В 1883 году на 11-й выставке Товарищества передвижников Иван Крамской выставил женский портрет под названием «Неизвестная». Картина вызвала сенсацию. Брюнетка лет двадцати-тридцати в двухместном открытом экипаже на Аничкову мосту. Шляпа «Франциск», отделанная белыми легкими перьями, «шведские» перчатки тончайшей кожи, пальто «Скобелев», украшенное собольим мехом и синими атласными лентами, муфта, золотой браслет. «Кокотка в коляске» — назвал работу Крамского самый авторитетный тогда критик Василий Стасов. Картина вызвала сенсацию не только из-за своих художественных достоинств. Русские зрители обрели один из важнейших символов двух последних царствований — дама полусвета как предмет демонстративного потребления. Кокотка — часть аристократического ландшафта общества, неуклонно движущегося к краху.

В начале XX века казалось, императорская Россия будет существовать вечно. 47-летний Владимир Ленин в январе 1917 года говорил молодым швейцарским социал-демократам: «Революция, конечно, произойдет, но не на глазах моего поколения». И вдруг все рассыпалось мгновенно и, как оказалось, окончательно.

Один из признаков угасания старого режима — ослабление воли правящей элиты. Серебряный век стал для России временем нерешительных мужчин и роковых женщин.

Предки тех, кто правил Россией в начале XX века — петровские гвардейские сержанты, вожаки гвардейских переворотов, боевые офицеры, входившие с боями в Берлин, Варшаву и Париж. Они завоевывали свое положение в обществе храбростью, умом, коварством, талантом.

Вплоть до воцарения Николая I интеллектуальная элита — интегральная часть властной. Среди тех, кто прошел войну с Наполеоном, были не только Скалозуб и Анатоль Кура-гин, но и Андрей Болконский, Пьер Безухов, Александр Чацкий. Поражение декабристов задало другой тренд. Ставка на послушных отталкивала ярких людей от власти.

Печориных вытесняют Максимы Максимычи. Отец и сын Турбины в толстовских «Двух гусарах» — прекрасная модель начавшегося «старения», деградации имперской элиты. Да и Алексей Вронский и Стива Облонский несравнимы с Долоховым, Денисовым, да даже с Николаем Ростовым из «Войны и мира».

Светский петербуржец начала царствования Александра II, согласно Ивану Панаеву, рассуждает так: «Я живу как все порядочные люди: у меня мебели Гамбса, ковер на лестнице, лакей в штиблетах и в гербовой ливрее, банан за диваном, английские кипсеки[1] на столе и проч. Петербург удовлетворяет меня совершенно: в нем итальянская опера, отличный балет, французский театр (в русский театр я не хожу и русских книг не читаю), дамы с камелиями, которые при встрече со мною, улыбаются и дружески кивают мне головою. Я на ты со всеми порядочными людьми в Петербурге: об остальных я мало забочусь. Я счастлив. Чего же мне больше?.. Людей, так думающих, такого рода счастливцев, в Петербурге множество».

Попытки понять и найти пути, как обустроить Россию, теперь дело интеллигенции, которой пути наверх, в правящие сферы, заказан. Ее поневоле загоняют в оппозицию. Харизматики из интеллигенции могли только ненавидеть власть, бороться с ней. Никаких политических перспектив внутри системы не имели и предприниматели, пролетарии, крестьяне. Настроения, ведшие к революции, бунту, не имели выхода, кроме страшного насилия, которое и завершило Серебряный век.

Мудрый монархист Василий Розанов напишет об идоле оппозиционной интеллигенции Николае Чернышевском: «Конечно, не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства — было преступлением, граничащим со злодеянием. С самого Петра (1-го) мы не наблюдаем еще натуры, у которой каждый час бы дышал, каждая минута жила, и каждый шаг обвеян "заботой об отечестве"… Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий, где найти "энергий" и "работников", государственный механизм не воспользовался этой "паровой машиной" или, вернее, "электрическим двигателем" — непостижимо. Это — Дизраэли, которого так и не допустили бы пойти дальше "романиста", или Бисмарк, которого за дуэли со студентами обрекли бы на всю жизнь "драться на рапирах" и "запретили куда-нибудь принимать на службу". Черт знает что: рок, судьба, и не столько его, сколько России».

Правящий класс перестал быть хищным и модным. Поместное дворянство — Гаев, Иванов, дядя Ваня, герои Алексея Толстого и Ивана Бунина — лишены воли не то что к власти — к жизни. Это мужчины, остающиеся детьми и в старости.

«Большой свет» начала XX века — несколько сотен людей, определяющих политический курс страны. Конечно, есть политические партии, Дума, Совет министров, владельцы огромных имений, шахт и заводов, известные всей стране писатели, профессура, публицисты. Есть митрополиты и епископы. Царю служат тысячи офицеров, столичных и провинциальных чиновников. Ну и, наконец, многомиллионный простой народ — крестьяне, рабочие, ремесленники, лавочники…

Но правила, по которым живут эти миллионы людей, определяют не законодательные учреждения.

Со времен Анны Карениной немногое изменилось: «Петербургский высший круг, собственно, один; все знают друг друга, даже ездят друг к другу. Но в этом большом круге есть свои подразделения. Анна Аркадьевна Каренина имела друзей и тесные связи в трех различных кругах. Один крут был служебный, официальный круг ее мужа, состоявший из его сослуживцев и подчиненных, самым разнообразным и прихотливым образом связанных и разъединенных в общественных условиях. Другой близкий Анне кружок — это был тот, через который Алексей Александрович сделал свою карьеру. Это был кружок старых, некрасивых, добродетельных и набожных женщин и умных, ученых, честолюбивых мужчин. Третий крут, наконец, где она имела связи, был собственно свет, — свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же».

На государя влияют только те, кто входит в замкнутое общество, связанное родственными и служебными отношениями. Великие князья, титулованное дворянство, выпускники Пажеского корпуса, Императорского лицея, Училища правоведения и Николаевского кавалерийского училища. После императорской четы главное место в светской иерархии занимают вдовствующая императрица и «малые дворы». У каждого «малого двора» — городская и загородная резиденции, полное государственное содержание.

«Высший свет» формально состоял из лиц, имевших право на представление императорам. В него входили военные и гражданские чины первых четырех классов; полковники, командующие отдельными гвардейскими частями; супруги, вдовы и дочери особ первых четырех классов; супруги лиц, состоящих в звании камергеров и камер-юнкеров; супруги церемониймейстеров; дамы, бывшие фрейлинами, «каких бы чинов мужья их ни были, когда получат на это, по особым их просьбам, разрешение»; супруги флигель-адъютантов и адъютантов их императорских высочеств; супруги полковников лейб-гвардии; супруги и дочери губернских предводителей дворянства, приезжающие в Петербург, «хотя бы мужья и отцы их были чином ниже IV класса, ибо они, состоя в означенном звании, пользуются сим чином зауряд»; супруги и дочери губернских предводителей дворянства, приезжающие в Петербург.

Этих людей мало, вместе с семьями — 3–4 тысячи человек, доли процента населения столицы. Но именно и почти только из этого круга выходят командиры гвардейских полков, военачальники, министры, директора императорских театров, сенаторы, члены Государственного совета.

Политические убеждения, профессиональные качества в среде гвардейского офицерства — основы «Большого света» — не были релевантны. Важнее — подчинение неписаным законам.

Те, кто правил Россией, конечно, посещали храмы в двунадесятые праздники, исповедовались, венчались, отпевали, крестили, но к религии, как правило, относились чисто формально, о Вечном не думали, со святыми отцами за одним столом не сидели, любителей святоотеческой литературы считали юродивыми.

Читали отца и сына Дюма, Конан Дойля, Уилки Коллинза, Брэма Стокера, детективы Гастона Леру, юмористические рассказы Аверченко и Теффи. Чехов или Блок никогда не бывали в Зимнем дворце у царя и не жалели об этом. В полковых собраниях кавалергардов или преобра-женцев слыхом не слыхивали не только об Ахматовой или Маяковском, но даже о Леониде Андрееве и Иване Бунине.

Чуть лучше российская верхушка разбиралась в музыке и изобразительном искусстве. Многие музицировали сами.

Но симфониям и сонатам предпочитали романсы: Варя Панина, Надежда Плевицкая, Анастасия Вяльцева.

Иметь небольшую коллекцию картин или акварелей считалось обязательным для каждого «приличного» дома. Позволить себе покупку работ знаменитостей первого ряда — Ильи Репина, Валентина Серова, Константина Маковского — могли не многие. А вот акварели Альберта Бенуа, живопись второстепенных передвижников (какого-нибудь Ефима Волкова, Николая Богданова-Бельского или Клавдия Лебедева, например), пейзажик моднейшего Юлия Клевера купить было под силу любому состоятельному человеку.

Круг интересов сводился к военному делу, охоте, лошадям и верховой езде, балету, карьерным перспективам, бильярду, картам, новостям о предполагаемых и состоявшихся назначениях на гражданские и военные должности.

Обязательным считалось демонстративное потребление, когда товары, услуги, развлечения выбирались не из необходимости, а из соображений статуса.

Ездить в рестораны можно было только в первоклассные. Таковыми считались: «Кюба» на Морской, «Эрнест» на Каменноостровском, «Медведь» на Конюшенной, два «Донона», один на Мойке, а другой у Николаевского моста, и «Контан» на Мойке. Позволялось заходить во гостиницу «Франция» и к Пивато на Большой Морской и в «Вену» на улице Гоголя, но уже только для еды, а не для престижа.

Стремились вступить в Яхт-клуб, Новый клуб, Английский и Сельскохозяйственный. Воспоминания «Из затонувшего мира» баронессы Марии Клейнмихель: «Яхт-клуб — какое волшебное слово! Сколько людей, проходивших по Морской, бросали завистливые взгляды на эту святыню, на этот предмет их заветных желаний. Вспоминаю я и поныне, как члены Яхт-клуба сидели у окна и с важным видом превосходства и сознания собственного достоинства часами наблюдали за движением на Морской. Юноша, бывший перед баллотировкой скромным, застенчивым, немедля после избрания его в члены становился высокомерным и полным самомнения человеком. Он говорил о своем клубе, как о Сенате или Государственном совете, и когда в его присутствии говорили о политике — он в самых сложных даже для государственных умов вопросах важно произносил: "В Яхт-клубе говорят… в Яхт-клубе находят… в Яхт-клубе решили…"»

Подарки прекрасным дамам покупают у Фаберже и Болина; часы — у Лонжина и Бурэ; вино, сыр и устрицы — у Елисеева; цветы — у Эйлерса, меха — у Мертенса; шоколад — у Жоржа Бормана; пирожные — в кондитерских «Верен» и «Рабон», пиво — у «Лейнера», на углу Невского и Мойки. Мебель заказывают Мельцеру или Свирскому.

Форму шьют у Норденштрема и Доронина, фуражки, портупею, ремни заказывают у Фокина, шитье — в золотошвейной мастерской Залемана. Сюртуки, фраки, пиджачные пары, пальто — ателье Иды Лидваль.

Светские люди непременно ходят на балет в Мариинском и на французские спектакли в Михайловском.

Эти театры, как писал, драматург Петр Гнедич, «блистали самыми ценными бриллиантами, самыми изумительными кораллами, самыми напудренными плечами и благоухали самыми редкими духами», их публика — гвардейские офицеры, чиновники, двор.

Балеты давались в Мариинском театре два раза в неделю — по средам и воскресеньям.

Гастролерш-итальянок Эмму Бессонэ, Вирджинию Цукки и Карлотту Брианца в 1890-е из прима-балерин вытесняют выпускницы Театрального училища — Матильда Кшесинская и Ольга Преображенская. Дебютируют Анна Павлова, Вера Трефилова, Тамара Карсавина. Посещение балета — ритуал. Люди света сидели в ложах бенуара (у каждого гвардейского полка своя), или в партере не дальше 5-го ряда. Во время антракта балетоманы никогда не оставались в зрительном зале, наиболее важные и влиятельные персоны шли курить в кабинет полицмейстера, это тоже было одной из установившихся традиций.

Приличный гвардейский офицер не торгуется, нанимая извозчика. Он не спрашивает «сколько», а молча достает кошелек и, не глядя, сует извозчику в руку деньги. На оскорбление — отвечает мгновенно. Дворянина вызывает на дуэль, простолюдина бьет смертным боем. Именно поэтому светский человек избегает мест, где может столкнуться с человеком несветским. Не ходит в рестораны второго разряда, гуляет только по приличным улицам — Большой и Малой Морской, Французской, Английской, Адмиралтейской, Дворцовой набережным, по Островам.

«Кирасир его величества не боятся вин количества» — гвардеец вне службы часто навеселе, но никогда не пьян.

«В гвардии служить — только проживаться». Требовалось за свой счет покупать амуницию, коня, поддерживать «гвардейский» стиль жизни. У офицера должно было быть по несколько комплектов зимней и летней парадной формы (кирасы, палаши, медные каски), походной формы, дворцовой формы (замшевые лосины, ботфорты) и, наконец, формы бальной. К этому следует прибавить николаевскую шинель с пелериной и бобровым воротником.

В кавалерийских полках к расходам по обмундированию присоединялись затраты на приобретение верховых лошадей. В гвардейской кавалерии каждый офицер, выходя в полк, должен был представить двух собственных коней, соответствующих требованиям строевой службы.

Нарушение писаных и неписаных законов карается изгнанием из круга. В гвардии старший полковник, доложив командиру полка, мог предложить офицеру подать рапорт о переводе в любой армейский полк, по желанию, и с самой приятной стоянкой. Устраивалось это через Главный штаб, где у всех полков были свои люди. Любовные отношения в браке или вне брака занимали в этом великосветском кодексе чести важнейшее положение.

Термин «демонстративное потребление» придумал знаменитый американский социолог Торстейн Бунд Веблен в конце 1880-х годов. Он обозначает потребительское поведение, направленное не на приобретение необходимых или полезных товаров и услуг, а на траты, обозначающие статус субъекта. Условно говоря не «лексус» или «ауди», а «порш» или «бентли». Важнейшей частью этого гедонистического потребления напоказ становится спутница, подружка, сексуальная партнерша.

Гвардейскому офицеру нельзя жениться, не покинув полк, ни на крестьянке, ни на мещанке, ни даже на богатой купеческой дочке, а только на хорошего дворянского рода девушке или вдове. Прежде, нежели разрешить товарищу вступить в законный брак, общество офицеров полка и «полковые дамы» (жены офицеров) наводили справки, как о самой невесте, так и о ее родне.

Брак с человеком «не своего крута» приводил к его изгнанию из света. Князь Никита Всеволожский, ротмистр лейб-гвардии Конного полка, вышел в отставку, чтобы стать законным мужем самой знаменитой драматической актрисы своего времени Марии Савиной. Ротмистр того же полка Василий Бискупский — чтобы узаконить свои отношения с Анастасией Вяльцевой. Любимый министр Александра III Сергей Витте получил у него разрешение на брак с разведенной крещеной еврейкой Матильдой Лисаневич (урожденной Нурок), но предупредил, что при дворе ее никогда принимать не будут.

Между тем и законные браки заключались в те времена, когда жених уже достигал материальной самостоятельности — то есть, как правило, ему было не меньше 35–40 лет. До этого молодые люди довольствовались подружками, отношения с которыми не были официальными. Походы в бордели, связи с горничными или белошвейками — вещь обыкновенная, но появляться с такого рода девушками в обществе себе подобных считалось ниже нормы, как ходить в трактир или напиваться пьяным.

Русский «праздный класс» признавал престижными прежде всего связи с актрисами, особенно балеринами. Это давняя традиция.

В Большой, а потом в Мариинский театр балетоманы ходили не только за эстетическими, но и за эротическими впечатлениями. Как писал в своих воспоминаниях директор императорских театров Владимир Теляковский: «У настоящего балетомана влечение к балету было основано, главным образом, не столько на любви к хореографическому искусству, сколько на настоящей, неподдельной любви к очаровательным молодым исполнительницам танцев. Это были не просто любители — это были своего рода поэты, глубокие знатоки слабого пола и особые его ценители — как на сцене, так и вне ее. Когда поднимался занавес, все балетоманы, как по мановению волшебного жезла, наводили самые разнообразные оптические инструменты на сцену, и, когда попадали в точку — в сердце своей любви, на лицах их, несмотря на зрительный инструмент, можно было ясно заметить улыбку.

Со сцены ответ. Устанавливался общий любовный ток между сценой и балетоманами, и ток этот, то ослабевая, то вновь напрягаясь, продолжался во время всего действия — прерываясь временами дружными аплодисментами. Тут были и люди императорской свиты, и придворные, и генералы, вплоть до полных чином и физически, и золотая молодежь, и директора департаментов, и бывшие губернаторы и генерал-губернаторы, и отставные генералы и адмиралы, и люди финансового мира, и бывшие и настоящие рантье, редакторы и сотрудники газет, и учащаяся молодежь, и, наконец, такие профессии и происхождение которых невозможно было определить по полному отсутствию данных. Через лазейку балетоманства обделывались крупные дела. Так, например, один из балетоманов В. получил заказ на поставку железных частей для Троицкого моста в Петербурге через даму сердца другого балетомана, имевшего влияние на сдачу этой поставки. Мало того, что получил, но с самыми минимальными затратами (корзиной цветов он отблагодарил балетную артистку) он нажил десятки тысяч!»

Генерал-губернатор Михаил Милорадович проспал начало восстания декабристов в объятьях своей наложницы балерины Екатерины Телешовой. Жившего с балериной Авдотьей Истоминой ротмистра кавалергардов Василия Шереметева убил на дуэли Александр Завадовский, с которым Истомина изменила Шереметеву.

Николай I «опекал» вначале Софью Дранше, потом Наталью Аполлонскую. Великий князь Константин Николаевич 22 года прожил с балериной Анной Кузнецовой, у них было пять детей. Его родной брат — Николай Николаевич старший — тридцать лет жил с Екатериной Числовой, — тоже пятеро совместных детей. Дмитрий Константинович жил и даже тайно обручился с балериной Антониной Не-стеровской (официальный брак — в эмиграции).

Матильда Феликсовна Кшесинская сменила наследника престола, будущего Николая II, вначале на великого князя Сергея Михайловича, потом на великого князя Андрея Владимировича.

Великий князь Борис Владимирович жил с Зинаидой Рашевской.

Поклонниками Тамары Карсавиной были генерал-адъютант Карл Густав Маннергейм, лейб-медик Николая II Сергей Боткин. Она венчалась с банкиром Антоном Мухиным, но ушла от него к английскому дипломату Генри Брюсу.

Балерина Мариинского театра Надежда Валеркина, содержанка генерала от инфантерии Петра Дурново, называла себя «крестной матерью» молодых балерин и сводила балетоманов со своими коллегами, только вышедшими из Театрального училища.

Покровитель Анны Павловой — барон Виктор Дандре — гласный городской думы знаменитый взяточник — специалист по распределению крупных тендеров: Троицкий мост, мост Петра Великого, строительство петербургского трамвая. Именно он снял для Анны Павловой ту мастерскую на Михайловской площади, где висит сейчас ее мемориальная доска.

Любовь Егорова состояла в связи с флигель-адъютантом великого князя Николая Михайловича, полковником гвардии князем Сергеем Трубецким, за которого вышла замуж уже в эмиграции.

Успехом пользовались и драматические актрисы. Великий князь Николай Николаевич (Младший) открыто жил с инженю Александрийского театра Марией Потоцкой, Алексей Александрович — с актрисой Михайловского театра Элизой Балеттой. Мария Савина, после развода с князем Всеволожским стала жить с Анатолем Молчановым одним из директоров Русского общества пароходства и торговли (в конце концов они венчались).

Великий князь Николай Константинович ради своей пассии цирковой актрисы Фанни Лир пошел на уголовное преступление, лишился статуса и был навсегда выслан из Петербурга.

Сенсацией стала связь одной из самых красивых французских куртизанок певицы Лины Кавальери с князем Александром Барятинским, адъютантом герцога Евгения Лейхтенбергского. Александр Барятинский заказал в Париже у итальянского живописца Дж. Больдини портрет Лины Кавальери. Он подарил своей любовнице «парюр из изумрудов, стоимостью 150 тысяч рублей… и рубиновый гарнитур стоимостью 60 тысяч рублей», три нитки редкого жемчуга, заказанные Барятинским у Карла Фаберже, за 180 тысяч рублей. На открытии ресторана «Медведь» «на Кавальери было надето бриллиантов, по самой скромной оценке, тысяч на двести».

Ниже известных актрис по лестнице престижа шли разнообразные дамы, которых называли «камелиями» по знаменитому роману Александра Дюма-младшего, положенному в основу оперы Верди «Травиата». Как писал Иван Панаев: «"Петербург — это Париж в миниатюре, — сказал мне недавно один из таких. — Знаете ли, что в Петербурге заводится нечто вроде парижского Demi-Monde?.. Мы начинаем не шутя развиваться"… У нас образуется тоже нечто вроде этого полусвета, начинают появляться женщины, занимающие середину между прославленными камелиями и теми, которых французы зовут femmes-honnetes[2]…»

Как вспоминал искусствовед Эрих Голлербах: «представительницы тогдашнего питерского демимонда имели свои клички — тут были и Надя-Станцуй, и Леля-Невеста, и Настя-Натурщица, и Катя-Веснушка, и Маня-Форель, и Таня-Блондинка[3]   (ставшая женой знаменитого сыщика Кунцевича[4]) и Леля-Паненка (на ней женился Юрий Беляев[5]), и Манька-Кудлашка, и Шурка-Зверек и так далее. Все это были красивые и по-своему оригинальные женщины, а Настя-Натурщица, Шурка-Зверек и Катя Решетникова[6] (последняя вышла замуж за светлейшего Салтыкова[7]) были настоящими красавицами».

В воспоминаниях Алексея Мишагина-Скрыдлова упоминаются: «Шурка Зверек, известная достойной упоминания оригинальностью: она никогда не пользовалась косметикой. Настя Натурщица — благодаря необыкновенно красивому телу и лицу она часто служила моделью известным художникам и скульпторам. Отсюда прозвище. Сонька Комод принадлежала к категории более низкой, но все равно блестящей: своих поклонников она находила среди крупных коммерсантов и промышленников; аристократы, пожалуй, восторгались ею меньше, нежели двумя ее коллегами, упомянутыми выше. Она была красива, но довольно полна, что соответствовало тогдашнему канону красоты. Своим французским прозвищем она была обязана не легкости характера, а изгибам фигуры, напоминающим одноименный предмет мебели».

Большинство этих женщин завершали свою карьеру удачным браком. Например, Манька Балалайка вышла замуж за нефтяного магната. Происходившая из мелкого дворянства Катька Решетникова, очень красивая и более изысканная, чем прочие, единственная, кто был известен под своей настоящей фамилией, вышла замуж за графа Салтыкова, генерала свиты его императорского величества. После заключения брака тот по своей инициативе перестал бывать при дворе; но этого показалось мало, и его хотели лишить чина. Граф-генерал запротестовал и не побоялся попросить аудиенции у императора, на которой заявил, что не допустил мезальянса, и сумел доказать дворянское происхождение своей избранницы».

Вспоминал о московском кафе «Бом» Александр Вертинский: «Часто можно увидеть Динку сумасшедшую — графиню Роттермунд — в больших желтых бриллиантах, которые оттягивали ей уши, еще очень красивую, но уже увядающую от курения опиума и употребления кокаина. Бывали знаменитая Настя-натурщица, Шурка-зверек — Монахова, хорошо известные Москве звезды кафешантанов, и много ещё молодых и красивых женщин».

О Шурке Зверек — постоянной посетительнице петербургского увеселительного сада «Аквариум» — вспоминал и начальник московской сыскной полиции Аркадий Кош-ко. Вышеперечисленные девицы считались знаменитостями в кругах «веселящегося Петербурга». Их благосклонности добивались, потому что это было престижно.

Петербургская уголовная хроника пестрит историями, в которых так или иначе замешаны дамы полусвета. Долгие десятилетия помнили знаменитое дело выпускницы Смольного института Людмилы Гулак-Артемовской, которая в 1877-м выиграла у миллионера-купца Николая Пастухова 168 тысяч рублей в дурака, а после его смерти пыталась обналичить фальшивые векселя с подписью Пастухова.

Александра Ивановна Цеховая, она же — Эстер, известная модистка в Санкт-Петербурге, высланная из Москвы за неблаговидное посредничество в «делах любви», — крещеная еврейка, аккерманская мещанка, выдававшая себя то за русскую, то за француженку. Хорошо сложена, модно одета. В Санкт-Петербурге купила дом стоимостью в 60 тысяч рублей на Каменноостровском проспекте обок с увеселительным садом «Аквариум» и открыла модную женскую мастерскую на Караванной улице.

Ходили слухи, что Эстер сводила своих клиенток с богатыми мужчинами «веселящегося Петербурга». Имя ее стало известно всей России из-за скандала, развернувшегося осенью 1906 года. В Поволжье случился голод. Помощью голодающим должно было руководить Министерство внутренних дел; министром был Петр Столыпин, а его товарищем (заместителем), непосредственно занятым спасением поволжских крестьян, — Владимир Гурко, сын фельдмаршала, делавший стремительную карьеру. Гурко, не проводя никакого тендера, отдал подряд в 2,3 миллиона рублей на поставку 10 миллионов пудов ржи голодающим Эрику Лидва-лю, брату знаменитого петербургского архитектора. Эрик Иванович прежде зерном не торговал, его фирма поставляла в Россию из Европы бесшумные ватерклозеты, параллельно он содержал полуподпольные игорные клубы.

Как писало информированное «Новое время» о знакомстве Лидваля и Гурко: «"Корсетный магазин" служил удобным прибежищем для оказания посреднических услуг в любви. Причем, заметим, особам куда более высоким, нежели раньше. Бывал здесь и Гурко.

И не только ради встреч с известными особами из высшего света, посещавшими салон Эстер со своими женами.

Предметом внимания товарища министра была сама содержательница салона. Эстер сблизила Аидваля с супругой довольно известного в столице г. А. Жена г. А. была известна всему веселящемуся СПб, где она фигурировала под кличкой "Нинишь" и сохранила давние дружеские отношения с г-жой Эстер. Через нее Лидваль и познакомился с г. А., который и был посредником между Лидвалем и Гурко».

Лидваль контракт сорвал, вместо 10 миллионов пудов ржи до Поволжья дошло только 915 тысяч. Шел 1906 год, печать, осмелевшая после Первой русской революции, подняла скандал. Было возбуждено уголовное дело, Гурко судила высшая судебная инстанция — Правительственный Сенат.

На суде выяснилось, что еще одной посредницей между Лидвалем и Гурко выступала компаньонка Аидваля, антрепретерша хора «Аквариума» Екатерина Сытова. С одной из хористок Сытовой — Диной Духовской Гурко связывали близкие отношения. Прислуга Сытовой показала, что Сытова за посредничество получила от Аидваля 50 тысяч рублей. Гурко обвинили в «небрежности при заключении сделки» и отстранили от государственной службы на три года.

Весной 1912 года слушалось дело, в котором одной из обвиняемых выступала вдова камер-юнкера Мария Сапиенца. Она содержала «высокобарский салон с девицами легкого поведения» Посещение салона обходилось в 500 рублей. И его охотно посещали, потому что Сапиенца сводила промышленников с чиновниками Военного министерства, которые устраивали за «откаты» подряды для российской армии.

12 января 1913 года ударами молотка в своей квартире была убита Марианна Тимме. Сенсационное дело выявило личность покойной — сорокалетняя бывшая актриса, содержанка богатого подрядчика, который, расставшись с ней, выдал ее замуж и продолжал содержать. Жизнь Тимме вела свободную, находила поклонников на скетинг-ринге, в загородных садах и ресторанах. Так она познакомилась с двумя светскими балбесами — чиновником Министерства иностранных дел Александром Долматовым 25 лет и банковским служащим бароном Владимиром Гейсмаром — 21 год. Молодые люди были в долгах как в шелках и решили убить свою новую знакомую, а квартиру ограбить — драгоценности Тимме стоили дорого. Тимме вступила в связь с Долматовым, утром в гости к любовникам зашел Гейсмар и убил хозяйку.

Еще одна выпускница института благородных девиц, генеральская дочь Вера фон Вик — любовница штабс-капитана лейб-гвардии Измайловского полка Дмитрия Тумп-ковского, узнав, что тот изменяет ей с женой купца Елизаветой Рубахиной, облила разлучницу серной кислотой. А вот подруга студента-путейца Рашевского хористка «Крестовского сада» Ксения Купчевская изуродовала кислотой и изменявшего ей студента, и разлучницу — хористку московского «Яра» Шилову.

Любители и знатоки лошадей, хорошего шампанского, балетных танцовщиц и солисток ресторанных хоров пытались использовать дам полусвета как белых рабынь, но те всё же чем дальше, тем чаще оставались победительницами в этих отношениях.

Как мы уже сказали, одной из причин вырождения правящего класса предреволюционной России стало отсутствие конкуренции. Естественный отбор перестал работать. Дамы полусвета, напротив, существовали в атмосфере риска и соперничества. Связь могла прерваться в любой момент. Содержатель способен бросить без средств к существованию.

Цирцея, Юдифь, женщина-вамп — образ популярный и в западной, и в русской литературе. Не останавливавшиеся перед обманом или даже преступлением, знавшие толк в интриге, русские Цирцеи шли на все, чтобы покорить, подчинить, закрепить свое положение.

Этот текст основан на материалах моей книги «Хищницы» (изд-во «БХВ», 2012), написанной по материалам нескольких сенсационных судебных процессов начала XX века. Это дела Марии Тарновской (убийство мужа с целью получения страховки), Ольги фон Штейн (мошенничество), Екатерины Сухомлиновой (коррупция), Марии Пуаре (выдавала приемыша за сына, чтобы получить деньги у мужа). Все биографии дополнены и переработаны по сравнению с первоначальным вариантом.

В центральном венецианском квартале Сан-Марко в доме под номером 2497 находится гостиница «Ада», а внизу — популярный в городе бар «Тарновска». Назван он в честь киевлянки, графини Марии Николаевны Тарновской, которая сто лет тому назад заставила говорить о себе весь мир. Эта история началась с преступления, не вызвавшего поначалу особого интереса.

В 1910 году Россия — в центре внимания мировой прессы. Бежит из Ясной Поляны и умирает на станции Астапово Лев Толстой. В Париже с невероятным успехом проходят гастроли труппы Сергея Дягилева: Русские сезоны. И, наконец, «Казо русо» в Венеции — судебный процесс над русскими, собравший сотни репортеров со всех концов света. Даже для многочисленных случайных туристов он стал главным аттракционом венецианской ранней весны. Больше, чем голуби на площади Святого Марка, львы у ратуши и дом Шейлока.

Мария Николаевна Тарновская

На скамье подсудимых — сын пермского губернатора, известный московский адвокат и русская графиня, в предках у которой Мария Стюарт. Среди людей, которых она загубила, — молодой украинский аристократ, польский шляхтич, остзейский барон и русский граф. Она пыталась довести до каторги мужа — наследника знаменитого малороссийского дворянского рода. Это суд не только над Марией Тарновской. Венецианские судьи подробно рассматривают быт и нравы российской элиты Серебряного века.

Графиня Мария Николаевна О’Рурк происходит из древнего, славного и многочисленного ирландского рода (выходец из него, например, знаменитый актер Микки Рурк).

О'Рурки ведут свое происхождение со времен Брайана, одного из сыновей ирландского короля.

После смерти короля в 362 году и кровавой междоусобицы среди наследников, потомки Брайана утвердились на западе Ирландии, в Коннахте: самой суровой, неплодородной части острова. Сюда англичане позже ссылали непокорных. Оливер Кромвель говорил, что у бунтующих ирландцев один выбор: в ад или в Коннахт.

Подданные Брайана, племя Уи Брюин в X веке раскололось на два кельтских клана: О'Рурков и О’Рейли. После многовековой вражды, в 1100 году, О'Рурки утвердились в Брефне (ныне графство Литрим), которым владели вплоть до XVII столетия. До сих пор на границе Ольстера и Республики Ирландия высятся многочисленные замки клана, в том числе величественный Клонкоррик.

Со времен английского короля Генриха II (XII век) англичане постепенно завоевывали «Зеленый остров». В 1541 году Генрих VIII провозгласил Ирландию королевством, а себя — ее королем. Между Ирландией и Англией была установлена уния. Особое ожесточение в англо-ирландские отношения внесла Реформация, проведенная Генрихом VIII: англичане стали протестантами, ирландцы остались католиками. Противостояние между двумя народами не раз приводило к кровавым восстаниям и политическим убийствам.

Оно сказалось и на судьбе предков Марии Тарновской. Отряды Брайана О’Рурка, одного из вождей ирландского сопротивления, контролировали значительную часть острова, во времена войн протестантской Англии с католической Испанией. Когда испанская «Непобедимая армада», огромная флотилия с десантом, была в 1588 году разбита англичанами в Ла-Манше, большинство уцелевших кораблей не смогли доплыть до родины, попав в сильный шторм.

Многие жертвы кораблекрушения спаслись в Ирландии благодаря Брайану. Объявленный британцами вне закона, он пытался получить убежище в Шотландии, но был выдан англичанам, обвинен в государственной измене и повешен в 1591 году в Лондоне.

XVII век сулил О’Руркам одни неприятности. Оливер Кромвель конфисковал их земли. Ирландские аристократы отправились в эмиграцию. После Славной революции 1688 года они приняли сторону низложенного короля Якова II. Все попытки шотландских и ирландских якобитов, при поддержке Ватикана и Франции, возвести своего претендента на британский престол закончились неудачей. Во время битвы на Бойне 1690 года Брайан О'Рурк смело сражался с англичанами, но якобиты потерпели поражение. Руководители клана окончательно перебрались в континентальную Европу, где превратились в солдат удачи.

В 1760 году внуки Брайана — братья Джон и Корнелиус О’Рурки — отправились в Россию, служить императрице Елизавете Петровне. Елизавета официально признала за ними титулы «ирландских графов». Джон О'Рурк к тому времени снискал больше славы: опытный офицер, служивший до России в Англии и Франции. Бретер и смельчак, он четырежды выходил победителем на дуэлях в Париже. Но в России сэр Джон задержался всего лишь на год — майор конных кирасир участвовал во взятии Берлина и вернулся во Францию с рекомендательными письмами от Петра III, фельдмаршала Суворова и генерала князя Волконского.

А вот Корнелиус прочно обосновался на новой родине. Страстный ирландский патриот, он навсегда простился с отечеством. Жена его тоже ирландка — дочь генерал-майора Стюарта и Ханны Марии Аасси (сестры русского фельдмаршала, ирландца Петра Ласси). Корнелиус О'Рурк воевал в Польше и на Северном Кавказе и умер в чине генерал-майора, будучи комендантом Дерпта (нынешний Тарту).

Сыновья Корнелиуса — Егор, Иосиф и Патрикий — наследники О'Рурков и Стюартов (в том числе знаменитой Марии Стюарт). Наиболее прославлен Иосиф — участник Итальянского похода, войны со шведами, битв при Аустерлице и Прейсиш-Эйлау. С Кутузовым они воевали в Турции, потом гнали французов из России. Иосиф Корнилович отличился в Битве народов под Лейпцигом, брал Париж. Закончил военную карьеру в чине генерала от кавалерии. Портрет его украшает «Галерею 1812 года» в Зимнем дворце. От него происходит белорусская ветвь О'Рурков (в 1819 году он вышел в отставку и получил огромное имение рядом с Новогрудком).

Но наша героиня Мария Николаевна происходила от другого сына Корнелиуса — Джорджа (Егора). Пятый сын этого Егора — полковник Мориц (Маврикий) Егорович — закончил Пажеский корпус и, естественно, поступил на военную службу. Выйдя в отставку, он в 1843 году прикупил имение в селе Ярмаки Миргородского уезда Полтавской губернии, был выбран уездным предводителем дворянства и женился на местной дворянке. Его потомство — украинская ветвь О'Рурков — постепенно перешло из католицизма в православие.

Полковник Мориц О'Рурк

К концу XIX века богатые и знатные малороссийские роды обосновались в Петербурге: Разумовские, Кочубеи, Безбородко. Впрочем, если их богатство было несомненным, то знатность находилась под вопросом. Пушкин в «Моей родословной» гордился тем, что его потомки — те, кто «в князья не прыгал из хохлов».

Из тех, кто остался в Малороссии, самыми заметными и состоятельными считались Галаганы, Скоропадские, Тар-новские.

Тарновские утверждали, что они происходят от гетманов, хотя основатель рода Иосип не имел даже фамилии, а его сын Иван Иосипович по прозвищу Ляшок был простым мельником. Удача пришла к Тарновским в 1824 году, когда одному из них, титулярному советнику Григорию Степановичу Тарновскому, по завещанию досталось роскошное имение фельдмаршала Румянцева-Задунайского Качановка в Черниговской губернии (мать Григория была вторым браком замужем за неким Почекой, которому имение и принадлежало с начала XIX века).

Григорий Тарновский стал обладателем огромного дворца, окруженного парком с прудами, павильонами, «гротами любви». На одном из прудов располагался плавающий остров: деревья, трава и камыши. Но не на земле, а на искусно замаскированном понтоне. А поддерживали все это хозяйство 9 тысяч крепостных.

Григорий Степанович был человек ловкий и обходительный. Он щедро снабжал знатных земляков в столице плодами своих черноземов: солениями, медом, водкой, наливками и медовухой, домашними колбасами, салом. А летом петербуржцы гостили в королевских чертогах Качановки. Тут Михаил Глинка писал «Руслана и Людмилу», а Гулак-Артемовский — «Запорожца за Дунаем», Николай Гоголь занимал хозяев только что написанным «Тарасом Бульбой», а Тарас Шевченко ухлестывал за хорошенькой родственницей хозяина. В Качановке имелся крепостной театр, картинная галерея и оркестр. У хозяина наличествовал гарем, состоявший из крепостных девок. За стол садилось по 100 человек, и трезвыми и голодными не выходили. Благодаря хлопотам высокопоставленных земляков, Григория Степановича заметили при дворе. Он стал камер-юнкером (как Пушкин).

После смерти бездетного Григория Степановича в 1853 году поместье перешло к его двоюродному племяннику Василию Васильевичу Тарновскому. Одноклассник Николая Гоголя по Нежинскому лицею, Тарновский окончил юридический факультет Московского университета, преподавал русскую историю в Житомирской гимназии. Гоголь писал про одноклассника: «Он добрый и свежий чувствами, как дитя, немного мечтательный и всегда готов к самопожертвованию… Для него не существует ни чинов, ни повышений, ни честолюбия». Это был человек либеральный, и еще при Николае I составлял проекты ликвидации крепостного права. Александр II вызвал его в Петербург, где Василий Васильевич участвовал в работе Редакционных комиссий, составивших положение об освобождении крестьян.

Как и все Тарновские, Василий Васильевич кутил. Его сын свидетельствовал: «Отец мой все свое имущество прогулял на водку. За всю свою жизнь он так замечательно проспиртовался, что лежит в церковном склепе совсем нетленный. Можно его хоть сейчас причислять к лику святых и выставлять напоказ, как новоявленные мощи».

В 1866 году, после смерти Василия Тарновского-старшего и его супруги (они умерли в один день), Качановку унаследовал сын, было ему тогда 29 лет. Его принято называть Василий Васильевич-младший — выпускник историко-филологического факультета Киевского университета, любитель искусства, эксцентрик, деградант. Он, скажем, пустил в Качановке водочный фонтан: «Вот там возле села у меня был винокуренный завод. Когда я женился, то приказал пустить фонтан водки. Пей, крещеный люд, сколько душе угодно! Боже ж мой, сколько бросилось к этому фонтану народа! И сколько их валялось возле него, как трупов после великой битвы! Кто с ведром, кто с кружкой, кто рот подставлял под струи водки, а кто хватал пригоршнями! А бабы бежали с горшками, макитрами и бутылями: что схватили, с тем и неслись, а оттуда — домой, и снова к фонтану. Один дядька отбежит от него, а потом снова назад: "Ось тiки ще раз ковтну!" Много было таких, что спали возле фонтана до следующего утра. А некоторые и кости свои там сложили».

