В качестве посредников при переговорах с испанцами Швеция выбрала французов, но тщетно. Только в июне 1784 года, во время посещения Парижа Густавом III, шведам удалось наконец «подсечь рыбку». Еще до этого визита Густав III, став союзником Франции, уже получил от французов некоторую экономическую помощь. Сейчас ему удалось добиться новых субсидий в шесть миллионов золотых франков, которые он собирался использовать для нападения на Россию в 1788 году[7], а также фактически заполучить в Вест-Индии один маленький остров (Сен-Бартельми. — Е. Г.) взамен предоставления французам особых привилегий в пользовании портом западного побережья Швеции — Гётеборгом.

Так остров Сен-Бартельми стал шведской колонией. Возможно, французы остались довольны подобной сделкой: ведь площадь островка не более 24 квадратных километров и расположен он вдалеке от основных коммуникаций. Тем не менее Густав III был весьма удовлетворен. Он объявил остров свободным портом с очень выгодными условиями для всех прибывающих на него купцов. У естественной гавани был построен маленький городок под названием Густавия, и вскоре на Сен-Барте (так этот остров называется в повседневном обиходе) расцвела торговая жизнь, и прежде всего работорговля.

В XIX веке эта шведская колония имела довольно большое значение прежде всего в качестве нейтрального свободною порта. Например, ее как перевалочный пункт использовали британские колонии при торговле с французскими колониями в самый напряженный период наполеоновских войн. И здесь же они могли совершать сделки с Соединенными Штатами Америки, в то время как между этим бывшим британским владением и Великобританией продолжалась война. На этих сделках наживался и король Швеции Густав IV Адольф, как главный партнер шведской Вест-Индской компании.

Но позже настали «плохие времена». Наступил мир, и богатые купцы, наживавшиеся на благоприятных возможностях нейтрального свободного порта, где они вели контрабандную торговлю, разъехались в разные стороны. И теперь, вместо того чтобы давать прибыль, Сен-Барт начал высасывать деньги из шведской казны. В конце концов шведскому королю и риксдагу надоело выплачивать зарплату шведским служащим в этой маленькой колонии. Начались переговоры с Францией, целью которых было отделаться от острова, и в 1878 году он был возвращен своей первоначальной метрополии.

Теперь на Сен-Барте среди 2300 его жителей не встретишь уже больше потомков шведов. Одни из них давно покинули остров, другие вымерли. Основная часть населения — это говорящие по-французски рыбаки и мелкие землевладельцы, праотцы которых жили на острове с XVII века, когда Сен-Барт был колонизован французами, пришедшими сюда с лежащего поблизости Сент-Кристофера. Остальные жители — это в основном негры, в большинстве случаев перебравшиеся сюда позднее с ближайших британских островов и говорящие по-английски.

Но маленький город Густавия все еще существует. Он окружен небольшими фортами с типично шведскими названиями — Форт Густав III, Форт Карл и Форт Оскар. В городе встречаются здания из кирпича, привезенного сюда в качестве балласта на шведских судах. На кладбищах можно встретить надгробные камни с именами шведских губернаторов и других шведов.

Несмотря на то что Сен-Барт является сейчас одной из коммун «заморского департамента» Франции[8], и сегодня еще остается в силе старое предписание Густава III о предоставлении острову прав свободного порта. Сюда устремляется множество контрабандистов, и прежде всего с британских островов. Они скупают здесь не облагаемые налогом коньяк, ром, виски и сигареты. Подобного рода торговля — основной источник доходов острова.

Поездка, о которой я рассказываю в этой книге, начинается именно с Сен-Барта. Оттуда я отправился на юг, к «забытым островам» — многочисленным Гренадинам, родине большинства контрабандистов, с которыми я познакомился в Густавии. Мне совсем не стыдно сказать, что они входят в число моих добрых друзей в этой части света. Несмотря на столь странную профессию этих людей, в них нет ничего преступного или неприятного. Это обычные честные и трудолюбивые отцы семейств, зарабатывающие на содержание своих жен и детей, совершая плавания между островами на маленьких шхунах. В основном они доставляют легальные грузы. А то, что наряду с этим перевозятся контрабандные напитки и сигареты, в островном мирке не считается преступлением, поскольку здешнее понятие о морали, сложившееся еще со времен морских разбоев и работорговли, совершенно иное, нежели то, к которому мы привыкли в Европе.

По пути к Гренадинам я останавливался на нескольких британских островах, которые посещал уже ранее. В конце путешествия я немного задержался на французских островах Гваделупе и Мартинике, на которых также уже бывал, а оттуда вернулся в Европу.

Так как по профессии я, собственно, зоолог, то можно было бы ожидать, что эта книга будет посвящена главным образом природе и животному миру и в меньшей степени людям и условиям их жизни. Но во время трех моих поездок в этот удивительно разнообразный мир мне пришлось несколько отойти от своих профессиональных интересов: вначале я убедился, что для объяснения изменений в природе необходимо вникнуть в обусловившие их исторические причины. Затем для писателя с социалистическими взглядами, каким я являюсь, оказалось естественным перейти к попытке описания актуальных современных проблем, например тех преследований, каким подвергся мой друг Розан Жирар, один из руководителей коммунистического движения на Гваделупе, со стороны французских властей.

Сейчас, когда я пишу это введение, в шведских газетах рассказывается о волнениях на французских островах. В одном из сообщений говорится: «Один школьник убит и около 400 взрослых ранено во время ужасных столкновений на Мартинике в связи с посещением этого острова главой французского министерства заморских территорий Пьером Мессмером. Столкновения между полицией и сторонниками независимости Мартиники произошли во время речи Мессмера в Генеральном совете в столице острова Фор-де-Франсе».

Подобные случаи не редкость во французских «заморских департаментах», где местное население, называющееся французскими гражданами, до сих пор не получило равенства в правах с французами в самой Франции. Возможно, англичане в этом случае поступили несколько дальновиднее, позволив своим владениям стать самостоятельными государствами (Ямайка, Тринидад — Тобаго и Барбадос) или «ассоциированными с Великобританией». К последней категории относятся бывшие колонии Гренада, Сент-Винсент, Сент-Люсия, Доминика, Антигуа и Сент-Киттс[9] — Невис.

Правда, в экономическом и политическом отношении они до сих пор остаются зависимыми от Великобритании. Но здесь по крайней мере есть иллюзия свободы, поскольку они могут сами решать свои внутренние дела, а кроме того, обладают хотя бы формальным правом изменить свою конституцию и объявить себя полностью независимыми или присоединиться к другим политическим образованиям[10].

Однако сейчас на Малых Антилах, и прежде всего на французских островах, политическое самосознание населения с каждым днем все возрастает. На британских же островах, жители которых вместе с образованием получают и английское воспитание, все еще, например, почти ничего не знают о Кубе и ее жизни. К тому же по мере ухода англичан здесь увеличивается американское влияние, как политическое, так и экономическое.

Но и в бывших британских колониях может случиться все что угодно. В качестве курьезного примера этому можно привести тот факт, что уже после выхода настоящей книги в Швеции крохотный остров с восьмитысячным населением — Ангилья (ранее составлявший единое целое с Сент-Киттс — Невис) — уже успел поднять восстание, изгнать всех служивших здесь полицейских с Сент-Киттса, захватить единственное на острове здание полицейского управления и завоевать самостоятельность собственными силами…[11]

И меня нисколько не удивит, если в ближайшие годы многие острова последуют этому примеру. Так, в колонии-лилипуте Сен-Бартельми уже сейчас большая часть населения не очень-то подчиняется Гваделупе… Все это, разумеется, чрезвычайно усложняет мою задачу рассказать об условиях жизни на Малых Антилах. Вот почему я, насколько это было возможно, избегал давать какие-либо прогнозы на будущее и, как правило, довольствовался тем, что описывал острова такими, какими они представали взгляду путешественника, а их жителей лишь как дружелюбных и гостеприимных хозяев.

Мне особенно радостно, что на этот раз я сумел добраться до «забытых островов», где потомки африканских рабов получили возможность в основном самостоятельно обеспечивать себя всем необходимым после отмены рабства в британских колониях в 30-е годы XIX века и где население поэтому в большей степени, чем в других местах Вест-Индии (возможно, кроме Гаити), сумело сохранить свои африканские традиции. Собственно говоря, уже в первую свою поездку в Вест-Индию я собирался с Гренады сделать крюк и добраться до самого большого острова Гренадин — Карриаку. Но меня отговорили, сказав, что там нечего смотреть. Да к тому же до Карриаку трудно добраться и еще сложнее оттуда выбраться. Стыдно признаться, но я поддался в тот раз уговорам, и поэтому мне не удалось рассказать о Гренадинах в своей первой книге о Вест-Индии — «Острова среди ветров», вышедшей в русском переводе в 1967 году.

Но позднее, когда я познакомился со специальной научной литературой о Гренадинах, я понял, что много потерял, и решил во что бы то ни стало восполнить пробелы в моих знаниях о Вест-Индии. К тому же опыт путешественника научил меня не принимать на веру то, что жители одного острова говорят о другом. Малые Антилы издавна столь изолированы друг от друга, что их население очень мало осведомлено даже о соседних островах. В этом островном мире ходит так много диких слухов и россказней и они так замысловато переплетены с действительностью, что легковерные писатели легко могут сбиться на пересказ самых невероятных небылиц.

«Противоядием» всему этому должен быть в первую очередь тщательный контроль всех фактов, причем даже при обращении к специальной литературе необходима проверка данных одного источника данными других. Я попытался сделать все от меня зависящее, чтобы избежать «ловушки». И если я, несмотря на все предосторожности, сделал какие-либо ошибки, то утешаю себя тем, что среди сотен английских, французских, американских и других книг, которые я прочел о Вест-Индии, мне не удалось найти ни одной, полностью лишенной домыслов или тех или иных искажений. Так, например, поскольку Сен-Бартельми принадлежал Швеции, целый ряд писателей утверждает, что основная часть населения этого острова происходит от шведов, а один англичанин констатирует, что это «ясно видно по белой коже и голубым глазам островитян». На самом же деле в их внешнем облике сохранились черты их предков — выходцев из Нормандии (Северной Франции). Шведской эмиграции туда никогда не было. До того, как остров стал шведской колонией, он был населен французскими земледельцами; из Швеции же позже приехала сюда лишь крошечная горстка купцов, солдат и чиновников, несших административную службу в маленьком свободном порту, созданном Густавом III на радость всем контрабандистам…

После месячного пребывания на Сен-Бартельми я решил продолжить путешествие вдоль цепи Малых Антил на одной из небольших шхун, служащих основным средством передвижения между островами Вест-Индии. Выбор был большой: шхуны почти ежедневно заходят на этот остров, который по предписанию шведского короля начиная с 1785 года стал свободным портом (ведь еще и сегодня на радость легальным посетителям и контрабандистам всех мастей здесь самые дешевые цены на всем архипелаге)[12]. Правда, судам, груженным на Сен-Бартельми лишь ромом и виски, по прибытии в порт назначения приходится иногда прибегать к «известной осторожности», к тому же не все они заходят на Гренадины. Это, естественно, ограничивало мои возможности. Поэтому мне пришлось предварительно договориться с Эдди Кингом, владельцем шхуны «Раби С»; он часто заходит на Сен-Барт. Сейчас он намеревался дойти до самого острова Сент-Люсия. Путешествовать с ним было бы тем более интересно, что сам он родом с островка Кануан — одного из тех «забытых островов», что представляли основную цель моей поездки.

Жаль только, что вначале Эдди должен был зайти по делам на Пуэрто-Рико. Мне следовало подождать его в Густавии. Но уже вскоре стало ясно, что он запаздывает. Дни превращались в недели, а «Раби С» все не появлялся, хотя Эдди и принес соответствующую жертву духам перед отплытием. Мы просто выпили по рюмке коньяку, а затем он торжественно плеснул его на палубу и залил водой. Тогда он ничего, правда, не объяснил: здесь об этом не говорят. Но для меня этот обычай был не новым.

Ром и другие крепкие напитки островитяне обычно жертвуют — духам, влияющим якобы на судьбу людей. А так как духи подобно людям после «горького глотка» хотят прополоскать горло, то добавляется еще порция воды. Это называется wet the deck или wet the ground, то есть «смочить палубу» или «смочить землю».

Впоследствии на Гренадинах, далеко в стороне от проторенной туристами дороги, я часто наблюдал подобное.

А пока я бродил по Густавии и ждал. Очевидно, планы «владык моря» расходились с моими. Поэтому вскоре, когда в Густавию зашел на своем шлюпе «Чалленор» другой мой знакомый — Гарфилд Мак-Лоуренс с острова Карриаку, — я поинтересовался, куда он держит путь. Оказалось, сначала на Ангилью за солью, потом с заходом в Сент-Кристофер и Доминику к Сент-Люсии и Барбадосу. Если я хочу проделать с ним весь этот путь, то он по пути из Ангильи снова зайдет в Густавию и захватит меня на Сент-Киттс.

На том и порешили. «Чалленор» вернулся с Ангильи раньше, чем «Раби С» из Пуэрто-Рико. И на следующий день после этого мы отправились в путь с солью и пустыми бочками для будущего контрабандного рома с Барбадоса, который скупают оптовики, торгующие спиртными напитками в свободной гавани Густавии. На этот раз контрабандный товар не представлял большой опасности; ведь под капитанской койкой была лишь дюжина ящиков виски, определенно предназначенная для его родного Карриаку, куда никакие напитки, кроме безалкогольных да соков, легальным путем практически не попадают.

Погода стояла прекрасная. Как всегда в этих местах, сияло солнце, и перед нашим взором открывался превосходный вид на окружающие острова. Как только мы отошли от рейда Густавии, один из моряков бросил за борт сачок, прикрепленный к длинной стальной проволоке. Прошло совсем немного времени, и у него «клюнуло»: более чем метровая золотая макрель уже билась о палубу; именно таким способом небольшие суда частенько обеспечивают себя продовольствием.

Вечером к ужину была подана эта рыба с кусочками несладкого кекса и «чаем», к моему удивлению, имевшим некоторый привкус шоколада. Оказалось, что это был шоколадный чай — напиток, в Европе почти неизвестный, приготовляемый из шелухи бобов какао. Но я не раскаивался, что не прислушался к советам своих друзей с Сен-Барта, которые рекомендовали мне захватить с собой мешок с едой. Совет этот я воспринял как шутку. Мне хотелось испробовать в полной мере жизнь моряка на борту маленькой вест-индской шхуны.

«Чалленор» не был быстроходным судном. И когда в сумерках около семи часов вечера мы стали на рейд у столицы Сент-Кристофера — Бастера, таможенники и паспортные контролеры уже закончили свою деятельность и разошлись по домам. Для меня это было, конечно, не совсем удобно. Но горе тому, кто не принимает обычаев тех мест, куда попадает. Пришлось остаться на борту, распить несколько бутылок виски с капитаном и командой и ждать утра на узкой койке с матрасом, бесспорно, знавшим когда-то лучшие дни.

Поспать как следует не удалось. Всю ночь вокруг меня копошились тараканы, хотя добрый Мак-Лоуренс недавно посыпал все вокруг ядовитым порошком. Эти чертовы бестии не восприимчивы ни к ДДТ, ни к диедрилу.

Рано утром на «Чалленор» прибыл санитар с сильно действующим ядом против насекомых-паразитов. Правда, боролся он не с тараканами, а с москитами, которые могли проникнуть на не зараженный тропической лихорадкой Сент-Кристофер. После того как цистерны для воды и все углы были продизенфицированы, мы смогли наконец сойти на берег, и я вновь увидел остров, где в 1962 году провел около недели по пути домой.

Сент-Киттс, или Сент-Кристофер, как этот остров называется в более торжественных случаях, — красивый уголок Вест-Индии. В центре его современная, хорошо оборудованная сахарная фабрика, заменившая мелкие предприятия, стоявшие ранее на каждой плантации. Остров опоясан железной дорогой; она-то и доставляет к фабрике сахарный тростник. В маленькой столице острова явно преобладает английский дух, хотя название у нее французское: Бастер. Этот город как бы погружен в летаргический сон.

Уже издавна экономическое состояние острова полностью зависит от урожая сахарного тростника, а эта зависимость опасна. Последние годы были намного засушливее, чем предыдущие. Производство сахара падает, и финансовое положение острова ухудшается. И лишь большие роскошные здания напоминают о том, что Бастер знавал лучшие дни. Любители старинной литературы о Вест-Индии найдут в городской Публичной библиотеке настоящий клад. В специальном шкафу одной из комнат хранится множество книг старых французских и английских путешественников.

Там мне удалось пополнить свои знания еще об одном важном моменте из истории Сент-Киттса. А потом вместе с шофером такси, знакомым мне еще по первой поездке, я отправился к самому замечательному историческому памятнику острова — к крепости на горе Бримстон-Хилл, находящейся в пятнадцати километрах от Бастера. В XVIII веке, во время бесконечных войн между Англией и Францией, это укрепление имело очень важное значение и получило название вест-индского Гибралтара. Теперь это название иногда применяется по отношению ко всему Сент-Киттсу.

Колумб открыл этот остров еще в 1493 году, во время своего второго плавания, и дал ему название в честь святого Христофора. Но у испанцев были тогда дела поважнее колонизации Малых Антил. К тому же на этих островах жили куда более воинственные индейцы, чем на Пуэрто-Рико, Эспаньоле (Гаити), Кубе и Ямайке. Целый ряд Малых Антил оставался во владении индейцев карибов до тех пор, пока французы и англичане не начали конкурировать с испанцами в борьбе за господство на Карибском море.

Считается, что первым островом, на который заявила претензии Англия, был Барбадос. Но до февраля 1627 года ни один английский переселенец туда не попал. А за четыре года до этого первые английские и французские переселенцы осели на Сент-Киттсе. Английская колония была основана там неким Томасом Уорнером, а французская — нормандским дворянином Пьером Белэ д’Эснамбюком, с которым приехали многие французские эмигранты. Среди переселенцев были люди самых различных распространенных тогда профессий. Перчаточники и кузнецы, моряки и судостроители, сапожники и портные с первыми же судами прибыли на остров Лиамуига. или на «Плодородный остров» (как индейцы карибы называли Сент-Киттс), в надежде стать землевладельцами.

По всей вероятности, на острове к этому времени уже было много культурных растений. Один из переселенцев, прибывших с экспедицией Уорнера, писал, что на Сент-Киттсе растут «и маис, и ананасы, и бананы, и перец, который острее и лучше привозимого из Ост-Индии». Совершенно определенно, он имел в виду один из видов стручкового перца из семейства пасленовых Capsicum frutescens родом из тропиков Нового Света.

Он же сообщал о том. что на Сент-Киттсе культивировались два сорта хлопчатника, очевидно, сейчас известных под названиями «Мари Галант» и «Си айленд коттон». Кроме того, индейцы выращивали огурцы, арбузы, салат и даже сахарный тростник. Последнее особенно интересно: ведь сахарный тростник, как известно, был ввезен в Вест-Индию испанцами скорее всего с Канарских островов. Таким образом, можно предположить, что сахарный тростник распространился на карибские острова с островов, находящихся во владении испанцев.

В первые годы отношения между переселенцами, а также между европейцами и индейцами карибами были хорошими. Последние не раз спасали пришельцев от голода. Но эти мирные отношения длились недолго, главным образом по вине европейцев. Уже в 1627 году англичане и французы сговорились «очистить» остров от индейцев.

Ссылаясь на то, что индейцы якобы замышляют «предательство», белые пришельцы начали дикую резню. Оставшиеся в живых индейцы бежали главным образом на юг, на те острова, где их соплеменники были сильнее. Оттуда они предпринимали рейды в самых различных направлениях, в том числе и на принадлежавший им ранее Лиамуига, но вернуть его им так и не удалось.

Испанцев все больше раздражала растущая конкуренция со стороны других европейских стран. В 1629 году испанская армада напала на Сент-Киттс. Шла она из Испании в Бразилию с целью ликвидировать там голландские поселения[13]. В ее составе было 39 судов под командованием дона Фредерико де Толедо. Однако, не дойдя до Бразилии, она направилась на небольшие, близко расположенные друг к другу острова — Сент-Киттс и Невис. Как свидетельствуют источники тех времен, пока испанцы рубили головы французским колонистам, части англичан удалось укрыться в горных лесах. Остальные англичане приняли условия испанцев, потребовавших от них немедленного возвращения в Англию.

Но как только испанский флот покинул остров, англичане и французы вернулись на Сент-Киттс. Они опять «спелись», возделывая табак и хлопчатник, индиго и имбирь и отправляя основную часть урожая в Европу на голландских судах.

Вскоре французы с Сент-Киттса направились дальше и в 1635 году обосновались на таких крупных островах, как Гваделупа и Мартиника, а в 1648 году — на острове Сен-Бартельми. В свою очередь англичане не ограничились захватом острова Невис. Довольно быстро Томаса Уорнера, обосновавшегося на Сент-Киттсе, назначили королевским лейтенантом Сент-Киттса, Невиса, Монтсеррата и Барбадоса. Генерал-губернатор французских Антил также сделал своей резиденцией Сент-Киттс. Таким образом, этот остров превратился в «материнскую колонию» не только английских, но и французских владений в Карибском море.

Сперва англичанами, а потом и французами с Сент-Киттса был колонизован знаменитый остров морских разбойников Тортю, расположенный к северу от Гаити. С этих пор остров Тортю стал надежным убежищем франко-британского союза пиратов «Береговые братья», долгое время досаждавшего испанцам. Одновременно остров служил опорным пунктом французов при захвате ими западной части Гаити, вскоре получившей титул «королевы Антил», носившей его до тех пор, пока во времена французской революции она не отделилась от Франции[14].

Французы и британцы сотрудничали на Сент-Киттсе еще в 1659 году, порой они даже вместе нападали на индейцев карибов других островов, за владение которыми они конкурировали. Но без трений не обходилось, и в 60-х годах XVII века разразился первый открытый конфликт.

К этому времени длинный, узкий Сент-Киттс был разделен таким образом, что середина острова находилась в руках англичан, а оба его конца принадлежали Франции. Когда обе страны начали открытую войну как за колонии в Вест-Индии, так и в Европе, их борьба за Сент-Киттс шла с переменным успехом. Сначала французы захватили английскую территорию и сожгли на ней все плантации. Потом в 1667 году по Бредскому миру они вернули ее англичанам.

Лондонский совет по торговле и плантациям констатировал в это время, что плантации на Сент-Киттсе оказались «настолько разоренными, что те (французы, — Б. Ш.) могли бы и не отдавать их, поскольку теперь целесообразнее и проще было бы начать организацию новой колонии на любом другом необжитом острове».

Но все же англичане возвратили себе Сент-Киттс, правда, лишь для того, чтобы вновь покинуть его в 1689 году. Однако уже годом позже роли снова переменились, и остров оставался во власти англичан в течение семи лет — до Рисвикского мира в 1697 году, когда французы получили свои владения обратно. Правда, в 1702 году они вновь были изгнаны оттуда. На этот раз им уже не удалось вернуть себе остров, а в 1713 году Франция официально уступила Англии свои части Сент-Киттса по Утрехтскому договору[15].

Во время всех этих пертурбаций многие французы предпочли перебраться на Сен-Бартельми и другие французские острова.

Колониальные распри отразились и на фауне Сент-Киттса. В XVII веке французы ввезли сюда из Западной Африки вместе с рабами для своих плантаций множество маленьких зеленых мартышек в надежде приручить их. Так по крайней мере свидетельствуют ранние французские источники. Во время войн часть мартышек сбежала от своих хозяев на волю. В горах Сент-Киттса, покрытых дождевым лесом, они нашли крайне благоприятные условия для жизни. Мартышки быстро расплодились, и со временем их полчища превратились в настоящее национальное бедствие. За их отлов даже стали выплачивать специальные премии. О хитрости зеленых мартышек, истребляющих птиц и пробирающихся в сады и огороды за фруктами и овощами, в народе сложено множество легенд, в которых они отнюдь не объявляются «святыми» в отличие от своих сородичей — обезьян европейского Гибралтара.

Утверждают даже, что эти мартышки появляются в крепости на горе Бримстон-Хилл. Но когда я осматривал этот вест-индский Гибралтар, кроме птиц мне встретилось лишь несколько худосочных коров, мирно пасшихся среди стен и бастионов крепости. Правда, мартышки в здешних местах по опыту знают, как важно подальше держаться от людей. Да и нечего им делать на выжженной солнцем горе Бримстон-Хилл. Там в противоположность европейскому Гибралтару этим животным абсолютно нечем питаться. Несколько лет назад двое плантаторов пригласили меня в горный лесной массив на поиски обезьян. Но нам удалось обнаружить лишь их следы — сломанные обгрызанные побеги капустной пальмы.

Крепость Бримстон-Хилл начала играть важную роль в жизни острова еще на рубеже XVII и XVIII веков. В дальнейшем она стала считаться самым надежным опорным пунктом Англии на Малых Антилах. Но крепость не была неприступной. Это стало очевидным в январе 1782 года, когда на Сент-Киттс высадилось восьмитысячное французское войско под командованием адмирала де Грасса. Флот был высажен с целью нападения на Барбадос.

Высадка войск прошла не без неприятностей. Многие французские суда, груженные тяжелыми орудиями, сели на мель или затонули у берегов. Однако защитники острова были застигнуты врасплох и поспешно отступили на Бримстон-Хилл. Французы обнаружили в крепости восемь бронзовых пушек с 6 тысячами снарядов и две бронзовые мортиры с 15 тысячами гранат — все это гарнизон крепости бросил при поспешном бегстве.

Правда, гарнизон состоял всего из 950 человек, а белое население Сент-Киттса фактически придерживалось «нейтралитета»: белые колонисты Сент-Киттса, несмотря на свое английское происхождение, симпатизировали мятежным колониям, за несколько лет до этого провозгласившим себя Северо-Американскими Соединенными Штатами, где освободительная война еще не закончилась[16].

К тому же население Сент-Киттса было раздражено разбойным нападением британского флота на соседний голландский остров Синт-Эстатиус: ведь многие колонисты вложили свои капиталы в торговлю на этом острове, исключительно важном как открытый порт.

До Синт-Эстатиуса, или Статна, сейчас легче всего добраться местным самолетом, например, с Сент-Киттса или с Сен-Бартель-ми. В 1962 году мне потребовалось лишь четверть часа, чтобы перелететь с Сент-Киттса на маленький Статна. В тот раз меня в основном интересовал дождевой лес на вершине потухшего вулкана Куилл. Но не менее интересной оказалась и прогулка по руинам и кладбищу бывшего торгового центра, в свое время разрушенного Родни[17].

Вдоль побережья здесь виднеются остатки длинных торговых рядов. Море до сих пор приносит к берегам острова бисер с затонувшего грузового судна времен работорговли.

Сейчас на острове Статна, площадь которого около восемнадцати квадратных километров, не более тысячи жителей. Но величина разрушенных кварталов и кладбища явно свидетельствуют о справедливости утверждений голландских источников, согласно которым численность населения этого острова в XVIII веке доходила до 30 тысяч.

Остров, по-видимому, оправдывал тогда данное ему прозвище «Золотая скала». Но это отнюдь не было связано с его природными богатствами. Правда, в те времена на землях Статна выращивали сахарный тростник, а сейчас, как и на Сен-Бартельми, здесь растут лишь кактусы и терновник. В кратере вулкана в дождевых лесах можно увидеть деревья какао, свидетельствующие о том, что и он некогда возделывался.

Статна в XVII–XVIII веках превратился в богатейшую голландскую колонию Вест-Индии только по той причине, что был свободной гаванью. Благодаря североамериканской освободительной войне ораньестадские купцы заключали блестящие торговые сделки. Блокада англичан против только еще становившихся тогда на ноги Соединенных Штатов не встречала поддержки на Статна. Говорят, что в те времена на рейде Ораньестада стояло иногда до 200 судов. Многие из них отправлялись затем к берегам Северной Америки с военными грузами и другими товарами.

Естественно, британское адмиралтейство выступало с протестами, обвиняя голландских судовладельцев в нарушении международного этикета. Голландия вынуждена была запретить военную контрабанду, однако фактически не прекратила торговли с США. Когда же англичанам стало известно, что голландский губернатор на Статна первым в мире признал новый флаг Соединенных Штатов, поприветствовав с форта Оранье американский военный бриг, чаша их терпения переполнилась. Во всяком случае голландские источники считают, что именно это было причиной репрессивных мер, предпринятых впоследствии Англией в отношении острова.

В 1780 году разразилась война между Англией и Голландией, и, прежде чем сообщение об этом достигло голландских вест-индских колоний, английский флот, возглавляемый Родни, внезапно появился у Синт-Эстатиуса. Голландская флотилия, которой надлежало защищать остров, в это время сопровождала торговые суда. На рейде стояли лишь фрегат и шлюп. Родни предъявил ультиматум, и голландцам пришлось капитулировать.

Возможно, что и в случае активного сопротивления результаты были бы те же. Родни был жестоким человеком. Оказавшись на острове, его люди начали грабить и поджигать дома. Сохранилось место, где еще и сегодня можно увидеть остатки огромного очага, на котором сподвижники Родни уничтожили много ценных пород деревьев (в том числе и розовое дерево) на 400 тысяч гульденов. В общей сложности было разграблено и уничтожено ценностей на много миллионов. Но и это еще не все.

Больше месяца после капитуляции Синт-Эстатиуса Родни продолжал поднимать над фортом Оранье голландский флаг. И многие голландские и другие суда спокойно входили в гавань и бросали якорь. Так обманным путем англичанам удалось захватить не менее 250 судов, груженных ценными товарами.

Среди старинных построек, которых на острове сохранилось очень мало, — резиденция самого британского адмирала. А в целом осмотр Статна — это прогулка среди руин. Вновь выросшие дома — это либо настоящие бараки, либо нарядные деревянные постройки, украшенные резьбой, либо современные частные дома обычной для многих стран архитектуры.

Пожалуй, наибольший интерес среди старинных сооружений острова представляют остатки синагоги. Она напоминает о евреях-сефардах, некогда бежавших с испанских и португальских земель от католического террора и находивших убежище на протестантских островах Вест-Индии. Но сейчас евреев здесь нет. Родни выселил их на Сент-Киттс и Невис, и, кажется, они никогда уже не возвращались на Синт-Эстатиус, хотя французский флот, придя с Мартиники в 1782 году, и освободил этот остров. Это были французские корабли, продолжившие затем свой путь на Сент-Киттс к Бримстон-Хиллу. Во время осады крепости флот де Грасса, состоявший из 29 больших судов, стоял на рейде у Бастера. И вдруг со стороны Антигуа появился английский флот (22 судна и 1000 матросов) под командованием адмирала Сэмуэла Худа. Худ незаметно приблизился к Невису и, обогнув этот остров, пошел прямо на французскую флотилию. Последняя снялась с якоря, и после тридцатиминутного боя англичане, обманув французов, заняли рейд.

Им удалось высадить войска на сушу и овладеть побережьем у залива Фригит. Французским судам пришлось очень туго: даже во флагманский корабль самого де Грасса попало более восьмидесяти снарядов. Считается, что именно этот морской бой предрешил победу англичан в решающей битве у группы островов Ле-Сент. И все же судьба Бримстон-Хилла была предрешена.

После тяжелых артиллерийских боев ее гарнизон капитулировал перед превосходящими сухопутными силами французов. Правда, капитуляция происходила весьма по-джентльменски: когда англичане покидали остров, французы их заверяли в своем уважении к ним. Впрочем, французы подтвердили это заверение на деле, вернув Англии по Версальскому миру[18] Бримстон-Хилл и Сент-Киттс.

Так окончательно утвердились на Сент-Киттсе его владельцы-англичане, хотя французские войска впоследствии, в 1805 году, незадолго до Трафальгарской битвы, пытались совершить еще одно нападение на остров. Правда, с тех пор на Сент-Киттсе многое изменилось.

Уже в XVII веке здесь выросли сахарные плантации и начался ввоз рабов из Африки. Вскоре производство сахара стало важнейшим источником доходов местного населения. Пятьдесят из находившихся здесь плантаций были настолько крупными, что их владельцы могли позволить себе использовать ветряные мельницы для вытяжки сладкого сока из сахарного тростника. На более мелких плантациях это делали с помощью лошадей и быков. Примечательно, что большинство развалин ветряных мельниц находится на наветренной стороне острова, где дуют северо-восточные пассаты.

К концу XVIII века население Сент-Киттса уже составляло четыре тысячи белых и двадцать шесть тысяч негров. Тогда же на соседнем острове Невис у горячего серного источника была построена огромная, напоминающая замок гостиница с бассейном «Бэс хауз хотел». Говорят, что ее строительство обошлось в 40 тысяч фунтов и что она была излюбленным местом отдыха вест-индской плутократии периода ее великодержавия. Это удивительное по прочности сооружение не разрушили даже ураганы, и оно сохранилось до наших дней как свидетельство вест-индской роскоши тех времен.

Но когда в 1833–1834 годах в Британской Вест-Индии было отменено рабство[19] и это совпало со все усиливающейся конкуренцией на мировом рынке свекловичного сахара с тростниковым, здесь наступила депрессия. Во многом ей способствовало и то обстоятельство, что английское государство заплатило рабовладельцам за всех, кто отныне получил свободу[20]. В моем распоряжении находится официальный список всех «получивших компенсацию за освобожденных рабов» по всем островам Вест-Индии, острову Маврикий в Индийском океане и колонии мыса Доброй Надежды в Южной Африке (за 1838 год).

В нем подчас фигурируют фамилии, встречающиеся в Вест-Индии и поныне. Их носят как потомки рабовладельцев, так и потомки их рабов, получившие по заведенному в Вест-Индии порядку фамилии своих хозяев. Многие хозяева получили ничтожную компенсацию, что свидетельствует о том, что в их распоряжении находилось не более одного раба. Но рабовладельцы Сент-Киттса, например, получили компенсацию в несколько тысяч фунтов, следовательно, им принадлежало до трехсот и более рабов. Подобные крупные суммы выкупа редко встретишь в документах даже по таким интенсивно эксплуатировавшимся островам, как, например, Ямайка[21].

Теперь, когда плантаторы были вынуждены оплачивать труд своих бывших рабов, «компенсации» им хватило ненадолго. И содержание плантации, особенно на засушливых и неплодородных островах, стало экономически невыгодным. А освобожденные рабы редко располагали средствами на приобретение собственного кусочка земли. Правда, из некоторых мест крупные плантаторы попросту бежали, и бывшие рабы обосновались на покинутых территориях в качестве мелких землевладельцев. Для класса эксплуататоров наступили трудные времена. В Лондоне тогда появилось даже ходячее выражение: «беден, как вест-индский плантатор». Об этом же свидетельствует и дальнейшая судьба «Бэс хауз хотел». Гигантское каменное здание с балконами и галереями совсем захирело, а в 1870 году гостиница была закрыта. Впоследствии, уже после второй мировой войны, какой-то оптимист попытался открыть ее вновь. Но когда в 1962 году мне довелось побывать в тех местах, она опять была закрыта, и, хотя на некоторых ее этажах жили люди, здание навевало мысли о привидениях. В саду истошно кричал осел, а в старом бассейне у горячего источника среди валявшихся старых американских еженедельников копошились ящерицы и насекомые.

Все это, правда, не мешает на маленьком Невисе развиваться туризму, хотя здесь он еще не достиг такого огромного значения, как на Ямайке, Антигуа, Барбадосе и ряде других островов, где оставляют бешеные деньги многие отдыхающие североамериканцы, которые теперь перестали посещать Кубу. Сейчас на Невисе, образующем вместе с Сент-Киттсом и Ангильей одно из малых «ассоциированных государств» Британской Вест-Индии, много небольших туристских гостиниц. Часто они располагаются в старинных резиденциях бывших плантаторов, но цены в них вполне современные.

А вот на Сент-Киттсе специализированных туристских гостиниц мало, там есть лишь гостиницы обычного типа в Бастере. Это тем более удивительно, что Сент-Киттс не менее интересен для приезжающих, чем крупные туристские центры Вест-Индии. На Сент-Киттсе немало исторических памятников: здесь и индейские наскальные рисунки, и крепость Бримстон-Хилл, и развалины старого замка, воздвигнутого французским губернатором Пуанси в 1640 году. Одна из наиболее ярких достопримечательностей природы Сент-Киттса — вулкан Мизери высотой более 1100 метров. Кратер вулкана заполнен водой, а у самой его кромки растут сказочно красивые дождевые леса.

Я позволю себе привести несколько строчек из небольшой брошюрки, выпущенной в Бастере в 1902 году, когда была опасность, что Мизери вновь пробудится к жизни и подобно Мон-Пеле на Мартинике и Суфриеру на Сент-Винсенте опустошит окрестности:

«Когда мы достигли цели, солнце пробилось сквозь тучи над нашими головами и осветило ландшафт золотыми лучами. Перед нами открылась величественная панорама: у наших ног простирался весь остров с четко очерченной линией побережья и горными вершинами. Необозримые просторы возделываемых полей напоминали гигантскую шахматную доску, а сверкающие в солнечном свете постройки, которые их окружали, были похожи на шахматные фигуры. Это было щедрое вознаграждение за усталость после тяжелого подъема. Прямо под нами дремал доисторический кратер глубиной примерно в 1000 или более футов — единственное мрачное пятно на этой прекрасной доске».

Могу лишь сожалеть, что мне так и не представился случай подняться туда ни сейчас, ни в 1962 году, когда я располагал временем, но не сумел найти проводника, который показал бы мне дорогу через дождевой лес. Восхождение на Мизери остается пока одним из моих невыполненных желаний. Но я бывал на краю кратера Куилла на Синт-Эстатиусе и добирался до смотровых площадок на других островах, поэтому хорошо могу себе представить, какое прекрасное зрелище открывается с вершины Мизери. Оттуда видна вся равнина западного побережья Сент-Киттса, а со стороны моря открывается панорама Синт-Эстатиуса.

Для меня совершенно ясно, что Сент-Киттс нуждается в поступлении туристской валюты. Стоимость его импорта в настоящее время на 50 % превышает стоимость экспорта (вывозятся сахар и другие продукты). Дефицит островов Сент-Киттс — Невис — Ангилья, население которых составляет 65 тысяч человек, соответствует примерно 10 миллионам шведских крон[22]. Правда, частично он компенсируется так называемым невидимым экспортом — тем, что киттсианцы получают в качестве денежных переводов от родственников, эмигрировавших в Англию, США или Канаду. Кроме того, значительные суммы здесь поступают из английских официальных источников — в основном на покрытие административных расходов территориального правительства острова; для этой цели Англия выплачивает около четырех миллионов крон в год. Однако местные власти стараются кое-что предпринимать для улучшения экономического положения острова[23].

«Быть шофером такси — плохой бизнес, — жаловался мне шофер, везший меня в Бримстон-Хилл. — Сейчас с сахаром туго, денег в обращении почти нет, а правительство слишком лениво, чтобы заманивать сюда туристов»[24].

Не знаю, так ли уж он неправ. Когда счастливый случай и шлюп «Чалленор» забросили меня на этот остров — «материнскую колонию» французских Антил и Британской Вест-Индии, — туристский сезон далеко еще не закончился. Но, расписываясь в гостевой книге самого вест-индского Гибралтара, я обнаружил, что за много-много дней был первым человеком, посетившим важнейший исторический памятник этого острова…

После поездки в Бримстон-Хилл мне оставалось лишь отправиться в Бастер и ждать там Мак-Лоуренса, который надеялся отплыть с Сент-Киттса в тот же день. Позавтракал я в «Королевском отеле», большом деревянном здании в колониальном стиле с лоджиями. Там я останавливался и в первый свой приезд. Мы вновь сердечно встретились с владелицей отеля мисс Эдмид и с ее матерью, у которой я жил на Синт-Эстатиусе, где она управляла «Правительственным домом для приезжих».

Знакомых я встречал повсюду. Но больше всего меня обрадовала встреча с капитаном Голдином Бетелем. На шхуне своего отца «Ферелине» он совершает постоянные рейсы к Сен-Бартельми. Отец его живет на Птит-Мартинике, одном из островков Гренадин, и я обещал навестить его.

Мак-Лоуренс задерживался, и даже его первый помощник не знал точно, сумеют ли они отплыть вечером. Было уже пять часов пополудни. Агенты Лоуренса закрыли контору, так и не сказав мне ничего определенного, и отправились в одну из комнат агентства распивать ром. Судя по всему, капитан тоже загулял. В шесть часов я встретился в одном из баров порта с Голдином Бетелем. Пробило семь. Стемнело. В баре предположили, что Мак-Лоуренс встретился с подружкой и едва ли покажется раньше следующего утра.

Но он все же внезапно появился, причем в отличном настроении. «Конечно, конечно, черт возьми, мы плывем. Но к чему спешить? Есть еще время выпить по одной за успешное плавание», — что мы и сделали.

В течение всего этого дня «Чалленор» стоял у набережной. Погруженные на него пустые бочки для рома были готовы для транспортировки к винокуренным заводам на Барбадосе. Правда, капитан надеялся раздобыть еще дополнительную партию сахара, но его агенты не сумели организовать сделки. В девять часов вечера мы все же отплыли, и мне оставалось лишь, согнувшись в три погибели, разместиться на узкой койке с ее уникальным матрасом и тараканами. Но к обществу тараканов я уже начал привыкать и спал прекрасно. А рано утром мы уже проходили мимо маленького островка Монтсеррат, на котором я побывал еще во время своей первой поездки.

Это один из самых очаровательных островков Вест-Индии. В его столице Плимуте не более трех тысяч жителей, а на всем острове в общей сложности 13 тысяч человек. За несколько месяцев до того, как я написал эти строки, часть столицы сильно пострадала от пожара. Такой судьбе подвергаются время от времени старые деревянные постройки во всей Вест-Индии. И все же Плимут и сейчас достоин внимания.

Как ни странно на первый взгляд, чернокожее население здесь говорит на английском языке с ирландским акцентом. Объясняется это тем, что во времена Оливера Кромвеля Монтсеррат был местом ссылки мятежных ирландцев[25]. Несмотря на то что с моря остров кажется одинокой скалой, лишенной растительности, он очень зеленый, и местами земля его весьма плодородна. Здесь производится хлопок сорта «Си айленд», выращивается много фруктов и овощей. В середине XIX века именно на нем начали культивировать лайм — растение из цитрусовых с маленькими плодами, из которых делают распространенный здесь лаймовый сок. Но затем производство сока на этом острове сильно сократилось, и сейчас крупнейшие плантации лайма находятся на Доминике.

Остров знаменит своими водопадами и серными источниками. Как и на многих других вулканических островах, здесь встречается географическое название «Суфриер», что по-французски означает «серный источник».

От Монтсеррата до Антигуа очень далеко, во время нашего плавания мы даже не увидели ее на горизонте. Но меня это не расстраивало: Антигуа настолько заезжена туристами, что туда я и не стремился. За номер в тамошних гостиницах взимается за день примерно 20 или более долларов, причем американских, а не вест-индских, которые соответствуют приблизительно трем шведским кронам с несколькими эре[26]. Отдыхающие целыми днями поджаривают свои тела на складных шезлонгах, расставленных вдоль побережья, вместо того чтобы побродить по острову и разобраться в том, что отличает Вест-Индию, к примеру, от Майами или любого другого курортного места.

Любопытнейшим историческим памятником этого острова является док Нельсона в Английском порту — некогда важная база флотов адмиралов Родни и Худа, а позднее и ^самого лорда Нельсона, который, между прочим, был женат на женщине с острова Невис.

После полудня «Чалленор» довольно близко подошел к Гваделупе. Ее столица Бас-Тер сверкала в лучах солнца у подножия гигантского вулкана Суфриер. Мимо нас проплыл трехмачтовик «Ипана», очевидно, он шел из Сен-Бартельми в Пуэнт-а-Питр. К сумеркам мы миновали скалистую группу островов Ле-Сент, подобно Сен-Бартельми принадлежащих Гваделупе. Население островов Ле-Сент относительно светлокожее.

В то время как petits blancs, или «маленькие белые»[27], Сен-Барта считаются выходцами из Нормандии, предки населения островов Ле-Сент пришли в основном из Бретани. Большая разница заметна и в образе жизни, и в манере поведения тех и других.

Рыбацкие суда из Бур де Сент и других портов нередко подходят к Сен-Барту за «провизией» (спиртными напитками и тому подобным), очень дешевой в старом шведском свободном порту. На голове у кого-либо из команды нередко можно увидеть так называемое салако — большой, похожий на тарелку головной убор, напоминающий те, что носят в Юго-Восточной Азии. И действительно, фасон этот родом из Аннама, и шляпы, популярные на Ле-Сенте, так и называются: «шапо аннамит»[28].

Издали острова Ле-Сент выглядят очень неприветливо: прямо над водой нависают скалы, по которым «лезут» вверх небольшие постройки. Не удивительно, что в свое время эти острова использовались как места ссылки. Последний раз это было в годы второй мировой войны, когда французские Антилы были подвластны режиму Виши[29] (вплоть до 1943 года). Многие из недовольных политической ситуацией, усугубившейся гнетом губернатора адмирала Робера, бежали в эти годы с Гваделупы на Доминику или с Мартиники на Сент-Люсию, чтобы затем присоединиться к вооруженным силам «Свободной Франции» де Голля[30]. Здесь же, на Ле-Сенте, и главным образом в крепость Фор Наполеон, интернировали тех, кто не успел или не смог бежать.

Однако в действительности эти острова не такие уж негостеприимные. На них разместились превосходные маленькие отели, где готовят вкуснейшие блюда из всего, что только может дать море. Кроме того, здесь есть что посмотреть тому, кому надоела яркая зелень близлежащих более крупных островов.

Некогда к востоку от Ле-Сента разыгрался морской бой, обычно называемый французами боем у Доминики, а англичанами — боем у Ле-Сента. Адмирала Родни отозвали тогда в Лондон, чтобы привлечь его к ответу за буйства, учиненные им на Синт-Эстатиу-се: грабежи задели интересы множества британских граждан. Однако в этот период положение Англии было настолько критическим, что в Лондоне предпочли сменить гнев на милость, чтобы иметь возможность и впредь использовать Родни как способного стратега.

Он сразу же поспешил обратно в Вест-Индию и 19 февраля 1782 года был уже на Барбадосе. В это время тридцать три французских судна во главе с адмиралом графом де Грассом стояли у Форта Руайаль (нынешний Фор-де-Франс на Мартинике). Захватив Сент-Киттс, де Грасс намеревался побыстрее привести в порядок суда и затем отправиться на другую сторону Карибского моря, где должен был соединиться с испанским флотом и пойти в наступление против Ямайки, которую испанцы хотели заполучить обратно. Этот большой остров захватила у них Англия в середине XVII века[31].

Войска англичан расположились к югу от Мартиники, на французской Сент-Люсии, которую они уже успели захватить. Здесь Родни и организовал временную базу. Он приказал своему флоту бросить якоря вблизи маленького островка, который ныне называется Пиджен и известен своими пляжем и открытым рестораном.

На острове Пиджен Родни соорудил наблюдательный пункт, чтобы следить за продвижением французского флота. Но ничего существенного он не заметил, кроме, пожалуй, того, что из Франции на Мартинику прибыл конвой с подкреплением. Де Грасс в это время устроил большой бал и пригласил на него британских морских офицеров. Утверждают, что сам Родни от приглашения отказался, ссылаясь на подагру. Но кое-кто из его приближенных принял приглашение французов, участвовал в празднестве и обменялся подарками с ненавистным врагом. Подобная идиллия могла быть лишь в XVIII веке.

Оба адмирала стояли на рейде в ожидании. Де Грасс ждал попутного ветра, чтобы отправиться в поход против Ямайки, а Родни — чтобы нанести удар по французам, как только они снимутся с якоря. Восьмого апреля де Грасс, потеряв терпение, сделал попытку отплыть на север, чтобы выбраться через пролив между Доминикой и Гваделупой в Атлантический океан.

