнулась. Едва заметно. Кончиками губ.
— Ну, разумеется. Теперь я знаю, что этот ваш «The Dorchester» ужасно знаменит. Но в тот момент — честное слово! — зашла из простого любопытства. И разглядела, надо думать, совсем немногое. В мраморном зале как раз подавали чай. Меня туда не пустили. Fully booked, ma'am. Sorry [286]. Коротко и ясно.
— Еще бы! Five o'clock в «Promenade»! Места бронируют за несколько дней.
— Охотно верю. Пришлось довольствоваться коротким обзором. Но и этого было достаточно. Знаете, о чем я тогда подумала, Стив?
— Кажется, догадываюсь. Вы вспомнили квартиру в шестнадцатом округе Парижа.
— Верно. Людовик XVI. Марокканские подушки на диванах. Это совершенно в ее стиле, понимаете меня?
— Думаю, что да.
— Простите, что прерываю такую увлекательную беседу, но, если я правильно понял, все, что вам сейчас требуется, — это технический исполнитель. Всего лишь технический исполнитель, которому предстоит собрать…
— Информацию обо всех пожилых одиноких дамах, которые живут в «The Dorchester» четыре дня. Максимум. А минимум — один. Она могла поселиться там вчера. Или позавчера. Или три дня тому назад. В любом случае подходящих персон должно быть не так уж много. К тому же следует иметь в виду, что наша дама скорее всего изъясняется с заметным французским акцентом.
— Это все, сэр?
— Нет, парень! Это не все. Плохо, что ты сам не в состоянии сообразить, что еще надлежит сделать незамедлительно, как только появится нужная информация.
— Простите, сэр?
— Позвонить в Скотленд-Ярд, дубина!
— Дудки! Достаточно и того, что мне придется заняться их работой.
— Побойтесь Бога, генерал! Основная работа досталась Полли.
— Это правда. Послушайте, миссис Вронская…
— Мисс. Но вы можете называть меня Полиной. Или Полли, как Стив.
— Благодарю. Не забудьте в таком случае, что меня зовут Джон. А теперь скажите, Полли, вам нравится Лондон?
— Странный вопрос. Лондон, по-моему, принадлежит к числу городов, которые не могут не нравиться.
— Допустим. Спрошу по-другому: вы хотели бы здесь остаться?
— Интересно, в каком качестве?
— В том же, что и сейчас. Блестящая — согласен! — но все же авантюра с «Титаником» закончится. Рано или поздно. Так или иначе. Я предлагаю вам долгосрочный контракт. Четыре… или, пожалуй, пять тысяч фунтов для начала вас устроят?
— В месяц?
— В неделю, разумеется.
— Вы совсем не знаете меня…
Пришла пора усмехнуться генералу Томсону.
Стивен тоже не сдержал улыбки. Легкой. Едва уловимой. Полина, впрочем, заметила обе. Но нисколько не обиделась.
Предложение Джона Томсона тем не менее осталось без ответа.
В порту Саутгемптона всегда многолюдно. Удивляться тут нечему. Морские ворота Великобритании, обращенные на юг, — вот что такое Саутгемптон.
Огромный порт принимает огромные лайнеры. Это тоже логично. Сюда доставляют нефть для Фоли [287] и тонны грузов для Большого Лондона. Мегаполис прожорлив — порт работает без устали, не зная ни отдыха, ни сна.
Впрочем, Саутгемптон многолик.
Чумазая физиономия трудяги соседствует с породистым ликом аристократа.
Здесь стартуют международные регаты из числа наиболее престижных. Отсюда уходили в «Tall Ships» — легендарную «гонку века» — знаменитые парусники.
Роскошные круизные лайнеры швартуются у причалов Саутгемптона, и — Бог ты мой! — какие только люди не ступали на эту мостовую!
Земные звезды — сиянием своей славы, мерцанием драгоценностей, фейерверком биографий, — они бросали вызов звездам небесным. И порой затмевали их. Правда, ненадолго.
Было воскресенье, но это обстоятельство никак не сказывалось на здешнем распорядке. Море не знает выходных — работа в порту кипела.
И все же одно столпотворение обращало на себя внимание. Сотни зевак стекались сюда несколько дней кряду, с той самой поры, когда гигантский лайнер пришел из Белфаста и встал у причала № 44.
Здесь же постоянно дежурили операторы крупнейших телекомпаний, изрядное количество фоторепортеров, увешанных сложной дорогой аппаратурой. Любителей, вооруженных примитивными «мыльницами», было, впрочем, ничуть не меньше. А скромные VHS, похоже, всерьез собирались составить конкуренцию последним разработкам цифровых Betacam.
Этим утром упрямое ожидание обернулось наконец удачей: «Титаник» распахнул свои трюмы — началась стремительная погрузка продовольствия, припасов, багажа. Тут было что поснимать и на что поглазеть. Зеваки напирали друг на друга, толкались, ссорились, но тут же мирились, сообща смакуя подробности увиденного.
Только что толпа восхищалась надменной грацией вороного ахалтекинского жеребца, заботливо укрытого драгоценной попоной. Два крепких араба с трудом удерживали его на поводу — конь храпел, высоко закидывал голову, возмущенно взбрыкивал. Принцу Ахмаду из династии аль-Сауди он обошелся в шесть миллионов долларов. Однако это было не столь уж важно. Члену семьи, добывающей четверть мировой нефти, шестизначные цифры были нипочём. Просто его высочество души не чаял в скакуне и не желал с ним расставаться. К тому же на «Титанике» был прекрасный манеж для верховой езды.
Восторг зевак недолговечен.
Он вспыхивает ярко, как ослепительный бенгальский огонь, но так же стремительно угасает.
Норовистое животное еще гарцевало у всех на виду, но интерес к нему иссяк.
Люди заприметили новую игрушку. И не могли оторвать от нее глаз. Маленькое, приземистое чудо отдаленно напоминало автомобиль. С тем же успехом оно могло сойти за миниатюрный космический корабль.
Скульптурное изображение или деталь авангардного интерьера — параноидальный плод дизайнерских забав.
Автомобильное начало можно было заподозрить при известной доле фантазии.
Память при этом услужливо нашептывала: «Формула-1».
И никак иначе.
В толпе, однако, оказались люди бывалые. Профессиональные зеваки порой обладают энциклопедическими знаниями. И в чем-то даже превосходят подлинных энциклопедистов.
Те черпают информацию из книг.
Эти предпочитают собственные наблюдения.
Сразу несколько голосов уверенно произнесли:
— «Lotus»!
Секундой позже последовали дополнения.
Вопросы.
И уточнения.
Словом, развернулась дискуссия.
— Точно, «Lotus». «GT-1».
— Движок у него турбо?
— Турбо, восьмицилиндровый.
— Кто, интересно, катается на таком красавчике?
— Одна грязная шлюха в Голливуде. Сука высшего класса!
— Не трепись, если не знаешь. У До-До — вишневая «Bizzarini».
Спор был жарким, но коротким — истина так и не успела родиться.
Черный «Lotus» исчез во чреве «Титаника», овеянный тайной.
Причал всколыхнулся навстречу новой диковинке.
В глазах у Алекса Гэмпла рябило.
Впрочем, это было еще не самое страшное. Рябь в голове. Вот что донимало его всерьез. Странное, необъяснимое смятение накатило несколько дней назад — в первых числах апреля. Без видимых причин. Оно возрастало, в итоге обернувшись тревогой.
Невнятные, обрывочные мысли стаей испуганных птиц метались в сознании. Связать их воедино Алекс не мог.
сколько ни пытался. Обратиться к кому-либо за помощью — тоже.
Как передать словами то, что не поддается осмыслению?
С наваждением он сражался в одиночку.
Впрочем, некоторые путеводные нити обнаружились сразу. К примеру, он совершенно точно знал, с чем именно связан испуганный трепет души.
Нострадамус.
Загадочная, таинственная личность. Почти миф. Феномен, объяснение которому не найдено и поныне.
Разумеется, Алекс трепетал и прежде, всякий раз, когда случалось прикоснуться к тайнам зашифрованных посланий, и уж тем более — разглядеть что-то новое в сплошном тумане мистических грез провидца. Однако ничего подобного сейчас не происходило.
Последнее время Алекс часто думал о том, что провидение сыграло с ним довольно жестокую шутку.
Фантастическая удача поначалу подарила ему крылья, и он вознесся до небес. Неизвестные катрены вынырнули, казалось, из самой Леты, мрачной реки забвения, и стали для Алекса настоящей золотой рыбкой. Впрочем, золотой рыбкой оказался скорее Энтони Джулиан, который не просто разрешил ему работать с бесценным манускриптом, но согласился к тому же оплачивать эту работу. Весьма щедро, надо заметить.
Что же это было, если не подарок судьбы?
Счастливая волна не просто подбросила Алекса вверх — она унесла его далеко вперед. Тайна первого катрена была раскрыта.
Второй — не без участия лорда Джулиана — был истолкован довольно правдоподобно.
Но позже — стремительный вал, как полагается, вырвался на простор, успокоился, улегся, растворился в огромной массе воды. Везение кончилось, эйфория прошла.
Алекс больше не парил в поднебесье.
Вокруг бурлила, приближаясь к точке кипения, работа — дерзкий проект, обязанный ему своим рождением, близился к завершению.
Известность пришла намного раньше.
Но радости не было.
Лихорадочную круговерть событий Алекс наблюдал отстранение, вроде бы издалека, из своего, особого мира. Не заражаясь энергией, не разделяя восторгов и не питая надежд.
Так одинокий бродяга на мокрой, выстуженной улице меланхолически разглядывает сквозь витрину уютный мирок маленького кафе. Мысль о том, чтобы присоединиться к беззаботным людям за столиками, вероятно, покажется ему дикой. Он не завидует им и не питает злобы. Просто живет совершенно в другом мире. И совсем не торопится его покинуть.
Жизнь в этом мире была не слишком весела, но достаточно спокойна.
Смятение подкралось неожиданно. И ударило в набат.
Алекс заметался, чувствуя, как земная твердь медленно расползается под ногами. Бездонное, жуткое подземелье хищно разевает черную пасть. Будто воочию видел он себя стоящим на краю этой пропасти.
И если бы только себя! Плотной толпой подступали сзади люди. Близко дышали в затылок. Но не видели бездны.
Выходило — спасти их может только он. Или не может?
Просто он заранее оповещен о неизбежном?
Этого Алекс не знал.
Но чувствовал, что сможет найти ответ в третьем, коротком, катрене.
Или не сможет?
Мысли кружились в дьявольском хороводе. Разомкнуть его не было сил.
Три часа назад Алекс достал из сейфа хрупкий, полуистлевший листок.
Зачем?
Существовало множество копий. Файлы, разумеется, хранятся в компьютере. Изучать неразборчивые письмена провидца сподручнее было на мониторе.
Однако в этом тоже не было необходимости.
Алекс без труда мог воспроизвести по памяти не только каждое слово — каждый штрих затейливой вязи, едва различимые точки, крохотные пятнышки на древней бумаге.
Все было так.
Но три часа кряду он напряженно вглядывался в размашистые, летящие строки, пытаясь разглядеть нечто сокрытое от него доселе.
Гнев богов остановит тот,
Кто сумеет опередить время…
Лорд Джулиан, большой любитель внезапных решений, счел однажды, что речь идет всего лишь о дате отплытия.
И новый «Титаник», возрожденный, как и предсказано, усилиями двух безумцев, отправится в плавание уже через несколько дней. На десять лет раньше, чем предполагал Нострадамус.
Но именно теперь сомнения Алекса Гэмпла достигли апогея.
Версия Энтони Джулиана больше не казалась ему безупречной. Вездесущий лорд мог ошибиться. Великий, великий Нострадамус имел в виду нечто совершенно иное.
Незаконченное четверостишие. О чем именно пожелал умолчать провидец? Алекс потянулся к компьютеру. Пальцы стремительно побежали по клавишам — на экране монитора появились аккуратные колонки слов.
— Это было где-то еще. Точно было. Он не первый раз обрывает себя на полуслове! Не уверен. Совсем не уверен. Но все равно — посмотрим…
Увлеченный работой, он не замечал, что разговаривает сам с собой.
— Ну вот, пожалуйста!
Три строчки вместо обычных четырех. Ну и что? Смысл ясен. И пророчество свершилось.
Мария Стюарт оскорбила веру католиков, став любовницей протестанта. Она потерпела поражение в битве и укрылась в Англии, именно — за рекой…
Нет, это не наш случай.
Посмотрим еще…
Ага! Есть!
Всего две строчки.
Это про Генриха III.
Всего три катрена.
Последний не окончен, но понятен — его заколол доминиканский монах во время аудиенции.
Вот уж точно «не на войне»!
Идем дальше…
Алекс приник к монитору.
Стремительно скользили по мерцающему экрану короткие столбики четверостиший.
Скатывались в виртуальную бесконечность.
Не так уж и близко. Кромвель явился миру… Сейчас-сейчас — ага! — в 1599-м. Нострадамус умер в 1566-м. Что ж, для него тридцать три года — короткий миг. А для меня — снова ничего подходящего. Так-так… Пошел Наполеон. Снова одинокая фраза.
Куда уж внимательнее!
Креолка Жозефина, полька Мария Валевска, австриячка Мария-Луиза.
Дальше…
Двадцатый век.
Земли, населенные людьми,
Станут непригодными для жилья…
Народы отданы людям, неспособным на благоразумие.
Отчаяние и паника…
Наступит день…
Большое скопление народа…
О! Это уже ближе!
Не слишком понятно, хотя считается, что он имел в виду Америку шестидесятых и убийство Кеннеди.
Сомневаюсь. Про Кеннеди все было сказано более определенно. Только значительно позже. Где-то, по-моему…
Эй, друг, похоже, ты собираешься отвлечься?!
При чем здесь Кеннеди? Никаких Кеннеди!
Да вот же они!
Большой человек в этот день будет поражен молнией. Брат падет в ночное время.
Это действительно о братьях Кеннеди!
Джона застрелили в полдень, а Роберта — ночью.
Все сходится.
Но…Что такое?
О Господи! Этого не может быть!
Наступит день.
Большое скопление народа.
Большой человек в этот день будет поражен молнией.
Брат падет в ночное время.
Боже правый!
Одно предсказание разнесено в два катрена!
Два неполных катрена.
Выходит, у нашего «инвалида» тоже есть окончание, в котором… Ну разумеется! В нем-то и упрятан ключ!
Осталось только его найти… За три дня. Среди тысячи с лишним пророчеств. А что, если листок с продолжением тоже был утерян?! И до сих пор не найден?
Заклинаю, Господи, сделай, чтобы это было не так!
Старший менеджер лондонского отеля «The Dorchester» был итальянцем, но очень хотел казаться настоящим британцем.
Слова цедил медленно. Гораздо медленнее, чем требовали традиции Туманного Альбиона. К. тому же изо всех сил пытался сохранить невозмутимость. Хотя заметно волновался.
Это не укрылось от проницательных глаз двух молодых людей.
Они появились в прохладном холле несколько минут назад и сразу повели себя по-хозяйски.
Тот, что был постарше, уверенно прошел в мраморный зал «Promenade» и, не дожидаясь расторопного метрдотеля, расположился в кресле.
Другой, на секунду задержавшись возле рецепции, велел вызвать старшего менеджера. Незамедлительно.
Молодая женщина, дежурившая за стойкой, не стала задавать вопросов. В другом случае она непременно предложила бы свою помощь. Или — по крайней мере — поинтересовалась, зачем, собственно, потребовался пришельцу старший менеджер.
В любом другом случае.
Но не в этом.
Теперь итальянец внимательно разглядывал фотографию, которую вручил ему один из молодых людей.
Слишком внимательно, пожалуй, и немного дольше, чем требовалось.
Сотрудники SAS, предъявившие, впрочем, документы совсем другого ведомства, нисколько не сомневались, что женщина, изображенная на фото, ему известна.
Он и не собирался этого отрицать.
— Эта дама остановилась у нас.
— Ее имя?
— Леди Франсуаза. Франсуаза Экшли.
— Англичанка?
— Француженка. Вдова лорда Экшли. Возможно, вы слышали о нем. Лорд был…
— Все возможно. Но сейчас нас интересует леди. Итак, она прибыла…
— Второго апреля, если мне не изменяет память. Можно уточнить.
— Пока не нужно. Откуда?
— Насколько я знаю, леди Экшли постоянно живет в Монако.
— Она всегда останавливается здесь?
— Впервые.
— Впервые в Лондоне?
— Что вы, сэр! Леди гостит часто. Ее принимает королева. Об этом пишут.
— Ну, разумеется. Просто на сей раз в Букингемском дворце не нашлось свободной кровати. Такое случается, когда съезжается вся родня.
— Боюсь, вы неправильно меня поняли, сэр. Я сказал, что леди Экшли принимают во дворце. Из этого вовсе не следует, что она там живет.
— Вот оно что! Случайно, не знаете, где она останавливалась прежде?
— В «Lanesborough» [288].
— Шикарное местечко! С чего бы это вдруг дама предпочла «Dorchester»?
— Простите, сэр. Мы ничем не уступаем «Lanesborough».
— Допускаю. Однако в ее возрасте редко меняют привычки.
— Возможно, леди Экшли ответит на ваш вопрос.
— Хотелось бы. Мы, пожалуй, навестим ее прямо сейчас. В каком, вы сказали, она номере?
— Я не уверен, сэр, что могу без согласия…
— Не сомневайтесь, старина, можете. И даже обязаны. Итак, ее номер?
— Двести шестнадцатый. Вас проводят.
— Спасибо. Мы сами найдем дорогу. Итальянец все-таки проводил их до лифта. Следовать дальше не решился, однако на всякий случай остался в холле.
Он был встревожен и остро, как никогда, чувствовал надвигающиеся неприятности. Возможно даже — громкий скандал. Что может быть хуже для солидного, респектабельного отеля?
Однако все обошлось.
Женщина, выдающая себя за леди Экшли, проявила недюжинное самообладание и держалась достойно.
Возможно, в трудную минуту на выручку Габриэль Лавертен пришла генетическая память. В ней проснулась простая нормандская крестьянка, сдержанная, флегматичная, безразличная ко всему, кроме улова, с которым к вечеру вернется домой немногословный, обветренный рыбак — ее муж.
— Интересно, мэм, что вы теперь скажете по поводу «Титаника»?
Все было кончено.
Осталось только дождаться людей из Скотленд-Ярда.
Ребятам из SAS хотелось просто поболтать.
Габи не возражала.
— То же, что и прежде. Он обречен.
— Снова айсберг?
— Я видела пламя. Море пламени. И розу в огне.
— Какую еще розу?
— Цветок.
— Ядовитый, наверное. Вы ведь прихватили с собой немного яда, правда, мэм?
— Смейся, coco [289]. Можешь смеяться, сколько угодно. Но сначала я действительно видела это. Совсем как раньше. Только очень недолго. А люди хотели большего. Они снова верили в меня…
— Ну разумеется. Баронесса де Грувель, надо думать, тоже вам доверяла. А леди Экшли? Вы уверены, что с ней все в порядке, мэм?
Габриэль усмехнулась:
— Зачем бы я стала причинять Франсуазе вред? В ближайшие месяц-два она не собирается в Лондон. И к тому же терпеть не может «Dorchester». Лет тридцать назад в здешнем ресторане подали пережаренный ростбиф. А она заказывала с кровью. Можете себе представить?
Возвращаясь в свой неприметный офис на Sloane Square, молодые люди обменивались впечатлениями. Довольно вяло, впрочем. Дело было простым и понятным, как дважды два.
Обсуждать, таким образом, было нечего.
— Что она там несла про розу в огне?
— Обычный бред.
— Думаешь, леди не в себе?
— На месте ее адвоката я бы стоял на этом до последнего.
— Доложим шефу?
— Про розу?
— Вообще.
— Вообще — обязательно доложим. Но роза, я так думаю, ему ни к чему. Вот если бы ей привиделся двойной скотч…
Судовой гудок «Титаника» был оглушительным.
Низкий и протяжный, он далеко разнесся над заливом, возвещая о том, что роскошный круизный лайнер с минуты на минуту отправится в плавание.
Первое.
Или второе?
Как посмотреть.
Только бы не последнее.
Мощный звук наполнил пространство, но даже ему не удалось заглушить гвалт и гомон возбужденной толпы.
На мачте «Титаника» взвился лоцманский флаг, и сразу же последовала команда — поднять трапы. Следом еще одна — отдать швартовы.
Прошло совсем немного времени, и гигантское судно — черный корпус рассекал кроваво-красный рубец ватерлинии — плавно сдвинулось с места, торжественно удаляясь от причала. Два маленьких буксира медленно потащили его к выходу из гавани.
Следующий, самый, пожалуй, красочный, акт грандиозного шоу начался.
Полина могла наблюдать за ним и дальше.
Настал черед оперативных подразделений службы безопасности.
Пробил час специалистов по face-контролю, оружию, отравляющим и взрывчатым веществам, таможенным и эмиграционным вопросам — отставных агентов спецслужб, собранных Стивеном Муром едва ли не со всего света.