Василия Васильевича не считали красавцем. Это был человек маленького роста, худенький, с черными как смоль волосами и длинными казацкими усами. Женат был на статной, высокой красавице, но оставался знаменитым «ходоком». «Была ли это хорошенькая и податливая пани или простая босоножка, на двадцать верст вокруг Качановки, — говорили люди, — не было такой красивой девки, которая не побывала бы в руках пана Тарновского». Горячая казацкая кровь делала Василия Васильевича-младшего неуправляемым и опасным. Однажды он пистолетным выстрелом убил местного крестьянина, рубившего в его лесу дерево. Ему угрожала каторга. Пришлось тратиться на адвокатов и подкуп свидетелей, выдавших преступление за несчастный случай на охоте.

Имение Тарновских Качановка

Столовая в имении Тарновских

У последнего владельца Качановки было трое детей: два сына — старший Василий и младший Николай — и дочь Софья.

Вспоминает внук Василия (Васюка) Тарновского Алексей Алексеевич Каплер: «Мой дед, Василий Васильевич Тарновский, родился в 1872 году в родовом имении Качановка. Когда ему исполнился один месяц, его отец собрал всех соседей и родственников и после крещения с гордостью вынес наследника на серебряном блюде показать гостям. Васючок рос невероятным шалуном и затейником, которому все прощалось, ибо все его обожали. Так, например, его мать, Софья Васильевна с особой тщательностью по всем христианским правилам готовила пасхальный стол, на котором, среди прочего, должен был быть поросенок с яйцом во рту. Однако, как она ни проверяла, а в момент, когда гости садились за стол, яйцо оказывалось у поросенка под хвостом. Казаки, охранявшие парк, научили Василия скакать на лошади и стрелять, отец обучил псовой охоте, а после рассказов о запорожских казаках, их набегах и вольной жизни барич совершал набеги вместе с качановскими приятелями на соседские бахчи».

Учиться Васюка отправили в столицу. В Петербурге Василий Васильевич учился в каком-то военном учебном заведении и брал уроки пения у Камилло Эверарди. Знаменитый баритон, выпускник Парижской консерватории, Эверарди пел в Неаполе, Милане, Вене и Петербурге. В 1870–1888 годах служил профессором Петербургской консерватории, а с 1890 по 1897 год — Киевского музыкального училища.

Согласно семейным воспоминаниям, Васюк дружил с Леонидом Собиновым и Федором Шаляпиным, заезжавшими в Качановку запросто. Пел он и в России, и за границей под сценическим псевдонимом Снежков. Свою дочь позже назвал Татьяной, потому что в день ее рождения исполнял Онегина.

Василий Тарновский никогда нигде не служил, досуг посвящал пению. По словам Алексея Алексеевича Каплера, отец Васюка «…категорически не принимал таланта сына и его увлечения пением. Он считал, что для родовитого дворянина фиглярствовать на сцене — моветон, поэтому дед пел под различными псевдонимами».

И вот Васюк влюбился в Марию О'Рурк и сделал ей предложение, которое было принято.

Васюк Тарновский — молодой человек без специальности и положения, дворянин 22 лет. Его ожидает огромное наследство, но пока он живет на полном родительском содержании. От военной службы Васюка освободили врачи: нашли следы семейного вырождения: неврастения в соединении с алкоголизмом и неблагоприятной наследственностью.

О'Рурки считают, что Мария Николаевна, как представительница английского королевского рода и русская графиня, может рассчитывать на более обеспеченного, имеющего положение и постоянный доход жениха.

Меж тем, Васюк — человек бесхарактерный, уже расстроивший свои нервы неправильной жизнью и злоупотреблением алкоголя. Пользуется репутацией доброго малого и кутилы. Его властный, жестокий, разгульный отец известен своим эксцентризмом; имение Тарновских — на грани разорения.

Но и Тарновским избранница Васюка не по душе. Они соседи по имениям и хорошо знают: невеста взбалмошная, странная, с дурной славой, без стоящего приданого. Да и Василий Тарновский пока еще не достаточно зрел, чтобы стать главой семьи.

Молодые, впрочем, решают по-своему. К тому же на их стороне бабушка Васюка — Людмила Тарновская, лихая казачка. Она посоветовала внуку устроить «похищение» невесты. 15 апреля 1894 года они венчались в маленькой сельской церкви. Старших не было — только светские приятели.

Брак состоялся помимо воли отца, этому не сочувствовали ни мать, ни старшая сестра Софья Глинка. Но родители, в конце концов, смирились. Что делать: человек предполагает, а Бог располагает. После примирения новобрачные ездили к отцу в имение, он был неожиданно мягок с Марией Николаевной. Мура (так муж называл Марию Тарнов-скую) поселилась в Качановке.

Молодая пара жила зимой в Киеве или путешествовала по Европе. А летом проводила время в Качановке или Отраде — полтавском имении О'Рурков. Супруги вели беззаботную, богатую и суетную жизнь, переходя от бала к рауту, из театра в театр, из одного фешенебельного ресторана в другой, меняли курорты и наряды. Тарновская обожала роскошь, ее муж не скупился.

Они быстро стали «ньюсмейкерами» киевского света. Поклонники говорили, что у Тарновской опьяняющие глаза и тициановский цвет волос, что она обаятельная и смелая, то, что в Америке называется tomboy (женщина с манерами мужчин). А те, кому Мария Тарновская почему-либо не нравилась, называли ее за высокий рост «дылдой» и «красивой колокольней».

Василий Тарновский — всегда пребывающий в отличном состоянии духа хорошо сложенный брюнет. У него огромное состояние.

В 1897 году у Тарновских родился сын, тоже Василий, через два года — дочь Татьяна.

Прекрасный, южный, легкий Киев… Как писал Михаил Булгаков, «…весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте…»

Мура и Васюк Тарновские — веселые, богатые, красивые, лучшая киевская пара. Гостеприимные, дерзкие, открытые новым знакомствам и приключениям, в городе, где не стесняются огромных трат и новинок моды, где все всех знают, и всё — напоказ. Как писала Ахматова, Киев того времени: «…город вульгарных женщин. Там ведь много было богачей и сахарозаводчиков. Они тысячи бросали на последние моды, они и их жены… Моя семипудовая кузина, ожидая примерки нового платья в приемной у знаменитого портного Швейцера, целовала образок Николая-угодника: "Сделай, чтобы хорошо сидело".»

Как складывались отношения между молодыми супругами, достоверно неизвестно. Внешне все выглядело прекрасно, но позднейшие показания и мемуары Муры описывают Василия Тарновского развратником, пьяницей, плохим мужем и отцом.

По ее словам, молодой муж со второго дня брака стал вести себя непозволительно. Когда она тяжело болела тифом в номере флорентийской гостиницы, он веселился с друзьями и подругами. По-холостяцки кутил в киевских увеселительных садах — «Олимпе» и «Шато», возвращался домой поздно. Или не бывал дома, или возвращался пьянёхонек. В свои «сердечные тайны» Василий Тарновский охотно посвящал жену.

Постепенно степень его откровенности становилась все шире и шире. Он рассказывал и показывал разнообразные сексуальные трюки, к которым прибегали его любовницы и обладательницы древнейшей профессии. Она даже была знакома с некоторыми из этих женщин. И инкогнито посещала с мужем сомнительные гостиницы и даже бордели Ямской улицы.

А там, по описаниям завсегдатая «Ямы» и автора одноименной повести, Александра Куприна, дело обстояло так: «До самого утра сотни и тысячи мужчин подымаются и спускаются по этим лестницам… Приходят свободно и просто, как в ресторан или на вокзал, сидят, курят, пьют, судорожно притворяются веселыми, танцуют, выделывают гнусные телодвижения, имитирующие акт половой любви. Иногда внимательно и долго, иногда с грубой поспешностью выбирают любую женщину и знают наперед, что никогда не встретят отказа. Нетерпеливо платят вперед деньги и на публичной кровати, еще не остывшей от тела предшественника, совершают бесцельно самое великое и прекрасное из мировых таинств — таинство зарождения новой жизни. И женщины с равнодушной готовностью, с однообразными словами, с заученными профессиональными движениями удовлетворяют, как машины, их желания, чтобы тотчас же после них, в ту же ночь, с теми же словами, улыбками и жестами принять третьего, четвертого, десятого мужчину, нередко уже ждущего своей очереди в общем зале».

Вначале Тарновская противилась мужу в его сладострастных затеях, но постепенно вошла во вкус и уже сама выбирала партнерш и диктовала сценарий. Увлекалась эфиром, морфием и кокаином. Ничто не мешало веселью супругов — великосветская дама, графиня Мария Тарновская родила сына прямо в отдельном кабинете одного из киевских ресторанов.

Тарновская никогда не признавалась в том, что их эскапады с мужем были совместными и добровольными. Однако «Мидинетка» с профилем Мадонны, темпераментом Мессалины и сердцем Иродиады, для многочисленных своих потребностей имевшая множество любовников и умеющая уверить каждого, что он у нее один, вряд ли заслуживает доверия.

Тарновский, даже будучи пьяницей и развратником — обыкновенный человек, избалованный, обаятельный, несмелый, но уж не какой-то демонический тип. Известно, что Василий, после того как вынужден был расстаться с Марией Николаевной, перестал кутить, серьезно занялся певческой карьерой, оказался превосходным, заботливым отцом. В Киеве его любили, а вот Мария Николаевна симпатии не вызывала.

Младший брат Василия, ученик реального училища Петр, в 17 лет повесился. Из оставленного им письма известен мотив: он подскоблил отметки, поставив вместо дурных — хорошие. Отец собирался на другой день ехать в реальное училище проверить успехи сына и, возможно, нанять репетитора. Петр — юноша самолюбивый — понимал: его обман обнаружат. Отец — человек бешеного нрава, мальчик перед ним трепетал.

Но это семейная версия, что называется, «для людей». В Киеве же многие считали: Петр повесился из-за своей прекрасной невестки. Она из злобы и скуки развратила юношу, играла с ним, как кошка с мышкой. Не в силах выбрать, разрываясь между братом и его женой, Петр предпочел самоубийство. Мария вообще наслаждалась нравственным истязанием мужчин, она этим гордилась.

Между тем огромные амбиции и соответствующие им траты привели В. В. Тарновского-старшего на грань разорения. В 1897 году он продал Качановку миллионеру-сахарозаводчику Павлу Харитоненко. После продажи имения Василий Васильевич разделил вырученную сумму на три равные части: себе, дочери Софье Васильевне и сыну Басюку. На эти деньги Тарновский-старший купил в Москве дачу и снимал в Москве дом. А в 1899 году глава клана Тарновских умер.

До этого времени Мария Николаевна была вынуждена жить в основном в Качановке, воспитывала детей под присмотром строгого тестя. Теперь она получила полную свободу.

Знаменитый адвокат Николай Карабчевский говорил о нашей героине: «Это природный злой гений. Очевидно: только нравственная дряблость окружающих ее людей сослужила ей эту службу, возведя на пьедестал таинственной леди Макбет. Тарновскую я бы защищал с истинным наслаждением; подумайте только, какая гигантская психологическая задача: “Как дошла до жизни такой?"»

В начале 1900-х в моде femme fatale — роковая женщина. Она манипулирует мужчинами, подчиняет их своей воле, заставляет страдать, разоряет, доводит до самоубийства. Она в пьесах Оскара Уайльда, произведениях Валерия Брюсова, картинах Густава Климта. Ее жизнь — рискованна и скандальна. Такова и Мария Тарновская.

После раздела Качановки у Василия Тарновского еще оставалось почти 500 тысяч рублей. Супруги снимали квартиру в Киеве и прикупили именьице в Житомирской губернии рядом со станцией Янушполь.

Мария Тарновская понимала, что денег на продолжение роскошной жизни скоро не будет хватать. Она же хороша собой, притягивает мужские взгляды, способна влюблять.

Теперь бы избавиться от супруга, и можно составить другую партию, или жить с разными любовниками. Она занялась последовательной, садистической травлей своего мужа. Не просто изменяла ему, а делала это на глазах всего города.

А он, между тем, не менялся. Каждый вечер говорил себе: «Завтра начну новую жизнь». Но все шло по-старому — разгул продолжался, состояние таяло: за пару лет от полумиллиона осталось 180 тысяч рублей. Васюк по-прежнему популярен в шантанах, деньги не считает, у него одалживались, его обирали.

Раз как-то Тарновская рано утром исчезла из дома. Муж ждал ее до позднего вечера, затем поехал в клуб и много времени спустя возвратился домой. Между супругами вспыхнула ссора. Васюк ушел в свой кабинет и лишь под утро, усталый и растерзанный, заснул. Вдруг он почувствовал, что кто-то крадучись входит в кабинет. Это была Тарновская. Она была бледная, с распущенными волосами, вся в белом, она казалась страшной. «Что с тобой?» — «Я отравилась, пришла с тобой проститься. Зови скорей детей…»

Все, впрочем, оказалось ловко подстроенным представлением. А однажды Тарновская железной шкатулкой ударила о колено мужа, причем сама кричала диким криком. На вопрос горничной, почему барыня в то время как она била мужа, кричала, Тарновская с улыбкой заметила: «Надо уметь жить, дитя мое… Надо бить, а самой кричать».

Поклонников предпочитала искать среди бретеров. Как будто хотела принудить мужа к смертельной дуэли. Или погибнет, или отправится на каторгу.

В заграничных странствиях Василий Тарновский на свое горе познакомился с дальним родственником, гвардейским ротмистром графом Павлом Голенищевым-Кутузовым-Толстым, правнуком фельдмаршала. Графу 31 год, он женат на княгине Екатерине Шереметевой, но с супругой разъехался. Из-за непрестанных скандалов у него возникли служебные неприятности, и Василий посоветовал Толстому перевестись в армейский полк, стоявший в Киеве. Представленный Марии Тарновской, Толстой начал за ней волочиться, демонстративно и настойчиво. Муре это явно нравилось. Богат, красив, знатен, свободен — чего еще надо?

Несмотря на то что в 1899 году Василий Васильевич закрыл свой киевский дом в знак скорби после смерти отца, Толстой находил способы встречаться с Марией Николаевной и стал ее любовником. Они проводили время в гостиницах, об их похождениях знал весь город.

В июне 1899 года, заехав на ближайшую станцию, чтобы забрать свою корреспонденцию, среди прочих писем Тар-новский получает от почтмейстера корреспонденцию для супруги и ее французской горничной мадмуазель Мадеры.

Василий видит: почерк на адресе горничной мужской, письма отосланы из Киева. Вскрывает конверт и читает: «Какие грустные дни я провожу вдали от тебя! Не иметь вблизи друга. Моя жизнь разбита. Дорогая Мура, я с ума сойду, если ничего не случится, я кончу жизнь самоубийством. Я виделся с Т-м, я телеграфировал отцу. Хотят поссорить нас с тобой. Если так же любишь меня, то возврати мне свои чувства! Явись! Говоря, благоговею, твой навеки. Павлик».

Васюк выгнал француженку, изругал жену, но делу это не помогло никак. Как писал о Тарновской знаменитый тогда писатель Петр Боборыкин, она — «…светская дама с натурой. Хищная охотница за чужими мужчинами, особенно богатыми. Она не только хищна, но и продажна, и пока, до какого-нибудь крупного скандала, еще принадлежит к так называемому "избранному обществу". И жены тех мужей, на которых она охотится, принуждены встречаться с ней в тех же гостиных и принимать ее у себя».

У Тарновского оставалось два выхода: дуэль или развод. Но, как вспоминала его родная сестра Софья Глинка, «несмотря на рассеянный образ жизни, он жену свою очень любил. Всегда просил его вызвать по телефону, как только жена вернется домой. Главой семьи была жена, она женщина характера сильного, всегда умеет настоять на своем. Дома часто не бывал, иногда любил с приятелями в ресторан поехать. Она любит своих детей, но мало занимается ими. Мальчика любит больше. Развод не состоялся потому, что Мария Николаевна не хотела отдавать ему детей».

В результате Тарновский, пытаясь избежать дуэли, делал вид, что ему ничего не известно о романе жены. Но именно Мура толкала Толстого на физическое оскорбление мужа. Толстой писал ей: «Жить вдали мне невозможно. Брось все, заклинаю тебя, Мура! Мне тяжело одиночество! Что делаешь ты со мной? Ты меня упрекаешь, что я не сделал последней попытки на вокзале. Я не поступил согласно твоему проекту — он был при встречах так предупредителен, так корректен, что не нашлось повода. Он удалился и был со мною все время сух очень. Я не решился!»

Впрочем, в то же лето в Ницце Тарновские вновь встретили графа Павла Голенищева-Толстого. На этот раз, подзуживаемый своей любовницей, граф пытался публично ударить Василия Васильевича, но тот отклонил удар и в свою очередь нанес наглецу пощечину. Секунданты — князь Кочубей со стороны Тарновского и граф Рагузинский, представлявший Толстого, — примирить стороны не смогли.

Дрались на пистолетах, потом на шпагах. Толстой ранил Тарновского в руку. По французскому дуэльному кодексу инцидент считался исчерпанным. Дуэль запротоколировала знаменитая парижская газета «Фигаро».

План Марии Тарновской сорвался, ее муж жив и не на каторге. Надо было предпринимать что-то новое.

В Киеве существовало два взгляда на мотивы поведения Марии Тарновской. Уже входил в моду Зигмунд Фрейд, и стервозная иррациональность Марии Николаевны объяснялась людьми просвещенными научно: действие подсознательных импульсов и дурной наследственности.

Но киевские кумушки Фрейда не читали и склонялись к другому объяснению поступков Тарновской. Чистый расчет: сознательно довела племянника до самоубийства, а мужа подталкивала к убийству, чтобы он загремел на каторгу. Тогда она получит свободу и станет единственной обладательницей все еще значительного состояния Тарнов-ских. Марию Николаевну называли «генеральшей», она любила разрабатывать планы сражений и выигрывать их.

Весной 1903 года Марии Тарновской представили помещика Стефана Здиславовича Боржевского, 28 лет. Бретер и охотник на женщин, он не обладал собственным состоянием и жил на какие-то таинственные средства (видимо, обиранием слабых на чувства дамочек) широко и разгульно, и его даже выселили из родной ему Варшавы.

С людьми, которые спуску не давали, бретер корректен и уступчив. Но заметив малейшую слабость, садился на шею. При любом разногласии грозит «дуэлью на два шага».

Как-то Мария Тарновская спросила Михаила Семенцова, приятеля своего мужа: «А вы не боитесь Стефана Здиславовича?» На что тот ответил: «Я и настоящих босяков не боюсь, а это — просто босяк в смокинге».

Боржевский принялся преследовать супругов Тарнов-ских: он оказывался «случайно» рядом с ними то в цирке, то в ресторане, то на скачках. Тарновский тотчас почувствовал новую опасность, он умолял жену прекратить знакомство с этим господином и, по словам горничной, при этом рыдал. Его эмоции были, как показало будущее, вполне оправданны.

Стефан Боржевский приехал к Марии Николаевне в Януш-поль немедленно, когда Василий Васильевич задержался по делам в Киеве. Вскоре Тарновский получил телеграмму «Срочно приезжай с хирургом». Муж приехал и застал у жены Боржевского, который, по словам Марии Николаевны, стрелял с ней в тире. Она вообще любила огнестрельное оружие и случайно прострелила милому Стефану руку. Хирург перевязал рану, и Боржевский скоро уехал.

Понимая, что повторяется история с Павлом Толстым, Тарновский решил от греха подальше отвезти жену за границу. Отправились в баварский Бад-Киссинген, бальнеологический курорт. И на второй день, гуляя по Кургартену, местному парку, увидели… Стефана Здиславовича. Тот с наглым видом заявил: мне врач рекомендовал лечить раненую руку в местных источниках. И продолжил свои брутальные ухаживания за Мурой; видимо там, на курорте, они и стали любовниками.

Осенью, вернувшись с Тарновскими из Германии, Бор-жевский практически поселился у Марии Николаевны в Янушполе. Днем он приходил во флигель, куда им подавался обед, а ночью, когда дети засыпали, отправлялся в усадебный дом, в супружескую постель. Перед приездом в имение Василий Тарновский непременно давал телеграмму с просьбой послать лошадей на железнодорожную станцию. А горничная Изотова садилась за кучера на господскую бричку и увозила Боржевского от греха подальше (за эту услугу Стефан Здиславович даже подарил ей золотые часики). В любовные игры Марии Николаевны были посвящены многие: швея Косенкова, лакеи Вовк и Захарченок.

Иногда Изотова оказывала любовникам еще одну услугу: когда Мария Николаевна отправлялась с ней в имение (всегда в купе l-ro класса), через некоторое время раздавался стук в дверь — входил Боржевский, а Изотова пересаживалась на его место в 3-м классе, предоставляя пылким любовникам время побыть вдвоем.

Осенью Мария Николаевна с детьми вернулась в Киев и под присмотром Боржевского сняла новую семейную квартиру в 4-м этаже знаменитого дома Гинцбурга. Фасад выходил на Николаевскую улицу (№ 9), черный ход — на Институтскую. Как только Василий Тарновский отправлялся в клуб, швейцар Пузынин телефонировал Стефану Здисла-вовичу на Подол в гостиницу «Лондон», поднимал его на лифте на 4-й этаж и сообщал, при необходимости, о приближении мужа. Тогда Боржевский уходил на Институтскую через черный ход. В кармане у него на всякий случай всегда лежал заряженный револьвер.

Беззастенчивое преследование Боржевским жены в течение нескольких месяцев в Киеве, в деревне и за границей ставило Тарновского в невыносимое положение, привело в отчаянье, довело к концу ноября 1903-го до полного расстройства нервной системы. Но Тарновская говорила своей горничной: «Настя, надоели мне его слезы, и он надоел».

Не то чтобы Боржевский был обожаем Марией Николаевной, — у нее бывали и другие любовники: студенты, адвокаты, офицеры. Но у Тарновской имелся план, и она ему следовала.

21 ноября 1903 года супруги Тарновские были приглашены на бал к барону Владимиру Александровичу Шталю. Шталь-фон-Гольштейны происходили из рыцарей Тевтонского ордена, в этом роду были фельдмаршалы, генерал-адъютанты, послы.

Хозяин — красавец с тонкими чертами античного римлянина — по окончании университета, благодаря женитьбе на дочери профессора медицины, миллионера Виктора Субботина, стал играть в местном свете видную роль. Приятель его, граф Павел Толстой (тот самый, с которым Василий Тарновский дрался на дуэли) во время ужина в общественном саду раскроил барону шашкой череп. Потом сам Шталь кого-то ударил по голове, дважды дрался на дуэли, трижды был секундантом, словом, огонь-парень; приятель Боржевского (который был среди гостей 21 ноября) и тоже бретер.

Поведение Марии Николаевны на балу фраппировало, она не скрывала близости с Боржевским, на мужа поглядывала с презрением. Тарновский сделал жене публичный скандал, и они оба ушли с бала.

Мария Николаевна нажаловалась на мужа любовнику. Она показала Боржевскому большой синяк на груди и сказала, что муж ее истязает, щиплет, требует порвать со Стефаном Здиславовичем. Боржевский заявил: «Я не успокоюсь, пока не избавлю тебя от тирана-мужа!»

26 ноября Тарновский получил записку от Боржевского: «Дорогой В. В., назначьте мне сегодня полчаса, и напишите только, в котором часу». Ответ гласил: «Дорогой Стефан Здиславович. Через четверть часа буду в "Гранд Отеле"».

Боржевский пригласил Тарновского в свой постоянный номер. На всякий случай в смежной комнате спрятался Владимир Шталь: он должен был стать свидетелем рокового разговора.

Боржевский прямо и нагло заявил Тарновскому: он любит Марию Николаевну, они — любовники. Он не позволит обижать ее никому. «Если не дашь жене развода — буду бить тебя, как собаку, — сказал Боржевский. — Я не успокоюсь, пока не освобожу любимую женщину от тирана-мужа». Затем достал револьвер, сказал: «Хотел было убить тебя, а затем и себя, но раздумал», — и предложил стреляться на расстоянии двух шагов. На вопрос Тарновского, женится ли тот на Марии Николаевне, если она разведется, Боржевский ответил: «Не женюсь, я не настолько богат, у меня нет полумиллиона, а она привыкла к богатству».

Драться Тарновский не хотел и на другой день написал Боржевскому любезную записку, как будто ничего между ними и не было: «Прошу Вас зайти на один момент».

Боржевский написал: «Меня удивило, Василий Васильевич, что после нашего разговора 26 ноября Вы могли меня звать к себе, Вы не придали нашему разговору никакого значения! Прошу Вас дать мне категорический ответ немедленно: будете ли Вы драться со мной или нет».

Василий Васильевич ответил так: «Наш разговор 26 ноября — простое недоразумение! Поэтому я совершенно отказываюсь вновь разговаривать с Вами. Между нами не произошло ничего такого, что дало бы право трепать дорогое имя! Поэтому я не нахожу возможным ни драться с Вами, ни вести дальнейшие объяснения по этому поводу. Такое решение удовлетворит меня и мою семью».

Тарновский бретера смертельно боялся, а тот мириться не собирался. Ситуация была патовой, Василий Васильевич оказался близок к помешательству. За дело взялась Мария Николаевна. Убийство мужа при таких скандальных обстоятельствах было ей невыгодно, женой Боржевского она не стала бы ни при каких условиях. У Тарновского еще были деньги, пренебрегать им окончательно не следовало. И Мура придумала другую комбинацию. Обвинив мужа в трусости (что, надо сказать, соответствовало действительности), она обещала сама решить вопрос о дуэли.

4 декабря Тарновский сказал своему лечащему врачу Афанасьеву: «Ах, если бы вы знали, что со мной делают! Я с ума схожу».

5 декабря, пока муж находился в клубе, на его супружеской кровати резвились жена и Боржевский. Любовник ушел только в 3 ночи.

А 6 декабря 1903 года Тарновская объявила мужу, что готова примирить их с Боржевским, дуэли не будет. Но это должно быть сделано публично, чтобы раз и навсегда пресечь уже ходящие по Киеву сплетни. Они должны встретиться с Боржевским в театральной ложе, а потом поужинать вместе в общей зале ресторана гостиницы «Гранд Отель».

7 декабря Тарновский был весь день в ужасном состоянии, мечтал даже уехать из Киева и всеми силами отказывался от поездки в театр и ужина с Боржевским, но жена настаивала, заявляя, что это необходимо.

Главной в доме всегда была Мария Николаевна, и, в конце концов, супруги отправились в театр, в сопровождении компаньонки Тарновской, ее троюродной сестры Марианны Вишневецкой. По окончании спектакля компания переехала ужинать в ресторан гостиницы «Гранд Отель».

Ужин проходил в общей зале ресторана, на глазах многочисленных посетителей. Отношения между ужинавшими внешне выглядели хорошими. Разговор шел о цыганских романсах. Много пили: шампанское, ликеры, коньяк, водку.

Для Василия Тарновского ужин с женой и ее любовником был мукой мученической. Боржевский смеялся, приказывал музыкантам играть любимые романсы Марии Николаевны. Во втором часу ночи ужин наконец закончился, и общество оставило ресторан. Боржевский, против обыкновения, не позволил Тарновскому принять участие в плате за ужин, перед выходом из «Гранд Отеля» он продолжал о чем-то тихо говорить с его женой, целуя ей кисть руки. По дороге договорились: завтра для закрепления договора Боржевский будет в 2 часа дня завтракать у Тарновских, а потом поедет к Шталю на охоту.

Когда вышли из отеля, впереди двигалась Тарновская с подругой своей, Вишневецкой, следом за ними Тарновский и Боржевский. Боржевский несколько раз поцеловал у мадам руки. Боржевский и Тарновская много и скоро говорили по-французски. По словам свидетелей, он сказал: «Я тебя люблю, я тебя обожаю и готов жизнь за тебя отдать». А она: «Слушай, не можешь ли потише, здесь люди. Услышат».

Так вышли они к освещенному подъезду. Был подан экипаж, и Боржевский взял под руку Тарновскую, чтобы помочь ей войти в коляску.

Когда Боржевский, выйдя провожать Марию Николаевну, у подъезда гостиницы на глазах мужа наклонился к ее лицу и, как показалось Тарновскому, ее поцеловал, у Василия Васильевича потемнело в глазах. Он вынул пистолет, раздался выстрел, и Боржевский упал как подкошенный на снег. Пуля попала в заднюю часть шеи, но сонной артерии не задела.

На выстрел подоспели служащие ресторана и публика. Раненый был поднят с земли и сам, чуть поддерживаемый прислугой, поднялся в занимаемый им номер 91 гостиницы. Тарновская его сопровождала, давая понять, на чьей стороне она в этом конфликте. На ночь она осталась в «Гранд Отеле», в соседнем с Боржевским номере.

К Боржевскому тут же вызвали «Скорую помощь» и хирурга, ему сделали перевязку. Пуля засела очень глубоко, и поэтому извлечение ее было отложено до более удобного времени: рана, по заключению врачей, для жизни опасности не представляла.

А Василий Тарновский, убежденный в том, что совершил страшное преступление, сел в ближайшие извозчичьи санки и приказал ехать в полицию. Кучеру Панченко сказал: «Позови городового, я человека убил!» Пытался застрелиться, вел себя как сумасшедший.

Явившись к киевскому полицмейстеру в 2 часа ночи, он вручил ему револьвер (в котором оставалось еще 5 пуль) и рассказал о происшествии, виновником которого являлся. Полицмейстер счел известного всему Киеву господина безумным. Тарновский попросил полицмейстера, чтобы тот ему позволил отправиться к своему доброму знакомому Петру Николаевичу Семенцову. Желание преступника было без колебаний удовлетворено.

К Семенцову Тарновский приехал в таком же возбужденном состоянии, и, несмотря на все старания, его не могли успокоить до утра.

Ночная драма у гостиницы «Гранд Отель» немедленно стала достоянием киевской молвы, вызывая оживленные толки об участниках ее, людях хорошо известных в городе.

Пока муж находился под домашним арестом на квартире приятеля, Мария Николаевна горя не знала. Детей она, в сопровождении Владимира Шталя, отвезла к О'Руркам в полтавское имение Отрада.

Уезжая на Полтавщину, Мура хохотала и говорила слугам: «Прощайте, мои люди. Может, мне удастся как-нибудь барина в Сибирь послать». Перспектива услать мужа на каторгу ее радовала необычайно: ей оставались и дочь, и сын; она получала полную свободу и оставшиеся у Василия Васильевича немалые деньги.

У Тарновской появился новый любовник, еще один киевский бретер, барон Владимир Александрович Шталь. Ради нее барон бросил жену, официально развелся. Шталь пригласил Марию Николаевну провести месяц в Крыму, она согласилась.

Меж тем 1 января 1904 года Стефана Боржевского успешно прооперировали в Варшаве, и он отправился долечиваться в Ялту. Туда же выехала Тарновская в сопровождении верного Шталя. Встреча с Боржевским в их планы, вообще говоря, не входила.

Но он в Ялте и серьезно болен. 10 января у Боржевского поднялся жар, его преследовали страшные головные боли. Диагноз неутешительный: воспаление мозговых оболочек. 15-го его оперировали, но облегчение не наступило; через 4 дня он умер.

Смерть любовника не помешала Тарновской прекрасно проводить время с бароном Владимиром Шталем. Характерно ее восклицание в часовне, где находился труп Боржевского. Она обратилась к одной из своих служанок: «Скорее его похоронили бы, а то он ужасно воняет!»

Тело Боржевского предали земле, а влюбленные прекрасно провели время на русской Ривьере. У Шталя были деньги, полученные после развода, и они не стесняли себя экономией. Впрочем, служанкам Мария Николаевна говорила, что Шталь импотент, он просто забавляет ее; будущее свое она с бароном не связывает. Вскоре они, и вправду, расстались.

В ночь на 27 января 1904 года 10 японских эсминцев внезапно атаковали русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. 28 января Япония объявила войну России. Барон, офицер запаса в составе конной артиллерии, убыл на фронт. Вскоре барона ранили, и он возвратился в Киев.

Тарновская цинично объяснила Шталю: взаимность стоит дорого. Барон готов купить ее любовь.

Шталь застраховал свою жизнь в пользу Тарновской и через два дня, 4 января 1905 года, в Киеве, в половине первого ночи застрелился на улице у анатомического театра. Владимир Александрович пустил себе пулю в рот. Перед смертью он был в мундире, при шашке с аннинским темляком. За полчаса до смерти его видели в ресторане «Версаль» на углу Фундуклеевской и Нестеровской улиц. При бароне нашлось предсмертное письмо: «Сознательно лишаю себя жизни; это мое право. В погребении не нуждаюсь, и свой труп прошу предоставить анатомическому театру. Прапорщик конной артиллерии Владимир Шталь. Письма к родным у меня в кабинете в третьем томе "Истории" Шлоссера».

Как сообщили киевские газеты, покойному было 32 года.

После его смерти Тарновская предъявила страховку и письмо Шталя: «Своим честным словом и всем, что осталось во мне незапятнанного и сильного, обязуюсь я, Владимир Шталь, перед Марией Николаевной Тарновской, сделать все, что она мне прикажет во время моего пребывания в Киеве. Заявляю, кроме того, что с моей стороны это не будет жертвой и что я ничего не требую взамен. Я всегда буду действовать во имя той чистой любви, которая овладела всей моей жизнью».

Тарновская получает 50 тысяч рублей по страховому полису, оставленному бароном. Она понимает: в Киеве ей больше не жить; довела мужа до преступления, одного любовника до смерти, а другого до самоубийства. Но ей плевать: отныне Мария Николаевна станет профессиональной охотницей на мужчин. Скоро суд над мужем, его отправят в Сибирь, это облегчит ей развод.

Вырезка из киевской газеты

Необычайное сочетание быстро возникающей страсти и мстительной жестокости называется в психиатрии синдромом Клеопатры. Египетская царица Клеопатра, как известно, предлагала своим придворным провести с ней ночь с тем условием, что наутро любовник будет казнен. Синдром Клеопатры — это ненасытная жажда подтверждать свою высокую значимость для мужчин и нежелание попасть к ним хотя бы в малейшую зависимость, быть «покоренной». Двойственное, подчиненное положение женщин в обществе вызывало и вызывает у многих из них чувство затаенного недоброжелательства к лицам противоположного пола.

Дело Василия Тарновского по требованию министра юстиции, в силу возможности сторонних влияний, из Киева перенесли в Могилевский городской суд. Судебная сессия началась в Гомеле.

Город был заполнен судебными репортерами всех ведущих российских и мировых газет. Одновременно с делом Василия Тарновского шел процесс о знаменитом Гомельском погроме осени 1903 года, когда впервые на защиту единоверцев выступили вооруженные отряды еврейской самообороны. Процесс начался в октябре 1904 года и закончился только в январе 1905-го.

22 января 1905 года начался суд над Василием Тарнов-ским. Защищали его Сергей Андреевский и киевский присяжный поверенный В. Э. Неметти. Даже если бы не Гомельский погром и не привлекательная для прессы история убийства мужем любовника в присутствии жены-изменницы, участие в процессе самого Сергея Андреевского уже производило фурор.

Суд присяжных, появившийся в России в середине XIX века, был невероятно популярен. Судебные отчеты воспринимались тогда, как сейчас ток-шоу, спортивные репортажи и детективные сериалы. Адвокаты в то время были знамениты, как сейчас телеведущие. Их речи заменяли и сценическое действие, и проповедь, и психотерапию. Имена подсудимых становились нарицательными. Имена свидетелей, судей, прокуроров и адвокатов мгновенно становились известны всей читающей России. Судебные залы забивались любопытными, судебными репортерами и художниками. Уже на следующий день все желающие могли ознакомиться с результатами последнего заседания.

Сергей Аркадьевич Андреевский, изгнанный из прокуратуры за отказ выступить обвинителем на скандальном процессе, быстро вошел в ведущую пятерку русских адвокатов. Его речи по делам об убийствах Сарры Беккер и Андреевой читались как бестселлеры. Он не ограничивался юриспруденцией — переводил Бодлера и Эдгара По, писал стихи и критические статьи. И в дополнение всего, он был хорош собой: высокая, стройная фигура с обрамленной седыми волосами головой казалась воплощением благородного изящества.

Прежде о Тарновских знали в Киеве, теперь, благодаря газетам, их известность стала всероссийской. Самой Марии Николаевны на суде не было, в ее защиту выступала только ее спутница в злосчастный вечер убийства Боржевского, троюродная сестра — Марианна Вишневецкая.

Все же остальные свидетели, по существу, оправдывали Василия Васильевича. Показаниями самого обвиняемого, его сестры Софьи Глинки, тетки Александры Корбут, знакомых Василия Цымбалистова, Петра Семенцова и врачей вырисовывалась личность Васюка. Человек добрый, бесхарактерный, расстроивший нервы гулянкой и алкоголем. Плохая наследственность: вспыльчивый и строгий отец, брат — самоубийца. Не герой, но уж никак и не злодей.

С другой стороны, убитый и виновница преступления выглядели мерзко. Свидетели наперебой рассказывали об их наглом, на глазах прислуги, романе, о том, как они не только не стеснялись Василия Тарновского — просто издевались над ним. Казалось, у Тарновского был выход — развод, хотя ему бы пришлось пройти через унижения и судебные дрязги. Но развод не мог состояться из-за детей. Тарновский, страстно желая развестись, не хотел лишать детей матери. А суд в России в этом случае всегда оставался на стороне мужчины и оставлял детей за ним. То есть именно Тарновский в деле о разводе проявлял благородство.

Как сказал Сергей Андреевский, обращаясь к присяжным, «видимый закон — против Тарновского, потому что он выстрелил в человека. Но тот внутренний закон жизни, который чувствуется нашей совестью, ясно говорит нам, что из трех участников этой драмы Тарновский несравненно лучше двух остальных, то есть своей жены и ее любовника».

О Марии Тарновской адвокат говорил так: «Эта женщина вообще к душевной любви не способна. Вы знаете, скольких мужчин, страдающих от обожания к ней, она легко переменила и безмятежно забыла. Она любила театры, ужины, туалеты, заграничные поездки, блестящую жизнь и поклонение красивых мужчин. Цветущая, здоровая, избалованная, она была уверена, что все ее прихоти естественны и законны».

Василия Тарновского оправдали.

С 1904 года Тарновские окончательно разъехались. До бракоразводного процесса решено было разделить детей: сын Вася мог до 10 лет оставаться с Марией Николаевной, дочь Тата жила с отцом. В Киев переехала сестра Василия Васильевича Софья Глинка — тетка девочки, которая фактически заменила ей мать. Несколько раз бабушка Таты Екатерина Петровна О'Рурк пыталась выкрасть свою внучку, и каждый раз Василий Васильевич отбивал ее от похитителей.

Вскоре деньги барона Шталя закончились. Но Мария Николаевна не нуждалась: ее обожали родители, и она всегда могла поселиться в родовом имении Отрада. Василий Васильевич выплачивал содержание на воспитание сына. Но Тарновская, словами Пушкина, «беззаконная комета в кругу расчисленном светил», — и ее неостановимо тянуло к развлечениям, мужчинам. Да и жизнь в имении ее не привлекала.

Двор, большой свет, гвардия начала XX века находились в Петербурге. Но столичные аристократы — высокомерны и подозрительны. Полуразведенная героиня шумного уголовного процесса никогда не войдет в их крут. Ну и не надо.

Настоящие деньги, неподдельное веселье и истинное гостеприимство царили в Москве. Первопрестольная соединяла шарм старинных дворянских родов и энергию купечества. И Мария Николаевна оказалась там. Ей надо было наконец развестись с мужем.

В крут многочисленных светских знакомых Марии Николаевны входил Донат Дмитриевич Прилуков, 37 лет. Дворянин Серпуховского уезда, выпускник юридического факультета Московского университета. Присяжный поверенный, специалист по коммерческим и гражданским делам. С 1904 года — владелец собственной юридической конторы. Женат; супруга (в девичестве Конкевич) — дочь капитана 2-го ранга, известного флотского деятеля и писателя. Милая, серьезная, любящая женщина; трое детей. Прилуков — примерный муж и отец.