Роковым для де Грасса оказалось, очевидно, то, что суда его были перегружены войсками и военным снаряжением, из-за чего при безветрии многие из них «застряли» у Гваделупы. А Родни отправился в путь на рассвете 9 апреля. Его боевые единицы были гораздо легче и поэтому мобильнее. За подветренной стороной Доминики восемь из тридцати пяти британских судов почти нагнали французов. Последние тут же перешли в контрнаступление.

После нескольких часов перестрелки и маневрирования под плотной дымовой завесой французский флот оказался у Ле-Сента разделенным на три части. Таким образом, исход боя был предрешен. Французы потеряли почти все боевое снаряжение, которое должны были использовать против Ямайки. Сам адмирал де Грасс, правда, попал туда, но в качестве пленника Родни. Последний с триумфом привез его на остров, против которого де Грасс мечтал выступить в содружестве со своими испанскими союзниками.

Британским силам, действовавшим в Северной Америке, повезло несколько меньше, хотя им и удалось разбить французов, ввязавшихся в североамериканскую освободительную войну в надежде вернуть ранее принадлежавшие части Канады, потерянные Францией в 1763 году[32]. Но успокоить мятежные колонии в этой части света англичанам так и не удалось.

В 1783 году по Версальскому договору Англия была вынуждена признать самостоятельность Соединенных Штатов Америки. Французам же не повезло еще больше. Канада осталась английской, Ямайка тоже была спасена для Англии. К тому же французы были вынуждены оставить не только Бримстон-Хилл и весь Сент-Киттс, но и вернуть англичанам отнятые у них ранее другие острова — такие бывшие французские владения, как Доминика, Сент-Винсент и Гренада с подчиненными ей Гренадинами.

Единственным утешением для французов было то, что Англия взамен всего этого оставила им Сент-Люсию — французскую Sainte-Lucie, которая, однако, оставалась французским владением лишь до 1803 года. Кроме того, за Францией оставались остров Тобаго[33] и принадлежавшие ей крупнейшие и богатейшие острова Малых Антил — Мартиника и Гваделупа, а также «зависимые» от последней острова, в том числе и Сен-Бартельми, который в 1783 году оказался шведской колонией.

Пожалуй, можно утверждать, что бой у Ле-Сента и последующий за ним Версальский мир косвенно имели решающее значение и для будущей судьбы Швеции, как небольшой, но все же колониальной державы в Вест-Индии. Можно себе вообразить, в водовороте каких событий могла бы оказаться Швеция, если бы в этом бою военная удача оказалась на стороне другой великой колониальной державы и Густав III вместо маленького Сен-Бартельми выманил бы у Франции большой остров, представлявший непосредственный интерес для англичан! А ведь в XVIII веке в Стокгольме мечтали даже о Тобаго, не говоря уже о Доминике…

Для желающих путешествовать по Малым Антилам выбор огромен. Предположим, что наш путешественник решил избежать шумных крупных городов типа Порт-оф-Спейн на Тринидаде и таких туристских центров, как Барбадос и Антигуа, что он хочет познакомиться с дружелюбным местным населением и поменьше встречаться с вездесущими многочисленными «долларовыми» туристами. Но при всем этом он любит покупаться в море и позагорать на тропических песчаных берегах с шумящими пальмами. Тогда в распоряжении путешественника большой выбор среди «неиспорченных» островов, таких, например, как бывшая шведская колония Сен-Бартельми, низменная Мари-Галант у Гваделупы или британские острова Ангилья, Сент-Киттс и Невис, Сент-Винсент. И конечно же, примерно 125 Гренадин, из которых большинство совсем не заселено…

А если этот путешественник интересуется к тому же природой и животным миром в более или менее нетронутом тропическом островном мирке, то для него наибольшую ценность представит еще далеко не исследованная Доминика.

Это и было одной из причин моего возвращения туда. Поначалу я собирался лишь более глубоко изучить здесь проблему охраны природы. И не скрою, я никак не предполагал, что открою для себя на острове бесконечно много интересного, причем совсем не в том плане, что в 1961 году, когда я впервые отправился изучать вест-индский островной мир, сделав Мартинику своей «оперативной базой».

Сейчас благодаря «морским духам», Гарфилду Мак-Лоуренсу и его «Чалленору» я в третий раз оказался на Доминике. Собственно, к Гренадинам я уже опаздывал. Произошло это потому, что я дольше, чем предполагал, задержался на Сен-Бартельми, где было столько для меня интересного, что я решил не спешить. Я уже давно понял, что, приезжая в Вест-Индию, следует отказаться от слова «спешу». Здесь приходится овладеть искусством импровизировать и на ходу менять свои планы.

A la bonheur, как говорят французы. «Ну и ладно. Еще успею побывать на «забытых островах»», — подумал я и обрадовался, найдя хороший предлог, чтобы не продолжать путешествия дальше на юг на той же самой шхуне.

Увидев, что «Чалленор» подходит к Розо и становится на рейде, я разыскал доброго Мак-Лоуренса. После того как мы пропустили по рюмочке в одной из бесчисленных вест-индских таверн, я разъяснит ему ситуацию. Мне очень хотелось задержаться на Доминике, повидать прежних моих знакомых.

— Это вполне естественно, — сказал мне Мак-Лоуренс, удивившись тому, как много осталось у меня приятелей на этом острове после двух предыдущих поездок.

— Сколько с меня за поездку?

Мой добрый капитан почесал затылок.

— A-а, двенадцать долларов не много?

— Вест-индских?

— Конечно.

Это означало не более 36–37 шведских крон за весь путь от Сен-Бартельми до Доминики. К стыду своему, я ожидал, что он попросит больше, хотя комфорт на борту и оставлял желать лучшего.

— О’кей, — сказал я. — Вот, пожалуйста, пятнадцать долларов. Сдача — для матросов.

Я расплатился, и мы расстались друзьями. Надеюсь, чаевые попали в руки матросов, хотя вечером я встретил Мак-Лоуренса в очень возбужденном состоянии в одном из ресторанов столицы. Возможно, правда, это объяснялось тем, что торговля солью как в Портсмуте, так и в Розо была удачной.

Человеку, не избалованному поездками по развивающимся тропическим странам, есть что посмотреть на Доминике. Правда, здесь, как и в других местах, есть жалкие трущобы, но даже самые осторожные чужестранцы спокойно могут бродить, где им захочется, по всей территории острова. На Доминике в противоположность Мартинике и особенно Сент-Люсии к мужчинам вряд ли будут приставать предприимчивые девицы. Нищие иногда встречаются, но они не назойливы. Все жители очень приветливы с иностранцами.

В специализированных магазинах можно купить интересные сувениры, в том числе ковры, сделанные из ввезенного сюда из Индии злака кускус, или Vetiveria. Правда, рисунки ковров и фасоны шляп и корзин, выставленных длинными рядами, малооригинальны и слишком приближаются к международному стандарту. Но наравне с ними можно купить и уникальные, типично карибские корзины разных форм. Например, корзины, напоминающие рюкзак, которые все еще используются и в карибском резервате (Доминикас Кариб Резерв)[53], и в Южной Америке (я видел их в Гайане).

Самый дешевый из сувениров, изготовляемых в карибском резервате, — маленькая смешная плетеная игрушка, на креоло-французском называемая «аттраппела-маин» («схвати за руку»). Эта удивительная плетенка, если вставить в нее палец, действительно сильно хватает и тянет его. Рассказывают, что карибы использовали подобные плетенки, наказывая строптивых жен. По-английски игрушка эта, стоящая не более нескольких десятков эре, называется «держи жену».

Повсюду в Вест-Индии для приезжего большой интерес представляют торговые ряды и рынки, осматривать которые лучше всего в субботу до обеда, когда торговля наиболее оживленная. До сих пор на рынках таких островов, как Гваделупа, Доминика, Мартиника и Сент-Люсия, нередко можно увидеть женщин во французско-вест-индских национальных тюрбанах, или «Мадрасе» (головной убор, встречающийся и в Западной Африке, откуда родом большинство чернокожих жителей Вест-Индии). В торжественных случаях, во время празднеств, когда исполняются народные танцы, можно увидеть сверкающие шелками, украшенные золотом национальные костюмы, которые напоминают о времени французского и вест-индского великодержавия XVIII века — периоде, во многих отношениях исключительно мрачном для чернокожего и цветного населения острова. Но это уже другая история…

Прежде всего на таких рынках и в торговых рядах можно хорошо изучить все фрукты и овощи, которые выращиваются в Вест-Индии. Лежат вперемешку груды зеленых шишковатых плодов хлебного дерева, гроздья бананов, бататы, огурцы, цитрусовые, маленькие желтые или красные невероятно жгучие перцы, кокосы, связки ванили, сочные плоды манго, грушевидные авокадо, тающие во рту, сочные, похожие на дыни плоды папайи и еще много-много других, которые предлагают нам тропики.

На Доминике, как и на других Вест-Индских островах, заслуживают внимания ботанические сады. Правда, все они грешат одним существенным недостатком — в них чаще всего представлены растения, которых нет в Вест-Индии, и почти никогда не встретишь местной флоры. При желании ее можно изучить по книгам, таким как «Флора Гваделупы» Кестела («Flore de la Guadeloupe») или «Флора Барбадоса» Гудинг-Лавлесс-Проктора («Flora of Barbados»). И все же для интересующихся ботаникой и желающих узнать, что можно увидеть в глухих необжитых местах земли, посещение этих ботанических садов весьма ценно. Словом, путешественникам, интересующимся природой, просто необходимо задержаться на Доминике.

В глубине острова на склонах гор Дьяблотен и Труа-Питон, высота которых достигает полутора тысяч метров, еще и сегодня простираются обширные массивы девственных дождевых лесов. От подножий к вершинам они становятся все гуще и труднопроходимее. Поэтому при восхождениях на эти горы приходится вооружаться мачете — таким же мачете, что применяется при работах в обычных садах. Подобные мачете используются и при сборе урожая сахарного тростника на всех «сахарных» островах: мужчины идут длинной шеренгой и рубят перед собой тростник, а сзади идут женщины и связывают стебли в снопы.

Поскольку деревья в горном дождевом лесу огромны, а кроны их настолько густы, что склоны гор чаще всего не просматриваются, то, путешествуя по ним, трудно обойтись без опытного гида. Но я уверен, что подобная экскурсия по девственным местам вполне стоит затраченных на нее сил и времени. Она интересна для всех — и для ботаников, и для зоологов, и для людей, просто любящих природу.

Орнитологи тоже могли бы найти для себя много интересного на Наветренных островах. Высоко, на самых вершинах гор, можно, если повезет, увидеть самого крупного попугая — королевского амазонского попугая (Amazona imperialis), которого кроме Доминики можно встретить лишь на одном-двух близлежащих островах.

Сейчас этих попугаев осталось очень мало уже по той простой причине, что места их обитания — самые высокогорные части дождевого леса почти с непроходимой растительностью — составляют лишь малую частицу территории острова.

В списки различных международных организаций по охране природы королевские амазонские попугаи занесены как исчезающие виды, но ни одна из этих организаций и пальцем не шевельнула для спасения этих прекрасных птиц от вымирания. Я лично пытался кое-что предпринять в этом направлении еще осенью 1966 года, но безрезультатно. Да и не я один. Но эти международные организации оказались слишком занятыми «беспокойством» за животный мир Африки, где колонии и протектораты быстро начали превращаться в самостоятельные государства.

На Доминике обитает более шестидесяти видов различных птиц. Многие из них, в том числе и королевский амазонский попугай, являются заповедными. Но это не мешает ежегодно нескольким экземплярам этих птиц попадать в суповую кастрюлю некоторых легкомысленных владельцев ружей.

Этот гигантский попугай, о котором я подробно рассказывал в книге «Острова среди ветров», не единственная из птиц, которых можно встретить лишь на одном или, возможно, нескольких близлежащих Вест-Индских островах. Здесь повсюду встречаются эндемичные виды животных и растений. Сент-Винсент имеет своего собственного амазонского попугая, Сент-Люсия — своего, а на Доминике — целых два эндемичных вида попугаев. На склонах гор, несколько ниже владений королевского амазонского попугая, в кронах деревьев горного-дождевого леса нередко встречается попугай обычной величины — Amazona arausiaca. Оба попугая имеют на голове зеленые с голубым перья, но на других частях тела их оперение несколько различно.

Для тех, кто хочет изучить этих и других птиц Вест-Индии, превосходным «гидом» может послужить книга профессора Джеймса Бонда «Птицы Вест-Индии» («Birds of the West Indies»), снабженная огромным количеством цветных фотографий.

Но помимо птиц на этих островах есть интересные эндемичные виды и расы прочих групп животного мира. На Доминике обитают восемь видов ящериц и пять — неядовитых змей, включая большого древесного удава (Constrictor constrictor orophias), на креоло-французском называемого «собачья голова». Причем многие из них редчайшие: одни встречаются лишь на Малых Антилах, другие — только на Доминике. Что же касается ядовитых змей, то севернее Тринидада они на островах не встречаются, за исключением лишь Мартиники и Сент-Люсии, где обитает копьеголовая змея.

На Доминике и Монтсеррате живет большая эндемичная жаба-свистун (Leptodactylus fallax), по местному называемая «крапо» (так, впрочем, на многих островах называется и жаба ага (Bufo marinus), попавшая сюда из Южной Америки; crapaud по-французски означает просто «жаба». В местных гостиницах приготавливаемое из нее блюдо подается к столу под названием «горный цыпленок» (mountain chicken).

Еще в начале XVIII века этот вид жабы был распространен даже на Мартинике. Но с тех пор его уже давно истребили, а на Доминике эта большая жаба, встречающаяся лишь на подветренной стороне, выходящей к Карибскому морю, явно подвергается сейчас слишком большому отлову. В последнее время начали продавать их чучела в магазинах сувениров в Розо, примерно так же как в Южной Америке продают мумии детенышей кайманов. Испытывая некоторое угрызение совести, я купил одно такое чучело и послал его домой как доказательство новой угрозы существованию этого редкого вида. Полагаю, что настало время запретить производство подобных сувениров и установить эффективное регулирование отлова этих жаб.

Ни за что на свете не верьте несведущим людям, которые утверждают, будто именно «горные цыплята» по вечерам организовывают гигантские «оркестры художественного свиста». Доминикская жаба-свистун ведет уединенный образ жизни. А свистят по ночам на островах Вест-Индии (исключая засушливые) обычно маленькие древесные лягушки Eleuthe rodactylus. Они-то и создают фантастические хоры под аккомпанемент сверчков, трелей ага-жаб и рокочущего кваканья крупных лиственных лягушек вида Hyla — того же вида, к которому принадлежат, кстати, и европейские лиственные лягушки.

Влажный климат Наветренных островов благоприятен для жизни множества видов насекомых. Богата ими и Доминика. Высоко в горных дождевых лесах можно встретить жука-геркулеса (Pynastes hercules) длиной до 15 сантиметров. В прежние времена специальные энтомологические фирмы, снабжавшие музей и частные коллекции Германии, давали огромные цены за подобные экзотические экспонаты. Большой светящийся жук-щелкун (Руrophorus noctilucus), так называемый кукуйо, также обычное явление для этих мест. А если повезет, здесь можно увидеть и целые рои сверкающих маленьких огненных мух, тоже своего рода жуков, поскольку они ближайшие родственники наших летающих жуков с мягкими надкрыльями.

К самым неприятным насекомым Вест-Индии относятся снующие повсюду огромные тараканы, умудряющиеся объедать даже этикетки на спичечных коробках, и термиты, нападающие как на мебель, так и на книги. На Вест-Индских островах, даже на самых засушливых, удивительно много москитов. Поэтому надо приучить себя спать «замурованным» в противомоскитную сетку. Но заснуть все же трудно, пока не свыкнешься с постоянными звуками тропической ночи, в том числе с кукареканьем петухов, наперебой орущих даже в самом центре городов Вест-Индии.

Кроме того, на Доминике есть скорпионы и сколопендры, но встречаются они редко, а укус их, как правило, не опасен, хотя и болезнен. Еще Лаба констатировал, что скорпион здесь не более опасен, чем обычная оса. К последним он питал большое уважение, очевидно, имея в виду распространенных по всей Вест-Индии так называемых бумажных ос (Polistes canadensis), которых местное население обычно называет «Джек-испанец». Если не беспокоить их маленькие открытые «бумажные» гнезда, то нападают они обычно редко.

Повсюду здесь множество крабов — как в море, так и в пресных водоемах на берегу, где маленькие, смешные, манящие крабы прячутся в песке. Встречаются они и на холмах в глубине острова. Один из видов этих крабов представляет настоящее бедствие для здешних садов. Не правда ли, это звучит странно для тех, кто обычно воспринимает выражение «сухопутный краб» лишь как шутливое ругательство?

Но увидев на различных островах бесчисленные норки, вырытые этими крабами, или встретив их ночью на освещенных улицах и площадях, перестаешь удивляться рассказам о наносимом ими ущербе. Например, во Флориде на одном акре земли плантаций томатов можно встретить до десяти тысяч этих «бронированных» мародеров. У саженцев таких плантаций немного шансов выжить, если их хозяева вовремя не начнут откладывать солидные суммы денег для уничтожения прожорливых «броненосцев» и своевременно не предпримут мер против их нового нашествия.

Эти крабы набрасываются даже на молодые кусты хлопчатника. Повсюду, где появляются сухопутные крабы, следует быть готовым к тому, что они объедят все что угодно. Однако и они приносят пользу, уничтожая всяких вредных животных и растительные отбросы, которые в противном случае заразили бы все окрестности. Другое «смягчающее обстоятельство» заключается в том, что один из видов этих крабов съедобен и зачислен в разряд деликатесов. Блюдо, приготовляемое из него, называется на креоло-французском наречии «краб-фарси» (фаршированные крабы) и подается с обильной приправой из маленьких перцев pimento или hot pepper, которые можно встретить по всей Вест-Индии.

На Малых Антилах к северу от Тринидада довольно мало видов млекопитающих, не считая мелких животных, питающихся плодами, насекомыми и цветочными летучими мышами (настоящие вампиры, пьющие кровь и распространяющие рабие, встречаются лишь на материке и на Тринидаде). Кроме одичавших черных домашних свиней («кошон марон»), крупной дичи здесь вообще нет. О последней «кошон марон» упоминал в своих описаниях Доминики еще Лаба, который посетил этот остров в конце XVII века. Хотя сейчас население рьяно охотится на них, они сохранились и поныне, так как время от времени новые домашние свиньи сбегают в кустарниковые заросли и пополняют ряды этих всеядных вредителей, не брезгающих ни растительностью, ни птенцами.

Но не только жабе-свистуну и некоторым видам птиц угрожает истребление из-за слишком рьяной охоты. Местное население занимается также отловом больших зеленых ящериц-игуан вида Iguana delicatissima (игуана деликатесная). Их не оставляют в покое почти на всех островах.

Да и судьба наземных млекопитающих этих мест довольно печальна. Из-за не контролируемой государством охоты под угрозой уничтожения находится агути — грызун величиной с кролика, представленный на Доминике двумя видами — Dasyprocta albida u D. antillnsis. Здесь, как и на других островах, где он еще существует, можно услышать, что агути встречается все реже и реже. А на некоторых островах он уже почти совсем исчез. То же самое можно сказать и о сумчатой крысе величиной с кошку, которая на Наветренных островах носит карибское название «маникоу».

На минутку забыв о принадлежности этой сумчатой крысы к иной группе животных, можно было бы рискнуть утверждать, что она здесь единственный хищник среди немногих диких млекопитающих; она питается всем, что встретит на своем пути, включая птиц и их птенцов. А собственно хищников на Доминике нет.

В XIX веке на большинстве островов Вест-Индии для борьбы с нашествием, крыс стали разводить ост-индскую мангусту. Но когда ее ввезли на Доминику, она по неизвестным причинам погибла. Новых экземпляров мангусты завозить не стали, так как пришли к выводу, что этот восточноазиатский хищник приносит больше вреда, чем пользы. Выращивание его здесь было запрещено, поскольку этот чужеземец нападал на всех местных животных. Таким образом, Доминике удалось избежать того жестокого опустошения, которое нанесла фауне мангуста в других местах.

Однако ни флора, ни фауна Доминики детально еще не изучены. Можно без преувеличения сказать, что для ученых работы там непочатый край. Это касается и ботаников, и энтомологов, желающих открыть для науки новые виды, и орнитологов, ищущих, например, возможность изучать образ жизни эндемичных птиц.

Подобные научные исследования не менее важны были бы и для того, чтобы затем предпринять необходимые меры для охраны животных. Ведь более или менее изучен и охраняем специальными мероприятиями пока еще лишь один вид редко встречающихся вест-индских попугаев на Пуэрто-Рико. А с других островов, в том числе с Мартиники и Гваделупы, большинство редких видов попугаев уже давным-давно разлетелись в разных направлениях.

Но Доминика интересна не только для естествоиспытателей. Уроженец Ямайки яхтсмен И. Линтон Ригг очень удачно написал в своей книге «Очаровательные Антилы»:

«Доминика — превосходное место для художников, поэтов, писателей, эскапистов, фотографов, геологов, садоводов-энтузиастов, орнитологов и борцов за мир; и меньше всего подходит для яхтсменов».

Это утверждение Ригга можно перефразировать так: этот остров не подойдет для любителей парусного спорта, поскольку на Доминике довольно плохо обстоит дело с гаванями; не понравится он, возможно, и любителям морского купания: их тоже не побалует здесь природа. Но Доминика — идеальное место для любителей «тихой пристани», одиночества. Правда, в последние годы этот уединенный уголок становится все более оживленным.

В субботу, 26 февраля 1966 года, в еженедельнике города Розо «Доминика геральд» появилась заметка следующего содержания: «На Доминику прибыли шведские поселенцы, недавно скупившие земли у Меро. Вначале шведы приехали на Гваделупу, где зафрахтовали пароход для дальнейшего следования на Доминику. Все они выглядят свежими и здоровыми, но мало кто из них говорит по-английски».

Что это — неудачная шутка?

Как ни странно, но писалось все это всерьез. Торговцы землей вовсю рекламируют Доминику — «райский остров» или «Воскресный остров Колумба». Их разыгравшаяся фантазия превратила Доминику в «остров шведской Вест-Индии», в новую шведскую будущую «колонию». Но при этом они даже и не предполагали, что некогда нечто подобное было предметом официальных переговоров. Они бы не упустили случая использовать эти данные в рекламных целях.

В 1778 году, после того как Франция заключила союз с Соединенными Штатами против Англии и захватила большинство островов Карибского моря, Густав III воспылал надеждой перехватать некоторые из них у Франции. Начались переговоры, и, как пишет Ингегерд Хильдебранд в своей книге ЛПведская колония Сен-Бартельми и Вест-Индская компания до 1796 года», шведский посол в Париже граф Филип Крейц высказал мнение, что Доминика благодаря своему выгодному положению между Мартиникой и Гваделупой могла бы стать очень ценным владением.

Однако надежды шведов оправдались только после того, как Франция, проиграв войну Англии, вынуждена была передать захваченные районы своему противнику по Версальскому договору 1783 года. Тогда-то Швеция и получила колонию, но не Доминику с площадью 750 квадратных километров, а Сен-Бартельми в 24 квадратных километра. Упоминание о Доминике во время переговоров осталось в истории лишь деталью политической игры, с помощью которой Густав III вымогал у французов субсидии и в результате удовлетворился крохотным Сен-Бартельми.

Но в те времена даже этот маленький островок народная фантазия превратила в территорию неимоверных размеров, поэтому в некоторых районах Финляндии люди бросали свои дома, надеясь поскорее пересечь Атлантику и попасть туда, где, по слухам, Густав III завладел поистине золотыми землями. Чтобы унять так называемую сен-бартельмеевскую «лихорадку», потребовалось издать особое королевское предписание.

Нынешние багамская и доминикская «лихорадки» не стали причиной столь тяжелых эпидемий. Но все же некоторые люди, возжаждав собственного клочка земли, жестоко поплатились, поверив сказкам о вест-индском рае. Например, лишь в августе 1966 года врачу из Карлсхампа удалось вывезти обратно в Швецию несчастную сорокалетнюю женщину с четырьмя детьми, увезенную в эту «райскую обитель» девятилетней девочкой в 30-е годы.

Для эмигрантов «рай», овеянный романтическими грезами, оказался отнюдь не раем. Это был бедный островной мирок, где жизнь переселенцев, заманенных фальшивыми представлениями о блаженстве под шуршащими пальмами, с каждым днем становилась все невыносимее.

Произойдет ли подобная история со шведами, мечтающими ныне переселиться на Багамские острова и на вест-индскую Доминику? В большой степени это зависит от того, достоверно ли они будут осведомлены об условиях жизни на этих островах и знают ли они, на что идут. Ведь из брошюр и заметок чисто рекламного характера вряд ли можно получить необходимые сведения.

Нельзя в связи с этим не обратить внимания на то, что в приведенной выше заметке говорится о незнании переселенцами английского языка. Ведь для жителей такого острова, как Доминика, кажется странным, если европеец не владеет английским. Это не только официальный язык острова. Он символ статуса тех, кто им владеет, в отличие от креоло-французского — языка аборигенов со времен французских завоеваний в XVIII веке.

«Креоль», или «патуа» (последний термин обычен, хотя и неясен, поскольку означает «диалект» и во Франции применим к любому диалекту, в том числе и немецкому в Эльзасе), — особый язык на французской основе, но с облегченной грамматикой и с африканскими и карибо-индейскими элементами. На британских островах, кроме того, креоло-французский содержит большое число английских заимствований, чему не следует удивляться, поскольку жители этих островов в школах изучают английский (как, собственно, и школьники многих других стран в неполной средней школе)[55].

Я уже кое-что рассказывал о том, что может привлечь на Доминику путешествующих иностранцев. К этому, конечно, можно было бы добавить очень многое. Но тем не менее на островах подобного типа туризм не имеет особых перспектив. Ведь туристы-толстосумы всегда стремятся в такие фешенебельные курортные места, которых на Доминике создать невозможно из-за отсутствия как песчаного побережья, так и больших городов типа Порт-оф-Спейна на Тринидаде, Бриджтауна на Барбадосе или Фор-де-Франса на Мартинике с их современными богатыми магазинами, светскими развлечениями и тому подобным.

Хотя основная часть побережья Доминики обрамляется крутыми скалами, некогда напугавшими Колумба, нельзя сказать, что там совсем отсутствуют удобные для пляжей места. На некоторых участках побережье покрыто темным, вулканического происхождения песком, обжигающе горячим под палящими лучами тропического солнца. Таково, например, побережье Карибского моря к северу от Розо, в районе Меро, о котором и сообщала заметка из «Доминики геральд». В 1966 году там было продано шведам от 400 до 500 (!) земельных участков за наличные или в кредит.

В 1961 году, когда я впервые попал на Доминику, здесь была построена роскошная гостиница «Нормандия». Строительство ее оказалось слишком дорогим, кредитов не хватало, и все говорило о том, что трудности еще впереди.

Позже название гостиницы изменили, и она стала называться «Потерпевший кораблекрушение». Хозяевам пришлось снизить наполовину цены за питание и ночлег, а чтобы компенсировать ущерб, они решили заняться распродажей земельных участков. Правда, в Канаде к покупке земель на Доминике отнеслись довольно осторожно. В Швеции же, в самом Стокгольме, деятельность доминикских агентов имела больший успех. Если верить их рекламе, то вблизи бывшей «Нормандии» планируется даже постройка мотеля! Мотель на острове, где так мало дорог, и притом они такие отвратительные! Одно это красноречиво свидетельствует о том, как осторожно надо относиться к подобной рекламе.

Посетил я несколько раз и второе место распродажи земельных участков — мыс Мулатр. Эта красиво расположенная плантация находится во владении шведов и лежит на наветренной стороне Доминики, на побережье Атлантического океана, где пассаты приносят прохладу даже в самые жаркие месяцы года. Если бы я вообще вдруг задумал здесь поселиться, то, без сомнения, предпочел бы атлантическое побережье острова с его средней температурой до 32° Цельсия в тени.

Но у мыса Мулатр нет совсем никакого пляжа, разве что у реки с сернистой водой, поступающей из серных источников на склонах. Небольшие участки привлекательных песчаных берегов легче всего встретить в заливах малонаселенного северного конца Доминики.

Благодаря диким местам, девственным горным дождевым лесам с их своеобразными, богатыми эндемиками растительностью и животным миром Доминика могла бы стать туристским островом особого вида. Для этих целей необходимо было бы создать заповедники у горы Дьяблотен и у других горных массивов. Следовательно, речь идет о выделении определенных средств из Международного фонда охраны природы.

Чтобы привлечь внимание к этим заповедникам, их можно было бы назвать национальными парками Доминики. Сейчас уже все больше людей заражается этой идеей, и не только в местном департаменте по охране природы. В Англии, США и Канаде начинают организовываться регулярные «фильмофотосафари» на Вест-Индские острова «с интересными видами птиц». И Доминика, уже сейчас ставшая довольно известной среди деятелей по охране природы, может оказаться одной из первых в списке мест для подобных групповых поездок.

Но и не только групповых. В нескольких милях от Розо, у поворота дороги с импонирующим названием Королевский Путь, я заглянул к старому художнику по имени Стивен Хэйвис. В молодости в Париже он дружил с Карлом Миллесом[56]. 35 лет из 87 Хэйвис прожил на Доминике. Больше всего его интересуют животный мир и природа. Многие годы он посвятил борьбе за ее охрану, особенно активно выступая за охрану все реже встречающихся эндемичных животных (в том числе двух видов попугаев горных дождевых лесов и съедобной жабы-свистуна).

И все же старик Хэйвис очень пессимистично смотрит на будущее в отношении сохранения фауны и флоры. Не радужнее настроен и английский этнограф и лингвист Дуглас Тэйлор, живущий в другом конце девственных лесов. Он специалист по креоло-французскому, а кроме того, по этнографии и языку индейцев карибов Наветренных островов, еще сохранившихся на побережье Центральной Америки, недалеко от острова Роатан, куда в конце XVIII века англичане депортировали с Сент-Винсента чернокожих карибов.

О чернокожих карибах, живущих в Британском Гондурасе, Тэйлор написал большую диссертацию, опубликованную в 1951 году в Нью-Йорке. Многие из его работ посвящены доминикским карибам и их культуре. Да- и женат он сам на чистокровной индианке — уроженке карибского резервата.

Сейчас чистокровных карибов осталось немного. Во время моего посещения вождь резервата сказал мне, что из 1136 всех жителей резервата чистых карибов всего сотня. Эту цифру я опубликовал в свое время в книге «Острова среди ветров». Боюсь, что сейчас она намного уменьшилась. Если теперь я скажу, что их всего какой-нибудь десяток, то буду близок к истине. Остальное население резервата более или менее смешалось с африканцами, составляющими большинство населения Доминики.

Горстка индейцев, расселившихся у Салибии — главного пункта резервата, живет за счет возделывания земель, применяя древний способ корчевания леса. Доход приносит им и продажа плетеных корзин. Кроме того, еще и сегодня они занимаются выдалбливанием многометровых каноэ из громадных деревьев девственного леса. В древние времена для этих целей карибы использовали красное дерево Сагара guianensis. А сейчас они делают лодки из гоммиерс, название которого перешло теперь и на самое каноэ, что можно купить здесь за сотню вест-индских долларов. Поэтому спекулянтов с других островов здесь встретишь сколько угодно. Я видел одно из таких небольших суденышек в порту у самой Густавии на Сен-Бартельми.

Свой родной язык карибы на Доминике давным-давно забыли, не считая нескольких слов, главным образом названий растений и животных. Их они просто перенесли в креоло-французский, на котором сейчас и говорят. Однако слова из языка карибов встречаются на Малых Антилах повсюду, а некоторые из них с годами стали даже международными, например «колибри», первоначальное значение которого просто «птица».

Европейцев на Доминике немного. Долгое время наблюдалась тенденция к уменьшению их численности. Объяснялось это тем, что британские служащие здесь постепенно заменялись вест-индскими. Это касалось как государственных учреждений, так и частных банков и других предприятий. Подобное явление здесь, как и в Африке, называется африканизацией. Один английский наблюдатель, побывавший на Доминике, писал в журнале «Джиогрэфикэл мэгэзин», что вопрос о том, когда в Вест-Индии европеец будет такой же редкостью, как и индеец кариб, — вопрос лишь времени.

Я в это не верю. Действительно, после освобождения островов от колониального режима и получения местным населением возможности учиться самоуправлению все категории служащих постепенно заменяются вест-индцами. Но все же на одном острове за другим кроме незначительного числа живущих там белых плантаторов и небольших групп «белых бедняков» появляется совсем иная категория европейцев.

Сейчас часть североамериканцев и даже европейцев начали скупать земли и целые острова в самых немыслимых местах. Часто они делают это в спекулятивных целях (ведь в Вест-Индии уже много столетий процветает мошенничество), но нередко и с честными намерениями действительно переселиться туда на постоянное жительство. Однако еще ни один разумный человек не рискнул совершить подобную сделку в кредит или заочно, не посмотрев лично, что он покупает. Я убежден, что многие шведы горько ошиблись, купив земли или просто вложив деньги в развитие местных туристских предприятий.

Удивительно странно поставлена распродажа земель в Вест-Индии: например, агентство, обосновавшееся в Швеции для этих целей, предлагает доверчивым шведам ни много ни мало, как посредничество в устройстве на работу на бедной Доминике. Это агентство всеми силами стремится запродать земли прежде всего пенсионерам, мечтающим о недорогой жизни, и тем, кто, «заботясь лишь о своем здоровье», жаждет перебраться поближе к подножному корму, к тропическому «раю». Эксплуатация людей пожилого возраста или маньяков — давно испытанный метод для тех, кто привык к легкой наживе.

И если — правда то, что на Доминике продано до пятисот земельных участков, и в основном пенсионерам, то есть все основания бить тревогу. Когда мы беседовали с министром здравоохранения доктором Дорианом Шиллингфордом, он сказал, что идея создания на Доминике шведской колонии пенсионеров абсурдна.

Колония в несколько сот пенсионеров, из которых по естественным причинам ежегодно умирает несколько процентов, сказалась бы слишком большой нагрузкой для скромных медицинских сил маленькой Доминики, которых едва хватает, чтобы обслужить местное население.

В Вест-Индии значительная нехватка врачей, и нужда в них будет ощущаться — еще долго. Еще много вест-индцев, получив медицинское образование в Англии, предпочитают оставаться в Европе, где они могут рассчитывать на значительно более высокий доход, чем на бедных островах, откуда они приехали. Вест-индские врачи работают даже в Швеции, хотя в их помощи дома нуждаются куда больше.

Правда, здоровым европейцам работоспособного возраста здесь гораздо меньше придется думать о необходимости медицинского обслуживания. Риск заболевания тропическими болезнями в Вест-Индии минимален. Сейчас уже можно считать, что на всех Малых Антилах с малярией покончено. Заболеть здесь желтой лихорадкой тоже мало риска, за исключением, быть может, Тринидада, где она передается обезьянами, живущими в дождевых лесах. Лихорадка Денге (передаваемая тем же видом комаров, что и желтая лихорадка) появляется периодически и очень неприятна: с сильными болями, период выздоровления длится очень долго, но смертельные случаи редки.

Йоз, или фрамбезия, — тропический сифилис, передаваемый и мухами, практически уничтожен предпринятыми несколько лет назад значительными кампаниями против венерических заболеваний. Я не встречал в Вест-Индии (кроме, пожалуй, Гренадин) людей с явными следами фрамбезии. А вот филариазис, разносимый мухами, зараженными нитчатыми червями, кое-где еще есть. Время от времени можно встретить людей, у которых это заболевание достигло своего наиболее яркого выражения в виде слоновой болезни. Но последняя грозит лишь небольшому проценту пострадавших, причем это касается лишь уроженцев тропиков или проживших там более тридцати лет.

Гораздо больше дают здесь о себе знать внутрикишечные паразиты, включая и отвратительных ленточных червей, личинки которых могут попасть в тело через подошвы ступни. Кишечные заболевания здесь обычны. Путешествуя по Вест-Индии, лучше всего держать при себе различные желудочные лекарства. Но злоупотреблять ими не следует, так как они нарушают нормальную микрофлору кишечника. Шведские эксперты указывали й свое время на опасность дизбактериоза, трудно поддающегося лечению.

В Вест-Индии следует также остерегаться купания в реках и водоемах близ жилищ. Многие островитяне заражены бильгарциозом, или ракушечной болезнью, — тропическим заболеванием, передающимся некоторыми ракушками, обитающими в пресной воде и поражающими кровеносные сосуды кишечника.

Это заболевание со смешным названием «Старый Билл» в Южной Африке и «Билли Харис» в Нигерии распространяется мелкими червячками, которые поражают кровеносные сосуды кишечника. Их яйца выделяются человеком вместе с испражнениям. Там они превращаются в личинки, которые проникают в улитки, где развиваются в новый вид личинок, стремящихся вернуться в воду. Попав на человеческую кожу, эти так называемые сер-калии пробуравливают ее, и симптомы повторной инфекции могут быть просто ужасными.

На относительно развитых островах типа Гваделупы и Мартиники уже давно научились распознавать бильгарциоз, но на британских островах Вест-Индии дело обстоит с этим неважно. Так, на Сент-Люсии врачи лишь к 1960 году обнаружили, насколько значительно распространена там эта болезнь. Но хотя разносчик бильгарциоза — улитка — встречается на всех богатых водой островах, в том числе и на Доминике, заражение бильгарциозом легко избежать именно благодаря тому, что оно происходит в воде.

И все же, когда постоянно живешь в тропическом климате, испытываешь массу неудобств. В Вест-Индии от жары страдают часто даже местные уроженцы. Известно также, что европейцы не выдерживают продолжительного физического труда под палящими лучами тропического солнца. В регулярном продолжительном отпуске с поездкой домой в Европу для оздоровительного отдыха нуждаются даже служащие, занятые менее трудоемкой работой. В противном случае организм их быстро изнашивается, и это именно в той Вест-Индии, которая туристическими бюро и агентствами по продаже земельных участков рекламируется как благо для здоровья человека.

Только особые причины могут заставить европейцев поселиться на таком влажном острове, как Доминика. Здесь самые высокие горы на всем Вест-Индском архипелаге, а они-то и являются основной причиной большого количества осадков, приносимых пассатами. Встретившись с человеком, поселившимся на Вест-Индском архипелаге ради поддержания своего здоровья, как правило, узнаешь, что выбрал он один из засушливых островов. А если уж он поселился на одном из влажных островов, то лишь на подветренной стороне. И конечно же, речь в этом случае идет о людях, много ездивших и лично облюбовавших себе местечко. О заочных же покупателях земельных участков я вообще не слышал, разве что на Доминике — «райском острове» шведов, «не говорящих по-английски».

Французский закон от 4 августа 1766 года даровал Мартинике и Сент-Люсии флаг: белый крест делит голубое полотнище на четыре квадрата, в каждом из которых изображена извивающаяся змея. Змею изобразили на флаге не бед основания. На обоих этих островах, расположенных к югу от Доминики, обитает копьеголовая змея. На остальных же островах Вест-Индского архипелага к северу от Тринидада, животный мир которого сходен с фауной Южной Америки, ядовитые змеи, как мы уже отмечали, отсутствуют.

Как же случилось, что копьеголовая змея поселилась именно на Мартинике и Сент-Люсии, которые отделены от главных мест обитания этого вида на Южноамериканском континенте целым рядом островов? Эта загадка будоражила народную фантазию начиная со времен колонизации. Если вы в этих местах заведете разговор о копьеголовой змее, вам всегда расскажут две истории.

Один рассказчик будет убеждать вас в том, что это опасное пресмыкающееся некогда завез сюда злой «беке» — белый владелец плантаций. Сделал он это якобы для устрашения рабов, которые, узнав, что в округе водятся опасные для жизни змеи, не рискнули бы бежать. Они даже стали бы бояться ночью выходить из хижин. И тем самым риск восстаний рабов был бы сведен до минимума. Другой с такой же уверенностью будет доказывать, что копьеголовая змея на Мартинику и Сент-Люсию, по-местному Лушу (так этот остров называется с тех пор, как англичане окончательно отобрали у Франции эту колонию), попала в качестве «тайного оружия». Это, дескать, французы развели здесь змей для истребления прежних владельцев этих островов — индейцев карибов, которые, прячась в труднодоступных местах, то и дело нападали на французских поселенцев.

Существует и более древняя версия, кажется, сейчас уже забытая во многих районах. Ее можно найти в путевых записках французского миссионера и естествоиспытателя, священника Жана Батиста дю Тертра[57]. В своей «Всеобщей истории жителей французских Антил» (Париж, 1667–1671) он пишет:

«…Они (карибы) совершенно точно знали, что появление здесь копьеголовой змеи целиком связано с араваками — племенем с материка, с которым карибы наших островов вели ожесточенную войну. Араваки, рассказывают карибы, глубоко возмущенные беспрерывными набегами карибов, прибегли к необычной военной хитрости, крайне губительной и опасной для их врагов: они собрали большое количество этих змей, набили ими корзины и калебасы, а затем отвезли их на Мартинику и выпустили на волю. Таким образом, не покидая своей страны, они продолжали вести войну с помощью этих тварей, приносящих смерть.»

Французский писатель Анри де Лалунг, поверив в подобное объяснение, в книге «Мартиникская змея» (Париж, 1667–1671) предполагает, что араваки по пути на Мартинику случайно оставили часть своего «ядовитого груза» на Сент-Люсии. Однако его рассуждения едва ли справедливы: ведь у врагов карибов вряд ли были причины направиться именно на один из этих островов. Так во всяком случае говорит история.

За несколько веков до появления здесь Колумба карибы перебрались с материка на Малые Антилы, до этого уже заселенные араваками. Они убили мужчин и взяли в плен женщин. Возникло смешанное карибо-аравакское население, так называемые островные карибы. Затем карибы продолжили свой путь на близлежащие острова, и к приходу испанцев в их владении находилась уже целая цепь островов почти до самого Пуэрто-Рико. Здесь они и были остановлены испанцами. А островные карибы из мести с еще большей жестокостью опустошали аравакские селения на материке. В 1635 году, в год начала французской колонизации Мартиники, в Вест-Индию на Доминику прибыл священник Раймон Бретон[58]. Тридцать лет спустя он издал словари и грамматику карибского языка. А в рукописи, впервые опубликованной лишь в 1963 году в «Антильских анналах», он рассказывает, что часто видел большие флотилии каноэ карибов, направляющиеся на юг:

«Они (карибы. — Е. Г.) отплывают с Доминики на восьми — десяти каноэ, оснащенных всем необходимым для ведения войны. Они берут с собой женщин, чтобы те готовили им пищу и оказывали другие услуги. Уходя воевать, они оставляют их на одном из островов. Во время более крупных войн, например отправляясь на материк сражаться против араваков, карибы по пути собирают своих соотечественников с Мартиники, Сент-Винсента, Гренады и таким образом образуют внушительную силу».

Еще один очевидец, отец Морилль де Сен-Мишель[59], в книге «Путешествие к Камерканским островам Америки, составляющим часть Вест-Индии» (Мане, 1652) рассказывает, что главные предводители островных карибов обычно собирались на Сент-Винсенте и Гренаде. Там «они принимают решение о начале войны, призывают на военную службу мужчин и затем оттуда отправляются на материк…».

И если теперь предположить, что жертвы островных карибов мстили им, выпуская ядовитых змей на карибских островах, то кажется чрезвычайно странным, что они оставили в покое такие основные карибские центры, как находящийся вблизи от материка остров Гренада и остров Сент-Винсент, расположенный между Гренадой и Сент-Люсией, самым южным островом, где встречается копьеголовая змея.

В такой же мере неправдоподобна и версия, будто французы с какими-то тайными целями развели этих ужасных змей, тем самым привязав, образно выражаясь, к своим же спинам по плети. Все эти мифы о позднем завозе змей развеяны свидетельством одного из французских авторов, знавшего о существовании на Мартинике копьеголовых змей и о том, что индейцы умели излечивать от их укусов уже через 10–20 лет после колонизации этого острова. Индейцы долго отказывались открывать свою тайну лечения от укусов змей. Позднее средства эти перестали быть тайной, и одно из них удивительно просто, хотя и показалось необычайным французам XVII века. Этот метод сейчас хорошо известен: надрез на месте укуса (карибы делали его с помощью острых зубов грызуна агути) и высасывание из раны жидкости. На Мартинике обычно это делали карибки, предварительно промыв рот специальным пивом, которое индейцы Южной Америки делают еще и сегодня из сока корней маниока.

Вскоре рабы, сбегавшие от своих хозяев и находившие убежище в карибских селениях, научились использовать в качестве противоядия от укусов различные травы. Беглецы быстро распространяли не только эти полезные советы, но одновременно и «популяризировали» значительные познания индейцев о ядовитых растениях. Это в свою очередь привело к тому, что распространились случаи насильственного отравления. Тогда властям пришлось изъять все запасы «аптекарских товаров», кроме тех, что помогали от укуса копьеголовой змеи.

Однако народные средства все же недостаточно эффективны. Копьеголовая змея, длина которой может достигать более двух метров, сделав один укус, выпускает до трехсот миллиграммов яда. Обычно количество яда, попадающего в организм человека при укусе змеи, варьирует от 80 до 160 миллиграммов; а смертельная доза для человека весом 70 килограммов — около 70 миллиграммов.

Боль вокруг места укуса очень сильна. Укушенная часть тела синеет и горит. Глаза укушенного наливаются кровью, вскоре начинается внутреннее кровоизлияние, так как яд уничтожает и красные кровяные тельца, и сами кровеносные сосуды. Если жертва все же остается жива, ей грозит ампутация. В дальнейшем еще долго сказываются последствия укуса, которые выражаются в виде болей и головокружений.

В Вест-Индии повсюду верят в то, что укушенному змеей опасно для жизни переходить водяные потоки, что в общем трудно избежать на обильно увлажняемых островах типа Мартиники и Сент-Люсии. Этот предрассудок многим стоил жизни. Однако шанс выжить после укуса не так уж мал, как это представляется тем, кто верит ужасным слухам о копьеголовой змее. Умирает лишь 16–20 % укушенных. Очевидно, во многом исход зависит и от того, каким образом жертва укушена: часть яда может, например, остаться на одежде. Однако и эта цифра довольно внушительна. Особой опасности быть укушенными подвергаются люди, работающие на плантациях сахарного тростника во время сбора урожая.

Риск там огромен. Достаточно вспомнить, сколько змей было перебито хотя бы во время сбора сахарного тростника в 1818–1823 годах в Фор-Бурбоне (ныне Фор-Дезе) на Мартинике. На 12 гектарах там было убито не менее 2393 копьеголовых змей. Еще большее количество этих пресмыкающихся найдено на вершинах гор у Сен-Пьера, города, разрушенного ужасным извержением вулкана Мон-Пеле, название которого означает «голая гора».

Чтобы на Мартинике была возможность развивать хозяйство, было необходимо прежде всего найти эффективный способ борьбы с копьеголовой змеей. Именно поэтому в начале XIX века здесь, как и на Сент-Люсии, ввели систему вознаграждения за каждую убитую змею. Примерно в это же время начались эксперименты биологической борьбы с нею.

Вначале французы решили попробовать разводить здесь длинноногую африканскую птицу-секретаря, известную охотницу за змеями в степях и саваннах. В 1825 году из Южной Африки привезли одного самца и одну самку и поселили их в небольшом зоологическом саду в Сен-Пьере. Кормить этих хищных птиц легко: они могут есть одних змей. Но самка вскоре сдохла, и весь эксперимент сорвался. Да степная птица и вряд ли прижилась бы на маленьком вулканическом островке с глубокими долинами и покрытыми дождевым лесом горами.