Теперь они трудились в поте лица.
Аналитики имели полное право немного расслабиться.
Не получалось.
Феерическое действо, развернувшееся на берегу, поначалу просто раздражало.
Она никогда не питала доверия к большим скоплениям праздных людей. Возможно, потому, что слишком хорошо знала дьявольские возможности «эффекта толпы» — спокойные, добропорядочные граждане на глазах превращались в дикую, кровожадную стаю.
Впрочем, сейчас дело было не только в этом.
Людское море с раннего утра бурлило на причале. К полудню яблоку негде было упасть.
Полицейские, портовая охрана и сотрудники службы безопасности компании «White Star» не без труда расчистили узкий коридор, по которому незадолго до полудня потянулась к трапу вереница пассажиров.
В большинстве своем эти люди были хорошо известны, некоторые — знамениты.
Из-за них, собственно, примчались в Саутгемптон сотни журналистов, поклонников и просто зевак.
Восторженный рев извещал о прибытии очередной звезды.
Кумиры, впрочем, реагировали по-разному.
Некоторым приветственные вопли, нацеленные в лицо объективы и неожиданные, порой — едкие вопросы журналистов, кричавших наперебой, были неприятны.
Другим, напротив, суета доставляла удовольствие. Эти охотно позировали перед камерами. Пожимали протянутые руки. Давали автографы.
Кое-кто откровенно эпатировал толпу.
Роскошная платиновая блондинка, выпрыгнув из белого «Rolls-Royce», немедленно вступила с репортерами в перебранку и даже плюнула в чей-то назойливый объектив. Но яркий пакетик с презервативом, брошенный к ее ногам, неожиданно развеселил красотку.
— Это то, что надо, бродяги! Мы — за безопасный секс, правда, Марти?
Высокий темноволосый мужчина хранил спокойствие. Отвечать он, похоже, не собирался. Задерживаться — тоже.
Отпустив пару скабрезных шуток, блондинка поспешила следом за ним, покачивая стройными бедрами с мастерством профессиональной соблазнительницы.
Вслед ей долго свистели и улюлюкали.
Шоу продолжалось.
Тревога в душе Полины сменилась страхом. Совершенно, впрочем, необъяснимым. Ощущения были довольно странными. Если не сказать — бредовыми.
Узкий живой коридор отчего-то казался опасным.
Неизвестный вирус будто бы поражал — или по крайней мере мог поразить — оказавшихся там людей. Страшный вирус. Смертельный. Носитель бешенства, притаившегося в толпе. Агрессии, жестокости, злобы. Возможно, чего-то еще более ужасного.
Теперь он был на борту «Титаника».
А противоядия не было.
Отгоняя наваждение, Полина мотнула головой.
«Это переутомление. И нервы».
Вспомнились отчего-то воспаленные глаза полковника.
Ему тоже, наверное, повсюду мерещилась смертельная опасность.
Впрочем, почему мерещилась? Она действительно поджидала его за каждым углом.
И — кто знает? — быть может, уже настигла.
«Что я такое несу? Не приведи Господи!»
Почти бессознательно Полина перекрестилась. И ушла с палубы. Нужно было с кем-то поговорить. Отвлечься. Погрузиться в дела, благо их было предостаточно.
Стивена Мура она нашла в просторной каюте, отведенной под офис.
Стол был завален бумагами, которые он с нескрываемым интересом изучал.
— Что там происходит, Полли?
— Сумасшедший дом.
— Это нормально. А что происходит с вами?
Он неожиданно оторвался от бумаг и прямо взглянул ей в лицо. Очень внимательно. Секунду Полина колебалась. Потом ей стало стыдно.
Немотивированные страхи были, собственно говоря, ее предметом.
При чем здесь Стив? Проблем у него во сто крат больше.
Усилием воли взяла она себя в руки — ответ прозвучал вполне убедительно:
— Перебрала эмоций. Снаружи такой бедлам!
— Никакого бедлама — пока все наши службы работают четко.
Утверждение не было голословным.
В соседней, смежной каюте работало десятка два мониторов. События на причале, прибытие и размещение пассажиров, их перемещения по судну можно было наблюдать одновременно.
— Просто вам нечего там делать. Каждый занимается своей работой.
— Ваша, похоже, довольно любопытна? Стив коротко усмехнулся.
Молча протянул один из листов.
— Огюст де Монморанси, маркиз Сюжер. Родился в Париже 12 октября 1956 года. Отец — граф Жан Франсуа де Монморанси, мать — Маргарита де Сюжер, младшая дочь маркиза де… Изучаете родословные, чтобы перещеголять нашего лорда?
— Наоборот. Собираюсь наглядно продемонстрировать ему, как низко пали носители громких фамилий. Здесь — жизнеописание четырнадцати карточных шулеров, мошенников, брачных аферистов, воров, коих мы имеем честь принимать на борту. Все, кстати, мастера высшего пилотажа.
— И среди них — маркиз?
— Маркиз и еще несколько потомственных аристократов. Барон фон Бюрхаузен, к примеру. Приятель сэра Энтони, между прочим.
— И что же он? Брачный аферист?
— С чего вы взяли?!
— Ну не вор же!
— Интересная логика. Брачные аферы, по-вашему, занятие более достойное, нежели воровство?
— Более интеллектуальное, я бы сказала.
— Не знаю, не знаю. Барон, впрочем, не из них. Честно говоря, он вообще не входит в этот криминальный список. Но находится где-то поблизости. Я бы назвал его «околокриминальным элементом». Или личностью, вполне созревшей для криминала.
— Сэру Энтони об этом известно?
— Разумеется. Собственных средств барона не хватило бы даже на билет из Лондона до Сауггемптона. Он — гость лорда Джулиана. Да и Бог с ним! Что с Эллиотом?
— Ни-че-го! Ровным счетом. И даже больше, чем ничего.
— То есть?
— Во время таможенного досмотра наши люди перетрясли весь его багаж, заставили вывернуть карманы, выложить металлические предметы, вплоть до мелких монет. Ключа, и вообще никаких ключей, они не обнаружили.
— Он ничего не заподозрил?
— Нет. Металлоискатель постоянно звенел. Такое, в принципе, случается. Перед ним извинились. А следующего пассажира попросили подождать, пока устранят неполадки. Нет, он ничего не заподозрил. И вообще был совершенно спокоен. Совершенно, понимаете? Я не сводила с него глаз.
— То есть ключа действительно не было?
— Не было. И вообще ничего такого, что могло вызвать подозрения. Он был чист и потому спокоен.
— Будем ждать. И кстати, Полли, с отплытием! Только сейчас Полина почувствовала, что пол под ногами слегка подрагивает.
Тихий, едва различимый гул заполнил пространство. Глубоко внизу, в машинном отделении, пришло время для настоящей работы. Путешествие началось.
Шербур — небольшой французский порт, первая остановка «Титаника». Очень короткая.
Заходить сюда не было никакой нужды, но девяносто лет назад злополучный тезка забирал из Шербура небольшую группу пассажиров. В точности повторяя его маршрут, возрожденный «Титаник» зашел в бухту, но не задержался там надолго.
Новых пассажиров не ожидалось.
На борту не было ни одного свободного места.
День выдался солнечным, но не жарким.
К вечеру же и вовсе похолодало. Сырой прохладой дышали темные воды Ла-Манша. «Титаник» шел в кромешной тьме. Далеко позади осталось побережье Франции.
Только сигнал одинокого маяка с мыса Аг едва различимо мерцал во мраке.
Несколько минут назад корабельный колокол пригласил пассажиров на ужин.
И скоро парадную лестницу, увенчанную матовым стеклянным куполом, заполнила нарядная толпа.
Первый вечер на борту «Титаника».
Первая возможность заявить о себе в полный голос, явиться во всей красе, бросить вызов соперникам и соперницам.
Никто — или почти никто — из тысячи избранных не желал упустить такой шанс.
Мужчинам было сложнее — классические смокинги выглядят удручающе однообразно. Отличиться можно разве что запонками, кольцами, булавками, часами.
Дамы потрясали разнообразием изысканной роскоши.
Те из них, чьи формы были далеки от совершенства — искусно драпировали телеса большим количеством ткани. В ход шли также роскошные шали, накидки, палантины из драгоценных мехов.
Обладательницы отменных фигур, напротив, стремились свести покровы до минимума. В итоге каждая была скорее раздета, нежели одета.
Все дамы, впрочем, дружно воздали должное ювелирному искусству, блестяще подтвердив крылатую истину «бриллиант — лучший друг женщин».
Жемчуга, сапфиры, рубины, изумруды тоже оказались неплохими друзьями. На худой конец — приятелями.
Зрелище было ослепительным.
— Если ощипать этих курочек, собрать цацки в одну корзину и отвезти на «Sotheby's», можно будет построить еще один «Титаник», — ехидно заметила Джу Даррел.
— Наверное.
Роберту Эллиоту не хотелось злословить. Ему по-прежнему ничего не хотелось. Вообще ничего. Джу просто не обратила на это внимания.
— И петушков, кстати, тоже. Видел бриллиант шейха Фаталя? Восемьдесят три карата, между прочим. Куплен в прошлом году на женевском «Sotheby's». За четырнадцать миллионов. Арабы по этой части вообще лидируют с большим отрывом.
— Пожалуй.
— Но русские наступают им на пятки. Не замечал?
— Нет.
— Напрасно. Обрати внимание на бородача рядом с блондинкой в красном. Видишь?
— Вижу.
— Русский. Нефтяной магнат. Час назад в баре угостил меня сигаретой из такого портсигара… О, Боб! Если бы ты видел! Он безумно им гордится — раньше вещица принадлежала царю. Русские, по-моему, так и остались монархистами. Как ты думаешь?
— Не знаю.
Часы — точная копия тех, что украшали парадную лестницу первого «Титаника», — две бронзовые нимфы на циферблате, Честь и Слава, венчающие Время, — отмерили четверть, известив об этом мелодичным перезвоном.
Прошло, однако, еще не менее пятнадцати минут, прежде чем публика разместилась наконец в обеденном салоне.
Последним свое место за капитанским столом занял лорд Джулиан.
Сергей Потапов немедленно склонился к уху партнера:
— Какого черта вы потащили за собой этого фанфарона, Энтони?
— Наше плавание — его последний шанс, Серж. На борту — самые влиятельные люди планеты. Где и когда он получит доступ к такому количеству сиятельных тел сразу?
— Шанс действительно блестящий. Сомневаюсь только, что ваш барон сумеет им воспользоваться. Вид у него, прямо скажем…
— Вот именно. А я, как вы знаете, имею дурную привычку протягивать утопающим руку. Или — по крайней мере — бросать спасательный круг.
— Вы говорите о спасательном круге, сэр Энтони? Мы уже тонем?
Гостями капитана в этот вечер была пожилая супружеская пара.
Дидье Моруа — дважды нобелевский лауреат, писатель и философ, к тому же — меценат, основатель прославленного благотворительного фонда.
Юность его жены Луизы, по слухам, прошла «в опилках». Злые языки говорили, что мадам Моруа была дочерью цирковых артистов — фокусников или акробатов, — исколесила в кибитках шапито пол-Европы и сама с детских лет работала на арене. Так ли это на самом деле — судить не нам.
Старушка, однако, была озорна не по возрасту и больше всего на свете обожала рискованные авантюры. «Титаник», без сомнения, стал для нее подарком судьбы. Двусмысленное замечание Энтони Джулиана упало на благодатную почву.
Мадам Моруа громогласно заявила, что готова отправиться на дно в любую минуту.
Тони — в ответ — сделал страшные глаза и трагическим шепотом попросил ее не сеять панику.
За столом завязался легкий, непринужденный разговор.
Ужин начался.
Легкая дымка клубилась над водой.
Все, что осталось от густого тумана, застилавшего пространство ночью. Ранним утром туман стал редеть. Прозрачные клочья еще витали где-то вдали, сквозь них отчетливо проступал ирландский берег.
За ночь «Титаник» пересек Ла-Манш — британцы почему-то называют его Английским проливом, — обогнул южный берег Соединенного Королевства и теперь прямым ходом шел в Куинстаун. Предстояла вторая и последняя остановка перед основным переходом. Коротким броском из Европы — в Америку.
Нежаркое солнце было ярким. Бледное небо — прозрачным. Ветер — свежим и прохладным.
На палубах тем не менее не было ни души.
Пассажиры — подавляющее большинство — разошлись по каютам только под утро. Теперь они крепко спали, и, надо полагать, многие не собирались просыпаться как минимум до обеда.
Завтракать Полина отправилась на вторую палубу, в «Cafe Parisien» — горячие круассаны с медом были ее слабостью.
Белые стены, белый ажурный потолок, белая плетеная мебель, огромные зеркала в резных белых рамах и… зеленые раскидистые пальмы.
Больше напоминало Ниццу, чем Париж.
Но выглядело очень нарядно.
Единственным посетителем кафе был Алекс Гэмпл.
Недопитая чашка кофе и отрешенный взгляд, устремленный в бесконечность. Похоже, он провел здесь уже много времени. К тому же чем-то сильно озабочен. Глаза у парня были воспалены, лицо бледное и осунувшееся.
— Доброе утро. Или — недоброе. Как, Алекс?
— Да. То есть — доброе утро. То есть — почему недоброе?
— У вас не слишком бодрый вид.
— Ну да. Я почти не спал. То есть совсем не спал, если честно.
— Кутили с пассажирами?
— Кутил? Нет, что вы! А что, был кутеж?
— Еще какой! Но вы, похоже, не высовывали носа из каюты.
— Да. И ужин проворонил. Чарли говорит, напрасно.
— Как сказать. Нострадамуса не было, а больше вас, по-моему, никто не интересует.
— Жаль.
— Что не интересует?
— Что не было.
— Все еще бьетесь над последним катреном?
— Не катреном! В том-то все и дело, что не катреном. То есть неполным катреном, вот в чем проблема!
— Я не покажусь слишком навязчивой, если попрошу объяснить все толком?..
Ее кофе тоже остался недопитым. А круассаны остыли.
— Итак, вам предстоит перечитать тысячу с лишним предсказаний?
— Шестьсот семьдесят пять. Остальные я одолел этой ночью.
— Нострадамус придерживался хронологии?
— Очень строго. С 1577 до 8000 года.
— И вы начали с начала?
— Разумеется.
— Напрасно.
— Простите?
— Потерянный «хвостик» надо искать в конце. Как минимум — в двадцать первом веке. С Кеннеди, как я понимаю, было так же? Сначала он высказался совсем туманно. Через некоторое время — более внятно. Подхватив при этом неоконченную мысль из прошлого. Верно?
— …я болван. Тупое животное. Нет — растение. Я растение.
— Бросьте! Вы просто устали. В следующий раз не пытайтесь сражаться в одиночку. Свежий — даже дилетантский — взгляд иногда может заметить то, чего профессионал не видит у себя под носом. Глаз «замылился» — вот что говорят в таких случаях.
— Полина…
— Да, Алекс?
— А вы… Вы верите в то, что он предсказал именно наш «Титаник»?
— Верю, пожалуй. Однако не убеждена. Улавливаете разницу?
— Конечно. Но ведь тогда и женщины… И опасность… Выходит — тоже? Что вы думаете?
— Тогда выходит тоже.
— Но я не могу понять, что это за женщины! Не могу, понимаете, сколько ни пытаюсь!
— Прекрасно понимаю. У каждого из нас есть объективные возможности. Выше их…
— Не прыгнешь.
— Отнюдь. Выше их — только наши субъективные возможности. Проблема, однако, в том, что они включаются — или не включаются! — вне зависимости от нашей воли.
— Это как?
— Примерно как у вашего Нострадамуса. Объективно — человек не может заглянуть в свое будущее. А субъективно — внезапное озарение и… Дальнейшее по вашей части. Разумеется, это всего лишь гипотеза. И, собственно говоря, все мы сейчас пытаемся ее подтвердить. Или опровергнуть.
— И если она верна…
— Велика вероятность погибнуть от руки «скорбящей женщины».
— Выходит, фатум?
— Не обязательно. Ее можно найти.
— Если включить субъективные возможности?
— Я бы сказала — если они пожелают включиться. Снаружи оглушительно взвыла сирена. «Титаник» торжественно входил в порт Куинстауна.
Эта ночь на «Титанике» посвящалась Атлантике.
Встреча с океаном предстояла только на рассвете, но Атлантический бал начался сразу после полуночи и бушевал всю ночь.
— Кто-нибудь знает, когда точно мы войдем в эти благословенные воды?
— С каких пор они стали благословенными?
— Тс-с! Неужели не понятно? Там, за бортом, сидит сейчас какой-нибудь… Как его?… Нептун! И слушает! Все слушает, мерзавец! А я ему — благословен ты, царь морской! И воды твои благословенные… Подлизываюсь.
— Ты не подлизываешься — ты нализался.
— — Глупая женщина!
Сергей Потапов ворвался в «Пальмовый корт» — небольшую уютную веранду на корме — с початой бутылкой «Dom Perignon» в руке.
Справедливости ради следует заметить, что пил он все же не из горлышка.
В другой руке сжимал высокий узкий бокал.
И еще — несмотря на то что Сергей действительно был в изрядном подпитии, смокинг сидел на нем безукоризненно. И «бабочка» была на месте. Именно там, где полагалось.
Трезвый Стив выглядел менее элегантно. Неприязни. если не сказать — ненависти, к парадной одежде он, впрочем, не скрывал. Равно как и к шумному, безудержному разгулу, эпидемия которого, похоже, охватила «Титаник».
Десять палуб из семнадцати как минимум.
От носа — до кормы.
Стивен, Полина и Алекс Гэмпл оккупировали «Пальмовый корт» сразу же после ужина — теперь это был едва ли не единственный островок тишины. Да и то весьма относительной.
Окна веранды — высокие створчатые арки — выходили прямо на прогулочную палубу.
Днем здесь всегда было солнечно.
Теперь за стеклом метались фантастические сполохи. На верхней палубе грохотала дискотека, лазерные лучи пронизывали тьму неземным пульсирующим светом. PQ — темнокожий репер, одинаково знаменитый по обе стороны Атлантики, — работал на совесть: публика заходилась в экстазе.
Маэстро, похоже, тоже.
Все были счастливы.
— Не сердитесь, Полина. С мистером Потаповым хотели выпить все ваши соотечественники. Я сам видел. Их было очень много.
Никто — включая лорда Джулиана — не смог убедить Алекса надеть что-либо подобающее моменту.
Не смокинг — об этом даже не мечтали, — просто костюм. Пусть без галстука.
Он проявил редкостное упрямство — и остался в джинсах.
Впрочем, теперь уж точно никто не обратил бы на это внимания. Просто не смог бы.
Потапов тяжело опустился в изящное, на тонких ножках, кресло.
— Он прав. Вы не представляете, как их много.
— Восемьдесят четыре человека, включая женщин.
— Какой ты умный, Стив! Женщины у нас, конечно, не пьют! Очень смешно. Ха-ха.
— Я этого не говорил. И вообще, пей на здоровье! Почему нет, в конце концов?
— Потому, что я больше не хочу.
— Тогда не пей!
— Ага! Ты хоть знаешь, что там творится?
— Где — там? Везде такое творится!
— В маленьком бассейне на второй палубе.
— Маленький — это, значит, персональный? У кого-то в апартаментах?
— Ну да. Персональный. Его наливают.
— Ну и замечательно. Искупаешься — полегчает.
— Шампанским.
— Красиво живете. Купаться, впрочем, не стоит.
— Она будет купаться. Это точно. А потом придется пить.
— Кажется, я понял, о чем он толкует. Долли Дон в своем репертуаре. Даже не смешно.
— Ну и пусть убирается к своей Долли Дон!
— Сейчас уберусь. Скажите только, когда мы придем в Атлантику? Точное время.
— При чем здесь Атлантика?
— Глупая женщина. Второй раз повторяю. Глу-па-я! Будем плавать.
— С Долли Дон?
— Какой такой Долли Дон?! Мы с ребятами из Тюмени договорились нырнуть.
— В шампанское?
— В океан, дурында! Атлантический, между прочим. С палубы.
— Вот этого не надо! Очень прошу, мистер Потапов! Все! Пора сворачивать веселье.
Стив решительно потянулся за рацией. Алекс ошалело уставился на Полину.
— Он действительно собирается нырять?!
— И нырнет, можете не сомневаться. А уж ребята из Тюмени — тем более.
— Это что такое — Тюмень?
— Что-то вроде Техаса. Только намного холоднее. Бал между тем продолжался.
— Но скажите мне, Эрнст, отчего вы до сих пор не женаты?
Близорукие глаза Эмилии Крис излучали тепло и… сострадание.
Странная женщина!
Наследница одного из самых значительных состояний Америки — Патрику Крису принадлежала гигантская сеть супермаркетов от Аляски до Флориды, — дожив до тридцати семи лет, умудрилась остаться в старых девах.
При том, что выйти замуж, вне всякого сомнения, хотела.
Это было в высшей степени странно. И в то же время легко объяснимо. Достаточно было просто взглянуть на Эмили. Всего один раз.