Тарновская познакомилась с супругами Прилуковыми еще в 1900 году в Москве, когда приезжала в Первопрестольную с мужем. У Василия Васильевича и Прилукова оказались общие приятели, и они покучивали вместе в «Яре». С тех пор Тарновские и Прилуков не раз встречались и переписывались.

Прилуков — человек разумный, просвещенный, известный специалист в коммерческом праве и одновременно знаток судебной медицины. Он работал в своей конторе по 12–16 часов в сутки. У него огромная библиотека на нескольких языках, он в курсе последних открытий в естественных науках. Словом, не адвокат, а мудрец.

В 1905 году, когда началось следствие по делу Василия Тарновского, Мария обратилась к Донату Дмитриевичу за советом: не стоит ли ей нанять гражданского истца, который отстаивал бы ее интересы на процессе в Гомеле. При-луков посчитал, что ввязываться в это дело не следует.

Между тем Тарновская зачастила в Москву, то сопровождаемая знаменитым киевским архитектором графом Игнатием Ледоховским, то в одиночестве, то с сыном Василием, горничной Элизой Перье и репетитором Золотаревым. Мария Николаевна стала частой гостьей семейства Прилуко-вых. Ее Вася и дети московского адвоката вместе гуляли и играли.

Тарновская попросила Доната Дмитриевича представлять ее на бракоразводном процессе. Прилуков согласился взять на себя хлопоты. Поначалу отношения между ними были деловыми и приятельскими. Прилуков — человек серьезный, обстоятельный; он даже не думал о связи с «соломенной вдовой».

В Киеве, по словам Марии Николаевны, жить ей было решительно невозможно. Ее бойкотировало тамошнее женское общество. Предлагавшие помощь знакомые киевские юристы делали двусмысленные предложения. Видеться с дочерью не позволяли. Прилукову льстило, что Тарновская сделала его своим конфидентом, рассказывала о несчастьях и одиночестве, просила советов. Ему было жалко Марию Николаевну. К тому же Прилукову казалась, что она им увлечена.

В 1906 году на Рождество Прилуков получил письмо из Киева от Тарновской не на домашний адрес, а в контору. В нем она неожиданно признавалась адвокату в любви. Вскоре Мария Николаевна снова приехала в Москву. Прилуков при встрече сделал вид, что письма как бы и не существует. Но Тарновская пригласила его в гостиничный номер и соблазнила. Впрочем, противиться даме у Прилу-кова не было ни смелости, ни желания.

Невероятный успех Тарновской у мужчин, несомненно, был связан с тогдашним викторианским отношением к сексу. Жены, и вообще замужние «дамы общества» — существа воздушные, как бы бесполые. Между браком и эротикой не было никакой связи. Об этом много писал поздний Толстой («Анна Каренина», «Крейцерова соната», «Дьявол», «Воскресение»). Мужья спали с женами не для удовольствия, а чтобы произвести потомство (заметим, что надежных способов предохранения от беременности тогда не знали).

Для разврата существовали проститутки. Вероятно, Донат Прилуков, как и другие студенты Московского университета, посещал один из вертепов Соболева переулка. Но проститутка как бы не считалась человеком. Ее можно было жалеть, но не любить. Ее невозможно было пригласить в гости или в приличный ресторан. Она, как правило, прагматична, необразованна, вульгарна. Любовь к проститутке, воспетая в «Что делать?» и в «Воскресении», на деле заканчивалась, как правило, трагически.

Мария Тарновская — графиня, дама света, в чьих жилах текла кровь Марии Стюарт — тип в тогдашней России невиданный: сама выбирающая мужчину, не склонная к лирике. Она ошеломляла.

Неизвестно, какие еще чары пустила в ход русская Цирцея, но однажды вечером Прилуков пришел домой и сообщил жене, что сошелся с Тарновской, любит ее, но по-прежнему считает необходимым заботиться и о законной супруге, и о детях. «Между нами, — сказал он жене, — не должно быть лжи».

Какое-то время Прилуков жил на два дома. Для любовницы он снял особняк Чижиковой на Садовой-Кудринской. Зная особенности своей возлюбленной, Донат Дмитриевич поначалу держал ее в черном теле, оставляя себе пути к отступлению. Расходы они делили напополам: половина — Прилукова, половина — Тарновской.

Она не могла выйти из дома одна, даже с маленьким Васей Донат гулял в Сокольниках без Марии Николаевны в присутствии одной лишь гувернантки. Тарновская занимала квартиру в бельэтаже. Прилуков жил на этаж выше и принимал там клиентов. Телефонировать Тарновской могли только через Доната Дмитриевича.

Но Марии Николаевне этого было мало. Она настаивала, чтобы любовник окончательно бросил семью и жил только с ней. Пыталась отравиться кокаином. Предлагала адвокату уйти из жизни вместе. И чары ее действовали. Прилуков понимал: страсть к Тарновской неизлечима, хотя и ведет, несомненно, в пропасть. Чтобы избавиться от наваждения, он посещал психиатров и даже гипнотизеров, совершал паломничества в церкви и монастыри, горячо молился, но все было тщетно. Как ни крепился московский адвокат, в конце концов его, как и всех мужчин Тарновской, что называется, понесло. Он стал ее рабом, а она наслаждалась, унижая любовника. Как-то на глазах у всей светской Москвы Прилуков по ее приказу прыгнул из театральной ложи на сцену прямо во время спектакля.

Тарновская, с ее любовью к нарядам, ресторанам, украшениям и Ницце, стоила Прилукову в среднем 4 тысячи рублей в месяц. По-нашему 6 миллионов рублей. Жалованье губернатора в то время (со всем «социальным пакетом») — примерно 1500 рублей в месяц. При этом Мария Николаевна поставила Прилукова перед выбором: или они вместе уезжают за границу, или расстаются. А он без нее уже никак не мог.

Ежемесячный доход не восполнял расходы. Семейные накопления давно ушли на сладкую жизнь. Прилуков постепенно начал залезать в клиентские деньги. Для того чтобы обосноваться в Европе, сумма нужна была нешуточная — 100 тысяч рублей. Донат Дмитриевич в ноябре 1906 года, похитив 80 тысяч, доверенных ему клиентами, бежал с Марией в Алжир.

Коллеги Прилукова терялись в догадках. Успешный юрист с безукоризненной репутацией, прекрасный семьянин совершил поступок, которого от него никак не ожидали и который можно объяснить только внезапным безумием.

Влюбив в себя Прилукова, Тарновская за год превратила преуспевающего, уверенного в себе адвоката в рабски преданного ей преступника, скрывающегося от должников и семьи и вынужденного повсюду сопровождать свою любовницу.

Они путешествовали вчетвером: Прилуков, Мария Николаевна, сын и Элиза Перье — гувернантка и горничная. Зиму 1906/07 года провели в Африке, Марселе и Ницце, а весной перебрались сначала в швейцарский Невшатель, а затем принялись странствовать по Германии. Мария обожала роскошь и купеческий размах — они останавливались в самом роскошном отеле Ниццы — «Негреско», ужинали в «Лондон Хаус», который имел репутацию самого дорогого ресторана в мире.

Деньги у Доната Прилукова закончились. Тарновская предлагала ему или застраховать жизнь на ее имя и застрелиться, или уехать в Россию (деньги на билет до Москвы обещала ссудить). Его уговаривала уйти из жизни и преданная госпоже Элиза Перье: «Если вас не станет, госпожа будет всегда вспоминать вас с теплотой». Впереди его ждал выбор: нищета за границей или тюрьма на родине.

Донат Дмитриевич понимал: он дошел до края. Страсть к Тарновской его не отпускала. Но надо было как-то выкарабкиваться. Мария Николаевна была обречена на зависимость от мужчин, она хотела получать и не очень любила давать. Такой талант нуждался в своего рода антрепренере. Но пока нужно было как-то удержаться на плаву.

Донат Дмитриевич клятвенно обещал графине застраховать жизнь на ее имя и затем покончить самоубийством, как это сделал барон Шталь. Только для получения полиса на имя Тарновской нужны были кое-какие дополнительные хлопоты, ведь адвокат спасался от московских должников, жил по поддельному немецкому паспорту и не мог появиться в России. Тарновская решила ссудить Прилукова деньгами и какое-то время держать при себе, как слугу и секретаря. Мужчина, да еще адвокат, в путешествиях не помешает.

Графиня решительно не могла сидеть на месте и из Германии отправилась в Венецию.

Туризм в XVII веке придумали англичане. Финальным аккордом в воспитании молодого джентльмена, выпускника Оксфорда, считалось путешествие во Францию и Италию. Именно английские путешественники сделали Венецию модной. К началу XX века Венеция любима и интеллектуалами, и богатыми бездельниками всей Европы. Для незнающих, куда девать свои деньги и время светских людей, к югу от Венеции открыли курорт Лидо с пляжами, ресторанами, казино и роскошными отелями.

В Лидо Тарновская и ее свита заняли несколько гостиничных номеров в только что открытом дорогущем отеле «Эксельсиор»: для Марии Николаевны, ее приживала Доната Дмитриевича и Элизы Перье с маленьким Васей Тарнов-ским.

Совершая променад, Тарновская неожиданно встретила своих старинных приятелей по Ницце — графа и графиню Комаровских.

Дворянский род Комаровских имеет польские корни и в России известен с XVII века.

Евграф Федотович Комаровский, прадед нашего героя, родился в 1769 году и первый из родственного клана сделал настоящую карьеру. Являлся секретарем всемогущественного Александра Безбородко, крупнейшего государственного деятеля екатерининского и павловского царствований. Адъютантом великого князя Константина Павловича прошел Итальянский и Швейцарский походы. Ведал снабжением армии лошадьми в 1812 году. Руководил первыми внутренними войсками России — Отдельным корпусом внутренней стражи. Граф (грамотой австрийского императора Франца II от 1803 года), генерал-адъютант, генерал от инфантерии, сенатор, георгиевский кавалер, переводчик и мемуарист, он основал родовое гнездо Комаровских — имение Городище в Орловской губернии (в 35 верстах от Орла в сторону Карачева, — ныне Урицкий район Орловской области). Там он и жил благополучно, выйдя в отставку в 1829 году, с женой, урожденной Елизаветой Егоровной Цуриковой.

Городище — образцовое имение с пейзажным и регулярным парками, разбитыми императорским архитектором Адамом Менеласом, с разнообразными затеями, включая крепостной театр.

Сын Евграфа Федотовича — Павел Евграфович-старший (начиная с него, в роду Комаровских Евграфы сменяют Павлов, а Павлы — Евграфов), учился одновременно с Михаилом Лермонтовым в школе гвардейских подпрапорщиков, откуда вышел в 1832 году в лейб-гвардии Измайловский полк. Добрый, сердечный человек, писал романсы, самый известный — «Дайте крылья мне перелетные». Женат на Марии Павловне Галаган. Он всецело подчинялся своей властной и болезненной жене, владелице знаменитых Со-киринцев в Прилуцком уезде на Полтавщине. Умер гвардии штабс-капитаном в отставке в своем имении в 1873 году.

Их сын Евграф Павлович Комаровский-младший (родился в 1841 году) женат был на Элеоноре Ивановне Орловой. И вот их сыном и был наш герой — Павел Евграфович Комаровский — очередная жертва Марии Тарновской.

Он родился в 1869 году, нигде не служил и занимался благородными дворянскими делами: был организатором съезда Российских пожарных, проходившего в Орле в августе 1899 года; первым президентом Международного комитета по предотвращению и тушению пожаров с 1900 по 1903 год. Любитель искусств. Жертвователь в Орловский губернский музей (коллекции древнерусских крестов и образов, серебряные монеты, древние рукописи). Член Орловской губернской ученой архивной комиссии, действительный член Орловского общества любителей изящных искусств, председатель выставочного комитета первой художественной выставки в Орле в 1896 году. Член Губернского комитета попечительства о тюрьмах. В Городище Павлом Комаровским была собрана большая библиотека из книг конца XVIII века — свыше 10 тысяч томов, включавшая книги по истории, музыке, естественным наукам на нескольких языках.

6 июня 1894 года в Орле открылась Тургеневская читальня. Существовала она на средства, пожертвованные частными лицами, и ассигнования городской думы. Открытие сопровождалось концертом знаменитого трио виолончелисток сестер Редер. Дочери известного московского дантиста Марка Редера, державшего свой модный стоматологический кабинет на Петровке, они славились по всей музыкальной России. Их пригласило в Орел местное музыкальное общество и его председатель граф Павел Комаровский.

Одна из них — Эмилия — поразила воображение Комаровского, и, несмотря на то, что она принадлежала к иудейской вере, граф тут же после концерта сделал ей предложение. Семейство Редер было категорически против, они предпочитали видеть зятем единоверца. Но Павел Евграфович перешел от штурма к осаде, целый год, где бы ни выступало трио Редер, в зале присутствовал граф, а на сцену выносили от него изысканнейшую корзину цветов. Эмилия Марковна готова была принять православие и стать графиней Комаровской, но отец-дантист уперся.

В конце концов, к Марку Редеру на Петровку пожаловал приятель Комаровского — граф Луи Наполеон. Потомок Бонапарта, полковник русской службы, командир 44-го драгунского полка, владелец замка Пранжен в Швейцарии, произвел такое впечатление на Редеров, что они согласились, хотя и без восторга, отдать Эмилию за Павла Евграфовича.

Брак состоялся в церкви русского посольства в Вене. Из ближайших родственников присутствовала только мать новобрачного — графиня Элеонора Ивановна Комаровская. Редеры церемонию бойкотировали, отсиживались в Будапеште. В 1898 году у Павла и Эмилии Комаровских родился сын, которого по семейной традиции назвали Евграфом.

Элеонора Ивановна обожала сына, но не приглянулась невестке. Эмилия отличалась свободным нравом и не любила подчиняться, не желала жить под присмотром свекрови, и та вынуждена была покинуть родовое имение Городище.

Комаровские жили в усадьбе либо отправлялись в заграничные путешествия. В Ницце они встретились с супругами Тарновскими. Поговаривали, что еще тогда, на Лазурном берегу, между Комаровскими и Тарновской завязались особые отношения, которые французы называют menage a trois. Классический пример: Владимир Маяковский — Лиля Брик — Осип Брик. Но Маяковским в этом случае стала Мария Тарновская — бисексуалка, она испытывала чувственные восторги и с Эмилией, и с Павлом Комаровским. Граф любил Марию Николаевну за «эксцентричность и удальство». Ничего серьезного — не слишком обычный курортный роман.

Комаровские после Ниццы несколько лет не виделись с Марией Николаевной. В 1904 году Павел Евграфович добровольцем пошел на войну с японцами. И сражался там в качестве хорунжего (чин соответствует подпоручику) Уральского казачьего войска.

26 мая 1904 года под Сюяном на Фынхуанченской дороге сотня уральских казаков столкнулась с 10-й дивизией японцев. Силы были неравны. Потеряв одного человека убитым и семнадцать ранеными, уральцы отступили. Начальник отряда свидетельствовал о мужестве в бою офицеров и нижних чинов, называя среди наиболее отличившихся Комаровского. За этот бой Павел Евграфович был награжден орденом Святого Станислава, а в 1905-м — светло-бронзовой медалью «В память русско-японской войны». Медсестрой на войну отправилась и Эмилия Марковна Комаровская-Редер.

Именно там, в Манчжурии, она подцепила какую-то странную болезнь, от которой слабела прямо на глазах (сейчас болезнь эту называют геморрагической лихорадкой с почечным синдромом). Надежды, по словам врачей, не было. Благородный граф поселился со страдающей от неизвестной болезни супругой на острове Лидо в самом комфортабельном отеле мира «Эксельсиор». Здесь Эмилия пользовалась солнечными и воздушными ваннами, лечебными грязями.

Тарновская прогуливалась с Прилуковым по самому длинному в Европе променаду, и вдруг увидела печальную пару: Павел и Эмилия Комаровские. Павел толкал впереди себя инвалидную коляску, на которой сидела жена. Боже, как обрадовалась и одновременно опечалилась Мария Николаевна. «Что с вами, Эмилия?! Я уверена, мы еще будем пить шампанское вместе! Граф, я не видела вас после войны, вы, говорят, настоящий герой!» Тарновская представила Прилукова как своего адвоката, с которым случайно встретилась в поезде. Разговор стал общим. Выяснили, что и у Тарновской, и у Комаровской в Лидо дети сверстники — Вася Тарновский и Евграф Комаровский.

Договорились вместе поужинать, познакомить детей, и расстались на время. Но вечером в холле «Эксельсиора» оказались только Мария Николаевна и Павел Евграфович. Графиня Комаровская чувствовала себя плохо, заснула, с ней осталась сиделка. Сын занимался с гувернанткой-англичанкой. Но граф именно и хотел провести вечер вдвоем со старинной приятельницей, чтобы хоть как-то отвлечься от своих несчастий.

Сервировали на террасе. Закат был прекрасен, пища изысканна, шампанское такое, каким ему следует быть. Языки развязались. Они делились своими несчастьями: он говорил о долгой и, видимо, безнадежной болезни супруги, о том, как она рассорила его с матерью и сестрами. Ему еще нет сорока, а жизнь как будто не начиналась. Мария Николаевна рассказывала о судебном процессе, о том, как она, порядочная женщина, старалась помирить мужа и случайного поклонника, а все закончилось убийством, судом и позором. Положение ее неопределенно, процесс о разводе затягивается. А главное, рядом нет мужчины, которому она могла бы довериться. Мужчины-рыцаря. Такого, как сам Комаровский, если бы он был свободен.

Павел Евграфович Комаровский

Тарновской нечего было скрывать от адвоката. Он — отыгранная карта. Донат ознакомился с новой ситуацией в жизни своей хозяйки: увлеченный ею богатый, глупый, непривлекательный Комаровский; его супруга, которая может умереть завтра, а может протянуть годы; единственный сын. Как извлечь из этого выгоду?

Сложность, многогранность прилуковского анализа, чисто адвокатское внимание к деталям поразили Марию Николаевну. И она подарила Прилукову в его номере, что называется, аванс, тем более что любовником Комаровский оказался никудышным.

В те годы публика зачитывалась материалами сенсационных уголовных процессов и вошедшими в моду детективами. В них преступники устраняли свои жертвы самыми причудливыми способами, используя новейшие научные достижения. Бульварные романы становились своеобразными учебниками для начинающих убийц. Шерлок Холмс и доктор Ватсон стали героями времени.

В начале XX века первые шаги сделала научная криминалистика. Прилуков по своей адвокатской практике знает: самый эффективный метод убийства — отравление.

Правда, с 1840 года, после того как французский суд на основании экспертизы химика Орфила приговорил к пожизненному заключению Марию Лафарг, отравившую мужа мышьяком, преступникам следовало быть осторожнее.

В 1851 году бельгийский химик Жан Серве Стас сумел вывести на чистую воду графа и графиню Бокармэ, отправивших на тот свет Гюстава Фуньи (брата графини) посредством экстракта никотина.

В 1864 году парижский суд приговорил к гильотинированию доктора Де Ла Поммерэ, отравившего свою любовницу мадам Де Пов экстрактом из листьев красной наперстянки. Предварительно он уговорил мадам застраховать свою жизнь на 550 тысяч франков в его пользу. Но парижский профессор Амбруаз Тардье вывел мерзавца на чистую воду.

Нью-йоркского врача, тридцатилетнего Роберта Бухана-на, в 1892 году обвинили в убийстве своей жены Анни, женщины 60 лет, бывшей содержательницы публичного дома. Был поставлен диагноз «кровоизлияние в мозг». Такие кровоизлияния часто вызывали симптомы, похожие на отравление морфием. Коронеру Шульце и обвинителю Френсису Уэллмэну удалось представить суду неопровержимые доказательства того, что Буханан выписал своей жене рецепт на шесть капсул, каждая из которых должна была содержать 4,16 грана хинина, 0,16 грана морфия. Потом он закапал Анни атропин, чтобы не было видно сужения зрачков — важнейшего признака отравления морфием. 2 июля 1895 года Буханан закончил свою жизнь на электрическом стуле.

Донат Дмитриевич предложил довольно рискованную, но, при удаче, обещавшую крупный куш операцию. Манчжурская лихорадка, которой болела г-жа Комаровская, болезнь, несомненно, смертельная, но плохо изученная. При определенной помощи (а Прилуков всегда интересовался фармакологией) смерть Эмилии Марковны можно было бы ускорить, не вызвав особых подозрений. Затем следовало навязать Комаровскому полное ощущение будущей семейной жизни, но потребовать обеспечить Тарновскую еще до официального бракосочетания. Ведь она пока не разведена, и открытая связь с Комаровским может осложнить судебный процесс.

Прилуков вечерним поездом выехал в Вену, где с этого момента находилась штаб-организация будущих убийц супругов Комаровских. Следовало закупить яды, перечитать новейшие исследования по судебной медицине и фармакологии. Проделать некоторые эксперименты.

Тарновская, оставаясь нежным другом Павла Комаровского и заботливой подругой его недужной супруги Эмилии, стала любовницей для мужа и сестрой милосердия для его жены. Тарновская умела делать инъекции, так как еще со времен жизни с Василием злоупотребляла морфием. И Павел Евграфович, и лечившие Эмилию Комаровскую доктора, и сама больная полностью доверяли Марии Николаевне. Состояние страждущей не улучшалось, ее мучили страшные боли, и венецианские врачи посоветовали Комаровским отправиться в Дрезден, где клиника Святого Иосифа Штифта специализировалась на лечении тропических болезней.

С отъездом из Венеции больная стала чувствовать себя много хуже, и не успел ее осмотреть дрезденский врач, как ему пришлось констатировать смерть больной. В причинах разбираться не стали: муж был резко против вскрытия. Уже потом, когда Тарновскую арестовали, родственники Эмилии Редер заподозрили неладное и потребовали эксгумации тела. Но итальянская юстиция, ведшая дело Тарновской, не была заинтересована в затягивании следствия. И поэтому предположение, высказываемое многими о том, что непосредственной причиной смерти Эмилии стал яд, введенный Тарновской вместо лекарства, так и не было расследовано.

После смерти Эмилии Мария Николаевна повела себя как хозяйка: слуги Комаровского и, прежде всего, английская гувернантка маленького Евграфа, смотревшая на Тарновскую с подозрением, немедленно были уволены. Гувернанткой Евграфа и сына Тарновской Васи стала верная Марии Николаевне камеристка Перье. Васю отправили к дедушке с бабушкой в Отраду, Евграфа определили в кадетский корпус.

На похороны Эмилии Редер собирались приехать ее многочисленные родственники, поэтому захоронение отложили на два месяца, а тело решили бальзамировать.

В марте 1907 года Комаровский с Тарновской, Перье и Евграфом, не дожидаясь похорон, отправились в Россию. Граф на следующий день после смерти жены сделал Марии Николаевне официальное предложение. Тарновская обещала связать свою судьбу с ним сразу после развода с Василием Васильевичем.

Перье с Евграфом отправились в имение Комаровских Городище. А граф с Марией Николаевной вначале заехали в Петербург, посоветоваться с тамошними адвокатами. Комаровский жаждал видеть любимую женщину свободной от брачных уз. Остановились в шикарной гостинице «Дагмар» на Большой Садовой недалеко от Невского. Поговорили с адвокатами, сходили в Михайловский театр, ужинали в «Контане» и «Кюба». Выяснилось: бракоразводный процесс затянется минимум на год. Однако богатства Комаровского завораживали, и Тарновская пошла на важный компромисс с бывшим мужем, она согласилась признать себя виновной в прелюбодеянии и отказаться от прав на обоих детей.

А для того чтобы граф Комаровский не передумал искать ее руки, Мария Николаевна искусно разожгла его ревность: она утверждала, что ею серьезно увлечен князь Петр Трубецкой (с которым на самом деле была лишь шапочно знакома). Князь-де даже готов развестись с женой ради нее. Прилуков послал Тарновской в Россию письма от имени мнимого поклонника. Тогда, чтобы доказать серьезность своих намерений, Павел Комаровский обручился с Марией Николаевной и повез ее в Орел официально представить родным.

Орел — небольшой губернский город. Дворяне проводили время в клубе за карточным столом, а их жены сплетничали. Главные события того времени — арест конокрада и приезд цирка. Когда из московского курьерского поезда на перрон станции вышел главный местный аристократ и богач граф Комаровский об руку с Марией Николаевной Тарновской это вызвало сенсацию.

В городе было мало людей крута Комаровского, разве что Николай Наумов — его младший приятель, в некотором смысле ученик. Потомственный дворянин, сын пермского губернатора, выпускник Московского лицея в память Цесаревича Николая, вольноопределяющийся лейб-гвардии Семеновского полка, чиновник особых поручений при орловском губернаторе. Он из старой дворянской семьи, его двоюродный дед — Иван Тургенев. Это элегантный молодой человек 24 лет. Он пьет абсент, переводит Бодлера, словом, декадент.

Фридрих Ницше провозгласил: «Бог умер». Декаденты считали себя людьми вне христианской морали. Наука конца XIX века доказывала: человек — социальное животное, движимое подсознательными импульсами. Тарновская — порождение декадентства. Ее любимый десерт состоял из клубники в эфире, она колола себе морфин позолоченным шприцем и пила одуряющий абсент — спирт, настоенный на полыни.

Наумов был странным малым. Многие объясняли его «инакость» происшествием на Волге: как-то, купаясь, он поднырнул под лодку и получил веслом по голове. С тех пор стал странным: страстно верил спиритам, легко подвергался гипнозу, однажды бежал за экипажем некой дамы, как собачка (так приказал медиум). Из-за явной ненормальности освобожден от воинской повинности.

В Орле все всех знали, а Комаровский считался губернским «львом». Человек крайне правых убеждений, член «Союза русского народа», он однажды публично избил местного либерала, редактора «Орловского вестника» Аристова (кстати, орловский архиерей Серафим за это графа благословил). Наумов, тоже монархист, писал в черносотенной газете «Орловская речь» абсолютно бескорыстно — только из убеждений. Комаровский и Наумов — приятели, и граф, конечно, представил молодому человеку свою невесту.

Николай Наумов влюбился в нее немедленно и страстно. Он даже написал поэму в честь графини, где клялся быть ей верным до гроба.

Представив Марию Николаевну родственникам, Комаровский отправился в Венецию, чтобы купить там палаццо, где собирался поселить любимую. Она же задержалась в Орле в доме Комаровских на Карачевской улице. Ей предстояло устроить будущего пасынка Евграфа в местный кадетский корпус.

В конце XIX века вышли романы австрийского писателя Леопольда фон Захер-Мазоха. Все его произведения, в том числе и знаменитая «Венера в мехах», описывают страстную влюбленность слабых, романтических юношей во властных и жестоких женщин. Во времена декадентства такая страсть, сопряженная с подчинением и унижением, входит в моду, ее называют мазохизмом. Наумов — типичный мазохист.

Зря графиня времени не теряла. Вскоре Наумов стал очередным и самым преданным сексуальным рабом госпожи Тарновской.

Она, по его просьбе, ежедневно проделывала над ним разнообразные эксперименты: тушила папиросы об его кожу, заставила наколоть свои инициалы в качестве татуировки, стегала плетью, ездила на нем, как на лошади. А Наумова это приводило в восторг.

Между тем Тарновская осмотрелась в Орле, побывала в имении Городище и мысль о браке с Комаровским стала казаться ей не такой уж привлекательной. Имение выглядело запущенным и было, как выяснила Мария Николаевна, обременено долгами. И граф вовсе не был так баснословно богат, как ей казалось. Никакой приязни к нему она не испытывала и начала понимать, что ввязалась в дурацкую историю.

Между тем переписка с Прилуковым, оставшимся в Вене, не прерывалась. Донат разработал хитроумный план, который помогал устранить соперников и обогатить Марию Николаевну. Оставив влюбленного Наумова в Орле, Мария Николаевна с верной Перье отправилась в Венецию. При-луков последовал за ней из Вены. Они обговорили подробности и начали действовать. Необходимо было обобрать Комаровского, а затем убить его так, чтобы не вызвать подозрений.

Донат предложил два способа покончить с Комаровским: пронзить его отравленным кинжалом где-нибудь на узкой венецианской улице или подсунуть папиросу со стрихнином — настойкой чилибухи. Этот яд трудно подмешать к еде — у него сильный горький запах, его присутствие в пище скрыть практически невозможно. Разве что в кофе… Но граф предпочитал английский черный чай. А вот если незаметно подмешать в табак — смерть со страшными конвульсиями и спазмами неизбежна. Проверено на крысах.

Прилуков остановился в окраинном районе Венеции Ка-нареджо и наблюдал за происходящим как бы со стороны.

А вот Павел Комаровский купил палаццо Маурогонато для своей любимой в двух шагах от собора Святого Марка — на площади Санта-Мария. Окна на знаменитую барочную церковь Санта-Мария-дель-Джильо. Но Тарновская, посоветовавшись с Донатом Дмитриевичем, держалась с графом холодно.

Мария Николаевна объяснила графу Комаровскому: бракоразводный процесс затягивается. Положение ее двусмысленно. Она всерьез подумывает о том, чтобы принять предложение князя Трубецкого. В случае если с графом Комаровским что-нибудь случится, она останется одна без детей, без родины. Они даже посетили вместе российское консульство, где им официально объяснили: никакой надежды заключить брак на Апеннинах для неразведенной в России женщины нет.

В конце концов, 16 июля 1907 года Павел Евграфович снял со своего счета и отдал Тарновской 80 тысяч рублей; кроме того, он обещал составить страховой полис на ее имя на 50 тысяч франков и завещать все движимое и недвижимое имущество.

Тарновская с Прилуковым отправляются кутить в Вену, туда летит письмо от графа.

«Моя дорогая Мария!

Вчера, когда я расстался с тобой, я все обдумывал. Как бы лучше устроить дела, согласно твоему желанию, которое для меня священно. Не думай, что только один Трубецкой тебе предан и готов пожертвовать для тебя своей жизнью. Комаровский все для тебя готов забыть. Верь ему, как он тебе верит. Что касается страховки — будет все сделано, как ты требуешь. Если сегодня не приедет инспектор страхового общества "Мутуал Лиекс", тогда мы обратимся в общество "Нью-Йорк". Единственная причина, почему я прошу тебя подождать — это для твоей же пользы, так как ты получишь больше денег. Дорогая моя, верь, что я все сделаю для тебя. Люби меня хоть немножко, тогда ты получишь все, о чем ты мечтаешь.

Твой Комаруля.

P.S. Прежде, чем ты уедешь в Россию, все будет исполнено, а именно: первое — завещание будет утверждено. Второе — страховка сделана. Третье — все препятствия удалю, для того, чтобы мы могли с тобой обвенчаться.

Если тебе еще что-нибудь надо — приказывай, моя радость! Тебе отказа быть не может. Ты — вся моя жизнь, мое существование.

Твой навсегда П. Комаровский.

Малютка, как я тебя люблю!»

В двух страховых обществах желание Комаровского показалось подозрительным. Но в отделении австрийской компании «Анкор» полис согласились выписать. Тарновская вновь прибыла в Венецию. 9 августа, в ее присутствии, у русского консула в Вене Комаровский заверил завещание и страховку. Затем их посетил страховой агент, и Мария Николаевна настояла на том, чтобы в договор о страховке вписали пункт о том, что все деньги она сможет получить и в случае насильственной смерти графа. С этого момента судьба графа Комаровского решена.

В глаза Тарновская называла графа Комарулей (а он, вслед за ней, и сам подписывался так в любовной корреспонденции) и рассказывала о планах обустройства семейного гнездышка. А Прилукову объясняла, что этот слизняк ей решительно надоел: следует его как можно скорее убить.

Прилуков вызвался сделать это сам. Но Тарновская решила: если убийство совершит Прилуков, это вызовет подозрения: их связь известна многим.

Поэтому она задумала новую комбинацию. Использовать Наумова как зомби-убийцу, превратить его в послушное орудие. Скорее всего, Наумову удастся бежать с места преступления. Но и будь он словлен, убийство это сочтут преступлением из ревности, в преданности Наумова она не сомневалась, он не выдаст ее, ну а после того как будет осужден — отбудет тюремный срок, скорее всего недолгий. Прилуков согласился: план Марии Николаевны выигрышнее его собственного.

Что будет с самим Прилуковым — не обговаривалось. Настойчивые попытки заставить его покончить жизнь самоубийством Донат Дмитриевич игнорировал.

Между тем он участвовал в планировании убийства Комаровского, знал все о Наумове и становился сообщником, от которого непросто избавиться. Прилуков был согласен участвовать в задуманной адской комбинации, страховать Наумова, следить за ним, а потом, если надо, убить глупого киллера. Тарновская и Прилуков договорились о шифрованной телеграфной связи. Комаровского решили называть Адель, Наумову дали кличку Берта, огнестрельному оружию — «горячее блюдо», холодному оружию — «закуски».

В Орле без Тарновской Николай Наумов запил. Узнав об этом, Мария Николаевна послала ему телеграмму с одним словом: «Дорогой!» И вот она снова в Орле. Графиня играла с Николаем, как кошка с мышкой, то отпускала, то приближала. Отдавалась, мучила, то обещала бросить навсегда, то соглашалась выйти за него замуж. Она говорила о том, что тяготится жизнью с Комаровским, что он непрерывно оскорбляет ее. Для того чтобы разогреть ревность Наумова, Прилуков по просьбе Тарновской отправил ей телеграмму якобы от Комаровского: «Я знаю все. Ваш Наумов — мерзавец. Сожалею о моих хороших чувствах к вам, так как вы — продажная женщина». «Видишь, как Комаровский вознаградил меня за мою дружбу к нему», — говорила она в слезах своему пылкому любовнику.

Они едут вместе в имение Тарновской Отраду. Для Наумова это идиллия, самое счастливое время его любви; в деревне Тарновская устроила ему однажды даже сцену ревности. Наумов предложил вызвать Комаровского на дуэль, но она против: «Я не хочу, чтобы ты рисковал своей жизнью».

На самом деле резон у Марии Николаевны другой: в случае дуэли, в присутствии секундантов, скрыть имена участников поединка будет невозможно. Отношения между Тарновской и Наумовым всплывут в судебном процессе. И история со страховкой Комаровского сразу покажется подозрительной. Если все произойдет так, как задумала графиня, она получит страховую премию, избавится от Наумова и продолжит разбивать сердца.

«Так что же делать?» — спрашивает Наумов в отчаяньи. — «Убить Комаровского. Освободи меня от графа, и я выйду за тебя замуж».

Наконец Наумов твердо согласился на убийство. Они поехали вместе в Киев, Тарновская повела любовника на могилу своей матери и заставила поклясться в вечной любви и верности. Затем они отправились на другое кладбище, где находилась могила Шталя. Здесь Тарновская рассказала Наумову о человеке, покончившем жизнь самоубийством вследствие того, что она не разделяла его любви. Они обменялись подарками: Мария Николаевна подарила Наумову медальон со своими волосами, а он ей браслет.

Чтобы добавить улик на случай расследования, Прилуков отправил Тарновской телеграмму за подписью Наумова: «Вы оттолкнули меня ради Комаровского, но я знаю, где он находится. Я его ненавижу и помешаю браку». А Комаровскому: «Наумов оплакивает свои чувства по отношению к Вам, потому что Вы — ничтожество». Прилукову в Вену летят телеграммы от Тарновской: «Действие превосходно» (то есть Наумова удалось уломать), «Берта — девушка горячая, пусть одна воспитывает Адель», «Берта предпочитает горячее» (и Прилуков покупает два револьвера), и, наконец, «Берта выезжает, вид ее должен быть американский: фуражка и серый костюм». Прилуков находит магазин готовой американской одежды и отвечает: «Сделаем все возможное».

Наумов уехал в Орел, Тарновская — в Вену. Они условились встретиться в Варшаве. И вскоре Тарновская вызвала Наумова, но не в Варшаву, а в Вену.

Стесненный в средствах, он наделал долгов, попросил денег у матери, но все-таки собрался туда, куда звала его Тарновская. На службе он сообщил о недомогании и выехал в Вену.

Август 1907 года, Вена. В отеле «Захер» напротив Венской оперы живут четверо: Тарновская, Перье, Наумов, Прилуков. Доната Дмитриевича разыскивает за долги русская полиция, и он регистрируется по чужому паспорту на имя немецкого подданного Зейферта. Тарновская не позволяет Наумову (тоже зарегистрировавшемуся под чужим именем) и носа показывать из гостиницы.

Однажды Наумов все же бежал в город и напился в первом попавшемся кабачке. Возвращаясь в гостиницу, он увидел, как Тарновская садится в экипаж с каким-то бритым господином, и устроил ей сцену ревности. Бритый господин — Прилуков, которого Наумов никогда не видел и о существовании которого не подозревал, и Тарновская объяснила: не ревнуй, это русский консул в Вене.

Вначале Тарновская уговаривала Наумова убить Комаровского в вагоне поезда, когда они вместе поедут в Москву. Наумов отказывался, пил, плакал. Тарновская угрожала, что выйдет замуж за Комаровского, в конце концов, сошлись на том, что убийство произойдет в Венеции.

Наумова обрядили в одежду богатого американского туриста. На случай задержания карабинерами, Перье срезала с его верхней одежды и белья все бирки. Тарновская вручила Наумову план Венеции с местоположением палаццо Маурогонато и план квартиры Комаровского. Купили билет на поезд, заранее забронировали номер в отеле «Даниэль», который находится во дворце XV века, принадлежавшем когда-то венецианскому дожу Дандоло. Здесь до Наумова останавливались императрица Сисси Австрийская, Вагнер, Байрон, Рескин, Фосколо, Альфред де Мюссе и Жорж Санд, Штраус, Гёте, Пруст. «Даниэль» располагался в двух шагах от палаццо Маурогонато, где жил Павел Комаровский. Из отеля за 15 минут можно добраться до венецианского вокзала — на гондоле или пешком.

Тарновская проводила Наумова на поезд, сняла с него свой медальон, вручила пистолет и надела золотой нательный крестик. Перекрестила, пожелала удачи. Обещала грядущее совместное счастье. Николай Наумов сел в экспресс.

Он не знал, что в другом вагоне этого же поезда разместились Донат Прилуков и два нанятых им австрийских детектива. Они должны были следить за каждым шагом потенциального убийцы.

Тарновская с Перье ожидали новостей в Киеве.

Граф Комаровский готовился к приезду Марии Николаевны. Ремонтировал дом. Заказал портрет художнику Сама-дену Эриху, где он будет изображен в мундире и папахе казачьего полка; на шее должен быть крест — знак ордена Св. Станислава; на груди — золотые и серебряные медали на колодке. Портрет этот хранился в экспозиции Орловского музея, но пропал в годы войны, когда Орел заняли немцы.

4 сентября 1907 года. Венеция. Квартира графа Павла Комаровского. Молодой человек в коричневой шляпе и сером пальто звонит в дверь ранним утром. Хозяин еще не вставал ото сна. Открывает горничная итальянка. Через несколько минут граф в халате выходит к незнакомцу в прихожую. По словам горничной, Комаровский явно знал визитера, был удивлен, но обрадован. Пытался обнять молодого человека. Она вышла. В этот момент из передней раздались один за другим четыре выстрела. Когда туда вбежала горничная и другие слуги, то увидели лежащего в луже крови Комаровского и склонившегося над ним посетителя, который плакал. Они решили, что произошел несчастный случай. Тут молодой человек встал, открыл входную дверь и убежал на улицу.

Тяжелораненого графа доставили на санитарной гондоле в единственную венецианскую больницу «Оспедаль Сивиль ди Венеция». Раны его казались несмертельными, но он потерял много крови. Комаровский назвал имя покушавшегося — это Николай Наумов, безнадежно влюбленный в его невесту. Раненый попросил вызвать в Венецию Марию Тарновскую. В больнице Комаровский составил завещание на имя Тарновской — он отдал ей всё состояние и поручил своего сына Евграфа. Завещание заканчивалось так: «Прошу браслет и письма Марии Николаевны положить ко мне в гроб».

Мария Николаевна получила в Киеве сразу две телеграммы: от Прилукова о том, что покушение состоялось, Наумов благополучно бежал с места преступления; и от Комаровского о том, что он ранен, но не смертельно: «Умоляю — приезжай». Тарновская с сыном и Перье выехали в Вену.