Позже большие надежды возлагались на ост-индскую мангусту, издавна известную как самый ловкий охотник за змеями. Но когда во второй половине XIX века стали разводить этого хищника в разных местах Антил, оказалось, что он в основном истребляет крыс. А ведь на Мартинике и Сент-Люсии прежде всего мечтали с его помощью уничтожить копьеголовую змею. К тому же выяснилось, что мангуста охотнее нападает на беззащитных местных ящериц, мелких млекопитающих и гнездящихся на земле птиц, не говоря уж о курах и мелких домашних животных. Поэтому вскоре власти на многих островах вынуждены были назначить вознаграждение за отлов этого ввезенного вредителя.

Однако на Сент-Люсии отлов мангусты не поощрялся, а на Мартинике мангусту даже объявили заповедной в надежде, что она все же избавит островитян от более страшного врага — копьеголовой змеи. Эта мера была принята, даже несмотря на то, что зоологи Тринидада доказали, что мангуста нападает на ядовитых змей только в порядке самообороны, к тому же вообще сомнительно, чтобы она сумела напасть на такую быстро ориентирующуюся змею, как копьеголовая.

Важно также отметить, что на Мартинике, несмотря на обитание там мангусты, копьеголовая змея до сих пор чрезвычайно распространена, причем настолько, что еще и сегодня здесь в течение года выдаются вознаграждения более чем за 6 тысяч убитых змей.

Правда, без хитростей и уловок и в этом случае не обходится. Некоторые люди, зная, где спряталась змея, ожидающая детенышей, выслеживают ее до тех пор, пока последние не появятся на свет. В результате этого они могут получить вознаграждение в 60–70 раз большее. Но все же 6 тысяч — красноречивая цифра для острова площадью чуть более 1000 квадратных километров.

Но как же все-таки попала эта трудноистребимая ядовитая змея на Сент-Люсию и Мартинику? Учитывая, что оба эти острова, расположенные поблизости друг от друга, вулканического происхождения и никогда не были связаны с материком, невозможно предположить, что она просто заползла сюда. Поэтому зоогеографы предполагают, что она попала сюда случайно из Южной Америки, например с реки Ориноко, вместе с плавучей растительностью. Возможно это произошло в связи с каким-то из ураганов, ежегодно опустошающих различные участки Карибского моря в «ураганный сезон» — с июля по октябрь.

Интересны в этой связи наблюдения, опубликованные американским исследователем пресмыкающихся Херндоном Г. Даулингом в журнале «Энимал кингдом» за 1965 год. Даулинг, шеф отделения пресмыкающихся в нью-йоркском зоологическом саду Бронкс, приобрел на одной из плантаций Сент-Люсии девять копьеголовых змей. После множества всевозможных «если» и «но» ему удалось достать еще один экземпляр и на Мартинике.

Рассмотрев змей поближе, он обнаружил, что их окраска отличается от цвета материковых экземпляров вида Bothrops atrox, к которому их обычно причисляют. Кроме того, змея с Мартиники была значительно темнее своих родственников с Сент-Люсии.

Сейчас эти копьеголовые змеи фактически носят названия, данные им в былые времена, когда зоологи обогатили науку двумя новыми видами, описывая их как Bothrops caribaenus с Сент-Люсии и В. lanceolatus с Мартиники. Когда-то оба этих видовых названия заменили одним — atrox, означавшим «ужасный», «бессердечный» и т. п. Однако Даулинг счел возможным вернуть островным змеям старые названия. В доказательство он приводит не только описание их внешнего вида, но и тот факт, что, по определению института Пастера на Мартинике, сыворотка, полученная от бразильской копьеголовой змеи, не действует против яда островных копьеголовых змей. Именно эта важная биохимическая разница и свидетельствует о том, что в данном случае речь идет об особом виде копьеголовой змеи.

Таким образом, как Мартиника, так и Сент-Люсия, очевидно, имеют свою эндемичную копьеголовую змею одной географической расы.

Сам Даулинг считает, что это обстоятельство не опровергает версии о возможности ввоза индейцами копьеголовой змеи на Сент-Люсию и Мартинику или о «плавучих островах», прибывших сюда с Ориноко. Но между прочим, как ни странно, он, видимо, не слышал общеизвестных побасенок о виновности во всем французов.

В то же время сам он передает излагаемый отцом дю Тертром миф индейцев, правда несколько переиначенный и вычитанный им, судя по библиографии, из книги Лалунга «Мартиникская змея». Французский язык труден для американцев, и Даулинг полагает, что в тексте сказано, что якобы, наоборот, карибы напустили копьеголовых змей на своих предшественников — араваков.

Странно, когда ученый всерьез принимает сказания: ведь хорошо известно, что в Вест-Индии существует множество эндемичных видов и географических рас мелких млекопитающих, птиц, пресмыкающихся, лягушек и других животных, не встречающихся нигде в мире, кроме как на одном или нескольких Антильских островах. Так же обстоит дело и с флорой. Правда, многие эндемичные виды животных и растений были истреблены белыми колонизаторами, решившими «обновить» островную природу.

Совершенно ясно, что родовые формы эндемиков некогда пришли сюда из каких-то других мест. Изучение вопроса возникновения и родственных отношений островных форм выявило, что на Большие Антилы современные эндемичные формы попали из Центральной Америки или из Флориды, а на Малые Антилы они пришли с юга.

Географические расы диких животных могут развиваться в течение нескольких столетий. Но чтобы это развитие привело к образованию новых видов, требуется слишком много времени — гораздо больше, чем период, прошедший с момента вторжения карибов на эти острова. Наблюдения Даулинга подтверждают, что копьеголовые змеи занесены на Мартинику и Сент-Люсию либо ураганом, либо водным путем вместе с большим количеством растительности. Вероятно, это произошло задолго до того, как предшественники предшественников араваков, которые были предшественниками карибов, начали колонизовать эти острова, заселенные, судя по археологическим данным, еще за тысячелетие до нашей эры.

К самому «французскому» из всех британских островов (ранее принадлежавших Франции) я отправился на этот раз на пассажирском пароходе. Для этого после нескольких дней пребывания на Доминике я решил воспользоваться одним из двух «федеральных» судов. Мне сказали, что оба парохода одновременно пройдут мимо Розо: «Федерэл Пальм» — по пути на север, а «Федерэл Мейм» — на юг. Я тут же заказал каюту на том, что направлялся на юг через Сент-Люсию и Барбадос к Сент-Винсенту. В назначенный день, когда судно стояло на якоре, я поспешил на борт. И на следующее утро мы причалили к пристани столицы Сент-Люсии Кастри.

Самый распространенный язык на Сент-Люсии, конечно же, английский. Однако здесь, как и в других местах, население говорит и на креольском; тебя также поймут, если заговоришь и на «государственном французском»: многие сент-люсианцы бывали на Мартинике.

В матросских трактирах портовых кварталов и в домах плантаторов на Сент-Люсии часто можно встретить женщин с британских островов. Они здесь повсюду пользуются прекрасной репутацией: среди моряков — как удивительно непритязательные и надежные подруги, а у местной аристократии — как трудолюбивые служанки, «куда лучше мартиниканок».

На Сент-Люсии, вероятно вследствие тесного контакта с Мартиникой, народ гордится своим креоло-французским. Во время карнавалов здесь охотно распевают мартиникские народные песни. В 1962 году в Кастри во время карнавала я даже слышал хор, распевавший красивую мартиникскую песню «Гора зеленеет», посвященную Виктору Шельшеру, проведшему в жизнь решение французской революции 1848 года об отмене рабства в колониях[60].

А вот вдали от сохранившихся на Антилах французских культурных центров положение совсем иное. На всех британских территориях те, кто посещает школы, могут уже изъясняться на английском, говоря дома все еще и на креоло-французском. Преподавание в школах ведется на английском языке, который именно в связи с этим стал языком «образованных». И теперь на британских островах дело дошло до того, что народ даже стал стыдиться своего креоло-французского и рассматривать его как наследие времен рабства. Практически сейчас этот язык очень непопулярен, им пользуется лишь треть населения.

Вследствие этого креоло-французский язык начинает терять свое былое значение как «лингва франка» восточной части Карибского моря, что в общем трагично, так как подобное положение все более и более отдаляет британские острова от их высокоразвитых многонаселенных соседей Мартиники и Гваделупы. В настоящее время к северу от Гваделупы французский употребляется лишь на Сен-Бартельми, во французской части острова Сен-Мартена, где вообще-то говорят по-английски, и далее к западу, на Гаити. Но от Гваделупы до Тринидада креоль всегда был основным языком чернокожего населения, за исключением, пожалуй, британских Барбадоса и Сент-Винсента, где французская колонизация никогда не была длительной.

И тем более примечательно, что несколько лет назад на Сент-Люсии креоло-французский задумали даже сделать официальным языком наряду с английским. Британские власти отнеслись благожелательно к этой идее и стали даже издавать официальные документы на двух языках. Но вскоре проект провалился. По некоторым данным, причиной неудачи было то, что многие жители этого острова рассуждали примерно так: «Те из нас, кто хоть немного умеет читать, знает английский. Так какой же смысл развешивать вывески и печатать не на одном, а на двух языках?»

Но так ли это, я точно не знаю. Ведь на Сент-Люсии огромным влиянием пользуются именно английские семьи плантаторов. А один из них — секретарь островного «Археологического и исторического общества» — издает даже антифранцузские исторические опусы.

С другой стороны, Сент-Люсия — единственный остров, который, кажется, больше других возражал против создания новой федерации из британских территорий восточной части Карибского моря. И есть все основания полагать, что большую роль в этом отношении сыграли крепкие связи населения этого острова с Мартиникой, особенно с того момента, как Сент-Люсия стала крошечным самостоятельным государством и возможность новой попытки пропаганды креоло-французского оказалась реальной. А почему бы и нет?[61]

Ведь на голландских островах АВС (Аруба, Бонайр и Кюрасао) местный язык «папиаменто» получил настолько общенародное признание, что стал даже постепенно вытеснять официальный голландский язык. Сейчас на этом языке издаются и газеты. «Папиаменто» образовался из смеси испанского с португальским с заимствованием из голландского и английского[62].

А на Мартинике и Гваделупе одновременно со стремлением к самоуправлению начинает появляться все больше литературы именно на креоле.

Впервые, услышав этот язык, трудно что-либо понять, кроме отдельных слов. При этом не помогает даже сносное знание «государственного французского». Креоло-французский еще со времен рабства стал настолько от него отличаться, что сейчас языковеды рассматривают этот «диалект» как самостоятельный язык. Но, усвоив некоторые простые принципы построения креоло-французского, становится гораздо легче его понять.

Однажды во время первого своего пребывания на Сент-Люсии я решил рассмотреть загадочные наскальные рисунки у реки Пиайе, протекающей в южной части острова между двумя городками — Шуасель и Лаборье. Взобравшись на один из горных склонов, где разместилась небольшая деревушка, вспотевший и пыхтящий, я обратился по-французски к встречным женщинам со словами: «Иль фэ шо ожурдюи» (Сегодня жаркий день), и те, рассмеявшись, повторили: «И ка фэ шо жоди».

А такая фраза, как «Сегодня вечером я уезжаю»; по-французски звучит: «Же вэ тэн алле сё суар», а на креоло-французском: «Муан ке алле о суе ля». Первое слово, конечно, происходит от французского «муа» (меня) с последующей назализацией. «Ке» — будущее время от специфического вспомогательного глагола (настоящее время «ка»), который в соединении с характерными дополнительными назальными звуками придает креоло-французскому для непосвященного некую мистическую окраску.

Знание иностранцами некоторых фраз доставляет радость местным жителям. В ответ на них они обычно изъявляют восторг по поводу того, что ты говоришь на их диалекте. Полезно знание такой фразы вежливости, как «муан эмер уе у» («рад встретиться» или «рад встрече с тобой»).

А вот с использованием более краткого варианта этой фразы («муан эмер у») надо быть осторожным. Она означает «я люблю тебя» и нередко вызывает совсем нежелательную реакцию, особенно в некоторых районах Кастри, в портовых кварталах Мартиники и в соответствующих городских районах столицы Барбадоса Бриджтаун, где всегда масса девушек с Сент-Люсии. И без твоей инициативы ты тут же услышишь призыв: «у ке конкер авек муан?» Тот, кто знает, что французское «кок» означает «петух», не ошибется, расшифровывая приглашение подобного рода. А если ты откажешься от него, то девушка очень удивится.

Не боясь преувеличения, Сент-Люсию можно назвать самым «легкомысленным» из всех островов Вест-Индии. Сами жители извиняются порой за свои «французские замашки». Однако объяснение в основном следует искать все же в социальных условиях. Здесь, на 617 квадратных километрах, живет свыше 100 тысяч человек. А ведь на этой маленькой территории большие площади к тому же заняты высокими горами и землями, настолько поврежденными эрозией, что после падения цен на сахар в XIX веке их никто не рискует начать возделывать.

Особенно повреждена земля на юге и юго-востоке, где выпадает относительно немного осадков. Там, на бывших полях сахарного тростника, остались лишь руины резиденций плантаторов и трущоб рабов. Заброшенные плантации встречаются по всему острову. И чтобы увидеть «туристический объект» такого рода, нет необходимости отъезжать далеко от столицы. А вот уникальных исторических памятников на Сент-Люсии я так никогда и не встретил бы, если бы приветливый ирландец пастор К. Джесс не предложил мне свои услуги в осмотре острова.

В обществе нескольких его коллег, возвращавшихся из Кастри домой, в маленький городок с типичным для многих островов названием Суфриер, мы изъездили все западное побережье. Прошлогодний ураган разрушил здесь все мосты, и нашей машине нередко приходилось бороздить мелководные реки. На этот раз Суфриер не очень пострадал, но до этого, в 1955 году, три пятых города сгорело, так же как в 1927, 1948 и 1951 годах сгорали центральные части Кастри. В обоих этих городах на месте развалин построек колониальных времен воздвигаются новые современные бетонные здания.

Под Суфриером мы посетили одноименный вулкан. Местные жители считают, что его низкий, легкодоступный кратер — единственный в мире, до которого можно проехать на машине. В действительности же гораздо больший вулкан, до самого кратера которого можно проехать, есть под Неаполем, это Сольватара ди Пацциоли. Но в Вест-Индии вулкан на Сент-Люсии, очевидно, действительно единственный в своем роде.

Земля в кратере Суфриер покрыта серой и другими вулканическими образованиями; во многих местах беспрерывно пузырится, вскипает и струится горячая сернистая вода. Время от времени маленький гейзер выбрасывает в воздух каскад воды, издающей такой острый запах серы, что не задохнуться от него можно лишь в тех местах, где ветер приносит свежий воздух.

Недалеко отсюда находятся сероводородные источники. Когда-то они использовались для «оздоровительных ванн». Говорят, что их вода хорошо излечивает ревматизм и другие недуги. Когда тогдашний губернатор барон де Лаборье в 1784 году попросил врачей сделать анализ воды в этих источниках, они оценили ее столь высоко, что Людовик XVI даже издал указ о постройке у Суфриера бани для его вест-индских войск. Правда, сооружения эти были разрушены во время последующих войн.

Окрестности города Суфриера украшают две «сахарные головы» — почти голые горы Большой Питон и Малый Питон. Обе они вулканического происхождения. Под воздействием ветра и воды их вершины стали остроконечными. И сейчас они торчат, бередя память о вулканической активности третичного периода на этом и под землей беспокойном архипелаге.

Об этих Питонах ходят удивительные рассказы. Из самого популярного из них можно узнать о том, как некогда одну из этих гор решило покорить британское войско. Но буквально все солдаты войска стали жертвами копьеголовых змей, и авантюра закончилась плачевно: ни один человек не вернулся из похода живым.

На следующий день мы продолжили свой путь на юг. Пастор Джесс и я отправились в Пойнт Караиб, у жителей которого до сих пор сохранились типичные карибские черты: относительно светлая кожа и характерные монголоидные черты лица. Жили ли их праотцы все время на Сент-Люсии — неизвестно: ведь жители южного конца острова всегда имели оживленные связи со своим соседом Сент-Винсентом, где во многих деревнях северо-восточной части тоже встречаются люди с характерными карибскими чертами.

Правда, у Пойнт Караиб мы нашли много черепков и других остатков индейских поселений древних времен; а ближе к побережью мы видели даже карибские наскальные рисунки. Все это мы обнаружили еще до того, как свернули в глубь страны, к реке Пиайе, чтобы посмотреть на знаменитые археологические памятники неизвестного происхождения.

Там, у местечка Гертрин, в скале выдолблено полуметровое изображение змеи. Оно не похоже ни на какие иные рисунки, известные в других местах Вест-Индии. Пастор Джесс полагает, что в этом месте была древняя карибская культовая площадка, и подтверждает свою мысль не только существованием наскальных рисунков на скале у реки, но и названием самой реки — Пиайе («пиаи» на языке карибов означает «знахарь»).

Известно, что карибам не был чужд культ змеи. Но ведь и африканцы принесли сюда со своей родины поклонение змеям. Еще и сегодня типичное для африканских племен колдовство под названием «обиа» обычно в Вест-Индии[63]. Так почему же нельзя предположить, что змею в горе выдолбил чернокожий «обиамэн». А может быть, еще и сегодня ее изображение используется для магических целей на острове, где местные жители в любой момент рискуют встретиться с опаснейшей из ядовитых змей Нового Света?

— Белому трудно получить достоверные сведения об этом. Даже американский этнограф профессор университета штата Луизиана Уильям Г. Хааг не рискнул объяснить изображение змеи. Он приезжал сюда во время своего отпуска и занимался раскопками на Сент-Люсии. Но изучал он другие удивительные памятники старины в самой горе — странные отверстия, о происхождении которых тоже никто не решается высказаться.

На вершине горы Гертрин существуют удивительные ряды глубоких круглых отверстий диаметром четыре-пять дециметров. Нынешнее население использует эти отверстия, вбивая в них сваи, на которые ставит свои деревянные дома. Но эти «сваи» значительно шире обычных. Неужели отверстия с самого начала предназначались для подобных целей? А может быть, они использовались для чего-то другого? Это тоже загадка.

На следующий день на юго-восточном побережье острова, у подножия горы Анс Жер, мы рассматривали другие загадочные сооружения — на большом голом бугре было множество четырехугольных небольших отверстий и выдолбленных желобов. Один из небольших четырехугольников выглядел так, что его вполне можно было принять за бывший очаг. Едва ли все эти четырехугольники представляли собой очертания фундаментов построек: все они были слишком малы и узки.

Маловероятно, что здесь было постоянное индейское поселение или село. Ведь и у араваков, которых я посещал в Гайане, и у карибов, гостем которых я был в Суринаме, хижины большие и просторные. Возможно, здесь был лагерь, используемый в определенных целях? Или лагерь рабов? Ведь хижины рабов часто были настолько тесны, что места в них едва хватало на двоих. Или, может быть, сооружения у Анс Жер представляли собой постоянный лагерь, построенный уже европейцами в XVI веке?

Единственное, в чем нельзя сомневаться, — отверстия в горе выдолблены человеком. Но никто еще не выяснил, когда, кем и зачем. В древней истории Сент-Люсии немало загадок.

И все же известно, что испанцы появились на Сент-Люсии в начале XVI века; судя по всему, уже в 1511 году испанский король считал этот остров одним из своих владений. Позднее остров, по всей вероятности, стал временным убежищем различных пиратов. Есть, между прочим, сведения, что уже в XVI веке голландцы, владевшие колониями в Южной Америке, посещали Сент-Люсию и даже построили там небольшой форт, следы которого не сохранились.

В 1605 году с британского судна «Олив Блоссом», бросившего у острова якорь по пути в Гвиану, высадилось на берег 67 человек под командованием капитана Николаса Сент Джона. Но случилась катастрофа. Как только корабль отплыл, произошла стычка с индейцами карибами. Большинство англичан было убито. В живых остались лишь 19 человек.

После высадки Сент Джона англичане стали считать Сент-Люсию своим владением. Более серьезная попытка колонизации острова была предпринята в 1638 году. На этот раз сюда прибыло около трехсот поселенцев с Бермудских островов и с самого Сент-Киттса — материнской колонии Британской Вест-Индии. Но и для них остров не стал источником обогащения. В одном издании Хаклюйтовского общества говорится о том, что в ноябре 1640 года некий капитан Филип Белл рапортовал в Лондон с Барбадоса, к тому времени уже колонизованного англичанами: «В Вест-Индии недалеко от Барбадоса есть остров, называемый Санта-Люсия; в последнее время им завладели англичане, которые сейчас сильно нуждаются в еде, одежде, оружии и амуниции. Все это им необходимо для того, чтобы иметь возможность не только продержаться на острове, но и сохранить его за собой в борьбе против врагов и индейцев».

Белл получил разрешение послать на Сент-Люсию провиант и 140 добровольцев. Но, судя по всему, помощь подоспела слишком поздно. В 1641 году многочисленное войско карибов напало на поселенцев, убило их губернатора и выкурило остальных, разложив костры с перцем подле полевых укреплений. Немногие из уцелевших бежали на Барбадос или на Сент-Киттс.

К этому времени островом Сент-Люсия заинтересовались и французы. В 1635 году они колонизовали Мартинику и претендовали на Сент-Люсию, утверждая, что последняя якобы передана кардиналом Ришелье французскому колонизатору острова Сент-Киттс д’Эснамбюку еще в 1626 году. А в 1651 году губернатор Мартиники Дидель дю Парк назначил на Сент-Люсию, или Сент-Алузи (так в те времена французы называли этот остров), французского губернатора.

Французам повезло больше. Их отношения с индейцами были дружелюбнее, чем у англичан. Сам губернатор де Руслан был даже женат на карибке. Но в дальнейшем и у них начались стычки с карибами. Так продолжалось до 60-х годов XVII века, когда был заключен мир, по которому карибы признали французское господство на Сент-Люсии. Договор был подписан многими французскими и английскими губернаторами. Но на Барбадосе с этим не согласились, и англичане продолжали косо посматривать на остров, с которым им так не повезло.

А так как в тот период британские колонии были относительно независимы от метрополии, то губернатор Барбадоса лорд Уиллоуби в 1663 году поручил Кэрибу Уорнеру — сыну Томаса Уорнера с Сент-Киттса и индианки — купить у карибов Сент-Люсию.

Уже в следующем году тот же Уиллоуби послал с Барбадоса войско в тысячу человек, которое без труда справилось со слабыми французскими силами, защищавшими Сент-Люсию.

Но новые пришельцы совершили глупость, лишив островных карибов их последних угодий. Индейцы ответили жестокостью на жестокость, и в 1666 году уцелевшие англичане вновь были вынуждены без оглядки бежать с острова.

Французы не замедлили тут же вернуться. Но всерьез французская колонизация острова началась лишь с первых лет XVIII века. С этого времени независимо от того, кому принадлежал этот остров, французские плантаторы уже не покидали его, хотя иногда и подвергались нападению со стороны англичан. Они оставались здесь даже тогда, когда Сент-Люсия официально по Аахенскому договору была объявлена владением карибов.

Лишь в результате Парижского договора 1763 года, позволившего англичанам «наложить лапу» на Доминику и Гренаду, Англия признала французские притязания на уже французскую по существу Сент-Люсию. И тогда на острове быстро начались строительные работы. Правда, к 1778 году между англичанами и французами вновь разразилась война. Когда на остров высадились численно преобладающие британские войска, пал даже наиболее крупный французский форт под Кастри — Морн Фортюн, предназначенный для защиты как гавани, так и самого города. И к тому моменту, когда адмирал Родни готовился у острова Пиджеи напасть на французский флот, шедший из Мартиники для нападения на Ямайку, Сент-Люсия находилась в руках, у англичан. Несмотря на большие потери, Франция па этот раз вернула себе Сент-Люсию. Но после французской революции, в 1794 году, англичане снова напали на остров Сент-Люсия, победили французов и перекрестили форт Мори Фортюн в форт Шарлотта в честь супруги тогдашнего короля Георга III.

Однако уже в следующем году революционные французские войска вернули себе и форт, и весь остров. А в 1796 году англичане снова захватили Сент-Люсию, оккупировав остров уже до Амьенского мира 1802 года, когда он вновь был признан владением Франции. Упрямые англичане вернулись сюда в 1803 году. С тех пор они не выпускали остров из рук, и Сент-Люсия по Парижскому договору 1814 года стала британской колонией.

Печальный памятник этих дней возвышается и у Кастри — это форт Морн Фортюн с его казармами, бастионами и другими сооружениями. Некоторые из них были воздвигнуты англичанами лишь в годы оккупации в XVIII и даже в XIX веке. Строительство возобновлялось и в 1901 году. II лишь после подписания в 1904 году договора о «единстве действий» Англии и Франции форт этот потерял свое значение.

А вот креоло-французский язык продолжает жить. Ведь и поныне на Сент-Люсии наряду с английскими семьями, пришедшими сюда в XIX веке, живут семьи французских плантаторов. Повсюду на торговых домах и других крупных предприятиях Кастри пестрят французские фамилии. И невольно задаешь себе вопрос: неужели уже сказано последнее слово в отношении политического будущего этого острова? Иногда я затевал здесь разговор о федерации территорий, где говорят на креоло-французском и вообще имеющих много общего, то есть о Гваделупе, Доминике, Мартинике и Сент-Люсии. Идея эта встречала поддержку у населения последнего острова.

На этот раз, к сожалению, я провел в Кастри всего лишь один день. Я наслаждался покоем и решил никого не навещать, но встреч со знакомыми избежать все же не удалось. Первым мне встретился датский торговец из Пуэрто-Рико Бу Странднес; раньше я виделся с ним на Сен-Бартельми и Доминике. Вест-Индия — маленький мирок, и там всюду надо быть готовым ко всяким неожиданным встречам.

Потом, бродя с ним по Бридж-стрит, мы вдруг увидели Эдди Кинга — капитана шхуны «Раби С», на которой я, собственно, должен был попасть сюда. Он успел уже привезти груз из Пуэрто-Рико и вернуться на Сент-Люсию, где он жил. Встреча была радостной, и Кинг пригласил нас к себе на квартиру, в большой дом, построенный после пожара 1951 года. Там мы и просидели все время после обеда, до тех пор пока не настал час отплытия «Федерал Мапл», на борту которого я должен был продолжить путешествие. В разговоре я узнал кое-что интересное.

Кинг хорошо знает маленький остров Авес, расположенный примерно в 130 морских милях к западу от Доминики. Остров этот необитаем и принадлежит Венесуэле. Но он важен тем, что это последнее убежище съедобных черепах в восточной части Карибского моря. К сожалению, эти ценные, но все реже встречающиеся животные не могут теперь чувствовать себя спокойно даже там. В период кладки яиц, когда эти удивительные существа ищут убежища на острове Авес, к Наветренным островам спешат шхуны браконьеров.

Кинг рассказывал мне, что и сам неоднократно участвовал в подобных экспедициях, не сознавая при этом, что они совершают самый настоящий пиратский разбой, в результате которого все более сокращается число черепах на всем Вест-Индском архипелаге. Вот уже в течение нескольких лет американские ученые пытаются спасти положение, выкармливая молодняк и расселяя его в разных местах, в том числе и на Виргинских островах. Мне кажется, что следовало бы прежде всего организовать охрану острова Авес — естественного убежища черепах. Однако для этого ничего еще не предпринято.

Здесь, в островном мире, народ еще живет старыми представлениями: природу и животный мир можно эксплуатировать беспредельно. И пока никто всерьез не займется просветительной работой по этому вопросу, природные ресурсы будут расхищаться. Ведь никто уже не помнит, что некогда у Наветренных островов водились крупные морские животные ламантины, ныне сохранившиеся возле побережья Гайаны и у некоторых островов Больших Антил. Их уничтожение началось со времен колонизации, примерно две сотни лет назад.

Только немногие из здешних зоологов могут рассказать, сколько уничтожается ныне на островах съедобных птиц и наземных животных. Список видов, исчезнувших в Вест-Индии в результате вмешательства человека, огромен. И опасность заключается в том, что он может оказаться продолженным.

Так, в дождевых лесах на горе Морне Гими высотой свыше 950 метров, расположенной в глубине Сент-Люсии, живет особый вид амазонского попугая — Amazona versicolor. И он, и ряд других птиц, согласно закону о защите птиц от 1885 года (более позднего издания нет!), считаются заповедными. Но мало кто вспоминает об этом предписании, особенно в период охоты на голубей при их перелете через Наветренные острова. В это время в суповые кастрюли попадают и некоторые попугаи. А другие каким-то образом оказываются в зоологических садах разных стран мира.

По данным «Международного ежегодника зоологических садов», три экземпляра доминикского королевского попугая угодили, например, в зоосад Иерусалима. Заповедного сент-винсентского Amazona guildineii можно встретить в зоосадах на Бермудах, в Чикаго, Нью-Йорке и на Тринидаде. Сент-люсианский попугай, по данным ежегодника за 1966 год, живет в неволе лишь на Бермуде. Но когда я впервые прибыл на Мартинику, то увидел два или три экземпляра его в маленьком местном зоосаде, который сейчас уже не существует: в 1963 году ураган буквально смел его с лица земли.

Сколько сейчас осталось попугаев на Сент-Люсии, никто не знает, пожалуй, только несколько десятков: ведь уцелевшие участки леса, где они до сих пор обитали, занимают сейчас не более 12 квадратных километров. В довершение ко всему через них прокладывают дороги, а это означает, что они станут еще более доступными для браконьеров. Но международные организации по охране природы здесь так же мало активны, как и на Доминике…

Если не произойдет чуда, можно уже сегодня начать составление некролога сент-люсианскому попугаю. Во всяком случае трудно надеяться, что по большей части неграмотное население острова, ощущающее серьезный недостаток в мясе и рыбе, начнет смотреть на последних попугаев не только как на съедобную дичь.

Но в других отношениях на Сент-Люсии все же чувствуется прогресс. Так, здесь прекращено выращивание сахарного тростника; в 1963 году в связи с этим была даже закрыта последняя сахарная фабрика. Причина этому — переход на возделывание бананов, самого прибыльного продукта, и увеличение производства копры и какао. Последние в течение многих лет занимали скромное, но важное место в списках экспортных товаров.

Кроме того, развивается здесь и туризм. Вырастают все новые ультрасовременные гостиницы, часто со множеством крохотных коттеджей, сдаваемых молодоженам и прочим любителям уединения. Много здесь и превосходных пляжей. Но не менее важным для развития этой необходимой статьи «невидимого экспорта» является то обстоятельство, что Сент-Люсия принадлежит к немногим Вест-Индским островам, где много прекрасных гаваней, пригодных для яхт-спорта.

В защищенном заливе Порт Кастри, в расположенном южнее глубоком заливе Маргот Харбор и в заливах у вулканов Суфриер и Ле-Питон очень удобно стать на якорь или подойти к стенке. Но большинство яхт все же чаще становится на якорь, не заходя в залив. Ведь даже и в этом случае приходится оставлять вахтенного: на островах, где свирепствуют нищета и безработица, хищения — обычное дело.

Нищета объясняется, с одной стороны, политикой Англии, долгое время пренебрегавшей интересами своих колоний в Вест-Индии, с другой — перенаселенностью. Кроме того, серьезную угрозу здоровью и благосостоянию местного населения представляют тропические болезни типа бильгарциоза. Лет двадцать назад врачам здесь было не до этих болезней. Ведь у немногих из них и без того было достаточно забот: на острове свирепствовали малярия и венерические заболевания.

Только после того как было покончено с малярией и сократилось количество венерических заболеваний, врачи обратили свое внимание на бильгарциоз. Они обнаружили, что от разносимой водой бильгарции страдают 25 процентов населения острова. Именно поэтому в 60-е годы Всемирная организация здравоохранения предприняла и здесь, как и в других частях света, важные мероприятия по борьбе с так называемой ракушечной лихорадкой.

С 50-х годов жизненный уровень населения Сент-Люсии стал несколько повышаться; главной причиной этого было расширение производства бананов. В настоящее время эта отрасль хозяйства дает на острове пять седьмых дохода от экспорта. Предприятие, скупающее бананы британских Наветренных островов, — «Гест индастри Лтд» — последовало примеру Фор-де-Франса на Мартинике и не механизировало погрузку на банановозы. Здесь считают, что это сделано специально[64].

Еще и сейчас на Сент-Люсии длинные ряды женщин подносят к борту парохода гроздья бананов в красочной бумажной и пластиковой упаковке; по старинному обычаю, они несут их на голове. Оплата труда сдельная. Деньги здесь попадают в надежные женские руки. Мужчины же, получая доходы от механизированной погрузки, слишком большую долю их тут же оставляли бы в расположенных неподалеку тавернах, торгующих в розлив пивом и крепкими напитками[65].

Алкоголизм — сложная проблема для всех Антил. Ром здесь чуть ли не единственное утешение от нищеты и, прямо говоря, самое дешевое удовольствие наряду с тем, что французы называют «фэр л’амур» (амурные дела).

Повсюду здесь женщина-мать — основная, постоянная опора семьи, в которой мужчины нередко сменяют друг друга. Семьи матриархального типа наиболее распространены. Это, конечно, не означает, что моногамное супружество в Вест-Индии исключение. Браки заключаются чаще всего без участия церкви: ведь священникам надо платить, и, кроме того, свадебный ритуал в этих местах немыслим без грандиозного дорогостоящего пиршества с массой еды и напитков.

Распространенность семей матриархального типа объясняется большой текучестью мужского населения, которое странствует в поисках заработка. Именно поэтому в ряде мест преобладает женское население. Очевидно, это объяснение правильно, особенно если учесть значительную эмиграцию мужчин в Англию. Однако более глубокие корни вест-индского «матриархата» следует искать в далеком прошлом. Некоторые исследователи считают, что «матриархат» зародился в условиях рабовладения, когда после запрещения ввоза рабов из Африки во многих местах Вест-Индии стимулировалось деторождение. Другие утверждают, что такой матриархат надо рассматривать как подобие многомужества, распространенного в тех местах, откуда происходит чернокожее население Вест-Индии.

Вероятнее всего, этому способствовало и то и другое. А пока факт остается фактом: наряду с тем, что для мужчины здесь вопрос престижа иметь как можно больше «гёрл-фрэндс» (подружек) независимо от того, женат он или нет, незамужняя женщина имеет право на связь, с кем она пожелает. Она может иметь сколько угодно детей от разных отцов, и никто, кроме священника, не будет считать это предосудительным. Ирландский ботаник Джордж Ферли, в течение нескольких лет возглавлявший ботанический сад на Доминике, рассказывал мне, что у его служанки девять детей. Когда он спросил ее, почему она так и не вышла замуж ни за одного из их отцов, последовал ответ: было бы не интересно.

Отцы обычно гордятся своими внебрачными детьми, делают им подарки и по мере возможности помогают деньгами. Но основная тяжесть материальных забот падает, конечно же, на незамужних матерей, особенно потому, что брачно-семейное законодательство в этих местах далеко от европейского. Ведь оно основывается на совсем иных понятиях по сравнению с нашими. В Вест-Индии женщины охотно берут на себя заботу о детях, особенно же об этом мечтают девушки с менее развитых островов.

Это происходит в основном потому, что дети здесь воспринимаются как своего рода пенсионное страхование, то есть капиталовложение, в будущем возвращающееся владельцу. Чем больше женщина родит детей, тем обеспеченнее ее старость. Денежные переводы, отправляемые вест-индцами из Англии и других стран своим матерям и «гёрл-фрэндс», родившим им детей, бесчисленны.

Здесь считают, что, чем у ребенка светлее кожа, тем он «лучше». Этот предрассудок возник еще во времена рабства, когда отцы-европейцы освобождали своих детей-мулатов и их матерей и когда владения отцов часто (особенно если к тому же они не имели европейской семьи) переходили по наследству цветным детям. Таким образом, коричневый оттенок кожи довольно рано появился у многих представителей «высшего класса», особенно во французских колониях, где расовые предрассудки белых были относительно менее развиты. А «коричневый» и «светло-коричневый» как бы «средний класс» возник не только на французских островах, но и на тех английских островах, где англичане издавна отдавали предпочтение людям с относительно светлой кожей.

Постепенно эта дискриминация ослабла и сейчас уже почти совсем исчезла. Если же она еще где-то и сохранилась, то это зависит от самих вест-индцев. «Коричневые» высшие и средние слои общества, к которым относится большинство государственных и банковских служащих, очень хорошо усвоили принцип «чем светлее, тем лучше». А чернокожие, составляющие в основном рабочий класс, и сегодня воспринимают свой темный цвет кожи как символ социальной неполноценности[66].

Правда, сейчас чистокровному негру «пробиться в люди» в Вест-Индии не, так уж трудно. Но расовое мировоззрение пронизывает здесь всю социальную жизнь. На любом острове можно встретить людей, которые считают себя «белыми», но в то же время воспринимаются черными и белыми местными уроженцами как «цветные».

Однажды один образованный негр в разговоре со мной о выдающемся деятеле Наветренных островов сказал: «Очень возможно, что в Европе его признали бы за европейца. Но мы-то знаем: в действительности он только «почти белый»!»

Однако здесь и это «достаточно хорошо», главным образом потому, что светлая кожа и прямые волосы помогают быстрее подняться по общественной лестнице. Из-за всех этих обстоятельств каждая женщина мечтает иметь светлокожего ребенка. Именно поэтому раньше для белого мужчины было обычным услышать на французских островах: «Фэт-муа ан анфан», а на британских — «Гив ми э чайлд» (подари мне ребенка).

По мере того как улучшалось школьное образование и поднимался жизненный уровень населения, подобного рода симптомы расовых предрассудков в большинстве мест исчезли. Однако в деревне на Мартинике и на некоторых развивающихся британских островах европеец-путешественник еще и сейчас может столкнуться с этим особым видом «попрошайничества» прямо на улице среди белого дня. Чаще всего это случается с моряками. Ведь они в противоположность обычным туристам не боятся посещать различные заведения беднейших городских районов, уничижительно называемых иными путешественниками туземными кварталами. Я знал одну сент-люсианку, настойчиво мечтавшую заиметь белого бэби. В скором времени ей удалось забеременеть от светловолосого моряка со шведского банановоза.

Самое удивительное, что девушки, считающиеся проститутками, тоже хотят иметь ребенка. Но проституция в Вест-Индии — это часто совсем не то, что в Европе.

Сексуальная свобода здесь довольно велика. На бедных британских островах типа Сент-Люсии в ночных клубах всегда масса девушек, производящих впечатление, будто они пришли сюда просто повеселиться. Это впечатление не совсем ошибочное, хотя опытный путешественник по Вест-Индии хорошо знает, что «джентльмен», если девушка пошла ему навстречу, обязан заплатить ей. Правило это касается любой «гёрл-фрэнд» независимо от того, имеет ли она «древнейшую в мире профессию» или нет.

Именно вследствие социальных условий и местных обычаев граница между профессиональной и непрофессиональной проституцией здесь менее четкая, чем в европейских странах «всеобщего благополучия», где считается, что постоянная работа есть для всех. В течение нескольких лет, пока англичане почти полностью не запретили въезд из стран Содружества, на Сент-Люсии считалось вполне обычным, что девушки из местных городов и деревень обслуживали ночные клубы, чтобы заработать на билет в Англию.

Например, когда я в 1962 году спросил об одной девушке, с которой познакомился за год до этого в «Гавана клубе» в Кастри, мне ответили: «Она в Англии». Она накопила достаточно денег и получила возможность начать новую жизнь по другую сторону океана. Но этой возможностью она так и не смогла воспользоваться. В Англии ей тоже пришлось работать в ночном клубе, как рассказала мне одна из ее подруг, огорченно покачивая головой.

«Гавана клуб» существует и сегодня. Это самый уютный ночной клуб. Он входит в «Сент-Люсия хотел ассосиейшн» — объединение всех местных гостиниц (от постоялых дворов до современных туристских отелей для янки). Дремлет здесь обычно лишь владелец, сидящий у дверей. А за дверью, внутри клуба жизнь бьет ключом, по крайней мере после одиннадцати вечера, то есть после закрытия кинотеатров.

Последними в Вест-Индии тоже не следует пренебрегать — хотя бы для того, чтобы увидеть бурную реакцию зрителей. В одном из двух кинотеатров Сент-Люсии под экраном висит красный фонарь, загорающийся всякий раз, когда зрители чрезмерно возбуждаются, а это случается часто.

«Киип квайэт плиз» (Просим соблюдать спокойствие), — написано на нем. А в Розо на Доминике, где руководство кинотеатра «Кариб театр» считает свое заведение настолько фешенебельным, что не разрешает зрителям сидеть во время сеанса без пиджака или галстука, текст гласит: «Сайленс плиз» (Просим соблюдать тишину).

«Федерал Мапл» уходил из Кастри рано вечером, и я так и не смог в этот раз посетить кинотеатр на Сент-Люсии. Времени хватило лишь на то, чтобы попрощаться с Эдди Кингом. Он проводил нас, так как Бу Странднестем временем, отказавшись от билета на самолет, решил доехать до Барбадоса пароходом, что, конечно, куда приятнее.

Из Розо в Кастри мы ехали в отличном обществе. К старым знакомым, естественно, присоединились и новые. Редко где так легко знакомишься с людьми, как в Вест-Индии. Больше всего веселился американский врач-латыш ростом не более полутора метров. Ему удачно сделали операцию, благодаря которой он вновь прозрел. Болтая и шутя, он беспрерывно бегал по пароходу, знакомясь все с новыми и новыми людьми. «Хает ду мир гезеен?» (Ты уже видел меня?) — как-то услышал я в баре во время разговора с Бу Странднесом, одним социологом из Вест-Индского университета, и немцем, когда-то служившим первым штурманом на «Федерал Мапл». С этими словами наш «маленький» доктор появился в сопровождении двух девушек, с которыми он где-то уже успел познакомиться.

До чего же милы были эти чернокожие девушки, особенно одна из них! Они направлялись с Сент-Люсии на Барбадос, куда стекались люди со всех близлежащих островов на многодневный крикетный матч Вест-Индия — Австралия. Они тоже ехали ради этого соревнования. Так говорили сами девушки. Но когда они представились конторскими служащими, это объяснение показалось мне странным. И не только это. Когда одна из них в какой-то связи упомянула, что бывала на Кюрасао и немного знает «папиаменто», в меня вселился черт и я лукаво спросил: «А не слышали ли вы о местечке под названием «Кампо алегре»?»

Обе девушки тут же громко рассмеялись, явно намекая, что они прекрасно поняли, о чем я спрашиваю. К счастью, присутствующие мужчины, кажется, даже и не подозревали, что в этом смешного.

«Кампо алегре», или «Увеселительный лагерь», называемый скандинавскими моряками просто лагерем, — это голландское увеселительное предприятие на Кюрасао, разместившееся на почтенном расстоянии от Виллемстада[67]. Оно тщательно огорожено колючей проволокой, и охранники в форменной одежде внимательно следят за всяким проходящим через ворота. В центре — большое здание с рестораном, барами и игровыми автоматами. На стене портреты голландской королевы Юлианы и принца Бернхарда.

Вокруг этого здания расположено множество длинных и узких деревянных домиков, где в общей сложности примерно сто двадцать квартир, состоящих из гостиной, спальни и душевой. В каждом из таких двухкомнатных домиков проживает девица, имеющая «древнейшую в мире профессию». Заработок вручается обычно ей самой. Она находится под постоянным врачебным контролем.

В самом Виллемстаде эта «профессия» запрещена, да и в «лагере» не имеет права жить ни одна девушка с Кюрасао. Это считается очень неприличным. А вот иностранки могут претендовать на подобную «работу». Она им предоставляется по мере освобождения квартир. Поскольку «деятельность» здесь очень выгодна, несмотря на внушительные размеры квартплаты, конкуренция огромна, и жить в лагере можно не более чем три месяца. А потом девице остается лишь уезжать домой, записав свое имя и адрес в список ожидающих очереди.

Если же через некоторое время поступит сигнал от руководителя «лагеря», — а им, как ни странно, является владелец омнибусов Виллемстада, — то ее заявление вновь рассматривается иммиграционными властями Нидерландских Антил. Большинство девиц здесь родом из Доминиканской Республики, Колумбии и других латиноамериканских стран. Но бывают представительницы и британских островов, чаще всего Сент-Люсии.

Было уже поздно, бар закрыли, девушки попрощались и исчезли в толпе на палубе. А мне пришлось идти в каюту и забраться на койку. Второй пассажир уже храпел с такой силой, что мне всю ночь грезились звуки будущих лесопилок в доминикских дождевых лесах. Утром, когда наше судно причалило к Бриджтауну на Барбадосе, я пожелал девицам удачи и попрощался с Бу Странднесом, у которого были дела в городе.

В обществе веселого маленького доктора я совершил экскурсию по Бриджтауну. Город этот еще я не знал, но собирался вернуться в него месяца через два. В прежние поездки я здесь лишь пересаживался с одного самолета на другой. Вечером мы вернулись на «Федерал Мапл», чтобы продолжать путь к Кингстауну на Сент-Винсенте.

Приезжая на Сент-Винсент, я, как правило, прежде всего посещаю ботанический сад, самый старый в Новом Свете. Сейчас ему уже 200 лет. Незадолго до моего приезда по этому поводу-проводились всякие торжества, причем с большой помпой; были даже выпущены значки.

Выиграв Семилетнюю войну, Англия получила по Парижскому договору 1763 года Доминику, Сент-Винсент, Гренадины, Гренаду и Тобаго. Сразу же после этого в Лондоне задумали расширить мирное строительство на Наветренных островах. Одним из первых шагов в этом направлении было создание Ботанического сада. Решено было насадить, акклиматизировать, а затем разводить и продавать плантаторам новые полезные растения.

Самым удобным островом для подобных целей сочли именно Сент-Винсент. Решение было принято в 1765 году, и уже на следующий год закипела работа по созданию первого в Вест-Индии ботанического сада, где удалось культивировать даже такое желанное здесь растение, как хлебное дерево.

Еще задолго до этого по свету носились слухи о необычайной урожайности дерева, растущего на островах Тихого океана. Вест-индские плантаторы полагали, что его огромными плодами можно было очень дешево прокормить рабов, и умоляли метрополию снарядить экспедицию на Таити за этим удивительным съедобным растением. Просьба была удовлетворена. Капитаном экспедиции стал Уильям Блай.

Первая его поездка закончилась печально — пресловутым восстанием на «Баунти»[68]. Во второй раз капитану Блаю повезло. 24 января 1793 года на судне «Провиданс» он причалил к маленькой столице Сент-Винсента Кингстауну и оставил здесь 544 саженца хлебного дерева. Затем с оставшимся грузом он продолжил путь к ботаническому саду «Хоуп», основанному на Ямайке в 1775 году.

Об этом важном событии в истории распространения культурных растений напоминает табличка на одном из самых старых стволов хлебного дерева в ботаническом саду Сент-Винсента. В первые мои поездки эта табличка гласила: «Bread-fruit (Artocarpus incisa) one of the original plants introduced by Capt. Bligh in 1793. A. St. Vincent B. W. J.». «Хлебное дерево (Artocarpus incisa). Один из подлинных саженцев, ввезенных капитаном Блаем в 1793 году. Сент-Винсент, Британская Вест-Индия».

Я никогда не верил этим словам. Ведь дерево было не настолько старым, чтобы его возраст определить в 170 лет. Да к тому же я выяснил, что в XIX веке основная часть ботанического сада пустовала. В разговоре с сент-винсентским главным лесничим Хьюго Мак-Конни, который возглавлял и ботанический сад, я не преминул высказать мысль, что скорее это мог быть один из уцелевших побегов старого дерева. Мак-Конни в этом нисколько не сомневался. И когда я вновь приехал сюда, я увидел, что к двухсотлетнему юбилею табличку изменили. Сейчас на ней значится, что дерево это — «sucker from one of the original plants introduced by Capt. Bligh» («побег от одного из подлинных саженцев, ввезенных капитаном Блаем»).