Стервой — упаси Боже! — она не была.
Существа отзывчивее и добрее не нашлось бы ни в одной приличной гостиной от Сиэтла до Бостона.
В Старом Свете, впрочем, тоже.
Но!
Существо это, похоже, даже не догадывалось о том, что в мире существуют косметика и fashion-дизайн, аэробика, йога, фитнес-центры… Не говоря уже о пластической хирургии. И прочих достижениях медицины, поставленных на службу ее величеству Красоте.
Отнюдь.
Свой тридцать восьмой год Эмилия Крис встречала точно такой, какой создала ее мать-природа.
А та в данном случае сработала из рук вон плохо.
Маленькие глаза мисс Крис были отчаянно близоруки. Волосы — редки и бесцветны. Кожа — слишком бледна.
Фигура казалась удивительно нескладней. Голос звучал глуховато.
Но, несмотря на это, сердце Эрнста фон Бюрхаузена дрогнуло.
С величайшим изумлением он обнаружил, что не может ей солгать(?!).
А правда была горькой и очень болезненной.
Сомнительное ремесло барона не отразилось — как ни странно! — на некоторых жизненных принципах, взятых на вооружение, возможно, не им самим, а далекими предками.
«Женщин не пристало использовать в качестве инструмента. В ратных и карьерных делах, бизнесе, политике… Нигде. И — никогда» — вот что в переводе на современный язык гласил один из них.
Эрнст фон Бюрхаузен — каким-то немыслимым образом! — умудрялся следовать ему на протяжении всей жизни. Даже в самые трудные периоды. Женат он был лишь однажды. По страстной, почти неземной любви.
Карэн — молодая художница, англичанка, повстречалась барону, как и полагается в таких случаях, на экзотическом острове. Превосходная яхта одного из старинных приятелей, на беду, принесла Эрнста к его берегам. Шумная компания решила сделать небольшую остановку — остров манил покоем, ароматом цветущих деревьев, тенистой зеленью пальм.
Карэн жила здесь уже несколько месяцев. В крохотном бунгало на самом берегу уютной бухты. Днем купалась и писала пейзажи, которые иногда покупали туристы. Вечерами подрабатывала официанткой в небольшом баре — остров ей порядком надоел, но денег на обратный билет не было.
Поэзию вообще и Гейне — в частности Эрнст фон Бюрхаузен не жаловал.
Но, увидев Карэн, почему-то немедленно вспомнил сентиментальную балладу про белокурую грустную нимфу — Лорелею.
И чуть не прослезился.
Через три дня он сделал ей предложение, соорудив из пальмовых листьев два символических кольца.
Компания была в восторге.
Обратный — к берегам Средиземного моря — путь прошел под знаком этого события. Шампанское лилось рекой.
В день венчания барон Бюрхаузен надел на палец невесты тонкое золотое кольцо, опутанное снаружи узкой полоской платины, — точную копию того, что сплел на острове из сочных пальмовых листьев. Второе такое же украсило безымянный палец его левой руки. На всю жизнь, как хотелось думать барону.
Отправляясь в свадебное путешествие, он окончательно опустошил банковский счет — первый серьезный урон сбережениям Эрнста нанес подарок, о котором, как выяснилось, давно мечтала невеста.
Карэн хотела красную «Ferrari». И, разумеется, получила ее. На следующий же день.
А через двадцать девять дней — Эрнст и сейчас помнил каждый — Карэн оставила его ради молодого скотопромышленника из Австралии.
Бешенство, поразившее британских коров, подняло спрос на его продукцию. Парень не растерялся и всего-то за пару лет сколотил приличное состояние. Теперь австралиец с энтузиазмом скупал антиквариат на аукционах Старого Света.
Что, собственно, и свело их с бароном. В недобрый час.
На прощание Карэн назвала мужа мерзким обманщиком, лакеем и жалким прихлебателем.
— Твой удел — подбирать объедки бывших приятелей. Но когда-нибудь им надоест. Тебе просто дадут пинка — и наступит конец. Голодная смерть под забором.
Так сказала она. И ушла.
— Это ужасно. Неблагодарно. Подло. Безбожно, наконец. Представляю, как вы страдали. Трудно поверить, но я очень хорошо представляю себе это. Так больно, когда предают. Как они не понимают?
Барон фон Бюрхаузен внимательно смотрел на Эмили Крис. И казалось, видел ее впервые.
Мешковатое платье до пят невозможного розового цвета с убогой розочкой на целомудренном корсаже куплено было, наверное, в «Marks & Spenser» [290]. Толстые стекла очков в уродливой оправе безобразно увеличивали глаза — Эмили была похожа на рыбу. Пучеглазую, грустную рыбу, заточенную в тесном аквариуме.
Но Эрнст фон Бюрхаузен — неожиданно для себя — снова вспомнил ненавистного Гейне.
Лорелея больше не казалась ему хрупкой блондинкой.
Что это вообще такое — цвет волос?
Каприз природы или удачная находка искусного куафера — не более!
Но глаза у настоящей Лорелеи совершенно точно были именно такими — глубокими, добрыми и печальными.
Простая истина. И очевидная.
Странно, что прежде он не понимал этого.
Очень странно.
Они говорили долго.
— Удивительное чувство, Эрнст. Кажется что мы знакомы целую вечность. На самом деле я впервые увидела вас только позавчера.
— Позавчера? Не может быть. Я вас не видел.
— Вы меня не заметили. Но это ничего. Я-то вас разглядела, хотя было темно.
— И где же?
— В гараже. Папа едва ступил на борт — сразу помчался проверять машину. Он помешан на своих авто. И меня потащил за компанию. Мы спустились на лифте. А вы как раз доставали что-то из своей машины. Она такая красивая. Маленькая, черная и похожа на какое-то насекомое. Симпатичный жучок-паучок из сказки. Правда?
— Да-а-а… Действительно. Вам правда понравилось?
— Очень.
Впервые за время их беседы Эрнст фон Бюрхаузен солгал. Почему? Зачем?
Разумного объяснения этому поступку было не найти.
В дело, похоже, вмешались силы, не питавшие к барону ни малейшей симпатии. Возможно, впрочем, не только к барону — ко всему человечеству. В целом.
Обманывать мисс Крис не было никакой необходимости. Ей-то — уж точно! — совершенно безразлично, какая у барона машина. Заводя этот разговор, Эмили просто хотела сделать ему приятное — Патрик Крис помешан на своих авто, другие мужчины, стало быть, — тоже.
Логика любящей дочери.
Эрнст почувствовал себя очень паршиво.
Словно алкоголик, по привычке хлебнувший виски после того, как дал зарок не употреблять спиртного.
И уже успел войти во вкус трезвого образа жизни.
Но слово было сказано.
— Оставаться здесь больше незачем, дорогая. Прошу тебя, уйдем. Пожалуйста!
Коньяк, выпитый доктором Паркером после ужина, давно улетучился. Он редко пьянел, но крепкая гаванская сигара, сдобренная изрядной порцией старого «Hennessy», сделала свое дело. Хмель ударил в голову.
Не случись этого, миссис Паркер вряд ли удалось бы уговорить мужа на сомнительную — если не сказать рискованную — авантюру.
В курительном салоне на корме первой палубы было относительно спокойно.
Ральф решил пересидеть здесь шквал безудержного веселья, накатившего на судно, — возвращаться в каюту миссис Паркер категорически отказалась.
Худшие прогнозы доктора Паркера — увы! — начинали сбываться. Состояние жены с каждым часом тревожило все больше. Морской круиз нисколько не успокоил ее взвинченные нервы. Пестрое многолюдье, суета и постоянный гвалт заряжали ее нездоровой, разрушительной энергией.
Водоворот эмоций, положительных только внешне — профессиональным чутьем Ральф Паркер остро ощущал присутствие болезнетворных микробов агрессии, алчности, зависти, ревности, — неумолимо затягивал душу миссис Паркер в свои опасные глубины. Надломленная, так и не сумевшая оправиться от прошлых потрясений, она даже не пыталась сопротивляться. Болезнь прогрессировала.
И еще этот чертов Атлантический бал!
Ральфу — а вернее, его жене — он не сулил ничего хорошего.
Последствия были непредсказуемы.
Обшитые дубом стены курительного салона, зеленое покрытие столов, мягкая коричневая кожа глубоких кресел и диванов создавали ощущение покоя.
Большие витражи на окнах гасили ослепительные вспышки света — странные, причудливые тени метались по мозаичному полу.
И только.
Здесь собрались в основном пожилые люди, желающие насладиться вечерней сигарой в тишине.
— Атлантический бал? Нет уж, увольте.
Их балы остались в далеком прошлом.
Ральф немного расслабился.
Супруга вела себя на удивление смирно.
Коньяк был отменным.
Сигара — душистой.
Молодой человек, стремительно переступивший порог салона, не смутил и не встревожил его нисколько.
Худощавый блондин в белом смокинге, казалось, заглянул сюда случайно. Или просто искал кого-то. Но не нашел. Он уже собирался удалиться, так же стремительно, как вошел, но именно в этот момент встретился глазами с Ральфом.
Они сразу узнали друг друга.
Джим Чамп — вторая ракетка мира — был многим обязан доктору Паркеру.
Если не сказать — всем. Нынешним титулом, миллионными гонорарами и — в конечном итоге — тем, что сейчас находился на борту «Титаника».
Автомобильная катастрофа, чуть не стоившая ему жизни, обернулась приговором — едва ли не более страшным.
Вердикт врачей был суров и обжалованию не подлежал. Так говорили.
Джим пришел — а вернее, приехал — к доктору Паркеру в инвалидной коляске. Без всякой надежды — просто по инерции. Деятельная натура и закаленный бойцовский характер бунтовали. Они не желали сдаваться — но он уже принял решение. И теперь пытался усыпить их бдительность, обмануть, с тем чтобы позже заставить замолчать навсегда.
Операция длилась восемь часов.
И выздоровление еще долгих одиннадцать месяцев — столько времени потребовалось Джиму Чампу, чтобы заново научиться ходить.
Через два года он выиграл Уимблдон.
Еще через год стал второй ракеткой мира.
И вот теперь плыл на «Титанике».
Они обнялись. Порывисто и совершенно искренне.
— Рад тебя видеть, Джим.
— Что уж говорить обо. мне, док. Чертовски здорово, что мы встретились. Какие планы на вечер?
— Уже ночь, Джимми.
— О, действительно. Я не заметил. Поболтаем завтра?
— С удовольствием.
— Тогда я пошел. Долли Дон с минуты на минуту начнет свое шоу. В программе оно не значится, между прочим.
Джим многозначительно подмигнул Ральфу.
Все это время миссис Паркер безразлично молчала, глядя куда-то в сторону. Пациенты мужа ее раздражали. Потому-то Ральф не представил Джима. Тот, в свою очередь, не проявил инициативы.
Неожиданно настроение женщины изменилось.
— О каком шоу вы говорите?
— Ничего особенного, мэм. Обычный выпендреж До-До. Не думаю, что вам это понравится.
— Нет, почему же? Мне интересно. Очень интересно. Вы можете нас пригласить?
— Никаких проблем. Только док, похоже, устал. А там, знаете ли, будет шумно. Даже очень.
— И замечательно! Я умираю от скуки.
— Послушай, детка. Я действительно устал, и тебе не мешает отдохнуть…
— Ну, Ральф, пожалуйста… Заглянем на одну минуту, одним глазком, а потом — обещаю тебе! — сразу же пойдем спать. Вы действительно сможете провести нас туда?
— Если док пожелает, я притащу До-До прямо сюда.
— Ну зачем же? Здесь такие почтенные люди. Миссис Паркер хихикнула.
Джим понимающе улыбнулся.
В голове у Ральфа приятно шумело, по телу разливалось благодушное тепло.
К тому же имя Долли Дон ни о чем ему не говорило.
Теперь он не забудет его до конца жизни. Сколько бы лет ни отмерил ему Создатель.
Загадочное «шоу» обернулось отвратительной оргией, в центре которой, разумеется, постоянно находилась До-До. Кошмар продолжался два с половиной часа, потом стал угасать.
Главная героиня удалилась со сцены.
Иными словами, До-До наконец выбралась из небольшого бассейна, доверху наполненного шампанским.
Сейчас, впрочем, жидкости заметно поубавилось.
Друзья и подруги примадонны, сменяя друг друга, присоединялись к ней, составляя компанию в порочных забавах.
Они с удовольствием погружались в бассейн с головой, жадно пили золотистую жидкость. Те, кто оставался наверху, черпали шампанское пригоршнями или хлебали прямо из бассейна, шумно фыркая и отдуваясь.
Как скотина на водопое.
И вот наступил финал.
До-До, завернувшись в безразмерный махровый халат, пурпурный, как монаршая мантия, с золотой монограммой на подоле, исчезла в глубине огромных апартаментов.
Часть гостей — и с ними Джим Чамп — незаметно ретировались.
Другие в полном бесчувствии валялись на диванах и креслах. Прямо на полу. Кое-кто растянулся на мраморном бортике бассейна.
Эти всерьез рисковали, свалившись в водоем во сне, захлебнуться остатками шампанского.
— Туда им и дорога! Ральф был возмущен.
И слишком зол, чтобы вспомнить о гуманизме. Роскошный ковер в помпезной гостиной апартаментов «Мадам Помпадур» был покрыт сизым налетом.
— Пыль? Откуда столько? — изумился Ральф.
Но уже в следующую минуту понял истинное происхождение налета — кто-то щедро посыпал ковер кокаином.
Игры в бассейне были центральным, но, похоже, не единственным шоу на сатанинской вечеринке До-До.
Ральф был вне себя.
Зато миссис Паркер неожиданно успокоилась.
— Ну конечно, дорогой, мы уходим. Я обещала, что буду пай-девочкой. И не собираюсь тебя обманывать.
Вернувшись в свои трехкомнатные — самые скромные на «Титанике» — апартаменты, она, как ни странно, сохранила умиротворенное состояние.
Не хныкала перед сном, жалуясь на боли и бессонницу, не требовала сильнодействующих препаратов.
Быстро нырнула под одеяло, свернулась калачиком и — удивительное дело! — сразу же крепко заснула.
Слава Богу, все было позади.
«Титаник» благополучно вошел в акваторию Атлантического океана.
А безумный Атлантический бал наконец закончился.
Голливудская команда — идеологи и постановщики самых прославленных шоу — от церемонии вручения «Оскара» до торжества по случаю инаугурации президента — корпели над его сценарием целую вечность и теперь были счастливы. И горды.
Полина не разделяла их восторга. Ни в ту пору, когда сценарий еще обсуждался. Ни — тем более! — теперь, когда он полностью воплотился в жизнь,
Впрочем, последнее, заключительное шоу ночного представления, то самое, что поначалу казалось наиболее дурацким, неожиданно пришлось к месту. И даже очень.
Фантазия и размах у парней из Голливуда значительно уступали широте тюменской души. Но мысль, как выяснилось, работала в том же направлении. Нырять с палубы ночью американцы не предлагали, но обливать всех желающих атлантической водой — это пожалуйста!
Оптимистический, бодрящий финал.
Небольшими ведрами матросы черпали воду за бортом, ловко подтягивали наверх.
Верхняя палуба огласилась отчаянными воплями — вода оказалась ледяной, у смельчаков перехватывало дух.
Многим, однако, обливание пошло на пользу.
Народ протрезвел.
И мирно разошелся.
Оказавшись в своей каюте, Полина без сил повалилась на кровать.
«Так не пойдет, — вяло подумала она, — нужно встать и умыться. Хотя бы умыться. Ванну мне не осилить».
Сознание стремительно погружалось в беспамятство.
Последняя мысль, проскользнувшая в сплошном вязком тумане, оказалась довольно странной.
Но Полина уже не успела этого осознать, уловила только саму мысль.
И ту — довольно смутно.
Мысль была такая.
«Совсем как там. На войне. Холодно и сыро. А умывальник на улице».
«Как это на улице? Почему?» В сознании, оказывается, еще теплился огонек рассудка.
Оно даже попыталось возмутиться. Но силы иссякли, огонек погас. И наступило безмолвие. Поначалу.
Потом был сон.
Красноглазый полковник издалека протягивал ей цветок. Чайную розу на длинном стебле.
«С чего бы это?» — подумала Полина во сне.
И тут же спохватилась, сообразила. Ну конечно! Было Восьмое марта — он решил поздравить ее с праздником.
Как мило!
Она улыбнулась, потянулась к цветку. Но полковник неожиданно отдернул руку. Лицо его стало напряженным. Взгляд — тревожным.
Словно что-то за спиной Полины сильно его испугало.
Полина хотела оглянуться, но не смогла.
Случаются во сне такие странные вещи — возможности, данные самой природой, вдруг пропадают. Исчезает голос, отказывают ноги и руки.
В этом сне Полина утратила способность оборачиваться и смотреть назад.
Только вперед, перед собой.
А перед ней по-прежнему был красноглазый полковник. На смену испугу пришли раздражение и даже злость. Злился он на Полину. Это было очевидно, хотя полковник не проронил ни слова. Только смотрел воспаленными глазами — требовательно и сердито.
«Что? Что я делаю не так?» — спросила Полина.
Он не ответил, но еще больше нахмурился.
Рука с розой снова потянулась к ней. Но теперь она знала точно — он вовсе не собирается дарить ей цветок.
Тогда что же?
Стебель розы сплошь покрыт острыми шипами. Один из них поранил полковника. Капля крови бежит по стеблю.
Яркая, заметная.
Алая — на зеленом.
«Надо прижечь ранку, — сказала Полина. — Обязательно надо. Повсюду такая грязь».
Полковник неожиданно засмеялся. Недобрым, страшным был этот смех. Лицо его не смеялось, и глаза не смеялись.
Взгляд впился в ее душу.
Или розовый шип каким-то образом проник туда?
Разве такое возможно? Непонятно.
Тьма сомкнулась вокруг.
А потом зазвонил телефон.
«Это он! — обрадовалась Полина во сне. — Он все-таки позвонил и сейчас объяснит, что это за шутка была такая, с колючей розой».
Телефон продолжал звонить.
И, дрогнув, разомкнулось наконец плотное кольцо сна.
Голос Стива был бодрым и решительным — он редко говорил таким тоном, исключительно в минуты сильного волнения. Или злости.
Наступило утро?
Она проспала что-то важное, и потому он сердит?
Сон улетучился.
— Просыпайтесь, Полли! У нас проблемы.
— Эллиот?
— Не совсем. Та, которая за ним стояла.
— Та? То есть — женщина?
— Жду в офисе.
Он первым положил трубку. Полина наконец взглянула на часы. Пять часов пятьдесят четыре минуты. Сорок минут сна. Только сорок. И столько непонятного.
Очень много.
— Вы из полиции? Ничего не выйдет. Со мной уже говорили ваши люди. И лорд Джулиан тоже. По-моему, мы договорились. Все вопросы на берегу, в Нью-Йорке. В присутствии моего адвоката.
— При одном условии.
— Никаких условий!
— Если мы доберемся туда благополучно.
— То есть как? Что вы имеете в виду?
— Именно то, что сказала, — если мы вообще доберемся до Нью-Йорка.
— Вы кто?
— Полина Вронская. Психолог.
— Психолог?! Я не нуждаюсь в ваших услугах.
— Я здесь не для того, чтобы оказывать услуги.
— В таком случае чего вы хотите?
— Поговорить. А вернее, рассказать кое-что. Вы ведь журналист? Возможно, это покажется вам интересным. В любом случае, что вы теряете? Просто выслушайте меня. Вот и все.
— У вас акцент.
— Я русская.
— Из России?
— — Да.
— И что же, живете там?
— Живу.
— Значит, это правда, что в команде Джулиана работают русские.
— Что тут удивительного? Совладелец компании, которой принадлежит «Титаник», мой соотечественник.
— Знаю. Я брала у него интервью. Дельный парень. Так о чем вы хотели рассказать?
— О некоторых странных вещах. Почти необъяснимых. Но совершенно реальных. И, как мне кажется, опасных.
— Нам действительно что-то угрожает?
— Боюсь, что да!
Лед был сломан.
Джудит Даррел ввязалась в беседу.
Что ни говори, она была хорошим журналистом. Сенсации чувствовала за версту. Здесь определенно пахло сенсацией. И, похоже, крупной. Очень крупной. И еще — опасностью.
Собеседница не лгала.
Опасность бродила где-то рядом. Серьезная опасность — Джу ощутила противный холодок под ложечкой.
Верный признак того, что надвигаются большие проблемы.
— …Выходит, что вторая «скорбящая» женщина — это я?
— Очень похоже.
— Похоже. Только это ничего не дает. Я не собиралась топить «Титаник». Да и как, собственно, я могла это сделать? Все, что мне нужно, — это ваша радиостанция. Не основная даже, а та, которая на запасном пункте. Запасной пункт связи! Я просто сошла с ума, когда прочитала о нем в журнале. Откровенно говоря, пришлось изрядно поработать локтями, чтобы получить эту тему. Все хотели писать о «Титанике». Особенно после того, как лорд Джулиан пригласил прессу в плавание. Приз достался мне. На старте. До финиша еще предстояло добраться. Пресс-конференции — их было, наверное, сто, никак не "меньше, — я не пропустила ни одной, и к концу марта я знала о запасном пункте все, что требовалось.