По описаниям, данным прислугой Комаровского, служащими гостиницы и гондольерами, перевозившими Наумова от дома графа до отеля и от отеля до вокзала, были установлены приметы убийцы. И уже через несколько часов после покушения его задержали в Венском экспрессе и доставили в полицию Вероны.

Поначалу Наумов отказывался давать какие-либо показания, потом признался (допрос велся по-французски): да, он — Николай Наумов, посетивший Венецию под именем Дюмона для того, чтобы убить своего соперника Комаровского. Даму, из-за которой он стрелял в графа, назвать отказался. Проявлял сильное волнение, когда перед заключением в камеру с него снимали золотой нательный крестик.

Заключенный в камеру, Наумов рыдал, у него случилась истерика, и, наконец, он начал давать показания. Он не скрывал от карабинеров ничего: ни своих мазохистских пристрастий, ни историю любви-амока, которая связала его с Тарновской, ни названия венской гостиницы, где они должны были встретиться через несколько дней.

Между тем, на вторые сутки после ранения и операции по извлечению пули, Комаровскому сделали в больнице промывание желудка. Оно привело к внутреннему кровотечению и смерти.

Наумову объявили о смерти графа Комаровского. Убит он был не на дуэли (что было бы понятно в ссоре из-за женщины). Его подло и коварно убил приятель в собственном доме. Наказанием может быть и смертная казнь, если в деле не найдется смягчающих обстоятельств.

10 сентября 1907 года «Орловская речь» сообщила: «Прибывшее из Венеции тело покойного графа Павла Евграфовича Комаровского следует от вокзала завтра в 9 часов утра в родовое имение Городище для погребения. О том мать и сестра усопшего извещают друзей и знакомых». На сутки перенос гроба в Городище задержалось: множество людей хотели проститься с убитым. «Жертва злодейского замысла женщины — исчадия ада» (словами той же газеты) был отпет в церкви Иоанна Крестителя, а в Городище гроб сопровождали эскадрон 51-го Черниговского полка, стоявшего в Орле, учащиеся городского училища (Комаровский был его попечителем) и дружинники основанного им Вольнопожарного общества.

Итальянская полиция попросила помощи у коллег из Австро-Венгрии. Уже 5 сентября, на следующий день после покушения, австрийцы выяснили: жила Тарновская вместе с горничной, беззаветно преданной ей швейцаркой Перье, и в той же гостинице «Захер» поселился некий господин Зейферт. Опрос гостиничной прислуги показал: между Зей-фертом и Тарновской были интимные отношения. В момент убийства графа Зейферт выезжал в Италию; Зейферт и Тарновская часто ночевали в одном номере. Таинственного Зейферта допросили, а после того как оказалось, что его документы фальшивые, — обыскали и арестовали. При обыске нашли сильнейшие яды, кинжалы, пистолеты, пособия по токсикологии и судебной медицине и огромную коллекцию порнографических фотографий.

Он признался и, как кажется детективам, даже с некоторым облегчением, что его настоящая фамилия Прилуков, он русский подданный, адвокат. Причина его пребывания в Вене — Мария Тарновская, парализовавшая его волю и вовлекшая в заговор с целью убийства графа Комаровского. Причина убийства — желание получить завещанную ей графом страховую премию. Через час после допроса Прилукова в обществе «Анкор» изъяли страховку в пользу Тарновской.

На следующий день прямо в поезде, идущем в Вену, арестовали Марию Тарновскую и Элизу Перье. В страховом обществе «Анкор» подтвердили: в венецианском отделении Комаровский купил страховой полис, согласно которому в случае его смерти Тарновская должна была получить 50 тысяч швейцарских франков.

Арестованных передали итальянским властям. Прилуков, Наумов, Перье и Тарновская оказались в итальянской тюрьме. В Киеве, Вене, Венеции и Орле изъяли переписку между Тарновской, Комаровским, Прилуковым и Наумовым. Письма перевели на итальянский язык.

Итальянские карабинеры выяснили: в сентябре 1907 года, в день убийства графа, Зейферт останавливался в той же гостинице, что и убийца Наумов. Вместе с ним жили два австрийских частных детектива. Нашлись свидетели, которые видели, как эта троица следила за Наумовым. Их видели в момент убийства у дома, где жил граф Комаровский.

Следствие тянулось два с половиной года, показания обвиняемых и свидетелей необходимо было перевести с русского на итальянский. Допросили 250 свидетелей, привлекли 22 эксперта, из них 9 психиатров. Результатом работы итальянской юстиции стали 34 увесистых тома на трех языках: русском, итальянском и французском.

Марию Тарновскую ведут в суд. Март 1910 года

И только 4 марта 1910 года в Венеции начался суд над Николаем Александровичем Наумовым, 26 лет, чиновником канцелярии орловского губернатора; Марией Николаевной Тарновской, 33 лет, помещицей; Донатом Дмитриевичем Прилуковым, 37 лет, бывшим московским присяжным поверенным; Элизой-Эммой Перье, 31 года, горничной.

Суд продолжался два с половиной месяца, процесс вызвал международную сенсацию. Итальянские и французские газеты, писавшие о процессе, именовали Тарновскую «жадной куртизанкой», «вампиршей», превращая ее в живое воплощение распространенного в литературе Fin de siecle — типа демонической женщины, привлекающей и губящей мужчин, как пламя мотыльков. Венецианцы прозвали Марию «angelo пего» («черный ангел»). Тарновская превратилась в туристическую приманку — после площади Сан-Марко гондольеры предлагали туристам отвезти их к тюрьме Джудекка, где томилась главная героиня «Русского дела».

Не было сколько-нибудь известной в мире газеты, которая не аккредитовала бы на процессе своего корреспондента. Репортажи из Венеции всю весну увеличивали тираж и «Нью-Йорк таймс», и «Матэн», и «Русского слова». Ощущение сенсации привлекало в зал суда мировых знаменитостей: художника Эдгара Дега, великую французскую актрису Режан, знаменитую покровительницу искусств, подругу Сергея Дягилева Мизию Серт с мужем-художником, итальянских графинь Мончино, Папандолли, Альбрицци, Фоскари, баронесс Герхардт и Вандерговерн. Всеобщее внимание вызвали граф Николай О'Рурк, отец Тарновской, и бывший пермский губернатор Александр Наумов, отец убийцы Комаровского.

Русская газета «Руль» писала: «Знаменитый итальянский писатель Габриэль д'Аннунцио больше месяца провел в Венеции. Он пишет пьесу, героиней которой явится Тарновская. Несколько крупных европейских театров уже обратились к д'Аннунцио с выгодным предложением постановки предполагаемого произведения». Д'Аннунцио в результате увековечил Тарновскую стихотворением в прозе, а его русский «коллега по цеху» Игорь Северянин написал сонет «Тарновская», в котором есть такие строки: «По подвигам, по рыцарским сердцам, змея, голубка, кошечка, романтик, — она томилась с детства…», но в отсутствие «властительного принца» героиня «расцвела преступкой».

Звезда парижской сцены Сара Бернар шутила: «Как жаль, что Тарновская не сделала своим любовником театрального критика из "Ае Матэн" — сейчас он был бы уже в могиле или на скамье подсудимых, и я была бы спасена от его рецензий».

Но и те, кто не попал в зал суда, простые венецианцы, страстно интересовались происходящим. Тарновская вызвала всеобщее возмущение, ее называли «проклятая Богом». Этим прозвищем ее дружно обзывали, когда она в сопровождении конвоя выходила из гондолы в зал суда. В ее адрес летели оскорбления и отборная брань. На фасаде дома, где был убит Комаровский, появился лозунг «Тарновскую — на галеры!».

Распространялись слухи, что в Тарновскую влюблен то ли прокурор, то ли даже председатель суда, что приходится менять карабинеров, конвоирующих ее в зал суда, так как они поддаются ее невероятным чарам. Передавали: в тюрьме она тратит огромные деньги на туалет и косметику, что она пыталась подкупить стражников и бежать. Говорили, что между Тарновской и Перье существовали противоестественные отношения, чем и объясняется ее невероятная преданность своей хозяйке.

Председателю суда Фузинато даже пришлось обратиться к присяжным, напомнив венецианцам о традициях любезности и беспристрастности, со старинных времен характерных для города. «Тарновская, — сказал он, — имеет полное право на беспристрастие, и вы не должны поддаваться никаким влияниям извне, вы должны произнести приговор, перед которым все преклонятся, таким справедливым он будет».

Все известные мировые газеты аккредитовали на процесс своих корреспондентов

Огромный интерес вызвали показания подсудимых, которых подвергали перекрестному допросу. Мария Тарновская утверждала: она жертва своего мужа, негодяя, развратившего ее и ведшего существование, глубоко для нее отвратительное. Убийство Комаровского задумано Прилу-ковым и осуществлено Наумовым, она не виновата, что в нее безумно влюбляются мужчины.

Приведем цитату из тогдашней хроники: «Необычайно высокого роста, худощавая, элегантно одетая, с благородными чертами лица и сверкавшими жизнью, невероятно живыми глазами, всегда смеющаяся, кокетливая, находчивая и разговорчивая даже в тяжелые минуты. Она раба своей страсти к роскоши, удовольствиям, а следовательно, и деньгам».

Вот ее слова, сказанные журналисту: «В суде, когда я спокойна, меня называют циничной; если бы я плакала и теряла самообладание, мои слезы назвали бы крокодиловыми. Никто не подозревает, что я переживаю. Разве я, в самом деле, — авантюристка, преступница, убийца, какой меня изображают? Если я не являюсь конкуренткой на приз за добродетель, то все, по крайней мере, убедятся, что я — больная слабая женщина, а не мегера и не демоническая натура».

Наумов и Прилуков, напротив, все валили на Марию Николаевну. Она их опутала, подчинила себе, обобрала, и они действовали как послушные марионетки. И Прилуков, и особенно Наумов, выглядели жалко. Наумов не раз начинал рыдать.

Огромное значение имела психиатрическая экспертиза. Директор венецианского сумасшедшего дома Каплетти утверждал: Наумов, окончив лицей, начал службу в канцелярии губернатора в то время, когда его место было по меньшей мере в санатории: это мазохист и дегенерат.

Профессор Бельмондо рассказал о Захер-Мазохе — выросшем на Украине авторе «Венеры в мехах». В договоре, который писатель заключил со своей возлюбленной, было написано: «При каждом его проступке, упущении или оскорблении ее величества госпожи она может наказывать своего раба, как ей заблагорассудится. Со своей стороны, госпожа обещает по возможности чаще носить меха, особенно тогда, когда она выказывает жестокость».

Жена Захер-Мазоха, которая присвоила себе имя Ванды — персонажа книги «Венера в мехах», не только научилась обращаться с плетью, но и сама стала писать рассказы. В них она «пытается удовлетворить свои сексуальные желания и не позволяет мужчинам-мазохистам препятствовать ей в этом». Героиней одной из ее новелл стала прекрасная вдова-аристократка, которая покупает мужчин-рабов и пользуется ими для удовлетворения своих сексуальных желаний, а когда они ей надоедают — убивает.

Сохранился и договор, заключенный между Захер-Мазохом и его законной женой: «Мой раб! Условия, на которых я принимаю вас и терплю рядом с собой, таковы: полный и безусловный отказ от собственного я. Мне дается право наказывать и карать вас, как мне заблагорассудится. Вы признаете за мной власть и право замучить вас до смерти при помощи всех мыслимых пыток. Когда вы не сможете более выносить моего господства, тогда вы должны убить себя сами, свободу я вам не верну никогда». Примечательно, что Венера-Ванда покупает для своего возлюбленного именно русский хлыст, «какие в России держали для непокорных рабов». Да и мазохистские атрибуты взяты из славянского быта: отороченная мехом кацавейка (меховая шуба, звериная шкура) и плетка (хлыст, кнут).

Профессор Бельмондо заключил: мазохизм — типичное свойство славянских мужчин, а садизм — женщин. Нам, настоящим европейцам, трудно разобраться в этом этнически обусловленном извращении.

Психиатр Бианки, бывший министр народного просвещения, ученик великого итальянского криминалиста Лом-брозо, говорил о том же. В России до сих пор существуют «психические эпидемии средневековой Европы — флагел-ляции, демономания, детские крестовые походы. И коллективный гипноз. Гипнотизер Тарновская — типичный пример сивиллы, сводящей с ума множество мужчин». Италия родила великих законоведов Беккариа и Ломброзо и умеет судить, глубоко проникая в суть вещей. Здесь царит справедливость. Кому, как не венецианским присяжным, определить степень вины каждого из подсудимых.

Профессор Босси — генуэзский гинеколог — защищал в своей экспертизе Марию Тарновскую: эта женщина абсолютно невменяема. Алкоголь, морфий, эфир и кокаин подорвали ее и без того раненую психику. Она клептоманка и меланхоличка. Ее следует не наказывать, а лечить; Тарновская — ненормальна.

Профессор Марселли говорил, что «психика славянской души, движение которой загадочно и непонятно для жителей Западной Европы, требует особых подходов. Тарновская перенесла тиф, ее кусала бешеная собака, она нюхала эфир и кокаин и у нее ужасная наследственность: среди родственников — дегенераты, эпилептики, идиоты и маньяки. Это ненормальная, невменяемая истеричка».

Ему возражал профессор флорентийского университета Борби: Тарновская холодна и расчетлива, она идет через трупы любовников к тому, в чем нуждается — праздной, беспечной, богатой жизни. Смерть Комаровского — на ее совести.

Адвокат Наумова Бертачиоли утверждал, что несчастный, не вполне здоровый молодой человек являлся объектом безжалостных манипуляций Тарновской, в которую был страстно влюблен. Весь план использовать Наумова как убийцу принадлежал Прилукову, задумавшему всю эту комбинацию, чтобы самому избегнуть рискованного преступления.

Второй адвокат убийцы — Дриусси — сказал, в частности, что такой дегенерат, как Наумов, только в России мог служить чиновником по особым поручениям. В любой европейской стране его бы немедленно положили в психиатрическую клинику. Но русские все не совсем нормальны. Эту мысль Дриусси высказал и в своем интервью газете «Адриатико». За это один из русских журналистов, присутствовавших на процессе, вызвал его на дуэль. Дриусси пришлось извиниться.

Надо сказать, что Наумов вызывал все большие симпатии у присутствовавших на процессе. Свидетели, прибывшие из России, характеризовали его как доброго, хотя и не вполне нормального молодого человека. Подчинение сильной женщине у Наумовых в роду. Недаром его двоюродный дед Иван Тургенев сначала подчинялся властной матери, а потом — Полине Виардо.

Наумовъ на скамье подсудимыхъ. Сам Наумов на скамье подсудимых

Сам Наумов на скамье подсудимых рыдал и искренне проклинал тот день, когда он познакомился с Тарновской. Он полностью раскаивался в содеянном и умолял родственников Комаровского по возможности его простить.

Адвокат Прилукова Луцатти описывал нравственные мучения своего подзащитного, которого Тарновская пыталась принудить к самоубийству. Вначале тот отказывался писать записку «В смерти моей прошу никого не винить». После 12 часов истерики Марии Николаевне удалось заставить его согласиться на самоубийство. Он написал записку, но Тарновская раздумала и уничтожила его предсмертное письмо. Прилуков — раб Тарновской, он мазохист. Она дала ему презрительную кличку Мужик, а себя заставляла называть генеральшей. Донат Прилуков оказался в безнадежном положении: он ради Тарновской украл чужие деньги, и в России ему угрожала тюрьма, — «генеральша» могла теперь им манипулировать как угодно.

Адвокат Прилукова Флориан много цитировал классиков судебной психиатрии Рибо и Крафта-Эбинга. Он доказывал, что Тарновская — нимфоманка и садистка, а Россия наполнена мужчинами-мазохистами. В Российской империи жизнь человека вообще ценится ненормально дешево. На скамье подсудимых — «три варвара, переодетых европейцами». Эту цивилизацию трудно понять иностранцу: с одной стороны, бедность и невежество, с другой — утонченный разврат парижского происхождения.

В отличие от Николая Наумова, Донат Прилуков публике не нравился. Все валил на Тарновскую, выглядел как-то не по-джентльменски. К тому же никакой ненормальности, как у Наумова и Тарновской, в нем не было и следа. И как выяснилось из судебного следствия, именно он первым начал разрабатывать план убийства графа Комаровского.

Защитник швейцарки, горничной Тарновской Элизы Перье, Луцатти-младший привел такое высказывание своей подзащитной: «Я так предана мадам, что если бы меня осудили для ее пользы, я была бы вполне удовлетворена!» Перье — не «сводница», не «продажная душа», как утверждало обвинение. Она честно и преданно служила своей нанимательнице. Тарновская — элегантная светская дама — четырежды в день меняла свои туалеты с помощью швейцарки. Горничная возилась с Васей Тарновским и Евграфом Комаровским, вслед за своей непоседливой хозяйкой за год объехала всю Европу. А получала за это всего 25 рублей в месяц.

Еще один защитник Элизы Перье, старый социалист Му-затти, начал с того, что принес извинения всем русским, присутствующим на суде, за расистские выходки своих коллег. «Да здравствуют славянские души!» — провозгласил он. Трое подсудимых (Перье, Прилуков, Наумов), по его словам, — жертвы чудовищной Тарновской, воплощенного дьявола. Все они должны быть оправданы.

Последним из адвокатов выступил Диена — защитник Тарновской, Во время его речей в зале был полный аншлаг. Основная линия защиты — медицинская: Тарновская — безумна и не отвечает за свои ошибки. Ужасная наследственность, тяжелая болезнь в детстве, тиф, укус бешеной собаки. Праздный и развратный муж, заставлявший ее страдать. Когда же она полюбила, и взаимно, Боржевского, тот был убит. С этого момента безумие Тарновской выразилось в маниакальном желании мстить мужчинам вообще. И вскоре она стала жертвой манипуляций Прилукова. Это он задумал и исполнил всю комбинацию, приведшую к гибели графа Комаровского. «Недаром, господа присяжные заседатели, у нас столько улик. Прилуков специально сохранил все письма и телеграммы Тарновской. Он хотел шантажировать ее и получить деньги Комаровского себе». Тарновскую надо лечить, а Прилукова осудить на жестокое наказание.

Выступление Диены вызвало огромный интерес, и было скорее успешным. Но впечатление смазал гражданский истец, родственников Комаровского, адвокат Карнелутти. Он назвал Тарновскую вульгарной убийцей, бесстыжей, хладнокровной, расчетливой. А Прилуков — ее советник-юрист, энергичный соучастник и сутенер.

После этого Тарновская оскорбилась и сказалась больной, так что процесс затянулся на целую неделю.

20 мая присяжные заседатели вынесли вердикт после трехчасового совещания. Публика, следившая за процессом примерно так, как сейчас смотрят увлекательный телесериал, внимала старшине присяжных с напряженным вниманием. Чтение вердикта оживленно комментировалось.

Присяжные сочли Тарновскую и Прилукова виновными в заговоре с целью убийства графа Комаровского и не заслуживающими снисхождения, Наумова — в нанесении Комаровскому ран (но не в убийстве!) и заслуживающим снисхождения, а Перье оправдали. Вердикт Тарновская и Перье выслушали спокойно, а Наумов и Прилуков были заметно удручены. Председатель объявил, что Перье оправдана, свободна; Наумов приговорен к 3 годам и 4 месяцам тюрьмы, Тарновская — к 8 годам и 4 месяцам, Прилуков — к 10 годам. Наумов, арестованный в сентябре 1907 года, был из тюрьмы вскоре освобожден, Прилуков должен был выйти в 1917 году, а Тарновская — в 1916-м.

Имя Тарновской меж тем стало всемирно известным. Три месяца ее портреты печатались на первых полосах всех мировых газет. В кинохронике сохранились многочисленные сюжеты о венецианском процессе. Русские издатели выпустили на рынок сразу четыре ее жизнеописания.

Статья из российской газеты

В русской прессе поначалу Тарновская не вызывала никакого сочувствия. Знаменитый фельетонист «Русского слова» Влас Дорошевич сравнивал ее с увеселительным садом, куда разумные люди берут билет, а безумцы пытаются проникнуть через забор бесплатно. Те, кто заплатили рубль, чувствовали себя прекрасно и в ус не дули. Тарновскую легко было купить. Без драматических последствий. Приятель Дорошевича, киевский промышленник, платил за близость с Марией Николаевной. Получил искомое, но не был убит, не застрелился, не оказался на скамье подсудимых.

Легенда о Марии Тарновской — не женщине-вампире, но скорее борце за эмансипацию, своего рода стихийной феминистке, родилась на Западе. Уже относительно мягкий приговор венецианского суда показывал, что европейцы считали: что-то в этой губительнице мужских сердец есть.

Актриса Режан рассказывала корреспонденту «Матэн»: «Тарновская не имеет никакого сходства с теми портретами, которые в иллюстрированных изданиях находят нужным печатать. Ее лицо из тех, которые неуловимы для фотографии. На мой взгляд, Тарновская — настоящая барыня, в полном смысле слова "гранд-дама". В ней чувствуется аристократизм происхождения. Я понимаю ее чары, понимаю то обаяние, которое она производит на мужчин, с нею сталкивающихся. К тому же не стоит забывать что это — русские, а они как-то иначе думают, иначе чувствуют, нежели мы. Не будем их судить; во-первых, потому что судить всегда рискованно. А во-вторых, потому что мы наверняка ошибемся».

Но настоящая известность пришла к Марии Николаевне в 1912 году, когда она второй год отбывала заключение в женской тюрьме в городе Трани на юге Италии. Туда, в бывший замок императора Священной Римской империи, короля сицилийского Фридриха II, отправилась итальянская писательница Анни Виванти. Она провела с Марией Тарновской несколько дней, записала с ней обширное интервью и на этой основе написала роман «Цирцея», вышедший в 1912 году.

Цирцея (или Кирка), согласно древнегреческому мифу, дочь Гелиоса и Персеиды, — знаменитая колдунья. В гомеровской «Одиссее» на остров, где она жила, попал во время странствий Одиссей со своими соратниками. Часть его спутников была обращена Киркой в свиней. Одиссею колдунья предложила остаться на острове и разделить ее любовь. В обмен она обещала вернуть человеческий облик его товарищам. Прежде чем отправиться в родную Итаку, Одиссей прожил год с Цирцеей в неге и довольстве.

Как истолковывал этот миф знаменитый советский фантаст Иван Ефремов, «красота и желание женщин вызывают свинство лишь в психике тех, кто не поднялся в своих сексуальных чувствах выше животного. Женщины в прежние времена лишь очень редко понимали пути борьбы с сексуальной дикостью мужчины, и те, кто это знал, считались Цирцеями. Встреча с Цирцеей была пробным камнем для всякого мужчины, чтобы узнать, человек ли он в Эросе. Сексуальная магия действует лишь на низкий уровень восприятия Красоты и Эроса».

Анни Виванти к 1912 году — знаменитая писательница. Она родилась и выросла в Лондоне, в семье итальянского революционера-эмигранта и поэтому была двуязычна. Муж ее — борец за свободу Ирландии. Так что убеждения госпожи Виванти были самыми что ни на есть передовыми и левыми.

В «Цирцее» Тарновская из преступницы превращается в жертву: наследственности, воспитания, мужа, социальных условностей, слабых и коварных мужчин. Автор — скрыт, перед нами сочувственно написанная биография Тарновской от первого лица. Но при этом Виванти не скрывает своей духовной близости с преступницей, если бы не жизненные обстоятельства, они могли бы поменяться судьбами. «Цирцею», вышедшую на итальянском языке, немедленно перевели на французский, русский, английский и немецкий. По роману сняли в 1917 году художественный кинофильм. В 1970-х годах итальянский государственный телеканал RAI снял мини-телесериал.

Сенсацией должен был стать фильм о Тарновской, который сразу после войны задумали сделать итальянские титаны кино Лукино Висконти и Микеланджело Антониони. В нем впервые использовался прием, который потом прославил японца Акиру Куросаву в фильме «Расемон»: одна и та же драматическая история в изложении нескольких героев, представляемая абсолютно различной. В «Деле Тарновской» об обстоятельствах убийства графа Комаровского должны были рассказать все трое обвиняемых: сама Тарновская, Наумов и Прилуков. К сожалению, денег на постановку Висконти и Антониони не нашли. Впрочем, сценарий недавно опубликовали.

Наконец в 1962 году в Германии был опубликован роман Ханса Хабе «Тарновская» — бульварное чтиво, основанное якобы на сохранившемся дневнике Марии Николаевны.

В России одновременно с «Цирцеей» вышли еще четыре специальные книги о Тарновской. Читатели считали, что жизнь Натали — героини повести Валерия Брюсова «Последние страницы из дневника женщины», опубликованной в конце 1910 года, навеяна венецианским процессом. Моднейший поэт Игорь Северянин посвятил графине сонет с кодой:

По подвигам, по рыцарским сердцам, —Змея, голубка, кошечка, романтик, —Она томилась с детства. В прейс-куранте Стереотипов нет ее мечтам.Названья и цены. К ее устамЛьнут ровные «заставки». Но — отстаньте!—Вот как-то не сказалось. В бриллианте Есть место электрическим огням.О, внешний сверк на хрупости мизинца!Ты не привлек властительного принца: Поработитель медлил. И змея В романтика и в кошечку с голубкой Вонзала жало. Расцвела преступкой,От электричных ядов, — не моя!.. —Тарновская.

Итак, Мария Тарновская сделалась мифом, но жить ей оставалось еще долго.

10 июня 1915 года Марию Тарновскую за образцовое поведение досрочно освободили из Трани. Событие это отметила даже «Нью-Йорк таймс». Ей 38 лет, но она по-прежнему хороша собой. По словам корреспондента газеты, Мария Николаевна намерена вернуться в Россию и пойти на фронт медицинской сестрой (уже год шла Первая мировая война). Но то ли добраться до родины было невозможно, то ли Тарновская по обычаю дурила публику: во всяком случае в 1916 году в Париже она стала любовницей американского офицера и под именем госпожи Николь Роуш на лайнере «Корона» переехала в Аргентину. Затем господин Роуш неожиданно исчез из поля зрения, более о нем ничего не известно. Надеемся, что его не постигла участь Петра Тарновского, Боржевского, Шталя или Комаровского.

Тогда же, в 1916 году, в Буэнос-Айресе Тарновская-Роуш встретила француза, графа Альфреда де Вилемера, стала его любовницей, а потом гражданской и, возможно, законной женой. Во всяком случае она стала мадам Вилемер и вместе с мужем торговала в столице Аргентины шелком, парчой и фурнитурой из Франции. В ее поведении больше не было никакой экзотики. Тень знаменитой графини Тарновской похоронена навсегда. В 1931-м в Аргентине произошел экономический и политический кризис; снизился спрос на дорогой французский товар. К тому же в 1935-м у Альфреда случился инфаркт, и супруги переехали в городок Санта-Фе, где открыли главный местный магазин тканей. В 1940-м Альфред умер и завещал похоронить себя в семейной усыпальнице на Сардинии, но путь в Европу был отрезан новой, Второй мировой войной, так что тело графа пришлось кремировать. Удалось ли после войны захоронить урну в семейном склепе, неизвестно. Мария Тарновская-Вилемер умерла в Санта-Фе 23 января 1949 года.

Василий Тарновский оставался в России и воспитывал вместе с сестрой Софьей дочку Татьяну. Он перестал кутить, досуг посвящал пению. После революции Тарновского дважды забирали в ЧК, оба раза обошлось — среди чекистов оказались и бывшие крестьяне Тарновских и официанты ресторанов, где он был завсегдатаем и щедро давал на чай. В 1920 году Тарновский через Тифлис бежал в Константинополь, где женился на эмигрантке с двумя детьми Екатерине Георгиевне Сколяренко. Они вместе уехали в Берлин. В Берлине их приютили в своем доме Скоропад-ские, с которыми Тарновские были соседями по имениям и старинными знакомыми. Василий Тарновский пел в Берлинской опере, пока не отказал голос. Умер в 1932 году и похоронен на русском кладбище в Берлине.

А вот Татьяна, дочь Марии и Василия Тарновских, после отъезда отца осталась в Киеве. Она была хороша собой (в отца и в мать), прекрасно образована (закончила немецкую гимназию) и наследственно музыкальна. После 1920 года, когда большевики окончательно заняли Киев, судьба ее решительно переменилась. Жених, белогвардейский офицер (она ждала его в Киеве и поэтому не эмигрировала), был расстрелян большевиками, когда пытался увезти ее в Крым. Тетка умерла от тоски и голода.

Татьяна Васильевна поступила в учебную киностудию, где познакомилась с будущим знаменитым киносценаристом и телеведущим Алексеем Яковлевичем Каплером. Он был так влюблен в Татьяну Тарновскую, что перешел из иудаизма в православие и венчался с избранницей в православной церкви. Они оба работали на Одесской киностудии. В 1927 году родился их сын Андрей Алексеевич, на чьих воспоминаниях мы сейчас и основываемся.

В 1929 году Каплер и Тарновская развелись. Татьяна Васильевна перебралась в Ленинград. Она обучилась «манерам» официантов и горничных «Астории» и писала регулярные отчеты в ГПУ о постояльцах из-за рубежа. Потом она работала в гостиницах Москвы, руководила драмкружками, давала частные уроки иностранных языков. Умерла Татьяна Васильевна Плаксионова (ее второй муж — полярник Александр Петрович Плаксионов) в 1994 году, похоронена на Ваганьковском кладбище.

Судьба сына Марии Николаевны Василия Тарновского-младшего, который воспитывался в семье деда Николая О'Рурка, нам достоверно неизвестна. Впрочем, в Качановку в 1990-е годы из Англии приезжали его внучки Екатерина и Татьяна Хайт-Тарновские.

По законам Российской империи иудеи могли жить только в черте оседлости: на территории нынешних Белоруссии, Украины и Литвы.

Мещанин Минской губернии Гирш Сегалович с 1866 года в возрасте 38 лет переселился в Петербург как временный серебряных дел мастер, а в 1879 году стал купцом первой гильдии. Цеховым ремесленникам и купцам-иудеям разрешалось жить даже в столице[8].

Сегаловичи сменили в Петербурге несколько адресов, предпочитая селиться в районе Коломны, где традиционно жили петербургские евреи, и в 1893 году открылась Петербургская хоральная синагога. В 1880 году Гирш Сегалович жил вместе с женой Ханой, тремя сыновьями (старший Мордух был женат, имел двух сыновей и дочь) и двумя дочерьми, Шимкой и Зельдой Эльвой (в списке купцов за 1886 год о ней сказано «она же Ольга»), в «Справочной книге Санкт-петербургской купеческой управы» Сегаловичи в последний раз упомянуты в 1887 году. В справочниках «Весь Петербург» (они начали выходить в 1895-м) этой фамилии нет.

Почему наша героиня Зельда стала Ольгой и когда точно она родилась, мы не знаем. По косвенным источникам можно полагать, что году в 1865–1870, и к 1907-му ей было около 35 лет.

По некоторым данным, в 1890-е Сегаловичи переехали в Царское Село и превратились в царскосельских мещан; отец семейства открыл магазин, торговал французским ювелирным товаром фирмы «Верне». На еврейском кладбище в Царском Селе сохранились надгробия Бориса Григорьевича Сегаловича (1861–1881) и надгробный памятник с надписью «Сегалович Г. М. 1897. Незабвенному отцу от любимой дочери». Сын Мордух после смерти отца уехал в Париж, где продолжал жить под фамилией Сегалов, а Яков Мейер без особого успеха подвизался в Вильно[9].

Дальнейших следов мужской части семейства Сегаловичей обнаружить нем не удалось, а вот с дочерьми многое ясно.

22 февраля 1834 года в Берлине родился Альберт Цабель, будущий первый муж Зельды Сегалович. В детстве Цабель попался на глаза знаменитому французскому и немецкому композитору Джакомо Мейерберу, и тот предоставил мальчику стипендию — подросток вырос выдающимся арфистом, гастролировал по всему миру, служил солистом Берлинской оперы.

Профессор Петербургской консерватории Альберт Цабель

Первый брак позволил Ольге Сегалович вырваться из среды еврейского купечества и получить допуск в высшие сферы. Однако этого ей было мало. В 1902 году Ольга Григорьевна Цабель разводится со своим первым мужем. Это событие поразило старого профессора: его разбил паралич, он вынужден был уйти из театра и консерватории. Зарабатывать уже не мог, на иждивении его находилась тяжелобольная дочь. Последние семь лет жизни знаменитый арфист существовал на пенсию, умер в 1910 году.

21 сентября 1902 года Ольга Цабель вышла замуж во второй раз за старшего делопроизводителя б-го класса Главного управления кораблестроения и снабжения флота Морского ведомства, статского советника Георгия Федоровича фон Штейна. «Статский советник» на гражданской службе — нечто между полковником и генерал-майором, поэтому отныне Ольга Григорьевна именовала себя «генеральша».

Георгий Федорович фон Штейн из видной петербургской семьи, отец его, Федор Андреевич, действительный статский советник, то есть и вправду генерал — известнейший петербургский врач. Свекровь Ольги — Софья фон Штейн владела двумя доходными домами рядом с Таврическим садом — на Тверской, 10 (там вначале поселились и молодожены), и Захарьевской, 23.

Познакомилась Цабель с фон Штейном скорее всего, в кругах благотворительных. Георгий Федорович, ее новый муж, был директором правления, казначеем и производителем Санкт-Петербургского дамского благотворительного тюремного комитета, директором Евангелического приюта для детей арестантских девочек. В работе этих комитетов принимала участие и Ольга Федоровна. Вскоре они переехали в неоклассический особняк на 11-й линии Васильевского острова, 18, рядом с Морским корпусом.

Двухэтажный дом (позже его надстроили еще двумя этажами) был спроектирован еще в 1872 году архитектором Василием Лангвагеном для семьи купца И. О. Паллизена. Именно здесь началась многообразная деятельность Ольги фон Штейн, принесшая ей славу «Русской Эмбер», повторившей подвиги знаменитой французской мошенницы Терезы Эмбер, которой с 1880-х по 1900-е годы удалось обобрать своих кредиторов на неслыханную сумму в 150 млн франков.

Квартира домовладелицы Ольги фон Штейн, к которой вела роскошная мраморная лестница, находилась в бельэтаже. На верхней площадке лестницы две двери: одна — в зимний сад, другая — в приёмную, в романском стиле. Карниз и потолок приемной расписаны под орех и под ясень, стены оклеены обоями желто-коричневого цвета. В углу — винтовая лестница в контору. Рядом с приемной танцевальный зал в стиле итальянского ренессанса; карниз и потолок украшены скульптурными и живописными орнаментами.

Из зала — вход в гостиную (в стиле Людовика XVI), рядом столовая в русском стиле. В столовой стены, потолок и мебель выполнены по рисункам архитектора Василия Ланг-вагена.

В особняке проведено водяное отопление и вытяжные каналы, выводящие испорченный воздух на чердак.

Обстановка дома говорила о незыблемом материальном благополучии хозяйки — здесь она принимала многочисленных гостей и кредиторов, у которых не возникало повода сомневаться в ее искренности и платежеспособности.

Все, кто жил в 1990-е, помнят популярный тогда вид мошенничества — финансовые пирамиды. Схема их работы: владельцы компании, создававшие «пирамиду», получали деньги с новых вкладчиков как бы в кредит, обещая им неслыханные проценты, часть собранной суммы оставляли себе, а остальное шло на выплаты тем, кто вложился раньше. Так работали «Властилина» Валентины Соловьевой, «МММ» Сергея Мавроди, «Чара» Владимира Рачука, «Тибет» Владимира Дрямова, «Русский дом Селенга» Александра Соломадина и Сергея Грузина, «Хопер-инвест» Лии Константиновой.

Примерно так выглядела и схема, по которой работала Ольга Штейн. Механизм ее вечного двигателя по получению денег от простаков зиждился на четырех основаниях.

Первое — залоги. В старой России было так: поступал на работу с материальной ответственностью — вносишь залог.

Если что-то напортачишь, например испортишь вещь, работодатель покрывает убыток из залога. Даже половой в трактире, прежде чем начать обслуживать посетителей, обязан был внести хозяину 5—10 рублей. Вдруг разобьет посуду, а платить будет нечем. То есть если ты не можешь внести залог, то и на работу не поступишь. Ну а уж если соискатель планировал распоряжаться действительно дорогим имуществом, и залог должен был вноситься соответствующий. Когда человек уходил со службы, залог возвращался.

Второе — задатки за посредничество в устройстве разнообразных законных и незаконных сделок: получения статуса почетного потомственного гражданина, награждения медалями и орденами, освобождения от воинской повинности, получения концессии или подряда в городской думе или одном из министерств, помилования осужденного, решения дела в суде, уменьшения налогообложения, разрешения развестись с супругой или супругом.

Третье — дела благотворительные: трата полученных денег не на нужды опекаемых, а на собственные или просто их присваивание. Получение товаров со скидкой, якобы для униженных и оскорбленных, завышение смет расходов.

Четвертое основание, из которого следовали все остальные, — искусство public relations, умение приобретать всеми средствами нужные знакомства, выглядеть влиятельной, светской дамой, находящейся под высоким покровительством в полной безопасности.

Расходы на представительство и саморепрезентацию превышали те значительные средства, которыми располагала Ольга Григорьевна. Напомним, что у нее были собственные источники дохода, ей по-прежнему принадлежали два доходных дома, на Конной улице и Воскресенском проспекте. Однако одно дело капиталы, вложенные в недвижимое имущество, другое — живые деньги на ежедневные расходы. Требовался неиссякающий поток наличных — так и возникла потребность в пирамиде.

Журналист «Петербургского листка», скрывшийся под псевдонимом «В»[10] , писал: «Ольга Григорьевна еще недавно была женщиной, что называется, обольстительной. Тонкий, изворотливый ум, утонченное кокетство куртизанки, знание мужчин и их вкусов во всех отношениях: вот что притягивало к ней простых смертных, сановников и их капиталы.

Дом — особняк, громадный штат служащих и прислуги, собственный выезд — двуконный экипаж, с выездным лакеем на запятках. Особенной роскошью отличалась спальня гетеры. Оригинального стиля кровать была покрыта одеялом из какого-то редкого шелкового фуляра и лебяжьего пуха. Это одеяло было привезено ее поклонником старым моряком г. С-Ъ[11] с Востока. Тут же туалет и шкаф розового дерева. Всюду масса кружев, газа, редких вещиц.

Утро светской львицы начиналось иногда часа в 4 дня. Сюда являлся куафёр[12], массажистка тела и лица, зубной врач.

Не менее роскошно была устроена ванная комната. Это было какое-то подобие грота Венеры с фонтанами, душами, ароматическими простынями и халатами. Здесь хранилось около дюжины совершенно разнообразных пеньюаров из шелка, отделанных цветами, батистом, кружевами.

Тут же в шкафу хранилось и белье. В сущности эти «дессу» и сорочки нельзя было, пожалуй, назвать бельем. Шелковые ткани этих прозрачных одежд были настолько тонки, что казалось, что все это сделано из газа. Особенность сорочек заключались в том, что они были разрезаны сверху донизу. Пеньюары же имели несколько разрезов с боков, с низу до бедер. И вот нередко, облекшись в такой пеньюар, даже часто без сорочки, эта современная Прекрасная Елена принимала у себя в спальной или даже ванной комнате своих поклонников.

Среди цветов был у мадам Штейн еще один очаровательный уголок — это небольшой будуар, весь заставленный редкими растениями и цветами. При одуряющем аромате цветов здесь к ногам прелестницы складывались акции, залоги ее управляющих. Здесь целовали ее ножки коленопреклоненные сановники, молодые и старцы с бриллиантами в дрожащих руках, моля о ласках. А поклонников у современной Гетеры было немало.

А сколько здесь перебывало разных поверенных, приезжавших в первый раз по получению взысканий с госпожи Штейн. Большинство их, попав в этот Эдем, не только отсрочивали долги, но на другой день несли ей новые суммы и подарки, проценты за комиссию.