Одновременно появились таблички и на других растениях главной части этого удивительно красивого, прекрасно ухоженного сада с большим количеством достопримечательностей. Среди прочих интересных экземпляров здесь растут пушечно-ядерное дерево (Couroupita guianensis) и веерообразное гигантское растение Ravenala guianensis, которое, как и еще более высокий вид с Мадагаскара, известно под названием «дерево путешественников». Дело в том, что влагалища листьев этой зеленой травы высотой несколько метров заполнены пригодной для питья жидкостью. Легенды рассказывают, что жидкость эта спасла жизнь многим умирающим от жажды путешественникам.

Однако наиболее примечательно здесь так называемое дерево суфриер (Spachea perforata). Некогда оно росло на склонах вулкана Суфриер на Сент-Винсенте. Но после сильного извержения этого вулкана в 1902 году, за день до того как Мон-Пеле на Мартинике разрушил город Сент-Пьер, ни одно дерево на его склонах не сохранилось. Не обнаружили Spachea perforata и на других островах. Видимо, этот вид встречался лишь на Сент-Винсенте. Следовательно, его экземпляр в ботаническом саду, выросший из побега от корня дерева, посаженного там в XIX веке, единственный.

Другие части ботанического сада и сегодня используются под экспериментальные площадки. Здесь можно увидеть кусты черного перца и другие выращиваемые в Вест-Индии растения. Правда, экспериментальные работы с таким требующим пространства растением, как какао, перенесены на специальные станции. А тем, кто хотел бы поближе познакомиться с тропической сельскохозяйственной продукцией острова, следует наведаться в деревни.

И рано утром с одним врачом, одновременно выполняющим обязанности контролера сент-винсентской королевской ассоциации аррорута, я отправился в путешествие по острову. Мой спутник как раз собирался проинспектировать старые примитивные фабрики, производящие крахмал из аррорута (Maranta arundinacea) — культурного растения, попавшего на Сент-Винсент во время заселения Вест-Индского архипелага индейцами.

Путь наш лежал через плодородные сельскохозяйственные районы — холмы и глубокие долины, где выращиваются бананы и аррорут, маниок и земляные орехи, бататы и ямс. Производится здесь и хлопок обоих сортов — «Мари Галант» и «Си айленд». И конечно же, нет недостатка в кокосовых пальмах, зеленые орехи которых собирают ради прохладительной, приятной на вкус влаги coconut water (по какому-то недоразумению это название переводится как кокосовое «молоко»), в кудрявых хлебных и манговых деревьях, названия которых символизируют границы трех эпох драматической истории острова.

Некогда испанцы считали Сент-Винсент своим владением и, вероятно, здесь, как и в других местах, предпринимали рейды в поисках рабов. Только с появлением в XVII веке на этом острове англичан и французов права испанцев стали оспариваться. И началась старая песня. Англичане утверждали, что заняли Сент-Винсент еще в 1627 году. Французы доказывали, что еще за год до этого Ришелье пожаловал остров д’Эснамбюку с Сент-Киттса. Но вначале на побережье Сент-Винсента отваживались поселиться лишь отдельные авантюристы, причем среди них большинство было французов, которым к тому же легче удавалось найти общий язык с карибами, чем их конкурентам-англичанам.

Когда в 1660 году был заключен договор, по которому за карибами оставались Доминика и Сент-Винсент, Барбадос запротестовал. Как и в случае с Сент-Люсией, лорд Уиллоугби с Барбадоса не нашел ничего лучшего, как присвоить Сент-Винсент. В 1668 году он направил туда небольшую экспедицию, но она оказалась слишком слабой, чтобы победить островных индейцев. И все же англичанам удалось их заставить признать короля Англии своим господином.

Но на Сент-Винсент, как и в другие места, продолжали проникать французы. К югу от острова французы уже колонизовали Гренадины и Гренаду. Поэтому, когда Франция и Англия еще раз пришли к единодушному решению сохранить остров «нейтральным» и оставить его во владении индейцев, на Сент-Винсент устремилось еще больше французов.

Наряду с карибскими названиями мест — Овия, Мабуйа, Каллиаква, Макариакау и Камакарбоу — здесь можно встретить такие типично французские романтические и игривые названия, как Шатобелер, Сан-Суси и даже Пти Бордель. Затем к ним присоединились английские. Они появились после 1762 года, когда британские силы под командованием адмирала Родни и генерала Монктона захватили Сент-Винсент и французы вынуждены были уступить Англии остров, принадлежащий, собственно, индейцам.

И тогда вновь наступили «горячие деньки»: захват земель вновь прибывшими английскими колонистами вынудил индейцев к активному сопротивлению. В 1772 году англичане ввели новые войска и изгнали законных владельцев острова на север и северо-восток, где им выделили специальные резерваты. А французы тем временем предпринимали новые попытки потеснить англичан. В 1795 году с помощью оставшихся на острове французских колонистов и Виктора Юга, присланного Национальным конвентом из Парижа для демократизации французских колоний, карибы подняли восстание. В сентябре того же года англичане высадили на берег маленького Сент-Винсента три полка, чтобы задушить это восстание. Но трех полков оказалось недостаточно. И только спустя десять месяцев, когда прибыли новые подкрепления, карибы капитулировали, после чего англичане ради безопасности депортировали большинство из них на маленькие острова Гренадин — Балисо и Баттовия, к югу от Бекии, а вскоре и еще дальше — на остров Роатан, у берегов Гондураса, в противоположный конец Карибского моря[69].

Однако это касалось лишь так называемых черных карибов — мулатов, говорящих на карибском языке. По преданию, их род начал существовать после того, как испанский корабль с рабами сел на мель в коралловых рифах у берегов Сент-Винсента. Во всяком случае в их возникновении, бесспорно, большую роль сыграли черные рабы, бежавшие на Сент-Винсент от плантаторов с южных и северных островов.

Чистокровных индейцев, или так называемых желтых карибов, оставили в своих резерватах в Карибленде, на северо-восточной части острова. Но и они со временем «почернели», хотя монголоидные черты лица и прямые волосы, бесспорно, выдают их, где бы они ни встретились: в родных ли их селениях, в Овии или Сэнди, или в самом Кингстауне, построенном, если верить карте, на месте с карибским названием «Вашагуану», что означает «радость».

Сохранились и культурные растения индейцев: аррорут, хлопчатник, маис, ананас, батат, ямс и маниок. А кокосовая пальма, бананы, хлебное дерево, манго, сахарный тростник и бамбук ввезены сюда из тропиков Старого Света.

Встречается много сортов аррорута. Это подтверждается данными доминикского этнографа Дугласа Тейлора, написавшего вместе с одним американским ботаником диссертацию «Этноботаника островных карибов Доминики». И действительно, в деревнях резервата островных карибов часто встречаются самые различные сорта аррорута, причем некоторые из них наполовину одичавшие. Два сорта выращиваются на приусадебных участках: их крахмальная мука считается более полезной для детей, чем молоко, от которого, по мнению местного населения, в желудке заводятся черви. Аррорут дают даже новорожденным детям со второго или третьего дня рождения вдобавок к грудному молоку.

О третьем сорте доминикские карибы рассказывают прямо-таки легенды. Этот сорт — постоянный герой знаменитых сказок о мэтре Тэт-Шьене (собачеголовом хозяине всех удавов), который и научил индейцев пользоваться растением. Тот, кто немножко подержит крахмальную муку во рту или во время купания потрет свое тело раздробленным стеблем этого растения, получает якобы власть над соотечественниками.

Женщины вообще не дотрагиваются до «л’анвэр тэт-шьен» (так называется этот сорт). Им не разрешается даже смотреть на него. А мужчины при посадке или уборке этого растения не должны забывать о некоторых магических правилах, в том числе заплатить за него; в ямку, приготовленную для посадки, необходимо положить серебряную монетку.

Любой сорт аррорута используется для заживления ран. Ведь недаром само название растения «аррорут» в переводе с языка карибов означает «исцелить рану». Размолов корень и смешав порошок с жиром мускусной крысы, индейцы изготавливают специальную мазь. В старые времена этой мазью они обрабатывали даже раны от отравленных стрел.

Итак, аррорут встречается в Вест-Индии повсюду, куда карибы, а возможно, и их предшественники-араваки ввезли его из своей родины — тропической Южной Америки. По всей вероятности, в числе первых островов, куда он попал, была Доминика, причем еще задолго до того, как она стала британской колонией, а потом оттуда на Барбадос и так далее вплоть до Ямайки. Даже в описаниях флоры бывшей датской Вест-Индии можно найти сведения о выращивании там аррорута, пусть даже и в очень скромных размерах.

Но странно, что это растение нигде не разводят в коммерческих целях, кроме Сент-Винсента да, пожалуй, Антигуа, где помехой этому оказалась неподходящая вода. Известны попытки выращивания аррорута и в других частях света, но они не всегда были удачными. В бразильском штате Санта-Катарина эти эксперименты не удались, к особому удовольствию плантаторов Сент-Винсента, которые в противном случае неминуемо обанкротились бы. В других местах на землях, подходящих для выращивания аррорута, стали строить дома. Так, на Флориде, где почва особенно благоприятна для выращивания этого растения, стали «возделывать» виллы и гостиницы…

Больших успехов в возделывании аррорута добились на Мадагаскаре и в южноафриканском Натале. Но случается порой, что крахмальную муку других растений продают за аррорут. Так, австралийский крахмал на самом деле производится из канны (Саnnа ceae edulis). Несколько лет назад урожай его был настолько плохим, что едва смог удовлетворить внутренние потребности. И тогда Австралия решила закупить настоящий аррорут у маленького Сент-Винсента. Последний вынужден был отказать, поскольку до этого уже получил много заказов.

Вначале на Сент-Винсенте, как и на других островах, выращивали в основном сахарный тростник, при этом каждая плантация имела собственную сахарную ветряную или водяную мельницу.

Но сейчас о тех временах напоминают лишь заросшие остатки их каменных жерновов. Мельницы заменила современная сахарная фабрика «Маунт Бентинк Шугар фэктори», закрывшаяся в свою очередь в 1962 году после так называемой дикой забастовки[70].

Закрытие фабрики способствовало увеличению площадей земли, используемых под возделывание аррорута. Как и прежде-, судьба этого растения оказалась в зависимости от производства сахара. Когда в начале XIX века цены на последний стали падать, на Сент-Винсенте были начаты эксперименты по выращиванию аррорута. Вскоре оказалось, что он дает исключительно хороший урожай на мягких желто-красных почвах в сельскохозяйственных районах острова, где многочисленные горные реки всегда поддерживают запасы воды. А ведь аррорут очень нуждается в орошении текущей водой, лишенной металла.

Но вот почему-то на близлежащих британских островах — Гренаде, Сент-Люсии и Доминике, где природные условия почти те же, что и на Сент-Винсенте, — не занимаются выращиванием аррорута. Возможно, это связано со стихийным разделением труда в Вест-Индии. Во всяком случае аррорут довольно скоро стал важнейшим культурным растением для Сент-Винсента. И экономика острова в основном строилась на экспорте крахмала из аррорута. Так было до тех пор, пока в 50-е годы не разразился неожиданный «банановый бум».

Сейчас Сент-Винсент производит для Англии бананов более чем на 10 миллионов крон в год. Аррорут же занял в экспорте второе место и дает острову доход в 5 миллионов крон; за ним следует производимая на кокосовых плантациях копра, дающая 2,5 миллиона крон дохода. Если после первого «бананового бума» возделывание аррорута сократилось, поскольку многие землевладельцы перешли на выращивание бананов, то в настоящее время наблюдается обратная тенденция.

Посадка аррорута предотвращает эрозию почвы на открытых холмах и склонах гор, особенно если попытаться остановить разрушающую силу дождевой воды посадкой между рядами аррорута индийской травы кускус.

Одновременно эта трава дает и наличный доход (ее продают как сырье для производства ковров и тому подобного). Она не растет среди влажных, тенистых посадок бананов, но хорошо уживается с аррорутом, хотя и он может достигать высоты до трех метров.

Крахмал из аррорута плантаторы и кооперативы мелких землевладельцев все еще делают на собственных фабриках. Таких фабрик на острове дюжина, причем самых различных размеров. Кроме того, в 1955 году здесь была построена большая современная фабрика, с помощью которой стремились рационализировать производство и улучшить качество крахмала.

Эта фабрика — «Сентрал аррорут фэктори» — лежит к югу от карибского резервата. Она представляет собой группу обычных фабричных зданий, за которыми лежат огромные кучи корней аррорута, часто старых, со многими «пальцами». Мы видели направляющихся туда мужчин с тачками и женщин с корзинами. Они собирали и сортировали корни. Затем содержимое корзин и тачек высыпалось в канаву, откуда уже автоматически оно поднималось в бассейн для промывки и направлялось далее для размола и очистки.

Все это, конечно, производило необычайно эффектное впечатление, хотя и наводило на грустные мысли о том, что автоматизация может увеличить безработицу, и без того господствующую на острове. Однако хозяева не удовлетворены работой фабрики, так как ввезенная установка была предназначена для переработки картофеля. А ведь картофель состоит из относительно чистого крахмала, аррорут же — частично еще из клетчатки, что усложняет его переработку. Кроме того, несмотря на промывку корней, в автоматы попадает большое количество земли. Причем особенно плохо справляется установка с переработкой корней аррорута из карибских районов, где земля в большой степени состоит из мягких вулканических пород.

Даже с помощью центрифуг не удается сделать крахмал доброкачественным. Производить действительно чистый крахмал с помощью современного фабричного оборудования, сказали нам здесь, возможно лишь с помощью дополнительной операции, в результате которой вода с размельченными корнями аррорута проходит еще через один бассейн. Клетчатка тогда всплывает, а частицы земли опускаются на дно гораздо быстрее, чем зерна крахмала, которые оказываются в центре, и в дальнейшем их можно препроводить с основной частью жидкой массы в бассейны для окончательной обработки. Единственное преимущество этой фабрики, построенной, как ни смешно, специально для улучшения качества крахмала из аррорута, заключается в том, что она обладает скоростной сушилкой…

В то же время мой проводник ничего не мог сказать против крахмала, производимого почти целиком вручную на двух старых водяных установках, которые мы затем и посетили. Одна из них располагалась на склоне горы в красивом, скрытом зеленью месте близ ручья. На таких «фабриках» корни очищаются и обрезаются вручную и только затем попадают в машины, которые промывают их, измельчают в чистой воде и отфильтровывают от волокна. Наконец «крахмальная масса» оседает в бассейне и превращается в белые «лепешки», которые впоследствии просушиваются в специальных сушилках.

В то время как на государственной современной фабрике рабочих требуется мало, здесь в каждом из процессов занято большое число людей. Встретили нас дружелюбно, обычно начиная разговор с типичного для Вест-Индии вопроса: «Так откуда же вы, собственно, сэр?»

В местах, где многие просто не знают о существовании в Европе других стран, кроме Англии, на этот вопрос ответить трудно. Но на Сент-Винсенте, население которого признает только шведские спички марки «Три звезды», швед всегда может объяснить, что он прибыл из «страны, откуда вы получаете ваши спички».

Тогда я еще не знал, что взамен спичек в шведские гастрономы поступает сент-винсентский крахмал. Но очевидно, не в очень больших количествах; ведь не менее двух третей экспорта, которым занимается сент-винсентская кооперация «Ст. Винсент кооперейтив аррорут ассосиейшн», попадает в США. Одна седьмая из экспортируемых ежегодно 3,5 миллиона килограммов отправляется в Великобританию; значительная доля крахмала из аррорута экспортируется также в Канаду и Тринидад. Конкуренция его с обычным крахмалом, который легче производить промышленным способом и в больших размерах, конечно, велика. Поэтому цены на крахмал из аррорута, например в Швеции, в 4 раза выше обычного. Это объясняется его исключительными гастрономическими качествами. Он не имеет никакого вкуса, но подчеркивает вкус других продуктов. В пищевой промышленности он используется при производстве салатов, сгущенных супов, сухих пудингов, мороженого и детского питания.

Даже в напитках, предназначенных для похудения, которые, согласно рекламе, «содержат в себе все питательные элементы», важнейшей составной частью является крахмал из аррорута — индейского культурного растения, из которого самым примитивным способом получают наилучший в мире крахмал. Аррорут, или пильрут, на который Сент-Винсент практически имеет монополию, — одно из тех естественных растений, которые с незапамятных времен давали и дают доход южноамериканским и вест-индским индейцам.

Сент-Винсент принадлежит к тем островам, где с удовольствием задерживаешься дольше, чем предполагал. На Сент-Винсенте ты можешь насладиться величественной природой, посмотреть исторические достопримечательности, встретить интересных людей или просто отдохнуть на сравнительно малопосещаемом туристами побережье.

После Доминики это один из немногих островов на Малых Антилах, на котором в глубинных районах еще сохранились огромные нетронутые территории, где много эндемичных растений и животных. Кроме эндемичного попугая Amazona guildingii, относительно характерного для горных дождевых лесов, на острове есть, например, еще маленький лесной певчий Catharopeza bishopi, по-местному называемый «вислинг бёрд»[72]. Кроме того, на острове можно услышать (да и увидеть) многих вест-индских птиц, часть которых образовала особую географическую расу. Как и в других местах, здесь наиболее известны прекрасно поющий дрозд Myadestes genibardis, на Сент-Винсенте называемый птицей суфриер, а на островах с креоло-французским языком носящий поэтичное название «суфриер де монтань» (горный суфриер).

На цветущих кустах и деревьях в лесах и садах можно часто увидеть три вида колибри, а если повезет, и их маленькие изящные гнезда. Самая маленькая колибри — Orthorhynchus cristatus, или the little doctor bird («маленькая птичка-доктор»), — не боится класть яйца даже среди вьющихся растений на открытых верандах. Однажды на Гренаде я видел подобное гнездо, висящее на электропроводке в гараже.

Как и на других маленьких островах, кроме Мартиники и Сент-Люсии, здесь спокойно можно бродить по зарослям. Ни один из трех видов сент-винсентских змей не ядовит. Столь же малоопасны и ящерицы, шмыгающие по земле или лазающие по деревьям и кустам. Самый крупный вид их встречается в прибрежных кустах. Это зеленая игуана. На Мартинике и к северу от нее распространен вид Iguana delicatissima, а к югу от Мартиники — вид, называемый Iguana iguana iguana, который не становится от этого менее деликатесным. Некоторое время зоологи считали, что на Сент-Винсенте игуаны исчезли из-за появившейся здесь в XIX веке мангусты. Но я сам лично еще в 1961 году мог легко убедиться в недостоверности этих сведений. В тот год у Атлантического побережья я встретил охотника, поймавшего к обеду крупную игуану.

Что касается низших животных, то интересно отметить, что Сент-Винсент — первое в мире место, где был обнаружен представитель древней группы животных — червеобразное членистоногое с когтями. Естествоиспытатель и священник Ландсдаун Гилдинг нашел это маленькое чудо под сгнившим стволом дерева в дождевом лесу. В 1825 году он опубликовал статью о своей находке в научном журнале, где описал странное существо как улитку без скорлупы, но с 35 «шишками» вдоль обеих сторон тельца. Позже в разных местах тропиков нашли сородичей этого Peripatus (так стали называть это животное). А сейчас известно, что «шишки» — это ноги и что речь идет о примитивном членистоногом животном, которое, говоря языком «Жизни животных», представляет собой «удивительную ветвь в той линии эволюции, которая привела к многоножкам и насекомым».

Как известно, внутренняя часть Сент-Винсента в основном покрыта дождевым лесом. И в то же время, как это ни парадоксально, именно на этом британском Наветренном острове наиболее развито сельское хозяйство. Проезжая по шоссейным дорогам, ведущим от Кингстауна к Карибскому морю, к бывшему французскому главному центру Шатобелер или по направлению к Джорджтауну, часто любуешься красивейшей перспективой скал и холмов с террасообразными полями на склонах. А по низменным местам побережья тянутся обширные плантации кокосовых пальм.

Если тебя сопровождает опытный гид, он покажет тебе то здесь, то там старинные карибские «алтари». Каменных глыб с карибскими наскальными рисунками ритуального назначения много и у городка Лэйу, и даже вблизи Кингстауна, всего в нескольких километрах от аэродрома, у Экуотик Клаб, где обычно отдыхают жители столицы. А у Буккамент Бея, что к югу от Лэйу, кроме того, можно увидеть целую горную стену со странными значками, похожими на иероглифы. Предполагают, что они сохранились с тех времен, когда островом владели араваки.

Широкую панораму самого Кингстауна можно обозреть с Форта Шарлотты, расположенного на возвышенности Бекшир-Хилл к западу от Кингстаун Бей на высоте примерно 200 метров. Столица производит внушительное впечатление; она застроена большими каменными домами даже в старых центральных районах. Аркады вдоль некоторых улиц надежно защищают как от полуденного солнца, так и от ливней, время от времени бывающих даже в засушливые периоды. Под аркадами много крупных универмагов, где большой выбор товаров. Среди универмагов британских Вест-Индских островов (не считая барбадосских) сент-винсентские наиболее богатые.

А вот разнообразить вечерний досуг здесь сейчас куда труднее, чем во времена моих прежних поездок. Единственный ночной клуб «Мунхэйвн» закрыт из-за отсутствия «бизнеса». Да и вообще все свидетельствует о том, что в последние годы конъюнктура для Сент-Винсента ухудшилась или по вине правительства, или в зависимости от внешних обстоятельств.

Но это еще не означает, что в городе совсем отсутствуют заведения, где вечерком можно проглотить порцию рома с имбирным пивом (ведь только американцы и прочие варвары-чужестранцы пьют в Вест-Индии ром и кока-колу!). Как и прежде, оживленным остался «Хэдэуэй» — комбинированное предприятие из магазина, торгующего специями, и ресторана, расположенное на портовой улице Аппер Бей-стрит. Здесь можно встретить самых различных людей. Сюда я люблю заходить больше всего, если не считать бара в гостинице «Блю Кариббиэн», бармен которого Дж. С. Уэбб вместе с завсегдатаем бара Адольфусом Кореа подарили мне самый для меня дорогой сувенир из всех приобретенных в этой поездке — три бутылки фантастического на вкус домашнего соуса «хот пеппер».

Главной составной частью этого перечного соуса являются яркие плоды Capsicum frutescens, которые в виде сухого порошка известны как кайенский перец. Соус этот (правда, различного качества) можно купить в специализированных магазинах на большинстве островов. Но им следует пользоваться с осторожностью. Ведь количества, умещающегося на кончике ножа, вполне достаточно, чтобы придать аромат и крепость полной тарелке супа или целой отбивной.

Другие ценные сувениры можно приобрести с помощью фотоаппарата по субботним дням, когда рынки и торговые улицы заполнены народом. Кроме ярких тропических фруктов и овощей здесь, как правило, продается в больших количествах сушеное мясо гринды, называемой «блэкфиш», а иногда даже мясо крупных китов, легально или нелегально пойманных у Гренадин. С этих маленьких южных островов на прилавки специализированных рыбных залов Кингстауна доставляют черепах, рыб коралловых рифов и моллюсков самого различного вида.

На Сент-Винсенте можно встретить людей с самыми различными оттенками кожи. Это индейцы, индийцы, негры, потомки португальцев, англичане, отдельные представители из старых французских семей, но уже говорящие по-английски. И конечно же, сирийцы, то есть левантинские купцы. В последние десятилетия они понемногу обосновались как на французских, так и на британских островах[73].

Как и в соседней Гайане, называемой «страной шести народов», на Сент-Винсенте в переписях населения указывается расовая принадлежность. Но в то время как в Гайане индийцев гораздо больше, чем черных и мулатов, вместе взятых, на Сент-Винсенте чернокожее население настолько явно преобладает, что здесь межрасовая борьба за власть, подобная происходящей в Гайане и на Тринидаде, совершенно исключена[74]. Более двух третей населения Сент-Винсента попадает в рубрику «негры». Прибавив к этому количеству мулатов, зарегистрированных в разделе «смешанные», получается, что свыше 90 процентов всего населения острова — это африканцы.

Количество индейцев карибов (в статистике Amerindian Саrib) доходит ныне до 1,5 тысячи, индийцев несколько больше, но не свыше 2,5 тысячи, и живут они здесь, как и в других местах, обособленно, в отдельных селениях. Как-то раз я встретил одного длиннобородого с добрыми глазами индийца теософа и путешественника по имени Кордик. Он рассказал мне, что недавно вернулся домой после многолетней поездки, которую посвятил изучению религии в Индии и Иерусалиме. Побывал он и в Швеции.

Здесь, как и почти везде в Вест-Индии, англичане из самой Англии встречаются крайне редко. Немногие из них, что жили на Сент-Винсенте в 1962 году, очень нервничали во время забастовки на сахарной фабрике. Но еще и сегодня здесь есть полубелые плантаторы и предприниматели, являющиеся местными уроженцами; причем, примечательно, что они, как и менее зажиточные белые, подобно индийцам живут обособленно, сами по себе. По статистике, на Сент-Винсенте в общей сложности около двух тысяч белых жителей, из которых большая часть — либо так называемые бедженс (что означает «житель Барбадоса» и указывает на происхождение их предков с этого соседнего острова), либо потомки португальцев.

Эти португальцы родом из Мадейры и подобно индийцам и китайцам (а на французских островах и индокитайцам) попали в Вест-Индию в качестве так называемых законтрактованных рабочих в XIX веке, то есть после отмены рабства, когда возникли трудности с рабочей силой на плантациях. Ведь многие бывшие рабы даже за плату категорически отказывались исполнять те работы, за невыполнение которых прежде их били плетьми.

В такой затруднительной ситуации многие плантаторы пытались вербовать сельскохозяйственных рабочих из Европы. Так, на Ямайку были привезены даже немцы. Их потомки, до сих пор еще называемые «германцами», находятся почти на таком же социальном уровне, что и чернокожее сельское население. Этих «германцев» презирают как белые и «коричневые», так и чернокожее население, поскольку они не соответствуют представлениям последних о европейцах. Ранее мы говорили о том, как много преимущества дает на островах светлая кожа. Случай с немцами — явное исключение из этого правила[75].

Гораздо больше повезло здесь китайцам, прибывшим из Южного Китая, многим индийцам и португальцам[76]. По сравнению с другими европейцами португальцы оказались куда лучше приспособленными к работе в жарком климате. Медленно, но неуклонно они продвигались по социальной лестнице и теперь составляют «средний класс» хорошо зарекомендовавших себя купцов, ремесленников, служащих и интеллигентов. Португальские имена типа Кореа, де Фрейтас и Вейра не редки на вывесках мелких и крупных предприятий в Кингстауне.

Португальцам Сент-Винсента, Тринидада и Гайаны, то есть тех мест, где они получили работу, приехав с Мадейры, в какой-то мере следует благодарить за свое приличное социальное положение колонизаторов предыдущих эпох. Ведь в Вест-Индии вплоть до последнего времени шефы-англичане предпочитали иметь в своих банках и государственных учреждениях светлокожих служащих. Здесь произошло то же самое, что, например, в Восточной Африке, где чернокожему населению англичане предпочитали индийцев, в то время как в самой Индии покровительствовали своим внебрачным детям от индийских женщин, то есть так называемым англо-индийцам. Но причины подобного положения с португальцами не следует искать целиком и полностью лишь в сфере расовых отношений. Если бы все зависело от цвета кожи, то он бы благоприятствовал и немцам на Ямайке, и таким группам населения, как бедженс на Сент-Винсенте, хотя у этих последних прошлое очень печально.

Точно так же, как и на Сент-Винсенте, на Барбадосе долгое время численно преобладали европейцы. Остров этот был колонизован в 1627 году и тут же заселен эмигрантами из Великобритании. Уже в 1643 году число белых жителей возросло здесь до 18,6 тысячи человек, в то время как число рабов-негров не превышало 6,4 тысячи. 8,3 тысячи белых были владельцами земельных участков.

Белое население постоянно пополнялось новыми пришельцами из Англии. Большинство из них прибывало сюда добровольно, подписав контракт, по которому запять лет работы им гарантировались бесплатный проезд, стол и кров, а к концу действия контракта участок земли (примерно на тех же условиях прибывали переселенцы на Сент-Киттс и другие как британские, так и французские острова). Однако частенько работодатели обращались с ними не лучше, чем с чернокожими рабами, число которых постепенно несколько превысило численность белого населения. В 1647 году на Барбадосе было подавлено восстание «белых слуг», при этом восемнадцать человек было казнено. И это восстание не было единственным.

Но даже многие из тех, кто выдержал обусловленные контрактом пять лет и получил свой участок земли, в дальнейшем бедствовали. Часто за неуплаченные долги они попадали в настоящее рабство к своим кредиторам. А в середине XVII века, когда на Барбадосе сельское хозяйство стало ориентироваться на возделывание сахарного тростника, концентрация землевладений начала усиливаться и число землевладельцев сократилось до 760. Остальные из них либо превратились в слуг, либо использовались как солдаты во время войн против французов и индейцев на Сент-Люсии, Сент-Винсенте и других островах, либо погибали от болезней и тяжелого изнурительного труда под тропическим солнцем.

Благоприятным отношениям между плантаторами и белыми рабочими не способствовало и то, что многие из последних до эмиграции были либо преступниками и проститутками, либо преследовались на родине по политическим или религиозным соображениям. После того как Оливер Кромвель в 1649 году подавил католико-роялистский мятеж в Ирландии, большое число пленных было отправлено в Вест-Индию. А после победы над шотландскими роялистами под Вустером в 1651 году он переселил на Барбадос огромное число шотландцев, чтобы плантаторы могли использовать их как рабов. Таким образом, довольно скоро осуждение на тюремное заключение или на казнь стало равноценным приговору быть «обарбадошенным».

После так называемой реставрации, когда к власти вновь вернулся враг Кромвеля Чарлз II, роялисты поступили со сторонниками Кромвеля точно так же, как в свое время те поступали с ними. Так, в результате неудавшегося мятежа 1685 года четыреста пленных были высланы на Барбадос, где их продали в рабство на десять лет по десять — пятнадцать фунтов за человека. Новые суда с политическими пленными, в основном шотландцами, прибывали сюда и после восстаний якобитов в 1715 и 1745 годах.

Часть светловолосых и голубоглазых потомков этих депортированных британцев еще и сегодня живет в местечке Сент-Джон, на восточном побережье Барбадоса, избегая смешения с неграми. Сколько их осталось, не знаю; на этом острове давным-давно прекращен статистический учет по расовому признаку. Но едва ли их более нескольких сотен, причем и это число постоянно сокращается в результате эмиграции. Ведь многие «редлегз», то есть «красноногие», как их уничижительно называют негры, уже давно начали разъезжаться с Барбадоса на другие острова[77].

На Гренаде они живут в обособленных горных селениях и только в последние годы понемногу стали смешиваться с остальным населением острова. На Сент-Винсенте большинство из них поселилось у Ричмонда Хилл, к востоку от Кингстауна, а на Бекии колония «бедженс» сохранилась в горах.

Браки между родственниками, низкий уровень жизни, тропический климат, быстро изнашивающий европейцев, работающих под солнцем, — все это сильно сказывается на их внешнем облике: все они беззубы, морщинисты и рано старятся. Такое же унылое впечатление производит и большинство «малых белых» французского происхождения, встречающихся на Сен-Бартельми и Гваделупе, где эти группы известны под названием «блан матиньон».

Судьба французских «маленьких белых» и британских «белых бедняков» — пример жестокой фальши землеторговых реклам.

Для белых, жизнь которых не связана с работой вне помещения, здешний климат не так пагубен. Но и старые чистокровные белые семьи вест-индских плантаторов производят грустное впечатление. По-видимому, постоянное пребывание европейцев в тропиках отрицательно действует на их организм, за исключением, когда они в известной степени смешиваются с неграми.

Вопрос стоит так: не являются ли западноевропейские колонисты, наилучшим образом приспособившиеся к жизни в тропиках, людьми, которые утратили свою «белую» чистоту, привнеся в нее наследственные черты рас, естественно приспособленных для жизни в тропических условиях? Проблема эта щекотливая, поскольку усложняется расовой дискриминацией, облегчающей для португальцев и мулатов доступ в средние слои общества. Лишь в одном месте мне удалось заполучить сравнительный материал, на основании которого я решаюсь утверждать это.

Далеко на юге Вест-Индии, среди Гренадин, на острове Карриаку, шотландцы, прибывшие туда в XVIII веке, вероятнее всего с Барбадоса, в некоторых деревнях дали начало смешанной расе, представители которой принадлежат к самой предприимчивой и самой благополучной части населения, занятой главным образом строительством судов и мореходством. То же самое можно сказать и о близлежащем меньшем по величине острове Птит-Мартиник. светло-коричневое население которого французского и шотландского происхождения.

Конечно, здесь могли сыграть свою роль и неизвестные факторы. Однако профессор Арне Мюнтцинг констатирует в работе «Исследование наследственности» (Стокгольм, 1953), что смешивание людей различных рас может в ряде случаев привести к «совершенно новым возможностям возникновения ценных комбинаций способностей». Он пишет также: «Если у обеих скрещивающихся рас хорошие способности и последующий отбор идет в благоприятном направлении, то в результате действительно может наблюдаться некоторое повышение «качества» населения, а это в свою очередь ведет к его культурному расцвету». Не является ли то, что произошло на Гренадинах, подтверждением вышеуказанного? Не являются ли «шотландцы» на Карриаку доказательством целесообразности смешения рас? Не зависит ли их успех от известного в генетике правила, что гибриды различных рас растительного и животного мира более живучи, чем их родители?

Лично я думаю, что да. Причем даже можно не принимать во внимание того обстоятельства, что колонисты обычно отдавали предпочтение светлокожим группам населения.

Гренадины долгое время были очень изолированы и свободны от колониальной администрации, и лишь благодаря своей предприимчивости шотландско-французско-африканское смешанное население достигло более высокого уровня жизни, чем несмешанные «маленькие белые», угодившие на Гренаду и Сент-Винсент или затерявшиеся в селениях Барбадоса.

Несмотря на привлекательность Сент-Винсента, бродя по Кингстауну, я мечтал все же о Гренадинах — этих почти не посещаемых туристами и путешественниками «шхерах», протянувшихся от Сент-Винсента на севере до Гренады на юге. Среди людей, увлекающихся в Вест-Индии яхт-спортом, эти мелкие острова хорошо известны: они славятся своими белыми коралловыми берегами и прекрасными лагунами, исключительно благоприятными для водного лыжного спорта.

Но если не считать яхтсменов, то нетрудно буквально на пальцах пересчитать чужеземцев, побывавших южнее Бекии — самого северного из этих забытых островов. В лучшую гавань Бекии — Эдмирэлти обычно заходит во время своих зимних плаваний по тропическим водам судно «Эльвснаббен». Жители Бекии горды также тем, что на их острове несколько лет жил бывший британский премьер-министр Антони Иден (ныне лорд Авон), пока его возраст и здоровье не вынудили его вернуться к «цивилизации» на Барбадос[78].

Славе Бекии способствовали и «Принцесса и фотограф», как называли принцессу Маргарет[79] и ее супруга в одном калипсо[80], модном несколько лет назад. Во время своего свадебного путешествия по Вест-Индии они купались в одной из бухт, и в память об этом «историческом событии» берег здесь был окрещен Берегом принцессы Маргарет. Но, кроме подобных фактов, которые сообщаются в туристских путеводителях, мне не удалось найти об этих островах никаких серьезных данных.

В путевых очерках и путеводителях я нашел лишь очень приблизительные сведения о Гренадинах. Авторы книг'о путешествиях по Вест-Индии ничего не рассказывали об этих островах, так как они их не посещали. Они. проезжали мимо них, даже и не предполагая, что потеряли. Только оказавшись на самих Гренадинах, я узнал, что Линтон Ригг, живущий на Карриаку, в книге «The Alluring Antilles» («Очаровательные Антилы») 32 «границы посвятил рассказу о том, что следует знать мореплавателям об этих островах, и что американский географ Роберт С. Кингсбэри издал детальный отчет под заголовком «Экономическая география Гренадин».

Я нашел также две диссертации — «Растительность Гренадин» Ричарда А. Хауарда и «Системы родства и общество» американского социолога М. Дж. Смита. В этих книгах более чем достаточно материала, чтобы соблазнить путешественника поехать на эти маленькие забытые острова.

Точно определить число островов, относящихся к Гренадинам, трудно. Все зависит от их минимальной величины, принимаемой в расчет. В одних источниках указывалась цифра «117», в других — «примерно 125». Некоторые авторы утверждают, что островов 300 или даже 500. Из всех скалистых островков и островов всего восемь более или менее крупные и поэтому обитаемые. На этих восьми островах живет не более 15 тысяч человек.

И все же, несмотря на изолированность этого маленького архипелага, который некогда интенсивно осваивался, на нем осталось не так уж много мест с нетронутой природой. Правда, история колонизации Гренадин, как и Карибского моря, мало известна. Знают лишь, что Колумб в 1498 году во время третьего похода прошел здесь, не обнаружив ни Гренадин, ни Сент-Винсента. Что происходило в следующем столетии, мы не знаем. Есть только сведения, что в 1609 году английская экспедиция попыталась высадиться на самой Гренаде, правда, через несколько месяцев она была изгнана индейцами карибами.

Так же печально окончилась и французская попытка колонизовать Гренаду в 1638 году. Потом все было спокойно до тех пор, пока француз дю Парк в 1650 году не купил Мартинику, Сент-Люсию, Гренадины и Гренаду за 41,5 тысячи ливров у «Компани дез иль д’Америк», которую французы считали владелицей этих островов. Но карибы, естественно, не придерживались этой точки зрения, поэтому на Гренаде дю Парку пришлось покупать землю для французских поселенцев и у них, что он и сделал за ничтожную цену: за две бутылки коньяка для карибского вождя, несколько искусственных жемчужин и несколько дюжин ножей и других орудий труда.

Однако прошло немного времени, и карибы пожалели о сделке. Началась война. Правда, теперь выиграли французы. Это произошло в 1651 году в местечке, которое еще и сегодня носит название Морн де Сутёр («Гора самоубийц»): индейцы предпочитали умереть, чем сдаться в плен, и бросались со скалы. Но на этом дело не кончилось. Время от времени в различных местах разгорались новые бои, и эта постоянная война приносила дю Парку такие убытки, что в 1657 году он предпочел продать Гренаду и Гренадины графу де Сериллаку, заплатившему за них целых 90 тысяч ливров. Но последний в свою очередь был вынужден перепродать острова, а в 1674 году их приобрел французский король Людовик XVI. Уставший от беспорядков в Вест-Индии, он решил в это время распустить тогдашнюю Вест-Индскую компанию[81] и все французские колонии в Америке сделать своими владениями.

В этом же десятилетии началась колонизация Гренадин, которые вплоть до XIX века считались исключительно богатыми. Разбросанные повсюду руины резиденций плантаторов и крепостей красноречиво свидетельствуют о сделанной когда-то попытке освоить эти острова, особенно в первой половине XVIII века, когда в этой части Вест-Индии было относительно спокойно. Здесь возделывали вначале сахарный тростник, а затем хлопчатник и табак.

Однако в 1756 году разразилась Семилетняя война, и в 1762 году адмирал Родни послал флотилию на Гренадины и Гренаду, которая была вынуждена капитулировать перед превосходящими силами противника. В следующем году по Парижскому договору Франция уступила Англии не только Доминику, Сент-Винсент и Тобаго, но и Гренаду со всеми малыми островами. Теперь здесь совсем забыли покой. Правда, в 1765 году Гренада и Гренадины получили право на собственный парламент, причем право голоса сохранилось даже за французскими плантаторами. Но все же большинство осталось недовольным, и вскоре местный парламент был разогнан. После того как в 1778 году разразилась новая война, французы и на этот раз не заставили себя долго ждать — Франция вернула себе потерянные острова и, кроме того, прихватила в придачу Сент-Киттс.

Теперь начались тяжелые времена для английских плантаторов, успевших уже осесть на южных островах. Но что на этот раз и французам было не легко, свидетельствует тот факт, что они в это время начали переговоры с испанским правительством о возможности перебраться на малоосвоенный Тринидад, принадлежавший тогда Испании. До этого испанцы возражали против иностранной иммиграции в принадлежавшие им колонии. Однако в 1783 году въезд был разрешен. В этом же году по Версальскому договору Гренада и Гренадины вместе с Сент-Винсентом и Доминикой были возвращены Великобритании. И началось «переселение народов».

Как с этих островов, так позднее и с Сан-Доминго, где во время французской революции началась гражданская война, превратившая эту французскую колонию в Республику Гаити, большая часть французской плантократии бежала на Тринидад, увозя с собой по возможности побольше рабов. В результате Тринидад практически превратился во французскую колонию, пусть даже под испанским владычеством. Однако в 1797 году он также был захвачен англичанами…

Все это привело к большим переменам на Гренадинах. На место французских плантаторов пришли англичане, и, очевидно, именно в XVIII веке сюда прибыли и шотландцы, потомки которых принадлежат к той предприимчивой части населения, что проживает сейчас на двух из малых островов. Характерно, что большинство из них католики, как, впрочем, и многие из тех шотландских повстанцев, которые были высланы из Великобритании на Барбадос и другие острова в XVII и XVIII веках.

Однако почва на Гренадинах начала ухудшаться. Возделывание хлопчатника всегда опасно, поскольку он должен рассаживаться редко, а это влечет к тому, что перегной легко смывается дождем или сдувается ветром в засушливое время года. А вот сахарный тростник рассаживается густо и тем самым защищает землю от пересыхания и эрозии. Но на островах, где производили сахар, нуждались в топливе для котлов на сахарных фабриках. В результате в XVIII веке лес был уничтожен почти на всех Гренадинах, и сюда пришлось даже ввозить дрова и стройматериалы из Британской Гвианы. Одновременно с исчезновением леса изменился уровень грунтовых вод, их запасы уменьшились.

Еще в 1823 году Карриаку мог экспортировать в Англию свыше 174 тонн хлопка, 937 тонн сахара-сырца, более 600 тысяч литров мелласы и свыше 66 тысяч литров рома. С этого относительно большого острова товары обычно шли прямо в Европу, в то время как с северных островов, которые к концу XVIII века были присоединены к Сент-Винсенту, вся продукция пересылалась через Кингстаун. Вплоть до 90-х годов XIX века к Карриаку подходили океанские парусные суда. Впоследствии столь большим судам стало невыгодно совершать сюда рейсы и Карриаку вынужден был отправлять свой экспортный груз через Гренаду.

Постепенно в связи с отменой рабства, снижением цен на сахар и эрозией почвы сахарные плантации одна за другой стали свертываться. Некоторые плантаторы пытались перейти на производство кофе, какао или мускатного ореха, но успеха это не имело. Другие на бывших плантациях сахарного тростника начали выращивать хлопчатник. Но большинство плантаторов решили покинуть эти места и просто бросили или продали свои владения. На всем Карриаку, где в 1784 году было около пятидесяти крупных частных плантаций, сейчас их осталось всего несколько.

А вот два других острова — Мейро и Мюстик — все еще продолжают существовать как своего рода частные плантации. Довольно много частных плантаций сохранилось и на Бекии, столь близко расположенной к Сент-Винсенту, что плантаторы могут управлять ими из Кингстауна. Но в большинстве других мест бывшие частные владения либо целиком перешли к властям, либо земля была разделена между мелкими землевладельцами. Подобный раздел, произведенный в 1903 году, привел к тому, что на Карриаку вместо лишь двух бывших крупных плантаций появились 244 мелкие.

И как ни хороши подобные земельные реформы с социальной точки зрения, они все же не улучшили, а, увы, ухудшили положение с землей на Гренадинах. На. материнских островах, особенно на Сент-Винсенте, начали борьбу с эрозией путем горизонтальной вспашки, одновременно закрепляя почву террасообразными окантовками из травы кускус. Но на маленьких Гренадинах, между Сент-Винсентом и Гренадой, власти, ответственные за сельское хозяйство, приняли, видимо, недостаточные меры, чтобы заставить землевладельцев задуматься над создавшимся положением.

В июне с началом периода дождей, совпадающим с началом сельскохозяйственных работ, можно повсюду видеть, как мелкие землевладельцы бродят по своим полям и огородам, часто лежащим на склонах, с длинными мотыгами (на этих бедных островах о плуге и речи быть не может!). И примечательно то, что они всегда обрабатывают землю сверху вниз, создавая вертикальные борозды, в которые они высаживают свой хлопчатник или продовольственные культуры, например земляной орех, маниок, голубиный горох или маис.

Вследствие истребления лесов и других подобных неразумных методов ведения сельского хозяйства, способствующих смыванию дождевой водой оставшегося и без того малого слоя перегноя, почва на Гренадинах очень обеднела и высохла. Сейчас лишь на нескольких более крупных островах сохранились грунтовые воды. А для хозяйственных целей воду приходится собирать в период дождей; это делается с помощью особого устройства — частных или коммунальных водосборников, где дождевая вода собирается и затем стекает в цистерны. Такие водосборники сооружены на всех относительно засушливых островах Вест-Индии независимо от того, имели они когда-либо грунтовые воды или нет. Часто это было связано с недостатком воды, мешавшим строительству.

Кроме того, следует учитывать факт, что местные жители некоторых Гренадин, включая и Карриаку, в засушливое время года выпускают скот, который свободно бродит повсюду и поедает всю зелень, даже в садах, не обнесенных достаточно надежной изгородью. Этот период — «лэт-гоу-сизн», или «период свободного выгона», — длится с марта по май. Выпас скота мешает как естественному возобновлению растительности, так и посадке кокосовых пальм и других деревьев. Ненамного лучше обстоит дело и на необжитых островах, где растительность уничтожают полудикие козы…

И все же, даже если ты и представляешь себе, как могли бы выглядеть Гренадины, если бы там охранялась природа, нельзя не согласиться с тем, что этот островной мирок и сейчас настолько экзотичен, красив и привлекателен, что одно это оправдывает время и усилия, затраченные на его изучение.

Чтобы получить о нем общее представление, я попытался встретиться в Кингстауне с тогдашним министром торговли, промышленности и туризма Клайвом Л. Тэннисом, родом с Бекии, где семья Тэннисов владеет почти всем, что там есть. Отец министра — крупный торговец, промышленник, плантатор и судовладелец. Один из братьев министра — секретарь муниципалитета в главном пункте Бекии Порт-Элизабете, а другой брат — капитан отцовской шхуны «Сихок», фрахтуемой правительством для почтово-пассажирских перевозок между Кингстауном и островами на юге.

Когда я вошел в кабинет министра Тэнниса, образованного темнокожего джентльмена, то увидел на его письменном столе письмо от мальмского пароходства «Клиппэ Лайн». Конечно же, оно лежало там не случайно; ведь он знал о приходе посетителя из Швеции. В то время министр вел переговоры со шведской пароходной компанией в надежде, что ее судно «Стэлла Поларис» будет заходить на Бекию так же, как это делает норвежский пароход «Метеор».

Министр строил большие планы развития Гренадин, и, конечно, прежде всего Бекии. На этом острове уже были выстроены два пансионата и два туристских отеля, один из которых в «колониальном» стиле с большими деревянными верандами и ультрасовременными верандами из бетона. Планируется постройка еще двух гостиниц и на самом Сент-Винсенте, где строительство поощряется тем, что застройщиков освобождают на десять лет от налогов, и где разрешен беспошлинный импорт строительного материала и арматуры. Это, между прочим, обычное явление для Вест-Индских островов, которые сейчас заинтересованы в иностранном капитале.