— Не все.
— Ну конечно, не все. Это был хороший ход — нам показали камеры, рассказали, как они работают, сколько пленки уходит за день, как и кто занимается ею потом, и прочую чепуху. Можно было догадаться, что это не все. Но ведь я интересовалась запасным пунктом. Больше ничем. Понимаете?
— Очень хорошо понимаю. Запасной — почти второстепенный. Кому он, собственно, нужен?
— Вот именно, кому? Никому — кроме меня! А мне ваш передатчик просто необходим. Всего-то на час. Максимум — полтора. С 23.15 до 0.45. Но непременно в ночь на пятнадцатое апреля. Иначе ждать придется еще шесть лет. Если этот чертов сигнал действительно пробивает время — сюда он поступит прежде всего. Это аксиома.
— Вы так уверены, что сигнал появится в эфире?
— Уверена?! Ничего подобного! Совсем не уверена. И — знаете что? — если он не появится, ничуть не расстроюсь.
И если появится — тоже. Я хочу ясности. Не во имя высоких целей — памяти отца, например. Ненавижу пафос! Какая память? Я не помню его. Дик Даррел стал мне отцом — второй муж матери. Но речь не о нем. Расставить точки. Все, что мне нужно. Просто расставить точки.
— Если верить вашему адмиралу, SOS «Титаника» принимали многие…
— И не только — принимали.
— То есть?
— «Титаник» видели. Не так давно, кстати, — в апреле 1992-го. Норвежский сейнер чуть не столкнулся с ним. И потом еще некоторое время находился рядом. Очень близко. И что же? Никаких видеозаписей, ни единой фотографии. Прикажете поверить, что на борту не нашлось ни одного фотоаппарата?
— Верить как раз не следует. И если кто-то утверждает подобное — безбожно лжет. Или заблуждается.
— Не все так просто. Представьте, 15 апреля 1992 года промысловое норвежское судно открытым текстом передает в эфир совершенный бред. Похлеще того, что оказался в судовом журнале моего отца. Наблюдаем, дескать, большой пассажирский лайнер с надписью «Титаник» на борту. Откуда он, спрашивается, взялся? Ответ — восстал со дна и возник на поверхности. Буквально у нас под носом. На палубе — большое количество людей, в сильной, между прочим, панике.
— Действительно бред. И кстати — это самое простое объяснение. Отравление некоторыми веществами вызывает яркие галлюцинации. Кто знает, что они там ели, ваши норвежцы, что пили, что ловили, наконец?
Неплохая мысль. Но история имеет продолжение. Радиограмму приняли в штабе ВМС США. Соответствующая запись имеется. Это, впрочем, понятно. Те передали — эти приняли. А вот дальше — непонятно. Совсем. 25 апреля появляется официальное сообщение ВМФ США, в котором черным по белому написано — 15 апреля сего года в акватории Северной Атлантики корабли флота успешно провели операцию по спасению тринадцати человек. Довольно странное сообщение, не находите? Хотя — напомню! — официальное. Какие именно корабли флота? В чем заключалась спасательная операция? Кто терпел бедствие? По какой причине? Кого, наконец, удалось спасти? Что потом стало с этими тринадцатью?
— Неужели американская пресса не задавала вопросов?
— Задавала, можете не сомневаться. Эти и множество других. Еще как задавала! В Пентагоне становилось жарко, когда ребята начинали задавать вопросы. В Белом доме, впрочем, тоже.
— Что было дальше?
— Ничего. Есть одно понятие, очень емкое, очень пафосное и столь же гнусное. Потому что любой человек в погонах, которому есть что скрывать от общественности, в любую минуту может за ним укрыться. И будет в большей безопасности, чем президент в своем бункере на озере. Понимаете, о чем я?
— Думаю, да. Военная тайна.
— Черт бы ее побрал. В тот раз они тоже прикрылись ею, отмолчались, переждали, пересидели… Потом грянули новые сенсации. Жизнь не стоит на месте.
— И никто не пошел до конца?
— Почему же никто? Я знаю одного парня, который до сих пор копается в этой истории. Он собрал много информации. Но ни одного доказательства. Вот в чем проблема. Ни одного достоверного свидетельства, как и во всех случаях с морзянкой. Одни разговоры. Рассказы, воспоминания, слухи.
— И вы решили положить этому конец?
— Почему нет? Кто-то все равно сделает это однажды. Может быть, я. А может — вы.
— Не проще ли было обратиться к владельцам судна? Вы знакомы с лордом Джулианом. Брали интервью у Сергея Потапова…
— Скажите, доктор Вронская, как давно вы занимаетесь проблемами «Титаника»? И вообще всей той чертовщиной, которую называют паранормальными явлениями?
— Второй месяц.
— В таком случае разговор придется отложить. На некоторое время. Не обижайтесь! Мне совсем нетрудно ответить, но, боюсь, вам будет сложно понять.
— А Роберт Эллиот?
— Что Роберт Эллиот? Что такого страшного с ним произошло? Боб, понятное дело, перетрусил, но от страха не умирают. Разве только кролики. Не надо присваивать чужие брошки.
— А кстати, каким образом вы узнали про брошь?
— Самым банальным. Подглядела в замочную скважину.
— Дежурили, что ли, под дверью?
— Почти. Я — светский хроникер, доктор Вронская. У нас свои методы. И особые технологии.
— Ясно. Что ж, спасибо за то, что выслушали меня, и за то, что рассказали. Я не сильна в американском законодательстве, но, полагаю, дело вполне может уладиться без участия вашего адвоката. Если только мистер Эллиот…
— С ним проблем не будет. Я все объясню. И Боб поймет.
— Тем лучше. Что же касается сигнала, думаю, я смогу устроить так, чтобы в нужное время вы оказались в нужном месте. В конце концов, это действительно интересно.
— Было бы здорово. Но послушайте, а как же третья женщина?
— Никак. Будем искать и… надеяться, что Нострадамус имел в виду что-то другое.
— Я могу помочь?
— Прежде всего сохранив этот разговор…
— Мне случается подглядывать в замочные скважины, но язык при этом всегда остается за зубами.
— Спасибо. Откровенно говоря, я не очень представляю, что именно следует делать. Вы ведь светский хроникер, мисс Даррел…
— Джудит.
— Полина. Так вот, Джудит, проблема вам известна. Включите интуицию на полную мощность. Это все, пожалуй.
— Считайте, что мы договорились, Полина.
Жаль было ночи, растраченной напрасно. Как минимум двенадцать часов работы. Возможно, именно в это время он нашел бы то, что искал.
Ничего не поделаешь!
Можно было только поднажать.
Алекс Гэмпл решил, что легко обойдется без обеда.
Просто выпьет кофе в «Cafe Parisien».
Яркий солнечный свет заливал палубы «Титаника».
Вода и небо — две стихии простирались от горизонта до горизонта.
Не было в этот час между ними раздоров и даже легкого недовольства друг другом. Только любовь. Бесконечная, как небо. Бескрайняя, как океанские просторы.
Небо доверчиво приникло к груди сурового океана и словно растворилось в нем. Солнечное сияние лежало на поверхности воды.
Ветру-ревнивцу не по душе был этот союз. Возмущенный, налетал он на благодушные воды. Поднимал мелкую рябь. Злился. И срывал злость на людях — метался по палубам, обжигая лица пассажиров ледяным дыханием Арктики. Но не мог совладать и с ними.
После ночного веселья прохладная свежесть пришлась очень кстати.
Шезлонги на палубах были заняты.
Солнцезащитные очки, теплые куртки, подбитые горностаем, соболем, шиншиллой, клетчатые пледы навевали воспоминания об альпийских террасах.
Алексу было не до воспоминаний.
Проглотив кофе, он рысцой пробежался по палубе, прыгнул в кабинку лифта — и уже через пару минут наглухо окопался в своей берлоге.
Упорство рано или поздно приносит свои плоды. Они, впрочем, не всегда приятны на вкус и вообще пригодны к употреблению.
Ему повезло.
Глубоко за полночь удача заглянула в маленькую каюту.
Здесь царил полумрак и пахло книжной пылью. Запах, похоже, навсегда прилип к Алексу Гэмплу и не желал отступать даже под напором свежего атлантического ветра.
Алексу нравилось работать с бумагой, компьютерные файлы он всегда распечатывал на принтере и только потом приступал к изучению.
Бумаги в беспорядке валялись повсюду. Завалены были пол, кровать, кресло, туалетный столик. Что уж говорить о столе!
Но удачу не отпугнул беспорядок. Из целого вороха листов она, не раздумывая, извлекла один. Именно этот лист попался под руку Алексу Гэмплу.
Так, будто терпеливо дожидался своей очереди вместе с тысячами собратьев.
— Так-так. Что здесь?
Это — конец XX.
Раньше думали, что речь идет о Луне и планете Меркурий.
Потом стало ясно: о леди Ди и Доди аль-Фаеде — сыне торговца.
И озеро — вернее, море. Самая скандальная фотография — Диана загорает на борту его яхты. Ее напечатали все газеты. Кое-кто, надо полагать, забеспокоился всерьез.
В итоге — для скульптора действительно нашлась работа.
Ей поставили памятник — что еще оставалось?
А это?
Ближе.
Талибы разрушили буддийские святыни в 2001 году.
Господи, подходит!
Очень подходит. И по времени — тоже. Но что это значит?
Озарение? Субъективные возможности, о которых говорила Полина? Допустим.
А цветок? Это что такое? Какой еще цветок?
— Клянусь, Алекс, когда все кончится благополучно — я не пожалею денег, чтобы скупить все, что накропал ваш пророк. И сожгу к чертовой матери! А пепел развею.
— Нам теперь следует говорить: если все кончится, Тони. А лучше вообще ничего не говорить. И не думать.
— Вот именно, Стив. Вот именно! Не знай я об этой чертовой бабе — спал бы спокойно.
— Возможно. Только недолго — всего одну ночь.
— Прекратите! Мы сами загоняем себя в угол.
— Оставьте, Полли! Мы давно в углу. С той самой поры, как вам удалось разговорить мисс Даррел. И все стало на свои места.
— Значит, надо из него выбираться.
— Интересно, как?
— Стоп, господа! И дамы. Это не годится. Послушайте, Стив, вы…
— Прошлой ночью мы вроде бы перешли на «ты», мистер Потапов? Или вы аннулируете соглашение?
— За прошлую ночь всем приношу извинения.
— Какие еще извинения, Серж! Не надерись вы со своими нефтяниками, как бы мы узнали про их восхитительную затею?
— Выходит, я еще и стукач.
— Спаситель!
— Да бросьте! Ничего бы с ними не случилось.
— Какая теперь разница! Не утонули тогда — утонут теперь.
— Стив!!!
— Ну хорошо, Полли, не утонут. Но получат такую возможность.
— Я очень прошу вас, Стив…
— Погоди, Полина! Говоришь, мы перешли на ты?
— Мне так показалось.
— Замечательно. В таком случае знаешь, что я скажу?
— Здесь дама.
— Она закроет уши.
— Break [291], джентльмены! Немедленно break! Что это с вами?
— Возможно, вы не заметили, сэр Энтони, но полковник Мур не спит третьи сутки.
— Когда мне понадобится адвокат, Алекс…
— Стойте! Что вы только что сказали, Алекс? Повторите. Пожалуйста, повторите, мне это важно!
— Что мистер Мур не спит три ночи…
— Если быть точным, вы сказали — полковник Мур, Алекс. И вот что — спасибо за поддержку, дружище!
— Ну конечно — полковник! Который не спит ночами.
— О чем это ты, Полина?
— Потом объясню. Полина вспомнила сон.
Весь сразу, в мельчайших деталях и подробностях.
Удивительно, но для этого потребовалось совсем немного времени — пара секунд.
Не больше. Однако ж еще более удивительным было то, что она умудрилась его забыть.
Непостижимо!
И — кто знает? — не назови Алекс Стива полковником…
— Нострадамус ведь говорит о цветке?
— «Возможно также — они отыщут цветок».
— Вы что-то нащупали, Полли?
— Не уверена. Но думаю, какой-то цветок действительно имеет место быть. И с ним что-то связано.
— Что за цветок?
— Не знаю. Просто цветок. Или даже цветы.
— Какие у нас цветы на борту, Тони?
— Спроси лучше, какие звезды сейчас над нами? Цветы в каждой каюте, в ресторанах, барах — везде. Есть цветочный магазин. Будет, кстати, бал цветов.
— О Боже, еще один бал!
— Но он запланирован на воскресный вечер.
— Если мы всерьез решили заняться цветами, подход должен быть более масштабным.
— Это как, Серж?
— Просто. Проверить хранилище, магазин. Потом — персоналии. Поставщики, садовники, дизайнеры, флористы…
— Правильно. В магазине — список заказов. Особенно на завтра.
— Уже что-то.
— Допустим. Я займусь этим немедленно.
— Хорошо, Стив. Но вы, Полина, сделайте одолжение — не отвлекайтесь. Думайте! И ты, Алекс, тоже. Слово джентльмена, я не стану жечь твоего Нострадамуса, если ты выцарапаешь из него еще что-нибудь. Мне нужны озарения! Чем больше озарений — тем лучше.
— Озарения — это было бы хорошо. Цветы тоже могут куда-нибудь привести. Но хочу все же напомнить. Традиционные меры безопасности должны быть утроены. Или удесятерены.
— Не учи меня, парень. И вообще — шел бы ты, Серж!
— А я, между прочим, воздержался.
— А я что такого сказал? Мой — иностранец. I don't understand Russian [292].
— Все! За работу.
На палубе Полина придержала Потапова за рукав.
— Можешь оказать услугу?
— Все, что в моих силах.
— Твой друг еще сидит в Генштабе?
— Надеюсь.
— Меня интересует судьба одного полковника из спецназа.
— Вот как? А я все думаю, за каким лешим ты сидела в этой Чечне? Ну что ж… Думаю, проблем не будет.
— Проблемы будут. Я не знаю номера его части, и вообще ничего про него не знаю. Даже фамилии. Только имя — Виктор. И то, что его люди расстреляли двух подростков, которые захватили школу.
— Интересное кино! Погоди, ты сейчас про него что-то вспомнила? Когда Алекс вступился за Стива?
— Да. Честное слово, я потом все объясню. Узнай, пожалуйста!
— Попробую. Хотя сама понимаешь…
Утро было как утро.
Обычное. Вернее, обычное для Северной Атлантики в середине апреля. Яркое солнце, бескрайняя водная гладь, свежий ветер.
Сегодня он дул с юго-востока, и потому было заметно теплее.
— Погода идет нам навстречу, а, Майкл?
С начала плавания Тони взял за обыкновение по утрам наносить визит капитану О'Нилу.
Воскресный день не стал исключением.
Вопрос о погоде был скорее дежурным. И лучше бы Майклу О'Нилу ограничиться дежурным ответом. Или — как обычно — промычать нечто неопределенное.
Капитан, крепкий рыжеволосый ирландец, имел блестящий послужной список, отменно знал свое дело, легко управлялся с огромным лайнером и многочисленной командой.
Единственным его «изъяном» — если такая постановка вопроса вообще правомерна — было полное отсутствие светского лоска.
Капитан О'Нил категорически не умел шаркать ножкой, говорить дамам комплименты, поддерживать непринужденную беседу. Словом — совершенно не был обучен политесу, любезному сердцу другого морехода — русского императора Петра.
Чинная трапеза превращалась для него в пытку — по давней круизной традиции приглашение отобедать или отужинать за столом капитана получали по очереди наиболее почетные пассажиры.
Не будь рядом лорда Джулиана, Майклу О'Нилу пришлось бы совсем туго.
Говорить он не умел, не любил, и если бы — паче чаяния — проигнорировал сейчас праздный вопрос лорда, тот не обиделся бы. И не удивился.
Но капитан неожиданно разразился тирадой:
— Возможно и так, сэр Энтони. Если судить вообще, не имея понятия о том, по чьим следам мы теперь идем. Мы-то с вами знаем! Это правда, что сегодня теплее и море спокойнее, но Чарльз Адамсон дал мне подробное описание того дня. Очень подробное. Так вот, сэр. Тогда тоже неожиданно сменился ветер. Задул с юга-востока, как теперь. Вот что получается.
— Ничего не получается!
Энтони не смог сдержать раздражения.
Бледно-голубые глаза ирландца сначала выразили крайнее недоумение, а потом в них отчетливо проскользнуло понимание.
Джулиан счел за лучшее покинуть мостик.
К тому же на одном из кортов его ожидала теплая компания.
Глава крупного японского концерна, производящего электронику, наводнившую рынок, давно искал случая протоптать дорожку в высшие эшелоны мирового финансового истеблишмента, до сих пор глядевшего на японцев немного свысока.
Билет на «Титаник» показался ему по-настоящему счастливым билетом. И до сих пор не обманывал ожиданий.
Накануне вечером японец наконец добился разговора накоротке с лордом Джулианом и Фердинандом Годэ, влиятельным швейцарским финансистом. Беседа прошла более чем удачно — расставаясь, они договорились продолжить общение утром. На теннисном корте.
Ко всему прочему Тони решил, что сможет оказать существенную услугу заметно потускневшему барону Бюрхаузену.
Японцу как нельзя более кстати пришлись бы сейчас многочисленные связи барона.
Эрнст получал блестящую возможность поправить пошатнувшееся положение за счет молодой токийской корпорации.
Поздним вечером лорд Джулиан позвонил в каюту барона Бюрхаузена, но к телефону никто не подошел. Тони ограничился тем, что оставил короткое сообщение.
Он ни секунды не сомневался, что старина Эрни примчится на корт, высоко поднимая колени и едва ли не раньше всех.
Но тот не пришел.
В паре с японцем пришлось играть профессиональному спаррингу — Джулиан и швейцарец потерпели жестокое поражение.
Барон появился часом позже.
Он частил словами, суетился больше обычного и виновато отводил глаза.
— Я вернулся к себе очень поздно, прочитал твой message, но перезвонить не решился. Ты наверняка спал. А утром… Понимаешь, Тони, я не мог. Ну никак не мог. Это ужасно, если я тебя подвел…
— Если ты кого и подвел, так только себя. И — сделай милость! — обойдемся без реверансов.
— Ты правда не обиделся? Клянусь, у меня была причина… Уважительная причина, Тони…
— Мне известны только две уважительные причины, в силу которых можно пренебречь деловой встречей. Или ты был мертвецки пьян. Или рядом с тобой была женщина.
— Второе.
— Бог ты мой, Эрни! И это серьезно?
— Очень серьезно Тони. Но прошу тебя, не задавай сейчас вопросов. Если честно, я боюсь сглазить…
— Сглазить?!
— Ну, понимаешь, есть такая примета… От удивления Тони даже присвистнул.
Что-что, а суеверия никогда прежде не занимали барона Бюрхаузена.
Он, без сомнения, принадлежал к той бесшабашной когорте смертных, которым, как говорится, сам черт не брат.
И море по колено.
— Как скажешь, Эрни. Не забудь только угостить старика Джулиана кусочком свадебного торта. Я положу его под подушку [293].
— Ты смеешься, Энтони.
— Это от зависти.
— Знаешь, Тони… Мне ужасно неловко обращаться к тебе с этой просьбой, но ты единственный человек, который…
— Умоляю, не говори красиво. Переходи к делу. Буду рад помочь, чем могу.
— Для тебя это пустяк. Я хотел бы… Как тебе объяснить…
— Сделать ей подарок? Все, что угодно, кроме луны на небесах и моей свободы.
— Нет, Энтони. Я никогда не стал бы просить у тебя денег на подарок этой женщине.
— Извини, Эрнст. Мне, наверное, не везло с женщинами — все они хотели в память о нашей встрече получить что-нибудь материальное, и лучше всего — в каратах. Иногда — задолго до самой встречи. Вот я и подумал, что тебе не помешает запастись каким-нибудь сувениром.
— Она не такая.
— Еще раз извини, Эрнст. Чем я могу помочь?
— В гараж на нижней палубе пускают только по багажной квитанции.
— Я знаю. Там по большей части эксклюзивные машины. Их владельцы, как ты понимаешь, не слишком жалуют зевак и прессу.
— Ну, разумеется. Но я хотел бы ненадолго… В порядке исключения, если можно…
— Ты просишь, чтобы тебя пустили в гараж, Эрни?!
— Ну да. На полчаса, не больше.
— Полчаса погулять в гараже — и все?!
— Может, меньше.
— Я понял. Ты собираешься угнать машину и прокатить свою девчонку по палубе. Чертовски романтично.
— Не шути так, Тони. Мне просто нужно увидеть один автомобиль. Очень нужно!
— Что за автомобиль?
— Ей-богу, Тони! Я проклинаю себя за это. Но так вышло…
— Предупреждаю, Эрни, моему терпению приходит конец.
Потом лорд Джулиан смеялся очень долго. Из глаз ручьем текли слезы, а он все никак не мог остановиться.