По словам ее компаньонки, эта очаровательница была милостива почти одинаково и к захудалому секретарю, и к богатому аристократу. Разрезами своего пеньюара она парализовала решимость спросить недоплаченное жалованье. Вид розового тела туманил голову, и господа управляющие ее часто соглашались на всякие сохраннные записки лишь бы сохранить ее благосклонность и почаще бывать «с докладом о делах» в ванной комнате.

Излишне, конечно, говорить, что обстановка квартиры была взята или в кредит, или подарена поклонниками. Часто стиль мебели менялся, так как часть ее шла в залог или продавалась. Но это ненадолго. Являлся новый поставщик, обставлявший пустые комнаты и очень терпеливый в ожидании уплаты по счетам.

Завтрак в столовой обыкновенно сервировался роскошно. Серебро, дорогой фарфор. Но часто бывало, что и эта дорогая сервировка отправлялась ее наперсницей в ломбард. А приезжавшие сановники пили из чашек или ели из тарелок, взятых за гроши в соседней посудной лавке.

Став женой Г. Ф. Штейна, ловкая авантюристка обманывала его, как и первого своего мужа, говоря, что все ее капиталы находятся в деле. Но ввиду тяжелых финансовых обстоятельств платежи поступают очень неправильно. Почему она часто испытывает нужду в деньгах. Такие затруднительные моменты бывали действительно очень часто.

Непонятно, что в это время делал ее муж.

Все эти пикантные подробности стали достоянием публики много позже. Некоторое время госпоже Штейн удавалось одурманивать своими чарами всех, кто попадал в ее покои, однако в какой-то момент фортуна начала ей изменять.

Однажды в сентябре 1902 года Гавриилу Романовичу Свешникову — человеку экономному, разумному, потомственному почетному гражданину, попалось на глаза газетное объявление: «Ищут личного секретаря и управляющего делами и домами на жалованье 150 рублей в месяц. Приходить только людям знающим, требуется залог до 8 тысяч рублей».

Отправившись по указанному адресу, он был встречен очень любезно самой Ольгой Григорьевной. Она показала ему свою квартиру, обратила его внимание на роскошную обстановку, а затем заявила, что ввиду большого количества дел решила нанять двух человек: управляющего и секретаря. Если же Свешников желает совместить обе должности, то должен увеличить залог до 25 тысяч рублей.

После некоторого колебания Свешников согласился, и на другой день вручил Ольге Цабель деньги. Она запечатала их в конверт и на его глазах поместила в несгораемый шкаф.

Обязанности Свешникова должны были заключаться в управлении домами Штейн и ведении ее личных дел, которые она рисовала грандиозными. И золотые прииски были у нее в Сибири, и лежали деньги в разных акционерных предприятиях, и кредитором она являлась многих лиц по весьма крупным суммам. Словом, как говорила она, у Свешникова при заведовании ее делами всегда будет лежать в письменном столе минимум 20 тысяч рублей.

Но время шло, а никаких дел Свешникову она не передавала, оттягивая встречи с ним под разными предлогами, и наконец заявила, что уезжает за границу, и тот должен съездить в Москву за получением 120 тысяч рублей по закладной.

А ввиду этого Штейн потребовала, чтобы Свешников увеличил свой залог еще хотя бы на 25 тысяч.

Не смевший подозревать в мошенничестве богатую даму, у которой бывали сильные мира сего, Свешников отдал ей последние деньги — еще 20 тысяч рублей.

Никакой закладной в Москве не было, Штейн находилась за границей и вскоре прислала ему телеграмму с просьбой выслать еще 2 тысячи рублей. Этого Свешников при всей своей доверчивости сделать не мог, так как не имел ни гроша. Когда, по возвращении нанимательницы из-за границы, поняв, что он обманут, Свешников обратился в суд, Ольга стала уплачивать ему время от времени небольшие суммы.

В это же время она приняла к себе на службу в качестве управляющего домом № 13 по Воскресенскому проспекту надворного советника Семена Зелинского, у которого взяла залог в 9 тысяч рублей. Убедившись, что в этом доме управлять нечем (он был заложен и перезаложен), а квартирная плата с большинства жильцов взята за много времени вперед, Зелинский предъявил Штейн иск и, получив исполнительный лист, описал ее обстановку. По описи судебного пристава вещей набралось на 15 249 рублей.

Ольге пришлось непросто, но она и тут вывернулась.

Упрашивая Зелинского отсрочить продажу обстановки, она выдала ему срочный вексель от имени своей сестры Марии Григорьевны Амбургер, оказавшийся впоследствии подложным. А когда все сроки и этого векселя прошли, она передала Зелинскому квитанцию государственного банка в приеме от нее 100 тысяч рублей. Но напрасно обрадованный Зелинский пошел с судебным приставом в банк получать свои деньги; на счете Штейн оказалось только 100 рублей, а три других ноля были приписаны в квитанции ею самой. В довершение всего описанное у Ольги Григорьевны имущество оказалось растраченным. Большинство вещей было или продано, или заложено.

Похожие неприятности пришлось пережить и другим людям, которым Штейн удалось пустить пыль в глаза.

Крестьянин Иван Трофимов был обманут на 5 тысяч рублей, статский советник Николая Карпеченко — на 1300. Мещанин Тимофей Иванов — на 41 тысячу, Иосиф Прже-тульский — на 1100, дворянин Игнатий Карназевич — на 700 рублей, крестьянин Константин Марков — на 3 тысячи. Штейн облапошила отставного полковника Петра Арсеньева, передавшего ей в залог 4 тысячи.

Осенью 1904 года к Штейн обратилась жена инженера София Сарен, женщина опытная и неглупая, с просьбой содействовать ее разводу с мужем инженером Уго Сареном и получить в Первом страховом обществе, где он служил, ссуду в размере 30 тысяч рублей, с тем чтобы он мог заплатить уходящей от него супруге компенсацию за разбитую судьбу. Шурин Штейн, Амбургер, состоял в этом обществе директором-распорядителем.

Штейн попросила за услугу 2 тысячи рублей, 700 — авансом. По поводу развода они вместе ездили к Константину Победоносцеву и сенатору Маркевичу. Штейн заявила жене инженера, что дело со страховым обществом устроено, и в подтверждение показала письмо одного из инспекторов общества. Сарен выдала Штейн остальные 1300 рублей, но письмо, в конце концов, оказалось подложным.

8 июля 1905 года через своего «юрисконсульта», светского приятеля и любовника, рабски преданного ей присяжного поверенного фон Дейча, она провернула еще одну операцию. Тот явился к своему работодателю, богатому коммерсанту, имевшему оптовый суконный склад на Думской улице, прусскому подданному Бенно Беккеру и попросил его одолжить госпоже Штейн 3 тысячи рублей.

В подтверждение платежеспособности он предъявил Беккеру официальную бумагу из Министерства иностранных дел за подписью вице-директора Бентковского, где сообщалось, что Ольга Штейн должна получить 9 июля в Париже наследство от тетки в размере 635 тысяч рублей, которое переведут из Франции через государственный банк.

Беккер не устоял и дал 3 тысячи рублей, тем более что Дейч утверждал, что деньги нужны лишь на три дня для уплаты пошлины.

Вскоре пошли извинения в связи с «задержкой перевода», а через несколько недель Дейч сознался в содеянном, в подложности документов. Как потом оказалось, под это же «наследство» были взяты деньги и у других людей.

В 1905 году Штейн снимает на Марсовом поле (Царицынская улица, дом № 5) особняк у графини Софьи Игнатьевой и организовывает там лазарет для раненых на Русско-японской войне.

Вначале все шло как обычно. Артельщиком в лазарете стал крестьянин Марк Монахов; ему посулили 500 рублей в месяц при готовой квартире. Сумма баснословная, на месте Монахова следовало бы задуматься. Но он отдал Ольге Григорьевне 600 рублей залога и пополнил ряды несчастных потерпевших.

Под свой лазарет она брала в кредит разнообразные товары в самых известных и престижных магазинах Петербурга. Штейн приезжала, выбирала вещи, отдавала распоряжение доставить их на дом со счетами. Покупки доставлялись на квартиру, а со счетами она предлагала прийти завтра. Не было причин сомневаться в этой роскошной даме, однако «завтра» тянулось годами.

11 апреля 1905 года в магазин братьев Елисеевых Штейн обратилась по телефону. У нее «по комитету» собирается много членов, нужны хорошие закуски и вина. В тот же день в магазин явился служащий Штейн и предъявил на официальном бланке директора правления «Санкт-Петербургского дамского благотворительного тюремного комитета, состоящего под Высочайшим покровительством» следующее заявление: «Прошу выдать управляющему книжку на забор из вашего магазина на Невском. Жена статского советника О. Г. фон Штейн». Только за две недели было забрано вин и закусок на 668 рублей 65 копеек, одних сигар на 150 рублей.

15 октября Штейн приобрела 4 ковра из магазина А. Сар-кисбекянцана на Вознесенском проспекте, а в уплату дала ордер в 1 тысячу рублей на свою в действительности несуществующую контору. Следующим был магазин мехов фирмы «Ф. Л. Мертенс» в доме № 21 по Невскому проспекту. Роскошные горностаевые боа из магазина мошенница вскоре заложила в ломбард.

До этой поры Штейн удавалось выкручиваться. Что-то она продавала, чтобы рассчитаться с особенно требовательными должниками. За долги купцам — Семенову (70 тысяч рублей), Александрову (50 тысяч) Московскому земельному банку (17 тысяч) по решению суда описали и продали дом на Воскресенском проспекте. Пришлось продать и особняк на 11-й линии и перебраться в июле 1905 года в арендованный у графини Софьи Паниной еще более шикарный дом в 30 комнат на Сергиевской, 23.

Но основным методом защиты для фон Штейн служили ее светские и любовные связи. Ее обожали «мышиные жеребчики» — престарелые сановники — любители эротических приключений[13]. Она угрожала жалобщикам, многие из которых состояли на государственной службе, что «Победоносцев у нее свой человек и сделает для нее все, что она захочет», сулила им неприятности от бывших градоначальников Николая Клейгельса, фон Валя и сенатора Марковича. И действительно, как только какой-нибудь журналист начинал готовить материал о мошенничествах генеральши (а об этом было широко известно), на редакцию немедленно оказывали давление и материал не выходил в свет.

См. «Мертвые души»: Он (Чичиков. — Л. Л.) непринужденно и ловко разменялся с некоторыми из дам приятными словами, подходил к той и другой дробным, мелким шагом, или как говорят, семенил ножками, как обыкновенно делают маленькие старички-щеголи на высоких каблуках, называемые мышиными жеребчиками, забегающие весьма проворно около дам».

Поклонники — уже упомянутый фон Дейч, отец убийцы Урицкого — Иоаким Канегиссер, присяжный поверенный Гордон готовы были дать деньги, чтобы расплатиться с особенно назойливым кредитором, внести залог, взять на хранение имущество, чтобы его не могли описать за долги.

В январе 1905 года Штейн пригласила заведовать хозяйством лазарета еще одного человека, отставного фельдфебеля Григория Десятова, человека заслуженного и немолодого.

Десятов много лет служил вахтером Училища правоведения. Ольга Григорьевна не приняла этот факт во внимание. Училище, наряду с Пажеским и Морским корпусами, Лицеем и Николаевским кавалерийским училищем, считалось особо привилегированным учебным заведением. В него принимались только потомственные дворяне. Училище готовило чиновников, прежде всего для Министерства юстиции. Правоведы держались вместе, помогали друг другу. Они имели влияние при дворе, в бюрократических сферах, назначались на министерские посты.

Генеральша предложила Десятову жалованье 100 рублей в месяц и обещала устроить его единственную дочь сестрой милосердия в одну из петербургских больниц. Ну и, естественно, взяла залог. Это были все сбережения отставного фельдфебеля — 3 тысячи рублей. Дальнейшее понятно: старик обивал пороги Штейн, ничего не получил, заболел, слег и умер 16 марта 1905 года, оставив семью без средств к существованию.

На похоронах Десятова правоведы, помнившие Григория Ивановича с детства, собрали деньги для того, чтобы восполнить траурные расходы и помочь семье. Но, в конце концов, они были вхожи в высшие сферы, прекрасно понимали, почему Штейн так долго оставалась неуязвимой, и им было очевидно, что после революционных потрясений 1905 года бывшим покровителям было не до помощи генеральше-аферистке. Потерял свой пост Победоносцев, ушел в отставку Николай Клейгельс, но главное — после Манифеста 17 октября 1905 года печать получила гораздо большую свободу, и замалчивать дольше проделки Штейн стало невозможно.

В феврале 1906 года против Ольги фон Штейн наконец возбудили уголовное дело. 13 августа 1906 года она была арестована, но под поручительное письмо (написанное по протекции Победоносцева) выпущена из тюрьмы. Но вскоре оказалась опять в камере Литовского замка, куда ее привез на карете новый, правда, невенчанный спутник жизни, корабельный инженер Евгений Шульц. В декабре 1907 года начались слушания по ее делу (потерпевших и свидетелей было более 120 человек). В перспективе у любительницы ажурных пеньюаров замаячила Сибирь и каторга.

Газеты окрестили преступницу «петербургской Эмбер», по имени знаменитой французской мошенницы и немецкой шпионки

Процесс над Ольгой Штейн и ее сообщниками — секретарем Малыгиным и уже лишившимся звания поверенного Федором фон Дейчем начался 29 января 1907 года в Петер-буржском окружном суде при полном стечении публики. Как писал о начинающемся событии «Петербургский листок»: «В нем пройдет интересная галерея субъектов простых, наивных, доверчивых, с одной стороны, а с другой — появятся люди, эксплуатировавшие самым беззастенчивым образом то бесправие русского человека, которому теперь, слава богу, приходит конец».

Дело представляло интерес не только скандальными подробностями, обещавшими упоминание известных имен, близких к власти, но и адвокатским составом.

Фон Штейн обвиняли в похищении 76 350 рублей у потомственного почетного гражданина Свешникова: надворного советника Зелинского; титулярного советника Карпе-ченко; жены инженера Софии Сарен; 300 руб. у дворянина Пржитульского; 750 руб. у инженера Карназевича; 600 руб. у крестьянина Монахова; 3000 руб. у отставного фельдфебеля Десятова; 3000 руб. у крестьянина Маркова; 3000 руб. у отставного полковника Арсеньева; 13 250 руб. у мещанки Аделаиды Шуман; 2000 руб. наличными деньгами у прусского поданного Бенса Беккера и 300 руб. у магазинов: братьев Елисеевых, Мертенса и Саркисбекянца.

Иллюстрация из газеты

К этому времени Ольга Григорьевна страстно влюбилась в 28-летнего Евгения Шульца, бывшего корабельного инженера, уволенного из флота и служившего в Первом страховом обществе.

Когда они встретились, Шульц был человеком без определенных занятий. Ему предстояло пройти баллотировку в порту, чтобы продолжить карьеру. Но из 60 сослуживцев 32 демонстративно не голосовали («мы господина Шульца не знаем» — он редко бывал на службе), 28 высказались против. Результат «уволен по болезни», без зачисления в запас. Его бывший сослуживец штабс-капитан Франк, говорил: «Это — флюгер, безалаберный, лгун и без царя в голове».

В Первом страховом обществе (туда его устроили сенатор Половцев и Ольга фон Штейн) Шульц тоже не задержался — прослужил 11 месяцев, из которых 5 отсутствовал «по болезни». Уволился, так как «не получил уважения своих товарищей», но остался недоволен — считал, что ему надо было доплатить по 50 рублей за месяц.

У Шульца были сбережения — 20 тысяч, немало, но для его с Штейн образа жизни ничтожная сумма. Фон Штейн съехала от мужа и жила с любовником на аристократической Английской набережной, 62. Она получала 300 рублей в месяц от шурина Амбергера, а Шульц не тратил на спутницу ни одной копейки.

«Мальчик для постели», «сутенер» — так о нем отзываются адвокаты Штейн. Судебно-медицинская экспертиза в отношении Шульца относила его к типу людей, «имеющих неприятный, несносный характер и с трудом терпимых в обществе. Такие люди неуравновешенны, сумасбродны, и жизнь их полна всевозможных противоречий. От них можно ожидать всяких неприятностей, и с ними всегда следует держаться осторожно».

3 декабря 1907 года, когда заседание суда было прервано, Шульц застал свою возлюбленную в комнате совета присяжных поверенных. Она, видимо, была расстроена, плакала и обвиняла своих адвокатов в плохой защите. Встревоженный Пергамент вышел с ней во двор, а Аронсон стал упрашивать ее: «Милая, голубушка, уезжайте, пожалуйста, и спасайте себя!»

2 ноября 1907 года адвокаты, Штейн и Шульц собираются на Пушкинской улице, 10, у присяжного поверенного Леонида Базунова. На следующий день ожидается оглашение приговора, он почти наверняка будет обвинительным, и Штейн арестуют прямо в зале суда.

Адвокаты обещают подать кассационную жалобу, но в любом случае ей придется посидеть в тюрьме.

Они не знали, что у Ольги Григорьевны был свой план на случай неминуемого ареста. Она честно сказала защитникам, что лучше уедет с Шульцем за границу. Пергамент ответил: «русское правительство не стоит того, чтобы отдаваться ему в руки».

По совету Пергамента, Шульц отправила телеграмму своему шурину Амбургеру в Швейцарию, где тот находился: «Положение безвыходное. Времени еще 12 часов. Немедленно переведите 2000 рублей Базунову Пушкинская, 10, для Штейн». Адвокаты одолжили 2000 рублей Штейн, она отдала часть из них Шульцу на билеты.

Шульц переоделся в шубу адвоката Аронсона, вышел с черного хода, взял извозчика, заехал взять некоторые вещи в их квартире на Английской набережной и отправился на Финляндский вокзал, где купил ей через носильщика билет 1-го класса до Гельсингфорса на поезд, отходящий после 10 часов вечера. Затем вернулся за Ольгой Григорьевной и отвез ее не на Финляндский, а на Варшавский вокзал. Еще за день до этого, 2 декабря, мать Евгения Шульца выправила два заграничных паспорта на себя и свою дочь, сестру Шульца, и купила на свое имя два билета в Западную Европу.

Амалия Шульц, мать «мальчика», искренне ненавидела Ольгу фон Штейн. Так что сам Штейн даже боялся появиться на Варшавском вокзале и довел любовницу только до входа. И тем не менее мамаша отдала Штейн свой паспорт и довезла ее до Луги, всю дорогу отчитывая. Вернулась в Петербург и заявила об утере паспорта полиции.

На том же извозчике Шульц с Финляндского вокзала добрался до Пушкинской, забрал свою шинель, вернул шубу Аронсону (маскарад нужен был, что бы «мальчика» не обвинили в пособничестве побегу — уголовном преступлении). Сменил извозчика на лихача, прихватил двух девиц и на деньги, оставшиеся от покупки билета, отправился кутить в отдельный кабинет ресторана «Медведь». Амбургер вернул 2000 рублей Базунову. Штейн могла спокойно оставаться в Европе.

При этом Ольга Григорьевна не хотела странствовать одна. В Петербург Пергаменту с каждой станции полетели телеграммы: «Умоляю, пришлите мальчика», «Когда же приедет мальчик…», «Умоляю, телеграфируйте, иначе вернусь обратно». «Срочно. Петербург, угол Сергиевской и Воскресенской, дом Чижовой, Пергаменту. Теряю последнее самообладание. Умоляю, прикажите телеграфировать: станция Бреславль, до востребования пассажиру первого класса, литеры три "В". Если не получу — приеду обратно. Друг».

Побег авантюристки вызвал страшный скандал у публики и в судебных кругах. Русская прокуратура готова была достать Штейн из любой точки земного шара.

Ольга фон Штейн добралась до Америки. Когда Штейн сошла в гавани Нью-Йорка, у нее было всего 168 долларов. Казалось бы, Америке не привыкать к мошенникам. Но молодая страна обожала европейскую аристократию.

Знакомство с русской графиней — мечта любого янки. Это Ольга Григорьевна сразу почувствовала и, поселившись в знаменитой гостинице «Уолдорф Астория», стала выдавать себя за русскую аристократку, ожидающую со дня на день миллионное наследство. Дела пошли на лад: русской графине одалживали столько, сколько она просила.

По рассказу «Нью-Йорк таймс»: «Миссис Штейн приехала в отель "Шорхэм" 24 января и зарегистрировалась под именем миссис Шульц. Она заявила менеджеру отеля Флойду, что приехала из Милана и что ее муж, русский морской офицер, должен приплыть к ней в мае на борту русского крейсера, а вместе они намерены вести в Нью-Йорке оживленную светскую жизнь.

О себе она рассказала, что страдает от нервного расстройства, но проходит лечение и надеется поправиться к моменту возвращения мужа.

Управляющий отелем также рассказал, что миссис Штейн приехала на машине в сопровождении еще одной дамы и представила рекомендательное письмо от парижского терапевта, подтвержденное американским доктором Ягером. После допроса в доме доктора Ягера выяснилось, что парижского терапевта зовут доктор Жорж Петрович, он лечил когда-то одного из родственников доктора Ягера в Париже.

Как выяснилось, доктор Петрович знал эту женщину только как особу, живущую в одном из лучших отелей французской столицы, и ничего о ее прошлом ему известно не было. В Париже она останавливалась под именем мадам Рихтер в отеле "Бреслин".

В отеле “Шорхэм" Штейн привлекала внимание, тратя непомерные суммы на телефонные звонки, телеграммы и экипажи. Она никогда не покидала отель пешком. Менеджер Флойд заявил, что она должна отелю 300 долларов и что ее счет до 6 марта обеспечен поручительством Исаака Доброжинского, адвоката с Бродвея, 302. Она часто отсылала телеграммы сестре в Милан, где, как она рассказывала, недавно умер их брат, оставив большое состояние, из которого она должна была получить 5 миллионов долларов.

Она говорила, что ее ежемесячный доход — тысяча долларов, и требовала особую горничную, которая говорила бы по-французски и по-русски.

Вчера Доброжинский заявил, что не брал поручительства за счета этой женщины, однако сообщил, что он принял ее за представительницу богатой русской семьи из Петербурга.

Штейн рассказывала, что у ее сестры, которая живет в Петербурге, состояние в 20 миллионов долларов. Она никогда не платила Доброжинскому за услуги, однако он заявил, что будет защищать ее в Федеральном суде в следующий понедельник».

Штейн не теряла надежду на встречу с Шульцем. «Для него, — пишет она в письме из Нью-Йорка от 25 февраля, — я всем пожертвовала, из-за него я потеряла ребенка, которого обожаю, потеряла человека, который обладал миллионами и хотел на мне жениться».

Она тщетно умоляет Шульца: «Ведь я только и уехала в надежде, что буду с тобой…», «Ты помнишь, ты сказал, что умрешь со мною вместе», а далее: «Помнишь, я подумала, лучше временная разлука, чем отдаться в руки палачам…», «Приезжай, все будет по-твоему и деньги всегда будут, я все сделаю, что нужно…», «Приезжай, без тебя мне не надо свободы!».

«Все здесь (пишет она из Америки) того же мнения, что я жертва моего легкомыслия, что судить надо не меня, а тех, кто довел меня до такого положения…»; «Я чиста»; «Я всем желала добра, всю жизнь делала только добро»; «Судьи — палачи, не желающие выслушать оправданий». «Умоляю, пришлите мальчика», «Когда же приедет мальчик». Но «мальчик» не едет…

Сыскная полиция, несмотря на маскарад в ночь с 3-го на 4 декабря 1907 года, арестовывает Евгения Шульца, и он оказывается в тюрьме. «Стареющая львица», как красиво называли ее на суде, узнала об аресте любимого. В Нью-Йорке он в ближайшие годы не появится.

Американский адрес Штейн русские правоохранители выяснили, перлюстрируя письма из Нью-Йорка, приходившие для сидевшего в предварительном заключении Евгения Шульца, — их получал парикмахер Самойлов, который должен был передавать письма арестанту. Адрес Шульц в Америке: «Нью-Йорк, д-р Чарльз Ягер, Южный центральный парк, 24».

Адвокат Пергамент получил письма из Нью-Йорка за подписью Амалии Шульц и телеграмму: «Опасно. По телеграфу 500 долларов. Адрес: Бродвей, 302, адвокату Дроб-чинскому».

Как только адвокат исполнил просьбу, русская полиция через консульство потребовала от американского правительства ареста получательницы этих денег, подозреваемой в побеге от суда.

10 марта 1908 года нью-йоркская газета «Сан» напечатала сенсационный материал: «Мошенничество на 100 тысяч рублей — обвинение выдвинуто против Ольги Штейн, арестованной в "Шорхэме"». «Ее отправили в Манхэттенскую тюрьму Томбс прямо в черной котиковой шубе и шапке по настоянию шефа российской криминальной полиции, расположенной в Петербурге».

«Ольга Штейн, которую Россия пытается экстрадировать по обвинению в мошенничестве и воровстве, совершенным в Петербурге, предстала перед уполномоченным Шилдзом вчера. Это крупная женщина в шубе и шапке из черного морского котика.

Русские власти уже некоторое время разыскивали ее и обнаружили недавно, что она живет в гостинице "Шорхэм", где она и была задержана комиссаром Хенкелем вчера вечером.

Обвинение, от лица которого выступил князь Николай Лодыженский, генеральный консул России, утверждает, что миссис Штейн набрала займов на 100 тысяч рублей под 100-рублевый вексель государственного банка Петербурга и обналичила их. Утверждается, что все это она проделала в 1905 году. Между 11 мая 1904-го и 31 января 1906-го миссис Штейн присвоила различную собственность на сумму 100 790 рублей.

Джон Мюррей из адвокатского бюро братьев Кудерт, представлявший интересы российского консульства, заявил, что пока не получил бумаги о деле из России, поэтому детали ему неизвестны.

Миссис Штейн около 40 лет, ее считают очень одаренной, она бегло говорит по-немецки, по-английски, по-французски и по-русски. Арест, кажется, не произвел на нее большого впечатления. Ее направили в Манхэттенскую тюрьму, допрос назначен на следующий понедельник».

«Нью-Йорк трибюн» писала об аресте Штейн так: «Задержана русская женщина, утверждают, что она мошенничала по схеме Терезы Эмбер в Санкт-Петербурге.

Миссис Ольга Штейн, русская, была арестована вчера в отеле "Шорхэм" приставом Хенкелем по ордеру об экстрадиции, содержащему обвинения в хищении, растрате и мошенничестве на сумму, превышающую 100 тысяч рублей.

В прошлом декабре миссис Штейн произвела сенсацию в Санкт-Петербурге, когда сбежала из страны, находясь под залогом. Она вращалась в высших кругах и считалась обладательницей состояния в миллион долларов. Утверждают, что она получала в долг крупные суммы под залог будущего наследства во Франции и якобы принадлежавшей ей в Петербурге недвижимости. Среди обвинений миссис Штейн есть обман определенных лиц на сумму в 30 тысяч долларов».

17 марта 1908 года новая статья в «Сан»: «Русская готова вернуться на родину — если Россия согласится предъявить ей только обвинение в подлоге.

Ольге Штейн надоело сидеть в тюрьме Томбс и она надеется уплыть в Россию на этой неделе. Нужно дождаться бумаг. Она утверждает, что невиновна.

9 марта по жалобе князя Николая Лодыженского, генерального консула России в Нью-Йорке, который озвучил обвинения в мошенничестве и хищениях собственности в России, Штейн заявила вчера уполномоченному Шилдзу через своего поверенного и нескольких переводчиков, что она желает ускорить процедуру экстрадиции и поехать прямо в Россию при условии, что русский посол представит письменное обязательство, что в России ей будет предъявлено только обвинение в подлоге. Женщину отправили обратно в тюрьму в ожидании, пока прибудут документы из России, а также пока консул примет решение — отпускать ли ее на таких условиях».

«После недели, проведенной в Манхэттенской тюрьме, она предстала перед комиссаром в крайнем волнении. На ней были дорогие меха и изрядное количество драгоценностей. Она возбужденно переговаривалась на французском, немецком и русском со своим адвокатом Исааком Добро-жинским и явно не была настроена провести еще хоть сколько-нибудь времени в тюрьме.

Поверенный миссис Штейн наскоро поговорил с ней и обратился к комиссару Шилдзу: «Моя клиентка заявляет, что она преисполнена желания…», — но комиссар Шилдз прервал его, чтобы удостовериться, что женщина осведомлена о своих правах, прежде чем она сделает какое-либо заявление.

Миссис Штейн немедленно отреагировала, торопливо заговорив по-французски, а затем перешла на английский и сказала, что ей придется общаться через переводчика, так как она недостаточно владеет языком, чтобы понимать детали юридического процесса. Марк Джейкобс, адвокат, владеющий русским, предложил свои услуги. И так, обращаясь по-русски к Джейкобсу и по-немецки к своему поверенному, миссис Штейн удалось передать заявление суду.

«Моя клиентка желает заявить, — повторял Доброжин-ский за ней, — что она бы хотела, чтобы уполномоченный выписал ордер на ее возвращение в Россию при условии, что она предстанет перед русским судом только по обвинению в подлоге, которое выдвигают против нее русские власти. И она выдвигает условие, что русский посол или генеральный консул в Нью-Йорке, тот, у кого есть на это полномочия, выдаст обвиняемой письменное соглашение, подтверждающее, что будет предъявлено только обвинение в подлоге, и, кроме того, в случае, если она будет оправдана, она сможет вернуться в Америку без риска, что ей будут предъявлены иные обвинения».

Мюррей заявил, что у него еще нет официальных обвинительных актов из России, и попросил перенести решение вопроса до 1 апреля, среды.

— Но когда же я вернусь в Россию? — внезапно вставила миссис Штейн на своем прекрасном английском.

— Ну, как только прибудут документы, я в два дня извещу вашего адвоката, и слушание будет назначено незамедлительно, — ответил Мюррей.

— Но человек из генерального консульства обещал мне, что я смогу уехать уже в субботу, — настаивала женщина.

— Это невозможно, — кратко отреагировал уполномоченный Шилдз, и комиссар Хенкель сопроводил ее обратно в Томбс.

Газета «Сан» от 10 апреля 1908 года: «Ольга Штейн возвращается в Россию. Она решила согласиться на экстрадицию и предстать перед обвинением. Вчера Ольга Штейн предстала перед уполномоченным Шилдзом, одетая в шубу из морского котика и шляпку из белого каракуля, и заявила, что согласна немедленно вернуться в Россию.

Она заявляет, что невиновна ни по одному из пунктов обвинения и хочет вернуться на родину, где у нее есть друзья и состояние. Она отправится в Россию, как только необходимые бумаги прибудут из Вашингтона.

Отъезд О. Штейн из тюрьмы. Иллюстрация из газеты

Суд над выданной России Ольгой фон Штейн начался в 12 часов 4 декабря 1908 года. Народа в этот раз в зале было меньше, чем на первом процессе.

Штейн провела все заседания на скамье подсудимых в сопровождении двух конвоиров. Скромное шелковое черное платье, такие же длинные перчатки. Подведенные глаза скромно опущены, взор полон муки. Рядом — двое других подсудимых — белый как лунь старик фон Дейч и секретарь главной обвиняемой Малыгин. В обвинительном акте те же подлоги и невозвращенные долги, что и в предыдущем.

Ольга Григорьевна решила купить снисхождение предательством соучастников: она передала в руки следствия записи, сделанные для нее Пергаментом при устройстве побега. Штейн показала, что о побеге знали и двое других адвокатов, а также дала показания в отношении присяжных поверенных Леонтия Базунова и Григория Аронсона. Против депутата Думы Осипа Пергамента по требованию руководства думских фракций начали парламентское расследование.

Допрашивают свидетелей, появляются новые детали. Присяжный поверенный Гордон по просьбе Штейн хранил ее обстановку, которую иначе описали бы и конфисковали по судебному иску. Штейн не давала ему покоя и требовала то одних то других услуг. Однажды, чтобы отвязаться от нее, присяжный поверенный даже отдал ей свои золотые часы, которые Штейн тут же заложила в ломбард, более часов он не видел.

Жена инженера Сарен сравнивает Штейн с Фаустом, а фон Дейча с Маграритой. Он был влюблен в нее до безумия. Свидетельница сама видела сквозь дверную щелку, как они целуются и обнимаются.

Жена фон Дейча, рассказывает, что он, прекрасный муж, отец двух детей, полностью изменился после знакомства со Штейн, забрал все деньги — 30 тысяч рублей — у семьи и отдал своей возлюбленной.

Нотариус Сахар показывает, как по просьбе директора страхового общества Амбургера постепенно расплачивался с должниками Штейн его деньгами. А другой свидетель показал: «Я знаю Дейча много лет. Это был честнейший человек и директор банка. В деньгах он никогда не нуждался. Но судьба свела его с госпожой Штейн, и Дейч покатился в бездну. Он стал нуждаться, всюду занимать деньги, и все чужие деньги нес к этой женщине, оставаясь сам нищим».

Петербургский окружной суд приговорил Ольгу Штейн к лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и к тюремному заключению на 1 год и 4 месяца, каковой приговор и вошел затем в законную силу.

Относительная мягкость приговора объяснялась тем, что договор между США и Россией не предусматривал выдачу аферистов, в связи с чем со Штейн были сняты обвинения в мошенничестве, ее судили только за растрату залогов и подделку писем из государственного банка, русского посольства во Франции и страхового общества. Большую часть долгов к этому времени уже выплатил Амбургер. Фон Дейча и Малыгина оправдали.

Приговор Ольга восприняла гораздо спокойнее, чем другое известие: Шульц бросил ее. Он не отвечал на письма и, освободившись из тюрьмы, вышел в отставку и уехал во Владивосток капитаном торгового судна.

Юристов Аронсона и Базунова также оправдали. Шульца признали виновным, но действовавшим в состоянии умоисступления и потому не подлежащим наказанию.

Среди жертв Ольги Штейн не только, те, кто добивался справедливости в суде. В 1908 году, еще до ее ареста в Америке, умирает заплативший за нее огромную сумму должникам шурин Александр Амбургер; разорен, лишился статуса присяжного поверенного Федор фон Дейч. Решался вопрос о привлечении депутата Пергамента к уголовной ответственности за соучастие в виде «попустительства» и «укрывательства»; статья 1681 — присвоение и растрата чужого имущества; статья 234 — служебный подлог. Пергамента могли лишить депутатской неприкосновенности, а коллегия присяжных поверенных — придать суду чести и лишить права заниматься адвокатурой.

На другой день после предъявления ему обвинения Пергамент совершил попытку самоубийства. 16 мая 1909 года он умер, скорее всего, отравился морфием. «Петербургская газета»: «Приехавшие врачи нашли его почти без сознания и, несмотря на все принятые меры, не могли вернуть его к жизни. Он умер, не приходя в сознание. Какая причина этой странной смерти — говорят разно. Иные приписывают её самоубийству, а именно отравлению, имевшему место еще в пятницу. Яд покойный, как говорят, носил всегда при себе. Другие — нервному потрясению, происшедшему от неожиданно полученного известия, подействовавшего на него угнетающим образом и приведшего к разрыву сердца».

Процесс по делу адвокатов Г. С. Аронсона и Л. А. Базу-нова проходил в Петербургском окружном суде в феврале 1910 года. Они вместе с Е. А. Шульцем обвинялись в том, что склоняли Ольгу Штейн скрыться от суда и угрожавшего ей наказания и способствовали ей в осуществлении побега.

Ведь на допросе по возвращении из Америки Штейн объяснила, что будто бы бежать за границу от суда уговорили ее адвокаты, Пергамент, Базунов и Аронсон, и содействовал побегу ее возлюбленный — бывший корабельный инженер Е. Шульц.

Шульц подтвердил оговор Ольги Штейн, в результате все ее бывшие защитники превратились в обвиняемых. Пергамент умер. Перед судом предстали Л. А. Базунов и Г. С. Аронсон, а также и Шульц как соучастник в подготовке побега.

Защитниками выступали: присяжный поверенный Казаринов (за Базунова), Бобрищев-Пушкин (за Аронсона) и член Государственной думы Замысловский (за Шульца). Обвинение поддерживал товарищ прокурора Савич.

Георгий Замысловский, депутат III Думы, член «Союза русского народа», автор книги «Умученные от жидов» не случайно вызвался защищать Шульца — главной его целью стала компрометация репутации покойного Осипа Пергамента: следовало показать, что этот либерал на самом деле деле за деньги был готов помогать даже такой мерзавке, как Штейн. Процесс превращался в политический. Недаром московское «Русское слово» послало в Петербург судебным корреспондентом лучшего русского фельетониста Власа Дорошевича.

Дорошевич знал и любил Пергамента, но считал, что взявшись защищать Штейн, тот проявил неосторожность: «Прежде всего большой ошибкой было со стороны члена Государственной думы взяться за Дело Штейн.

Штейн — старая, заведомая мошенница и шантажистка. Старая, безобразная и отвратительная баба.

Шульц — ее сподвижник. Сам Пергамент характеризовал его: "Сидеть на скамье подсудимых рядом с сутенером!" Мальчишка, идиот, без памяти от старой бабы — вероятно, по той же грязной подкладке извращенности.

Неосторожность… Простительная, конечно, человеку. Непростительная политическому деятелю… Но сколько бы вы ни приводили себе этих адвокатских софизмов, все-таки что-то в глубине вашей души говорит:

— Не стоило быть депутатом Государственной думы… Лидером самой просвещенной партии… Пергаментом… чтобы выступать защитником Ольги Штейн!

От которой отказались все знаменитости, к кому она ни обращалась. Ведь почему-нибудь отказались же!

У Пергамента — у корректнейшего Пергамента могло ли, казалось, быть хоть что-нибудь запутано, — были очень запутанны дела. Это ни для кого не секрет. И этим, вероятно, объясняется, что он взялся за дело Штейн.

Он погиб жертвой неосторожности.

Адвокату приходится возиться с негодяями, как доктору с разными болезнями. И тут нужны величайшие предосторожности: "Чтобы самому не пасть жертвою"».

Дорошевич считал: Пергамент совершил непростительную ошибку как политик, общественный деятель, но как адвокат и он, и его коллеги невиновны.

План побега Штейн задумала и выполнила сама при помощи Шульца. Как сказал адвокат Михаил Казаринов: «У нее еще был мотив для бегства, мотив, перед которым все остальные бледнеют, как мерцание свечи перед пламенем пожара. Этим пожаром была любовь, охватившая за последние годы чувственную натуру Ольги Штейн, та любовь, которая властно царит в сердце женщины, уже перешедшей за последние рубежи своей молодости, и подобно осеннему закату в последний раз озаряет увядающую природу багровыми лучами и рядит ее в пурпур и золото. Это была любовь к Шульцу.

Эта любовь и является главным мотивом бегства. Что предстояло Ольге Штейн в случае обвинения — заключение, быть может, долголетнее, арестантский халат, забранное решеткой оконце, щелканье дверного замка, ведь это смерть иллюзий, смерть любви, смерть всему, чем живет женское сердце!..

И от этого призрака смерти она бежала, бежала, уговорившись с Шульцем, что он последует вскоре за нею».

И Шульца, и адвокатов присяжные оправдали.

В марте 1910 года Штейн вышла из Царскосельской женской тюрьмы. Штейн выслали из Петербурга в уездный город Остров Псковской губернии. К этому времени ее имя стало нарицательным. Взглянуть на знаменитую мошенницу приходили десятки любопытных.

Вскоре в городе появились афиши: «В непродолжительном времени в театре "Аркадия" состоится благотворительный концерт с участием проживающей в городе Острове Ольги Григорьевны Штейн, которая благосклонно изъявила согласие спеть несколько романсов». Учитывая ажиотаж, администрация театра просила заблаговременно записываться на билеты. Цены были баснословно высокими.

Афиша из газеты

Мария Яковлевна Пуаре, героиня последнего шумного уголовного процесса предреволюционного Петрограда, появилась на свет 14 января 1863 года. На три года старше Чехова, на семь моложе Ленина. Из поколения «восьмидесятников», как говорили в начале XX века.