В программе развития Бекии намечается строительство взлетно-посадочной площадки, которая будет принимать небольшие пассажирские самолеты не только с «материка Сент-Винсент» (так довольно забавно называется здесь этот остров; кстати, на островах, принадлежащих Гренаде, ее по аналогии называют «материк Гренада»), но и с Барбадоса, который обслуживается крупными международными авиакомпаниями и имеет сообщение даже с Лондоном и Нью-Йорком.

В дальнейшем Бекию предполагают электрифицировать, кроме того, на этом важнейшем подчиненном Сент-Винсенту острове будет налажена телеграфная и телефонная связь. На островах к югу от Бекии пока только одни полицейские имеют телеконтакт с внешним миром. Речь идет о двух островах — Кануан и Юнион, где существуют полицейские отделения. На Бекии можно, кроме того, позвонить в Кингстаун из муниципалитета в Порт-Элизабете. Телефонная сеть есть только на острове Карриаку. И он же единственный из Гренадин электрифицирован. Власти столицы Гренады Сент-Джорджеса меньше пренебрегают интересами подчиненных им островов, чем их коллеги в Кингстауне, хотя иногда они избегают вмешиваться в дела последних, даже если это и необходимо. Но по этому поводу я не стал дискутировать с министром Тэннисом. И все же мы коснулись этой темы.

— Правда ли, что на сент-винсентских Гренадинах будет вольный порт? — спросил я.

Тэннис подтвердил это, заметив, что в таких условиях у малых островов появятся новые возможности для привлечения туристов. По его словам, одна делегация с Сент-Винсента для изучения этого вопроса даже ездила на Сен-Бартельми и Багамские острова. Там об идее свободной гавани высказались положительно, хотя кое-кого и испугала опасность усиления контрабанды.

Когда позднее я разговаривал с уполномоченным по связям с общественностью Сент-Винсента Уингстоном Джекобсом, последний по вопросу о контрабандной торговле спиртными напитками заявил, что если идея свободной гавани осуществится, то это не изменит положения: просто то, что сейчас здесь происходит нелегально, будет легализовано.

То, что контрабанда поставлена здесь на широкую ногу, я уже мог почувствовать, бродя по вечерним улицам.

Пополудни на шхуне «Уистлер» я прошел девять морских миль от Кингстауна до Бекии, предвкушая сюрпризы, которые, возможно, меня там ожидали. Примерно через полтора часа мы обогнули мыс, заслонявший залив Эдмирэлти и маленький городок Порт-Элизабет, и спустя некоторое время пришвартовались к молу. Бекия — один из немногих, если не сказать из двух, Гренадин, где у берега достаточно глубоко для того, чтобы шхуны могли подойти прямо к стенке. Вторым таким островом является Карриаку. У других обжитых островов суда становятся па рейде, а за пассажирами и грузом к ним подходят шлюпки.

Длинные ряды поврежденных шхун, шлюпок и других малых судов качались на воде или лежали на берегу в ожидании ремонта. Остров этот издавна знаменит своим судоходством и судоремонтными мастерскими. Одна из шлюпок могла выйти в море уже на следующий день. Владелец ее был не местным уроженцем, а бродягой-немцем; на своем новом судне он мечтал совершить кругосветное путешествие.

Однако национальность владельца судна не помешала тому, чтобы спуск на воду был произведен почти по всем правилам этой церемонии на Гренадинах. Несколько позднее на островах, расположенных к югу, я узнал еще более удивительные вещи. Но тогда мне казался странным этот обряд. Англиканский священник, прибывший, как и я, на «Уистлере», торжественно служил мессу, позванивая колокольчиком и окропляя маленькое суденышко святой водой, в то время как публике предлагался ром, а хор мальчиков пел псалмы. Этот обряд, очевидно, считался необходимым для того, чтобы шлюп можно было рассматривать полностью готовым для спуска на воду. А самым примечательным было то, что священник был англичанином.

Примерно 80 процентов мужского населения Бекии так или иначе связано с морем, ставшим важнейшим источником доходов для Гренадин после того, как снизилось плодородие здешних почв. Сейчас здесь, правда, сохранилось около дюжины плантаций, существующих еще со времен рабовладельческого периода, но земля на них покрыта в основном худосочным кустарником. Эти территории используются теперь для выгона скота, который экспортируется на все острова — от Мартиники на севере до Тринидада на юге.

Мелкие землевладельцы располагают обычно небольшими пашнями на холмах. Полевые работы считаются здесь делом женщин, а мужчины занимаются рыболовством или у берегов острова, или где-нибудь далеко в море. Крупные землевладельцы обрабатывают лишь равнинные земли вдоль песчаных берегов заливов. Там, ближе к морю, выращиваются кокосовые пальмы; пожалуй, именно копра дает основные доходы. За плантациями кокосовых пальм располагаются поля с обычными для этих мест культурами: маисом, голубиным горохом, бататом, маниоком, из корней которого изготовляется крахмал. Из маниока пекут тонкие лепешки, а из сока, выжатого во время приготовления крахмала, варят алкогольные напитки. В Южной Америке индейцы занимаются этим по сей день, а вот в Вест-Индии, насколько я знаю, это искусство уже забыто.

Кроме того, на Бекии выращивают хлопчатник, кое-где на острове встречаются плантации цитронеллы, однако специальных фабрик для переработки продукции здесь нет. Цитронелла и другие фрукты отправляются либо на еще более засушливые южные острова, либо на Сент-Винсент, где, как и хлопок, их обрабатывают на очистительных фабриках на окраинах Кингстауна.

Бекия относится к островам, где еще сохранились грунтовые воды, но их здесь немного, и к концу периода засухи цистерны с дождевой водой обычно опустошаются. Даже в туристском отеле «Санни Кариби», где я поселился, с водой было настолько плохо, что не всегда удавалось смыть с себя соль после купания в море у кокосовых пальм.

Но это можно легко пережить, и вообще-то я чувствовал себя там прекрасно. В десяти минутах от отеля находится сам Порт-Элизабет; туда я обычно направлялся, чтобы поговорить с местными жителями. Кроме того, там можно было найти Лендровер, чтобы отправиться в другую часть острова. Легковых машин на острове нет из-за плохих дорог.

Из Порт-Элизабета можно проехать в горы к превосходным смотровым площадкам и полюбоваться видом на залив Эдмирэлти. Наилучшая из таких площадок носит название «Синнэмон Гарденс»; она принадлежит отцу министра по туризму Айзеку Тэннису.

Однако, если ты хочешь приятно провести послеобеденное время или вечер, лучше остаться в самом Порт-Элизабете, хотя там и нет никаких других развлекательных заведений, кроме лавок, торгующих различной мелочью. По вест-индскому обычаю, различные напитки продаются здесь в розлив прямо с прилавка. Желающие могут выпить рюмочку во внутренних помещениях, где можно уютно устроиться за столиком и познакомиться с местным населением, в том числе с такими почтенными лицами, как отец министра Тэнниса и его дядя Элфред Тэннис.

Правда, джентльмены эти находятся в состоянии глубокой и длительной вражды, и потому общаться с ними приходится по отдельности. Элфред Тэннис, подобно своему брату являющийся крупным землевладельцем, а также судовладельцем и капитаном собственной шхуны, принадлежит к политической оппозиции; его сын, адвокат, представляет эту оппозицию в городском управлении Кингстауна. Познакомиться с ним было весьма интересно. Элфред, к примеру, большой шутник. Он вдовец, но у него, конечно, есть гёрл-фрэнд, которая его обслуживает; и он даже несколько раз приглашал меня к ней домой на обед испробовать местные блюда. Его подруга обладает весьма внушительными формами, правда, упитанность в Вест-Индии, где далеко не все могут сытно поесть каждый день, считается атрибутом красоты и символом благополучия. Мои 130 килограммов, пусть даже распределенные на 190 сантиметров роста, приводили здесь женщин в восторг, и я часто слышал вслед: «Посмотрите, какой красивый мужчина!» Доброй подруге Элфреда, кажется, тоже нравилось, что я побил, и намного, ее весовой рекорд.

На своем лендровере Элфред провез меня до южной оконечности Бекии — к заливу Френдшип, к местечку со странным названием Блафф оф Лапумс. Там мы зашли к семье китобоя Оснеаля Оливьера и испробовали такие типично гренадинские блюда, как сушеная рыба, черепашье мясо и бифштекс из китового мяса. Отказаться было абсолютно невозможно, хотя я охотно сделал бы это, так как к этому времени уже понял, что на Бекии хищнически истребляют китов.

С совладельцем китобойного предприятия Леви Оливьером я как-то совершил поездку от залива Френдшип к маленькому безлюдному островку Пти-Невис. Высокие скалы его покрыты скудной растительностью, в основном кактусами, и, конечно же, здесь много диких коз, изо всех сил старающихся уничтожить даже эту бедную зелень. Но именно там можно встретить типичный «южноморский пейзаж», о котором так мечтают северяне: белые коралловые песчаные берега и естественные бассейны с дном из кораллового известняка.

На берегах растут кокосовые пальмы. Мой проводник послал мальчика срубить и сбросить вниз несколько кокосовых орехов. Родина кокосовой пальмы — Индия. В Вест-Индии она культивирована. Здесь есть, конечно, и естественная прибрежная растительность, причем она часто переплетена лозой приморского винограда (Coccolobis uvifera) — низкорослых деревьев со съедобными, похожими на виноград плодами и большими круглыми листьями. Растут они обычно вперемежку с манцинеллой (Hippomane mancinella), принадлежащей к семейству молочайных. Плоды ее похожи на яблоки, но смертельно опасны.

Манцинелла настолько ядовита, что даже при легком прикосновении к ее стволу, особенно во время дождей, когда по нему сочится сок, можно тяжело заболеть. Старинные авторы, в их числе Жан-Батист Лаба, знали, что карибы имели обыкновение надрезать кору манцинеллы и пропитывать свои стрелы ядом, таящимся в густом молочнообразном соке, вытекающем из поврежденного дерева.

Жан-Батист Лаба сообщал также, что достаточно поспать под сенью этого дерева, как начинается сильная головная боль и поднимается высокая температура. А в собрании путешествий Ричарда Хаклюйта «Основные морские и сухопутные путешествия, а также открытия, сделанные англичанами» за 1589 год я обнаружил еще более интересные сведения об этом дереве. Некий Томас Хэрриот рассказывает об одном из набегов на Санта-Крус, ныне Сент-Круа: «Когда мы впервые высадились на этот остров, несколько наших женщин и мужчин, после того как они поели маленьких фруктов, похожих на зеленые яблоки, почувствовали себя плохо: во рту у них вдруг стало ужасно гореть, языки распухли до таких размеров, что некоторые даже не могли говорить. А грудной ребенок, пососав грудь одной из несчастных, так стал мучиться от боли, что страшно было на него смотреть…»

Во время ранних поездок по Вест-Индии было много пострадавших среди тех, кто хотел ближе познакомиться с манцинеллой.

Да еще и сегодня путешественники, заранее не предупрежденные об этом растении, попадают в беду. Ведь даже столяр, обрабатывающий красивые, с темными прожилками доски манцинеллы (а оно, пожалуй, самое красивое дерево из всех идущих для изготовления мебели), может повредить себе глаза, если в них попадут опилки.

Но зная обо всем этом, легко избежать опасности. Туристы, которые в будущем посетят Пти-Невис, где, по рассказам Леви Оливьера, предполагают построить маленькие коттеджи, вряд ли найдут на Гренадинах, где есть бесчисленное множество романтических безлюдных уголков, лучшее место для уединения во время «свадебного путешествия».

Однако меня Пти-Невис привлек не столько своими «райскими» красотами, сколько тем, что этот маленький ненаселенный остров подобно Бекии является штаб-квартирой китобоев во время сезона отлова китов. С Блафф оф Лапумс, на возвышенности у залива Френдшип, китобои зорко наблюдают за морем. Да и добычу свою они привозят именно на Пти-Невис.

Когда я приехал туда, там было все спокойно. Работа кипела за несколько месяцев до этого. Но Оливьер все же показал мне китобойную станцию, состоявшую из литой платформы, куда выбрасывают китов и где их режут на куски, и пары больших черных чугунных котлов для китового жира и мяса. В одном из домов стояло бесчисленное количество бочек с китовым жиром, которые еще не удалось запродать. Повсюду здесь можно было видеть разбросанные кости и спинные хребты китов.

Раньше этих скелетов было куда больше, но сейчас на Пти-Невисе развелось много спекулянтов такого рода товаром. В юго-западном конце Бекии один оригинал-американец выдолбил себе у подножия горы жилище в виде грота. За день до моего посещения он побывал на своей яхте на Пти-Невисе и увез полную лодку таких костей. Он задумал использовать их как стулья и различного рода украшения для своего своеобразного дворца, который с моря напоминает скальные жилища вымерших индейцев в Национальном парке Колорадо.

Много интересного узнал я и о тех видах китов, которые обычно вылавливаются у берегов Бекии. Сначала я думал, что здесь водятся лишь мелкие киты, но это оказалось не так. Проводник рассказал мне, что прошлой зимой они поймали трех китов-горбачей, в том числе самку с младенцем. Поскольку гид был сам китобоем, то, видимо, не ошибся, назвав этих животных именно «хэмпбэк», что означает «горбач». Он сказал мне также, что жир такого хэмпбэка нормальной величины приносит доход примерно 3 тысячи вест-индских долларов, а мясо (которое легко засолить) — примерно 6 тысяч. Малыш дал, конечно, мизерную долю этой суммы, но общий доход оказался куда выше, чем за все последние годы. Предшествующая зима была в этом отношении неудачной, а за год до этого поймали только двух китов.

В старые же времена было совсем иначе; ведь тогда в мировом океане было еще много усатых китов, и некоторые жители Бекии даже нанимались китобоями в другие места. Сейчас большинству из них приходится охотиться на обычных шхунах, а тем, что остаются дома, — тщательно выслеживать тех немногих китов, которые в определенное время проходят мимо Гренадин.

Как только кит появляется на горизонте, команда китобоев собирается у залива Френдшип, где сейчас, как и прежде, стоит наготове целый ряд китобойных шхун; это специально построенные парусники в 23 фута длиной, рассчитанные на команду в шесть человек: капитана, гарпунера и четырех матросов для гребли и управления парусом. Ну все точно так, как было в «героическое» время ловли китов в XIX веке или еще того раньше.

Сообщение о сокращении численности китов взволновало меня. Я знал, что крупных китов-усачей ловили раньше, например, у берегов Гренады. Там до 1927 года существовало даже норвежское акционерное общество. Руководил им, как это ни странно, крупный полярный исследователь Отто Свердруп, известный многими своими полярными экспедициями и даже участвовавший в экспедиции Нансена через Гренландию в 1888–1889 годах. В течение нескольких лет его китобои поймали одного кита-горбача и несколько экземпляров китов-касаток. Но уже к 1927 году это предприятие свернуло свою деятельность, поскольку выяснилось, что промышленный лов китов у берегов Вест-Индии себя не оправдывает.

В какой-то степени я не мог не испытывать симпатии к китобоям Бекии, которые в наше время смело идут на риск, о котором современные люди могут только мечтать. Но сомнительна необходимость этого риска, и прежде всего потому, что киты-горбачи целиком истреблены в результате хищнического отлова как в Северном Ледовитом океане, так и в тропиках, куда они заходят в зимние месяцы.

Положение с китами-горбачами настолько печально, что Международная комиссия по отлову китов несколько лет назад объявила их заповедными в Северной Атлантике с прилегающим к ней фарватером, включая Карибское море. А сейчас этот вид китов объявлен заповедным повсюду. В довершение ко всему начиная с 30-х годов по совершенно естественным причинам было категорически запрещено отлавливать самок больших китов с младенцами.

Почему же, несмотря на то что Великобритания входит в Международную комиссию по отлову китов, у берегов Бекиидо сих пор охотятся на этих животных? Неужели центральные власти Великобритании не имеют ни малейшего представления о том, что происходит? Неужели метрополия так слабо связана с такими своими малыми колониями, как Сент-Винсент, что китобои Бекии так никогда и не узнают о запрещении отлова китов-горбачей?

К моему удивлению, жители Бекии с такой охотой рассказывали о своих успехах, как будто не имели ни малейшего представления о международных правилах. Быть может, именно поэтому им и не удалось распродать китовый жир, хотя в мире с каждым годом растет на него спрос?

Когда по возвращении домой я занялся изучением трех последних официальных отчетов Сент-Винсента (каждый из которых включал данные за два года), изданных департаментом правительственных публикаций, у меня возникло сомнение, не скрывают ли на Сент-Винсенте сведения об отлове там китов? В отчете за 1958 и 1959 годы приводятся данные по количеству жира заповедных гринд (по-английски — «пайлот вейл» или «блэкфиш»). В следующем двухлетнем отчете речь идет просто о «рыбьем жире», хотя следовало бы, очевидно, говорить и о китовом жире. А в последнем отчете за 1962 и 1963 годы говорится о «сперм вейлс», то есть о кашалотах. За первый год, по официальным данным, их выловлено 10, за второй — 12. О горбачах вообще не упомянуто, хотя мой проводник на Пти-Невисе сказал мне, что в 1963 году здесь было поймано два кита-горбача.

Выяснилось также, что в Международном статистическом бюро в норвежском городе Сандефьерде об отлове китов у Бекии ничего не знали. В данных этого института, опубликованных в журнале «Норск Вальфангст-Тиденде», нет намека и на отлов кашалотов на Сент-Винсенте. В то же время Англия, как член Комиссии, «обязана присылать данные обо всех отловах», констатировали в Сандефьерде. Лондонское общество охраны природы отнеслось к моим сообщениям с достаточной серьезностью и обещало связаться с министерством по делам колоний. А ведь Сент-Винсент с 1967 года получил полное самоуправление[82].

Но если киты-горбачи будут объявлены заповедными и здесь, это еще не значит, что китобойные суда в заливе Френдшип будут стоять без дела. Я два раза проезжал от Бекии до Кингстауна. И в одну из этих поездок я заметил, что капитан вдруг оживился. Он поманил меня, предлагая подняться к нему: его зоркий глаз заметил стаю в пять или шесть гринд.

Их можно поймать в любое время года, правда, у Бекии это теперь сделать труднее, чем у «материка Сент-Винсент», так как они теперь боятся к ней подходить. Речь идет о малых китах, которые достигают длины восемь, а то и меньше метров. Поймать их не так-то легко. В один из годов несколько судов за 135 дней совершили в общей сложности 638 выходов, но поймали не более 66 гринд, включая 20 экземпляров молодняка. Правда, часто лов бывает удачнее. В 1963 году число пойманных китов достигло 422, не считая тех, что утонули, так как их не успели подобрать.

Труд китобоев ужасен. «Ловись, бэби, мать и отец!» — звучит пароль независимо от того, за каким китом идет охота. Гринда имеет очень большое значение для обеспечения Сент-Винсента мясом. В любой из базарных дней в Кингстауне можно встретить длинные ряды торговок рыбой, заманивающих к себе сушеной «блэкфиш», иногда фигурирующей под названием островного бекона. И если последние горбачи, доставляемые с Бекии, уже давным-давно съедены, то вместо них всегда найдется гринда, которая пока еще существует.

Количество этих мелких китов пока не уменьшается, но поскольку оснащение китобойных судов постоянно улучшается, то может случиться, что и их отлов придется регулировать. Судьба крупных китов не единственный пример того, что может случиться, если предоставить морских млекопитающих в распоряжение пиратского разбоя.

Вест-индский тюлень, в XVIII веке во множестве водившийся в Карибском море, сейчас встречается, да и то изредка, лишь у малых островов, вдоль побережья Центральной Америки. Истреблены и ламантины (или вест-индские манаты), медлительные, неуклюжие, более четырех метров длиной, населявшие ранее многочисленные устья рек на Малых Антилах. Для Сент-Винсента, так же как и для Бекии, было бы большим несчастьем, если бы гринда оказалась в столь же печальном положении, как и эти некогда весьма распространенные животные.

На Бекии, недалеко от Синнэмон Гарденс, с вершин гор, достигающих 265 метров над уровнем моря, открывается величественная перспектива вытянувшегося в длину Гренадинского архипелага, на горизонте заканчивающегося гористым островом Юнион, самым южным из принадлежащих Сент-Винсенту населенных островов.

Невозможно сосчитать все острова и островки, попадающие в поле зрения. Только тот, кто действительно знает Гренадины до мельчайших деталей, может перечислить все из них. И повсюду у берегов островов белая пена от волн, разбивающихся о бесчисленные коралловые рифы, часто образующие настоящие барьеры, своего рода подковообразные волнорезы у входа в островные бухты.

На юго-западе, вблизи Бекии, виднеется Пти-Невис — остров китобоев. Сразу же за ним лежит Иль-а-Катр, где сохранилась крупная резиденция плантатора, жившего здесь двести лет назад, во времена французского владычества. Она содержится в хорошем состоянии и уже много лет сдается туристам. Но постоянных жителей на этом острове нет. Хотя площадь его немногим больше двенадцати гектаров, все же он во много раз крупнее Пти-Невиса.

Не так давно на Иль-а-Катре обитало несколько семей, которые занимались обычными для гренадинцев делами: рыболовством, выращиванием хлопчатника и продовольственных культур. Но сейчас никто больше не хочет жить в удалении от таверн и других увеселительных центров. Как и во всем мире, жители малонаселенных районов перебираются в перенаселенные города или по крайней мере мечтают, об этом. Оставшиеся «отшельники» Гренадин также стремятся в Англию, Северную Америку или в Кингстаун.

Вот почему, например, семьи, жившие на острове Иль-а-Катр, перебрались сейчас на Бекию, хотя первый и сейчас богат природными ресурсами. Там есть и леса, и поля хлопчатника, и богатые пастбища для крупного рогатого скота, коз и овец, которых разводят здесь лишь ради мяса. Вокруг поселений много фруктовых деревьев и кустарников, таких, как лайм, гуаява (Psidium guaiava), из которой делают прекрасное варенье и желе, так называемые сахарные яблони (Аnоnа squamosa), и кислые яблони Аnоnа muricata, густым соком которой часто угощают в Вест-Индии.

Сохранилось здесь с давних времен и одичавшее дерево манго (Mangifera indica) с крупными сочными и вкусными плодами. Это дерево родом из Индии; на многих Вест-Индских островах оно выращивается с XVIII века, когда наиболее энергично занимались распространением культурных растений в тропиках.

Другие «памятники великой старины» можно встретить юго-восточнее Бекии, на островах Балисо и Баттовия, некогда служивших местом ссылки свободолюбивых черных карибов с Сент-Винсента. В те времена на Баттовии, должно быть, было тесновато, если верить источникам, в которых утверждается, что число пленников доходило до трех тысяч и что им разрешалось находиться только там. Баттовия — название карибское («овия» — в переводе означает «ночной сторож»). Это небольшая конусообразная гора вулканического происхождения. Площадь всего островка — не более восьми гектаров.

Всего несколько лет назад здесь еще постоянно жили люди. Судя по сохранившимся руинам сооружения, использовавшегося для варки сока, на Баттовии некогда даже выращивали сахарный тростник.

Много развалин и на острове Балисо, который в два раза крупнее Баттовии. Здесь сохранились остатки резиденции плантатора и сахарной фабрики, включая «шугар милл» — ветряную мельницу, где из сахарного тростника выжимали сок. Вывозить отсюда готовую продукцию было, очевидно, далеко не легким делом, поскольку на всем острове лишь два места, пригодных для высадки, да и то с очень маленьких судов.

Сейчас оба эти острова большую часть года необитаемы. Но здесь все же возделывается в небольшом количестве хлопчатник и все еще, как и на многих других островах, блуждают полудикие травоядные животные; даже ослы чувствуют себя здесь очень неплохо. Однако в основном остров этот служит пристанищем морских птиц. Само название его происходит от французского belles oiseaux — «красивые птицы». Поскольку вулканическая горная поверхность покрыта здесь толстым гуано, сюда, очевидно, долгое время прилетало на гнездование немало птиц, в том числе олуша атлантическая (Sula sula) и птица-фрегат. Они гнездились в густых зарослях черноягодницы (Randia aculeata) — маленького дерева, которое при благоприятных условиях может достигать трех метров высоты, но здесь из-за сильных ветров представляет собой низкорослые кусты.

На Балисо еще и сегодня множество мороку — сухопутных крабов Geochelone carbonaria, во многих местах почти совсем истребленных из-за их вкусной печени.

К юго-западу от Балисо располагается остров Мюстик. Он крупнее Баттовии и Балисо и к тому же имеет постоянное население; численность жителей здесь доходит до 100 человек.

Все эти острова находятся в частном владении. После того как на Мюстике, как и на других островах, были заброшены сахарные плантации, которые заросли низкорослой лесной растительностью, он стал частным владением одной семьи, хорошо известной в Кингстауне. Этот период для жителей Мюстика существенно не отличается от времен рабства. Занимались здесь в основном возделыванием хлопчатника и по возможности скотоводством. Но жителям острова разрешалось иметь лишь по нескольку овец, коз и кур. Они были лишены права продавать продукцию со своих участков, а если занимались рыболовством, то большую долю улова обязаны были отдавать хозяевам, считавшим, что им принадлежат и морские богатства. Причем местному населению разрешалось иметь лишь весельные лодки. Парусные же приобретать строго запрещалось, поскольку хозяева подозревали жителей острова в воровстве и боялись, что они могут на парусниках увезти скот и хлопок на другие острова.

Положение на Мюстике не улучшилось и после того, как в а 1959 году сменился его владелец. Сейчас остров принадлежит богатому шотландскому предприятию «Теннэнт Эстейтс», хозяева которого придерживаются, видимо, тех же принципов, что и бывшие эксплуататоры из Кингстауна.

Новые хозяева решили вышвырнуть с Мюстика все население и начать все сначала. Но в дело вмешалось правительство Сент-Винсента, и их намерение сорвалось. Однако условия жизни местных жителей остались теми же: минимальная зарплата, притязания хозяев на долю морской добычи и целый ряд запретов, включая запрет на парусные лодки. Здесь не обращают внимания на то, что колонизаторы сейчас мало популярны…

По имеющимся данным, остров предполагают превратить в комбинированное частное предприятие, состоящее из плантации и туристского центра с отелями и маленькими домиками, пристанью для моторных лодок и аэродромом для небольших самолетов. Чтобы превратить Мюстик в удобный уголок для туризма, здесь хотят соорудить водоемы с цистернами для собирания воды и провести дренажные работы в заболоченных местах (прежде всего для борьбы с многочисленными москитами).

Но вот как на Мюстике справятся со множеством песчаных комаров (Phlebotomus), я не представляю. Для развития их личинок не нужна вода, как для личинок «настоящих» комаров; достаточно и влажного органического материала. Песчаные комары не обязательно являются разносчиками заразных болезней. Но они могут стать ими, если есть соответствующие вирусы или микробы (например, тропической чумы). Однако и сами по себе песчаные комары очень неприятны, ведь из места укуса всегда идет кровь. Помню, как на Сент-Киттсе, когда я находился поблизости от болот, эти маленькие бестии «исполосовали» мою ногу от сандалий до шорт. На Гренадинах мне удалось избежать подобной неприятности. И все же я очень сожалею, что смог повидать Мюстик лишь с борта «Сихока».

Южная граница сент-винсентских Гренадин проходит немного южнее Мюстика — от 12°47′48″ до 12°32′00″ северной широты. Чтобы добраться до нее, потребовалось несколько часов. Но погода была солнечная, свежий бриз приносил приятную прохладу, и я все время проводил на палубе, наблюдая за островами и шхерами, мимо которых мы проплывали.

Первая остановка к югу от острова семьи Тэннисов и китобоев — на острове Кануан. Его белые песчаные берега заманчиво блестели на солнце. «Сихок» приблизился к заливу Гранд-Бей и стал на рейде, отправив к берегу пассажиров, почту и грузна маленьких лодках. Но хотя Кануан, как и следующая остановка — остров Мейро, был «занесен» в мою программу изучения Вест-Индии, на этот раз я все же предпочел не сходить на берег и остался на судне, чтобы продолжить свой путь. Я решил сперва сделать общий обзор Гренадин, добравшись до Клифтона на острове Юнион — самого населенного (более 1500 жителей) и самого южного из «подданных» Сент-Винсента.

Причиной такого моего решения было еще и то, что на «Сихоке» я встретился с владельцем гостиницы на Юнионе Конрадом Адамсом, с которым списался еще будучи в Швеции и который меня подробно информировал о пароходном сообщении в тех местах. Закрыв на несколько недель свой отель, он жил в Кингстауне у жены, владелицы местного магазина, а сейчас возвращался назад, чтобы вновь открыть если не весь отель, то по крайней мере лавку при нем. Вместе с ним ехали его дочь, служанка и монтер.

Позднее я понял, что гостиницу он вновь открыл фактически только для меня: ведь остальные пассажиры собирались сразу же вернуться в Кингстаун. Адамс оказался очень предупредительным, услужливым и чрезвычайно отзывчивым человеком. Вряд ли я мог бы попасть здесь в лучшие руки. Расположена его маленькая гостиница, на мой взгляд, идеально. Из ее окон открывается вид на гавань Клифтон, одну из самых удобных на Юнионе; она защищена несколькими мысами и естественными волнорезами из коралловых рифов.

В самом крупном селении острова, в нескольких километрах от Клифтона, есть и другая, более вместительная и лучше оборудованная гостиница — «Эштон». Ее владелец — Джеймс Митчел, один из руководителей лейбористской партии Сент-Винсента. Он оказался тоже очень приятным человеком.

Я добрался до «Эштона» на лендровере (это единственное средство передвижения на Юнионе). Если бы я намеревался поработать на Юнионе над книгой, то мне следовало бы остановиться именно здесь. Но мне совсем не хотелось обижать моего друга Адамса, да к тому же в «Эштоне» нет глубоководной гавани, и поэтому там менее оживленно, чем в Клифтоне, где постоянно снуют шхуны и где на пристани всегда бурлит жизнь в ожидании либо «Сихока» из Сент-Винсента, либо «Флэдерса» с самого Тринидада. Эти суда доставляют на Юнион продукты питания, с которыми здесь обстоят дела довольно плохо.

К концу засушливого времени года почва совершенно пересыхает; тощие коровы, свиньи и поросята бродят в поисках пищи прямо по селениям. Пока Адамс отсутствовал, они начисто съели все молодые посадки кокосовых пальм на его участке.

На этом острове выращивают маис, немного кунжута, батат, маниок, голубиный горох (Cajanus indicus) и, конечно же, хлопчатник. Есть здесь и посадки фруктовых деревьев. Но в 1955 году ураган «Джэнет», нанесший большой ущерб на Гренаде и Карриаку, что лежат к югу от Юниона, уничтожил массу кокосовых пальм и в Клифтоне. Однако в некоторых местах сохранились цитронеллы, манго, имеющие здесь сравнительно небольшие плоды, и так называемые кэшью, или акажу (Anacardium occidentale). «Орехи») этого дерева представляют собой маленькие наросты на грушевидных съедобных плодоножках. В Швеции, например, такие «орехи» можно купить в засоленном виде в банках.

Однако местных продуктов явно не хватает, и продовольствие приходится ввозить с Сент-Винсента и из других мест. Продукты питания ввозятся как в натуральном Виде, так и в обработанном в таком количестве, в каком позволяют средства островитян. Ведь здесь, в удаленном островном мирке, тоже ощущается большой дефицит в деньгах.

И можно понять искушение некоторых рыбаков, стремящихся увеличить улов рыбы запрещенными средствами. Ведь торговля рыбой — важнейший источник наличных денег в здешних краях. На Бекии начальник полиции всех Гренадин сержант Робинсон рассказывал мне, что борьба с так называемым динамитным рыболовством — наиболее сложная проблема для местных полицейских. Естественно, что оно запрещено, поскольку при этом уничтожается как крупная рыба, так и мальки. Но на таком разбросанном и в большей своей части малонаселенном архипелаге нет никакой возможности контролировать способы рыбной ловли. Следовало бы иметь специального эксперта для осмотра всей продаваемой рыбы. Но еще не известно, помогло бы ли это. Умерщвленную динамитом рыбу можно определить по лопнувшему пузырю. Однако сейчас, по словам Робинсона, рыбу, как правило, перед продажей режут, чистят и засаливают, поэтому определить, каким способом ее поймали, невозможно.

Но независимо от всего этого вид лодок, возвращающихся в Клифтон с красивой, разноцветной рыбой или с морскими черепахами, производит большое впечатление. К концу моего пребывания в Клифтоне черепах вылавливали почти ежедневно с помощью специальных сетей. Мне рассказывали, что ежегодно за сезон, с мая по октябрь, здесь вылавливают несколько сот суповых черепах и черепах каретт. С мая к Гренадинам устремляются черепахи каретты, чтобы зарыть в песок свои яйца на не потревоженных человеком берегах.

В отеле Адамса мне подавали мясо обоих видов черепах. Как я и ожидал, мясо суповой черепахи оказалось мягче и приятнее. Она питается прежде всего морской травой и водорослями, в то время как черепаха каретта предпочитает животную пищу; ее мясо грубое и жилистое и напоминает мясо старого быка.

Во многих частях света ее ловят только из-за красивого, прозрачно-коричневого, похожего на мрамор панциря; он используется для изготовления различных украшений. Но у Карибского моря ее едят. Надо сказать, что мне было любопытно попробовать «отбивную из настоящей черепахи каретты», хотя старик Лаба в свое время рассказывал о ней странные вещи.

В начале XVIII века он писал: «Ее мясо почти несъедобно и не потому, что оно суше и жестче мяса суповой черепахи, а потому, что имеет качества слабительного; если ты не совсем здоров, то, съев его, ты обязательно покроешься сыпью. Те, кто отправляются на черепашьи острова за суповыми черепахами и черепахами кареттами, едят их мясо лишь в течение трех-четырех месяцев. Причем и жирные и постные куски едят без хлеба, без маниока и без всяких приправ. Больные, страдающие различными заболеваниями, полностью в этом случае от них избавляются. Пища эта вызывает понос; он-то и очищает желудок больного. Порцию увеличивают или уменьшают в зависимости от сил больного: понос сопровождается сыпью или волдырями, вызывающими обычно повышение температуры, которая хотя и высока, но не опасна, особенно если у больного сильная конституция и он достаточно темпераментен. После двенадцати— пятнадцати приступов температура спадает, но сыпь и волдыри, которые уже к тому времени прорываются, продолжают мокнуть до тех пор, пока в организме остается хоть капля нечистот. После этого человек словно возрождается, прибавляет в весе, заметно прибывают силы и здоровье. Однако уместно заметить, что старые, слабые и немощные люди едва ли смогут выдержать это искусственное очищение, в живых остаются лишь те, у кого сильная и здоровая конституция».

Лаба испробовал этот, рецепт на себе. В течение пяти-шести дней у него был понос и на теле в двух или трех местах высыпала сыпь. Вначале это было неприятно, но затем, по его собственным словам, он почувствовал себя хорошо. Я же на Юнионе, острове черепахи каретты, не испытывал никаких неприятностей с желудком, хотя до этого у меня было не все благополучно. Но я не приписываю это действию отбивных из черепахи. Скорее, мое выздоровление было связано с тем, что у Адамса я впервые в Вест-Индии съел на завтрак овсяную кашу — простой рецепт, явно заслуживающий внимания!

Впрочем, во время моего пребывания на острове я ни разу не слышал о том, что мясо настоящей черепахи каретты имеет какие-то особые свойства. На Гренадинах принято приписывать удивительные целебные свойства органу спаривания у самца этой черепахи. Его аккуратно высушивают, следя за тем, чтобы на него не попало даже капли дождя (только тогда он имеет силу), растирают в порошок, а потом добавляют к рому в таком количестве, которое умещается на десятицентовой монете. Эта доза считается достаточной, чтобы усталый и ослабевший мужчина стал исключительно жизнедеятельным.

Беседуя с местными рыбаками в какой-нибудь таверне, где бьет ключом веселье, можно немало узнать подобных сведений. Неважно, что при этом порой не хватает стаканов. Бокалы переходят от гостя к гостю, которые на английский манер заказывают по очереди каждому по кварте, отмеряемой барменом с помощью старой бутылки из-под кока-колы. В стакан наливается порция спиртного на одного, и кто-то из гостей проглатывает ее; затем в его стакан наливается немного воды, которую он выпивает не полностью, а оставляет чуть-чуть на дне. Быстрым движением руки он споласкивает стакан и выплескивает воду на пол. Теперь стакан считается чистым и пригодным для передачи следующему.

Клифтон — прекрасная стоянка для рыбаков и удобная база для плавания к другим островам. На западе от нее лежит остров Прюн, который, как и большая часть Юниона, принадлежит правительству Сент-Винсента. Здесь, на берегу, мне довелось увидеть самый прекрасный белый песок, какой только можно себе представить.

Прюн состоит из четырех холмов; издали они выглядят как ряд четырех маленьких островков, соединенных мангровыми болотами. Были намерения создать здесь колонию для прокаженных, но планы так и не осуществились, вероятно, из-за того, что на острове совсем нет пресной воды, а подвоз ее — весьма дорогостоящее предприятие. Позднее я узнал, что один несчастный швед построил на этом бедном острове несколько домов — один для себя, другие для сдачи в наем. Но не превратится ли вся эта затея в сплошной кошмар? Ведь здесь в 50-е годы провалилась даже попытка добывать соль установками нового типа.

Соль в небольших количествах добывается на острове Мейро, который я тоже посетил. Один из племянников Адамса отвозил туда своего старого отца, и я поехал с ними. Дорога шла через узкие проходы в коралловых рифах. Виднеющиеся повсюду обломки лодок были немым свидетельством сложности постижения мореходами тайн этого пути.

Старик, проживший лучшие дни в Клифтоне, тихонько напевал в пути одно калипсо — песню о многочисленных тринидадских хулиганах. Однако, прибыв на Мейро, он внезапно сник.

Настроение старика не помешало остальным отпраздновать прибытие, распив бутылку коньяку с Сен-Бартельми; бывшая шведская свободная гавань служит основным поставщиком спиртного в Вест-Индии. Примечателен тот факт, что Мейро имеет прямую связь с Сен-Бартельми и здесь мне удалось испробовать его отличный коньяк в скандинавском обществе.

Свернув в залив по направлению к причалу, мы увидели судно, стоявшее на якоре. Предполагая, что эта шхуна из северных морей, я обратился к шкиперу по-шведски. И не ошибся. Действительно, его звали Гуннар Торстейнссон, а его шхуна «Бетти Джон» была из Осло. Она использовалась на Гренаде для перевоза американских туристов.

После этого знакомства мы решили вместе отправиться к постройкам вокруг старой католической церкви, расположенной на холме.

Место это казалось заброшенным и печальным. Наиболее приличным сооружением здесь была лавка, где продавали коньяк. А вокруг были разбросаны маленькие хижины с плетеными, покрытыми глиной стенами и крышами из пальмовых листьев. Выглядели эти домики весьма красочно, но постройки были куда более примитивные, чем те, что я встречал ранее в Вест-Индии. Две сотни жителей Мейро — самые бедные из всех островитян на Гренадинах (примерно по тем же причинам, что и население Мюстика).

В то время как на Юнионе крупные поместья были давным-давно либо распределены между мелкими землевладельцами, либо скуплены правительством Сент-Винсента, остров Мейро все еще находится в руках одного владельца. Хозяин острова теоретически имеет право распоряжаться буквально всем: к примеру, если он пожелает, то может даже вышвырнуть с острова своих подданных.

Последние же владеют лишь маленькими лодками, на которых рыбачат для пропитания своей семьи. Доходы местных жителей всецело зависят здесь от милости природы.

Владелец острова предоставляет крестьянам необходимые семена для посева хлопчатника, за что они должны отдать ему половину урожая этой культуры, впрочем, как и треть урожая голубиного гороха, батата и других продовольственных растений, однако и его часть урожая мизерна, чему не приходится удивляться, зная о нищете мейроанцев.

Единственная гордость Мейро — это школа, построенная и содержащаяся на средства правительства, а не владельца острова. В остальном Мейро оставляет впечатление давно заброшенной плантации, где время остановилось с тех пор, как формально было отменено рабство, а может быть, и еще раньше.

С XVIII века остров Мейро все время принадлежал одной семье французских плантаторов, еще и по сей день имеющей владения на Гренадинах или по крайней мере имевшей их еще несколько лет назад.

Нынешний владелец Мейро живет сейчас в Кингстауне. Его жена унаследовала этот остров от предков, издавна проживавших на Сен-Бартельми. Владельцам острова надоело жить отшельниками в своем бедном имении, и они уже давно управляли островом с помощью наемных лиц. И это типично для всей группы островов, зависимых от Сент-Винсента. Во время моей поездки я встретил лишь одного живущего там европейца — бывшего плантатора с Сент-Люсии, который поселился на западе Юниона.

Единственное, чего нет в Клифтоне, так это удобного пляжа, поскольку дно у берега каменисто. Конечно, есть места, где можно войти в воду, но приходится быть очень осторожным, чтобы не наступить на длинные колючки черных морских ежей (Diadema), часто сидящих вокруг камней в зоне приливов. Колючки эти остры, как иглы, да к тому же на них есть еще и шипы, которые очень трудно вытащить.

А вот исторических памятников в Клифтоне много. К юго-западу от гавани, высоко на мысу, стоит величественное здание со стенами метровой толщины. Эта старая французская постройка XVIII века. С тех пор здание, правда, несколько раз перестраивалось и обновлялось. Сейчас это резиденция управляющего Южными Гренадинами офицера Юстаса Хэннауэя, который большую часть времени проводит за игрой в домино в лавке у Адамса. Кроме того, в здании размещается казенная гостиница.

Но еще более примечателен старый французский форт на противоположной стороне острова. Он расположен высоко на холме, и добраться туда под палящими лучами тропического солнца — дело непростое. Осматривая его, приходится, как и в других старых заброшенных фортах Вест-Индии, пробираться через заросли кактусов. Но все трудности в конце концов «окупают» себя: ведь там, в самом верхнем бастионе, сохранились четыре старые пушки времен завоевания Гренадин англичанами.

Правда, пушки валяются и ржавеют и на других островах.

Я видел их и на Птит-Мартинике и на Карриаку, а путешественники, интересующиеся подобной стариной, могут найти их и на морском дне в заливах. Но редко где так ясно можно определить место и время их изготовления, как в форте у Клифтона. На одной из этих старых ржавых пушек можно прочесть: «Париж» и далее год, скорее всего 1713.

Глядя сверху на суда, стоящие в гавани, невольно пытаешься представить себе, как выглядели Гренадины в период своего расцвета, двести лет назад. И наслаждаешься удивительной панорамой островов, разбросанных среди морских просторов.

Мой друг Эдмонд Джонс н его мать содержат таверну с красивым названием «Заход солнца» прямо напротив гостиницы Адамса. Однажды он вызвал в Клифтоне настоящий переполох: как-то после обеда он решил учить меня трубить в «куин конк» (королевскую раковину) — одну из красивых огромных раковин, которые наши моряки привозят из плаваний домой и укладывают вдоль садовых дорожек и вокруг клумб.

Извлечь музыкальный звук из раковины, кончик которой Эдмонд отрезал ножом, оказалось не легким делом. Губы надо держать так, чтобы воздух не попадал с боков. При этом нельзя дуть слишком сильно. Вся эта техника напоминает игру на трубе. А мне никогда не приходило в голову учиться этому искусству Мы упражнялись и упражнялись, к великому восхищению судей — клифтонских рыбаков и моряков (оказавшихся в это время свободными), которые то и дело подавали полезные советы. Особый восторг вызвала моя первая удача. Впервые на Юнионе белый человек трубил в «конк».

И только домохозяйки, время от времени заглядывавшие к нам в дверь, уходили с кислыми физиономиями, пряча за спины корзины и сумки: ведь на Гренадинах трубят в раковину не ради развлечений. Чаще всего «конк» возвещает о прибытии рыбаков с хорошим уловом, и тогда этот звук символизирует удачу.

Но в иных обстоятельствах характер звучания «конка» меняется, и он может предупреждать, например, о пожаре. Вообще это способ привлечь внимание. Однажды, когда мы собирались на небольшом рыболовном судне отправиться с Тобаго на Малый Тобаго, чтобы посмотреть на райских птиц, о которых я рассказывал в книге «Острова среди ветров», с помощью подобной раковины шкипер созывал своих гребцов. Потерпевшие кораблекрушение тоже обычно трубят в «конк». Звук слышен на расстоянии нескольких морских миль и напоминает звучание сирены при густом тумане.

А на островах Индийского и Тихого океанов в аналогичных случаях трубят в «рог тритона», или трубообразную раковину Charonia tritonis. Интересно, что звук получается иной, чем издаваемый «конком». Превосходный «рог тритона» встречается и в Карибском море, причем здесь его шпиль достигает 45 сантиметров длины. Но все-таки для Вест-Индии наиболее характерен именно «куин конк» или «ламби», как называется на креоло-французском наречии этот необычайно грубо «сколоченный» моллюск длиной 25–30 сантиметров.

Быть может, выбор пал на него из-за огромного, по форме напоминающего ухо, входа в раковину, из-за чего, кстати, зоологи переводят его латинское название Strombus gigas как «великанье ухо». Но скорее всего причина состоит в том, что этот вид встречается чаще других по всей области, начиная от Флориды и Багамских островов на севере, вдоль Больших и Малых Антил и до северного побережья Южной Америки. «Великаньи уши» можно найти во время отлива на отмелях среди морской травы. Но чаще они встречаются на глубине. Там их ищут с рыболовецких судов, просматривая кристально чистую воду через специальный бинокль. Огромные раковины легко различить среди растительности и песка на дне. Теперь стоит только нырнуть или зацепить их длинным шестом с большим крюком на конце.

На Багамских островах для сбора этих раковин существуют специальные шесты, достигающие в длину десяти метров. На Гренадинах к такому методу сбора раковин относятся скептически, и шесты в этих местах короче — не более шести — восьми метров. Здесь утверждают, что при подъеме таким способом из «великаньих ушей», возможно, часто выпадают имеющиеся в них жемчужины. «Вот почему, — сказал один из клифтонских рыбаков, — стоило бы иметь нечто вроде ковша, который бы их подхватывал».

А жемчуг здесь очень дорого ценится. Говорят, что в XIX веке платили иногда несколько сот американских долларов за жемчужину. А одна крупная жемчужина принесла своему владельцу, жителю Нассо (столицы острова Багама), не менее 5 тысяч долларов. Сейчас цены значительно снизились. Произошло это после того, как было обнаружено, что первоначальный блеск жемчуга вскоре тускнеет, особенно под воздействием сильного освещения. Но все же и сегодня за жемчужину из «великаньего уха» платят до 20 долларов, а это хорошие деньги для бедных вест-индских рыбаков.

Однако прежде всего «конк» ловят ради мяса, которое для местных жителей многих здешних островов, особенно Багамских, является важнейшим и почти единственным источником животного белка. Моллюсков погружают в лодки и по возвращении на берег обычно оставляют ползать по так называемым краулс — дорожкам, перегороженным кольями или насыпями из раковин. В Клифтоне вдоль берега множество таких «краулс». Когда раковину собираются использовать, конец ее спирали отрубают. Через отверстие ножом подрезают внутреннюю часть моллюска, и «еда выходит сама». После очистки мясо может быть приготовлено по-разному. Едва ли стоит удивляться, что особенно разнообразны блюда из «великаньего уха» на таких, например, островах, как Мартиника.

Сначала «ламби» щедро поливают соком цитронеллы и обтирают пеплом древесного угля, а затем тщательно споласкивают в проточной воде. Тем самым счищают слизь. После этого мясо отбивают на доске до тех пор, пока оно не становится таким мягким, что буквально распадается на куски. «Положите их (кусочки мяса. — Б. Ш.) в кастрюлю с подсоленной водой и дайте им прокипеть до тех пор, пока количество воды в кастрюле не уменьшится на несколько столовых ложек, — продолжает автор креольской поваренной книги, изданной в Фор-де-Франсе. — Потом в другую кастрюлю положите немного сливочного или растительного масла, цитронеллу, несколько лавровых листов, чабрец, петрушку, кусочек свежего перца, нарезанный шпик и лук. И наконец, влейте туда бульон с кусочками «ламби» и варите все это на медленном огне примерно четверть часа. При подаче на стол добавьте сок цитронеллы».