— Маленькая, черная, как жучок! Это великолепно! Я сейчас лопну! Маленькая, черная…
— Перестань, Тони, прошу тебя. Мне не до смеха. Она хочет представить меня отцу уже сегодня, после ужина. Представляешь, что будет, если он спросит про машину? А он спросит, можешь не сомневаться. И что я скажу?
— То есть как что? Черный «Volkswagen beetle» [294]. Все сходится.
— Энтони!!!
— Да успокойся ты, парень! Нет ничего проще! Маленькая, черная… Нет, больше я не вынесу!
Похолодало. Небо, впрочем, оставалось прозрачным, а солнце — ярким. И было безветренно.
И все же палубы заметно опустели.
Бодрящий холод не только выгнал пассажиров из уютных шезлонгов и прервал неспешные прогулки вдоль борта — кое-кого он навел на мысль о доброй порции чего-нибудь горячительного.
В салонах, кафе и барах было многолюдно, как никогда.
Настроение у людей было приподнятое.
Неужели забыли, какой сегодня день?! Не может быть, они ведь ради этого пустились в плавание.
Все утро Полина работала.
Вернее, пыталась работать. Безуспешно.
Стив, к сожалению, тоже не мог похвастаться результатами — с раннего утра сотрудники службы безопасности скрупулезно, сантиметр за сантиметром, прочесывали все «цветочные» места на «Титанике» — склад, где хранились сотни коробок со свежими цветами, оранжерею, цветочный магазин.
Их коллеги «висели» на телефонах, проверяя информацию о десятках людей, оказавшихся в зоне повышенного внимания.
Другие люди самым внимательным образом изучали сами растения, делали срезы, брали пробы, исследовали в лаборатории.
Все было бесполезно — загадочный цветок так и не попался им на глаза.
Никто, впрочем, и не обещал, что он непременно отыщется.
Сказано было — возможно.
Да и о чем, собственно говоря, шла речь?
Полина терялась в догадках, а время шло.
Все столики в «Cafe Parisien» оказались заняты.
С этим ничего нельзя было поделать — несолоно хлебавши Полина направилась к выходу. Обрывок чужого разговора долетел до нее уже на самом пороге.
— Ты не слишком налегаешь на бисквит, дорогая?
— Оставь, ма! Может, это последний бисквит в моей жизни.
— Не напоминай, умоляю. Я не спала ночью. Так страшно.
— Скажи спасибо отцу… Нет, они не забыли.
Может, и веселятся поэтому так отчаянно?
Господи, твоя власть!
Где искать эту проклятую розу?!
И какую опасность может таить в себе цветок?
На палубе ей повстречался парень из голливудской команды.
— Эпохальный денек, дорогуша?
— Да уж! Надеюсь, с вашей стороны сюрпризов не будет?
— Не беспокойтесь. Мы долго бодались по поводу сегодняшнего вечера. И решили, что немного грусти не помешает. После полуночи в воду опустят венки с поминальными свечами. Грустная музыка и все такое. Как полагается. Они в этот момент будут как раз под нами. Нельзя дразнить души усопших, как вы считаете?
— И беспокоить их тоже не следует.
— Мы постараемся не слишком шуметь. Каждый пошел своей дорогой.
Сделав несколько шагов, Полина неожиданно обернулась.
Парень смотрел ей вслед. В его глазах плескалась тревога.
Ему тоже было не по себе.
Впервые, пожалуй, за всю богатую потрясениями жизнь барон фон Бюрхаузен так остро ощутил действие пресловутого закона подлости.
«Нет ничего проще!»
Тони Джулиану действительно было совсем не сложно устроить, чтобы Эрнста пустили в гараж безо всякой квитанции. Строгий секьюрити возле лифта встретил барона ослепительной улыбкой: «В любое время, сэр, когда вам будет удобно!»
Сам не ведая того, парень угодил в болевую точку — «любое время» и время, которое подходило барону, никак не совпадали.
Как назло!
В любое время, как выяснилось, в гараже находилось довольно много народа — механики, сотрудники охраны, еще какие-то люди, род занятий которых барон не сумел определить, и даже пассажиры — владельцы автомобилей.
Присутствие последних вообще не поддавалось объяснению. Никто не задерживался надолго, но на смену ушедшим немедленно подтягивались вновь прибывшие.
И разумеется, Эрнст никак не мог быть уверен, что среди них не окажется вдруг владелец — или владелица — маленькой черной машины.
К тому же ее еще предстояло найти.
Четырежды он спускался на нижнюю палубу, но всякий раз только мельком заглядывал в гараж, делая вид, будто разыскивает кого-то.
Но не может отыскать.
Единственным положительным итогом этих манипуляций стало полное безразличие секьюрити — теперь они не обращали на барона ни малейшего внимания.
А время шло.
Волнение барона возрастало. Еще немного — и его охватила бы откровенная паника. Но провидение наконец сменило гнев на милость.
Спустившись вниз в очередной, пятый раз, Эрнст вздохнул с нескрываемым облегчением — большое полутемное пространство гаража казалось совершенно безлюдным.
Даже суровый стражник, стерегущий вход, куда-то исчез.
Он отлучился ненадолго и к тому же по делу — пришла пора включить сигнализацию и привести в действие механизм автоматических ворот.
На ночь гараж закрывали.
Ничего этого барон фон Бюрхаузен, разумеется, не знал.
Машины — одна роскошнее и диковиннее другой — выстроились в две шеренги и теперь, казалось, уже дремали, убаюканные слабой качкой и мерным гулом, долетавшим из машинного отделения. На верхних палубах его совсем не было слышно.
Маленькая черная машина нашлась довольно быстро, но барон на всякий случай рысцой пробежался вдоль всей шеренги.
Пережив столько треволнений, обидно было бы проколоться на пустяке.
Эрнст хотел знать наверняка, что других таких или просто похожих авто в гараже нет.
Так и оказалось.
«Lotus» был опознан безоговорочно.
Осталось только осмотреть машину как следует — год выпуска, цвет кожи в салоне, часы на панели, показатели спидометра.
«Давно у вас эта лошадка?»
«Не слишком. Но намотала уже…»
«Коробка, конечно, механическая?»
«Никак не иначе. Не понимаю езды с автоматом. Ни малейшего удовольствия».
Самые незначительные подробности оказываются, как правило, наиболее убедительными.
Эрнст пока не очень представлял себе, что будет говорить в Нью-Йорке, когда пассажиры покинут борт «Титаника» и кто-то умчится с пристани на его машине.
Но был уверен, что какой-то выход найдется.
Это была задача следующего, второго этапа.
«И последнего, — подумал барон, ощущая радостное волнение. — Никогда не обману ее больше. Ни единого слова лжи не будет между нами. До конца жизни».
Он был уверен, что сдержит слово.
И не ошибся.
«Lotus» был низким — разглядеть убранство салона можно было, только наклонившись вперед.
Эрнст слишком увлекся. К тому же — этот гул. Низкий и ровный, он совсем не действовал на нервы — ухо скоро привыкало и переставало его различать.
Но посторонние звуки растворялись в нем бесследно.
Что уж говорить о легких шагах, едва слышно прошелестевших за спиной барона! Поглощенный исследованиями, он не обратил на них ни малейшего внимания.
Просто не услышал.
Удар был не очень сильным — но тонкое лезвие ножа вонзилось в нужное место.
Он не почувствовал боли. Тьма сомкнулась стремительно. Мятежная душа Эрнста фон Бюрхаузена покинула этот мир.
Минутой позже створки огромных ворот лязгнули, поползли навстречу друг другу и сомкнулись до следующего утра.
Гараж погрузился во мрак.
— С вашего позволения, сэр, я бы предпочел остаться на мостике.
— Что-то не так, Майкл?
— Ничего такого, хвала Господу. Но айсберги, от них в это время никуда не деться. Можете не сомневаться, приборы работают исправно, и вахтенные офицеры вполне самостоятельные, опытные ребята. Но мне будет гораздо спокойнее там, нежели за столиком в ресторане.
— А по-моему, вы морочите нам голову, кэп. За столиком в ресторане вам никогда не бывает спокойно. Я прав?
— Правы, сэр. Всем известно, что капитан О'Нил плохой собеседник и скверный кавалер. Но это входит в мои обязанности, и я готов исполнять их дальше. Только не этой ночью, сэр.
— Мы уже близко?
— Два с половиной часа ходу. До Бостона — более тысячи миль и чуть больше четырехсот до Сент-Джона. И вот еще что. Температура воздуха понижается очень быстро. В 19 часов — было 43°, в 19.30 — уже 39° [295].
— Это ненормально?
— Я бы не сказал. Но мистер Адамсон…
— Слушай, Стив, я хочу, чтобы твои люди не подпускали Чарли к капитану О'Нилу на пушечный выстрел.
— Если это приказ, то — увы! — моих полномочий недостаточно, чтобы его исполнить.
— Это шутка. Ничьих недостаточно. Потому что он здесь главный. Таков мой ответ, Майкл. Вы — капитан. Вам и решать.
— Благодарю, сэр Энтони.
Дверь за капитаном О'Нилом закрылась. Лорд Джулиан обернулся к присутствующим.
— Два с половиной часа. Надеюсь, вы тоже помните об этом?
— И делаем все, что в наших силах.
— Хочется верить. Очень хочется.
— Лучше скажи, чем это вдруг провинился Чарли?
— Ничем особенно. Наш умник исправно снабжает капитана информацией, от которой у того портится настроение. Морские волки, как известно, суеверны.
— Стало быть, девяносто лет назад тоже было 43 — сначала, и 39 — потом?
— Не знаю, черт побери! И не хочу знать! Еще вопросы?
— Мы действительно собираемся лечь в дрейф?
— Да. Будет короткая поминальная служба.
— И немного грусти. В холодной воде. Почти по Саган [296].
— О чем это вы, Полина?
— Меня посвятили в подробности сценария. Венки на воде, свечи на венках.
— Что здесь плохого?
— Не уверена, что все наши гости думают так же.
— Прошу прощения, но я снова не понял, о чем вы толкуете?
— О том, не вздумает ли До-До устроить очередной стриптиз под «Songe d'Automne» [297]. Верно, Полли?
— Если бы только она!
— Все возможно.
— Вот-вот. И трагедия обернется фарсом.
— Если успеет.
Потапов был мрачен, как никогда. Джулиан мрачнел на глазах.
— Действительно, дожить бы до «Songe d'Automne». A До-До я уж как-нибудь успокою.
— Лучше бы пережить.
— С нами Бог! С удовольствием последовал бы примеру О'Нила, но если капитанский столик вообще не будет занят, присутствующим, боюсь, станет не по себе.
— Им и так не по себе. Большинство, кажется, переоценило крепость собственных нервов.
— Отдаю должное вашей наблюдательности, Серж, но на ужин идти придется.
— Я готов. Разве не видно?
Оба — лорд Джулиан и Сергей Потапов — уже облачились в смокинги. Им предстояла совсем не легкая задача — успокоить и развеселить тысячу взвинченных людей. А в случае чего — не допустить паники.
На пороге Потапов задержался.
— Полина, можно тебя на минуту? Заговорил он не сразу. Прятал глаза.
— Не знаю, следует ли сейчас… А может, именно сейчас и следует… В общем, погиб тот полковник. Подорвался на мине.
— Когда?
— То-то и оно… Утром, в пятницу, двенадцатого апреля.
— Здесь еще была ночь?
— Ну конечно. Прости. Я пойду. Она вышла на палубу.
Ночь простиралась над Северной Атлантикой. Ясная, холодная ночь. Звезды сияли на темном небосклоне. Надменные. Ледяные. Невозмутимые.
Безразличные ко всему, что творится внизу, на земле.
— Царствие тебе небесное, товарищ полковник! Вспомнился его смех.
Хотя смеялся полковник только однажды. «Донна Роза, я старый солдат…» — сказала она тогда. И он рассмеялся. Донна Роза…
Дорога — бегом, разумеется! — до штабной каюты заняла чертовски много времени — минуты три, а может, и больше.
— Мне нужны списки пассажиров. Немедленно. Но обязательно — с именами. Со всеми, полными именами, сколько бы их ни оказалось.
— Что произошло?
— Роза! Понимаете?! Не только цветок. Еще имя.
— Лилия — тоже. И Маргарита.
— Сначала Роза. Я знаю, что говорю.
— Не сомневаюсь.
Службу безопасности сотряс очередной аврал. Машина заработала на предельных оборотах.
Миссис Крис, шестидесятилетняя величественная матрона, известная пламенной любовью к бездомным животным, организацией масштабных благотворительных акций в их пользу и яростными нападками на всех, кто, по ее мнению, наносил или собирался нанести обездоленной живности какой-либо вред, одевалась к ужину.
Дочь появилась в ее будуаре неслышно. Чуть приоткрыв массивную дверь, Эмилия Крис проскользнула внутрь легкой, почти бестелесной тенью. Миссис Крис заметила ее лишь тогда, когда бесцветное лицо Эмили возникло прямо перед ней, отразившись в большом зеркале.
Позолоченную раму зеркала украшала искусная резьба.
Апартаменты Крисов были оформлены в стиле ампир. Много белого, много золота, причудливой резьбы, лепнины и тяжелого шелка, расшитого вручную.
Эмили никогда не отличалась особой бойкостью, но сейчас держалась так робко, что мать забеспокоилась.
— Что-то случилось, детка?
— Не беспокойся, ма. Можно я возьму какую-нибудь твою вещь?
— Какую вещь, дорогая?!
— Что-нибудь из украшений, если позволишь. Не знаю, что именно… Может, колье? Или достаточно подвески?
— Девочка моя!
Не будь возраст миссис Крис столь почтенным, а фигура — монументальной, она наверняка пустилась бы в пляс или — по крайней мере — высоко подпрыгнула на радостях.
Как минимум — пару раз.
Эмили — источник постоянных материнских переживаний, причина тоскливой бессонницы, гадкий утенок, так и не ставший прекрасным лебедем, самый несчастный и безответный из всех многострадальных питомцев, вдруг захотела принарядиться!
В это невозможно было поверить — бесчисленные попытки Доротеи Крис убедить дочь заняться внешностью неизменно терпели неудачу.
Иногда Дороти казалось, что Эмили упорствует назло, пытаясь таким образом наказать мать за то, что родила ее такой — некрасивой, неуклюжей, невезучей.
Но дочь была на редкость добросердечным существом — черные мысли быстро отступали, но легче не становилось — на смену им приходила черная, беспросветная тоска.
— Все, что хочешь, Эми! Давай выберем вместе! Содержимое вместительной нефритовой шкатулки — на крышке красовалась бриллиантовая монограмма Дороти Крис — бесцеремонно вытряхнули на пол.
По ковру — бледно-розовое поле усыпано букетами лиловых цветов — рассыпались драгоценности общей стоимостью никак не менее двадцати миллионов.
Возможно, даже несколько большей.
Шесть женщин на борту «Титаника» носили имя Розалия. Следом шла пара Роз. Одна была Розалиндой. Одну звали Розмари.
Вдобавок обнаружился мужчина по фамилии Розанов. Таким оказался улов.
Первый — не самый сложный — этап работы был завершен. Второй только начинался. А время шло.
— Обыскать каюты. Самым тщательным образом.
— Боюсь, это невозможно, сэр. Без…
— Возможно. Я получил разрешение капитана. На время плавания закон наделяет его всей полнотой власти. Мистер О'Нил сейчас судья, прокурор и Дух Святой в одном лице. Так что не теряйте времени.
— Да, сэр.
— Далее — связь с берегом. Меня интересует все — ближайшие родственники, любовники и бывшие мужья, наследники, медицинские карты, дорожные происшествия, разбитые в детстве коленки. Последнее — шутка, остальное — всерьез. Дополните меня, Полли?
— По части медицинских карт — особое внимание уделять психике. В идеале связаться или связать меня с личными психологами. Если таковые имеются.
— Согласен. Дальше.
— Предки из числа пассажиров «Титаника». Того, разумеется.
— Интересная мысль. Только запоздалая. Следовало проверить родословную всех пассажиров, не находите?
— Нахожу. Моя вина.
— Еще что-то?
— Все, что выбивается из общего ряда. Понимаете? Выпускница Принстона — на подсобных работах в кафетерии.
— Таких здесь нет.
— Это пример.
— Принимается. Еще?
— Телефонограммы, отправленные с борта. И полученные, соответственно.
— Верно.
— Пожалуй, все.
— Тогда — за дело. И вот что, Полли, попробуйте все же расставить их в порядке, так сказать, вероятности. Интуитивно, разумеется.
Полина достала чистый лист бумаги. Взяла в руку фломастер. На секунду закрыла глаза.
Бобу Эллиоту неслыханно повезло.
В первый момент он даже не поверил, что все происходит на самом деле. Но позже решил, что судьба вдруг раскаялась в собственных кознях и решила таким образом компенсировать ему неприятности минувших дней. Но как бы там ни было, это произошло.
Двери главного ресторана гостеприимно распахнулись двадцать минут назад.
Шумная толпа, несколько более возбужденная, чем обычно — надвигалась все же такая ночь, — хлынула в нарядное, ярко освещенное помещение.
«Здесь безраздельно царит Людовик XVI. Стены обшиты светлым орехом. Огромные — в три пролета — окна задрапированы ярким шелком. Блеск хрусталя и чернь старинного серебра. Белоснежные скатерти и нитяные перчатки официантов…»
Так писал он в первом материале, посвященном «Титанику».
Мог бы написать и лучше. Рассказать о таком великолепии следовало гораздо выразительнее. Ничего не поделаешь — голова Боба Эллиота в те дни была занята проблемами, страшно далекими от вопросов дизайна.
Людской поток между тем растекался по залу узкими ручейками — публика спешила занять свои места.
Боб огляделся и, не заметив ничего, что можно было бы отметить в следующем репортаже, направился к своему столику.
Именно в этот момент хрипловатый женский голос окликнул его по имени.
Эллиот обернулся и… остолбенел.
Долли Дон, скандальная примадонна, сатанеющая от одного только вида фотообъектива, — фурия, вечно конфликтующая с прессой, зачинщица самых безобразных потасовок с репортерами и папарацци, призывно махала ему рукой.
Не слишком веря в реальность происходящего, он поспешил на зов, ожидая — одновременно — подвоха или очередной выходки До-До.
Но не дождался.
— Привет, Бобби! Если у тебя нет планов получше — можешь присоединяться. Давно собираюсь извиниться за ту паскудную историю в «Helena». Давай выпьем, парень, и скажем друг другу «прости».
История в «Helena» — ночном голливудском клубе, любимом лежбище именитых хищников и хищниц, а вслед за ними — целой стаи зверья помельче, — действительно была паскудной.
Боб Эллиот заглянул туда всего на минуту, но это — уж точно! — была не самая счастливая минута в его жизни.
Последний номер «Vanity Fair» только что вышел в свет с огромным материалом, посвященным европейскому турне До-До.
Статья изобиловала пикантными подробностями. Намного более пикантными, чем могла позволить Долли Дон. Даже Долли Дон, несмотря на свою специфическую репутацию.
Такая была статья.
Автором ее был совсем не Эллиот, но в половине пятого утра До-До уже не обращала внимания на такие мелочи. Сначала она огрела Боба бутылкой «Crystal». He слишком удачно — бутылка не разбилась, и журналист остался невредим. Потом водрузила ему на голову тяжелое ведерко для шампанского.
Владелица клуба, Елена Каллиоаниотес, вовремя подоспела на помощь — Боб едва унес ноги.
Выбираться пришлось через кухню клубного ресторана.
На следующий день Мартин Вэнн принес Роберту Эллиоту свои извинения вкупе с внушительным чеком.
История забылась.
К тому же дебош вполне укладывался в рамки привычного образа До-До.
Чего никак не скажешь о ее неожиданном приступе раскаяния.
Сопровождаемый завистливыми взглядами коллег, Боб занял предложенное место, еще не слишком понимая природу происходящего.
До-До старательно изображала великосветскую даму, с детства обученную хорошим манерам и науке непринужденного общения. Несколько позже, однако, все стало на свои места.
Загадочный поступок примадонны получил объяснение.
— Послушай, Бобби! — До-До близко придвинулась к Эллиоту, обдав приторным ароматом духов, носящих ее имя. — Вы, репортеры, великие проныры. Наверняка ты уже разнюхал все про всех на этом паршивом суденышке.
— Кто конкретно тебя интересует, дорогуша? Высокая грудь Долли, искусно к тому же приподнятая открытым корсажем, почти лежала на его плече.
— Я знала, Бобби, что ты не станешь ломаться! Можешь не сомневаться, До-До не забывает услуг. Чертовски не люблю занозы. Те, что застревают в мозгах. Понимаешь, о чем я?
— Пытаешься что-то вспомнить?
— В самую точку! Могу поклясться, что видела эту физиономию прежде. Но никак не могу вспомнить где. Вчерашнюю ночь — представляешь, до чего дошло?! — я не сомкнула глаз. Чертовски меня это бесит.
— Нет ничего проще, детка! Шепни мне на ушко, за каким столиком сейчас эта физиономия, и считай, что дело сделано. Я быстро наведу справки.