Родилась Мария Пуаре в семье французского подданного Якова Викторовича Пуаре и дочери русского фабриканта Юлии Андреевны Тарасенковой. Отец — содержатель знаменитой в Москве школы гимнастики, фехтования, верховой езды и стрельбы в цель. Со стороны матери — купцы. Француз отец — тиран, бивал детей, погиб на дуэли. Старший брат Эммануил в юности эмигрировал во Францию и стал популярнейшим художником-карикатуристом, известным под псевдонимом Каран д'Аш, родоначальник комикса и мультипликации. (Пуаре в свои визиты в Париж будет у него останавливаться.)

Старшая сестра Евгения стрелялась из-за несчастной любви. Следующая — Александра — нервнобольная истеричка, увлекалась спиритизмом, рано умерла.

Когда Марии Пуаре исполнилось семь, умер отец, в четырнадцать — мать, она осталось на попечении двух гораздо более старших сестер. Росла болезненной и беспомощной. Впрочем — пела, танцевала, писала стихи, стремилась поступить в консерваторию. Сестры не любили ее, мечтали сбыть с рук.

Сначала отправили в деревню к деду по материнской линии, самодуру и алкоголику, с детства поручавшего ей самую черную работу — например, доить коров, а когда Марии исполнилось шестнадцать, выдали замуж за друга их отца, 46-летнего инженера Свешникова: странного, старообразного, религиозного господина.

Мария Пуаре-Свешникова

К счастью, у Марии была подруга Анна, драматическая и опереточная актриса, а главное — любимая сестра Михаила Лентовского, знаменитейшего московского антрепренера и артиста, владельца «Эрмитажа», «Скомороха» и «Нового театра».

Для тогдашней Москвы «Эрмитаж» Лентовского — Голливуд, фабрика звезд. Сам Станиславский писал: «Энергией этого исключительного человека было создано летнее театральное предприятие, невиданное нигде в мире по разнообразию, богатству и широте». Влас Дорошевич: «Сказка, а не сад. Я видел все увеселительное, что есть в мире. Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке нет такого сказочного увеселительного сада».

Для Михаила Лентовского в начале 1880-х невозможного нет. Марию Пуаре-Свешникову освобождают из лечебницы под его поручительство, и она становится актрисой Мару-синой — звездой его антреприз.

Самое успешное шоу «Эрмитажа» — «Необычайное путешествие на Луну»: «Большая фантастическая оперетка-феерия. С балетом, превращениями, извержением вулкана, полетами и пр., с роскошной обстановкой. Декорации по рисункам парижских и лондонских театров и Ф. Шехтеля».

Мария (по сцене Марусина) играла в «Путешествии» главную мужскую роль — принца Каприза. По сюжету тот отправляется в путешествие на Луну, на встречу к принцессе Фантазии. Марусина играла и другие роли травести. В пьесе Пьера де Курселя «Два подростка» она триумфально сыграла роль Фанфана, благородного сына парижских мостовых.

Лентовский отмечал в новой актрисе «способность радоваться свободе, беззаботность, равнодушие к вещам, готовность к кочевой жизни. Цыганкой ее делали сила и искренность чувств, зажигательный темперамент».

Был ли у Лентовского роман с Пуаре, мы точно не знаем. Но критик Влас Дорошевич в своих воспоминаниях об антрепренере рассказывает, как Аентовский избил некоего князя, пристававшего к одной из его актрис, сел за это в московскую тюрьму «Титы» и после этого Марусина ежедневно навещала его у тюрьмы: «Москва подсмеивается над своим любимцем. Сидя в Титах, он занимается переплетным делом. Книжки переплетает! Артист Императорских театров, знаменитость на всю Россию, он не был "лицом привилегированного сословия". И должен был работать в мастерской арестного дома.

Мизерия!

Михаил Лентовский

Тем не менее сценическая карьера Пуаре продолжалась. Один из самых влиятельных театральных критиков последних двух царствований императорской России Юрий Беляев называл Марию Пуаре «водевильной чародейкой».

Театральный критик Сергей Ярон вспоминал о двух сезонах Пуаре в Киеве (1888–1889): «Хорошо помню г-жу Светину-Марусину. Артистка эта сразу заинтересовала всех как своего рода знаменитость. Взглянуть на такую знаменитость пожелали, конечно, все местные театралы, и потому неудивительно, что первый выход г-жи Марусиной в оперетке "Нитуш" состоялся при полном сборе. Благодаря бойкой, веселой, живой игре и симпатичному, хотя и не большому, голосу артистка имела большой успех».

После десяти лет работы в антрепризах Мария Пуаре перебирается в Петербург и 8 июля 1890 года поступает в труппу Александрийского театра. Она получила роли в водевилях и легких комедиях с пением. Актриса сыграла Машу в «Беде от нежного сердца», Катю в «Бедовой девушке», Верочку в комедии «Дочь русского актера», Палашу в «Простушке и воспитанной», «Айзу» в «Горе от ума». В сезоне 1895/96 года, например, она выходила на сцену 25 раз, была занята в 11 пьесах. Не слишком много (скажем, другая инженю, Мария Потоцкая, играла в этот сезон 91 раз), да и роли ей доставались скорее второго плана. Жила Пуаре на Театральной площади, 12.

3.3. Мария Пуаре-Марусина

Гораздо большим успехом пользовались концертные выступления Пуаре: русские и цыганские песни и романсы.

Первые граммофонные пластинки появились в России в 1899 году. К 1913 году только русское годовое производство составило около 18 млн пластинок и еще около 6 млн пластинок импортировалось. Романсы — тогдашние шлягеры, а исполнители и исполнительницы романсов — поп-идолы. Они получали неслыханные гонорары, их знала если не вся страна, то уж горожане — точно. Романсы Пуаре исполняли такие тогдашние эстрадные звезды, как Вера Панина и Анастасия Вяльцева.

У нее был несомненный литературный дар, она общалась с издателем Алексеем Сувориным и публиковала свои стихи и очерки в его «Новом времени». Ее корреспонденции «Сицилия. Путевые заметки» 1898 году вышли отдельной книгой. Написано бойко: «При выезде из Палермо в Монреале находится Капуцинский монастырь, огромные склепы которого производят мрачное и отталкивающее впечатление. Трупы в них, благодаря сухости воздуха, как и в Киевских пещерах, не разлагаются, а высыхают. Здесь хоронились зажиточные жители Палермо с средних веков до 1881 года, когда этот способ похорон был запрещен. Некоторые из трупов висят вертикально, другие лежат в нишах стены. Коридоры бесконечной длины сплошь увешаны и уставлены трупами, которых здесь до восьми тысяч».

Корреспондентом «Нового времени» Пуаре в 1904 году отправилась на Русско-японскую войну. «Разить японские каре спешит Мария Пуаре» язвил популярный журналист Александр Амфитеатров.

Настоящая всероссийская слава пришла к актрисе в 1901-м, когда она сочинила и исполнила два романса — «Лебединую песню»:

3.4. Обложка романса «Я ехала домой»

Характер у Марии Пуаре был непростой. Видимо, из-за трудного детства, юности, неудачного брака, пребывания в клинике для душевнобольных она страдала неврастенией, была вспыльчива, порой истерична.

Позже она скажет о себе: «Вся моя жизнь была какой-то водоворот. Были сердечные разочарования, и одно из них заставило меня в Киеве броситься под экипаж. Я осталась жива. В моих привязанностях я не находила того, что мне было нужно. Я не находила руки, на которую могла бы опереться. Затем, я всегда была большого самолюбия. Малейший оскорбительный намек — и я все бросала, не считаясь со своими выгодами».

Писатель Дмитрий Григорович признавался: «Не могу понять, что за женщина Пуаре. Вчера обедал с приятелем и с ней. То она разрыдается, то вскочит на стол и кричит: "Шампанского!"»

Коллега Марии Яковлевны по Александринке Юрий Корвин-Круковский: «Товарищи очень любили и уважали М. Я., хотя и встретили ее с предубеждением. Всех, однако, поражала ее повышенная нервность. Она чрезвычайно легко переходила от самого веселого настроения к мрачной апатии, к припадкам безграничного, казалось, отчаяния. Так, во время одной из гастрольных поездок Пуаре после спектакля, в котором имела большой успех, веселая и жизнерадостная перешла вместе с товарищами в сад, чтобы поужинать. В руках она держала только что полученный на сцене венок. И вдруг, скрежеща зубами, стала грызть и рвать цветы. И быстро убежала».

Главная проблема в жизни Марии Яковлевны, как она говорит, то, что «она не находила руки, на которую могла бы опереться». При живом муже она не могла мечтать о постоянном, законном супруге. У нее были и поклонники, желавшие жениться на ней, актрисе. Она позже вспоминала: «К Свешникову ездили просить о разводе мои братья, и люди, любившие меня, которые хотели жениться на мне». Но упрямый муж развода не давал.

Судьба актрис в тогдашней России вообще не простая. На них не принято жениться людям «из общества» (чиновнику, гвардейскому офицеру, решившемуся на такой шаг, приходилось уходить в отставку), а достойно зарабатывать на сцене удается единицам. Поэтому у большинства актрис были поклонники, от случайных и временных до гражданских мужей. Вот тут у Пуаре проблем не было — она пользовалась огромным успехом.

Киев, 1888–1889, воспоминания Сергея Ярона о Марусиной-Пуаре: «Артистка имела большой успех, сопровождавшийся подношениями и не цветов только, а более существенными в виде бриллиантов.

Подношения в первый же дебют, конечно, не могли исходить от местных театралов, как объяснила одна газета, а от прежних иногородних поклонников. Много передавалось эпизодов из жизни г-жи Марусиной; повторять я их не стану, но суть заключалась в том, что артистка, несмотря на довольно молодой возраст, знакома уже с так называемыми треволнениями жизни.

Во второй спектакль госпоже Марусиной поднесли механическую куклу и тоже с ценным подарком внутри, а в бенефис (шла оперетка "Чертова супруга") ей было поднесено несколько билетов внутреннего займа, что дало повод господину Андреевскому заявить, что этот подарок получен от иногородних почитателей и из солидной банкирской среды, так как местные поклонники на такие щедроты не способны.

Говорили впрочем, что в числе поклонников находится один местный ювелир, большой театрал, но я, зная его хорошо, не сомневаюсь, что от него подношения исходить не могли; подарки могли быть куплены в его магазине, да и то вряд ли с уступкой против назначенной цены. Госпожа Марусина не признавала скромного ухаживания: — "Кто беден, тот тебе не пара"»!

А вот более поздние воспоминания Алексея Мишагина-Скрыдлова: «Сколько раз я слышал различные истории об артистке Пуаре! На сцене это была талантливая актриса, но в жизни — ловкая, хитрая и очень злая женщина. Пуаре получила от своих поклонников очень дорогие подарки, в числе которых был огромный бриллиант. Если дамы носили камни подобной величины, то только фальшивые; подобные имитации назывались «бриллиантами от Тета» по фамилии производившего их ювелира. Один старый актер, навестив Пуаре, восхитился камнем.

— Ой! — наивно произнес он. — Какой красивый! Это бриллиант от Тета?

— Нет, — ответила Пуаре по-французски. — От свидания наедине»[15].

Среди поклонников Марии Пуаре — великие князья, министры, гвардейские офицеры. Вот она выступает в Красносельском театре во время ежегодных маневров, на которых присутствует весь большой свет и которые заканчиваются скачками, описанными в «Анне Карениной». Отрывок из дневника писательницы С. И. Смирновой-Сазоновой, лето 1894 года: «В Красном теперь первую роль играет Пуаре. Великий князь Владимир[16] дает ей карточку с игривой надписью; Черевин[17] и другие тузы сидят у нее. Николай [Сазонов][18] стучит к ней в уборную, торопит ее на сцену: "Да бросьте, что вы там делаете! Идите скорей". Дверь отворяется, оттуда выходит другой великий князь, Николай Николаевич»[19].

Мария Пауре

Именно тогда, в 1890-е, у Марии Пуаре завязалась многолетняя связь с одним из богатейших и самых знатных людей России, либеральным барином, князем Павлом Дмитриевичем Долгоруковым.

Долгоруковы — княжеский род, восходящий к прямому потомку Рюриковичей Михаилу Черниговскому, князю, который, в отличие от Ярослава Всеволодовича — отца Александра Невского и предка московских царей, отказался присягнуть Батыю и был убит монголами.

Княгиня Мария Долгорукова — первая жена первого царя из династии Романовых — Михаила. Князья Долгоруковы считают в своем роде семь бояр, пять окольничих, восемнадцать воевод, одного генерал-фельдмаршала, двух подполковников гвардии, четырёх полных генералов, четырёх членов Верховного тайного совета, семь андреевских кавалеров, одного кавалера Георгия I степени, одного — второй, трёх президентов коллегий, одного министра юстиции, семь послов, восемь генерал-лейтенантов, десять генерал-майоров, пять генерал-адъютантов.

Прадед Павла Долгорукова — Василий Долгоруков-Крымский — присоединял к России Крымское ханство; дед — князь Николай Васильевич Долгоруков — знаменитый дипломат, отец — князь Дмитрий Николаевич Долгоруков — участник обороны Севастополя полковник, черниговский губернский предводитель дворянства, благотворитель (во время Русско-японской войны пожертвовал миллион рублей на строительство миноносца для русского флота).

Павел Дмитриевич на год старше Марии Пуаре. Он богат, уважаем, холост. Огромная усадьба Волынщина-Полу-эктово к западу от Москвы (ныне база учебно-тренировочного центра «Новогорск», в котором проходят тренировочные сборы команд России по тяжелой атлетике, гребле на байдарках и каноэ) и дворец в центре первопрестольной на Пречистинке, где сейчас выставочный комплекс Российской академии художеств «Галерея искусств Зураба Церетели».

Павел Долгоруков

В 1903 году Мария Пуаре мельком познакомилась с графом Алексеем Анатольевичем Орловым-Давыдовым, кузеном Павла Долгорукова.

Алексей Анатольевич из знаменитой семьи Орловых. Его прадед Григорий Орлов — фаворит Екатерины II, руководивший дворцовым переворотом, сделавшим ее императрицей.

Отец Алексея Орлова — Давыдова — Анатолий Владимирович — герой Кавказских войн, генерал-лейтенант, один из богатейших людей России, владел в Московской, Симбирской, Самарской, Тамбовской, Воронежской, Калужской, Орловской и Эстляндской губерниях 234 000 десятин земли. Ему принадлежали два дома в Петербурге. Видный благотворитель, он, например, во время Русско-японской войны пожертвовал на Красный Крест миллион рублей и еще один миллион — на постройку торпедного корабля[20].

В 1905 году, когда Анатолий Владимирович умер, его огромное состояние поделили три сына; Алексей Анатольевич — младший из них.

Алексей Анатольевич Орлов-Давыдов родился 13 декабря 1871 года. Высшее образование получил в Санкт-Петербургском университете на историко-филологическом факультете, поступил на службу в Государственную канцелярию. В 1903 году пожалован придворным званием «в должности церемониймейстера» Высочайшего двора. Алексей Анатольевич — председатель правления акционерных обществ: Нижне-Покровского свеклосахарного рафинадного завода и Новопокровского графа Алексея Орлова-Давыдова свеклосахарного рафинадного завода. Владелец имения Мариен-берг (сейчас в Эстонии) и домов на Английской набережной, 20, и на Гороховой, 5, в Петербурге.

Алексей Орлов-Давыдов

О начале своих отношениях с Марией Пуаре Алексей Анатольевич рассказывал так: «Знакомство мое с нею началось через несколько лет совершенно случайно. В 1906 году, в один из проездов через Москву поздней осенью, я остановился в Национальной гостинице. В ожидании возможности поговорить по телефону я стоял у телефонной будки. Вдруг ко мне подходит красивая дама с приветливой улыбкой. Это и была М. Я. Пуаре. "Разве вы меня не узнаете?" — спрашивает.

По правде сказать, я не узнал, но знакомство завязалось. Номера наши оказались рядом, и она позвала меня к себе пить чай. Было несколько человек. М. Я. обращалась со мной с усиленной любезностью, говорила гостям, какой я замечательный человек. Так что мне было даже неловко. На другой день мне надо было уехать, но М. Я. уговорила меня остаться и побывать с ней в театре. Из театра вернулись поздно.

Я открыл форточку и хотел уже раздеваться, когда в комнату постучали. Вошла М. Я. Она просила меня помочь ей расстегнуть корсаж, так как было уже поздно и горничной не дозвониться. Я помог, как умел, но М. Я. все не уходила, и я должен был уговаривать ее уйти, так как в комнате было холодно и она могла простудиться. На другое утро я получил от М. Я. записку с просьбой зайти к ней.

М. Я. была в пеньюаре, она говорила мне о том, какое сильное впечатление я произвел на нее, говорила, что влюблена в меня, и прочитала свои стихи, которые только что сочинила. Стихи недурные. Затем она просила меня остаться с ней обедать, но я должен был ехать. М. Я. взяла с меня слово, что по возвращении в Петроград я приду к ней.

Через неделю я был у нее, а затем стал бывать очень часто… М. Я. всегда была в бодром, веселом настроении, всегда угощала шампанским.

За мной М. Я. очень ухаживала, но взаимности с моей стороны в то время не было. Мои отношения с семьей в то время были еще хорошие, и я неоднократно давал понять М. Я., что сближения с нею не ищу.

Кроме того, я знал об ее недавних близких отношениях к кн. Долгорукову, считал, что она имеет дочь от него, а мне было неприятно входить в близкие отношения с женщиной, которую любил мой родственник. М. Я. казалась мне доброй и отзывчивой женщиной».

Когда в 1907 году скончалась любимая пятилетняя старшая дочь графа Софья, Пуаре «…пришла на похороны вместе с кн. Бебутовым и возложила венок. Я сперва не знал, чей венок, но обратил на него внимание: он был самый большой и немного пестрый. Своей, как я думал, дочерью она мало занималась. За мной все время очень ухаживала и любила делать подарки, что не раз ставило меня в неловкое положение, хотя я и старался отдаривать. Одним из первых ее подарков мне была вещь с надписью: "Все в жизни случай"».

Она прислала стихи, написанные ею по поводу смерти девочки, явилась в церковь на отпевание, и, наконец, купила место для собственной могилы возле фамильного склепа графов Орловых-Давыдовых на кладбище в Царском Селе.

Мария Свешникова-Пуаре и граф еще больше сближаются, та рассказывает Орлову-Давыдову о своей печальной юности, ищет любви и сочувствия. Между тем его положение в обществе постепенно меняется.

Нельзя сказать, что Мария Яковлевна после разрыва с князем Долгоруковым вела жизнь постницы. Как говорила потом графиня Орлова-Давыдова: «Ни для кого не было тайной сомнительное прошлое и зрелые годы Марии Яковлевны». У нее были романы с князем Львом Дондуковым-Изъединовым (курский губернский предводитель дворянства), с князем Василием Волконским — камергером, депутатом Государственной думы, с богатейшим петербургским лесопромышленником Григорьевым (она жила у него на даче).

Но самой удачной жертвой ей видится наивный, богатый как Крез, готовый верить любой чепухе граф Орлов-Давыдов. Ее намерения по отношению к нему, видимо, серьезны, она ограничивает количество гостей, начинает жить гораздо скромнее. Помимо эзотерики, стала серьезно относиться к православной вере — ездила к оптинским старцам, завела множество икон.

И граф Орлов Давыдов, и его кузен князь Долгоруков — оба героя романов Марии Пуаре были богатыми, либеральными русскими барами. Оба активны в земском движении. Оба — противники неограниченного самодержавия. Обоих не могла не путать перспектива бунта «бессмысленного и беспощадного», если не будут предприняты радикальные социальные и политические реформы. Самодержавие на них не способно. Значит, нужна конституция, а возможно, и дворцовый переворот, такой, в каких в XVIII — начале XIX века участвовали их прямые предки.

Павел Долгоруков становится одним из основателей либеральной партии конституционных демократов (кадетов). Одно время был председателем ее Центрального комитета. В 1907 году избран членом III Государственной думы, в которой стал председателем кадетской фракции. В 1905 году князя лишили придворного звания камергера. В 1908 году предали суду за превышение власти за раздачу крестьянам продовольственного капитала без соблюдения требуемых законом формальностей; судился в Московской судебной палате в 1910 году и был отрешен от должности предводителя дворянства.

Граф Орлов-Давыдов — двоюродный брат Петра Столыпина, приятель великого князя Николая Михайловича, держался поначалу менее публично. С 1906 года избирался гласным Жиздринского уездного и Калужского губернского земских собраний. В 1907 году избран жиздринским уездным предводителем дворянства. В 1912 году стал членом Государственной думы от Калужской губернии. Входил во фракцию близких к кадетам, но более умеренных прогрессистов. Тем не менее в 1916 году за участие в оппозиции, сохранив придворное звание, он был понижен до младшего гражданского чина в Табели о рангах — коллежского регистратора. Однако важнейшей его общественной стезей было участие в масонстве.

С 1906 года в России как грибы после дождя растут масонские ложи. Большинство русских масонов — либералы, выступающие против самодержавия, официальной церкви, но и против народной революции. Образец для них — союзная Франция, где ложа «Великого Востока Франции» сумела добиться огромных успехов в установлении стабильной светской демократии. Существовала у них также и надежда на помощь русскому освободительному движению со стороны влиятельных европейских масонов.

Как писал один из основателей русских масонских лож начала XX века, князь Давид Бебутов: «Необходимо проникнуться необходимостью соблюдения тех ритуалов, тех обрядностей, того порядка заседаний и, наконец, той дисциплины, без которых работа масонов немыслима. Лишь при безусловном подчинении младших степеней старшим масоны достигают желаемых результатов»

Масонские ритуалы включают в себя три основных компонента: ритуал открытия работ ложи, закрытия работ ложи и ритуал посвящения. Также в перечень необходимых ритуалов для работ ложи входят: ритуал инсталляции досточтимого мастера (тайная церемония инсталляции досточтимого мастера) и офицеров ложи, ритуал регуляризации (масонов, перешедших из другого послушания), траурный ритуал, ритуал застольной ложи, ритуалы зимнего и летнего Иоанна.

В январе 1907 года Алексей Орлов-Давыдов вступил в Петербурге в ложу «Полярная звезда», где стал венераб-лем. В мае 1908 года специально приехавшие в Петербург из Парижа руководители «Великого Востока Франции» Бертран Сеншоль и Жорж Буле инсталлировали «Полярную звезду» в «Великий Восток». А. А. Орлов-Давыдову была присвоена высшая 18-я степень ордена.

В его роскошном особняке на Английской набережной в Санкт-Петербурге ложа обычно и собиралась. А. А. Орлов-Давыдов фактически взял на себя и ее финансовое обеспечение. В 1909-м он стал мастером — наместником и казначеем ложи «Великий Восток народов России».

Исполненные таинственных обрядов заседания ложи напоминали какую-то ролевую игру и внушали веру в существование мистических сил. И Алексей Орлов-Давыдов действительно верил в могущество загробных сил, давно посещал хиромантов, гадалок, заказывал гороскопы, чем и решила воспользоваться Мария Пуаре. Немолодая уже актриса продолжала осаду архимиллионера, супруга и отца двух детей, который все никак не желал упасть к ее ногам.

Спиритизм — общение с загробным миром посредством специальных посредников — медиумов, проникает в Россию при Александре II. В начале XX века мода на него стала повальной. Николай II и Александра Федоровна принимали участие в спиритических сеансах, устраиваемых «черногорками» Милицей и Станой — супругами великих князей Николая и Петра Николаевичей: они «вызывали» дух Александра III. Специалистом по общению с потусторонним миром считался шурин Николая II — великий князь Александр Михайлович. Но духов вызывали и Валерий Брюсов, и Вячеслав Иванов — это занятие увлекало и высший свет, и богемные крути.

С 1910 года в салоне Марии Пуаре на Фонтанке, 14, общение с духами умерших становится одним из главных занятий и зрелищ. Орлов-Давыдов посещает у Пуаре сеансы непревзойденного австрийского поляка Яна Гузика, известного способностями к психокинезу. Гузик материализо-вывал духов, вызывал левитацию и психокинез объектов. Столы вращались, рояли летали, душераздирающие крики пугали участников. Редко кто вставал из-за стола, не получив парочку тумаков от потусторонних сил, например невесть откуда взявшихся человекообразных обезьян.

Первый сеанс произошел в отсутствие, но с разрешения квартиронанимательницы. Присутствовал владелец дома на Фонтанке, 14, — граф Дмитрий Олсуфьев — старинный приятель Алексея Орлова-Давыдова, который пришел на Фонтанку с супругой.

Граф посещал и спиритические сеансы самой Пуаре, на которые попадали только избранные. При посредстве бонны Ады Борберг, посаженной в соседней комнате за портьерой, на сеансах происходили чудеса. Задействованы были и живущая у Пуаре компаньонка, вдова статского советника Феосия Давыдова, и ее родная сестра, повивальная бабка Матрена Ушакова. В комнате во время сеансов раздавались таинственные звуки (бонна шелестела газетной бумагой). То вспыхивало, то гасло электричество (бонна то выключала, то включала штепсель). Стучали столы, звучала арфа в соседней комнате, летали предметы, падали из вазы цветы.

Актриса по всем правилам своей профессии впадала в транс, пророчествовала и вещала. Пуаре сообщила графу: ее посещает дух его покойной дочери. «Дух большой» и «дух малый» чередовались на дежурстве в особняке Пуаре на Фонтанке. Пока Пуаре пребывала в трансе, духи диктовали ей «блоки», и ее перо как автомат записывало известия о великой любви, которую испытывает Пуаре к графу. Орлов-Давыдов был в восторге — эта милая женщина, оказывается, его любит, и рассказали ему об этом всезнающие астральные сущности.

Пуаре часто впадала в полную бессознательность во время своих сеансов, бормотала: «Смерть, смерть…» Однажды Пуаре, закрыв глаза, стала тихо бормотать: «Дух велит… Снимите, что на груди». Граф снял с нее медальон, в котором нашел баночку с надписью «яд». В баночке была сулема. Граф понял, что спас Пуаре жизнь, не дав ей наложить на себя руки из-за безнадежной любви к нему. Теперь он был убежден, что между ними установилась мистическая связь.

В 1911 году духи начинают высказываться более определенно. Если прежде они просто рассказывали об огромной любви Пуаре к Орлову Давыдову, то теперь у них появился конкретный план действий для графа. Гадалки, хироманты, ясновидящие, оккультисты за определенное вознаграждение говорили от лица нездешних сфер, что графу нужно бросить прежнюю жену, от которой он имел троих детей, и жениться на актрисе.

Рукой самой г-жи Пуаре духи писали на блоке свои предсказания. Пуаре познакомила графа со своей подругой, ясновидящей Анной Ивановной Чернявской, владелицей косметической и парфюмерной лавки «Ариадна» на Греческом (она, между прочим, превосходно гадала на камушках). И та предсказала графу: он разведется с женой (которая ему изменяет) и женится на женщине, которая его любит.

Впрочем, Чернявская недостаточно артикулировала, что та, на которой следовало жениться графу, именно Пуаре. Мария Яковлевна взревновала и угрожала Чернявской: если та станет на ее пути, актриса ответит ей пулей или кислотой.

О дальнейшем граф рассказывал так: «В тот же период наших отношений Мария Яковлевна стала интересоваться моей семьей, воспитанием моих детей. До того она тщательно избегала говорить об этом, и когда однажды Чернявская намекнула в разговоре на неверность мне моей жены, Мария Яковлевна тотчас запретила ей говорить об этом.

Как-то я застал Марию Яковлевну очень взволнованной и негодующей. Это было из-за меня. Мария Яковлевна была у Фаберже, и ей там рассказали, что в магазине только что была моя жена с кем-то и громко сказала: "Что же мой дурак муж не идет". Так что даже приказчики были возмущены.

Этот рассказ произвел на меня неприятное впечатление. Мне казалось, что жена глумится надо мной. Возникало и чувство ревности. Что Мария Яковлевна придумала все это, мне не приходило в голову.

Скоро случилось обстоятельство, которое укрепило мои подозрения относительно жены. Весной 1912 года жена получила телеграмму, что мать ее опасно заболела. Жена тотчас же выехала. Когда я рассказал об этом Марии Яковлевне, она отнеслась с сомнением к причинам отъезда жены. Говорила, что болезнь — это только предлог и что теперь жена уже останется за границей на все лето, а если я буду настаивать на приезде в Россию, то, может быть, она и приедет недели на две, а потом опять уедет. Дальнейшие события как бы подтвердили догадки Марии Яковлевны. Через несколько дней я получил телеграмму, что баронессе Стааль, матери моей жены, лучше, а еще через некоторое время жена мне писала, что не остаться ли ей на лето за границей. Меня это взволновало».

Вообще говоря, в отъезде графини Орловой-Давыдовой к матери ничего подозрительного не было. Софии Михайловне Горчаковой (Стааль) было за 70, кроме Феклы Орловой-Давыдовой детей она не имела.

Но к этому времени брак графа и графини не производил впечатления семейного счастья.

Детом 1912 года Пуаре решает поехать в Париж, где открывают памятник ее покойному брату-художнику.

Орлов-Давыдов: «Мария Яковлевна как бы мимоходом добавила: а не съездить ли мне в Баден-Баден узнать, что удерживает там вашу жену. Через несколько дней я получил телеграмму, в которой Мария Яковлевна уведомляла, что решилась на опасный шаг, сделала непоправимую вещь и ей необходимо видеть меня. Телеграмма была из Петрограда. Я поехал немедленно, Мария Яковлевна рассказала мне, что была в Баден-Бадене.

Но еще до того, проездом через Берлин, под влиянием какой-то непреодолимой силы она зашла в магазин и купила одну вещь, сама не зная зачем. Под действием той же непреодолимой силы она принесла эту вещь в подарок доктору, который в Баден-Бадене лечит мою тещу. И от доктора узнала, что он находится в заговоре с моей женой и путем посылки телеграмм способствует вызову ее за границу.

Мария Яковлевна убеждала меня поехать к доктору и самому разузнать. Я, однако, нашел это неудобным. Отношения мои с женой сделались еще холоднее, стали повторяться ссоры по всяким мелким поводам.

Вместе с Марией Яковлевной я составил к жене телеграмму с требованием вернуться и поселиться в имении близ Ревеля. Жена вернулась, и мы переехали в Ревель, но жена говорила, что скоро ей придется вернуться к матери в Баден-Баден.

Орлов-Давыдов обратился за помощью к своему «брату» по масонской ложе «Полярная звезда» присяжному поверенному Мануилу Маргулиесу и знаменитому специалисту по разводам присяжному поверенному Николаю Полынову. Одновременно по совету начальника петербургской сыскной полиции Владимира Филиппова он получает контакты парижского частного детективного агентства «Калхас». Орлова-Давыдова мучила ревность, и в случае неверности жены он готов был развестись, о чем и мечтала Мария Пуаре.

Единственным реальным основанием для развода по тогдашнему праву служило доказанное прелюбодеяние одного из супругов. Ее доказательствами в церковном суде признавались показания двух или трех очевидцев либо документально подтвержденное наличие внебрачных детей. Для того, чтобы попытаться собрать улики неверности графини, адвокат Полынов отправляется к детективам в Париж, а масонский товарищ Бебутов ищет компромат в Баден-Бадене.

На Фонтанке в квартире Пуаре создается подобие штаба, координирующего расследование. Между тем в докладах, поступающих от агентов «Калхаса», ровно ничего бросающего тень на жену не заключалось. Ничего стоящего не нашлось и в Баден-Бадене.

Тогда после совета с адвокатами Орлов-Давыдов взламывает в семейном доме на Английской набережной ящики письменного стола графини и обнаруживает там ее переписку с неким князем О.

По словам адвоката Полынова «с фактической, формальной стороны эти письма не имели значения, но с моральной и нравственной их было вполне достаточно, чтобы граф мог порвать с прежней супругой».

Граф и графиня обмениваются письмами. Орлов-Давыдов без объяснения причин требует развода. Орлова-Давыдова оскорблена; она согласна на развод, но если муж возьмет вину за прелюбодеяние на себя, а сын и дочь останутся с ней. Она еще никак не связывает грубость мужа с Марией Пуаре — о ее поползновениях не догадывается, мысль о возможной близости или даже женитьбе графа на Марии Яковлевне ей и в голову не приходила.

Орлова-Давыдова говорила о муже с насмешливым сожалением, но без всякой злобы. «Муж мой угрожал моими письмами к родственнику, но это все пустяки. Мы с ним были очень дружны и были "на ты" в большом кругу родственников».

Переговоры об условиях развода велись со стороны графа виднейшими специалистами, адвокатами. Причем как минимум двое из них, Василий Маклаков и Мануил Маргу-лиес — масоны. Юристы отговорили Орлова-Денисова от попытки обвинить графиню в супружеской измене на основании ее переписки, на чем настаивала Пуаре.

Весной 1913 году Пуаре и Орлов-Давыдов впервые за шесть лет знакомства вступают в интимные отношения. А так как Мария Яковлевна не скрывала своего желания сблизиться, такой срок свидетельствует: Орлов-Давыдов пылкостью не отличался. У него по-видимому были какие-то сексуальные странности. Позже Мария Пуаре говорила, что стала женой графа не в последнюю очередь потому, что «хотела отвлечь графа от тех вредных и отвратительных привычек, какие у него были». А на будущем суде с ним, о котором речь пойдет ниже, на специальном закрытом заседании об этих «вредных и отвратительных» привычках специально рассказывала присяжным.

Благодаря связям Орлова-Давыдова, мощной поддержке его адвокатов и главноуправляющего Канцелярии императора по принятию прошений барона Александра Будберга дело о разводе двигалось необычайно споро. В Петербургской духовной консистории, которая рассматривала дело, графа и графиню Орловых-Давыдовых развели уже 19 октября 1913 года. А 9 ноября того же года развод утвердил Синод.

Теперь граф становился легальной добычей, женихом.

По словам Николая Полынова, когда шло дело о разводе с первой женой, граф совершенно не думал о вторичной женитьбе и даже говорил по этому поводу: «Слуга покорный, достаточно с меня и одного раза…»

Между тем в 1912 году Мария Пуаре становится вдовой. Ее странный муж Свешников умирает, у нее теперь нет препятствий для нового брака.

Через три месяца после развода, 17 января 1914 года, состоялось венчание Орлова-Давыдова и Марии Пуаре. Шаферами были близкие друзья жениха — депутат Государственной думы, будущий премьер Временного правительства Александр Керенский и архитектор Павел Макаров (оба — видные масоны), а также камердинер графа, латыш Карл Лапе.

Во время бракоразводного дела Пуаре (ей в 1913 году было 50 лет) заявила графу, что забеременела. То, что она в «интересном положении», было ясно и немногим свидетелям свадьбы — живот заметно округлился, беременность не скрывалась.

Хотя скоро должны были случиться роды, граф уехал в семейное имение Отрада в Калужской губернии. 29 января 1914 года он получил телеграмму о рождении сына Алексея Орлова-Давыдова («Алексей приехал»). Когда вернулся в Петербург, Мария Яковлевна сказала ему, как бы шутя: «Смотри, какой красивый, какой славный, на рынке достали».

Алексея Алексеевича Орлова-Давыдова крестили в Москве, причем днем рождения указали 6 февраля, а не 29 января. Мария Яковлевна настояла, что эта дата выглядит лучше — к этому времени отец уже вернулся из имения и мог присутствовать при родах.

Орлов Денисов был счастлив. Он отличался чадолюбием и радовался появлению сына.

После крещения ребенка граф с новой женой выехал за границу, ребенка оставили в России с няньками и кормилицей. В Европе их застала Первая мировая война. С трудом удалось вернуться на родину. По возвращении в Петроград граф решил не оставаться в прежнем доме на Английской набережной — не хотел селиться с новой семьей на старом пепелище.

Стали обустраивать квартиру в Царском Селе. Но Мария Яковлевна оставила свою старую квартиру для приездов в Петроград. Впрочем, она вообще мало бывала дома, а больше — в Москве. Семейная жизнь как-то не складывалась, начались трения. Постепенно граф стал тяготиться своей оторванностью от старших детей, родственников, от обычного круга знакомых.

Мария Яковлевна тоже как будто скучала и холодно относилась к ребенку. Тут еще случилась история с «дочерью» Марии Яковлевны — Таней. Девушка уже окончила институт, нашла жениха и готовилась выйти замуж.

Мария Яковлевна хотела, чтобы Алексей Анатольевич в качестве отчима помогал падчерице. Но графу роль отчима не улыбалась, он считал, что у Тани есть отец — князь П. Д. Долгоруков, который и должен заботиться о дочери. «К тому же, — рассказывал граф, — я не имел ни нравственного права, ни желания отдавать ей часть своего состояния».

Между тем с замужеством Марии Яковлевны князь Долгоруков уменьшил выплату на воспитание дочери с 500 до 200 рублей в месяц. Около этого же времени у графа зарождаются подозрения. Он всматривается как в своего сына Лельку, так и в Таню и не находит в них ни малейшего сходства с родителями. Опять усилились спиритические сеансы, видения, явления. Мария Яковлевна чувствует себя неуверенно. Ей постоянно казалось: против нее целенаправленно ведется интрига, ее преследуют.

В день рождения Марии Яковлевны собрались в Царском Селе гости, а она устроила в соседней комнате графу сцену, осыпала его упреками по разным поводам и неожиданно сказала: «Я вижу, ты сомневаешься что Лелька (Алексей) твой сын. Тогда пусть меня освидетельствуют и найдут, что я не могу иметь детей. Но пусть мне дадут за это миллиончик». Граф в полном недоумении, но ответил, что ей за это и 10 копеек не дадут.

Графу посоветовали обратиться к присяжному поверенному Александру Демьянову. Беседа с ним стала поворотным пунктом. Демьянов выслушал историю развода Орлова-Давыдова, женитьбы и рождения ребенка и уверенно заявил: графа надувают. Одновременно личный камердинер графа Карл Лапе, поссорившись с хозяйкой, объясняет графу, как жестоко тот был обманут.

Напрасно ближайшие друзья, среди них один из самых известных политических деятелей предреволюционной России — Василий Маклаков, советуют графу решить свои проблемы с Пуаре без скандала. Маклакову было понятно, что в обстановке острейшей политической борьбы, где Орлов-Давыдов и его друзья, примыкающие к оппозиции масоны, противостоят сторонникам абсолютной монархии, скандальный процесс не в интересах либералов и самого Орлова-Давыдова.

Но граф жаждал крови и обратился в прокуратуру. Завели уголовное дело о мошенничестве — подлоге новорожденного. Алексей Орлов-Давыдов: «Я был в ужасе, чувствовал себя одураченным, чувствовал свою глубокую вину перед первой семьей. Стал припоминать все подробности рождения сына и убедился, что верил всему на слово. Я был в негодовании на М. Я. и на себя за свою бесконечную глупость».

Он обвиняет жену не только в авантюре с младенцем, но и в том, что она обманным путем принудила его к женитьбе, что она мошенница, достойная каторжных работ».

Графа можно понять — до тех пор пока его фиктивный ребенок считается юридически одним из его наследников, он претендует на часть наследства графа. А оно майоратное — в случае его смерти большая часть достается старшему сыну от первого брака — Сергею. Но он слаб здоровьем, случись что — большая часть состояния окажется у самозванного второго сына. Единственный выход — доказать факт подлога. И путь для этого один — обличить Марию Пуаре в преступлении, сознательном обмане графа и церкви, в которой крестили не того младенца. Если Пуаре приговорят к каторжным работам, последует развод и граф больше не должен содержать ни обманщицу, ни подкидыша.

В январе 1916 года Марию Пуаре арестовывают. В результате графиня Орлова-Давыдова оказывается в одиночной камере Петербургской женской тюрьмы. Дело вел следователь по особо важным делам Петроградского окружного суда Павел Александров. За ним уже сложилась определенная репутация, на всю Россию известны были его расследования о покушении на жизнь бывшего премьер-министра С. Ю. Витте (доказал в 1907 году причастность к этому царской охранки), об отравлении доктором Панченко Бутурлина, об убийстве артистки Тимме, о проделках аферистки Ольги Штейн, дело педагога-развратника Дюлу, дело о гибели сына адмирала Куроша, дело о пожаре в Петербургском народном доме по вине принца Ольденбургского и другие.