Люди, знающие креольскую кухню, могут представить себе непередаваемый вкус блюда, приготовленного по этому рецепту. Но довольно вкусно и другое, проще приготовленное блюдо из «ламби»: мясо, отваренное в морской воде, в которую добавляют цитронеллу.

Если верить местному населению, то «конк», или «ламби», не только вкусная, но и удивительно полезная еда, способствующая сохранению молодости и бодрости (особенно у мужчин).

«Королеву великанье ухо» едят не только в местах, где ее вылавливают. Нанизанное на веревку мясо этих моллюсков в большом количестве экспортируют с Гренадин на другие острова — Сент-Винсент, Гренаду и Тринидад. Моллюсков чаще всего держат в воде до прибытия к порту назначения, причем воду время от времени меняют. С островов Терк и Кайкос, к югу от Багам, этот товар отправляют в сушеном видена перенаселенный Гаити, где ощущается самый острый недостаток белков среди островов Вест-Индии. Этим путем ежегодно экспортируется 500–600 тонн мяса, которое добывается из более чем трех миллионов раковин.

Повсюду, где встречается «великанье ухо», на берегах можно увидеть огромные горы раковин с характерно обрубленным шпилем, указывающим на то, что мясо их уже использовано. Карибы, называющие этого моллюска «оуатабоуи», когда-то из его раковины делали различные полезные кухонные поделки. Множество такого рода вещичек можно встретить среди кухонных куч в местах бывших индейских поселений.

Подобное использование самой раковины сейчас забыто, но во Флориде, например, из «великаньих ушей» делают красивые камеи. Я читал также о том, что «конк» в порошкообразном виде может быть использован при производстве тонкого фарфора.

Однако раковина с отрубленным концом не может быть использована ни для изготовления «рога», ни в качестве сувенира. Для этих целей моллюска умерщвляют внутри раковины и ждут, пока он засохнет, а потом уже из нее делают различные декоративные безделушки, которые очень нравятся туристам. В некоторых местах торговля подобными сувенирами настолько распространена, что это начинает угрожать самому существованию «великаньего уха». Можно привести печальный пример с островками у берегов Флориды, где эта раковина уже давно стала чрезвычайной редкостью. Это относится и к Багамским островам, где хищнический отлов и значительный экспорт «великаньего уха» на Флориду серьезно угрожают существованию его в здешних местах.

Поэтому несколько лет назад на Багамских островах ввели даже ограничение отлова «куин конка» лишь ради получения самой раковины. Законом запрещается также вывоз раковин без отрубленного шпиля. Но поскольку численность населения и туристов здесь непрерывно растет, закон оказывается бессильным.

Для эффективной защиты какого-нибудь животного необходимо прежде всего знать условия его существования, и в первую очередь где и как оно размножается. К сожалению, о «куин конке» удивительно мало сведений такого рода. Ученые даже не знают, чем он питается. Он «живет главным образом за счет падали», — пишет один американский автор. Другой же рассматривает его как агрессивное хищное животное.

«Куин конк» чрезвычайно подвижен и очень быстро передвигается, отбрасывая воду своей мускулистой ногой. Один удар ею перемещает «великанье ухо» сразу на несколько сантиметров. Пытаясь уйти от настигающего его противника, он может сильно ударить его рогообразным концом ноги, напоминающим коготь. Именно это да еще его подвижные глаза создают впечатление агрессивности. Но когда в 1958 году американский биолог Джон Рэндэл начал подробнее исследовать жизненные условия этого вида, он обнаружил, что «великанье ухо» в действительности травоядный моллюск и питается прежде всего морскими водорослями.

Он выяснил также, что самки откладывают яйца на песчаном дне — до 750 000 за один раз! Столь необычайная плодовитость развилась у «великаньего уха» в связи с высокой смертностью молодняка и из-за того, что у него множество врагов. Днем малыши зарываются в песок и только ночью выходят на промысел. Таким образом они спасаются от многих дневных хищников. Но, став повзрослее, они уже не зарываются в песок, и тогда число их врагов возрастает.

Самый опасный враг «великаньего уха» — леопардовая рыба-пила, хищник, уничтожающий и самих моллюсков, и их раковины. В желудке одной такой пятидесятикилограммовой рыбы-пилы, которую препарировал Рэндэл, были найдены мягкие части моллюсков сорока «великаньих ушей». Их обнаруживали также в желудке многих других рыб с сильно развитыми челюстями. Рэндэл находил остатки взрослых «куин конк» даже в желудках рыб, которые, казалось бы, никак не могли справиться с ними. И понемногу он нашел разгадку: это каракатицы убивали и вытаскивали улиток из раковин, а затем рыбы перехватывали й поедали их добычу.

На взрослые «великаньи уши» нападают и крупные крабы-отшельники. Они съедают содержимое, а затем поселяются в освободившейся раковине. Обычно они прячутся между скалами и камнями. Единственное животное, которое в состоянии самостоятельно разбить взрослое «великанье ухо», — это так называемая черепаха каретта, вес которой достигает трехсот килограммов.

Рэндэл собирал все эти факты, чтобы разработать меры по защите «великаньего уха» в тех районах, где ему угрожает развитие туризма. Но выводы, к которым пришел Рэндэл, не очень ясны из его отчета, опубликованного в журнале «Си фронтьерс» за 1964 год. Рассуждения же его сводятся примерно к следующему: конечно, не очень бы хотелось уничтожать врагов этого моллюска и вряд ли можно говорить об объявлении его заповедным в период размножения: ведь размножается он в любое время года, исключая период с ноября по январь.

Однако ранее в том же журнале Рэндэл писал, что если уж хотят использовать раковины «куин конк» для изготовления сувениров, то следует гораздо лучше наладить отлов и хранение этого моллюска. Ведь заморозив моллюсков в морозильниках или холодильниках, можно легко использовать их мясо, не повредив при этом раковины. И поскольку сейчас в различных местах Вест-Индии строится много холодильных установок, предназначенных специально для хранения рыбы, то это предложение, очевидно, вполне реально.

Но я бы рекомендовал продавцам сувениров больше использовать раковины именно с отрубленными концами шпилей, то есть те, в которые можно было бы трубить. Ведь подобные «трубы» были бы значительно более интересным сувениром, чем любые декоративные раковины. Я сам послал домой с Юниона «куин конк» и панцирь черепахи каретты. Из этих двух сувениров я лично отдаю предпочтение «Королеве великанье ухо», как зоологическому и этнографическому курьезу.

Тем временем моя чековая книжка кончилась, да и бумажник почти опустел. А так как к югу от Бекии нигде, даже на Юнионе, нет банка, пришлось заказать деньги через контору большого Вест-индского английского банка Бэркли, находящегося в столице Карриаку Хилсборо.

У Адамса я встретился с Сиднеем Александером, который обещал доставить меня на Карриаку на своей небольшой парусной лодке с мотором. Мы договорились с ним о дне отплытия. В назначенное время лодка Сиднея была на месте, и через два часа мы пришвартовались к большому пирсу Хилсборо. Так как я оказался на территории Гренады, мне пришлось разыскать в полицейском отделении офицера по вопросам иммиграции и поставить еще один штамп в паспорте. В банке все оказалось в порядке.

Многие из тех, с кем я встречался в этот день в столице Карриаку, интересовались, не собираюсь ли я принять участие в большом празднике.

— Празднике?

— Да, сегодня отмечается Большой Марун[83] и будет исполняться самый длинный танец под барабан. Жаль, если у вас нет времени и вы не можете остаться.

Времени? Надо благодарить случай, предоставивший мне такую возможность. Никакого багажа со мной не было — пришлось забыть о зубной щетке и других удобствах цивилизации.

Мои друзья на Бекии рекомендовали мне остановиться в маленькой гостинице «Амиго». Ее владельца — уроженца Карриаку Вильяма Хэзла — все называют просто Амиго. Сидней одобрил выбор. Амиго оказался хорошим парнем, свободная комната нашлась, и к тому же она была дешевле, чем в других гостиницах. Вообще все оказалось лучше, чем я мог ожидать. Амиго предложил мне даже напитки за дополнительную вполне приемлемую цену. Он очень удивился, узнав при этом, что для меня не секрет, откуда он их достает, и что я хорошо знаю о существовании Сен-Бартельми. Правда, ни на Карриаку, ни на других Гренадинах никакой тайны из этого не делают. На следующее утро меня разбудил разговор Амиго с одним из местных рыбаков, предлагавших свои услуги: «Сегодня мы идем на Сен-Барт. Какие сорта привезти тебе?»

Я решил отправиться на праздник к Шести Дорогам заблаговременно. Вместе со мной поехал и мой новый друг — единственный на острове профессиональный фотограф Фрэнсис Джонсон. После полудня со всех сторон сюда начал стекаться народ. Женщины несли на головах посуду с едой и тазы для мытья рук, а мужчины — бутылки рома и кувшины с водой.

Большой Марун — это своего рода вечеринка в складчину, устраиваемая в конце сухого сезона, чтобы умилостивить богов и упросить их послать долгожданный дождь, столь необходимый здесь для начала работ на полях и в садах. Каждый по своему карману приносит еду и напитки. Все жители деревень выходят из домов, чтобы вместе поесть, выпить и потанцевать. Всю ночь напролет танцуют они старинные африканские танцы под звуки обтянутых козьей шкурой барабанов.

Многие уже были на месте, когда старший церемониймейстер (высокий, напоминающий вождя племени мужчина) появился с большим «конком» в руках. Церемониймейстер затрубил, призывая к тишине, и начал рассказывать об организации самого праздника.

Посуда с едой была поставлена рядами по краям дороги, все напитки собраны в специальное место. Для трапезы все было готово.

Я держался в стороне, поскольку еще не знал, что сейчас следует делать, и чувствовал себя незваным гостем. Но оказалось, что в дни праздников на гостеприимном Карриаку сердечно принимают всех.

Ко мне подошли с большим блюдом, полным всяких, яств. Здесь были жареная курица, баранина, бататы, вареные бананы, тушеный голубиный горох, маисовая каша, которую здесь называют «коко», и многое другое — словом, гораздо больше, чем я был в состоянии съесть (хотя я и очень старался). «Но не так уж обязательно съедать все, — сказали мне. — Очень хорошо, если кое-что останется для духов…»

Когда стало смеркаться, народ потянулся к возвышенности, где начались танцы при свете костров и фонарей. Зрители окружили трех барабанщиков. Главный из них, лучший барабанщик острова — Адамс, по прозвищу «Шугар» (сахар), маленький человечек, пользующийся здесь всеобщим уважением. Иногда Адамс работает на хлопкоочистительной фабрике в Хилсборо, кроме того, он овладел искусством лечения травами и всякой иной «белой магией». Его жена Мэй, несмотря на довольно внушительные формы, славится здесь как зачинщица и исполнительница танцев под барабанный бой, гулко раздающийся среди холмов на этом удивительно африканском острове.

На Карриаку старые традиции играют куда большую роль, чем в любом другом месте на Малых Антилах, возможно, за исключением Гренады и Тринидада (религиозные обряды на Гренаде и Тринидаде напоминают культ вуду на Гаити). На Малых Антилах еще живы традиции родины народа йоруба из юго-западной Нигерии. По имени бога грозы Шанго, отождествляемого здесь с апостолом Иоанном, эта религия на южных островах называется культ Шанго[84]. Другой особо почитаемый бог — Огун, бог войны, он же архангел Михаил.

Правда, на Карриаку имен богов не услышишь (за исключением христианских). Люди, одержимые духами, встречаются очень редко. Но повсюду здесь развито различного рода поклонение духам, включая почитание предков. Прошлое еще живо для большинства негров Карриаку. Они и сегодня точно знают, от какого африканского племени или народа происходят. И традиции этого племени проявляются особенно ярко во время Большого Маруна или какого-нибудь иного праздника с барабанами, танцами и пением.

Большой Марун, на котором мне удалось побывать, начинается с соло кого-нибудь из особо уважаемых лиц. Этот человек вызывает духов и расплескивает по кругу ром и воду. Это жертвоприношение. Все, что вылито, пойдет духам. Ведь по традиции, даже если ты вдруг случайно прольешь ром на прилавок в мага-зиле, очень важно тут же плеснуть на это место воды, чтобы духам было чем запить.

Затем одно выступление быстро сменяется другим, правда, с некоторыми перерывами, чтобы дать возможность бедным барабанщикам утолить жажду. Примечательно, что многие танцы, исполняемые на празднике, — это так называемые танцы народов. Их название соответствует названию племени. Конечно же, они частично изменились за прошедшие 150 лет, с тех пор как была запрещена торговля рабами[85] и на остров уже никто не приезжает из Африки со свежими впечатлениями. Язык танцевальных песен теперь креоло-французский, хотя и с включением старых африканских и английских слов.

Но основа песен и танцев подлинно африканская. Это особенно заметно тому, кто наблюдал подобные народные танцы в различных частях Африки. Танцы на Карриаку включают элементы танцев мандинго с верховьев Нигера, темне — из Гвинеи, кроманти — с Золотого Берега, арада — из Дагомеи, ибо — из Нигерии, чамба и моко — из Камеруна и банда — из тех мест, где теперь Центральноафриканская Республика[86]. В танце под барабаны на Карриаку можно заметить даже движения, характерные для танцев Конго.

Большинство из этих танцев народов исполняется одним человеком или одним мужчиной и двумя женщинами; все остальные поют. Другие танцы, на первый взгляд кажущиеся также африканскими, на самом деле креольские. В них много элементов кадрили и иных танцев, заимствованных когда-то рабами (предками современных жителей Карриаку) из танцев, исполнявшихся на праздниках владельцев плантаций.

Слова песен понять трудно, если не знаешь хорошо креолофранцузского, у которого к тому же свои диалекты на различных островах. Но иногда проскальзывают и африканские выражения, например, в припеве к одной из песен:

Главный персонаж песни — популярный герой африканских сказок хитрый паук Энэнси..

Песни есть и юмористические, и трагические. Трагические, например, могут рассказывать о родителях и детях, проданных хозяевами на разные острова. Шутливые песни и танцы могут быть невинными, как, например, песня темне о двух девушках, только что прибывших из Африки, и их тщетных попытках говорить на креоло-французском: «А-ха-ха, как же ты ведешь себя, Забет…» Но нередко они бывают и с сексуальным содержанием, и тут публика веселится больше всего. Когда исполняется танец «моко», где женщина изображает парня, сожалеющего о том, что его «мотыга» недостаточно остра, или один креольский танец, где две женщины поднимают юбки и танцуют, вызывая друг друга, — публика ревет от смеха.

К концу ночи, когда участники праздника были навеселе, уже никто не различал, кто с кем танцует. В это время любой мог войти в круг и стать участником танца. Когда ты подогрет ромом, песней и подзадоривающим ритмом барабанов, трудно оставаться спокойным.

Видимо, в меня вселился какой-нибудь из местных духов, потому что в конце концов я тоже начал танцевать. Не знаю, получалось ли что-нибудь у меня, но окружающие утверждали, что да. Я старался делать то, что делают другие. Я делал все, что мог, под невообразимо быстрые, грохочущие удары барабанов, и вряд ли кто-либо смотрел на это косо. Наоборот, всем было радостно, что я чувствовал себя хорошо и оценил их праздник: ведь это был первый случай, говорили островитяне с искренней гордостью, когда на Карриаку белый человек танцевал под барабан.

Барабанный бой затих лишь на рассвете. Все участники праздника разбрелись, а в таверне все еще продолжались коммерческие сделки. Там я нашел Фрэнсиса Джонсона, запечатлевшего для меня на пленку все события этой ночи, и мы спустились вниз с холма за толпой к Хилсборо.

На следующий день за мной заехал Сидней Александер и увез меня обратно на Юнион, где тоже отмечали Большой Марун. Но здесь этот праздник дождя проходил несколько по-иному, менее темпераментно, чем у Шести Дорог.

А через три дня на берегу моря у Клифтона я наблюдал удивительное богослужение среди деревьев манцинеллы и кустов приморского винограда.

Как-то вечером, сидя в таверне «Заход солнца», я услышал пение и музыку, доносившуюся из молельни селения, расположенного на склоне. «Это шейкеры, — сказал Эдмонд Джонс. — Они называют себя спиритическими баптистами и причисляют к христианам, но во время богослужения в них вселяются духи, и тогда они разговаривают с ними».

Позднее я узнал, что эта секта, известная также под названием «Шаутерс», североамериканского происхождения, но разница между ней и культом Шанго нечетка как на Тринидаде, так и на Гренаде, откуда священник-шейкер и прибыл на Юнион[87].

Когда я поднялся к молельне, сеанс, к сожалению, уже закончился и все прихожане расходились. Оказывается, на этом единственном, кроме Карриаку, острове, где отмечают праздник дождя, шейкеры согласились совершить богослужение для местного населения.

Праздничным утром я увидел священника в полном облачении: в коричнево-черной рясе из грубой материи, с желтоватым с красными крапинами бантом на лбу он читал заклинания духам над праздничной едой, которую женщины заранее разложили на берегу. Народу было не очень много. Большинство живущих на Юнионе посещают англиканскую церковь. Но несколько десятков любопытных все же пришли. Выборные от прихожан-шейкеров прибыли на место заблаговременно; все они были в причудливых костюмах, соответствующих их религии и рангу. Они образовали хор, время от времени включавшийся в песнопения и молитвы священника, посвященные Иисусу — богу-отцу. Сам священник ходил туда и обратно, звонил в колокольчик, кланялся, припадал на одно колено и разбрасывал еду направо и налево — на землю и в море. Чтобы удалось все, что задумано (наступил долгожданный период дождей, и посевы дали хороший урожай), все духи должны получить свое.

Я боялся, что раздражаю верующих своим присутствием и съемками: это ведь могло не понравиться духам. Но опасения оказались напрасными. Когда наступал какой-то важный момент церемонии, священник сам не раз подавал мне знак, чтобы я сделал снимок. А потом он и его братья и сестры подошли ко мне и поблагодарили за внимание.

Когда я попросил у нескольких женщин в одеждах, напоминающих платья медсестер, разрешения их сфотографировать, они улыбнулись и ответили: «Пожалуйста, спасибо!» А ведь на любом острове, где распространен туризм, обычно просят заплатить за разрешение сделать снимки…

Несколько позже, в середине дня, началась церемония приготовления пищи на кострах под сенью манцинеллы. Я пошел туда вместе с одним из рыбаков, захватив с собой бутылку рома на случай, если повариха почувствует жажду. Прежде чем нам разрешили подойти к огню, одна из поварих выплеснула воду нам под ноги, чтобы «благословить» наши шаги. И конечно же, ради духов было необходимо спрыснуть землю первыми каплями из бутылки.

Только в сумерки у домов, где подавали еду и напитки, начались танцы под барабаны. Но танцы эти оказались довольно слабым вариантом тех, в которых я принимал участие на Карриаку. Хотя население рыбацких сел обоих этих островов и имеет родственные связи, однако на Юнионе, как и в других местах Вест-Индии, оно уже забыло о принадлежности к племени предков-африканцев. Африканские ритмы то и дело сменялись тем или другим калипсо с Тринидада. Веселье закончилось лишь в полночь. Здесь меня тоже втянули в танец, к восторгу публики.

На следующий день Большой Марун отмечался в другом поселении — Эштоне. Сперва я оставался лишь наблюдателем, чем многих очень разочаровал. «Вам не нравится здесь?» — спрашивали меня огорченно. Я вынужден был успокоить их, сказав, что просто немного устал.

Надо было видеть радость моих друзей из Клифтона, когда я все же пустился в пляс.

«Да, мы все здесь, — говорили они. — И даже белый человек из Клифтона!»

Перед возвращением на Карриаку я был приглашен в Эштон на «Стоун Фиет» — праздник камня. Год назад умер дядя Сиднея Александера, и сейчас, по обычаям этих мест, родственники и друзья покойного устраивали поминки с пиршеством на целую ночь. А на утро они должны были воздвигнуть надгробный камень над могилой умершего. Этому событию сопутствует длинный ряд церемоний, характерных и для других островов Вест-Индии, за исключением Гренадин, где они несколько отличаются.

Если человек умер в послеобеденное время, то устраиваются поминки — «уэйк», а если до обеда, то из-за жары покойника хоронят в тот же день и тогда поминок не делают. Но в том и другом случае на третью, девятую и, как правило, на сороковую ночь после кончины совершается молебен. Если к годовщине смерти еще не удалось скопить денег на надгробный камень и на церемонию, то можно просто отслужить молебен, чтобы успокоить усопшего, который в противном случае будет часто появляться во сне и напоминать о камне.

И только когда оставшиеся в живых выполнят свой долг и воздвигнут на могиле камень, считается, что дух доволен и теперь родственники заслужили его расположение, что, однако, не метает ему время от времени появляться им во сне и высказывать те или иные пожелания или давать разные советы. Подобные сны играют очень большую роль в образе мышления населения. Никто из местных жителей не рискнет не исполнить то, что умерший родич пожелал ему во сне, так как в противном случае тот останется недоволен и начнутся всякие неприятности. Это напоминает культ вуду на Гаити, где тоже считается, что опасно не выполнять пожелания африканских богов.

На праздник камня в Эштоне собралось много народу. Приглашены были даже полицейские власти. После обеда на могилу налили ром и воду, а затем установили камень. В доме усопшего принесли в жертву животных, предварительно облив их ромом и водой. Такое жертвоприношение называется «пустить зверю кровь»; при этом важно, чтобы кровь жертвы попала на лестницу дома, где будет происходить пиршество. Ромом и водой окропили вокруг и место празднества.

Вечером дом был полон народу, в основном женщин, которые после вступительной молитвы пели гимны, «чтобы помочь душе подняться в небо». Пение прервалось лишь к полуночи, когда, по убеждению присутствующих, активность духов достигает апогея. Теперь наступило время еще раз окропить ромом и водой дом, чтобы не впустить злых духов, и приняться за еду и выпивку.

Гимны напоминают песни шведских сектантов, и очевидно, по большей части тоже североамериканского происхождения. Звучат они удивительно красиво. Во время богослужения в Вест-Индии музыкально одаренные негры всегда поют на несколько голосов, и при этом никто не фальшивит. Однако на этот раз в пении участвовали не все. Перед домом, между основным зданием и пристройкой, был натянут брезент, под которым разместились в основном мужчины, включая полицейских; они играли в карты. Здесь также ходили по кругу бутылки с ромом. Короче говоря, празднество вполне соответствовало своему названию «Биг тайм» (хорошо проведенное время).

Всю ночь напролет до самого восхода солнца в доме пели, а на улице играли в карты. Потом наступило время для заключительной части церемонии, и процессия направилась к могиле, чтобы объединенными усилиями воздвигнуть камень и еще несколько раз окропить могилу ромом и водой.

Однако на празднике камня я не заметил, как впоследствии выяснилось, очень важной детали. Когда я вернулся в Клифтон, Конрад Адамс спросил меня:

— А ты видел еду для джамби?[88]

Заметив мое удивление, он рассказал, что во время семейных торжеств подобного рода на стол в спальне кладут так называемый пэрентс плейт — поднос с едой и различными напитками. Если умерший имел склонность к напиткам, на поднос ставят побольше рома. Если он курил, то ему кладут сигареты и коробку спичек и так далее. Считается, что в течение ночи дух усопшего и духи его родителей соберутся здесь, чтобы отведать всего понемногу.

Несколькими днями позднее на Карриаку я вместе с офицером полиции Эрнстом Пайецом, прибывшим с Гренады, был приглашен на другого рода праздник — «Биг драм» (Большой барабан). Отмечала его семья Мак-Фэрлэн в — селении Уиндворд.

Седьмая (и последняя) дочь хозяина дома вышла замуж в Англии, и, по принятому здесь обычаю, родственники устраивали по этому поводу праздник в ее родных местах. Как и положено, родители пожелали пожертвовать трех свиней и двух овец с закланием на лестнице, ведущей в комнаты, где живут мужчины.

Один мой старый знакомый с Сен-Бартельми во время праздника предложил мне посмотреть на пэрентс плейт и ввел в святую святых. Напротив кровати у стены стоял стол, уставленный всякими яствами; тут были цыплята, баранина, свинина, бататы, ямс, рис, ром, виски, вода и многое другое. Духам праотцев предлагался прекрасный обед, и чувствовалось, что мой спутник явно гордится тем, что может продемонстрировать благополучие дома.

Чтобы никто из захмелевших гостей случайно не забрался в комнату с яствами, у ее дверей сторожит пожилая женщина. Напасть ночью на еду для духов — это великое святотатство. Но табу действует только до рассвета. После этого считается, что праотцы насытились и их едой могут полакомиться дети.

Вечерняя и ночная трапеза живых участников праздника тоже великолепна как по разнообразию еды, так и по изобилию напитков. Пока почетные гости в жилых комнатах, куда был приглашен и я, пробовали виски с Сен-Бартельми, более сотни остальных приглашенных, разместившихся за огромным столом в нижнем помещении, пили ром. Наибольшей популярностью пользовался «Джек Айэн» — ром более крепкий, чем тот, что продается в обычных магазинах. Последний слишком слаб, по мнению большинства жителей Карриаку. Они предпочитают неочищенный ром, который на большинстве французских островов называется «тафия». Из всех ромов здесь считается более или менее приемлемым лишь «Джек Айэн», контрабандно ввозимый на Карриаку из старой шведской свободной гавани.

А во дворе начинаются танцы под звуки барабана. Танцоры и танцовщицы сменяют друг друга, один танец следует за другим. Такой типично африканский стиль праздника здесь показался мне тем более интересным, что село Уиндворд, по данным в литературе, считается «шотландской колонией». Потомки от браков шотландских поселенцев и негров на Карриаку давным-давно переняли обычаи чернокожего населения, включая и культ духов предков. Здесь только они, «коричневые» шотландцы, владеют английским, остальные же несколько тысяч их чернокожих соседей и сегодня еще разговаривают между собой на креоло-французском.

Торжественные сборища бывают не только по праздникам, по и по случаю похорон. Если усопшего хоронят только на следующий день, то сообщение о предстоящих поминках успевает облететь весь остров, и тогда эти сборища бывают очень оживленными.

Во время поминок, естественно, не танцуют, ведь усопший до утра лежит в своей кровати. А на утро его одевают в лучшую одежду. Женатых мужчин хоронят в темных костюмах, холостяков — обычно в более светлых костюмах из льна или фланели, а женщин— всегда в белом. В большом зале перед спальней, где лежит покойник, женщины и молодые парни поют гимны, а во дворе под тентом в это время обычно бывает довольно весело. Там четырехугольником ставятся скамейки, где усаживаются пожилые мужчины и дети. Мужчины пьют ром и рассказывают басни.

Как и многие вест-индские народные песни и танцы, басни этого островного мира тоже строятся на африканских традициях, и поэтому часто главным действующим лицом их является герой африканских сказок хитрый паук Энэнси. Иногда встречаются и европейские заимствования. На британских островах басни о животных дают представление о том, какое место английская культура занимает в духовном мире негров[89].

Иногда действующими лицами этих басен бывают звери, не встречающиеся ни в Африке, ни в Вест-Индии, например волк. В одной из историй, которую я ниже попытаюсь пересказать, он в противоположность Энэнси выступает как болван. О времени создания этой басни свидетельствует содержащийся в ней разговор о мелассе (ведь производство сахара и мелассы на Карриаку прекратилось уже в середине XIX века).

Герои басен величаются обычно по креоло-французски: сотрё Anansi, сотрё Loup (волк), сотрё Colibui (колибри). Титул «комп» происходит от французского compere, что означает «кум», а в более широком смысле также «сударь», «товарищ», «компаньон» и тому подобное. Рассказывая же эти басни по-английски, местные жители величают их героев «мистер»; даже корова фигурирует как «мистер Кау». При последующем пересказе некоторых басен я позволю себе называть главных действующих лиц «сударь Черепаха», «сударь Волк» и «сударь Корова».

Поскольку во многих баснях основная роль принадлежит Энэнси, то и называются все они историями об Энэнси, так же как и соответствующие сказки в Африке. Однако английское Anansy stories, ошибочно воспринятое как Nancy-stories, превратилось на островах в nonsens-stories (сумасбродные истории), и этот термин даже на Карриаку стал наиболее употребимым.

Басня разыгрывается следующим образом: текст произносится обычно кем-нибудь из стариков, а слушатели то и дело вступают с припевом на креоло-французском, английском или смешанном языке; мелодии припевов напоминают африканские.

Мне хотелось как можно точнее передать здесь содержание басен, рассказанных мне известным знатоком «Nancy-story man» Питером Бенджамином. Вот некоторые из них.

Жил некогда судья по имени Бэйкер, и был он чрезвычайно ревнивым. Настало время, когда судья должен был уехать в Англию на работу. Но жену он не мог взять с собой. Тогда Бэйкер «запер» ее, а ключ забрал с собой[90]. Но сделал он это зря. Вскоре после его отъезда жена обнаружила, что ждет ребенка. Шли месяцы, а судья Бэйкер все не возвращался…

Когда пришло время родов, жене ничего не оставалось делать, как послать кого-нибудь за ключом, чтобы она могла открыть дверь и родить ребенка. Сначала она позвала сударя Корову, чтобы попросить его о помощи. Но сударь Корова не понял, о чем идет речь, и только промолвил:

— Мууу!

Когда же она увидела, что в гости к ней идет сударь Колибри, она уже не задумывалась о том, рассказать или нет ему о своем несчастье. Упав перед ним на колени, она взмолилась:

— Добрый сударь Колибри! Сослужи мне великую службу. Лети в Англию, найди там судью Бэйкера и попроси его прислать домой ключ.

Сударь Колибри, не мешкая, отправился в путь. По дороге он пел песню:

— Три-трианг, три-трианг, судья Бэйкер! Миссис зовет вас, трио, трианг, три! У нее будет ребенок, три-трианг, три-трианг! Мисрис зовет вас!

Это было в июле, начал дуть северо-восточный пассат, и сударю Колибри трудно было перелететь через океан. День за днем боролся он с ветром, но тем не менее все больше сбивался с курса. Он очень устал и уже готов был сдаться, как увидел плывущий корабль. Сударь Колибри опустился на его палубу, чтобы передохнуть. Л когда он узнал, что корабль этот идет в Англию, то решил остаться на борту. Весь путь занял очень много времени. К тому же посреди океана корабль случайно попал в ураган, который сломал ему мачты. Поэтому, прежде чем продолжить путь, ему пришлось искать спасительную гавань.

Когда наконец сударь Колибри прибыл в Англию, он стал повсюду летать и кричать:

— Три-трианг, три-трианг, судья Бэйкер! Миссис зовет вас, три-трианг! У нее будет ребенок, три-трианг, три-трианг! Миссис зовет вас!

Судья Бэйкер вышел из своей конторы и услышал, что кто-то его зовет. Когда он узнал, в чем дело, то доверил ключ сударю Колибри, который тут же пустился в обратный путь.

Но чтобы снова перелететь через океан, потребовалось еще много-много времени. Когда сударь Колибри добрался наконец домой, передал ключ жене судьи Бэйкера и она смогла родить ребенка, оказалось, что у ребенка уже успели вырасти не только зубы, но и борода.

С тех пор никто больше не пользовался ключом, чтобы «запирать» свою жену.

Однажды сударь Энэнси и сударь Волк украли миску мелассы и унесли ее в лес, чтобы спрятать подальше от чужих глаз. Сударь Энэнси знал надежное место; там они и спрятали миску. Потом они отправились на другой конец острова валить лес, а к вечеру собирались вернуться за миской и продать мелассу.

Работали они долго, и все это время сударь Энэнси не мог отогнать от себя мысль о вкусной еде в спрятанной миске. Вскоре он объявил, что его кто-то зовет. Сударь Волк ничего такого не слышал, но сударь Энэнси утверждал, что ему надо уйти, так как дома у него болен ребенок. А сударь Волк пусть продолжает валить деревья.

Когда сударь Энэнси вернулся, сударь Волк спросил, как зовут его ребенка.

— Начало, — последовал ответ.

И они продолжали работать. Но вот сударь Энэнси снова услышал крик и опять вынужден был пойти к ребенку.

— Как зовут ребенка? — спросил сударь Волк, когда его компаньон вернулся.

— Первая половина, — ответил тот. Сударь Волк вполне был удовлетворен ответом, и они продолжали валить деревья, словно ничего и не произошло. Но через некоторое время сударь Энэнси в третий раз услышал крик о помощи.

— Ты извини меня, но мне совершенно необходимо пойти к ребенку еще раз.

После его возвращения сударь Волк опять спросил, как зовут ребенка.

— Последняя капля, — ответил сударь Энэнси и облизал губы.

Но все повторилось и в четвертый раз. И опять по возвращении сударя Энэнси сударь Волк, не подозревая ничего дурного, спросил его, как зовут ребенка.

«Помыть, опрокинуть, вытереть рот», — последовал ответ.

История умалчивает о словах сударя Волка, догадавшегося наконец, что речь шла о миске мелассы.

Однажды давным-давно сударь Черепаха и сударь Кот решили отправиться в Лондон, чтобы там попытать счастье. Оба они хотели жениться на принцессе, дочери короля, и каждый из них был уверен, что у него больше шансов, чем у другого.

— Ты удивительно некрасив, — сказал сударь Кот сударю Черепахе. — Скажи во имя всего святого, как ты с такой отвратительной внешностью можешь даже думать, что король признает тебя своим зятем и отдаст за подобного урода свою прекрасную дочь?

И с чувством превосходства, поглаживая нос, сударь Кот добавил:

— Посмотри только на мои прекрасные усы. Как только принцесса или король увидят, какой я статный, они тут же выберут меня.

— Ну-ну, сударь Кот, — презрительно ответил ему сударь Черепаха. — Давай отправимся в путь и посмотрим, кто первым придет. Я ведь создан для воды, а ты для суши. Весьма любопытно будет увидеть, как ты сможешь добраться до Лондона раньше меня и какой путь ты выберешь…

— Хорошо, — сказал сударь Кот. — Ну что же, отправимся.

Сударь Черепаха начал собираться в дорогу, очень довольный, что сударь Кот не умеет плавать. По как только сударь Черепаха спустился в воду, сударь Кот тут же прыгнул ему на спину. А так как панцырь у сударя Черепахи очень толстый и твердый, то сударь Черепаха даже не почувствовал, что сударь Кот так уютно устроился на нем.

Когда сударь Черепаха проплыл добрых сто миль, он обернулся, чтобы посмотреть, где же сударь Кот. И, не увидев его, запел радостно и гордо:

— Эй, Кот! Где же ты? Я приплыву и женюсь, а где же ты?

Когда сударь Черепаха проплыл две тысячи миль, поднялся такой сильный ветер, что он потерял всякую надежду хоть когда-нибудь переплыть море. Потом ветер переменился, но прошло еще много времени, прежде чем он оказался у берега возле замка Бэлморэл, где принцесса и ее родители проводили лето. Все это время сударь Кот прекрасно себя чувствовал на спине сударя Черепахи.

Когда принцесса услышала о гостях, она захлопала в ладоши от радости. Король тут же приказал послать гонца за сударем Черепахой. Но как только сударь Черепаха добрался до кромки воды, сударь Кот спрыгнул с него и поспешил во дворец принцессы. Теперь уже он пел:

— Эй, Черепаха! Где же ты? Я приехал и женюсь, где же ты?

И пока сударь Черепаха полз, добираясь до дворца, сударь Кот успел многое сделать. Он попросил у короля руку его дочери и после всех необходимых приготовлений обвенчался с ней во дворцовой церкви.

И только когда свадебная процессия выходила из церкви, появился усталый сударь Черепаха. Король, увидев запоздалого гостя, приказал его убить и сварить из него суп для свадебного пиршества. С тех пор и возник обычай подавать за свадебным столом суп из черепахи.

Никогда не надо быть слишком самоуверенным.

Рассказывают, что однажды один усердный английский чиновник — назовем его Гаррис — направился с Гренады на Карриаку, чтобы расследовать, действительно ли на Гренадинах занимаются контрабандой. Он посетил в числе прочих и село Уиндворд, откуда хорошо видны многие острова. Из Уиндворда он увидел в море огромную шхуну, на всех парусах мчащуюся к Птит-Мартинику. Шкипер явно решил пренебречь обычным правилом и миновать Хилсборо, где размещалось единственное полицейское и таможенное отделение района.

— Вот и попались, — подумал чиновник. И так как на Карриаку уже существовал телефон, он тут же позвонил находящемуся на другом конце острова своему подчиненному офицеру.

— Хелло, Чарли, говорит Генри. В море по направлению к Птит-Мартинику идет шхуна. Будь любезен, возьми двух помощников и проследи, чтобы ее хорошенько осмотрели.

— Сожалею, Генри, но боюсь, что я не смогу этого сделать, — ответил тот и положил трубку.

— Странно, — подумал шеф и позвонил еще раз, уже несколько раздраженный:

— Хелло, Смит, говорит Гаррис. Будь любезен сейчас же отправиться на Птит-Мартиник и проконтролировать шхуну.

— Нет, не поеду, — сердито ответил офицер и снова положил трубку.

Теперь высокопоставленный чиновник всерьез обозлился и позвонил в третий раз:

— Мистер Смит, говорит комиссар района. Я приказываю вам немедленно отправиться на Птит-Мартиник.

Но Смит ответил:

— Послушайте, сэр, если вы не боитесь подставить свою спину под гарпун, то, пожалуйста, отправляйтесь сами. А я не поеду.

Чиновник с Грецады, не найдя иного выхода, решил, что на следующий день сам займется этим делом. Но слух о намерении комиссара опередил его. Когда он прибыл на Птит-Мартиник, на пристани и на берегу стояла масса народу. Все были одеты в свои лучшие платья и выглядели очень серьезными. Он удивился и спросил, что происходит.

— Ничего, — ответили люди.

— Да, но что же случилось?

— Ничего.

Когда он сошел с пристани на берег, то увидел только что вырытую могилу, красиво обложенную цветами.

— Кто-нибудь умер? — спросил он.

— Нет еще.

— А чья же это могила?

— Ваша.

Тут, по единодушному заявлению рассказчиков этой истории, прилежный чиновник щелкнул каблуками и был таков. С тех пор контрабандисты на Птит-Мартинике, Карриаку и на прочих Гренадинах оставлены власть имущими в полном покое.

Когда шхуны после многомесячного отсутствия возвращаются домой, они направляются прямо к Птит-Мартинику или к Карриаку и бросают якорь напротив сел, расположенных подобно Уиндворду и Лестерру в хорошо защищенных заливах. Рыбаки с Юниона, Мейро и других островов, подвластных Сент-Винсенту, приезжают сюда и берут все необходимое: американские сигареты, виски, коньяк и прежде всего ром.

Мне кажется, что жители сент-винсентских Гренадин вообще-то предпочитают поменьше говорить об этом маршруте. Но на Карриаку и Птит-Мартинике большинство было радостно удивлено, встретив чужестранца, побывавшего на самом Сен-Бартельми и лично знавшего не только всех шкиперов на Гренадинах, но и оптовиков, имена и адреса которых известны по надписям на ящиках из-под рома и виски, продаваемых в магазинах.

Но больше всего я удивил их, сообщив, что даже такая отдаленная страна, как Швеция, тоже замешана в подобных делах. Я рассказал, что Сен-Бартельми некогда был шведской колонией, превращенной затем королем Густавом III в свободный порт, и что именно Швеция, в то время когда эта маленькая колония стала вновь французской, потребовала сохранить за ней права свободного порта, чтобы жителям было на что жить. Меня слушали с большим интересом, вероятно, думая при этом, что Швеция — очень хорошая страна, если она, хоть и косвенно, предоставила привилегии и Гренадинам.

Почти каждому вновь прибывшему на Карриаку предлагаются контрабандные спиртные напитки. Все они по пути с Сен-Бартельми к этим южным островам дорожают примерно вдвое. Но поскольку оптовые цены на вино и виски в Густавии невысоки, то здесь, на островах, эти напитки не так уж дороги. Дороже всего семидесятиградусный «Джек Айэн», но и на него цена вполне доступна.

«Джек Айэн» легально вообще не продают, но это не мешает торговать им в любой винной лавке. Правда, я ни разу не видел, чтобы на Карриаку полицейские открыто пили этот импортированный крепкий напиток. И все же иногда мне случалось поднять бокал вместе с представителями полицейских властей.

Именно попустительство со стороны властей и способствует сохранению подобной ситуации, а одной из главных причин этого попустительства, по словам одного из писем в кингстаунскую газету «Винсентиэн», являются освященные традицией «старинные права и привилегии Гренадин в области контрабанды».

Хотя Гренада создала таможню на Карриаку, а Сент-Винсент — на Юнионе, таможенники, судя по всему, не намерены следить за столь несерьезными вещами, как алкоголь или сигареты. Да вряд ли это и возможно — посягнуть на традиционные привилегии моряков на архипелаге, где бесчисленные бухты обитаемых и тем более необитаемых островов просто как бы созданы для того, чтобы скрыться от нежелательных глаз.

Контролировать было бы куда легче, если бы в 1791 году при разделе Гренадин границу провели так, чтобы необитаемый Птит-Сент-Винсент попал в число владений своего большого тезки. Но сейчас граница между владениями Гренады и Сент-Винсента проходит по внешней, северной оконечности Карриаку — Ган Пойнту.

Возможно, таможенники и смогли бы установить более эффективный надзор, если бы в их распоряжении имелись хотя бы моторные лодки. Ведь именно с помощью последних удалось сократить контрабанду в некоторых местах Вест-Индии, например на Доминике. Другие территории предпочли более «популярные» методы: на Антигуа, например, снизили цены на спиртное, чтобы сократить интерес к контрабанде. Здесь бутылка самого дешевого рома стоит примерно пять шведских крон.

На Гренаде власти куда более строги. Там налог на спиртные напитки весьма значителен и бутылка такого рома стоит не менее восьми крон. Полное запрещение прямого импорта спиртных напитков с Сен-Бартельми на эти острова также означало бы серьезное вмешательство в экономику Гренадин.

Естественно, потребление преимущественно контрабандных товаров на Карриаку и Птит-Мартинике наносит Гренаде значительный ущерб по статье «налоги». Ведь на этих островах живет в общей сложности свыше 8 тысяч человек из 100-тысячного населения территории Гренады. Но средства, которые теоретически можно было бы получить с малых островов в качестве налога на спиртные напитки, на деле способствуют повышению благосостояния их жителей, основу которого составляют прежде всего легальный фрахт и торговля контрабандными товарами с другими островами Карибского моря.

На Гренадинах, как и прежде, продолжают строить новые шхуны и шлюпы, причем часто на доходы, получаемые от контрабанды. Из 58 парусных судов, зарегистрированных в этом году на Гренаде, не менее 50 (21 шлюп и 29 шхун) принадлежат владельцам с Карриаку и Птит-Мартиника.

Морские перевозки приносят большой доход, который наряду с контрабандной торговлей обеспечивает сравнительно высокий для Вест-Индии уровень жизни местного населения.

На этих маленьких островах повсюду встречаются большие, прочно построенные и хорошо обставленные жилища с мебелью и коврами, ввезенными с Тринидада, Барбадоса или даже с Пуэрто-Рико. Такие дома принадлежат в основном островитянам, получающим доходы от судоходства, например темнокожим «шотландцам» из Уиндворда. Но даже и самые бедные из рабочих этого острова, как правило, имеют сносные условия жизни. Одним из доказательств благосостояния местных жителей может служить даже такой довольно курьезный факт: стены хижин с крышами из пальмовых листьев обмазаны цементом.

Очевидно, высшие власти продолжают попустительствовать «чрезвычайному положению» на Гренадинах, и прежде всего по социальным причинам. И хотя часть контрабандных напитков и сигарет уходит с Гренадин дальше, например в маленький порт Гранвилл на атлантическом побережье Гренады, метрополия не хочет лишать «контрабандистские острова» их неписаных привилегий[92], во всяком случае до тех пор, пока она не сможет предложить им что-либо взамен. А придумать новые источники дохода для этого маленького островного мирка не просто.

Его собственное производство особенно развить не удается. Правда, с Карриаку какая-то часть крупного рогатого скота, коз, овец и кур экспортируется на Мартинику и некоторое количество кур на Тринидад. Кроме того, на Карриаку на одной из сохранившихся здесь частных плантаций (владелец которой живет на Гренаде) и на одной государственной усадьбе производится цитронелловое масло. Обе плантации располагают собственными фабриками. Увеличиваются посадки кокосовых пальм, тяжело пострадавших из-за урагана «Джэнет» в 1955 году. Но зато здесь уменьшилось производство хлопка и недостаточно выращивается зерна и овощей, которые приходится в большом количестве импортировать.

Здесь могло бы давать больше дохода рыболовство. Уже сейчас часть рыбы и моллюсков экспортируется на Гренаду и Тринидад, (’де цены на них выше. Вывозят с Карриаку и так называемых мангровых устриц (Crassostrea chizophorae), искусственно выращиваемых в лагуне. Удивительно интересно наблюдать в воде этих устриц. Они, будто плоды, висят на ветвистых корнях мангровых деревьев.

Этот архипелаг производит лишь небольшую часть необходимой ему продукции. Экономическое развитие его, как и многих других островов Вест-Индии, в значительной мере зависит от расширения туризма.

Наиболее перспективным туристским центром может стать именно Карриаку, где превосходные белые песчаные берега. Вдоль всего залива Хилсборо тянется длинный пляж, и, где бы ты здесь ни жил, можно «прыгнуть» в море прямо из гостиниц, расположенных на самом берегу.

…И все же как гостиницы, так и пансионаты очень часто пустуют и на Юнионе, и на Карриаку. За весь туристский сезон здесь бывает от силы какая-нибудь сотня иностранцев. Возможно, это связано с плохой постановкой информации и рекламы о Гренадинах, а может быть, огромная армия американских туристов просто избегает шхун, где невозможно избежать контакта с местным населением.

Но все же многие американцы, путешествующие на норвежском туристском судне «Метеор», посещают остров. Для тех, кто пользуется услугами «Метеора», организовываются поездки по окрестностям с посещением школы, где ученики исполняют национальные песни и рассказывают историю острова.

Как ни странно, на Карриаку довольно приличные дороги, в то время как по прочим Гренадинам, включая и Бекию, можно передвигаться лишь на лендроверах. Протяженность дорог на Карриаку достигает 120 километров. Островитяне в основном могут благодарить за это французов, хотя многие дороги благоустраивались и после XVIII века.

Французы построили здесь когда-то солидные укрепления, включая и форт, откуда открывается вид на Хилсборо; сейчас в нем больница. Но прежде всего колонизаторы позаботились о дорогах, которые давали им возможность быстро перемещать артиллерию в любом направлении. Поэтому дороги пересекают остров вдоль и поперек.

Бывая на Карриаку, интересно посетить и малые островки у Хилсборо, например остров Санди, где специально для туристов построена национальная баня из бамбука. Я ездил туда с одним знакомым трактирщиком, в заведении которого всегда можно встретиться с весьма любопытными людьми: с колдунами, рассказчиками басен об Энэнси, моряками. У него я познакомился и с рыбаком Космусом Джозефом, который отвез нас на Санди на своей моторной лодке.

На необитаемом острове Санди почти не бывает туристов. Если же они заезжают сюда, то подолгу охотятся за плоскими ветвистыми рогообразными кораллами — так называемыми веерами Венеры.