— Ты правильный парень, Бобби. С чего это я накинулась на тебя в «Helena»?
Десятки людей в разных концах планеты откликнулись на просьбу бывших коллег.
Информация продолжала поступать, но в ней не содержалось ничего существенного.
Обыск кают был закончен десятью минутами раньше. Он не дал результатов. Обычный багаж состоятельных, привыкших к комфорту людей.
Ничего примечательного.
Тем более — предосудительного.
— Вы составили список, Полина? Она молча протянула листок.
— Вот так, значит? Ну-ка, посмотрим — на всякий случай! — что прихватил в дорогу номер первый? Так… Нет. Пусто-пусто. Увы! Хотя…
— Что такое?
— Многовато таблеток…
— Что за таблетки?
— Даже не наркотики — транквилизаторы, снотворные, противосудорожные… У нее, вероятно, проблемы со здоровьем. Только и всего.
— Может, все же цветок?
— И еще — озарение. Вы не забыли про озарение, Полли? Любите японскую кухню?
— Что, простите? Японскую кухню? К чему это вы?
— К тому, чтобы пригласить вас в одно милое заведение. Лучшего суши я не ел даже в Токио. Любите суши?
— Суши-бар уже закрыт.
При чем здесь суши-бар? Я приглашаю вас в настоящий японский ресторан. В Нью-Йорке, на пересечении… Впрочем, не важно. Ехать все равно придется на такси. Что вы так смотрите? Не бойтесь, это не бред. Просто я подумал, что все наши страхи, возможно, не стоят выеденного яйца. Какому-то предсказателю привиделись какие-то женщины… Может, мы сошли с ума? Массовое помешательство — такое ведь случается, правда?
— Этот предсказатель, между прочим, в шестнадцатом веке назвал Гитлера — Гитлером, а Сталина — кровавым герцогом, спустившимся с гор.
— Знаю. Алекс часто приводит этот довод. И знаете, я не поленился, сам почитал кое-что из Нострадамуса.
— И что же?
— Многое сходится. Но вот что занимательно — иногда он бывает потрясающе точен и — что главное! — говорит совершенно определенно. О том же Гитлере, к примеру. Вплоть до того, что прямо упоминает знаменитый план «Барбаросса». Более того — его провал. Иногда, напротив, тонет в собственной многозначительности. Сплошные полунамеки, трактовать которые можно до бесконечности. Так вот, исследователи вроде нашего Алекса занимаются в основном намеками. Знаете, чем, как правило, оборачиваются их праведные труды?
— Чем же?
— Подбором подходящих событий из современной истории. По большей части — относительно подходящих. Так-то, дорогая леди.
— И тем не менее две женщины — именно две, а не четыре или пять — все же обнаружились. И время, кстати, мы тоже опередили…
— Тем более можно почивать на лаврах. Гнев богов нам уже не грозит.
— Погодите, как у него дословно?
Сколько угодно. Помню как «Отче наш». «… Два безумца вознамерятся спорить с богами. Три скорбящие женщины. Одна несет погибель. Гнев богов остановит тот, кто сумеет опередить время. Обреченных спасет озарение свыше. Возможно также — они отыщут цветок». Всё.
— Нет, не всё. С чего, собственно, это взялось: опередить время — значит раньше отправиться в плавание?
— Ну-у, исторически сложилось. Тони решил строить корабль раньше…
— Вот именно, что Тони решил. У Нострадамуса другая последовательность! Смотрите. Сначала безумцы спорят с богами. Потом появляются три женщины. Иными словами — смертельная опасность. И лишь потом — возможность остановить гнев… Разве она связана с днем отплытия? Безумцы уже бросили вызов! И женщины появились возле них. Понимаете?
— Кажется, да.
— Как еще можно опередить время? Как, Стив?!
— Опередить время? Который час?
— Одиннадцать ровно. Боже правый! Осталось сорок минут.
— Осталось, говорите… Вот именно! Это же так просто!
41° 43' северной широты, 49° 56' западной долготы.
Капитан О'Нил еще раз сверил данные. Те, что показывали его приборы. С теми, что были в бумагах Чарли Адамсона.
Никаких сомнений — он пришел в это место. В это самое. И значит, внизу, на глубине двенадцати с половиной тысячи футов, покоится другой «Титаник».
Майкл снял фуражку и перекрестился.
Водрузить ее обратно он не успел. Входная дверь распахнулась, едва не слетев с петель. Вид у Стивена Мура был такой, что капитан О'Нил не стал задавать вопросов.
— Вы должны остановить судно, Майкл.
— Я как раз собирался…
— Нет, Майкл, вы должны остановить его резко. Так резко, будто мы действительно наскочили на айсберг. Или сели на мель, я не знаю. Это возможно?
— Возможно, сэр, но без крайней необходимости…
— Крайняя необходимость, Майкл! Более чем крайняя необходимость! И как можно скорее, счет идет на минуты.
В принципе, капитан О'Нил совсем не обязан был выполнять распоряжения Стивена Мура. Тем более — такие странные распоряжения.
Более того — Морской устав категорически запрещал капитану выполнять чьи бы то ни было распоряжения. Кроме специально оговоренных случаев, разумеется.
Но что-то заставило его поступить иначе.
Впервые за двадцать лет безупречной службы капитан О'Нил устав нарушил.
Мигель Агустино, двадцатипятилетний официант главного ресторана, решил, что умер.
Смерть подкралась незаметно и набросилась на него в самый неподходящий момент — настала пора четвертой перемены блюд, в руках у Мигеля был тяжелый поднос, уставленный посудой.
Водрузить ее обратно он не успел. Входная дверь распахнулась, едва не слетев с петель. Вид у Стивена Мура был такой, что капитан О'Нил не стал задавать вопросов.
— Вы должны остановить судно, Майкл.
— Я как раз собирался…
— Нет, Майкл, вы должны остановить его резко. Так резко, будто мы действительно наскочили на айсберг. Или сели на мель, я не знаю. Это возможно?
— Возможно, сэр, но без крайней необходимости…
— Крайняя необходимость, Майкл! Более чем крайняя необходимость! И как можно скорее, счет идет на минуты.
В принципе, капитан О'Нил совсем не обязан был выполнять распоряжения Стивена Мура. Тем более — такие странные распоряжения.
Более того — Морской устав категорически запрещал капитану выполнять чьи бы то ни было распоряжения. Кроме специально оговоренных случаев, разумеется.
Но что-то заставило его поступить иначе.
Впервые за двадцать лет безупречной службы капитан О'Нил устав нарушил.
Мигель Агустино, двадцатипятилетний официант главного ресторана, решил, что умер.
Смерть подкралась незаметно и набросилась на него в самый неподходящий момент — настала пора четвертой перемены блюд, в руках у Мигеля был тяжелый поднос, уставленный посудой.
Беззубая, разумеется, не обратила на это внимания — пол ресторана, покрытый мягким ковром, стремительно ушел из-под ног Мигеля.
Потеряв равновесие, он рухнул вперед и на мгновение потерял сознание. Очнувшись, Мигель сразу же понял, что жив, но не успел обрадоваться.
В ресторане творилось что-то ужасное. Сначала раздался дружный вопль — а скорее стон. Жуткий стон полутора тысяч людей. Этакое «А-а-ах!!!», заполнившее пространство. Потом завизжали женщины.
Мигель открыл глаза и увидел еще нескольких официантов, как и он, лежащих на полу.
Вокруг валялось множество предметов, тарелки с едой, осколки посуды. На ковре расползались пятна пролитого вина.
Казалось, что прошла вечность. На самом деле всего несколько секунд. Осознать это, впрочем, не было времени.
Перекрывая оглушительный шум, из динамиков грянул чей-то решительный голос.
И почти сразу наступила тишина.
— Леди и джентльмены! Говорит полковник Мур, руководитель службы безопасности компании «White Star». Прошу отнестись серьезно к тому, что я скажу. Произошло непредвиденное — выполняя сложный маневр, мы действительно напоролись на айсберг. Это не розыгрыш и не начало очередного шоу. Прошу вас сохранять спокойствие. Серьезной опасности нет. Вероятнее всего, «Титаник» останется на плаву. И тем не менее капитан принял решение об эвакуации. Надеюсь, это не надолго. Однако вам придется занять места в шлюпках. Еще раз прошу спокойствия и дисциплины. У выхода из ресторана ждут члены экипажа, которые проводят вас на шлюпочную палубу. Выходить будем группами. Сначала — женщины. Прошу всех вернуться на свои места. Пожалуйста. Действуя организованно, вы окажетесь в полной безопасности уже через двадцать минут. Всего лишь двадцать минут.
Морзянка бесконечно пульсировала в наушниках. Обрывалась, смолкала. И возрождалась снова, вроде бы продолжаясь. На самом деле это были обрывки нового сообщения. Сколько их пробивалось сейчас сквозь невидимую толщу эфира!
Самостоятельно разобраться в этой какофонии она не сможет. Никогда. Хотя добросовестно зубрила азбуку Морзе.
Джудит сняла наушники.
Молодой разговорчивый парень-радист был теперь ее последней надеждой.
История таинственных сигналов, похоже, заинтересовала его всерьез. Пожалуй, даже захватила. Настолько, что парень добровольно вызвался подежурить в свободное от вахты время.
Вахтенный радист не имел права отвлекаться от эфира, но и он обещал дать знак, если что-то услышит.
Шансы, таким образом, увеличивались.
Джудит запретила себе смотреть на часы. Это было зряшное занятие, к тому же — изматывающее нервы. Если сигнал будет услышан — время пеленга никак не останется без внимания.
Капитан отнесся к ее истории сочувственно — на пульте связи, который по привычке называли радиорубкой, было включено дополнительное записывающее устройство.
Громкий голос обрушился откуда-то сверху. Смысл сказанного еще не достиг сознания, но в рубке уже появился офицер.
— Слышали, парни? Джеймс — остаешься на вахте. Артур — в распоряжение палубной команды. Вас, мэм, я провожу на шлюпочную палубу. Поторопитесь!
— То есть как на палубу?! Вы что, сошли с ума?! Мне разрешил капитан. Убирайтесь к черту! Я не двинусь с места!
— Прекратите истерику! Минута на размышление. Или идете сами, или вас ведут силой. Ну! Время пошло.
— Но почему, черт возьми?!
— Тревога, леди! Мы напоролись на айсберг или — уж не знаю — на самого черта!
— Господи! Это третья женщина!
— Не знаю, о чем вы толкуете, но время почти истекло. Артур, бери ее за правую руку!
— Будет лучше, если вы пойдете сами, мисс Даррел.
— Да, конечно.
Гнев погас так же внезапно, как вспыхнул. Пришло отчаяние. О смерти Джудит не думала.
Только о том, что уже не услышит сигнал. Никогда не услышит. Вот что было страшно.
Последние слова Стивена Мура потонули в глухом ропоте. Он разрастался, становясь громче с каждой секундой. Первый шок прошел — наступила пора первой реакции. Люди начинали постигать смысл происходящего.
«Если поднимется гвалт — все пропало», — подумал Стив.
Но этого не произошло.
Женский крик пронзил нарастающий ропот, как удар ослепительной молнии — черное, грозовое небо.
Пронзительный женский крик.
Исполненный такого отчаяния, что все замолкли.
— Не может быть! Не сейчас! Нет! — истерически кричала женщина. — Она не может уйти! Не хочу! Я не дам ей уйти!
Стив наконец увидел Полину.
Она стремительно перемещалась между столиками.
— Твой выход, девочка. Не подведи!
Он пытался проследить, к какому столику направляется Полина, чтобы броситься на помощь, но еще один пронзительный вопль отвлек его внимание. Теперь он быстро обнаружил ту, что кричала. Столик был возле эстрады, на которую взобрался Стив. И узнал немедленно — это было совсем не сложно.
— Я вспомнила, Боб, я все вспомнила! — До-До отчаянно трясла за плечо Роберта Эллиота. — Это толстуха Розмари! Однажды она выбросилась с колокольни!
Джеймс Уэст, оставшийся дежурить на пульте связи, был близок к панике.
Флотский стаж радиста исчислялся пятью годами. Побывать в серьезных переделках не довелось ни разу. И вообще, если говорить честно — даже самые безобидные ситуации, из числа тех, что называют «нештатными», до того обходили Уэста стороной. Возможно, поэтому, а возможно — потому, что Джеймсу едва исполнилось двадцать, о смерти он не задумывался. И был потрясен, ощутив приступ жестокого, животного ужаса, скрутивший его при одной только мысли о крушении.
Черная, беспросветная масса воды немедленно встала перед глазами. Направляясь в рубку пару часов назад, он мельком заглянул за борт.
И не увидел ничего. Или — почти ничего.
Теперь память воскресила картину, услужливо дополнив ее мрачными, устрашающими подробностями.
По идее, ему давно следовало бы передать в эфир сигнал бедствия, но мостик молчал.
Джеймсу вдруг показалось, что о нем забыли.
С беспощадной, завораживающей ясностью он представил, как одна за одной отходят от тонущего судна переполненные шлюпки. И растворяются в густом холодном тумане.
Вот и последняя, с капитаном и остатками команды, уходит во мрак.
Безмолвная, темная махина «Титаника» медленно погружается в ледяную пучину.
Совсем не так, как десятки раз уходил под воду его роковой предшественник — в художественных и документальных фильмах, компьютерных играх, на рисунках и живописных полотнах. Намного страшнее.
На лбу радиста выступили капли холодного пота.
В наушниках в этот момент захрипело, раздался оглушительный треск, сквозь который с трудом пробился слабый сигнал:
CQD…MGY…
Страх отступил.
Джеймс обратился в слух.
Неужели?
Бойкой дамочке из Вашингтона он не поверил. И в душе посмеялся над Артуром, клюнувшим на ее завиральную историю. Выходило — напрасно.
Уэста охватило волнение. Ничего общего с недавним приступом страха — но руки парня задрожали. Он засуетился, занервничал. Потянулся к записывающему устройству. Щелкнул выключателем.
Совершенно забыв о том, что оно уже было включено.
Дублирующую систему, покидая рубку, отключил Артур.
Сигнал между тем окреп:
CQD…MGY…CQD…MGY…CQD…MGY…
«Сейчас все сорвутся с мест. И сметут меня как пушинку. Сколько уйдет времени? Никак не меньше двадцати минут. Если не больше. Это конец».
Самое обидное было то, что Полина отчетливо видела эту женщину.
До нее было рукой подать.
«Господи, помоги!»
Возможно, он услышал.
Истерический вопль в другом конце зала привлек общее внимание.
Люди — как ни странно! — все еще оставались на местах.
Она успела.
Худощавая рыжеволосая женщина билась в руках крепкого мужчины. На тонких губах пузырилась пена.
— Она серьезно больна. Я врач! — крикнул мужчина.
Полина надвигалась стремительно. Намерения ее были неясны. Но времени для объяснений не оставалось.
Врач удерживал женщину за талию, Полина вцепилась в ее плечи, тряхнула так, что запрокинулась голова.
Что и требовалось — нужно было видеть глаза женщины.
Во что бы то ни стало!
Разумеется, в них не было ни проблеска сознания. Помутившийся взор, закатившиеся белки.
Полина тряхнула еще раз.
Попыталась зацепить взглядом, вызвать ответную реакцию.
Тщетно.
— Она никуда не денется. Я обещаю. Слышите?! Я на вашей стороне. Она не уйдет. Нужно взять себя в руки. Одна я не справлюсь. Нужна ваша помощь. Иначе все пропало!
Движение зрачков было едва уловимым. Но Полина заметила.
— Вы слышите меня, Роза? Вы должны слушать! Она рисковала. Рыжеволосую могли звать по-другому.
Какой оказалась бы реакция на чужое имя — неизвестно. Обошлось. Более того — женщина заговорила:
— Розмари.
— Что вы сказали?
— Меня зовут Розмари.
— Отлично. Розмари, нам нужно действовать. Немедленно. Иначе она уйдет. Она уже уходит. Вы видите?
— Нет! Этого не может быть. Я столько ждала.
— Я помогу. Скажите только, где это? Нужно перенести время. Просто перенести время. Я успею.
— Откуда вы?.. Понимаю. Это он вас послал, да? Он все узнал?
Снова риск.
Еще более серьезный.
Кто такой — он? Быть может — враг. еще более ненавистный, чем она.
Но время шло. Не шло даже — летело.
— Да. Он не хочет вам зла. Где это? Торопитесь! Скоро будет поздно!
— Я так и думала. Я не сержусь. Глупо было обманывать его.
— Он вас простил. Мы должны закончить дело.
— Должны. Идите! Вы должны успеть.
— Куда?!
— На нижнюю палубу, в гараж.
— Машина, какая машина?!
— Разве он не сказал?
— Розмари, время!
— Разве не сказал? Не верю. Наверняка сказал. Полина знала — это может длиться вечно. Сейчас они пойдут по кругу. Бесконечному кругу.
Оставался мужчина.
— Какая у нее машина? Там бомба. Быстро!
— Черный «Lotus». Но мы проходили таможню… Стив подоспел вовремя.
— Гараж. Черный «Lotus». К счастью, он понял.
— Кэп, это Стивен Мур. Вы еще не спустили шлюпки на воду? И отлично. Знаете, я подумал, что для прогулки на веслах — не самое подходящее время. У нас порядок, Майкл. Можете отменить тревогу.
Стив выключил рацию.
Дело было сделано.
Не впервой — но колени все равно противно дрожали.
Олег Чернышев сел прямо на пол.
Рука немедленно угодила во что-то вязкое.
Масло?
Он пригляделся.
Оказалось — сидит в небольшой бурой лужице.
— Что за дьявол?
— Извини. Я не успел тебя предупредить. Тут лежал один парень.
— Жмурик?
— Что, прости?
— Я говорю — мертвый?
— Да. Увы. Я бы сказал — убитый!
— Респектабельный круиз, ничего не скажешь.
— Ты прав. Но что там было?
— Взрыватель довольно примитивный. Хотя упрятан очень грамотно. Пришлось повозиться. Но взрывчатка! Скажи, Стив, я разбираюсь в подрывном деле?
— Я знал четырех таких специалистов. Двое — уже в лучшем из миров. Один затерялся из виду. Если жив — ему сейчас под семьдесят. Ты — последний из действующих.
— Бездействующих, приятель! Я давно не действую. Считай, после Афгана. И вот дьявол попутал! Поверил старой лисе! Респектабельный круиз, дармовая выпивка, породистые телки!..
— Не заводись, парень! И не свисти про бездействие. Тебя недавно видели в Косове.
— Передай своим натовским ублюдкам, пусть держатся от меня подальше.
Передам при случае. Только имей в виду, натовский ублюдок — это Рихард Крафт. По-моему, вы хорошо знакомы по Вьетконгу. Я-то был на другой стороне. А он вроде служил в «братской армии ГДР». Помнишь?
— Чертова политика!
— И снова — ты прав. Так что взрывчатка?
— Пластит. Но совершенно необычный пластит. Очень странный. Надо будет разобраться. И потом, Стив, его там столько! Никогда бы не подумал, что такую маленькую машинку можно так зарядить! Нас разнесло бы к чертовой матери. На щепки, можешь не сомневаться.
— Я и не сомневаюсь.
— Эй, Стиви!
— Да, Олег?
— А откуда ты взялся? Я же велел уносить задницу как можно дальше.
— Не перегни палку, парень! Я здесь командую, а не подчиняюсь!
— Чертов натовский засранец.
— Терпеть не могу вояк. Они тупые. Все до единого. Ты не согласен?
На палубе Энтони Джулиан наконец поймал голливудского «массовика».
Тот был в спасательном жилете и, похоже, не спешил с ним расставаться.
— Куда это вы собрались, мистер Тим?
— То есть как, мистер Джулиан? Объявлена тревога.
Вы белены объелись, молодой человек? Мы добросовестно разогреваем публику перед его гениальным шоу, он удирает перед самым началом! Прыгает за борт. Это не по-джентльменски.
— Что вы такое говорите, Тони? Я не могу поверить, разогревали публику? Вы всего лишь разогревали публику?! А как же удар? Я был в ресторане — официанты посы1ались как орехи.
— Не говорите мне, старина, что вам не случалось резко нажать на тормоз. Чуть резче, чем следует…
— Святая Мадонна! Я испытал такое потрясение! Стресс!
— Ладно, не нойте. Я оплачу услуги вашего психоаналитика. А пока сделайте одолжение, принимайтесь за дело! И быстро — они вот-вот расползутся по каютам.
Потапов наблюдал за ними, стоя на некотором расстоянии. Довольно близко, впрочем. Разговор он слышал.
— Вы действительно собираетесь предложить им представление, Тони?
— Скорбное представление, Сергей, не забывайте.
— И представите все как запланированную акцию?
— У вас есть другие предложения?
— Но все видели эту женщину!
— Ну и что? У нее случилась истерика, ничего удивительного. Мы принесем извинения.
— А другая, она тоже что-то кричала?
— До-До? С ней легко сторговаться. И потом, я не слишком понял, какое она имеет отношение к этой бешеной. Возможно, просто решила отличиться.