В апреле 1916 года в журнале «Обозрение театров» вышли «Тюремные стихи» Марии Пуаре «Мужу», «Предателям», «гр. О-Д», в которых автор предстает обманутой людьми, мужем, обстоятельствами. В конце концов ее отпускают под залог в 25 тысяч рублей, собранных друзьями.

В сентябре 1916 года состоялся судебный процесс. На 150 мест судебного зала — три тысячи заявок. И подсудимая, и истцы, и свидетели, и адвокаты, представляющие интересы сторон, — знаменитости. Процесс продолжался восемь дней. И неделю с лишним репортажи о нем публиковались во всех ведущих газетах России. Как писал критик Юрий Беляев в «Новом времени»: «Тут и аристократы, и плебеи, адвокаты, гадалки, спириты, актеры и над всем этим, как солнечное паникадило, висит и сверкает миллион». Настоящее шоу. Не без элементов политики.

В 1916 году Государственная дума, прежде почти всегда голосовавшая за правительственные законопроекты, становится оппозиционной. Против власти выступает «Прогрессивный блок», состоящий из кадетов, прогрессистов и части октябристов. Алексей Орлов-Давыдов и свидетели по делу — Василий Маклаков и князь Павел Долгоруков, шафер Александр Керенский — активнейшие оппозиционеры, Общеизвестные враги существующего режима — барон Давид Бейбутов и присяжный поверенный Мануил Маргулиес.

В отсутствие телевидения и звукового кино тогдашние суды вызывали огромный интерес. Юристы в те годы были популярнее актеров.

Графиню Орлову-Давыдову (в девичестве Пуаре) защищали звезды русской адвокатуры — Михаил Казаринов (защищал до этого, скажем, вице-адмирала Небогатова, товарища министра внутренних дел Гурко) и Григорий Аронсон (дело Анны Коноваловой, обвинявшейся в мужеубийстве). Интересы гражданского истца представлял самый знаменитый присяжный поверенный России Николай Карабчевский (дела И. И. Мироновича, Ольги Палем, обвинявшейся в убийстве любовника, дело мултанских вотяков, обвинявшихся в убийстве крестьянина-нищего с целью приношения в жертву языческим богам; процессы о Кишиневском погроме 1903 года (в качестве гражданского истца) над эсерами-террористами Г. А. Гершуни и Е. С. Сазоновым, защищал М. М. Бейлиса на всемирно известном процессе).

Ну и, наконец, известная всей России обвиняемая. Юрий Беляев: «Актриса, концертантка, поэтесса, музыкантка, военная корреспондентка, спортсменка, богачка, беднячка — это все Пуаре. Публика, особенно сильный пол, долго и долго увлекались ею. Дамы несколько побаивались и сторонились ее эксцентричности, но, в сущности, отдавали справедливость обаятельности этой жизнерадостной особы и подражали ей».

Обе стороны на процессе выглядели не слишком привлекательно. Мария Пуаре уже один раз, в 1898 году, пыталась привязать поклонника — князя Павла Долгорукова мнимой беременностью и рождением ребенка. Тогда трюк не удался, Долгоруков девочку своей не признал, но повел себя благородно, взяв на себя содержание Татьяны Свешниковой.

Теперь, с все теми же соучастницами (они тоже на скамье подсудимых) Феодосией Давыдовой и Матреной Ушаковой, они решили повторить операцию. Скорее всего, целью было привязать графа к себе более прочными узами и обеспечить Пуаре на случай разрыва с Орловым-Давыдовом (сына он обязан был обеспечивать).

Из объяснений подсудимой акушерки Давыдовой о причинах, по которым она согласилась участвовать в истории с родами: «Мария Яковлевна сказала мне, если ты мне не поможешь, то мне остается одно — пустить себе пулю в лоб. Ни к кому другому я обратиться не могу, так как или меня будут шантажировать всю жизнь, или донесут прокурору. Я никому зла не делаю, никто не пострадает от того, что я выдам чужого ребенка за своего, жена и дети графа уже вполне обеспечены. Кроме того, мы уедем с графом сейчас же за границу на два года, и за это время, если и возникнут какие подозрения, они уже успеют рассеяться».

Пуаре разыскивала ребенка, младенца, который должен был хоть немного походить на графа. Давыдова в родильном доме на Надеждинской улице, 25, покупает у матери незаконнорожденного мальчика за пятнадцать рублей (в противном случае его ждал приют), но Пуаре он не понравился; «Зачем вы мне такую дрянь приносите, мне нужно породистого, с густыми бровями и чтобы был похож на графа». Младенца возвращают матери, поиски продолжаются.

По газетному объявлению Пуаре нашла другую акушерку — Черкес. Та за 10 рублей нашла в анонимном родильном приюте на Ямской еще одного незаконнорожденного. Но мальчик снова не подошел Марии Пуаре, и его подкинули к дверям приюта.

Наконец, через ту же Черкес находят «породистого» мальчика, сына кухарки Надежды Андреевой. Отец, рабочий Романов, в тюрьме. Этот мальчик Пуаре понравился. Андреева получила 100 рублей, а Орлову-Давыдову полетели телеграммы: «Доехала хорошо. Все благополучно. Да хранит Господь»; «Алеша приехал в пять утра. Все чувствуют себя хорошо. Жалеем, не с нами»; «Покой полный. Самочувствие хорошее. Вид сосредоточенный, ужасно смешной».

Операция, как казалось Пуаре, удалась. Граф Алексей Анатольевич получил сына. Сама Мария Яковлевна добилась того, что ее, новоявленной графини, положение стало более прочным. Теперь в случае смерти мужа она была вправе рассчитывать на значительно большую долю наследства. Кухарка, не слишком отягощенная материнским инстинктом, заработала хорошие деньги. Но больше всего выигрывал, конечно, младенец, который вдруг волшебным образом из грязной людской оказался перенесенным в графские покои и считался отпрыском одного из самых богатых семейств в России.

Конечно, обман графа, а до этого князя Долгорукого, покупка младенцев, спектакль с духами, колдунами, гадалками не красил Марию Пуаре. Но ее заключительные слова казались искренними:

«Я предпочитаю оставаться признанной всеми артисткой Пуаре, а не быть нежеланной графиней Орловой-Давыдовой. Замужество разочаровало меня… Вся моя жизнь была какой-то водоворот…

Роскошной жизни у меня не было. Да это мне и не нужно. Я жила изящно, может быть, потому что во мне все же есть французская кровь. Я с гордостью могу сказать, что артистка Пуаре никогда на содержании не была.

Моя личная жизнь кончена, моя мечта о семье и о счастье разбита. И что бы ни случилось, мне все равно. На скамью подсудимых меня посадил человек, которого я в последний раз полюбила, хотела спасти от его безрадостной и порочной жизни».

И ведь действительно Пуаре — всероссийски известная актриса не так уж нуждалась ни в Долгоруковом ни в Орлове-Давыдове. Они сами ухаживали за ней, граф сделал ей предложение еще до мнимого рождения ребенка.

И истец с его окружением выглядел совсем не привлекательно. Как писало «Новое время: «В этом почти откровенно мошенническом походе на миллионы графа Орлова-Давыдова поражает могущество того элемента, который сам граф после своего отрезвления назвал «чертовщиной». Поражает не то обстоятельство, что бывшая артистка Императорской сцены обращалась к гадалкам, по-видимому в искренней уверенности, что они в состоянии "приворожить" к ней графа… Но вот что удивительно. Как мог подпасть влиянию этой чисто идиотической чертовщины представитель высокоаристократического крута, для воспитания и образования которого при 60-миллионном состоянии его родителей очевидно не было недостатка в средствах?».

Мы помним, что Орлов-Давыдов, его помощники в деле развода, шаферы — представители оппозиционного лагеря. Их политические противники, прежде всего публицисты «Нового времени», получили прекрасный компромат — спириты, оскорбительная слежка за первой женой, странная быстрота, с которой был разведен, а потом венчался Орлов-Давыдов — все это давало картину неумных и неприятных заговорщиков, стремящихся коррумпировать власть и не останавливающихся перед приемами «охранки».

Граф — ханжа, написавший донос на вторую жену, но до ее ареста делавший вид, что ничего не происходит. Слушал романсы, навещал, целовал на прощание — и делал все, чтобы она попала на каторгу.

Сочувствие публики и присяжных заседателей было скорее на стороне обвиняемой. Михаил Казаринов, защитник обвиняемой, произнес великолепную речь: «Стучится старость, осень жизни, и берет она (Мария. — Л. Л.) собаку, кошку, ищет ласки, привязанности, уюта, теплоты, а муж вместо этого хочет отправить ее в тюрьму. Пуаре бросает вызов самой природе, решая признать своим чужого ребенка, а что может быть важнее детей для несчастной женщины». А про спиритизм и духов адвокат сказал так: «Да стоит ли разбираться в этой обидной комедии, подкладки которой граф не видел только потому, что был слаб глазами».

Михаил Казаринов

Когда пало самодержавие, многие считали: в свержении монархии повинны три роковые женщины: императрица Александра Федоровна, ее наперсница, фрейлина Анна Вырубова, и, наконец, жена военного министра Екатерина Сухомлинова. Императрицу и фрейлину обвиняли в потакании «темным силам» — прежде всего Григорию Распутину. Никто не считал их корыстолюбивыми или бесчестными.

А вот Екатерину Сухомлинову винили во взятках и интригах, приведших к тому, что ее муж, военный министр Российской империи, генерал от кавалерии Владимир Сухомлинов, был приговорен к пожизненной каторге как изменник и вор. А что это за империя, где в военное время место человека, ответственного за армию, занимает шпион и мздоимец?

Киев — не столица, но в старейшем русском городе кипит жизнь. Сюда движутся паломники со всех концов Российской империи — в первый монастырь Древней Руси, Киево-Печерскую лавру. В городе многонациональное население: украинцы, русские, евреи, поляки. Здесь влиятельные газеты, университет, богатейшие промышленники и сахарозаводчики, штаб военного округа, гусарские полки. Киев — город красивый и полный соблазнов.

Екатерина Гошкевич — выпускница Фундуклеевской гимназии, самого известного киевского учебного заведения для девочек. Через несколько лет после Гошкевич эту гимназию окончит и Анна Горенко (Ахматова).

Екатерина Викторовна Сухомлинова. 1914 год

Катя неделю прорыдала в подушку, оплакивая свою первую и последнюю чистую любовь. А потом пришла в себя и начала мстить несправедливому миру.

И вот появляется новый ухажер: молодой, богатый, холостой. Точное попадание. Быстрый успех.

Ей делает предложение Владимир Бутович. Ему 29 лет. Он принадлежал к украинской аристократии. Его предок, переяславский протопоп Григорий Бутович, 8 января 1654 года подписал постановление Переяславской рады о воссоединении Украины и России. Его прадеды и деды — генеральные есаулы, бунчуковые товарищи, губернаторы. Владимир Николаевич наследовал огромную коллекцию семейных реликвий: фамильные портреты (в том числе единственный сохранившийся живописный портрет гетмана Ивана Мазепы), документы, оружие, утварь, накопленные за несколько столетий.

У него многомиллионное состояние, шесть тысяч десятин чернозема, огромное имение Круполь в Полтавской губернии. Выпускник престижного петербургского Института инженеров путей сообщения. Служит по министерству народного просвещения, карьера продвигается стремительно. Инспектор народных училищ Киевской губернии. В звании инспектора молодые богатые люди начинали свою карьеру.

Звание почетное, а служба — необременительная и интересная. Объезжая губернию, инспектор знакомился не только со школами, но и с деревней вообще, крестьянами, помещиками, приобретая житейскую опытность и необходимые связи.

Владимир Николаевич во время ревизии вверенных ему школ познакомился с писаной красавицей — девятнадцатилетней учительницей Екатериной Гошкевич, в которую и влюбился.

В июне 1902 года Екатерина Гошкевич становится Екатериной Бутович, и молодые уезжают в Круполь.

Как писал кузен жениха, коннозаводчик Яков Бутович: «Владимир Николаевич, помимо имени, средств и положения, имел хороший характер. К тому же он был очень красив. У него был лишь один существенный недостаток: этот богатейший человек был… скуп.

Владимир Николаевич безумно любил свою жену, и они, насколько я мог заметить, были счастливы».

Никаких сложностей с родными мужа, Владимир Николаевич — сирота.

В Ментоне всегда много русских. В «столице цитрусовых» на границе Франции и Италии существовали даже Русское Ментонское благотворительное общество, «Русский дом», «Братство во имя Святой великомученицы Анастасии», православная церковь, а в порту Вильфранш находилась база российского военного флота.

На горизонте появляется тот, кто кардинально изменит жизнь Екатерины Викторовны — командующий войсками Киевского военного округа, генерал-губернатор Киевской, Подольской и Волынской губерний, генерал-лейтенант Владимир Александрович Сухомлинов.

Генералу Сухомлинову в 1907 году 59 лет. Выпускник престижнейшего Николаевского кавалерийского училища в Петербурге. Служил в лейб-уланах, окончил Академию Генерального штаба, командовал эскадроном лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка. Герой Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. За боевые отличия награжден орденом Святого Георгия IV степени и золотым оружием.

Когда Катя Бутович родилась, 34-летний полковник Сухомлинов был уже профессором Академии Генерального штаба, преподавал тактику и военную историю великим князьям. К 42 годам он — генерал-майор, начальник Офицерской кавалерийской школы, обучает наследника, будущего Николая И, тактике. В 49 лет Сухомлинов командует кавалерийской дивизией, в 56 — Киевским военным округом.

Сухомлинов на 34 года старше Кати и не блещет красотой: низкорослый лысый крепыш с животиком. Но зато он, как говорят англичане, charming — великолепный рассказчик, умеющий развеселить, растрогать, выслушать. У него есть апломб, но никакого начальственного хамства: и с министрами, и со слугами он ровно любезен.

Генерал Владимир Александрович Сухомлинов

Владимир Николаевич приезжает в Киев, вскрывает письменный стол Кати и находит в одном из ящиков письма Сухомлинова. Он пишет генерал-губернатору оскорбительное письмо, вызывает его на дуэль, а когда тот отказывается, публично обзывает его «подлецом, мерзавцем и негодяем», обещает «набить физиономию в публичном месте», направо и налево рассказывает о приставании генерала к его больной жене. Владимиру Александровичу приходится передвигаться по Киеву с охраной.

В ответ Екатерина Викторовна потребовала развод. Она хочет, чтобы Бутович взял вину на себя, отказался от сына в ее пользу и выплатил единовременно 200 тысяч рублей. Молодой чиновник, как ей кажется, вряд ли станет портить отношения со всемогущим генерал-губернатором.

На стороне Бутовича и общественное мнение, и полтавское дворянство, и монархические организации, и, главное, закон.

Василий Шульгин писал о Владимире Николаевиче: «Тяжелая супружеская драма сделала его подлинным маньяком. Он потерял способность говорить и интересоваться чем бы то ни было, кроме своей жены. Если она утверждала, что он ужасный человек, то он твердил, что она ужасная женщина… Слишком уж цинично были попраны закон и правда. И я, конечно, думаю, что Екатерина Викторовна виновата перед Владимиром Николаевичем. Она пошла за него, не любя, только для того, чтобы отомстить человеку, которого любила. Мне кажется совершенно ясным, что она Владимира Николаевича просто и за человека-то не считала. А он? Чем он был виноват, что ее первый роман был неудачен?»

В Российской империи брак и развод — дело церкви. Разрешение на развод давало высшее церковное учреждение — Святейший синод, и делало оно это крайне неохотно и только по строго обозначенному кругу причин: доказанное прелюбодеяние; двоеженство (двоемужество); наличие добрачной болезни, препятствующей супружеским отношениям; осуждение за тяжкое преступление, включающее ссылку или лишение прав состояния; длительное (более 5 лет) безвестное отсутствие супруга; пострижение в монашество (только при отсутствии малолетних детей).

После развода виновная сторона чаще всего не имела права вступать в новый брак. В результате таких строгостей по переписи 1897 года в Российской империи на 1000 мужчин приходился только один разведенный, на 1000 женщин — две.

Наглость генерала и изменницы жены заключалась в том, что невинный Бутович должен был принять вину на себя: признаться в несуществующем прелюбодеянии, лишиться единственного сына, да еще и заплатить огромную денежную сумму.

В ответ на отказ мужа от развода Екатерина с сыном и гувернанткой открыто переезжают в Киев с Сухомлинову.

Открытое сожительство с замужней дамой в России на рубеже XIX–XX веков сулило большие неприятности.

У Бутовича влиятельные родственники, связи в Киеве и Петербурге. Скандал мог серьезно испортить карьеру генерал-губернатору. Сухомлинов, пускаясь в любовную авантюру, едва ли осознавал, какой это удар по репутации — жить наперекор общественному мнению, с чужой женой.

Если бы она развелась, вышла за него замуж, генерала бы в конце концов простили. Слишком доверяли Сухомлинову при дворе. Но Катю свет не принимал. Она не жена. Куртизанка! И из этого положения не было выхода. Вполне могли отправить в отставку, и это тогда, когда карьера Владимира Александровича находилась на подъеме.

И генерал дрогнул. Он предложил Кате оставаться его наложницей, не раздувая скандала. Он готов купить ей хоть сегодня прелестный особнячок в Конча-Заспе. Или все же ей следует вернуться к мужу и лично уговорить его дать развод. Кате стало по-настоящему страшно: покаяться и вернуться к нелюбимому и ненавидящему ее мужу — обречь себя на вечное унижение. Стать любовницей Сухомлинова…

Разве она мечтала о карьере куртизанки?

Но выхода не было. Екатерина Викторовна переломила себя и, униженная, отправилась в Круполь. Видимо, Бутович, считал, что разбитый брак еще как-то можно восстановить. Екатерина Викторовна отправилась лечиться на Кавказ, но и оттуда, как он подозревал, она переписывалась с Сухомлиновым.

Супруги воссоединяются в Круполе и собираются вместе с сыном поехать в Европу. Но вот новый приступ ревности — Бутович ударил жену кулаком, повалил на пол, оттаскал за волосы. Та бежит из дома через черный ход, селится у родственника. Бутович приезжает, пытается помириться, но только доводит Екатерину Викторовну до попытки самоубийства. Она то ли на самом деле, то ли притворно травится опиумом. В конце концов Бутович разрешает жене оставить ребенка в имении, а самой отправиться в Ментону.

Меж тем Бутович жалуется на Сухомлинова в письмах к военному министру Александру Редигеру: из-за генерал-губернатора, который якобы угрожает отобрать его ребенка и преследует больную жену, он «должен сбежать с ребенком за границу, бросив в России все на произвол судьбы — свою любимую службу, свое имущество, свой очаг, свои дела».

Столыпину обманутый муж послал похищенные им письма Сухомлинова своей жене.

Наконец, Бутович сам приезжает в Петербург и обвиняет Сухомлинова в недостойном поведении теперь уже перед товарищем военного министра генералом Алексеем Поливановым: «Являлся г. Бутович, обвиняющий Сухомлинова в связи со своей женой, жаловался: "Я на постоянное всегда и везде преследование его какими-то агентами; говорил, что хочет бить Сухомлинова, что дать развод готов, но взять на себя вину не хочет, что хочет заявить на себя прокурору о своем вызове на дуэль Сухомлинова. Производит впечатление ненормального"».

Все переговоры об условиях развода (теперь Екатерина Викторовна уже не требует вернуть ребенка), которые ведут от ее имени киевские адвокаты, заканчиваются ничем. Бутович требует, чтобы она официально призналась в прелюбодеянии, та наотрез отказывается.

Наконец, на обратном пути из Ментоны в мае 1908 года в Карлсбаде Екатерина Виктороввна после полугодовой разлуки встречается с генералом Сухомлиновым. Они проводят время со своим общим знакомым Александром Альт-шиллером. Генерал выдвигает Бутовичу ультиматум — или согласие на развод, или генерал применит все средства, имеющиеся в его распоряжении.

Но не тут-то было; Бутович не таков, в ответ на угрозы он категорически отказывается разводиться. Он искренне возмущен случившимся: холодным эгоизмом супруги, коварством Сухомлинова. Шульгину Бутович объяснял свое поведение так: «Я бы дал развод, пусть уходит, куда хочет.

Но когда Владимир Александрович Сухомлинов, генерал-губернатор и командующий войсками, пробовал мне угрожать, требуя развода, я вспомнил, что мой предок Бутович подписал решение Переяславской рады. Бу-то-ви-ча-ми не командуют, хотя бы Сухомлиновы, и им не угрожают. И я ответил отказом: не дам развода!»

Во время переговоров в присутствии адвокатов Бутович оскорбляет Екатерину Викторовну. Его условия развода «затрагивали такие стороны чести и стыдливости, что она, краснея и плача, должна была отказаться от всяких с ним переговоров».

Теперь уже Екатерина Викторовна обращается с жалобой к царю, из которой следовало, что Сухомлинов ее не преследовал; ее притесняет, над ней глумится законный муж, и она молит государя расторгнуть их брак. Жалобы Бутовича за «ложностью» изложенных в них фактов остаются без последствий. Но пока что формально Екатерина Бутович остается женой Владимира Николаевича. Более того, приезжавший в Киев обер-прокурор Синода Петр Извольский прямо говорит Сухомлинову: единственный шанс на развод — обвинение Бутовича в супружеской измене, подтвержденное двумя свидетелями. Не помогло и неформальное письмо Сухомлинова Извольскому:

«Глубокоуважаемый Петр Петрович, во время Вашего пребывания в Киеве я затруднял Ваше внимание делом, которое в жизни моей имеет такое громадное значение.

В. Н. Бутович продолжает свое бессердечное дело с беспримерным озлоблением — пишет на меня ложные доносы и ведет себя во всех отношениях некорректно.

В Вашей власти, глубокоуважаемый Петр Петрович, направить это дело к благоприятному его разрешению, к чему, благодаря несомненной своей невменяемости, так настойчиво препятствует Владимир Николаевич.

Три человека страдают одновременно, из них последний не понимает, что разводом, он сам успокоится.

Я решаюсь еще раз просить Вас, при докладе Государю Императору, присоединить мою всеподданнейшую просьбу оказать исключительное Монаршее Милосердие в этом возмутительном деле. Надежда на то, что его Императорское Величество не откажет в этом, дает мне силы работать без устали, в нелегких условиях моего настоящего служебного положения. Очень и очень прошу Вашей помощи, и верьте, что я страдаю жестоко.

Глубокоуважающий и искренне преданный Вам В. Сухомлинов».

Так как реальных свидетелей не было, оставался один выход: подлог. Правила тогдашнего социального этикета не позволяли людям семейным посещать дом, хозяин которого открыто жил с чужой женой. Семейные люди не могли приглашать их в свои дома, светское общение даже с подчиненными Сухомлинову офицерами было для Кати исключено.

Для того чтобы поддерживать отношения с Сухомлиновым и Бутович в их домашней обстановке, нужно было сознательно нарушить табу. Но речь-то шла не о каком-нибудь мелком чиновнике, а о генерал-губернаторе.

И конечно, нашлись люди, «пренебрегшие светскими условностями»: для них Екатерина Викторовна, жившая вместе с генералом, и была его супругой. Кто-то понимал, что от Владимира Александровича зависит его карьера, для других являлось очевидным: рано или поздно Екатерина Викторовна станет Сухомлиновой. И отблагодарит тех, кто поддерживал ее в тяжелые годы.

Сухомлинову было на кого опереться. Вокруг генерал-губернатора Юго-Западного края образовалась дружественная компания, готовая на все ради любимого начальника.

Самым, как бы сейчас сказали, креативным из друзей невенчанной пары становится Александр Альтшиллер. Дружба пусть с почетным, но консулом страны — потенциальной противницы России в грядущей войне — для командующего Киевским военным округом как минимум странность. К тому же Альтшиллер — еврей, хотя и перешедший в лютеранство.

Но это Сухомлинова не смущает, среди его приятелей немало иудеев. Известный юдофоб Михаил Меньшиков даже опубликовал в газете «Новое время» фельетон, в котором назвал генерал-губернатора «еврейским батькой», потому что он будто бы покровительствует евреям.

Как писал об этой странной дружбе русского генерала и австрийского дипломата Василий Шульгин, «вместе с ним он ездил за границу, запросто играл в карты "по небольшой" и говорил, что в его обществе "время для него идет незаметно"».

Киевские жандармы доносили в департамент полиции о подозрительном друге генерал-губернатора. Частые поездки почетного консула в Вену и Берлин, близость к официальному австро-венгерскому консулу и орден Франца-Иосифа, полученный Альтшиллером неизвестно за какие заслуги перед Австро-Венгерской монархией, дали основание контрразведке взять его под наблюдение как вероятного шпиона.

Прокурор Киевской судебной палаты Кукуранов недоумевал: как могло случиться, что Альтшиллера приняли в доме командующего войсками округа. О странном приятеле генерал-губернатора болтали в газетных редакциях.

Александр Альтшиллер и стал главным советчиком в бракоразводном деле Екатерины Викторовны Бутович.

В небольшом кругу помощников Сухомлинова и Екатерины Бутович в деле о разводе главную роль играли тогдашний начальник киевского охранного отделения подполковник Николай Николаевич Кулябко (приобретший позже, после убийства Петра Столыпина, широкую известность), двоюродный брат Екатерины Бутович — Николай Гошкевич с супругой Анной (урожденной Грек), Наталия Червинская и Ольга Дараган (кузины Владимира Бутовича, перешедшие на сторону бросившей его жены).

Кулябко встретился с Бутовичем и настоятельно посоветовал ему на время уехать за границу, угрожая в противном случае неприятностями со стороны жандармов. Бутович с сыном Юрой и его гувернанткой француженкой Евой Лоране уезжают на Лазурный берег. Сухомлинов выслушивает и одобряет план Альтшиллера в отыскании свидетельств для обвинения Бутовича в супружеской измене.

Осенью 1908 года доверенные люди Сухомлинова (среди них называли самого Альтшиллера и будущего убийцу Петра Столыпина — анархиста и агента киевского жандармского управления Дмитрия Богрова) отправились в Ниццу. Там в отеле «Шато де Бометт» останавливались Бутовичи и гувернантка мальчика. Альтшиллер нанимает через частную детективную контору двух сыщиков Иосифа Эмара и Августа Валча.

Вскоре в распоряжении Сухомлинова оказались нотариально заверенные показания метрдотеля гостиничного ресторана Адольфа Гибандо: «Месье Бутович по ночам неоднократно заходил в номер мадемуазель Лоране и оставался там часами. Его обращение с гувернанткой настолько фамильярно, что ни у меня, ни у других служащих нет сомнений: Бутович и Лоране — любовники». Сыщики утверждают: показания Гибодо подтверждают и другие служащие «Шатоле Бометт» — Оскар Элле, Эмиль и Берта Фиез и Поль Планте.

Екатерина Викторовна снова обращается в Синод. Теперь у нее есть правовые аргументы для развода. Однако процесс обещает быть длинным. Положение влюбленной парочки в Киеве, где общественное мнение настроено в пользу Бутовича, не способствует успеху.

Военному министру Редигеру: еще весной 1908 года стало известно, что «…Сухомлинов вследствие амурных историй хочет покинуть Киев. Выяснилось, что затеянный им развод четы Бутович не удается, поэтому он даже думал выйти в отставку».

Но в отставку выходить не пришлось, служебное положение генерала Сухомлинова внезапно решительно поменялось, его карьера снова начала развиваться стремительно.

В 1905 году, когда неудача в войне с Японией стала всем очевидна, управление вооруженными силами России перестроили. И армию, и флот подчинили Совету государственной обороны, главой которого император назначил своего двоюродного дядю — великого князя Николая Николаевича, человека властного, мстительного, склонного к интриге. При этом Николай Николаевич оставался командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа.

Роль военного министра (им стал Александр Редигер) резко снизилась. Генштаб теперь подчинялся не ему, а непосредственно императору. Но фактически — Николаю Николаевичу, потому что во главе Генерального штаба встал его протеже — генерал Федор Палицын. Не подчинялись Редигеру и генерал-инспекторы родов войск, среди которых великие князья: генерал-инспектор по инженерной части — Петр Николаевич (родной брат председателя Совета обороны), генерал-инспектор артиллерии — Сергей Михайлович. Военными учебными заведениями руководил Константин Константинович.

По единодушному мнению мемуаристов и историков, реформа оказалась неудачной. Увеличилась переписка в канцеляриях. Распыление власти, в прошлом принадлежавшей министру, привело к безответственности на местах.

Генералы стали роптать.

Между тем доверие и любовь Николая II к своему дяде поубавились. Если прежде великий князь Николай Николаевич был частым гостем у императора, то с 1908 года его почти не принимали.

В ухудшении отношений, вероятно, виновна прежде всего императрица Александра Федоровна, всегда чутко относившаяся ко всем, кто «заслонял» мужа. А Николай Николаевич (и это подтвердила история) при случае мог сыграть самостоятельную политическую роль. В руках его была сосредоточена огромная власть. Как писал хорошо осведомленный начальник канцелярии Министерства императорского двора Александр Мосолов, «Николай Николаевич Младший был, вероятно, единственным из великих князей, кто пытался играть важную роль в политической жизни государства. Он был также единственным, кто при определенных обстоятельствах мог бы возглавить оппозицию Николаю II».

27 мая 1908 года в Государственной думе выступил лидер партии октябристов, председатель Комиссии по государственной обороне Александр Гучков. В своей речи он указал на некомплект офицеров, потребовал строительства новых военных заводов.

Касаясь состояния высшего военного управления, Гучков сказал: «Если до войны высшее управление нашей армии сосредоточивалось в руках военного министра, который облечен был обширной властью, со времени войны в этом отношении пошли по ложной дороге». О Совете государственной обороны во главе с великим князем Николаем Николаевичем депутат выразился так: «Этот Совет является серьезным тормозом в деле реформы и улучшения нашей государственной обороны». Наибольший фурор произвел выпад против великих князей, которых Гучков называл «безответственными лицами» (так как критиковать их запрещалось) и намекнул на их коррумпированность: «Постановка их во главе ответственных важных отраслей военного дела является делом совершенно ненормальным… Мы должны потребовать только всего отказа от некоторых земных благ и некоторых радостей тщеславия, которые связаны с теми постами, которые они занимают».

26 июля 1908 года последовал Высочайший рескрипт на имя великого князя Николая Николаевича об отставке того от должности председателя Совета государственной обороны. Соответственно, и на место его ставленника, начальника Генерального штаба генерала Палицына, требовался новый человек.

Генерал Александр Редигер вспоминал: «Я остановился на Сухомлинове: человек способный; быстро схватывает всякий вопрос и разрешает его просто и ясно. Службу Генерального штаба знал отлично, так как долго был начальником штаба округа. Сам он не работник, но умеет задать подчиненным работу, руководить ими, и в результате оказывалось, что работы, выполнявшиеся под его руководством, получались очень хорошие. Сухомлинов отлично знал множество офицеров Генерального штаба и умел выбирать среди них лиц, которые хорошо выполняли его поручения».

Сухомлинова вызвали в Петербург. Вот его воспоминания: «На вокзале меня встретил адъютант военного министра, генерала Редигера, с просьбой последнего сейчас же отправиться к нему. Редигер передал, что государь ждет меня на другой же день. Я был поражен, узнав, что мне предложено будет принять должность начальника Генерального штаба.

На следующий день я был в Царском Селе. Государь встретил меня исключительно ласково и, глядя в упор своими добрыми глазами, сказал: «Как я рад, что вы приехали. Я прошу вас принять должность начальника Генерального штаба».

Из хозяина самостоятельного приходилось переходить в работника, зависимого от военного министра. Дело, налаженное и для меня симпатичное, в прекрасных климатических условиях Юго-Западного края, предстояло променять на работу среди придворных интриг человеку, за 10 лет отсутствия в Петербурге утратившему всякую связь с жизнью столицы».

«Я знаю, — говорил мне государь, — что это для вас из попов в дьяконы, но я прошу все-таки вас на это согласиться, а во мне вы найдете во всем поддержку. Ваше трудное положение я вполне понимаю, но здесь, в столице, можно добиться того, чего не сделаешь в провинции».

Я ответил на это его величеству, что перемену, мне предстоящую, считаю переходом даже из попов в дьячки, а не в дьяконы, но не могу допустить, чтобы государь меня просил, а повеление высочайшее не исполнить считал бы для себя преступлением».

В декабре 1908 года на имя генерала от кавалерии В. А. Сухомлинова последовал высочайший рескрипт:

«Владимир Александрович. Высоко ценя ваш обширный служебный и боевой опыт по прежней вашей деятельности на должностях Генерального штаба, я признал необходимым, для пользы дела, поручить вам ответственный пост начальника Генерального штаба.

Вместе с тем изъявляю вам искреннюю мою признательность за труды ваши по командованию и боевой подготовке войск Киевского военного округа и по управлению Юго-Западным краем в должностях командующего войсками сего округа и Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора. Пребываю к вам неизменно благосклонный и благодарный Николай».

В декабре 1908 года Владимир Сухомлинов и Екатерина Бутович перебираются в столицу. Жить вместе официально они не могут. Начальник Генерального штаба занимает служебную квартиру на Дворцовой площади в построенном Карлом Росси здании, а неподалеку, на Большой Морской, располагается квартира Екатерины Викторовны.

Каждый вторник в Александровском дворце Царского Села нового начальника Генерального штаба принимал император.

И всякий раз радовался своему выбору: Владимир Сухомлинов — человек знающий, с прекрасной памятью, острослов. Самые сложные и запутанные проблемы в его изложении выглядели понятными и имеющими простое решение.

Указания он понимал с полуслова, докладывал сжато суть всякого дела. А сколько Владимир Александрович знал анекдотов и любопытных историй из армейской жизни!

Он входил во все слабости государя, никогда не утомлял, радовал своими докладами. Как это приятно контрастировало с манерами военного министра генерала Редигера — сухаря, зануды, мизантропа. Постоянно на ножах с военными моряками: считает лишними в сухопутной России траты на линкорный флот. А как великой России без океанского флота? И тут подвернулся повод снять Редигера.

В марте 1909 года октябристы опять подняли бучу на военной комиссии Думы. Особенно усердствовал все тот же Александр Гучков. Он опять нападал на «безответственных лиц», определяющих назначения на высшие командные посты. Дескать, назначают своих бывших сослуживцев и подчиненных, а не тех, кто выдвинулся в минувшей войне с Японией. «Вы мне скажите, есть ли во главе всех округов люди, которые могут в мирное время воспитывать нашу армию к тяжелому боевому опыту и могут повести наши войска к победе?» А Редигер не только не возразил, но практически согласился с Гучковым.

Одновременно происходил так называемый Боснийский кризис, когда Австро-Венгрия самовольно расширила владения на Балканах, аннексировав Боснию и Герцеговину, на которую претендовала давнишняя союзница России Сербия. Выяснилось, что Россия при тогдашнем состоянии ее вооруженных сил не могла дать австриякам отпор. Козлом отпущения выбрали Редигера.

11 марта 1909 года государь уволил Редигера и назначил военным министром Сухомлинова.

Забегая вперед, скажем: Владимир Александрович оставался любимым министром для Николая II долгие годы. На своем посту он продержался для того времени почти рекордный срок. Как писал о его дальнейшей карьере Василий Шульгин, «Сухомлинов во всех министерских составах был самым влиятельным членом Кабинета.

Это объясняю тем, что все свои дарования он направил к завоеванию личности монарха и эту личность полонил целиком». Шесть лет Владимир Сухомлинов определял судьбу Российской императорской армии.

А что же Екатерина Викторовна? Она вместе со своим спутником перебралась на набережную Мойки, 67, в служебный особняк из 40 комнат, положенный военному министру по должности.

Синод еще не приступил к слушанию дела о разводе Екатерины Викторовны с Бутовичем, и ее светское положение оставалось неопределенным.

Между тем в июне 1909 года дело о разводе наконец дошло до Консистории (первая инстанция в бракоразводных процессах). На основании письменных, заверенных нотариусом показаний метрдотеля гостиничного ресторана в Ницце Адольфа Гибандо и еще нескольких официантов Екатерина Викторовна доказывала, что ее муж сожительствовал с гувернанткой Лоране. Консистория решила — прелюбодеяние доказано, можно разводить. Дело отправили в следующую, последнюю инстанцию — Синод.

Теперь Сухомлинова настолько поверила в реальность развода, что, по некоторым данным, отправила в Ниццу к Бутовичу будущего убийцу Столыпина, агента Киевского охранного отделения Дмитрия Богрова, с требованием передать Екатерине Викторовне как потерпевшей стороне миллион рублей.

Однако Владимир Бутович тоже не терял времени зря, он написал жалобу в Синод, где утверждал: показания свидетелей не выдерживают ни малейшей критики. По закону, для возбуждения дела необходимы показания двух очных свидетелей прелюбодеяния. А в распоряжении Консистории — только показания Гибандо: он-де видел, как Бутович ночью входил в комнату Лоране.

Обманутый муж сам отправился на Ривьеру, передопросил свидетелей. «Свидетели» прелюбодеяния Бутовича — Оскар Элле, Эмиль и Берта Фиез и Поль Планте — письменно показали, что на самом деле они никаких сведений о связи Бутовича и Веры Лоране никому не сообщали. Более того, они уверены, что отношения между Бутовичем и гувернанткой его сына носили платонический характер.

Между тем Гибандо, давшего главные показания, как выяснилось, уже не было в живых — он покончил жизнь самоубийством в припадке белой горячки. Стоило ли доверять такому сомнительному свидетелю?

Ситуацию усугубляло и другое обстоятельство. Бутович, маниакально желавший насолить жене и разлучнику, стал постоянно бывать в Петербурге, наладил связи среди правых депутатов Думы и журналистов. Обстоятельства скандального бракоразводного процесса стали достоянием прессы. А недоброжелателей у военного министра хватало: среди них были и премьер Петр Столыпин, и обер-прокурор Синода Сергей Лукьянов, и министр финансов Владимир Коковцев, и начальник Генерального штаба Александр Мыш-лаевский.

И хотя желание императора развести Бутовичей Синоду было известно, чиновники отправили дело на доследование, считая аргументы истицы недостаточными.

Но тут вдруг появилась новая ключевая свидетельница — Анна Гошкевич. Жена кузена Екатерины Викторовны вспомнила: в 1906 году в Круполе Владимир Бутович пытался ее изнасиловать. Они с мужем проводили в имении медовый месяц, и вот хозяин Круполя неожиданно на нее напал и пытался овладеть. Она дала отпор, но мужу ничего не рассказала: Николай страшно ревнив, мог вспыхнуть никому не нужный скандал. Муж мог просто убить развратника. Теперь же, видя, как мерзкий Бутович мучает Екатерину Викторовну, Гошкевич готова дать против него показания под присягой.

Дело снова пошло в Синод. Напрасно Бутович и его адвокаты настаивали на абсурдности запоздалых признаний Гошкевич. Указывали на тот факт, что ее законный муж, Николай Михайлович, благодаря протекции Сухомлинова летом 1909 года стал директором петербургского представительства принадлежавшего Альтшиллеру Южно-русского машиностроительного завода. Все было тщетно.

Синоду не хотелось противоречить государю, который желал развода, и показания Анны Гошкевич стали для чиновников духовного ведомства чрезвычайно полезными.

Бутовича объявили прелюбодеем, и 11 ноября 1909 года Екатерина Викторовна наконец стала свободной женщиной. А уже 13 ноября министр венчался со своей избранницей.

Госпожа Бутович стала госпожой Сухомлиновой. На скромной церемонии в церкви присутствовали ближайшие друзья — Гошкевичи, Мясоедовы, Альтшиллер.

Итак, Екатерина Викторовна Сухомлинова — 27-летняя красавица, жена самого могущественного министра в кабинете Петра Столыпина. Ее муж гордо вспоминал: «В театре со всех сторон направляли бинокли на нашу ложу, когда моя жена появлялась в ней, и она была везде центром внимания, когда бывала в обществе или присутствовала на деловых собраниях». К сожалению, это не бывало особенно часто, ибо она много болела и уезжала за границу.