Надев сандалии из пластика или резины и вооружившись подводными очками, здесь можно часами бродить по дну, наслаждаясь красотой коралловых рифов. Повсюду снуют причудливо окрашенные рыбы различной величины и формы, удивительно бесстрашно передвигающиеся среди губок, разветвленных колоний гидроидных полипов и кораллов всевозможных видов — от маленьких неуклюжих кораллов-сердечек, называемых так из-за их сходства с человеческим сердцем, до тончайших ветвистых «вееров Венеры» и черных кораллов. Правда, дотрагиваться до них не стоит, и не только в целях охраны природы, а и потому, что некоторые из «достопримечательностей» коралловых рифов могут сильно обжечь.

Другие необитаемые острова, включая и скалистый остров со смешным названием «Драчливая Дженни», лежат к югу. Остров Драчливая Дженни доставлял много неприятностей мореплавателям. Название его как бы говорит о том, что море вблизи него бывает опасным. Из этих маленьких островков обитаем лишь Ронде, насчитывающий примерно сто жителей. На этот раз мне не удалось побывать там, зато я не упустил возможности посетить легендарный Птит-Мартиник.

По преданию, некогда там, как и на Мартинике, обитала копьеголовая змея и утверждают, что именно поэтому маленький остров тоже назвали Мартиникой. Но ведь есть еще и другие маленькие острова, носящие те же названия, что и их более крупные тезки. Например, Пти-Невис, Пти-Кануан, Птит-Сент-Винсент, Птит-Доминик. Поэтому мне кажется, что копьеголовая змея тут ни при чем. Правда, еще Лаба рассказывал о том, что на острове обитали эти змеи. Однако, поскольку копьеголовые змеи больше нигде на Гренадинах не встречаются, в подобное заявление трудно поверить, даже если оно исходит от такого добросовестного исследователя, как Лаба. Ведь лично он никогда не занимался изучением этого островного мира и сам здесь не бывал.

Остров Птит-Мартиник занимает всего 2,4 квадратных километра и представляет собой возвышенность вулканического происхождения высотой до 225 метров. На склонах ее повсюду приютились домики, в которых, по утверждению старейшего преподавателя местной школы Элфреда Робертса, живет не менее 700 человек. Правда, большинство работоспособных мужчин основную часть года находятся в море.

Здесь проживает несколько десятков «почти белых» потомков французских «маленьких белых», и среди них семья Роше. Но креоло-французский исчез здесь быстрее, чем на Карриаку; по данным того же учителя, сейчас на нем говорят лишь очень немногие из местных жителей.

Повсюду на этом острове видны следы бедности. Единственное «средство передвижения» по ухабистым тропинкам — ослы. Здесь нет ни джипов, ни лендроверов. Школьное здание большое и вместительное, но довольно унылое. В нем проходят и все увеселительные мероприятия, в том числе и показы фильмов, которые присылаются сюда с Гренады один раз в квартал. Все население принадлежит к католической церкви, но последняя не держит здесь даже постоянного священника, а присылает его с Карриаку раз в две недели.

Церковь с крышей из гофрированного железа расположена на склоне горы, чуть повыше здания школы; внутренние помещения ее также необычайно унылы и бедны. Я зашел в нее, спасаясь от первого в этом году ливня. Женщины, пришедшие сюда молиться за продолжение дождя, были немало удивлены моим появлением. Они смотрели на меня очень странно и, мне кажется, уверовали в то, что присутствие удивительного бородатого мужчины каким-то образом связано с приходом дождя.

Какого-либо кладбища возле храма нет. Могилы, часто с дорогими надгробными камнями из мрамора приятной окраски, разбросаны по селению, что, впрочем, характерно и для сел других островов, например Лестерра на Карриаку. В разных местах острова можно встретить руины старых построек и среди них развалины маленького французского форта, где сохранились пушки еще с XVIII века.

Но при всем этом остров производит приятное впечатление. Как и на Карриаку, здесь чувствуется, что большинство жителей живет хотя и бедно, но довольно сносно, получая основной доход от моря. Высоко в горах я навестил родителей Голдинг! Бетеля, который почти все время путешествует на судне между Сен-Бартельми, Сент-Киттсом и Сент-Мартином. Отец Голдина, Натаниэл Бетель, очень обрадовался нежданному гостю.

Мы поговорили о Сен-Бартельми и семейной шхуне «Ферелина», о танцах под барабан на Птит-Мартинике, которые здесь происходят в августе и как бы символизируют «благодарность» богам за первый урожай, о колдунах и об обычае окроплять палубу перед отплытием судна, об отлове черепах и о близлежащих островах. Хозяин с гордостью показал свой современный дом, который он сооружает высоко на склоне горы. Рассказывал он также и о том, что вскоре собирается строить новую шхуну.

Народ на Гренадинах предпочитает вкладывать свои сбережения в недвижимую собственность. Часто здесь начинают строить дом, не имея еще достаточного количества денег для завершения работ. А потому строительство порой тянется долго. Но каркас дома или судна красноречиво свидетельствует о прилежности и экономности хозяев, которые в свою очередь радуются похвалам и подбадривающим замечаниям гостей и соседей.

У Натаниэля Бетеля, по всей вероятности, достаточно средств для того, чтобы построить дом и шхуну без перерыва. На Карриаку, в местечке Лимлэр, я побывал у другого шкипера, Патрика Чесмана, которого я как-то встречал в обществе Эдди Кинга.

Он строит свой шлюп на берегу, покрытом мангровыми зарослями. Было совершенно ясно, что делается это время от времени. Он и сам в этом признался. Через два месяца он собирался совершить еще одну поездку на старом судне на Сен-Бартельми, чтобы собрать денег для нового «захода».

Но люди на этих маленьких островах, лежащих между Сент-Винсентом и Гренадой, не только экономны и трудолюбивы. Они к тому же настолько честны, что местной полиции не остается иных дел, кроме как с утра до вечера играть в карты и домино и слушать радиопередачи. Из здания полиции, расположенного на главной улице Хилсборо напротив гостиницы «Мэрмэйд тавэрн», постоянно слышен громкий стук костяшек домино.

Время от времени полиции приходится, правда, заняться делом какого-нибудь крикливого осла, промышляющего в чужом стойле. Но хозяина животного в этих случаях разыскать трудно, так как он предпочитает не признаваться. Осел здесь стоит не более 10–12 вест-индских долларов (примерно шесть рублей. — Е. Г.), то есть приблизительно столько, сколько платят в день за постой.

Случаи воровства здесь крайне редки, причем виновным, как правило, оказывается приезжий с большого острова. В подобных ситуациях, конечно, обращаются в полицию, хотя в принципе народ здесь неохотно сотрудничает с властями. Все гражданские дела и споры на Гренадинах предпочитают решать без их вмешательства.

Жалоба поступает прежде всего на рассмотрение какого-нибудь «bush lawyers» — так на Птит-Мартинике, где единственным постоянным представителем государственных властей является окружная медсестра, шутливо называют полицейских. А судьей, избираемым жителями от случая к случаю, может быть или старший учитель, или какой-нибудь известный шкипер, получающий за свой труд, по старинному обычаю, определенное вознаграждение.

И только в том случае, если ему примирить спорящих не удается, то обращаются в полицию, а в самых исключительных обстоятельствах дело передают в высшие государственные органы. Наиболее часто здесь возникают гражданские споры о праве владения землей, и, чтобы решить такого рода проблемы, в Хилсборо с Гренады раз в месяц приезжает настоящий мировой судья.

Попрошайничество, ставшее на многих островах Вест-Индии, посещаемых туристами, обычным, на Гренадинах еще такая редкость, что, когда однажды на Юнионе кто-то попытался поклянчить у меня рюмку рома в таверне, где я угощал своих знакомых, все присутствующие почувствовали себя оскорбленными.

— Он не здешний, — заявили островитяне. — Не суди о нашем острове по нему. Он с Сент-Винсента.

Но очевидно, когда на этих островах разовьется туризм, часть населения в результате общения с иностранцами быстро приобретет «передовые взгляды», столь типичные для многих жителей тех мест, где туристы уже не редкость. И уж наверняка это произойдет в том случае, если Гренадины объявят свободным портом. А в настоящее время этот вопрос активно обсуждается как на Сент-Винсенте, так и на Гренаде.

Однажды в среду вечером, когда Моррис Тэннис на своем «Сихоке» зашел на Карриаку, я распрощался со своими друзьями в Хилсборо и вновь решил отправиться на север, чтобы пополнить мое «собрание сочинений» описаниями еще нескольких островов из Гренадин. Через несколько часов мы бросили якорь в Клифтонском порту, где шхуна останавливалась на ночь. Я сошел на берег и отправился в гостиницу Конрада Адамса, где устроился в своей прежней комнате. Ни полиции, ни таможенников в порту не было: здесь, в этом районе, не очень большое внимание обращают на контрабанду…

Я собирался продолжить свой путь до Кануана, а оттуда выехать в направлении Края Света — к маленьким необитаемым островам Тобаго-Кейс, защищенным двумя подковообразными коралловыми рифами, крайний из которых так и называется «Край Света».

Я знал, что на Кануане нет ни гостиницы, ни пансионата, там лишь Дом для приезжих, находящийся далеко от порта и жилых кварталов. Чтобы не тащить туда с собой весь багаж, я хотел основную часть его оставить на Сент-Винсенте. Поэтому на следующий день после того, как мы отплыли, я отправился на шхуне до самого Кингстауна, где, правда, также не попал ни в таможню, ни к иммиграционным властям: мы ведь на этот раз прибыли с островов внутренней территории.

По пути к новым Гренадинам, на Бекии, на борту «Сихока» появился мой старый знакомый сержант полиции Джексон. Он ехал на Кануан в качестве инспектора. Услышав, что мне не очень нравится расположенный далеко от порта Дом для приезжих, он помог мне по приезде на остров устроиться в доме у пристани в главном районе острова Гранд-Бей.

Это был просторный деревянный дом, пустовавший с тех пор, как его владельцы несколько лет назад уехали в США. Женщина, обслуживавшая гостей в Доме для приезжих, согласилась присмотреть и за мной. Кроме того, я попросил некоего Бенин Снэгга проводить меня на следующий день в горы.

Вершины горы Ройяль, достигающей высоты 267 метров, окаймлены лесным заповедником, который, по заявлению очень авторитетного для меня ботаника Рихарда Говарда, представляет чрезвычайный интерес. Я слышал также, что один священник с Кануана, интересующийся археологией, нашел там индейские наскальные рисунки. Правда, этих памятников старины мы так и не увидели, но вылазка все же была приятной. Приходилось только быть очень осторожным, поскольку повсюду можно было наткнуться на осиные гнезда.

Хотя площадь Кануана достигает не более семи квадратных километров, дорога через остров извилиста и длинна. Никаких машин там тогда не было. (Позднее, во время предвыборной кампании, этому острову, правда, была преподнесена своеобразная «предвыборная отбивная» в виде одного государственного дендро-вера, но отношение населения к властям от этого не улучшилось.) Поэтому мы поехали кратчайшим путем на лодке и высадились у недавно выстроенного холодильника для рыбы, экспортируемой на Сент-Винсент и даже на Сент-Люсию и Доминику.

Отсюда мы отправились пешком по холмам мимо селений Чарлз Бей и Каренаж к мангровым зарослям у залива Каренаж и наконец вдоль высохшего ручья вверх по горе Ройяль. Было тепло, почти безветренно. Я старался не отставать от моего провожатого — длинного худощавого парня, который показался мне тогда угрюмым и малоразговорчивым.

Итак, мы шли вверх по некогда обрабатываемой земле, принадлежавшей семье плантатора Снэгга, имя которого, вероя-тно, и взяли (как было принято во время освобождения рабов) предки моего провожатого. Из имеющегося в моем распоряжении «Отчета о претензиях по компенсации за рабов» явствует, что Джейн, Джеймс Фредерик, Уильям и Энн Изабелла Снэгг получили 6083 фунта 10 шиллингов и 2 пенса в возмещение за 250 рабов. Судя по величине суммы, можно заключить, что из 400 рабовладельцев колонии Сент-Винсент лишь тринадцать имели рабов больше, чем имела семья Снэггов.

Сейчас на Кануане более 600 жителей. Они занимаются рыболовством, строительством рыболовных судов и сельским хозяйством. Кануанцы возделывают собственные поля или арендуют землю у сент-винсентского правительства, давным-давно перекупившего ее у Снэггов. Но, несмотря на то что правительство основало на Кануане сельскохозяйственную опытную станцию, возделывается лишь небольшая часть территории острова.

С моря Кануан производит впечатление «зеленого рая», в основном из-за обилия вторичных лесов, покрывающих бывшие поля хлопчатника и сахарного тростника. Но это впечатление исчезает, как только сойдешь на берег. Вблизи видно, что преобладают здесь деревья низкорослые, в основном сухие акации с плохой деловой древесиной и так называемый дикий тамаринд (Leucaena glauca), разросшийся и в других местах Вест-Индии на ранее возделываемых, а потом заброшенных землях.

Эта растительность настолько густа, что, когда пробираешься через нее, все время приходится пользоваться мачете. Выше в горах попадаешь в девственный лес с более разнообразной и пышной флорой. Здесь, в лесном заповеднике, несмотря на лианы и воздушные корни, пробираться гораздо легче. Правда, здесь трудно себе представить, что находишься в тропическом «девственном лесу», — так велика разница между подобным естественным лесом на засушливых Гренадинах и величественными дождевыми лесами больших островов. На горе Ройяль я не встречал деревьев толще двух или трех футов. Возможно, это отчасти связано с тем, что в заповеднике иногда разрешают вырубать деревья, пригодные для использования.

С вершины горного хребта открывается прекрасный вид на Кануан и на весь островной мир от Птит-Мартиника, Карриаку и Юниона на юге до Бекии и Сент-Винсента на севере. Что же касается самого леса, то, видимо, он более интересен для узкого специалиста-ботаника.

Фауна островов типа Кануана также не особенно богата. Единственными эндемичными млекопитающими здесь являются опоссумы. В то время как, например, на Карриаку встречаются два вида этих сумчатых — чуть крупнее домашней мыши Marmosa chapmani, на креоло-французском — грозьё, или «большеглазка», и островная форма опоссума — Виргиния, или Didelphis marsupialis insularis, — для Кануана типичен только последний вид.

Среди жителей островов опоссумы не пользуются благосклонностью, так как они хищнически уничтожают цыплят. Но в то же время это один из немногих видов дичи помимо птиц, ящериц игуан и наземных черепах, на которых здесь охотятся. Однажды, когда я, будучи на Карриаку, возвращался на лендровере с ночного «барабанного танца», на дереве, растущем у дороги, мелькнул большой опоссум, явно ослепленный машинной фарой. Лендровер остановился, и мои спутники тут же пристрелили животное, из которого получилось неплохое жаркое.

Опоссума преследуют все, кто может. Но поскольку днем его найти трудно и к тому же он очень плодовит, это животное все еще не истреблено. Самки рожают по два раза в год, и каждый раз по двадцать малышей, правда в живых из них остается чаще всего около десятка. Как и у других сумчатых, они рождаются очень рано, и, хотя новорожденные виргинские опоссумы весят не более двух граммов, едва появившись на свет, они тут же обычным для такого рода животных способом пробираются к сумке матери и присасываются к соскам. Там они и остаются месяца два, пока настолько не окрепнут, что могут уже делать небольшие вылазки и действовать самостоятельно.

Я, собственно, никогда не мечтал о том, чтобы в Вест-Индии испробовать кушанье из мяса подобных животных. Однако я сказал своей милой хозяйке на Кануане, что охотно полакомился бы местными блюдами. И однажды вечером она сообщила мне, что достала одного «маникоу», зарезала и поджарила его. Я не без некоторой боязни воткнул вилку в маленькую, тощую ляжку и попробовал это удивительное блюдо. К сожалению, должен признаться, что обед из опоссума принадлежал к тем, о которых трудно честно высказать хозяйке свое мнение.

Другое блюдо, считающееся местным населением деликатесом, которое я также не смог оценить, были вареные яйца морской черепахи. Их мне удалось попробовать с помощью моего проводника Бенни Снэгга, который при всей своей неразговорчивости оказался довольно дружелюбным и надежным парнем. Спустя день после нашего восхождения на гору Ройяль он пригласил меня в поездку на небольшом паруснике к Тобаго-Кейс — пяти островкам с французскими названиями: Рэнье, Бато, Барадель, Жамесбю и Пти-Табак.

Эти маленькие острова лежат к востоку от Мейро. В свое время они принадлежали одному владельцу, пока в конце 50-х годов он не продал их более чем за четверть миллиона крон одному поселившемуся на Антигуа американцу, который, по некоторым данным, представлял финансовые интересы Флориды. Здесь предполагалось создать своего рода туристскую колонию. Но с тех пор в этом плане так ничего и не было сделано, и острова остаются еще и по сей день необитаемыми и не посещаются туристами. Но вот среди любителей парусного спорта это одно из самых популярных мест.

Пока я жил на Юнионе, не проходило дня, чтобы между Ренье и Бато, где есть идеальное место для стоянки, не появлялось мачты какой-нибудь яхты. Рыбаки часто сходят здесь на берег, чтобы добраться к коралловым рифам. Навещают Тобаго-Кейс и браконьеры, так как эти острова прославились как убежище голубей. Речь идет о виде голубей Columba squamosa, который уже давным-давно истреблен на Мартинике и Гваделупе, но сохраняется на британских территориях. Особенно много этих голубей именно на необитаемых малых островах Тобаго-Кейс. В результате все охотники французских островов устремляются сюда и начинают так же хищнически относиться к здешней природе, как и на своих территориях.

Этих расхитителей природных богатств население Гренадин не особенно жалует. Народу здесь не нравится также и то, что какой-то американец купил Тобаго-Кейс. Ведь если на этих островах начнется строительство, то жителям Гренадин, может быть, запретят появляться там. Подобная ситуация возможна и на Птит-Сент-Винсенте, тоже совсем недавно попавшем в американские руки, в результате чего здесь планируется создать центр яхт-спорта. Но не ошибся ли нынешний обладатель Тобаго-Кейса, рассчитывая, что эти острова пригодны для эксплуатации? Думал ли он, что значит для туристского центра отсутствие свежей воды? Ведь питьевую и техническую воду, продукты питания и строительный материал придется перевозить сюда с других островов, причем на небольших судах. Просто содрогаешься при мысли о том, во что могут обойтись строительство и эксплуатация гостиниц в таком месте.

В то же время едва ли найдется более идеальное место для морских прогулок и отдыха, чем острова Тобаго-Кейс. Морская вода вокруг них кристально чиста, поэтому прекрасно видно все, что растет и движется на морском дне. Сюда приезжают прежде всего те, кто увлекается подводным плаванием и подводной охотой. Несколько дней они наслаждаются жизнью в этом маленьком раю. Острова защищены с севера, востока и юга небольшими рифами и более крупным рифом под названием «Подкова». В свою очередь все эти рифы находятся под прикрытием внешнего рифа Конец Света. В этом коралловом мире встречаются все представители фауны, обитающие на рифах Вест-Индии.

Да и на суше здесь много живности. На островах Тобаго-Кейс обитают древесные и наземные ящерицы, есть здесь и ужи (Drymobius boddaerti), достигающие иногда метра длины. Об этом рассказывал мне мой друг Эрли Кирби, сент-винсентский ветеринар и знаток пресмыкающихся. Сам же я не встречал там никаких змей, но везде в зарослях манцинеллы и приморского винограда мне попадались большие ящерицы игуаны. Хорошо приготовленная игуана чрезвычайно вкусна. К нашему стыду, мы не смогли поймать ни одной ящерицы, возможно, оттого, что ни Снэгг, ни я никогда не занимались подобного рода охотой.

Как-то на Синт-Эстатиусе я поинтересовался, как ловят игуан. Меня отвели к слепому, который, как меня уверяли, был специалистом в ловле этих ящериц. Он как-то по-особому свистел, и игуаны застывали, словно загипнотизированные, оставалось лишь брать их руками. Все это было слишком похоже на вымысел, и поскольку я так и не смог договориться со слепым, то убедиться в правильности рассказа мне не пришлось. Но позднее на многих островах я не раз слышал об этом способе ловли игуан. Да и у самого Жана Батиста Лабы я нашел подобное описание такой охоты: «Нас проводил туда один из негров. Он нес длинное копье, к одному концу которого была привязана небольшая петля из веревки. Такое приспособление на этих островах называется «кабойа». После долгих поисков негр нашел наконец одну игуану, которая, растянувшись, грелась на солнце. Негр тут же начал свистеть, отчего ящерица пришла в неописуемое волнение и вытянула шею, пытаясь определить источник понравившихся ей звуков. Негр медленно приближался к ней, продолжая свистеть. Затем он начал поглаживать сначала ее бок, а потом и шею кончиком копья. Казалось, ящерице это было приятно, так как она потянулась и медленно перевернулась, словно кошка зимой перед огнем. Поглаживание и свист настолько усыпили бдительность ящерицы, что негр уже без труда мог набросить на ее шею петлю. Затем он резко затянул петлю, так что ящерица упала на землю. В этот момент негр схватил ее правой рукой за место, где хвост соединяется с телом, и поставил левую ногу на середину ее туловища. Интересно было наблюдать, как ящерица открыла пасть, завращала своими блестящими глазами и раздула нижнюю часть шеи, как индюк. В это время негр поставил правую ногу на то место, где до этого была его рука, взял обе ее задние лапы и, прижав их к спине ящерицы, связал веревкой из «махота»[93], которой он заранее запасся. То же самое он проделали с передними лапами, после чего протянул конец хвоста между связанными лапами и брюхом и перевязал его в двух местах. Затем он сделал из расщепленной лианы скобу (недоуздок) и, приложив ее к игуане, прикрепил к ней туловище ящерицы в четырех местах. Таким образом, игуана не могла ни открыть пасть, ни двинуть хвостом или лапами. Мы поймали таким образом две штуки, и это очень меня забавляло. Ящериц можно держать живыми семь или восемь дней с единственным лишь риском, что они немного похудеют».

Несмотря на мою неудачную охоту на игуан на Тобаго-Кейс, я нашел для себя здесь много интересного. Например, необычайно любопытно было изучать животный мир коралловых рифов во время отлива. Там можно найти все, вплоть до съедобных улиток величиной с кулак, называемых здесь «волнистый рожок», а по-латыни — Livona pica. Они считаются столь же полезными для ослабевших мужчин, как и «куин конк».

Улитки плотно прижаты к кораллам. Они так сильно присасываются, что рукой их не отодрать. Вокруг камней бесчисленное множество черных морских ежей, которых следует остерегаться. Я так увлекся изучением обитателей рифов, что забыл о своем спутнике, и вспомнил о нем, лишь когда услышал восторженный крик:

— Шкипер, сюда!

Здесь меня часто называли шкипером, а иногда и совсем смешно: «мистер джентльмен». Но обращение «шкипер» наиболее почетно среди населения Гренадин.

Оказалось, что Бенни Снэгг хотел показать мне следы черепахи, прошествовавшей по берегу. Был как раз период кладки яиц настоящей черепахи каретты. Снэгг вскоре отыскал ямку, куда самка зарыла яйца. Вместе с мальчиком, помогавшим нам на паруснике, они насчитали в песке до 149 мягкоскорлупных, похожих на бильярдные шары яиц.

Снэгг был очень доволен и считал, что нам необычайно повезло. У меня же было немного грустно на душе, ведь грабить и разорять черепашьи гнезда запрещено, и особенно места кладки яиц морских черепах, численность которых быстро сокращается. Но население на Гренадинах мало осведомлено о подобных законах и предписаниях. И поскольку я знал, что власти попустительствуют этому разбою и что черепашьи яйца продаются совершенно открыто на рынке в Кингстауне, я решил не вмешиваться и не читать своим спутникам нечто вроде комбинированной «морально-природоведческой» лекции. Мне оставалось лишь поблагодарить и согласиться, когда Снэгг спросил, не хочу ли я попробовать черепашьи яйца.

Когда мы пили их сырыми на берегу, они показались мне вполне приемлемыми. Но когда на следующий день мне подали эти яйца к завтраку в вареном виде, я не мог их есть. Белок таких яиц не свертывается, как белок куриных яиц, а остается полупрозрачным и превращается в жидкую зернистую массу, вкус которой я так и не сумел оценить.

А вот блюдо, приготовленное из пойманной нами барракуды, мне очень понравилось. Внешне барракуда напоминает щуку. Линней также рассматривал ее как таковую и поместил в семейство щук под названием Esox sphyraena. Эта хищная рыба достигает метра в длину, а в исключительных случаях бывает и крупнее. Впоследствии зоологи выделили барракуд в отдельное семейство, которое в тропических морях представлено примерно двадцатью видами и не относится к тому отряду, что наши пресноводные щуки.

В мире животных замечена определенная взаимосвязь между образом жизни и внешним видом, и, очевидно, форма тела щуки и барракуды наиболее целесообразна для хищных рыб, которые охотятся в более или менее открытых водах.

Подобно щуке барракуда очень прожорлива и поедает много мелких рыбешек, поэтому рыбаки ненавидят ее. Они находят даже удовольствие в уничтожении этой рыбы. «Вот ты и наелась», — сказал однажды рыбак, убивая крупную барракуду, только что пойманную нами на Сен-Бартельми. Но потом он швырнул ее обратно в море, поскольку мясо барракуды может быть ядовитым.

Барракуда не только прожорлива, но и чрезвычайно хитра. Несколько лет назад у Национального парка Виргинских островов, а именно у острова Сент-Джон, была сделана попытка маркировать рыб для установления подвижности различных видов. При этом акулы мало доставляли неприятностей, а вот барракуда частенько «крала» подопытные экземпляры.

Особые неприятности доставила морским биологам семикилограммовая барракуда. Иногда она хватала наживу и долго тянула, но, почувствовав напряжение лески, тут же отпускала ее. Она внимательно следила за тем, чтобы никто не приближался к ней. Однажды ее настигло копье из гарпунной пушки, но и раненой ей удалось уйти. Охота за этой разбойницей продолжалась несколько месяцев, пока однажды она не проявила неосторожность, крепко ухватившись за крючок.

Даже самое свежее мясо барракуды считается несъедобным. Об огромных размерах и исключительном коварстве барракуды среди рыбаков ходят легенды. Однако на человека эта хищница нападает лишь в исключительных обстоятельствах.

Кроме того, следует отметить, что, в то время как акулы, напав на человека и почувствовав кровь, атакуют его еще и еще раз, барракуда обычно нападает лишь один раз. Затем она, как правило, оставляет свою жертву в покое. Она прежде всего стремится напасть на такую добычу, которую может проглотить за один раз.

Человеку следует все же опасаться ее, особенно в мутной воде, где плохая видимость. Барракуда быстро замечает блестящие движущиеся предметы, поэтому при катании на водных лыжах среди коралловых рифов не следует иметь на себе ни колец, ни ручных часов. Но если помнить о подобных деталях, да еще в такой кристально чистой воде, как на Тобаго-Кейс, можно чувствовать себя спокойно даже в том случае, если любопытные барракуды станут кружиться вокруг тебя, желая понять, что это за странное существо барахтается в море.

А вот есть барракуду, особенно в тех местах, где эта рыба обычно бывает ядовита, крайне опасно. На Сен-Бартельми время от времени происходят тяжелые случаи отравления ею, да и с других островов иногда поступают сведения о смертельных случаях от отравления этой рыбой. Ученые еще не пришли к единому мнению относительно причины отравления. Но выяснено, что речь идет о нервно-паралитическом яде, и предполагают, что барракуда получает его с пищей; риск отравления увеличивается пропорционально возрасту и величине самой рыбы. Судя по всему, яд аккумулируется в теле рыбы примерно так же, как биоциды накапливаются в теле наших хищных птиц.

Когда я писал эту книгу, мне не было известно, что еще Лаба в своей работе «Новое путешествие на острова Америки» (1722) сделал попытку объяснить возникновение этого яда.

«Это очень хорошая рыба, — писал он о барракуде. — Ее мясо белое, крепкое, довольно жирное и на вкус почти такое же, как щучье, но его нельзя есть без осторожности, поскольку барракуда часто отравляет сама себя и того, кто питается ею, когда она в таком состоянии. Поскольку эта рыба чрезвычайно хищна, она ест все, что встречается и на воде, и под ней, и очень часто случается, что там попадаются галеры и ветви манцинеллы, пропитанные чрезвычайно едким ядом. Но если барракуда и съест нечто подобное, сама она от этого не умрет, а вот ее мясо впитывает в себя яд и затем оказывает смертельное действие на того, кто его съест, словно тот попробовал опасное яблоко (плод манцинеллы. — Е. Г.) или кусочек галеры».

Галерами Лаба называет чрезвычайно ядовитых плавающих медуз, которые в определенное время года целыми флотилиями направляются к берегам Багамских островов, Флориды и Антил. Современные естествоиспытатели, более осведомленные о питании барракуды, не считают, что источником яда служат медузы или мащинелловые яблочки. Барракуда — явный пожиратель рыб, поэтому большинство предполагает, что яд скорее всего поступает от рыб, питающихся ядовитыми морскими водорослями. Во всяком случае все сходятся в одном: проблема эта требует тщательного исследования.

Когда Снэгг предложил мне попробовать большой кусок барракуды, выловленной в море между Тобаго-Кейс и Кануаном, я спросил его, как обстоит дело на Гренадинах с опасностью отравления. Но он уверил меня, что там никогда не бывает ничего подобного, а позднее я узнал, что южная граница области, где барракуды и другие рыбы могут быть ядовитыми, проходит между Мартиникой и Сент-Люсией по так называемому каналу Сент-Люсия. Таким образом, южнее его можно и ловить и есть барракуду. Мясо ее действительно чрезвычайно вкусно: оно плотнее и нежнее, чем мясо многих других рыб.

Все это время мы — Бенни Снэгг, Дороти де Роше и я — были неразлучны, нам было приятно проводить время в компании друг друга. Снэгг становился все доступнее, хотя и не был особенно разговорчивым.

Вечером после возвращения мы зашли в таверну и разговорились. Я спросил его, сколько я должен заплатить ему за путешествие на гору Ройяль и остров Тобаго-Кейс. Но он не захотел отвечать на это. Я должен был решить сам. Я на минуту задумался, потом вытащил двадцать долларов и неуверенно спросил: «Как, о’ кей?» Сначала Снэгг ничего не сказал, а просто сунул деньги в карман, но через минуту энергично закивал. Конечно, все было в полном порядке.

Позднее, тем же вечером, выяснилось, что частенько многие заказчики расплачивались с ним несколькими стаканами рома, и это считалось вполне приличным вознаграждением. Он явно считал, что я обошелся с ним куда лучше других.

С момента получения денег Снэгг стал в трактирчике «первой скрипкой». Он не давал мне расплачиваться в его присутствии ни в этот вечер, ни на следующий день. Каждую мою попытку он отклонял вежливо, но твердо. Я и так уже много дал ему. Теперь его очередь!

Людей с такими четкими представлениями о чести в Вест-Индии встретишь часто, и даже в туристских центрах. Но у меня создалось впечатление, что гордость и щедрость наиболее свойственны жителям Гренадин. Здесь вообще не принято считать, что путешествующий иностранец должен расплачиваться. Скорее, наоборот. И если мои друзья на Кануане и решили из меня извлечь пользу, то сделали они это совершенно особым способом. Последний вечер своего пребывания на острове я проводил в маленьком магазинчике, торгующем ромом, в кругу веселых островитян. С одним из них я познакомился за несколько недель до этого, когда присутствовал на жертвоприношении духам в селе Уиндворд на Карриаку. И я убежден, что именно он оказался инициатором последующих событий. С необыкновенным азартом все присутствующие стали убеждать меня остаться па Гренадинах и стать их «президентом».

Преисполненные восторга от собственной идеи, мои «будущие подданные» стали рассуждать о том, насколько все стало бы лучше в этом случае и как все следовало бы организовать. Я не вмешивался в их оживленный разговор. Мне оставалось лишь время от времени поддакивать: «Ну конечно же! А как же!» — и одновременно удерживаться от того, чтобы не рассмеяться. Ведь все происходящее до смешного напоминало рассказы об авантюристах, якобы «устроившихся королями» на островах южных морей.

Но дальше шутки, конечно, дело не пошло уже по той простой причине, что на следующее утро я покидал свое маленькое го-, сударство, так как к Гранд-Бэю подошел «Сихок», направляющийся к Сент-Винсенту. Однако ситуация на прощальном вечере в лавке, торгующей ромом, — это не просто шутка подвыпивших людей. В ней заложено трезвое желание народа быть хозяином своей судьбы. Население Гренадин привыкло во всем идти своим путем. И если это было бы возможно, оно, конечно, поступило бы так же и в политическом отношении.

В одном из многочисленных ночных клубов, расположенных на Нельсон-стрит, главной улице столицы Барбадоса Бриджтаун, на стене за стойкой висит своеобразный призыв: «Запомните: то, что вы видите здесь, и то, что вы слышите здесь, пусть здесь и остается». Очевидно, у многих гостей есть основание следовать этому совету.

Такого скопления всякого рода увеселительных заведений, как на Барбадосе, я не видел больше нигде в Вест-Индии, даже в Кингстауне на Ямайке.

В нижних этажах домов множество таверн. По вечерам здесь бывает чрезвычайно оживленно. Улица заполнена жаждущими пропустить рюмочку перед прилавком или за столиком. Ночные клубы «Сторк клаб», «Клаб Занзибар» и множество других располагаются этажом выше, причем часто в плохеньких стареньких домишках. С 11 часов вечера там бьет ключом жизнь, и вскоре оркестры начинают перекрывать голоса исполнителей калипсо, раздающиеся из музыкальных автоматов.

Для порядочных людей Нельсон-стрит не совсем подходящее место. Здесь масса предприимчивых девиц. Часть из них — местные жительницы, но большинство — с других островов, и чаще всего с близлежащей Сент-Люсии.

Стоит лишь произнести здесь: «И ка фе шо», как на тебя тут же с разных сторон посыплются предложения…

Здесь я пополнил свою коллекцию калипсо целой кипой таких пластинок, которые мне не удалось достать в главных городах других островов. Прежде всего я приобрел записи Майти Сперроу, короля калипсо на Тринидаде[94]. Тринидад — родина настоящего калипсо, в котором в отличие от подделок, вывезенных с Ямайки и используемых Голливудом, даются живые и острые комментарии к историческим событиям и человеческому поведению.

Полусентиментальные песни а ля Гарри Белафонте здесь не в чести, зато очень популярно калипсо типа, например, «Петси», где Спэрроу рассказывает о маленькой девочке, настойчиво преследовавшей его. Он долгое время сопротивляется. «Ты слишком маленькая, Петси, — говорил он, — не искушай меня так жестоко». Но Петси настаивает: «Нет, Спэрроу, ты ошибаешься. Если кто-нибудь и слишком мал, так это ты!» Это повторяется в различных вариантах, пока наконец девушка не побеждает, и Спэрроу со вздохом вынужден признаться, что «маленькая Петси говорила правду».

Обличение современных нравов лишь одна из сторон искусства калипсо Майти Спэрроу. Его убеждения и идеалы четче проступают в калипсо на политические темы. Один вест-индский ученый характеризует его как историка современности Вест-Индии номер один и при этом в числе первых называет калипсо, посвященное Мартину Лютеру Кингу еще до того, как он получил Международную премию мира и стал широко известен. Это калипсо мне также удалось приобрести на Барбадосе. Вот его содержание:

«Белый человек проповедует демократию, но в действительности это лицемерие, слова. А на практике получается совсем другое. Боже, боже! Мне страшно. Мы хотим, чтобы президентом был Мартин Лютер Кинг…»

В этом же калипсо Спэрроу заявляет: «Боже, ты знаешь, я дальтоник», имея в виду дальтонизм в отношении цвета кожи. Он хочет достичь лишь одной цели — видеть негров во всем Новом Свете освобожденными от глубоко укоренившегося у них чувства неполноценности, которое на его родном Тринидаде развито наиболее сильно оттого, что многочисленные индийцы этого острова, очевидно, не страдают такого рода «дальтонизмом».

Индийцы, как правило, сохраняют и свой язык и свою религию независимо от того, магометане они или поклоняются индуистским божествам: ведь их предки прибыли в Вест-Индию как «свободная» рабочая сила. Поэтому большинство индийцев смотрят сверху вниз на негров, которые во времена рабства были лишены своих основных национальных обычаев. Мне кажется, что это в какой-то мере объясняет различия в поведении негров на Тринидаде и на более мелких островах, где численность индийцев невелика.

Среди тринидадцев гораздо реже встретишь откровенных и дружелюбных людей, чем на Сент-Винсенте, Сент-Люсии, Доминике, Сент-Киттсе и других островах. Тринидадец более чувствителен к расовым различиям, и это делает его сдержанным по крайней мере до тех пор, пока он не узнает вас поближе. А вот простой барбадосец держится уверенно, его поведение свидетельствует о гораздо большем «дальтонизме» к цвету кожи, чем у его соседей с большого острова на юге. Барбадосцы дружелюбны, но, правда, все-таки не так, как жители Наветренных и Подветренных островов.

Подобные различия в поведении жителей Тринидада и других островов едва ли коренятся в специфике взаимоотношений между белыми— классом капиталистов, «коричневыми» — «средним классом» и чернокожим рабочим классом, ведь эти классовые различия существуют в одинаковой степени по всей Вест-Индии. Следовательно, взаимоотношения между расами усложняются на Тринидаде еще чем-то. Мне кажется, что основной причиной этого являются отношения между неграми и индийцами, которые начиная с XIX века были самыми опасными конкурентами первых в борьбе за «благосклонность» работодателей[95]. Обычно же все объяснения сводятся к тому, что Тринидад — большой остров и здесь якобы самый высокий уровень развития. Но это не выдерживает критики при сравнении Тринидада, например, с Барбадосом, где уровень развития во многих отношениях гораздо выше. На Барбадосе, к примеру, грамотность населения достигает 93 процентов, что является рекордом для британской части Вест-Индии.

В политическом отношении население Барбадоса тоже более развито. Начиная с 1639 года остров этот имеет своего рода парламентарное управление, там существует ассамблея (правда, в течение долгого времени там была фактически представлена только белая плантократия, поскольку всеобщее избирательное право здесь было введено лишь в 1950 году). Кроме того, остров этот ни разу не менял своего колонизатора, он был британским без перерыва. И потому здесь не ощущается сильного французского или испанского влияния, как на других британских островах Вест-Индии. Французам ни разу не удалось завоевать этот остров, который за свой явно «английский характер» часто называют «маленькой Англией».

Некогда на Барбадосе жили индейцы араваки, но карибы и испанские работорговцы покончили с ними еще до прихода британских колонизаторов. Однако по неизвестной причине карибы здесь так и не осели. На острове найдено множество аравакских древних памятников и орудий, сделанных из раковин моллюсков-великанов, подходивших для этих целей больше, чем распространенный здесь мягкий коралловый известняк. Остатков же времен карибского завоевания гораздо меньше, и считается, что они не свидетельствуют о сколь-либо постоянной колонизации острова карибами.

Само название «Барбадос» испанского или португальского происхождения, но причина его возникновения не ясна. Некоторые исследователи предполагают, что на острове ко времени прихода сюда первых европейцев жили племена бородатых индейцев[96]. Но поскольку араваки и карибы не имеют на лице даже нормальной, с точки зрения европейцев, растительности, скорее, следовало предположить, что какой-нибудь мореплаватель нашел на Барбадосе бородатых людей, потерпевших у его берегов кораблекрушение. Другие заявляют, что название это придумано первооткрывателями, нашедшими здесь поразившие их воображение деревья, воздушные густорастущие корни которых сплелись с ветвями, что надоумило англичан назвать этот вид бородатым фикусом (его латинское название — Ficus citrifolia).

Есть также мнение, что Барбадос — это искажение от Сент-Бернард, поскольку на испанских картах XVI века среди различных названий этого острова мы находим Бернардо и Барнодо.

Известно, что на заре колонизации французы тоже добирались до Барбадоса. Но они, минуя его, проплыли дальше, поскольку сочли этот остров слишком сухим для того, чтобы заниматься на нем земледелием. Ту же ошибку совершила и английская экспедиция под командованием Томаса Уорнера: она также миновала Барбадос и начала воевать с французами за Сент-Киттс. В 1700 году Барбадос посетил священник Лаба, направлявшийся с Мартиники на Гренаду. В то время была, вероятно, засуха, так как он отметил здесь отсутствие воды, которая в некоторых местах острова ценилась дороже пива и вина.

Однако уже во времена Лабы Барбадос был известен как плодородный остров. В 1627 году здесь поселились англичане, а спустя два года число переселенцев уже увеличилось до 1850 и продолжало расти.

Примерно к 1640 году сюда был завезен сахарный тростник. Вероятно, это сделано евреями-сефардами, пришедшими из Бразилии. И здесь, как и в других местах, постепенно выросла невероятно богатая плантократия. Благодаря сравнительно большой населенности остров этот вскоре стал играть большую роль как отправной пункт для захвата новых островов и стран. В XVII веке с Барбадоса отправлялись многочисленные флотилии, доходившие вплоть до Северной Америки; говорят, что некоторые известные семьи Северной и Южной Каролины родом именно с Барбадоса.

Несмотря на ураганы и многочисленные пожары, в результате которых в XVII и XVIII веках сильно пострадали отдельные части Бриджтауна, несмотря на волнения как среди «белых слуг», так и среди рабов, экономика острова продолжала развиваться. Освобождение рабов в 30-х годах XIX века не столь сильно повлияло на экономику Барбадоса, как в других местах[97]. В то время как внутреннее положение на многих других британских островах оказалось настолько шатким, что для лондонского правительства это было поводом вмешаться в их дела, плантаторы Барбадоса оказались достаточно сильными, чтобы сохранить свою палату представителей и в какой-то мере и само правление.

В начале первой мировой войны Барбадос направил в Лондон подбадривающую телеграмму: «Будьте мужественны. Боритесь дальше. Помните: Барбадос всегда стоит на вашей стороне». Очевидно, здешние плантаторы чувствовали себя достаточно сильными, чтобы действенно способствовать защите Британской империи, подобно тому как их предки помогали Британии прежде выигрывать войны во многих частях мира.

Конечно, в прежние времена белая плантократия отстаивала на Барбадосе лишь свои собственные интересы, но конституция острова постепенно, хотя и очень медленно, демократизировалась. Депрессия 30-х годов тяжелым бременем легла на плечи народов Вест-Индии, а в 1937 году на различных островах, в том числе и на Барбадосе, начались волнения. Эти волнения сыграли прогрессивную роль, поскольку они принудили власти к проведению реформ. В 1944 году на Барбадосе были расширены избирательные права (правда, все еще по традиционному консервативному принципу «гражданские права дают лишь деньги», но во всяком случае минимальный уровень дохода, дающий право на гражданские свободы, был снижен более чем вдвое); к тому же быть избранными получили право на этот раз и женщины. В 1950 году было введено всеобщее избирательное право, а в 1956 году был снижен возрастной ценз до 18 лет.

С 1954 года Барбадос имеет настоящее правительство во главе с премьер-министром, в то время как менее населенные малые острова и доныне довольствуются тем, что называют своих избранных руководителей главными министрами. Таким образом, Барбадос был вполне способен взять на себя руководство «Федерацией восьми малых», которая должна была заменить большую федерацию после ее раскола вследствие выхода Ямайки и последовавшего за ней Тринидада.

Подобно тому как премьер-министр Тринидада Эрик Вильямс был в свое время горячим сторонником сотрудничества и федерации, руководитель государства Барбадос Грэнтли Адамс также был готов сделать свой остров якорем «восьми малых». Но когда в других местах этого островного мира не оказалось большого желания сотрудничать, то у Барбадоса не оставалось иного выбора, как пожелать хотя бы самому себе самостоятельности, что и было узаконено 30 ноября 1966 года.

Экономическое положение нового государства довольно стабильно. В то время как у меньших островов оказался опасный дефицит в торговом балансе, на Барбадосе последний выравнивается, причем в основном инвестициями извне: денежными переводами от родственников-барбадосцев из Великобритании и других мест, а главное — доходами от туризма, который здесь достаточно развит. Во всем этом сыграло роль выгодное географическое положение острова в Атлантическом океане восточнее прочих Малых Антил. Барбадос находится под большим влиянием северо-восточного пассата, обуславливающего круглый год приятный климат[98].

Поскольку территория острова равнинная, то ветер свободно гуляет повсюду, принося прохладу. По всему побережью прекрасные белые песчаные пляжи, которые подходят к самой столице.

Вдоль берегов расположились гостиницы, а на пляжах всегда множество туристов. Официально на Барбадосе число туристских коек превышает 3250, и, по статистике, остров получает от туризма около 40 миллионов крон в год.

Много здесь и отдыхающих, заехавших на несколько часов на специальных туристских пароходах. В новом глубоководном порту, к западу от Бриджтауна, в зимний сезон нередко стоит более восьмидесяти таких судов, и их пассажиры постоянно пополняют толпы на пляжах и в столичных универмагах. И новый порт, и старый (Каренаж) охраняются портовыми полицейскими в красочных морских формах времен лорда Нельсона.

Старый порт запружен шхунами и парусниками, немаловажная задача которых — перевозка барбадосского рома популярных марок «Маунт Гай» на другие острова, не обеспечивающие себя подобными напитками или имеющие менее качественный ром. Большие количества рома направляются, конечно, и на Сен-Бартельми, откуда часть контрабандным путем возвращается на Барбадос.

Ром перегоняется из тростниковой мелассы — вторичного продукта при производстве сахара (на французских островах забраживают и перегоняют сам сахарный сок, что дает ром лучшего качества). Ром, сахар и меласса составляют свыше 90 процентов барбадосского экспорта, идущего прежде всего в Великобританию и Канаду. Ром дает острову ежегодный доход 6 миллионов крон, меласса — примерно 18 миллионов и сахар — свыше 120 миллионов. Вот почему 70 процентов площади острова отведено под плантации сахарного тростника.

Площадь Барбадоса составляет 430 квадратных километров. На этой территории живет 250 тысяч человек, так что на каждый квадратный километр здесь приходится 600 жителей. И не удивительно, что столица столь густо населенного и интенсивно осваиваемого острова производит впечатление такого же процветающего города, как и столицы больших островов Ямайки и Тринидада. Бриджтаун является также культурным центром с превосходными школами, существующими еще с начала XVIII века; правда, как и в других странах, они долгое время обслуживали здесь лишь обеспеченные слои населения.

Университета на Барбадосе пока еще нет, но в 1963 году здесь был основан колледж искусства и науки с гуманитарным и природоведческим факультетами. Это высшее учебное заведение подчинено Вест-индскому университету с его штаб-квартирами на Ямайке и Тринидаде и с заочными отделениями в некоторых других местах. В другом колледже получает образование молодежь, которая затем работает учителями в школах на Наветренных и Подветренных островах. На окраине Бриджтауна расположен один из лучших музеев Вест-Индии, где собраны богатые коллекции документальных материалов по естественным и историческим наукам и представлены различные превосходные экспонаты. Кроме того, на Барбадосе есть несколько исследовательских институтов, разрабатывающих проблемы местного значения.

Один из этих институтов занимается исследованием проблем рыбного хозяйства, в особенности изучением условий жизни и размножения летучих рыб. Если с Барбадоса до устья Амазонки для ловли креветок, идущих в обработанном виде преимущественно в США, направляются 32 судна, то для отлова летучих рыб возле самого Барбадоса снаряжается целая флотилия.

Свыше 500 судов занимаются ловлей рыбы для местного потребления. Большинство судов сейчас моторизовано, и ежегодный улов достигает примерно трех миллионов килограммов. Таким образом, удовлетворяется большая часть потребности населения в животном белке. Кроме того, рыбаки Барбадоса (а их примерно 1700) вылавливают золотую макрель, рыбу-копье и акулу, а у берегов собирают съедобных морских ежей.