— А ваш барон?
— Наш барон, Сергей. Не забывайте все же, кому мы обязаны знакомством. Из уважения к памяти бедного Эрнста, в конце концов.
— Виноват. Наш барон. Как быть с ним?
— Спросите прежде, почему с той женщиной приключилась истерика?
— Это понятно.
— Ничего вам не понятно. Она сорвалась потому, что накануне убила барона. Так скорее всего и было. Но это — к слову.
— И почему же она его убила?
— Застала возле своей машины. Психика у дамы не в порядке, это очевидно. От испуга рассудок помутился окончательно. Приняла Эрнста за грабителя или маньяка.
— А что он делал возле ее машины?
— Эрнст был уверен, что это его машина. Ошибся. У него ведь такая же. В точности.
— Правда?!
— Нет.
— Зачем в таком случае лишняя ложь? Туману вы и так напустили достаточно.
— Простите, Серж, этого я объяснять не стану. Скажем так, дал слово и хочу его сдержать. Вам достаточно?
— Мне достаточно. Но полиция и пресса могут рассудить иначе. Будут проблемы.
— Не беспокойтесь. И потом, проблемы для того и существуют, чтобы их решать. Разве не так?
— Теперь пора?
Минувшие события подняли авторитет Чарльза Адамсона в глазах капитана О'Нила на небывалую высоту.
Сейчас он обращался именно к нему, хотя поблизости находились и лорд Джулиан, и Стивен Мур.
— В принципе, можно. Точное время окончательного погружения неизвестно. В 2.17 под воду ушел нос, и «Титаник» занял вертикальное положение. В 2.20 — приблизительно — начал погружаться.
— Умоляю, Чарли, не надо подробностей.
— Но капитан задал вопрос, сэр Энтони.
— И вы ему ответили. Чего вы еще ждете, кэп? Майкл О'Нил дал короткую команду.
Ночь огласилась мощным, раскатистым ревом.
«Титаник» салютовал «Титанику».
Первый — сгинул в бездонных пучинах девяносто лет назад, унеся в ледяную могилу полторы тысячи человеческих жизней. Люди смертны, но гибель этих была во сто крат страшнее смерти. Души несчастных не скоро обретут покой. Да и как упокоиться им, отлетевшим без покаяния, в диком ужасе и нечеловеческой муке?
Второй — чудом избежал страшной участи.
Крик его, раздавшийся во тьме, еще полнился тревогой. И тоской. И скорбью.
Он еще звучал, расстилаясь над бескрайними просторами Атлантики, а черные воды ее уже понесли, качая на волнах, сотни еловых венков. Маленьких, оплетенных траурными лентами, увенчанных поминальными свечами.
Пламя свечей долго мерцало во мраке.
Сонные волны не спешили разрушить убранство мрачной могилы.
С палуб «Титаника» за церемонией наблюдало много людей.
Много больше, чем предполагалось сначала.
Несмотря на пережитое потрясение, здесь были почти все.
Роберт Эллиот с трудом отыскал До-До.
В темноте она была совсем неприметна, к тому же, вопреки обыкновению, Долли Дон оделась неброско.
Можно было, пожалуй, сказать, что До-До одета скромно.
Боб представил, как сенсационно прозвучит эта фраза в очередном материале.
— Слушай, детка, может, все-таки скажешь, кем оказалась эта безумная тетка? Ты кричала что-то про колокольню. Я не понял.
— Прости, Боб! Одному серьезному парню я уже обещала не болтать про это. Очень серьезному, понимаешь? Никак не могу его подвести.
— Черт с тобой, но скажи хотя бы, кто она? Рано или поздно это все равно всплывет, как бы ни старался Стивен Мур напустить туману. Он хитрый парень, но шила в мешке не утаишь. Почему бы мне не найти его первым?
— Клянусь, Бобби, я понятия не имею, кто она теперь.
— Но когда-то вы были знакомы? Иначе чего бы тебе волноваться? Вспоминать ночами — и все такое… Я хотел помочь, если помнишь.
— О, Боб! Это было давно, почти в детстве. Оказалось, мы учились в одной школе. Только и всего.
— А колокольня при чем?
— Колокольня? Да очень просто. В школе была колокольня. Старинная колокольня. Вот и все.
— И где же находится эта школа?
— Далеко отсюда. В Челтенхейме. Есть за океаном такой городишко.
— В Челтенхейме?! Не хочешь ли ты сказать, дорогуша, что училась там в Ladies college?!
Прекрасные глаза Долли Дон метнули молнии. Она собралась было размазать нахала по палубе. Но сдержалась.
— Отвали, парень. Я хочу послушать молитву.
Над палубами действительно зазвучали церковные гимны.
Сначала — «Nearer, My God to Thee» [298]. Потом — «Songe d'Automne».
— Я знаю эту историю от начала до конца. Думаю, я единственный, кто посвящен в нее полностью. В том смысле, что Розмари сама рассказала мне обо всем. Но не сразу. Прошло несколько лет — только тогда. Она говорила почти спокойно. Все было позади. Операция прошла успешно. А когда ее привезли, надежды не было никакой. Я был слишком молод и — по молодости — не знал ни сомнений, ни страха. Потому и взялся за нее. Другие — отказались. Но она выжила. И даже встала на ноги. Мы собирались пожениться, и перед свадьбой Розмари рассказала мне все. Разумеется, я и раньше знал, что произошло. Украденный дневник и прыжок с колокольни. Многие знали. Но от нее услышал впервые. И подумал: значит, она пережила это. Изжила. Она действительно говорила спокойно. И потом вспоминала очень редко. Можно сказать, почти не вспоминала. Кто бы мог подумать?!
— Но состояние ее ухудшалось?
— Да. Ухудшалось. Розмари жила в постоянном страхе. Неподвижность. Вот чего она боялась на самом деле. И не напрасно. Тело было очень хрупким. Но психика сломалась прежде.
— И вы не приняли мер?
— Каких?! По-вашему, мне следовало запереть ее в лечебницу или держать дома, под присмотром санитаров? Я справлялся сам.
— Но ведь не справились!
— Послушайте, она ни разу — никогда! — не говорила об этой Патриции.
— Сейчас ее зовут Долли Дон.
— Тем более. Не вспоминала о ней, возможно, даже ничего не знала.
— Ошибаетесь, доктор Паркер, ваша жена не только знала, кто такая Долли Дон, но и внимательно следила за ней. Это было несложно — о До-До много пишут. Известие о том, что она собирается в круиз на «Титанике», натолкнуло миссис Паркер на чудовищную мысль. Расквитаться с обидчицей ценой тысяч жизней.
— Но взрывчатка?! Откуда она взяла столько взрывчатки и как умудрилась начинить автомобиль? Не представляю. Розмари боялась открывать капот. Машина для нее была просто игрушкой, на которой можно кататься.
— Разумеется, она не сама возилась со взрывчаткой. Наши специалисты считают, что с вашим «Lotus» работал большой мастер. Вероятно, миссис Паркер наняла профессионала.
— Невероятно. Она почти не выходила из дома.
— И тем не менее.
— А человек? Роз физически не могла зарезать кого-то. Тем более мужчину.
Теоретически — не могла. Но вмешалась роковая случайность. Фатум. Она ударила несильно, и попади нож в другое место — Эрнст фон Бюрхаузен отделался бы царапиной. А может, легким испугом. Но лезвие угодило в артерию — слабый удар оказался смертельным. Вы хирург, доктор Паркер, не мне вам объяснять.
— Боже правый! Но я не верю. Не могу поверить. Этот дьявольский план кажется таким сложным. Все предусмотрено. И так закручено! Каким рассудком должен обладать человек, способный изобрести такое?!
— Душевнобольные — особенно шизофреники — бывают очень изобретательны и хитроумны. Болезнь рассудка вовсе не означает полную его несостоятельность. — Порой случается наоборот. Сумасшедший гений — вам никогда не встречалось такое определение?
— Нет, это не про Розмари. Она наивна. Возможно, слишком наивна. Как ребенок. И по-детски капризна. Иногда агрессивна. Но не в такой же степени! Я не спускал с нее глаз. Поймите, я все же врач!
— Мы почти коллеги, доктор Паркер. Я психолог. Но — знаете что? — никогда не возьмусь удалять аппендикс, даже если речь пойдет о жизни близкого человека.
Ральф Паркер не произнес ни слова. Да и что, собственно, он мог сказать? Тем более теперь.
Огорчение капитана О'Нила было искренним. Ни грамма фальши. Он действительно переживал. И сопереживал Джудит Даррел.
Возможно, сказалось влияние Чарльза Адамсона.
Джу тоже билась над тайнами «Титаника». Вернее, всего одной тайной. Зато — какой!
Майкл О'Нил навел справки.
Женщина говорила правду. И просила о помощи. А он не смог помочь. Так скверно!
— Клянусь вам, сэр! Сигнал был. Очень отчетливый. И повторялся много раз. Сначала позывные и сигнал бедствия. Потом — текст. «Ударились об айсберг. Идите на помощь».
— Ты твердишь это уже битый час, Уэст. Я понял. Не могу понять другого — зачем ты остановил запись?
— Говорю вам, сэр, это произошло случайно. Сначала тревога. Потом — сигнал. Я растерялся…
— И наложил в штаны — с каждым может случиться. Но зачем было останавливать запись?! Она-то чем тебе мешала?
— Виноват, сэр. Войдите в мое положение…
— Оставьте его, кэп!
Джудит отложила наушники. Сотню раз — никак не меньше — прослушала она эту пленку.
Короткий отрезок записи — как раз до того момента, когда Джеймс Уэст щелкнул выключателем.
Парень утверждал, что сигнал уже звучал.
Ничего подобного!
Только сухой треск и пронзительный, злобный вой. Будто вечность сама трубила в трубы, празднуя победу. Тайна, погребенная в водных лабиринтах, осталась при ней. На шесть лет, быть может. А возможно — навсегда.
Стоило ли винить в этом радиста?
Где ему тягаться с вечностью!
А самой Джу?
Хватит ли сил и времени?
Джудит вышла на палубу.
Светало. Ветер стих, океан был спокоен. Но суров. От воды тянуло холодом.
И все-таки Джу подошла к борту.
Оказалось — не она одна.
Маленькая хрупкая женщина замерла неподалеку, склонившись за борт. Словно пыталась разглядеть что-то в темных водах.
Джу неожиданно закашлялась.
Полина повернула голову, напряженно вглядываясь в полумрак.
— Джудит? Господи, я совершенно про вас забыла. Что сигнал?
— Говорят, он снова был.
— Говорят?!
— Меня выпроводили из рубки, как только объявили тревогу. А парень-радист испугался. Его бросили одного. И тут еще сигнал. Он выключил запись вместо того, чтобы ее включить.
— Невероятно!
— Да, верится с трудом. Теперь у меня есть еще одно устное свидетельство. Не так плохо.
— Вы очень расстроены?
— Не могу сказать, что на душе праздник. Однако не все потеряно. Пройдет шесть лет. Он появится снова.
— Потому что тот «Титаник» тоже плывет?
— Возможно. Только в другом измерении.
— «Титаник»?
Голос раздался из темноты так неожиданно, что обе вздрогнули. Полина первой разглядела мужчину, обратившегося к ним с вопросом. Вернее, его силуэт. Расплывчатый. Овеянный будто бы легкой дымкой.
Ей стало не по себе — облик мужчины показался удивительно несовременным.
Она различила густую черную бороду. Лица было не разглядеть. Зато белела во тьме сорочка. Небрежно распахнутый воротник казался большим и мягким — такие носили в начале прошлого века.
Фантазия довершила картину.
Представилось, что незнакомец одет в длинный бархатный халат, шалька-воротник отделан плетеным кантом, вместо пояса — длинный шелковый шнур с кистями.
Мягкие домашние брюки.
Туфли с тремя аккуратными пуговичками на боку.
— «Титаник», милые дамы, плывет. Можете в этом не сомневаться.
Он засмеялся — наваждение вроде бы рассеялось. Лорд Джулиан говорил с ними из темноты. Правда, совсем недолго.
Развернувшись, он снова исчез во мраке.
Оттуда донеслось:
— «Титаник» плывет! И все стихло.
Строчка из 90-го псалма. –
Псалом 22:4.
Селестина, Селеста (
Paese (
Ragazza (
Панкхёрст, Эммелин (1858–1928) – британский общественный и политический деятель, борец за права женщин, лидер британского движения суфражисток, сыграла важную роль в борьбе за избирательные права женщин.
Per favore (
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» Ин 15:13 (
Скотт, Роберт Фолкон (1868–1912) – капитан королевского флота Великобритании, полярный исследователь, один из первооткрывателей Южного полюса, возглавивший две экспедиции в Антарктику: «Дискавери» (1901–1904) и «Терра Нова» (1912–1913).
Вальтер Скотт. «Мармион. Повесть о битве при Флоддене». Пер. В. Бетаки.
Битва при Нёв-Шапель (7—13 марта 1915 г.) – совместное наступление английских и бельгийских войск во время Первой мировой войны, проведенное у деревни Нёв-Шапель. Задачей англичан был прорыв германского фронта, однако поставленной цели они не достигли.
«Лузитания» – британский пассажирский лайнер, принадлежавший компании «Кунард лайн». 7 мая 1915 г. был торпедирован германской субмариной U-20. Судно, шедшее с закрашенным именем и не поднимавшее над собой флага никакой страны, затонуло за 18 минут в 13 км от берегов Ирландии. Погибло 1198 человек из 1959 бывших на борту.
Сомма – река на севере Франции, впадает в пролив Ла-Манш. Битва на Сомме – наступательная операция англо-французских армий на французском театре Первой мировой войны с 24 июня по середину ноября 1916 г. Формально союзники добились победы над немцами с ограниченными результатами, однако немецкая сторона считала победу своей.
Dove sono? (
11 ноября 1918 г. – день подписания Компьенского перемирия, положившего конец Первой мировой войне.
Bellissima Patrizia (
Начиная с 1919 г. день окончания Первой мировой войны традиционно отмечается в Великобритании 19 июля.
Capisce? (
Имеется в виду альбатрос из стихотворения С.Т. Кольриджа «Поэма о старом моряке».
Мф, 20:16
«Уповайте на Господа вовеки, ибо Господь Бог есть твердыня вечная». (Ис 26:3,4)
Чентри, Фрэнсис-Легатт, сэр (1781–1842) – английский скульптор, автор статуй Питта, Георга IV, Веллингтона и др.
Scuola di merletto (
Дуче – исторический титул Бенито Муссолини в качестве главы правительства Италии и лидера Национальной фашистской партии в 1922–1945 гг.
Бизли, Лоуренс (1877–1967) – школьный учитель, один из оставшихся в живых пассажиров после гибели «Титаника» в апреле 1912 года. Через 9 недель после катастрофы опубликовал довольно успешную книгу «Гибель парохода «Титаник», его история и уроки».
Бигглз – прозвище отважного летчика и искателя приключений капитана Джеймса Бигглсворта, героя романов английского писателя У.Э. Джонса (1893–1968).
Дюнкеркская операция – операция в ходе Второй мировой войны по эвакуации морем английских, французских и бельгийских частей, блокированных немецкими войсками у города Дюнкерк после Дюнкеркской битвы. Проводилась с 26 мая по 4 июня 1940 г.
«Марш принца датского» – музыкальное произведение, написанное ок. 1700 г. английским композитором и органистом эпохи барокко Джеремайей Кларком (1674–1707). Очень популярно в Англии как свадебное, в частности для королевских персон.
Роллрайтские камни – одно из самых знаменитых мистических сооружений на Британских островах, расположенное на меловом холме, к северу от Чиппинг-Нортон, в графстве Оксфордшир. Предположительно, по возрасту они древнее Стоунхенджа. Памятник состоит из кольца камней, известных как «Воины короля», и отдельно стоящего камня под названием «Король».
Вултонский пирог – простое и относительно сытное блюдо, на изготовление которого идут различные пищевые отходы, а также овощи – морковь, картофель и репа с добавлением пастернака. Рецепт этого блюда рекомендовался во время Второй мировой войны населению Англии как средство извлечь максимальную пользу из продуктов питания, выдача которых была строго нормирована. Название свое пирог получил от имени лорда Вултона, министра продовольствия в 1940–1943 гг. и большого энтузиаста диетической блокадной кухни.
«Анцио Энни» (Энни из-под Анцио) – 280-миллиметровые немецкие тяжелые железнодорожные орудия, которые обстреливали Анцио снарядами массой 255 кг с позиций на расстоянии 30 км.
In mano tuo, Domine… (In manus tuas, Domine, <commendo spiritum meum>.) – В руце Твои, Господи, <предаю дух мой>. Лк 23:46)
Женевская конвенция 1929 г. – подписана в Женеве 27 июля 1929 г. Официальное общепринятое название «Конвенция об обращении с военнопленными». Вступила в силу 19 июня 1931 г. Регулировала обращение с военнопленными во Второй мировой войне.
Merletto d’Anghiari (
Il bambino d’Angelo, Francesco (
Capisce? (
Mezzo notte (
Allora, vieni (
Zanzara (
Grazie, molto grazie, io non dimenticato (
Americano, Americano, buon giorno (
No, signor, Agnese (
Vieni a casa, mezze notte, vieni? (
Americano amici, Inghilterra, Americano… Tedeshi… kaput, vieni… amice! (
Liberazione! (
«Энни, берись за ружье» – популярный мюзикл Ирвинга Берлина, написанный в 1946 г. и посвященный Энни Оукли, американской женщине-стрелку, которая прославилась своей меткостью на представлениях Буффало Билла.
Мор, Кеннет (1914–1982) – британский актер, наиболее часто воплощавший на экране образы мужественного офицера или беззаботного удачливого джентльмена из среднего класса. Командор ордена Британской империи. В фильме «Гибель «Титаника» сыграл роль второго помощника Чарльза Лайтоллера.
Фестиваль Британии – общее название национальных выставок, прошедших по всей Великобритании летом 1951 г. Он был организован правительством, чтобы дать народу чувство восстановления после войны и в целях развития науки, технологии, промышленного дизайна, архитектуры и искусства. Центр фестиваля располагался в Лондоне в районе Саут-Банк. Также важными были пункты в Попларе (архитектура), Баттерси (Фестиваль садов удовольствия), Южном Кенсингтоне (наука) и Глазго (энергетическая промышленность).
Мур, Генри Спенсер (1898–1986) – британский художник и скульптор. Продолжил традицию монументальной фигуративной пластики и обогатил ее новыми художественными методами формообразования.
Хепуорт, Барбара (1903–1975) – британский скульптор-абстракционист. В раннем творчестве сближалась с символизмом, на рубеже 1920—1930-х гг. перешла к чистой абстракции, разработав принцип «полой формы» и сохраняя связь своих биоморфных или кристаллических образов с природными ритмами.
Лорд, Уолтер (1917–2002) – американский писатель, известный по документально-исторической книге «Незабываемая ночь» («A Night To Remember»), рассказывающей о гибели печально известного лайнера. В русском переводе книга вышла под названием «Последняя ночь «Титаника».
О’Хара, Морин (р. 1920) – знаменитая ирландская актриса и певица, много снимавшаяся в вестернах и приключенческих фильмах Джона Форда в компании с Джоном Уэйном.
Лестер-сквер – площадь в Лондоне. Много лет считается центром шоу-бизнеса и ночной жизни Лондона. Крупные кинотеатры на Лестер-сквер – традиционное место проведения премьер фильмов.
Пьеро делла Франческа (ок. 1420–1492) – итальянский художник и теоретик, представитель Раннего Возрождения.
Dove e Villa Collina, per favore? (
La guerra? Si, mi dispiace. (
Zuppa di cipolle, tonno e fagioli salata, pollo alla campagna, ricciarelli, gelati (
«Франкенштейн или современный Прометей» — роман английской писательницы Мэри Шелли, опубликован в 1818 году.
«Дракула» — роман ирландского писателя Брэма Стокера, опубликован в 1897 году
«Удольфо» — роман Анны Рэдклифф, опубликован в 1794.
Позвольте (ит).
Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959) — американский архитектор-новатор, пропагандировал единение архитектуры и природы.
Гюстав Эйфель — (1832–1923) — французский инженер, специалист по проектированию железных конструкций. Приобрел популярность после постройки в Париже в 1889 году металлической башни.
All story — американский литературный журнал. В 1912 году в нем были опубликованы романы Э. Берроуза о приключениях на Марсе и цикл «Тарзан, приемыш обезьян»
Маркониграмма — устаревшее название радиограммы.
Нова-Скотия — провинция на востоке канады.
Тебе, Катерина, за то, что ты есть (
Royal Mail Steamship — Королевское почтовое судно (
Стадия окоченения (
Императорский-Королевский
Слот — по-английски означает «пятно», «прыщ».
Да, мой молодой молчаливый музыкант
Ты мне кажешься куклой (
Я открою тебе один секрет (
В реальности марионетки — это люди, а люди — марионетки (
Революция в метафизике (
Кто дергает за нити? (ит.)
Кто говорит? (
Непостижим соловей (
В полном порядке (
Зимняя для Северной Атлантики(
Кауард по-английски «трус».
Иисус Спаситель Людей (
Ассоциация самоубийц (
«Моей радости сладкий, любимый враг» (
Идите Скорее Опасность (
Пролив между южным побережьем Великобритании и островом Уайт. –
«Кунард лайн» – британская компания – оператор трансатлантических и круизных маршрутов.
Один из старейших и самых престижных аристократических клубов в Лондоне.
Майорат – система наследования, при которой все имущество достается старшему сыну в семье.
Нактоуз – ящик, в котором установлен судовой компас.
«Воронье гнездо» – площадка на мачте корабля, на которой находится наблюдатель.
Корсет. Мой корсет (
Неточная цитата из пьесы У. Шекспира «Цимбелин».
Монеты в 1/8 и 1/10 фунта соответственно.
Хайвельд – безлесное высокогорное плато на территории современной ЮАР.
Блюдо индийского происхождения на основе риса и рыбы.
Форма титулования сыновей и дочерей обладателей некоторых аристократических титулов.
Мемсахиб (мемсаиб) – почтительное обращение к замужней европейской женщине в Индии.
Гарриет Куимби (1875–1912) – первая летчица в США, получившая официальную лицензию пилота в 1911 году.
На гербе Великобритании представлены лев, арфа и шесть леопардов. Леопарды – символы Англии. Лев – символ Шотландии. Золотая арфа – символ Ирландии.
В православной традиции это псалом 106.
Продолговатый мозг — (лат.).
ГСЕВ (госпитальное судно Ее Величества) – во время мировых войн корабль ВМС Великобритании, предназначенный для оказания медицинской помощи, лечения и медицинской эвакуации раненых и больных.
У. Шекспир. «Макбет», акт 3, сцена 2.
«Кротовая Нора»; гипотетическое название искажения пространства-времени. Считается, что «кротовые норы» можно использовать в качестве туннеля для перехода в другое время или измерение.
Чарльз Лайтоллер; в 1912 году второй офицер «Титаника».
Галифакс; крупный порт в Канаде. В Галифаксе находится братское захоронение пассажиров и членов команды «Титаника» поднятых пароходом «Маккей-Беннет» 17 апреля 1912 года.
Фрэнк Голдсмит (Френсис Джон Уильям Голсмит II); историк, букинист, американский и английский писатель, бесспорный авторитет в области исследований катастрофы «Титаника», автор ряда книг, воспоминаний и публикаций посвящённых данной теме, консультант, автор книги «Эхо в ночи» — единственной книги о «Титанике» написанной бывшим пассажиром Третьего класса. На «Титанике» ехал в Третьем классе вместе со своими родителями. Отец Фрэнка Голдсмита — погиб, Фрэнк с мамой успели сесть в последнюю шлюпку через окно на променаде Второго класса. Фрэнк Голдсмит умер в 1982 году. Его прах, по завещанию, был развеян над местом крушения «Титаника».
«Дом Уотсона»; в настоящее время одна из достопримечательностей Мелкшама, известен как «Дом с привидениями».
Фулем; в настоящее время район Лондона — Фулхэм. В 1912 году был небольшим городком в окрестностях Лондона.
«…это тебе не Мелкшам, Уилл!»; население Мелкшама было в те годы преимущественно католическим.
Боро; административная единица в Великобритании.
Эннис Уотсон; ученик электрика, в апреле 1912 года один из членов гарантийной группы на «Титанике». Погиб.
Речь идёт о Первой Русской Революции 1905 года.
Томас Мор; один из премьер-министров Англии в эпоху средневековья. Отличался революционными убеждениями, отстаивал интересы простого народа. Казнён 6 июля 1535 года. Автор знаменитой книги «Утопия» давшей начало раннему коммунистическому движению.
Речь идёт об электростанции Schoellkopf (станция А) в Ниагара-Фоллз работающей до сих пор.
Гарри Гудини; известный в то время иллюзионист-фокусник, прославился тем, что мог вскрыть любой замок и освободиться будучи связанным и запертым где угодно.
Пенс, шиллинг, фунт — английские деньги. Шиллинг в 1912 году составлял 20 пенсов, фунт — 250 шиллингов. Лавочник хотел продать детям товар по грабительской цене!
Речь идёт о плавких предохранителях.
Роман М.Робертсона «Тщетность» стал популярен только после крушения «Титаника». Фактически автор предсказал крушение. В романе с точностью сошлось всё, кроме названия судна. У Робертсона пароход назывался «Титан».
Карл Юнг; знаменитый немецкий психиатр.
Тут Гарольд рассказывает сказку «Маленький Принц» Антуана де Сент-Экзюпери, которая в то время ещё не была написана.
Михаил Жадовский; отставной капитан Русской Императорской Армии. В апреле 1912 года был старшим билетчиком «Титаника», фактически вёл документацию судна. Погиб.
Мукден; речь идёт о знаменитом Мукденском Сражении, решившем ход Русско-Японской войны.
Мадритов, Линевич; русские военачальники участвовавшие в Мукденском Сражении. Мадритов с 1918 года служил в РККА.
Пароход «Аннушка»; такой пароход действительно был, ходил по Волге до середины 90-х годов. В 80-е годы на нём снимался художественный фильм «Жестокий Романс».
В восьмилетнем возрасте, Карл Скуг вместе со своим отцом попал в железнодорожную катастрофу, вагонетка переехала ему обе ноги. На одной из ног пришлось ампутировать пальцы, а на второй неправильно срослись кости, ввиду чего мальчик мог передвигаться только на костылях.
Тут Виктор рассказывает о Сталине, Ленине и Гитлере.
SSB; британская военная спецслужба, в настоящее время называется MI6
Про этот случай рассказывает сам Фрэнк Голдсмит
Судовой оркестр «Титаника» погиб в полном составе.
Семейная чета Штраусов погибла во время крушения «Титаника», отказавшись сесть в шлюпку.
Уильям Макмастер Мёрдок; первый офицер «Титаника»; погиб.
Маргарет Браун, стала известна как «Непотопляемая Молли»; после крушения «Титаника» в судебном порядке заставила компанию «Уайт Стар» выплатить компенсации пострадавшим пассажирам, помогала выжившим пассажирам Третьего класса, положила начало обществам выживших пассажиров «Титаника» и их потомков, которые существуют до сих пор.
«Осень»; знаменитый вальс композитора Арчибальда Джойса, модный до сих пор. В России известен под названием «Осенний Сон».
Дисания; нервное расстройство сопровождающееся нарушениями сна, обмороками и т. п. Может быть вызвано сильными стрессами или переутомлениями.
Эдгардо Эндрю; английский школьник, в апреле 1912 года сбежал из дома и, подделав данные в метрике, купил билет на «Титаник». Вёл дневник своего путешествия, куда записывал всё происходившее на борту, в том числе и в часы крушения. Дневник был обнаружен в останках «Титаника» в 2005 году. Благодаря качеству бумаги и тому, что Эдгардо вёл дневник карандашом, всё записанное им сохранилось. Дневник пролил свет на многие неизвестные ранее факты. В настоящее время дневник Эдгардо Эндрю является бесценным достоянием исторической науки.
Офицер Генри Уайлд; старший офицер «Титаника». Фактически, его можно было бы назвать виновником крушения, если бы не ряд неизвестных обстоятельств.
Данный сюжет — не вымысел.
По сей день достоверно неизвестно, кто распорядился запереть Третий класс!
Данный сюжет — не вымысел. Карл Торстен Скуг смог добраться до шлюпочной палубы, но погиб только потому, что его не захотели подсадить в шлюпку ввиду «не того класса».
Исторический момент; Михаил Жадовский должен был доставить документацию «Титаника» в Нью-Йорк. Передав документацию матросу командовавшему в шлюпке, Жадовский уступил своё место неизвестной пассажирке с детьми.
Сюжет, описанный тут — полностью исторический! Это была последняя шлюпка, после спуска которой Мёрдок отдал команду «Каждый сам за себя!».
Корма «Титаника» во время погружения начала вращаться и разваливаться, выбрасывая из себя всё. Это спасло жизнь некоторым выжившим пассажирам и членам команды, которые не ушли на дно, а были выброшены на поверхность.
Артур Ростон; капитан парохода «Карпатия», единственного парохода прибывшего на помощь «Титанику».
Оскар Грузенберг; известный в 1912 году адвокат, правозащитник. Занимался защитой евреев пострадавших во время погромов, людей необоснованно обвиняемых в преступлениях. Часто работал безвозмездно. Достоверно неизвестно, занимался ли он вопросами защиты прав пострадавших пассажиров «Титаника», но скорее всего — да.
Джокер, прюшун; уголовный жаргон в США.
Раввин Афтаназ; историческое лицо. В 1912 году такой раввин действительно был в Бруклине.
Брит-Мила; обряд обрезания младенцев на 8-й день от рождения, в иудаизме.
Цолкин – священный лунный год по календарю майя, длившийся 160 дней. Хааб – солнечный год, длившийся привычные нам 365–366 дней. Бактун – малый цикл календаря майя, длившийся чуть более 394 лет. Автор придерживается точки зрения, согласно которой и календарь, и основы цивилизации майя были позаимствованы ими у ольмеков, или даже вообще ольмекская культура создавалась непосредственными предками майя.
Балам-Акаб («Ягуар Ночи»), Балам-Кице («Улыбающийся Ягуар»), Маукута («Славный именем») и Ики-Балам («Ягуар Луны»). Согласно эпосу «Пополь-Вух», великие предки майя, которые «были одарены мудростью; они видели и вблизи, и вдали, и продолжали видеть и узнавать все, что происходит в мире».
Кими – обозначение планеты Марс в астрономии майя.
Жаргонное название дореволюционной купюры в 500 рублей с портретом Петра I.
Opium master (
Начальник мастеров – титул верховного жреца в Древнем Египте. Есть основания подозревать опосредованную связь с масонской степенью Великого Мастера.
Таршиш (финик), он же Тартесс (лат. Tartessus, исп. Tartessos) – древний город, существовавший в Южной Испании в 1-м тысячелетии до н. э. – центр богатой и своеобразной культуры невыясненного происхождения. Сведений об истории города сохранилось немного, точно неизвестно даже его месторасположение.
Экеуша – грек (
Ашшуры – ассирийцы (
Баб-Илу – Вавилон.
Зверь Себека – крокодил.
Икра белуги-альбиноса – высший сорт черной икры.
«Бургундия» («Ла Бургонь») – французский пассажирский лайнер, столкнувшийся в тумане с барком «Кромартишир» и затонувший в 1898 году. Погибли 563 человека, причем многие – в драках из-за мест в шлюпках.
К теме катастрофы «Ла Бургонь» газеты возвращались еще много лет, пока крушение «Титаника» ее не затмило.
Барабас, он же Бар-Аббас, – в Испании и Магрибе так одно время называли Дьявола. Происходит от «Бар Абба» – «Сын (Бога) Отца». Имя его часто употреблялось чернокнижниками и проникло в фольклор, откуда и попало в сказку о Буратино (в ранних вариантах главный злодей не просто кукольник, а еще и могучий колдун).
Нан-Мадол – развалины доисторического города на искусственном архипелаге Понапе в Микронезии – порядка 92 островов, связанных системой искусственных каналов.
Археологи обычно относят его к 1200–1500 гг. н. э., но в его отношении намного больше вопросов, нежели ответов и максимум, что имеют ученые, это догадки той или иной степени правдоподобности. Издавна привлекает внимание как разного рода оккультистов и конспирологов, считающих его постройкой древней «допотопной» цивилизации, так и писателей-фантастов – от Лавкрафта до Дж. Роллинза. На описываемое время (1910-е гг.) широкой публике совершенно неизвестен.
Таранис – кельтский бог грома и неба. Луг – бог жизни и плодородия, очень почитался кельтами.
Гениохи – древнее кавказское племя, предки абхазов и черкесов.
Блатеркаин – скупщик краденого (дореволюционный воровской жаргон).
Пекинес Сунь Ятсен принадлежал семье Генри Харпера, медиа-магната, 48 лет, путешествовавшего на лайнере вместе с женой Майрой Харпер. Он стал одной из трех собак, спасшихся с «Титаника».
Учащийся Горного института (ныне РГГА) в Санкт-Петербурге.
Кавуз (
Дунгур – шаманский бубен.
Мангусы – в монгольской мифологии звероподобные огромные чудовища, живущие на краю земли в труднодоступных местах, слуги бога смерти.
Артиллерийский тягач-паромобиль, изредка применявшийся в европейских армиях до Первой мировой войны.
Бедовая Джейн (Марта Джейн Каннари Берк) – американская авантюристка второй половины XIX в., жившая на Диком Западе. Была первой женщиной, служившей в армии США – разведчицей (скаутом) в Форт-Рассел.
Анна (Энни) Оукли (1860–1926) – американская циркачка-стрелок, в шоу «Буффало Билла» прославившаяся своей меткостью, – один из символов суффражизма и борьбы за права женщин в XIX – начале ХХ вв.
Выступала за право женщин на службу в армии, обучила владению оружием более 15 000 женщин.
Северо-Американские соединенные штаты – принятое в русском языке до 40-х гг. ХХ в. название США.
Подлинная деталь биографии Уильяма Стеда.
Диббук (иврит – прилепившийся) – злой дух в еврейском фольклоре.
Джек Гриффит – настоящее имя знаменитого писателя Джека Лондона. В годы Русско-японской войны был корреспондентом ряда американских газет на театре военных действий.
Капитан III ранга во флоте императорской Японии.
Подобные упоминания зафиксированы в этнографических отчетах еще второй половины XIX века.
Абасы – в якутской мифологии злые духи.
Калгама (Калу Калдяма, Кагдяму) – в мифологии некоторых северных народов дух – хозяин гор – заросшие шерстью великаны с остроконечной головой. Живут племенами в отдаленных пещерах в горах. Иногда они спускаются с гор и похищают людей. Стоит отметить, что описания этого духа в мифах отчасти совпадает с описаниями «снежного человека».
Черт (
Вопреки общераспространенному мнению, баритсу – это не выдумка Конан Дойла, а реальное английское боевое искусство (ныне почти забытое), разработанное в конце XIX века британским инженером Эдвардом Бартон-Райтом, долгое время жившим в Японии и взявшим за основу джиу-джитсу стиля Кодокан.
Здесь и далее – французская нецензурная брань.
Инайят Хан (1887–1927) – суфий и видный авторитет этого религиозного ордена. Потомок последнего мусульманского правителя Южной Индии. Царская семья пригласила его по совету Григория Распутина. Николай II надеялся с его помощью вылечить наследника от гемофилии. Любопытно, что он с семьей жил в Московском Кремле – довольно странное место для индийского принца-мусульманина.
Подлинный случай из жизни угольного магната Генри Кляйна.
Потанцуем? (
Крыса! (
Нет! Нет! (
Stella Maris (
Юная особа весьма необычной внешности – темнокожая блондинка (описание ее вызвало у автора ассоциацию с внешностью темных эльфов), одетая в скромную одежду и при этом дорогое белье, и в самом деле была среди пассажиров лайнера – ее тело было поднято из воды после гибели корабля в числе прочих утоплеников. Кто она и какая загадка с ней связана, осталось неведомым.
Апостиль – международная стандартизированная форма удостоверения законности документа для предъявления на территории иностранного государства.
Elevated Railway, надземная железная дорога.
Valor (
Акт об исключении китайцев (1882–1943 годы) — особый закон конгресса США, изданный 6 мая 1882 года в ответ на массовую иммиграцию китайцев на запад страны.
Merry (
Шотландская дорога — коридор по левому борту на палубе Е. Такое странное название было дано в честь одной из главных дорог Северного Ливерпуля, которая проходила вдоль доков. Это был район рабочего класса.
Примерно метр и семьдесят три сантиметра.
Fine (
Иезавель — жена израильского царя Ахава (IX век до нашей эры), мать царей Охозии и Иорама, а также, согласно популярной литературе, иудейской царицы-консорта Гофолии. Имя Иезавели стало нарицательным для порочных женщин — гордых, властолюбивых и тщеславных, богоотступниц.
Haute (
Голубая лента Атлантики — переходящий приз, присуждаемый океанским лайнерам за рекорд скорости при пересечении Северной Атлантики.
Собирательное название для различного вида дощатых плоскодонных лодок, плавающих недалеко от берега и по рекам Малайзии, Индии и Японии.
Друза (
Суар
Джон Джекоб Астор, миллионер, член богатейшей американской семьи, наряду с Рокфеллерами и Вандербильгами, представлявшей американскую буржуазную аристократию XIX — начала XX веков. — Здесь и далее примечания переводчика.
274 м (ярд = 0,91 м)
322,55 м (фут = 0,3048 м)
Участницы движения за равноправие женщин (в Англии), особенно за предоставление им избирательных прав. Считали возможным вести борьбу, применяя радикальные акции.
Презрение, отторжение или неприятне когою со стороны общества.
Радиограмма
Азартная карточная игра.
Традиционный британский ароматный напиток на основе крепкого спиртного и пряностей.
22,86 м.
Упрёк, выговор.
Классическая британская выпечка.
В готической архитектуре: каменный или металлический выпуск водосточного жёлоба. Гаргульи на храмах не только служат водостоком, но и несут глубокий символический смысл, в том числе олицетворяют некоторые из семи смертных грехов.
Лицо, нарушающее забастовку, стачку (работает, а не бастует).
Привет! (фр.).
Вот так (фр.).
Яйца готовы (фр.).
Не так ли? (фр.).
дела (фр.).
Встреча наедине (фр.).
Лживые задницы (фр.).
Дерьмо (фр.).
Хорошо (фр.).
Беды (фр.).
Начало полноценных отношений между супругами.
Истина в вине (лат.).
СКП (судно Королевской почты) – префикс, принятый в Великобритании в 1840 году для обозначения судов, заключивших договор с Британской королевской почтой.
«Воронье гнездо», или марс, – площадка (корзина) на мачте, в которой сидит наблюдатель. Он смотрит вперёд и сообщает капитану обо всём, что видит.
Травить помалу – морское выражение, означает спустить на воду шлюпку.
Около 4 км.
Черт побери! (ит.)
Привилегированная школа для мальчиков.
Ежегодные скачки в Великобритании.
«Bugatti Royale Type 41» в 1927 г. признана самой дорогой машиной в мире. Выпущено всего 6 экземпляров.
Обезьяна (англ.).
Королевский, или «язык королевы», — то есть классический английский язык (англ.).
Модные ночные клубы в Лондоне.
Респектабельный отель в Лондоне.
Блюдо из утиной печени.
Реактивный семиместный самолет.
Известный британский банк.
Парк в центре Лондона.
Международный радиотелеграфный сигнал бедствия, действовавший в начале XX в. (впоследствии — SOS).
Позывные «Титаника».
Продвижение, содействие в создании имиджа (англ.).
Veuve Clicquot» — «Вдова Клико».
Высшая боевая награда США.
Стив проявляет недюжинное владение русским языком не просто цитируя, но перефразируя Пушкина.
Министерство обороны России находится на Фрунзенской набережной Москвы.
Из кинокомедии «Здравствуйте, я ваша тетя!».
«Терек воет, дик и злобен, меж утесов и громад…» М. Лермонтов. «Терек».
Овсяная каша (англ.).
Престижные районы Лондона.
Даунширский дом (англ.).
Хватит! (ит.)
По общепринятой классификации — соответственно апартаменты и королевские апартаменты.
Чудесно! (англ.)
Военная контрразведка Великобритании.
Злачный район Лондона.
Покровитель, агент (англ.).
Сверхзвуковой пассажирский самолет.
Соль и перец (ит.).
Крепкий коктейль с кубинским ромом.
Байрон. Поэма «Шильонский узник».
Достоевским, Набоковым, Хемингуэем и др.
Могу я вам помочь? (фр.)
Могу я вам помочь? (англ.)
Добрый вечер, синьор! (ит.)
Столик для синьора… (ит.)
Не жалею ни о чем (фр.).
Падает снег (фр.).
Евангелие от Матфея. 6.24.
Модный ночной клуб в Голливуде.
Знаменитое парижское кабаре.
Шикарная дискотека в Лос-Анджелесе.
Стиль английской мебели середины XVIII века.
Кто рискует, побеждает! (англ.)
Special Air Services.
Игра слов: «Marlboro» и «Winston» — конкурирующие марки сигарет.
Все места заняты, мэм. Извините (англ.).
Крупнейший нефтехимический комплекс Великобритании.
Фешенебельный отель в Лондоне.
птенчик (фр.).
Сеть магазинов дешевой одежды в Европе и Великобритании.
Разойтись! — команда рефери на ринге (англ.).
Не понимаю по-русски (англ.).
Сентиментальный английский обычай — положив свадебный торт под подушку, можно увидеть во сне своего суженого.
«Фольксваген-жук» — наиболее массовая, «народная» марка автомобиля.
По Фаренгейту.
Роман Ф. Саган «Немного солнца в холодной воде».
Церковный гимн, предположительно исполнявшийся на тонущем «Титанике».
«Ближе к тебе, о Господи».