Испробовать блюдо из летучей рыбы можно здесь в любом ресторане. Если такое фирменное блюдо, как пирог с летучей рыбой, можно получить не всегда, то уж в жареном-то виде вам ее обязательно подадут. А это тоже совсем недурно, даже если вам покажется, что она напоминает хорошо приготовленную свежую сельдь. В центре Бриджтауна есть даже специализированный ресторан «Летучая рыба». Там удивительно приятно, из окон открывается вид на мачтовый лес вдоль набережной Каренажа.

На стенах ресторана тут и там развешаны веселые объявления. Я записал некоторые из них. Вот одно, предназначенное для молодых дам: «Если вы прибавили в весе в нежелательных местах… не заходите сюда больше!»

Бывать на Мартинике всегда приятно, хотя при этом каждый раз и замечаешь, что постоянно растут цены, как, впрочем, и во всем мире. Так, в дни моего первого приезда в Вест-Индию в гостинице «Гранд отель Эроп» стакан мартиникского белого пунша, который несравненно более приятен, чем кубинский или пуэрториканский, стоил 50 сантимов. А сейчас цена на него поднялась до 60 сантимов!

Пунш здесь подается с целым литром рома в придачу; бутылки меньших размеров редко используются на этом острове, где на 300 тысяч его жителей приходится 27 винокуренных заводов! Рядом с бутылкой рома на стол обычно ставятся бутылка сиропа из тростникового сахара, ваза с кусочками льда и тарелочка с нарезанной цитронеллой.

При желании пунш готовится и на сельтерской воде. Сначала в стакан наливают каплю сиропа, затем кладут лед и ломтик цитронеллы и все это заливается ромом quantum satis[100]. Сколько ты добавишь рома, никого здесь не интересует. Но каждый раз, заказывая новую порцию пунша, ты должен заплатить 60 сантимов плюс 10 процентов чаевых.

Но не везде пунш ценится так дорого. На французских Антилах пунш входит в ежедневный рацион населения. Перед ленчем, а чаще перед ужином местные жители собираются в барах или отправляются в гости, чтобы «распить по пуншику». Иногда пунш готовят из более дорогих сортов рома, например из семилетнего дубово-коричневого рома. Еще более ценится «плантаторский пунш» (так этот напиток называется на островах, где говорят на английском языке), в который кроме всего прочего добавляется сок различных тропических фруктов и мускатный орех.

Но когда пьешь пунш, надо знать меру. Во всех случаях речь идет о предательской смеси, не такой уж безобидной, как это кажется на первый взгляд. Эксперименты не всегда кончаются удачей. Я это испытал на себе, когда в 1961 году впервые прибыл на Мартинику на шведском банановозе «Жемчужина» из Треллеборга. На этот раз я отправился из Гавра через океан на банановозе «Фор Чаллинор». Больше всего мне хотелось успеть в Фор-де-Франс, пока там идет карнавал.

В эту поездку на борту судна было не так весело, как на шведском банановозе, где сам капитан оказался настоящим заводилой и где пассажиры обычно питались за одним столом с командой судна. На французских судах подобного не бывает.

Но все это компенсировалось тем, что я быстро познакомился с французской семьей де ля Ружери и темнокожим врачом, одним из руководителей коммунистического движения на Гваделупе, Розаном Жираром. Последний возвращался из Франции, чтобы после длительного перерыва вновь занять место мэра маленького городка Муля на восточном побережье Гваделупы. От него я услышал множество очень любопытных и интересных для меня вещей.

Розан Жирар — один из тех, кто требует для Гваделупы автономии в союзе с Францией (чтобы остров не попал в руки США), но при условии уничтожения колониальной эксплуатации, которая продолжала существовать и после того, как французские Антилы в 1948 году формально превратились из колоний в «заморские департаменты»[101].

Вот поэтому-то да еще из-за того, что он убежденный марксист, местные французские власти все время преследуют его.

«Дело Муля» началось в 1952 году, когда во время забастовки на Гваделупе французские полицейские, начав стрелять в народ, убили четырех и тяжело ранили тринадцать человек. С тех пор положение в Муле стало более напряженным, чем в других местах Гваделупы. Поскольку в этом промышленном городке коммунисты составляют большинство, результаты выборов городских властей можно было предугадать заранее. Но местные буржуа, поддерживаемые крупными промышленниками и префектурой столицы департамента Бас-Тер, саботировали эти результаты всеми средствами. Выборы объявлялись недействительными и управление городом передавалось «надежным» людям. «Дело» неоднократно представлялось на рассмотрение верховного суда Франции (Государственного совета), и каждый раз его выигрывали Розан Жирар и его товарищи-коммунисты. Но префект опять создавал всякие препятствия.

Когда «Фор Шаллинор» подошел к Гваделупе, на пристани в Пуэнт-а-Питре Розана Жирара встречала большая группа людей. Перед отъездом из Франции он получил документ, подтверждавший незаконность саботажа результатов выборов. В этом документе говорилось, что, поскольку народ Муля избрал своим мэром именно его, Розана Жирара, он и должен занять принадлежащее ему по закону место.

В Пуэнт-а-Питре наши пути разошлись. Я знал, что Жирар готов к наихудшему. Читая парижский журнал «Ле Букан», публиковавший все материалы, связанные с этим делом, я смог проследить дальнейший ход событий. Верховный суд Франции принял решение в декабре, но уже в феврале следующего года префект А. Боном наотрез отказался признать себя виновным, и в начале марта того же года все началось сначала. Гваделупские власти заявили, что никогда не принимали решение в пользу Розана Жирара и поэтому мэром должен оставаться тот, чья кандидатура была одобрена префектом.

Последовал долгий обмен письмами и телеграммами, прежде чем из документа, присланного Государственным советом Франции, выяснилось, что обе заинтересованные стороны получат соответствующее решение обычным порядком. «Месье префект де ля Гваделуп» получил таковое лишь 11 февраля следующего года…

Естественно, Розан Жирар не замедлил оспорить это, мягко сказать, странное обстоятельство. Но не думайте, что его враги решили сдаться. Когда пришло время новых выборов — 14 марта, его конкуренты, получившие по решению суда отставку, заупрямились, считая, что, несмотря ни на что, они должны все же править в Муле, и потребовали право контроля над избирательными участками. Друзьям Жирара буквально пришлось выставлять их из помещений. Но из других участков по указанию помощника префекта жандармерии выкидывали самих последователей Жирара.

В маленьких далеких «заморских департаментах» Франции часто происходят странные дела, в том числе во время выборов. На Антилах, Реюньоне и в других местах нередко можно слышать разговоры о том, что лица, неугодные по политическим соображениям, исчезают из списков избираемых, что здесь не удивляют такие вещи, как признание голосов недействительными и «исчезновение» урн для голосования.

Несмотря на все махинации властей в Муле, при подсчете голосов и на этот раз оказалось, что за представителя коммунистов голосовало 2911 человек, а против — лишь 1036. Противники Жирара, конечно, вновь пытались подвергнуть сомнению эти результаты, надеясь, что опять получат поддержку сверху. Но на этот раз их протесты были отклонены уже при рассмотрении дела на первой судебной инстанции в Бас-Тере. Таким образом, впервые за много лет мэр и члены государственного управления Муля были избраны народом. По закону они будут представлять власть в течение шести лет, разумеется, если реакции не удастся вновь отыскать какой-нибудь ход, чтобы свергнуть их. Ведь, хотя префект Боном через несколько месяцев после этого был снят с занимаемого им поста, было бы слишком оптимистичным полагать, что «дело Муля» прекращено.

Но не только политические конфликты делают положение на французских Антилах довольно напряженным. Ведь вопрос о том, останутся ли впредь Гваделупа и Мартиника заморскими департаментами или потребуют автономии, или, больше того, независимости, глубоко связан с расовыми противоречиями, которые здесь более усложнены и обострены, чем на столь же крупных британских островах.

Атмосфера тут насквозь пропитана расизмом, хотя напряженные отношения между различными группами населения и не выливаются в сегрегацию южноафриканского или североамериканского типа. Внешне существующая здесь система отношений настолько напоминает обычные классовые противоречия, что обыкновенный турист порой и не обратит внимания на то обстоятельство, что каждый человек в Вест-Индии автоматически классифицируется по форме волос и цвету кожи.

Как и в других местах, на вершине этой расовой лестницы восседает белая плантократия. Она особенно сильна на Мартинике, и следует заметить, что еще к 1967 году во многих отношениях она была так же роялистски настроена, как и во времена Людовика XIV. Это связано еще с периодом французской революции. Белый креол с бурбонской лилией на обшлаге пиджака и сейчас еще не редкость в этих местах.

Когда в начале 1794 года Национальный конвент в Париже раз и навсегда запретил рабство и работорговлю, «аристократы» французских Антил предложили британским войскам оккупировать остров и спасти его от «ужасных» революционеров. На Мартинике англичане продержались довольно долго и сохранили на этом острове рабство вплоть до прихода к власти во Франции Наполеона, вернувшего колониям статус кво.

С Гваделупы же защитники плантократии были изгнаны уже через полгода, летом 1794 года, когда из Франции на остров прибыл флот с революционными войсками под командованием комиссара Виктора Юга, целью которых было произвести революцию и изгнать англичан со многих островов, в том числе с Сент-Люсии и Сент-Винсента. Но полностью осуществить эти планы не удалось. Однако Гваделупа осталась под покровительством французской революции. В ближайшие после этого события годы здесь были расстреляны или гильотинированы все «аристократы», которые не успели бежать на острова, находившиеся под контролем англичан, в Америку, на шведский Сен-Бартельми или на Тринидад, тогда еще находившийся в руках Испании.

На Гваделупу в эти годы бежало в поисках свободы со многих других островов огромное количество негров, численность же белого населения, составлявшего в 1790 году 14 тысяч, к 1795 году уменьшилась до 1092 человек, из которых мужчин было всего 255. Имущество, принадлежавшее врагам республики, было национализировано. Более тысячи плантаций сахарного тростника, кофе и хлопчатника, на которых работали в общей сложности 41 тысяча человек, лишились своих хозяев. Временно бывшим рабам республика выплачивала зарплату и предоставляла им два свободных дня в неделю, состоявшую из десяти дней. Дисциплина труда была строгой. Не явившемуся на работу обычно грозила смертная казнь. Однако для рабочих эти условия были вполне приемлемыми. А вот с белой плантократией дело обстояло куда хуже. На Гваделупе ей так никогда и не удалось вернуть земли и уважение, потерянное в ходе революционных преобразований.

В то время как во Франции многочисленные имения были разделены между крестьянами, революционеры на Гваделупе никогда не делили имевшихся там плантаций. Они просто передали их государству. Когда Наполеон, захватив власть, по декрету 1801 года предоставил плантократам-беженцам возможность вернуться на остров и получить свои владения обратно, оказалось, что воспользоваться этим правом уже почти некому: к этому времени большинство эксплуататоров было уничтожено. И хотя в 1802 году рабство здесь было восстановлено, уцелевшие плантаторы так и не сумели стать настоящими хозяевами.

В довершение ко всему вскоре вновь разразилась война между Наполеоном и Англией, и в 1809 году англичане опять захватили Мартинику и Гваделупу. Открытым оставался лишь вопрос: как долго они продержатся на этих островах, не постигнет ли их та же судьба, что и в других французских колониях Вест-Индии?

Бывший маршал Наполеона Бернадот, в то время наследный принц Швеции, заключил союз с Англией против своего монарха и в связи с этой изменой потерял свои владения во Франции. Теперь, став королем Швеции Карлом Юханом, он потребовал компенсации. Англичане, обещав богатые субсидии королю Швеции и его преемнику, передали ему Гваделупу[102].

Таким образом, в течение нескольких месяцев 1813–1814 годов Гваделупа формально принадлежала Швеции. 30 мая 1814 года англичане вынуждены были вернуть Франции оба острова — и Мартинику и Гваделупу, — выплатив при этом Карлу Юхану компенсацию в 24 миллиона золотых франков, составлявших гваделупский национальный фонд, проценты от которого ежегодно переводятся на королевский счет Бернадотов и по сей день[103].

В то время в Европе увеличилось производство сахарной свеклы, в связи с чем стали падать цены на сахар. Ввоз новых рабов из Африки прекратился, и в 1833–1834 годах Англия вынуждена была отменить рабство на своих островах. Вскоре после этого стало ясным, что вопрос об отмене рабовладения вот-вот всплывет и на французских островах. И действительно, в 1848 году разразилась французская революция, и через два месяца, 27 апреля 1848 года, республиканское правительство по инициативе Виктора Шельшера во второй раз отменило рабство во французских колониях.

И хотя контрреволюционные элементы вскоре после этого вновь попытались восстановить королевскую власть, на этот раз реформа была окончательной. Короче говоря, для незадачливых владельцев здешних плантаций XIX век был временем горьких разочарований. Многие из них продали свои земли и сахарные фабрики французским акционерным обществам (таким образом, сюда проникло и влияние «международного» капитала) или промышленникам Мартиники.

На Гваделупе еще и сегодня живет несколько тысяч так называемых блан-пэи, предки которых в основном попали туда в XIX веке. Но они играют гораздо меньшую роль, чем их коллеги на Мартинике. В то время как «беке» Мартиники контролируют 75 процентов земли, всю промышленность, весь импорт и экспорт этого острова, гваделупские блан-пэи в лучшем случае являются владельцами банановых и сахарных плантаций и винодельческих заводов, и в их владениях находится лишь 31,6 процента земли. Причем большинство из них просто представляют иностранный капитал, который в настоящее время фактически и эксплуатирует Гваделупу.

Число мелких землевладельцев на Гваделупе значительно больше, чем на Мартинике, — 24 тысячи против 6170. В какой-то мере это обстоятельство объясняет разницу в расовых отношениях на обоих островах. Атмосфера на Гваделупе более открытая и дружелюбная, чем на Мартинике, где в принципе господствуют такие же феодальные порядки, как во времена рабства, и где патриархальные «беке» еще и сегодня могут выгнать со своих плантаций семью негра, многие поколения предков которого были рабами на этой земле.

Однако было бы ошибкой полагать, что блан-пэи настроены более либерально по отношению к другим расовым и общественным группам, чем «беке». На каждом острове «большие белые» держатся несколько обособленно, как, впрочем, и «малые белые» на островах типа Сен-Бартельми, население которого на 90 процентов европейского происхождения.

Легализованное расовое смешение и для «больших» и для «малых белых» практически исключено (не считая того, что на крупных островах богатые белые мужчины обычно имеют цветных любовниц). Общение между белыми и цветными семьями здесь также исключение, хотя отцы этих семейств охотно встречаются в барах, чтобы распить по «маленькому пуншу».

«Большие белые» на Мартинике совершенно не приемлют расового смешения, даже с плантократией, если она из «другого класса», и прежде всего с «гранд мюлатр», а эти последние считают для себя предосудительным общение с семьями «коричневого среднего класса», выходцы из которого составляют большинство местной интеллигенции: общественные деятели, школьные учителя, адвокаты, врачи и т. д.

Но и менее зажиточные мулаты тоже достаточно гордятся своим европейским происхождением (этот «средний класс» получил значительное развитие на французских островах еще в XVII веке). Как и в других местах Вест-Индии, они тщательно следят за тем, чтобы быть «лучше» часто преобладающего чернокожего пролетариата, еще и сегодня подвергающегося постоянному унижению. И нередко оскорбления эти исходят именно со стороны «среднего класса», состоящего из мулатов[104]. Последние с годами стали даже отрекаться от своего «постыдного» африканского происхождения. Одни из мулатов утверждают, что они происходят от мексиканских ацтеков или перуанских инков, тайными путями попавших на Антилы в первые столетия колонизации. Другие, несмотря на свою явно выраженную африканскую внешность, предпочитают верить в то, что происходят от свободных индейцев карибов, не признаваясь даже самим себе, что их предки прибыли сюда с рабовладельческими судами из Африки. Подобное можно услышать порой даже от учителей, хотя они прекрасно знают историческую литературу, где детально рассказывается об истреблении карибов на Гваделупе и Мартинике, которое проводилось, чтобы освободить пространство для переселенцев из Старого Света.

Сложны и запутанны нити, связывающие местных жителей с Европой, Африкой и Азией. К чернокожему большинству здесь прибавились (особенно в XIX веке) самые различные этнические группы: темнокожие «кули» — дравиды из Южной Индии, индокитайцы и «настоящие» китайцы, итальянцы, испанцы, португальцы с Мадейры и множество всяких авантюристов, представляющих весь набор европейских наций. На французские Антилы одно за другим прибывали забитые переселенцами суда: ведь после отмены рабства срочно требовалось восполнить нехватку в рабочей силе. Некоторые приезжали сюда по собственной инициативе, как, например, левантинские купцы. Вначале они, как коробейники, бродили по окрестным деревням с различными товарами, а через некоторое время, скопив капитал, открывали собственные лавки и становились опасными, а потому и особо ненавистными конкурентами для местных белых и коричневых торговцев этих островов.

На Гваделупе левантинцы живут в основном в городах. Индийцев же на Гваделупе в отличие от Мартиники значительно больше в сельской местности. Правда, и на Мартинике можно найти целые села с индийским населением. В них, как правило, до сих пор сохранились храмы, в которых индусы поклоняются своим божествам. Индийцы живут здесь обособленно, как, впрочем, и те их группы, которые стоят на ступеньку-две выше на общественной лестнице.

И все же Вест-Индия становится ареной необычайного смешения рас именно благодаря свободным отношениям между ними. Здесь повсюду можно встретить людей с самыми различными оттенками кожи. Особенно это касается Гваделупы, которую Ги Лассар в своей диссертации характеризует как «удивительный котел смешения рас». Но характерно это и для Мартиники, где нередко встречаются семьи, предки которых относились к четырем разным расам. «Продукты» этого смешения удивительно хорошо сложены, красивы и очень экспансивны…

Многие утверждают, что самыми «опасными» женщинами являются те, в которых есть хоть капелька индийской крови. Считается, что они более других представительниц этих островов искушены в искусстве любви; они якобы знают тайные способы удержать любимого и часто используют при этом колдовской напиток. Подобно тому как колдуны на британских островах называются обиамэнами, эти креоло-француженки известны как «куимбиозе». Даже искушенные французы, наслушавшись историй о том, как их соотечественники, покидавшие своих любимых на Мартинике, возвращаясь в Европу, умирали в дороге при загадочных обстоятельствах, начинают слепо верить во всемогущество черной магии.

Если попытаться в нескольких словах обрисовать расовую ситуацию на французских Антилах, то упрощенно можно было бы представить ее так: здесь все завидуют всем, находящимся хотя бы на ступеньку выше на классово-расовой лестнице, и в то же время презирают тех, кто стоит ниже. Причем вряд ли можно говорить о настоящей расовой ненависти, речь идет, скорее, о подозрительности, выражающейся, в частности, и в том, что люди, относящиеся к разным расам, часто обвиняют друг друга в расовом фанатизме и всегда предпочитают иметь дело с представителями своих групп.

К сожалению, напряженность подобных расовых отношений не уменьшается, а растет. Раньше квалифицированные рабочие-островитяне считали своими опасными конкурентами французов, прибывших из Франции, — «французов из метрополии», или просто «метрополитанцев». Теперь же их больше беспокоит въезд сюда большого числа «черноногих», как называют здесь французов из Алжира. Причем в связи с этим усилилась но только конкуреция.

Многие их этих переселенцев, имеющих самые различные профессии, решили, что они прибыли в «колонию», и повели себя соответственным образом. А это повлекло за собой серьезные последствия. Ведь местная цветная интеллигенция до этого всегда симпатизировала алжирцам. Так, на стороне алжирского освободительного движения стоял, например, выдающийся писатель, врач-психиатр с Мартиники Франц Фанон, который умер от белокровия 36 лет от роду в день, когда первое издание его книги по проблемам Алжира «Les damnes de la terre» было запрещено в Париже[105]. Это произведение, переведенное на шведский язык в 1962 году под названием «Проклятые Землей», и предшествующая ей книга «За африканскую революцию» здесь так же популярны, как и произведения Эме Сезэра[106] — писателя и мэра Фор-де-Франса. Эме Сезэр вместе с Леопольдом Седаром Сенгором[107] создали понятие «негритюд»[108]. Многие представители прогрессивной интеллигенции Гваделупы и Мартиники мечтают сделать Антилы «новым Алжиром».

Между прочим, именно Сенгор в 1948 году в Париже настоял на том, чтобы колонии Мартиника, Гваделупа, Французская Гвиана и остров Реюньон (в Индийском океане) были превращены в «заморские департаменты» Франции. Однако пока еще жители этих французских «заморских департаментов» фактически не получили полных гражданских прав.

Правда, проведены многие социальные реформы. Отпущены средства на сооружение больниц, школ, полным ходом идет строительство жилых домов и дорог. Но до равенства с департаментами метрополии еще далеко. Так. в частности, во Франции пособие выдается всем многодетным матерям, а в бывших колониях, где не оформленных законом браков значительно больше и где матерям «незаконнорожденных» детей гораздо труднее воспитывать своих питомцев, такие пособия выдаются лишь исключительно замужним женщинам.

На Антилах, в Гвиане и на острове Реюньон продолжает существовать собственная валюта, которая не признается в метрополии. Торговля между этими департаментами и Францией регулируется особыми договорами. Безработица здесь огромна. Например, по данным обследования ЮНЕСКО, опубликованным в 1966 году, в ноябре, декабре и январе 1965/66 года безработными были 45 процентов взрослого населения. К тому же здесь существует еще колониальная эксплуатация местного населения, в том числе и в виде постоянного снижения заработной платы, причем такими способами, которые совершенно немыслимы в самой Франции. Например, крупная пароходная компания «Транзат» владеет монополией на фрахт всего экспорта и импорта Мартиники и Гваделупы. Все приходящие на острова иностранные банановозы зафрахтованы этой компанией.

Эта монополия существует с 1935 года, с того периода, когда французские пароходные компании переживали тяжелый кризис. Вполне возможно, что в то время всякая помощь им и была оправдана. Но кризис давным-давно миновал, а «Транзит» сохранил за собой все привилегии, поэтому компания продолжает диктовать цены. В результате владельцы банановых плантаций на Мартинике и Гваделупе вынуждены платить за транспортировку своих грузов во французские порты значительно больше, чем их коллеги с других островов Карибского моря.

Все это в значительной степени увеличивает общее недовольство на французских Антилах, в связи с чем растет число сторонников независимости или по крайней мере автономии в союзе с Францией.

Иностранец, понимающий обычаи людей, к которым приезжает, — желанный гость на всех Антильских островах. Я особенно почувствовал это на карнавале в Фор-де-Фрапсе, посещение которого было одной из главных целей моей третьей поездки на Антилы.

Пробыв один день в Пуэнт-а-Питре, я отправился прямо на Мартинику. С «Фор Чаллинора» я телеграфировал в контору компании «Транзат» в Фор-де-Франсе и попросил забронировать мне номер в центральной гостинице, которая располагается у парка «Ла Саван». Здесь, в каких-нибудь десяти метрах от Библиотеки Шелыпера, стоит памятник супруге Наполеона Жозефине, уроженке Мартиники, хотя и утверждают, что она в какой-то мере виновата в том, что ее супруг в 1802 году снова разрешил рабовладение, которое Шельшер сорок лет спустя опять упразднил.

К моему удивлению, «Транзат» ответил весьма странно: ««Ка-пест» и «Лидо» переполнены». Но я и не хотел попасть в эти гостиницы, так как они расположены далеко за городом. Я просто взял такси и отправился к парку «Ла Саван» в мою любимую гостиницу «Эроп». Там я получил прекрасную комнату с балконом прямо в парк.

В гостинице «Эроп» есть ресторан прямо под открытым небом и на втором этаже — закрытый ресторан с кондиционированным воздухом специально для американских туристов. Меня это вполне устраивало: посещая нижний ресторан, я мог избежать контакта с типичными долларовыми туристами и не слышать их болтовни. Внизу кроме местных жителей частыми гостями бывают моряки и другие бывалые путешественники, с которыми действительно приятно обменяться впечатлениями. Вокруг парка «Ла Саван» масса и других баров и ресторанов, где можно легко заговорить как с местными жителями, так и с иностранцами, особенно во время карнавала.

За несколько дней до пасхи и начала настоящего карнавала в самом городе и в предместьях царит исключительное оживление, особенно в ресторане «Ла Бананэр», где собираются самые различные люди (за исключением представителей класса эксплуататоров, которые предпочитают «Ла Плантасьон»), чтобы потанцевать, порадоваться жизни и предстоящему карнавалу.

Сразу обращает на себя внимание музыкальное оформление празднеств, в значительной степени отличающееся от типичного для британских Малых Антил. Если там в основном преобладают оркестры «стил-банд», основным инструментом которых служат барабаны, обычно изготовленные из бочек из-под нефти[109], то здесь характерны духовые оркестры. И под крышей из бамбука и пальмовых листьев в «Ла Бапанэре», и под стилизованными сводами «Ла Плантасьон» мужской гаитянский духовой оркестр играет темпераментнейшие меренги, бигуины и крестьянские вальсы, характерные для всех территорий Карибского моря, оказывавшихся под французским влиянием.

Хотя толчея на танцевальных площадках в субботу, накануне пасхи, и огромна, все-таки ее не сравнить с послеобеденным воскресным «виде» в парке «Ла Саван». «Виде» — термин, означающий всеобщее народное сборище. Пасхальное воскресенье — самый подходящий повод для этого. Повсюду па улицах толпы фантастически разодетых людей, машины самых старых марок и богато декорированные повозки, содержимое которых символизирует или продукцию острова, или определенные эпохи и события из его пестрой истории.

Едут «кутузки» с закованными рабами и группы людей, прославляющих своего освободителя Шельшера. Идут женщины в нарядных креольских парадных костюмах с тюрбанами на голове, в шелковых шалях и в украшениях из золота. Некоторые из них одеты вызывающим образом под «гулящих» старых времен, которых здесь называют «дуду», что одновременно означает и «любимая». Я уверен, что самых привлекательных девушек можно встретить именно здесь, на карнавале у Карибского моря.

В это же время совершается церемония назначения королевы праздника. А вечером продолжаются танцы, танцы и снова танцы. Целый день, вечер и половину ночи царит душераздирающий шум от людского говора и танцевальных оркестров. Последние участники карнавала на рассвете бредут домой, чтобы в понедельник, едва отдохнув, быть готовыми к празднованию бурлескных свадеб.

В понедельник толпы детей в странных бумажных масках в фантастических костюмах ходят из дома в дом, где поют и танцуют. По традиции человек, не давший им монетку или что-нибудь другое, навлекает этим несчастье на свой дом. По кафе и барам тоже бродят какие-то напоминающие привидения фигуры, исполняя арии, бигуины или сатирические песни, похожие на калипсо британских Малых Антил. Всякая работа (кроме жизненно необходимой) в этот день прекращается, и разрешаются всевозможные проказы и шалости.

Но вершина празднества все же бурлескные свадьбы, которые происходят в понедельник после полудня. В основном это праздники для детей и молодежи. Мужчины и мальчики переодеваются в женские платья, а женщины наряжаются мужчинами. Как в Фор-де-Франсе, так и в других районах острова повсюду встречаются процессии «оборотней» в самых смешных костюмах. Поздно вечером продолжается бал для всех желающих.

В каждый из дней карнавала праздничный кортеж проходит вдоль улицы Свободы, у «Ла Саван» и следует дальше, к развалинам старинного форта Луизы, а затем возвращается в город. А во вторник можно наблюдать целую процессию дьяволов, несущих на плечах гигантскую фигуру кланяющегося верховного дьявола с огромной головой из папье-маше. Целый полк маленьких дьяволят заполняет улицы; они снуют в толпе зрителей до самого вечера, пока не наступит время, когда все дети обычно ложатся спать, а менее «невинное» поколение опять окунается в вихрь бала, продолжающегося в залах клубов и других общественных заведений.

Не удивительно, что в среду, когда начинается первая неделя великого поста, у многих весьма скучный вид и покрасневшие глаза. Но позор тому, кто не смог выдержать всего. Ведь после трех дней и трех ночей празднества наступает самый интересный момент карнавала. В среду торжественно совершаются похороны карнавала…

На улицах города продолжают бродить толпы «оборотней». Парни в рваной одежде ходят с огромными куклами, которых они поят из бутылок ромом. Некоторые везут этих огромных, сосущих ром «бэби» в детских колясках. Но основная тема среды — черное и белое.

Все участники карнавала должны быть в соответствии с ритуалом одеты в дьявольские черно-белые одеяния, причем, чем они будут глупее и смешнее, тем лучше. Женщины в старых рваных фраках, а мужчины в девичьих корсетах и лифчиках, в длинных кальсонах и в других совершенно невероятных одеждах разъезжают на велосипедах среди пешеходов и оркестров. Негры, взявшись за руки, идут цепочкой, вымазав полголовы мелом, а европейцы половину головы вымазывают сажей.

Один из участников карнавала в этот день символизирует саму Смерть. Он одет в черное трико с нарисованным белым скелетом. Это сам бог Вэвел — символ карнавала. В восемь часов вечера того же дня его чучело — Буа-Буа — официально сжигают в парке «Ла Саван», окруженном «траурной» толпой кричащих в экстазе людей.

На следующий день все улицы, как по мановению волшебной палочки, опустели. Радость и веселье сменились мертвой тишиной. Настал четверг. Но и этот день принес мне удачу, я спокойно купил билет на первый самолет, идущий через Гваделупу на Сен-Бартельми, где меня ожидали новые приключения…

На этот раз я покинул Фор-де-Франс и Мартинику с чувством удовлетворения. Во время одного из карнавальных дней я успел еще раз посетить Сен-Пьер, город, разрушенный во время извержения вулкана Мон-Пеле в 1902 году. Кроме того, в. обществе корреспондента газеты «Франс-Антиль» я исколесил остров вдоль и поперек и пополнил свои впечатления о нем. Мне удалось посмотреть Ла Пажери — руины бывшей богатейшей плантации на юге Мартиники, где родилась императрица Жозефина и где она была окрещена именем Мария Жозефа Розе Ташер де ла Пажери[110]. Там сейчас небольшой музей, среди экспонатов которого есть вещи, принадлежавшие Наполеону. Музей создал нынешний владелец имения — коричневокожий ветеринар и председатель «Инициативного синдиката Мартиники» Робер Розе-Розетт, которому за это злые языки дали прозвище мсье Жозефи.

Через несколько месяцев, возвращаясь с Барбадоса в Европу, я еще раз заглянул по пути на Мартинику. Это был уже мой седьмой приезд сюда. К этому времени я очень устал. Давали себя чувствовать тропики, да к тому же я был буквально переполнен впечатлениями от посещения более чем двадцати различных островов. Поэтому я уже был не способен ни на какие «вылазки» на Мартинике.

И все же, когда я ступил на борт парохода, на котором должен был вернуться в Европу, меня охватила грусть. Хотя этот яркий, своеобразный остров с пестрым населением изучать гораздо труднее, чем любой из британских островов, но это дает бесконечно много. Причудливая комбинация из французской и афро-карибской культуры с отдельными элементами, внесенными из Леванта, Индии и Восточной Азии, создает такое огромное впечатление, что, вероятно, совсем не обязательно иностранцу оставлять на Мартинике свою куимбиозе, чтобы навечно сохранить любовь к этому острову.

Дома я часто и с удовольствием достаю пластинку с записями народных песен в исполнении «фольклорной группы» этого острова. Кроме карнавальных песен я охотнее всего слушаю «Адье, Фулар» — традиционную песнь расставания, исполняемую обычно при отплытии в Гавр больших океанских судов с сотнями эмигрантов из Фор-де-Франса, большинство из которых никогда уже не увидит своей маленькой родины у Карибского моря.

Путь домой был приятным. Мои спутники, имеющие самые　 разнообразные оттенки кожи, оказались и на этот раз очень приятными людьми. Один из них был высокопоставленный чиновник из префектуры Бас-Тера на Гваделупе, который прекрасно знал обстоятельства «дела Муля» и хорошо представлял запутанную политическую ситуацию на Сен-Бартельми. Но наиболее интересным было нечто иное.

В первые дни, как и обычно, мы наблюдали огромное количество летучих рыб. Мне казалось, что можно до бесконечности стоять на палубе, наблюдая, как эти маленькие живые самолетики испуганно бросаются в разные стороны, как только судно врезается в их стаю. В бинокль можно рассмотреть их движения более детально, в то время как эти маленькие самолетики опускаются на гребни волн. Хорошо видны и их трепещущие, переливающиеся перламутром «крылья». Да, у четырехкрылых летучих рыб — «бипланов» — грудной и хвостовой плавники развиты в летающие органы. Полет «монопланов» значительно менее сложен. Они просто выпрыгивают из воды и скользят по поверхности; правда, если есть ветер, то они могут удержаться в воздухе более длительное время.

«Бипланы» начинают развивать скорость еще в воде. При этом большая часть их тела находится над поверхностью воды и грудные плавники уже расправлены. А хвостовые плавники еще сложены, хотя рыба в этот период очень быстро бьет хвостом по воде, чтобы увеличить скорость. Когда засняли этот этап движения рыбы на пленку, то выяснилось, что она отбивает хвостовым плавником не менее 50–70 ударов в минуту.

Таким образом, летучая рыба увеличивает скорость на поверхности воды, как настоящий маленький гидроплан. Развивая свою максимальную скорость — 50–55 километров в час — она поднимается и расправляет хвостовые плавники, начинающие выполнять функцию крыльев. Вся эта процедура занимает не более одной секунды. Оказавшись над водой, четырехкрылая летучая рыба способна пролететь в один прием свыше 300 метров, хотя обычно она делает не более нескольких десятков метров. Но она может продолжить свой полет, если на короткий срок снова опустится на поверхность воды. Четырехкрылые летучие рыбы в противоположность двукрылым могут, находясь в воздухе, обходить суда и другие препятствия.

Всю свою жизнь летучие рыбы живут в открытом море, они мечут икру в плавающий повсюду фукус и благодаря способности к полету имеют больше возможностей, чем многие другие рыбы, избежать встречи с золотой макрелью или другими хищниками.

Встреча с летучими рыбами не была для меня неожиданностью. Но вечером, когда мы проходили Азорские острова между Флориш и Корву, я увидел нечто произведшее на меня гораздо большее впечатление, чем все, с чем я сталкивался за время путешествия. Море вокруг нас в течение нескольких часов было буквально заполнено армадой «португальских военных корабликов», хотя и не под командованием профессора Салазара или кого-нибудь из его помощников. Это были плавающие физалии, получившие свое забавное название из-за необычайного сходства с португальскими галерами прежних времен.

Вода была достаточно чистой и прозрачной, и в глубине можно было различить фигуры, похожие на привидения. Некоторые из них напоминали медуз, другие — сальп, третьи были совсем непонятной формы. Длина их достигала двадцати сантиметров.

Несколько часов вокруг нас было бесконечное скопище физалий. Лишь к сумеркам стало уменьшаться число этих, похожих на пилотки военных моряков «гребней», отливающих пурпурным, голубым и фиолетовым оттенками.

Эти физалии относятся к самым страшным морским животным. Когда они подходят к берегу у фешенебельных пляжей Майами или Нассо, к Барбадосу или другим вест-индским островам, все купающиеся устремляются в специальные бассейны, устроенные при туристских гостиницах. Ведь избежать этих «военных корабликов» не так легко, как обжигающих медуз, что водятся у наших европейских берегов. «Обжигающий» яд метровых щупалец физалии настолько силен, что люди, страдающие аллергией, могут получить настоящий шок, иногда даже со смертельным исходом.

С биологической точки зрения «португальский военный кораблик» особенно интересен устройством своего плавательного пузыря, или колокола, и способом передвижения. Я позволю себе привести здесь выдержки из моей книги «Опасные животные и животные, которых нет», посвященные как раз физалиям.

«Гребень расположен не вдоль удлиненной стороны плавучего колокола, а поперек. В результате этой асимметрии «военный кораблик» движется не по направлению ветра. При ветре он плывет вперед или правой или левой своей стороной в зависимости от того, «правая» это физалия или «левая».

А это в свою очередь зависит, по утверждению английского исследователя фауны моря А. X. Вудкука, от места рождения физалии и от ее приспособленности к аэрогидродинамическим условиям периода пассатов, которые к северу от экватора дуют с северо-востока, а к югу от него — с юго-востока.

Когда дует ветер, пена, фукус и другой плавучий материал обычно собираются в длинные гряды. Эти гряды располагаются параллельно направлению ветра, и само возникновение их связано со структурой ветра. Ведь то, что мы называем ветром, не является в действительности единой воздушной массой, движущейся в одном направлении. Это, скорее, система парных вихревых потоков, в которых каждый отдельный поток можно сравнить со стремительной воздушной спиралью. В каждой такой паре один виток движется в направлении движения солнца, а другой — в противоположном направлении. Под влиянием вращения Земли последний в северном полушарии больше, в то время как в южном полушарии — наоборот. Однако в обоих случаях больший виток всегда находится к западу от меньшего.

Подобные потоки образуются и в воде, являясь зеркальным отражением воздушных, причем под влиянием пассатов северного полушария водяные спирали, вращающиеся в одном направлении с солнцем, будут больше, а в пассатном поясе южного полушария — наоборот.

Между этими двумя водяными струями вода как бы «закипает», устремляясь влево и вправо — наискосок от направления воздушных потоков. И между двумя разнонаправленными парами витков, где встречаются спирали воды, «поток» устремляется вниз, причем все плавающее на поверхности в связи с этим собирается в характерные плавучие гряды.

И если бы физалии «парусники» (к ним относятся и «португальские военные кораблики», и другие не опасные меньшие по размеру их родственники) были бы симметрично сложены, они неминуемо оказались бы в такой же плавучей гряде. Именно поэтому они асимметричны; это дает им возможность плыть перпендикулярно плавучим грядам и тем самым избегать опасных зон и в то же время питаться планктоном в «бурлящей» воде между этими грядами.

Однако, по мнению Вудкука, степень этой возможности зависит от того, в каком направлении они развернуты. Он рассчитал, что «правые португальские военные кораблики» в северном полушарии движутся под углом 30 градусов к западу от направления ветра и плавучих гряд. Тем самым они значительно больше времени находятся между этими грядами, чем «левые португальские кораблики», которые передвигаются под углом 45 градусов по отношению к направлению ветра, причем более плотными грядами, из-за чего они рискуют запутаться в фукусе.

В южном полушарии все происходит, естественно, наоборот, и Вудкук считает, что из-за этого по закону естественного отбора «военные кораблики» северного полушария чаще «правые», в то время как их «родственники» в южном полушарии наследуют преимущественно противоположные качества.

По мнению Вудкука и ряда других исследователей, это в высшей степени удивительный пример влияния природной среды на животный мир. Но не все придерживаются подобного мнения. Однако одно совершенно очевидно: «правые» и «левые» «португальские военные кораблики» по естественным законам вынуждены плыть в противоположных направлениях, и поэтому не удивительно, что, находясь в одной и той же «армаде», они совершенно одинаково несимметричны.

Следует также отметить, что эти ужасные «медузы» живут сообществами, где существует весьма четкое разделение труда и вместе с тем проявляется совместная деятельность на общее благо. Одни из них обладают щупальцами для добывания пищи, которой они обеспечивают все сообщество, другие пережевывают пищу, состоящую из планктона или мелкой рыбы, третьи обеспечивают размножение, четвертые — порядок передвижения.

А вот образ жизни коллеги «португальского военного кораблика» — хандрофы (Vevella), которая во взрослом состоянии достигает не более нескольких сантиметров и которая тоже имеет гребень, совсем иной. По данным современной науки, она является индивидом-одиночкой, имеет рот, щупальца и половые органы. И как бы она ни была похожа на «маленький португальский военный кораблик», она все же относится к ближайшим родственникам физалии.

У хандрофы больше врагов, чем у «португальского военного кораблика», на который решаются нападать лишь некоторые морские черепахи. А вместе с хандрофами водится питающаяся ими и янтина (Janthina), которая постепенно обгрызает их нижнюю часть, пока не остаются лишь плавучая пластинка и гребень.

Иногда эти янтины передвигаются огромными массами. Об этом совсем недавно рассказывал профессор В. Е. Анкель из Франкфурта-на-Майне в журнале «Природа и музей». По пути из Европы на судне «Ксарифа» у Азорских островов он увидел множество темных комочков, которые в отличие от морской пены были неподвижны. Это была гигантская флотилия янтин.

Анкель рассказывает, что передней ногой, конец которой по форме напоминает глубокую ложку, янтина захватывает с поверхности воздушный пузырь и в воде обволакивает его клейкой слизью. Первый такой баллончик янтина делает, еще будучи личинкой, затем она пристраивает к нему другой, третий и так далее. Причем по мере роста ее ноги баллончики увеличиваются. Таким образом, возникают большие плоты, к дну которых самки прикрепляют капсулы с яйцами.

Как это яйцо оплодотворяется, еще не известно. Выяснено лишь то, что на протяжении жизни янтина сначала выступает как самец, а позднее становится самкой. Но у этих янтин нет органов спаривания, и, хотя известно, что сперматозоиды самцов имеют форму комочка с длинным хвостом, свидетельствующим о способности к самостоятельному передвижению в воде, еще не ясно, как они находят дорогу к флотам самок.

Изучить этот вопрос более детально Анкель не смог, поскольку на этот раз флотилия янтин состояла из очень молодых экземпляров. Не нашел он на этот раз и парусников. Но зато ему встретилось огромное количество их ближайших родственников — манет из рода Porpita без паруса на мантии. И он выяснил, что на этих манетах живут янтины и бесчисленное множество причудливых по форме летучих улиток, носящих название Claucus. Последние достигают трех сантиметров в длину и также относятся к «плейстону», то есть к плавучим организмам морской поверхности.

Подобно тому как микрофауна водных глубин имеет общее название «планктон», для микроорганизмов, населяющих морскую поверхность, также существует специальный термин. Представители этого класса живут либо на самой поверхности, либо наполовину погружены в воду. Именно они-то и называются плейстоном в отличие от гипонейстонов, обитающих под верхним слоем воды, и эпинейстонов, живущих немного ниже.

Кроме того, есть группа организмов, которая, по данным П. М. Дэвида, приведенным в книге «Надводная фауна океана» (1965), не получила еще специального наименования. Речь идет об организмах, поселяющихся на плавающих щепках и других плавучих предметах. Их довольно скоро начинают обволакивать гидроиды, морские анемоны, длинношейки (удивительные, крепко присасывающиеся ракообразные животные, которые явились родоначальниками казарок черных) и другие «животные-растения». К ним, кроме того, часто присоединяются черви, рыбы и крабы.

Эти сведения имеют не только научный, но и практический интерес. Японские рыбаки уже давно заметили, рассказывает Дэвид, что крупные рыбы в мировых океанах часто скопляются у различных плавающих предметов, поэтому для приманки рыбы в Японии начали изготовлять даже специальные плоты.

Самые маленькие из организмов, живущих на морской поверхности, — эпинейстоны. К этому классу фактически относят лишь некоторых клопов, в том числе весь род Halobates, близкий длинноногим водомеркам пресной воды. Как правило, эти морские клопы питаются трупами плавающих животных, но некоторые их виды вылавливают и мелких ракообразных. Они откладывают свои яйца на плавающих предметах, таких, как саргасовы водоросли, птичьи крылья, выеденные парусники и даже нефтяные капли. Подобно их родичам, обитающим в пресной воде, живут они преимущественно большими колониями. Их часто встречали и в тропических водах.

В то же время тщетными окажутся попытки отыскать на поверхности моря экземпляры «бумажных корабликов» (Argounaula) и «жемчужных корабликов» (Nautilus) — двух каракатиц, последняя из которых — моллюск, являющийся единственным представителем подкласса четырехжаберных. «Жемчужные кораблики», правда, иногда появляются па поверхности, но в принципе их следует рассматривать скорее как «подводные лодки», поскольку они живут под водой, на глубине до 500 метров. Между прочим, в Атлантическом океане они не встречаются, а обитают лишь в юго-восточной части Тихого океана и в фарватерах у Индонезии. «Бумажные кораблики» Атлантического океана и Средиземного моря также редко поднимаются на поверхность.

Утверждают, что в былые времена в спокойную погоду они имели обыкновение подниматься на поверхность. Там они сидели на своей скорлупе, как на судне. Вытянув в воздух две из своих конечностей, предназначенных для ловли пищи, они использовали их как парус, а остальными шестью «руками» они управляли своим корабликом.

Ученые обычно описывают эти «бумажные кораблики» именно в подобной романтической ситуации, а поэты, и среди них Байрон, даже воспевали их. В его версии о пресловутом восстании на «Баунти», в которой, как принято исстари, эта каракатица называется Наутилусом, есть следующие строки[111].

Возникновение этого мифа относится еще к эпохе Аристотеля. Плиний записал его в своей девятой книге Естественной истории, а Линней окрестил «бумажные кораблики» аргонавтами, вспоминая о героях греческой мифологий, приплывших на быстроходном Арго в Колхиду за золотым руном.

Действительность не столь романтична, хотя и интересна. Достигающая двух дециметров длины раковина «бумажного кораблика» в противоположность похожей на аммонит раковине «жемчужного кораблика» не является его жилищем, а сооружена из выделений обеих плоских «рук» и используется как место хранения яиц, то есть речь идет о своего рода «яйцекоконе». Интересно также, что аргонавт охотно «бесплатно катается» на внешней стороне некоторых видов манет. Но аргонавтам не делает чести путешествовать подобным образом, особенно если речь идет не о головоногих моллюсках, а о героях греческой мифологии.

Однако несправедливо было бы представлять изучение фауны морской поверхности лишь в качестве предмета мифологии и повода для биологических курьезов. Дэвид утверждает, что «внешний пласт моря содержит множество яиц и личинок рыб и бесхребетных животных, а они в свою очередь состоят из многообразных различных форм, которые редко или никогда не встречаются в других пластах. Программа исследования экосистемы поверхности (взаимосвязи между различными организмами внешнего пласта моря. — Б.Ш.) может дать результаты, интересные как с экономической, так и зоологической точки зрения».

Японцы, занимающиеся сейчас рыболовством почти во всех морях мира, вышли на первое место в исследовании этих проблем. Они надеются открыть в океанах богатые рыбой зоны, еще никем ранее не эксплуатировавшиеся. Когда «Матуба» проходила через бесчисленные флотилии «португальских военных корабликов», мы видели в сумерках силуэты рыбацких судов, судя по всему, принадлежавших японцам. И конечно же, они были там не случайно.

Одновременно эти рыбацкие суда навели меня на грустные размышления о жестокой конкуренции, жертвой которой стали рыбаки многих островов Вест-Индии, включая Барбадос и бывшую шведскую колонию Сен-Бартельми. А недавно японские промысловики обосновались и на нидерландской части острова Сен-Мартен. Правда, благодаря японцам теперь можно свободно купить рыбу даже на таких островах, как Гваделупа, где в селениях особенно остро ощущается недостаток протеина. Но трагично то, что новые иностранцы прибыли сюда отнюдь не с добрыми намерениями, а лишь для того, чтобы присоединиться к своим предшественникам, которые, нещадно эксплуатируя и без того во многих местах скромные ресурсы островного мира Антил, почти полностью их исчерпали.

Даже на «забытых островах» часто можно обнаружить следы этих новых эксплуататоров. На верандах гостиниц и в других местах часто развешаны гигантские синие стеклянные шары, обтянутые сеткой. Это сохнущие на берегу поплавки устройств, с помощью которых японцы со свойственным им усердием вылавливают все, что им нужно, начиная от тунца и кончая любыми другими дарами моря. А ведь вест-индцы сами давно уже могли бы пользоваться природными ресурсами, если бы обладали достаточными знаниями и возможностями.