Полгода, а иногда и больше Екатерина Викторовна проводит в Европе, Азии, Африке: с февраля по март 1910-го, в октябре 1910-го, в апреле 1911-го, с ноября 1912-го по май 1913-го, с августа 1913-го по май 1914-го. Иногда к ней ненадолго присоединяется муж. Ницца, Париж, Венеция, Карлсбад, Берлин, Стамбул, Афины, Ментона, Баден-Баден. Алжир, Египет, Марокко, Смирна. Лучшие отели (летом на заграничных курортах Сухомлиновы занимали помещение в 12–15 комнат), роскошные лайнеры, салон-вагоны, многочисленная прислуга. Лечат ее европейские знаменитости с баснословными гонорарами.

Любящий министр засыпает ее бесконечными, нежными письмами: «Как тебе не грех писать о деньгах, твое здоровье мне дороже всего на свете»; «Будь здорова, моя деточка, храни тебя Господь, твоя водовозка тебя безумно любит и вот уже доподлинно известно, что лучше тебя на свете нет»; «Фоксик мой, солнышко мое ясное»; «Любу (szc) нескончаемо больше того, что ты меня можешь любить»; «Храни тебя Господь, моя голубушка, любимая моя краса-вушка. Береги себя ради бога и не утомляйся этими магазинами с бесконечными примерками! Маленькая моя, ты знаешь, какая ты маленькая и как сильно я тебя любу».

В 1909 году Екатерина Викторовна стала законной супругой военного министра Сухомлинова

Но старые друзья Сухомлиновых и в Петербурге не оставляли супругов.

Вслед за дочерью в столицу перебралась мать Екатерины Викторовны — Клавдия Гошкевич. В Петербург переехали супруги Анна и Николай Гошкевичи. Николай (кузен Екатерины Викторовны) благодаря протекции Сухомлинова стал чиновником Министерства торговли и промышленности.

В конфликте Владимира Бутовича и Екатерины Викторовны двоюродная сестра брошенного мужа Наталия Илларионовна Червинская, как отмечалось ранее, предпочла дружить с обманщицей-женой. Она тоже переехала из Киева в столицу и поселилась на правах близкого друга прямо в особняке военного министра. У Сухомлиновых поселилась и другая кузина Екатерины Викторовны — Вера Меркулова.

Не оставлял Сухомлинова своим вниманием и Александр Альтшиллер: многажды приезжал из Киева в Петербург, а весной 1910 года перебрался окончательно и поселился рядом с Сухомлиновыми на улице Гоголя в шестикомнатной квартире. Альтшиллер стал у Сухомлиновых завсегдатаем, еженедельно обедал. Дарил роскошные подарки Екатерине Викторовне, по преимуществу меха, до которых она была большая охотница.

Альтшиллер основал в Петербурге на Большой Зелениной улице филиал своего Южно-русского машиностроительного завода, а руководителем этой конторы сделал кузена Екатерины Викторовны, Николая Гошкевича. Тот уволился из министерства: Альтшиллер платил ему не 100 рублей в месяц, как казна, а 400 и предоставлял бесплатную квартиру.

Итак, старые друзья были рядом, но появились и новые.

Владимир Александрович встретил в Петербурге своего давнего знакомца и сверстника, генерала от инфантерии Николая Николаевича Маслова. После долгой службы военным прокурором Николай Николаевич теперь заседал в Государственном совете и на глазах всей столицы жил с неразведенной супругой сенатора Дмитрия Викторова — Лидией Николаевной. Катю Лидия Николаевна привечала и сочувствовала ее злоключениям: у нее самой был опыт невенчанной жены.

На Сергиевской у Викторовой собиралась пестрая компания, в которой часто присутствовали отставной жандармский подполковник 45-летний Сергей Мясоедов и его жена Клара Самуиловна (урожденная Гольдштейн).

По возвращении в Петербург Мясоедов стал бывать у Сухомлиновых запросто и даже мог позволить себе прикорнуть на турецком диване в кабинете военного министра. Ну как было не помочь милому другу в его проблемах.

Сергей Мясоедов

Мясоедовы оказались бесценной находкой для Екатерины Викторовны. Ведь она не знала Петербург. Уязвленная своим сомнительным светским положением, Катя хотела компенсировать его, как говорится, «демонстративным потреблением», быть самой красивой, самой модной, не экономить на предметах роскоши.

Когда Анна Гошкевич поинтересовалась у Екатерины Викторовны, почему она так сблизилась с Мясоедовым, та ответила: «Это прекрасный человек. Никто так не умеет устроить обед или дешево купить что-то». Лето 1910 года Сухомлиновы и Мясоедовы провели вместе в лучшей гостинице Карлсбада «Пупп».

Вот что пишет в своих воспоминаниях генерал Михаил Бонч-Бруевич (брат известного большевика): «Очень красивая, хитрая и волевая женщина, она в противовес холодному отношению «света» создала свой кружок из людей, хотя и не допущенных в великосветское общество, но занимавших благодаря своим деловым связям и большим средствам то или иное видное положение».

Единственным аристократом в ее салоне стал князь Михаил Андроников, он по отцу происходил из грузинского княжеского рода, а по матери — из знатного остзейского дворянства.

Учился князь в Пажеском корпусе, откуда его выгнали за гомосексуализм. В средствах князь не нуждался, связей имел множество, устроился в Министерство внутренних дел чиновником по особым поручениям и даже получил придворный чин камер-юнкера. Но главной его специальностью было то, что сейчас называется HR: работа с «человеческими ресурсами». Еще грубее — князь обеспечивал «доступ к телу», — услуга в России всегда актуальная и высокооплачиваемая.

Андроников до предела циничен и развратен. В его спальне за особой ширмой — подобие часовни, с распятием, аналоем, столиком с чашей для освящения воды, кропилом, иконами, священническим облачением и даже терновым венцом. И в той же спальне на своей двуспальной постели он предается самому гнусному разврату с молодыми людьми. Многие из них уступали домогательствам князя, ожидая протекции. Но большинство любовников оказывались ни с чем и горько жаловались потом, что он обманул их в своих обещаниях.

Вот как характеризовал Андроникова большой знаток душ человеческих, жандармский генерал Александр Спири-дович: «Княжеский титул, неимоверный апломб, беглый французский язык, красивая остроумная речь, то пересыпанная едкой бранью, то умелой лестью и комплиментами, а также бесконечно великий запас сведений о том, что было и чего не было — все это делало князя весьма интересным и для многих нужным человеком. И его принимали, хотя за глаза и ругали».

Андроников подкупал фельдъегерей, возивших высочайшие приказы, и просматривал документы первым, узнавая о наградах и назначениях.

Князь, не стыдясь, рассказывал: «Как только какой-нибудь Икс назначается директором какого-нибудь департамента, я посылаю ему следующее письмо: "Наконец-то воссияло солнце правды над Россией. Безумное правительство, которое вело нас к гибели, наконец-то поняло хотя бы, что судьбы этого департамента надо вручить в благородные руки. Да хранит Вас Господь на Вашем трудном пути". И тогда сей Икс, который и слыхом обо мне не слыхивал, начинает названивать мне и готов принять меня по нужному мне поводу».

Он знал всех и вся, в его услугах нуждались, с ним боялись ссориться. Когда Сухомлинов появился в Петербурге, Андроников немедленно нанес ему визит.

Это позже, уже в отставке, Владимир Александрович напишет о князе Андроникове: «один из мерзейших плодов старой петербургской жизни», а пока он польщен знакомством со всезнающим пронырой.

Впоследствии князь вспоминал о встрече с Сухомлиновым: «Наши отношения завязались. Он начал плакаться, что ему так тяжело, что про него пишут гадости, что Бутович причиняет ему столько неприятностей, что он хочет осчастливить бедную женщину, которая много страдала от своего первого мужа, Бутовича…

Я ответил, что я ничем помочь ему не могу. Тогда он мне говорит: "Вы в хороших отношениях с духовенством?"

Я говорю: "Да". — "Может быть, вы поговорите кое с кем из архиереев, которые идут против меня, получая сведения от Бутовича, идущие против меня? Может быть, вы поможете мне в этом деле?"

Помню, был тогда еще епископ рязанский Димитрий, ныне покойный. Съездил я тогда к этому епископу — он вылетел чуть ли не с посохом. Когда я сказал о Сухомлинове, он говорит: "Он негодяй — какая-то нечистая сила!..

Нет, нет! Это дело грязное: я его видеть не могу и слышать не могу".

Я приехал к Сухомлинову и сказал, что я потерпел полное фиаско, ничего не мог сделать: "Но, если хотите, я поговорю с протопресвитером Янышевым" (он мой духовник, член Синода). Так что Сухомлинов считал, что я ему оказал любезность, услугу, что я сердечно относился к его горю, его семейному делу».

В сложном петербургском бюрократическом мире не было проводника лучше Андроникова. Князь знал, кто пользуется устойчивым благорасположением государя и государыни, а кто обречен на неожиданную отставку. Благодаря ему для Сухомлиновых открылись дома командира гвардейских гусар Владимира Воейкова (он был к тому же зятем министра двора Фредерикса) и гофмейстерины Высочайшего двора Елизаветы Алексеевны Нарышкиной (известной при дворе под прозвищем Зизи). Зизи проживала в Зимнем дворце и охотно принимала в своей служебной квартире Екатерину Викторовну Сухомлинову.

Связи имели для военного министра необычайную значимость. Несмотря на постоянную приязнь государя, Сухомлинов понимал: коллеги по Совету министров, царедворцы, политики его не любят, а некоторые — даже ненавидят. Чтобы выстоять, быть готовым нейтрализовать любую интригу, необходима информация из стана противника.

Иначе — отставка, полный крах: не просто карьерный, но и личный (Екатерина Викторовна выходила замуж за министра, а не за отставного генерала).

Знакомство с князем взаимовыгодно: Андроников прорвал блокаду светского отчуждения, окружавшего семью министра, а взамен получил важную информацию и множество услуг. Князь мог попросить министра произвести кого-либо из полковника в генералы, представить к внеочередному ордену, помочь в заключении договора с военным ведомством. Князь покупал министру ложу в Мариинском театре, обсуждал с Екатериной Викторовной последние светские сплетни. Близость с Сухомлиновым князь всегда подчеркивал.

В отличие от барочной спальни, где Андроников предавался разврату среди икон, его кабинет выглядел министерским. По словам современника, «…удобная кожаная мебель. Большой письменный стол весь заложен аккуратно сложенными папками с бумагами. Много книг. Свод законов в прелестных переплетах. Стены сплошь завешены фотографиями разного размера иерархов Церкви, бывших министров, дам. Большие фотографии генерала Сухомлинова и его красавицы жены».

С 1909 года, когда Сухомлинов стал министром, кабинет министров значительно поменялся. Не было больше премьера Петра Столыпина, глава кабинета теперь — Владимир Коковцов; министром внутренних дел стал Александр Макаров; в Адмиралтейство на смену адмиралу Воеводскому пришел адмирал Григорович; в Министерстве народного просвещения Кассо поменял Шварца; в Министерстве торговли и промышленности — Тимашев вместо Тимирязева.

А вот Сухомлинов — все на своем месте и в привычной силе. При этом недостатки и пороки его видны всем: легкомысленный, ленивый, подкаблучник, окружен сомнительными дельцами. России скоро воевать, и такой министр просто опасен. Сухомлинова в бюрократических сферах считали человеком некомпетентным.

Премьер-министра Владимира Коковцова от него, что называется, трясло. Задачей Коковцова было беречь бюджет, а Сухомлинов бесконечно просил денег на армию.

Друг и бывший однополчанин Сухомлинова командир Отдельного корпуса жандармов, генерал Курлов писал в своих мемуарах: «Сделавшись председателем Совета министров, В. Н. Коковцов не скрывал вражды против своего коллеги по кабинету. Однако эта "бюрократическая" война не была в состоянии окончательно сломить положение генерал-адъютанта Сухомлинова и служила только помощью его политическим врагам».

Коковцов чувствовал: на Россию и оборону военному министру наплевать, он способен натворить много бед.

1912 год — Балканская война. Сухомлинов настаивает на мобилизации русской армии против Австро-Венгрии (через два года это решение приведет к Первой мировой войне и в конечном счете краху империи). От мобилизации решили отказаться из-за возражений Коковцова и других министров.

Из воспоминаний В. Н. Коковцова: «Государь… подавая руку Сухомлинову, сказал ему: "И Вы должны быть очень благодарны Владимиру Николаевичу, так как можете спокойно ехать за границу". Эти последние слова озадачили всех нас… Рухлов[21] и я спросили Сухомлинова, о каком его отъезде упомянул Государь? Каково же было наше удивление, когда Сухомлинов самым спокойным тоном ответил нам: "Моя жена за границей, на Ривьере, и я еду на несколько дней навестить ее". На мое недоумение, каким же образом, предполагая мобилизацию, мог он решиться на отъезд, этот легкомысленнейший в мире господин безо всякого смущения и совершенно убежденно ответил: "Что за беда, мобилизацию производит не лично военный министр, и пока все распоряжения приводятся в исполнение, я всегда успел бы вернуться вовремя"».

Великий князь Николай Николаевич не мог простить Сухомлинову расформирование Совета государственной обороны. Министра ненавидели влиятельные генералы, полагавшие, что они гораздо лучше справились бы с его обязанностями. Среди них были новый командующий Киевским военным округом генерал Николай Иванов, командующий кавалерийской дивизией Василий Гурко, сын прославленного фельдмаршала и, наконец, товарищ (заместитель) Сухомлинова генерал Алексей Поливанов.

Государственную думу Сухомлинов избегал, полемистом он был неважным. Патриотически настроенные депутаты считали: не появляется потому, что боится отвечать на вопросы, не знает цифр и боевого расписания войск.

Глава Думы октябрист Александр Гучков, ближайший соратник убитого Столыпина, отзывался о военном министре так: «Циничная беспринципность, глубокое нравственное безразличие, ветреное легкомыслие в связи с материальной стесненностью и необходимостью прибегать к нечистоплотным услугам разных проходимцев и, наконец, женское влияние, которое цепко держало Сухомлинова в рабстве, — все это делало его легкой добычей ловких людей. Само собой разумеется, что я не мог оставаться равнодушным. Я решил бороться и довести дело до конца…»

Самой уязвимой фигурой в окружении Сухомлиновых оказался Мясоедов. Мясоедов начинал службу пехотным офицером в Оренбурге и обратил на себя благосклонное внимание начальства. Мужчина представительный, обладал огромной физической силой и резким, истинно военным характером, выделялся свободным знанием немецкого языка, прекрасными манерамии, стремлением сделать настоящую карьеру.

Но тогдашняя армия быстрой карьеры не обещала, и Сергей Николаевич перешел в корпус жандармов. Мясоедов получил назначение помощником начальника, а потом и начальником жандармского управления пограничной с Германией железнодорожной станции Вержболово.

Мясоедов встречал и провожал всех русских сановников и западных дипломатов, отправлявшихся в Европу или возвращавшихся домой, и познакомился тем самым с чрезвычайно влиятельными людьми, был представлен государю. Скромный жандармский подполковник стал кавалером 26 орденов и медалей.

Сергей Мясоедов — настоящая продувная бестия. За руку его никто не ловил, но было общеизвестно, что «нужные» люди всегда могли провезти через Вержболово безо всякой пошлины любые товары.

Главный доход подполковнику Мясоедову приносили эмигранты. В годы службы подполковника в Вержболове только в Америку из России выезжало ежегодно по 100 тысяч человек, по преимуществу евреев.

Получение заграничного паспорта, покупка билета на пароход — все это для несчастных, чаще всего почти не говоривших по-русски бедняков, становилось огромной проблемой. Им приходилось давать взятки и полиции, и пограничному контролю, многократно переплачивать за пароходные билеты или уходить через границу нелегально.

Зарабатывать на потоке эмигрантов необыкновенно выгодно, в этом бизнесе существовала огромная конкуренция.

Мясоедов не безвозмездно «крышевал» несколько контор, занимавшихся организацией переселения: бюро обмена валюты Отто Гринберга, агентство пароходных билетов «Герце, Гринберг и Левинсон», эмиграционную компанию «Карлсберг, Спиро и Ко».

В 1895 году Мясоедов женился на Кларе, дочери Самуила Гольдштейна — виленского промышленника, владельца кожевенного завода, прусского подданного. Хотя Самуил Гольдштейн и утверждал, что крестился в Германии, брак Мясоедова автоматически исключал его из высшего общества, настроенного преимущественно антисемитски.

Однако служба в пограничном Вержболове полностью устраивала его, а женитьба на Кларе принесла прекрасное приданое — 115 тысяч рублей. У них дома в Вержболове и Вильне (дом в Вильне они сдавали воинской части). У супругов двое детей — мальчик и девочка.

Брак не стеснял свободы Сергея Николаевича, — красавец мужчина, он всегда имел сердечные увлечения на стороне.

Видимо, многогранная деятельность Сергея Николаевича вызывала зависть и даже ненависть у многих его коллег. В 1906 году, получив очередной донос на Мясоедова, директор департамента полиции Михаил Трусевич решил покончить со своим подчиненным сомнительной репутации.

Трусевич пожаловался на Мясоедова премьер-министру и по совместительству министру внутренних дел Петру Столыпину. Тот приказал перевести Мясоедова из Вержбо-лова «куда-либо во внутренние губернии, но во всяком случае не ближе меридиана Самары». Подполковник отдельного корпуса жандармов Сергей Мясоедов в сентябре 1907 года был вынужден подать в отставку.

Он, теперь уже легально, продолжил заниматься бизнесом на эмиграции в «Северо-западной пароходной компании». Числился совладельцем, но выполнял функции начальника службы безопасности, пытаясь охранять интересы настоящих владельцев, братьев Фрейбергов, от конкурентов и алчных чиновников. Владельцы сняли супругам Мясоедо-вым служебную квартиру в Петербурге на Колокольной улице.

Мечтал отставной подполковник о восстановлении своего честного имени и продолжении карьеры на государственной службе. Но все его попытки в этом направлении заканчивались неудачей. Петр Столыпин запомнил Сергея Мясоедова и передал ему: пока он, Столыпин, премьер, Мясоедов на государственную службу принят не будет.

Знакомство и дружба с военным министром Владимиром Сухомлиновым давала Мясоедову шанс. Он уже уговорил Владимира Александровича взять его на военную службу и определить к себе адъютантом. Но этому воспротивилась Екатерина Викторовна, справедливо полагавшая: это вызовет ревность уже имеющихся адъютантов и зависть гвардейских офицеров со связями, мечтающих занять эту должность.

Тогда Владимир Александрович, желая помочь молодому другу, придумал другую, тоже довольно рискованную операцию. Он попросил Столыпина принять Мясоедова на жандармскую службу, с тем чтобы он был немедленно откомандирован в Военное министерство. Ответ Столыпина был резко отрицательным. И тогда военный министр через голову премьера обратился непосредственно к Николаю II. Узнав об этом, Столыпин был в ярости и, заручившись поддержкой министра финансов Владимира Коковцова, заблокировал и этот путь.

Мясоедову пришлось ждать год. 1 сентября 1911 года Дмитрий Богров смертельно ранил Столыпина в Киевской опере. А уже 28 сентября Мясоедов стал жандармским подполковником и чиновником особых поручений при военном министре. И, конечно, всем было ясно: решение «продавил» Сухомлинов под влиянием супруги. Та проводила осень в Кап-д'Эле на Лазурном берегу, куда признательный Мясоедов послал ей подарок — дорогую соболью муфту.

Для Сергея Николаевича была придумана специальная должность: он должен был получать у российских контрразведчиков сведения о подозреваемых в шпионаже и сообщать их военному министру.

Репутация у Сергея Мясоедова и среди военных, и в департаменте полиции оставалась отвратительной. Он являлся соучредителем совместного с германскими подданными акционерного общества, имел множество подозрительных знакомых. Он нарушал монополию департамента полиции: находясь на службе в Военном министерстве, занимался политическим сыском.

Его траты никак не соответствовали доходам. В своей роскошной квартире на Колокольной улице он хранил мраморные бюсты, полный сервиз на 24 персоны, 700 томов книг, 60 бутылок коллекционного вина, столовое серебро и 12 ружей, одно другого дороже. Он содержал и официальную семью, и любовницу — жену жандармского офицера Евгению Столбину, с которой устраивал романтические свидания то в Белостоке, то в Варшаве.

По Петербургу пошли слухи, что государственные тайны доверяют человеку, с треском выгнанному со службы Столыпиным, состоящему на службе у немецких евреев, субъекту расточительному и безнравственному.

Даже князь Михаил Андроников отзывался о нем: «большой гешефтмахер, вообще человек подозрительный».

В Рождественский сочельник 1911 года Мясоедовы пригласили чету Сухомлиновых в гости. На званый ужин кроме министра пришли Анна и Николай Гошкевичи, прусский подданный Эдуард Валентини, коммерсант, адъютант министра полковник Николай Каменев с супругой.

А вот трое других адъютантов — Виктор Боткин, Лев Булацель и Дмитрий Коломнин — вечер у Мясоедовых демонстративно проигнорировали. А все это были люди со связями: брат Булацеля — известный черносотенный публицист; брат Боткина — лейб-медик, а по жене он в родстве с Гучковыми; наконец, Коломнин — внук знаменитого издателя Алексея Суворина.

Узнав о намерении военного министра провести сочельник у Мясоедовых, Мария Коломнина со слезами отговаривала Екатерину Викторовну от этой идеи, объясняя: Мясо-едова считают темной личностью и подозревают в шпионаже. Но вошедший во время этого разговора в комнату Сухомлинов, узнав о причине слез Коломниной, стал ее успокаивать: слухи о Мясоедове не имеют оснований.

Не пришел на сочельник и многолетний друг и издатель Сухомлинова Владимир Березовский, а его супруга Александра Андреевна заранее говорила знакомым: «К Мясо-едову не пойдем, так как не желаем сидеть вместе с ним на скамье подсудимых».

Сухомлиновым следовало задуматься о причинах этой демонстрации адъютантов и держать ухо востро, но они чувствовали себя неуязвимыми.

Весной 1912 года по просьбе Булацеля департамент полиции составляет досье на Сергея Мясоедова: контрабандист, совмещает официальную службу с бизнесом, водится с подозрительными евреями и германскими подданными.

Министр внутренних дел Макаров пишет военному министру официальное письмо: «Мясоедову нельзя доверять военные тайны». Благодаря Поливанову содержание письма Макарова становится известным Коковцову, Гучкову и другим недоброжелателям Сухомлинова.

Родственник адъютанта военного министра Коломнина — хозяин издательского дома «Новое время» Борис Суворин. 13 апреля 1912 года в суворинской газете «Вечернее время» появляется статья «Кому поручена в России военная контрразведка?». В ней имя Мясоедова прямо не упоминается, но описан он весьма узнаваемо.

Утверждается: жандармский полковник, которому доверены государственные секреты, — человек во всех смыслах сомнительный, едва ли не шпион. 14 мая другая газета су-воринского холдинга, «Новое время», публикует интервью с Александром Гучковым, где тот прямо называет полковника — Сергей Николаевич Мясоедов.

Сухомлинов защищал Мясоедова вяло и неубедительно.

Сам же полковник в ярости: он публично избил Бориса Суворина и вызвал на дуэль Гучкова (поединок 22 мая 1912 года закончился мирно, никто не пострадал).

Сергею Николаевичу пришлось выйти в отставку. Пала тень и на репутацию военного министра.

Хуже другое, давно забытое, казалось бы, дело о разводе Екатерины Викторовны с Бутовичем снова оказалось в центре внимания.

Весной 1912 года, когда скандал с Мясоедовым в самом разгаре, в Петербурге вновь появился бывший муж Сухомлиновой. В серии статей, опубликованных черносотенной газетой «Земщина», он напомнил обстоятельства развода, в которых министр активно использовал свое служебное положение. Якобы, в подкупе свидетелей «прелюбодеяния» участвовали не только Альтшиллер и полковник Кулябко, но и убийца Столыпина Дмитрий Богров.

Но, главное, Бутович привез из Франции удивительный документ. Тамошние врачи обследовали мадемуазель Лоране, обвиненную в прелюбодеянии с Бутовичем, и обнаружили: гувернантка невинна.

Обманутый муж подал иск в судебные инстанции с просьбой признать развод с Екатериной Викторовной и ее последующий брак незаконными.

Вот что пишет Василий Шульгин, к этому времени влиятельный депутат Государственной думы: «На Западе внимательно следили за Россией, в особенности за такими лицами, как военный министр. И вдруг в газетах, смаковавших бракоразводное дело Екатерины Викторовны, появилось сообщение, что такая-то француженка, имярек, обвинена в Петербурге в прелюбодеянии с таким-то, то есть с Владимиром Николаевичем Бутовичем. Можно представить себе все возмущение и негодование этой девушки, которую иностранный военный министр опозорил на весь свет!

Чтобы защитить свою честь, она потребовала ни более ни менее как медицинского освидетельствования. Врачи удостоверили, что мадемуазель такая-то не могла совершить прелюбодеяния, ибо она девица. Не удовлетворившись этим, энергичная парижанка обратилась к правительству с заявлением, в котором обвиняла русского военного министра B. А. Сухомлинова и его новую жену в возведении на нее поклепа. Она просила правительство Франции принять соответствующие меры для восстановления ее поруганной девичьей чести. Французское правительство приказало своему послу в России сделать все необходимое. Французский посол обратился к русскому министру иностранных дел C. Д. Сазонову, а последний переговорил об этом деле с министром юстиции И. Г. Щегловитовым…

Все это в высшей степени волновало Государственную думу, но пока мы воздерживались от выступлений с кафедры. Однако произошло еще нечто, переполнившее чашу терпения. Дело о В. А. Сухомлинове было выкрадено из Министерства юстиции. Компрометирующие военного министра документы бесследно исчезли. Всем было ясно, что кража произошла по наущению самого Сухомлинова и его супруги Екатерины Викторовны».

Скандал разразился невероятный. Василий Алексеевич Маклаков, знаменитый оратор и юрист, представлявший в Думе кадетов, 2 мая 1912 года заявил с трибуны Таврического дворца: «Мы знаем об одном громком бракоразводном процессе, о той неправде, которая была сделана в нем.

Но этому мы не удивляемся: наши иерархи сами скорбят о несовершенстве бракоразводного дела, они знают сами, что без обмана, без лжи, без подлогов там ничего не делается.

И если даже такие подлоги перешли границы дозволенного, то все же эта вещь в порядке этого учреждения и мы не удивляемся.

Но когда мы узнали, что явился человек, оклеветанный этим процессом, явилась женщина, имя которой опозорено, и подала жалобу на военного министра, обвиняя его в том, что он создал эту неправду, что он причина лжесвидетельства в этом процессе, что же сделало Министерство юстиции?.. Дело это истребовано Министерством юстиции, и компрометирующие документы там пропадают… И пусть теперь министерство скажет, куда оно их дело?»

Министр юстиции Иван Щегловитов отвечал Маклакову крайне неубедительно. И тогда заговорил сам Василий Шульгин: «Не то ужасно, что документы украли, а то, что их выгодно было украсть, и то, что тот, кому выгодно было это сделать, как говорит молва, тот стоит на такой высоте, на какой только может стоять русский сановник. Вот эта вещь, по-моему, ужасна. Но еще ужаснее то, что, быть может, молва ошибается, быть может, этот человек, этот русский министр, этот военный министр, чего я от всего сердца желаю, быть может, он ни к чему подобному даже тени прикосновения не имеет. Но ужасно тут то, что тень падает все же не без основания, и не без основания потому, мы все это знаем, что эту тень бросает несправедливое, нехорошее дело, которое совершилось и которое оправдать нельзя».

По окончании заседания Думы Щегловитов подошел к Шульгину: «Я прекрасно понял, о чем вы говорили». То есть даже он считал поведение своего коллеги по кабинету скандальным и преступным.

Итак, в 1912 году Владимир Сухомлинов становится фигурой одиозной. Именно он устроил служить в контрразведку подозрительнейшего Сергея Мясоедова. И всем теперь понятно: развод и брак Екатерины Викторовны — результат лжесвидетельств и хищений документов.

Формально между тем ничего не меняется: Владимир Александрович остается любимым царским министром.

Екатерина Викторовна может продолжать не стеснять себя в расходах.

Из дневника журналиста М. К. Лемке: «Сухомлинов — это знамя, это хоругвь плеяды лиц, большой группы предателей родины, государственных маклаков, шарлатанов, людей, не имеющих ничего святого в своей общественной и политической деятельности. Он не хуже и не лучше трехчетырех сотен сановников всякого ранга, он только первым попался на зуб общественной справедливости и чести». С него не сводят глаз, стоит ему оступиться — и он погиб.

Но Екатерину Викторовну сплетни о муже ничуть не волнуют. Она уверена: ее «старикашка» (так она за глаза называла супруга) — непоколебим. Государь никогда не разлюбит его, а министр не перестанет обожать свою супругу.

В 1914 году, еще до начала Первой мировой войны, Сухомлиновы поссорились со своим давним приятелем князем Михаилом Андрониковым.

Сам князь причины размолвки не объяснял, он просто ее констатировал: «Нужно сказать, что до войны у меня с Сухомлиновым совершенно отношения испортились.

Частью была виной г-жа Сухомлинова, которая тому способствовала. Она находила, что я совершенно лишний и ненужный человек в их доме».

Большинство мемуаристов полагают, что Андроников (которого Екатерина Викторовна, заметим, абсолютно справедливо не любила) решил открыть глаза министру на похождения его супруги. А слухов о ее интимных связях в обществе существовало немало.

За границей ее видели путешествующей с адъютантом министра Булацелем, вороватым кузеном Гошкевичем, двоюродным братом первого мужа Бутовичем и, наконец, с одним из богатейших людей России — нефтяным королем Леоном Манташевым.

Хотя свечу, что называется, никто не держал, но убеждение в неверности Екатерины Викторовны было всеобщим и, вероятно, справедливым.

Владимир Сухомлинов отказался выслушивать сплетни о поведении жены и указал Андроникову на дверь. Князь, не желая ссориться с могущественным министром, попытался исправить ситуацию. И даже послал ему подарок на именины — прекрасные золотые запонки. Однако его по прежнему не принимали, и, что самое обидное, запонки Сухомлинов не вернул, а преспокойно носил.

Ссориться с князем опасно. Он умел интриговать как мало кто. Вскоре Сухомлинов это почувствовал. Как говорил об Андроникове хорошо информированный жандармский генерал Белецкий, «у него были записки с некоторыми фактами об интимной жизни Сухомлинова, и затем разоблачения мадам Сухомлиновой, из-за которой произошла ссора».

По словам генерала Редигера, «теперь Андроников рассказывал про взятки, которые берет Сухомлинов (через некого Свирского и родственника жены Гошкевича), и про любовников Мадам (Булацель, Гошкевич, Манташев)».

Князь создал целый штаб по компрометации Владимира Сухомлинова. В него вошла бывшая ближайшая приятельница Екатерины Викторовны Наталия Червинская.

О ней Владимир Сухомлинов в своих мемуарах сообщает: «Наталия Илларионовна Червинская была вторым человеком, причинявшим нам много огорчений. Моя жена пригласила ее в наш дом, когда она переселилась из Киева в Петербург и не нашла еще себе квартиры. Эта дама изучила весь строй нашей жизни и своим мизерным мозговым аппаратом сочиняла фантастичные бредни, с которыми и носилась по городу, распространяя сплетни по провинциальной своей привычке».

Изгнанные Сухомлиновым адъютанты — Боткин, Коломнин, Булацель — охотно присоединились к кампании против Сухомлинова. Но самым опасным для министра стало участие в этой коалиции Григория Распутина.

Григорий Распутин приближался тогда, в 1914 году, к зениту своего могущества. Он и вслед за ним императрица делили государственных деятелей на тех, кто охотно выслушивал поучения «старца» и выполнял его многочисленные просьбы, и тех, кто им пренебрегал или даже пытался вывести на чистую воду.

Сухомлинов Распутина презирал, отказывался принимать, не отвечал на его многочисленные записки. Ему, человеку светскому и военному, сибирский вахлак был отвратителен, а близость к царю, казалось, гарантировала защиту от каких-либо неприятностей.

Андроников вспоминал: «Я решил, что, быть может, мне придется воспользоваться Распутиным для того, чтобы в Царском Селе раскрыть некоторые действия Сухомлинова. Распутин решил Сухомлинову мстить… Так он мне, по крайней мере, рассказывал».

В свете недоумевали: откуда у этой выскочки такие огромные деньги?

Ко дню своего назначения на должность начальника Генерального штаба Сухомлинов имел сбережений не более 50 тысяч рублей. У самой Екатерины Викторовны личных средств вовсе не имелось.

Жалованье Сухомлинова как военного министра было ниже, чем тогда, когда он был Киевским генерал-губернатором и по совместительству командующим округом. В Киеве Владимир Александрович получал 50 тысяч рублей, в Петербурге военному министру платили 18 тысяч рублей жалованья, 3600 разъездных и около 8 тысяч на экстраординарные расходы. Конечно, по должности ему полагались огромные льготы — бесплатный особняк, командировочные, автомобиль, карета, но все равно, даже если «капитализировать» эти льготы, получается в год тысяч 50.

При этом трат в Петербурге было больше, чем в Киеве.

Например, Сам Владимир Александрович был человеком скромным: в отсутствие супруги пользовался скидкой при покупках в Гвардейском экономическом обществе, а домоправительнице Марии Кюнье приходилось буквально вымаливать у него лишний рубль на хозяйство.

Но, несмотря на огромные траты Екатерины Викторовны, генералу Сухомлинову удалось внести за период со 2 декабря 1908-го до 3 сентября 1915 года в различные кредитные учреждения столицы 702 737 рублей. За этот же период он снял в банках больше 336 тысяч рублей, и к сентябрю 1915 года у него оставалось на счетах 323 тысячи рублей и еще 44 тысячи — на руках. Наличие таких средств не может быть объяснено и удачной биржевой игрой (занятие для министра вообще странное), как это пытался доказать Сухомлинов — бухгалтерской экспертизой установлено: доходы от биржевых операций Сухомлинова составляли всего 55 тысяч рублей.

Россия — государство военное. 814 миллионов рублей в год (примерно пятая часть всех государственных расходов) тратится на армию и флот. Все знают: возможно, скоро придется воевать, и не с Турцией, и даже не с Японией, а с Германией и Австро-Венгрией. Расходы военного ведомства растут ежегодно. Царь Сухомлинову доверяет безоговорочно.

Почти полуторамиллионной армии, помимо орудий, пулеметов и винтовок, требуются кальсоны, гимнастерки, сапоги, консервы, палатки, прожекторы, самолеты.

Деньги, которые Екатерина Сухомлинова тратит на платья и драгоценности, — это в том числе и деньги, на которые Россия должна готовиться к войне.

Воровство в военном ведомстве — не редкость. Правда, плутни министерских чиновников редко разоблачали. Но весной 1912 года в Петербурге прошел шумный судебный процесс. В военно-окружном суде несколько недель рассматривали дело интендантских чиновников, обвинявшихся в многомиллионных взятках. Был вскрыт механизм хищений в Главном интендантском управлении, размещавшемся в знаменитом доме Лобанова-Ростовского, парадный вход которого по сей день украшают два мраморных льва. (На одном из них пушкинский Евгений из «Медного всадника» пережидал страшное наводнение 1824 года.)

Перед судом предстали полковники Акимов, Дутов, Мит-кевич, трое их подчиненных, подполковников, надворный советник Кислинский и вдова камер-юнкера Сапиенца, сожительница одного из обвиняемых, подполковника Цветкова.

Свидетелями обвинения выступали владельцы крупнейших компаний, директора заводов, генералы от инфантерии.

Ревизия привела к арестам всего руководства 1-го отделения интендантства.

Варшавская фирма Тиле, участвовавшая в поставке армии формы, за 10 лет заплатила интендантам около 20 миллионов рублей взяток. Бухгалтерия московской фирмы Алафузова для обозначения такого рода платежей придумала даже специальное обозначение: взятки проходили по кассовым книгам как гонорар некоему «Обираловкину».

Деятельность интендантов только при поставке котелков, фляг и чарок принесла казне убытки в 100 тысяч рублей.

Чиновники торговали прежде всего информацией. При объявлении торгов они вскрывали пакеты с предлагаемой той или иной фирмой ценой на поставку, затем снова заклеивали их, чтобы торжественно вскрыть запечатанный конверт на публичных торгах. Между тем условия, предлагавшиеся конкурентами, сообщались излюбленной фирме, хозяева которой, естественно, за это платили.

За услуги, предоставляемые госпожой Сапиенцой и ее сердечным другом полковником Цветковым, платить надо было постоянно, как деньгами, так и борзыми щенками, говоря языком Гоголя. Интендантские чиновники любили за счет поставщиков обедать в отдельных кабинетах роскошных ресторанов, где бутылка коньяка обходилась в 75 рублей; чиновников и их подруг одевали и обували. Цветков требовал, чтобы еще и чинили его обувь и нижнее белье.

Конкуренты лодзинских и варшавских фабрикантов — московские купцы — содержали даже интендантского швейцара Михеева, платя ему ежемесячное жалованье в 100 рублей. По бухгалтерским книгам московских и польских предпринимателей выходило, что от 2,5 до 5 % суммы подряда шло на взятки. Игра стоила свеч. Казна же переплачивала по сравнению с реальными ценами иногда вдвое.

Итак, полковники и подполковники получали миллионы на одном обмундировании, а Владимир Сухомлинов определял весь оборонный заказ. И вокруг него было множество людей, заинтересованных в получении денег из военного бюджета.

На будущем процессе Сухомлинова его в коррупции не обвиняли. Но как ехидно заметил присяжный поверенный Александр Захарьин: «Обвинение не предъявляется, но подсчет денег Сухомлинова производился. Но раз такого обвинения не предъявлялось, то я дальше на этом останавливаться не буду. Раз не было взяток, то генерал Сухомлинов отличался какой-то необыкновенной способностью к дружбе, к личным сердечным привязанностям. Его друзья до такой степени были ему дороги, что он совершенно бескорыстно только при одном появлении, как, например, Свир-ский, готов был предлагать совершенно негодные вещи для Военного министерства — это явление еще более загадочное…»

Сын ближайшего приятеля — Оскар Альтшиллер — получил выгоднейший контракт на поставку оружейных лафетов.

Как мы уже говорили, кузен Екатерины Викторовны Николай Гошкевич с помощью Александра Альтшиллера стал директором представительства Южно-русского машиностроительного завода. Фактически же он занимался тем, что «заносил» Екатерине Викторовне деньги за выгодные для подрядчиков коммерческие контракты с военным ведомством. Слава о его удачливости вскоре стала широко известна в узких кругах.

К Гошкевичу обратился рекомендованный Александром Альтшиллером владелец экспортно-импортной конторы Максим Ильич Веллер, в прошлом русский шпион в Германии (там он провалился, был арестован и выслан на родину). У него имелись широкие связи с европейскими оборонными заводами, и, быстро вникнув в суть дела, Веллер сделал Гошкевичу заманчивое предложение: жалованье и 50 % прибыли от любого заказа, принятого Военным министерством. Гошкевич с радостью согласился и устроил деловой обед в ресторане «Контан», где свел своего нового нанимателя с личным секретарем Военного министра Афанасием Зотимовым и офицером Главного артиллерийского управления штабс-капитаном Василием Ивановым.

Веллер стал частым гостем у супругов Гошкевичей и вскоре начал строить куры жене Николая Анне. Как мы помним, именно эта женщина рассказывала синодальным судьям: побоялась жаловаться на приставания Бутовича мужу — тот так ревнив, что может убить.

Но Николай Гошкевич не только не осудил своего делового компаньона, но заключил с ним сделку: сдал ему жену в долговременную аренду. Гошкевичи продолжали жить под одним кровом, а Максим Ильич, человек женатый, иногда к ним заезжал. Втроем (за счет Веллера) ездили они и за границу.

Веллер платил Анне Гошкевич ежемесячное содержание в тысячу рублей, арендовал квартиру на Николаевской улице и снял дачу на Каменном острове. Там, кстати, белыми ночами бывали и супруги Сухомлиновы — поесть раков на Островах.

Гошкевич устроил Веллеру подряд на поставку военному ведомству двухколесных повозок и седел. И получал теперь за посредничество по 50 тысяч рублей в год.

Связи с богатейшей английской оружейной компанией «Виккерс» осуществлял знаменитый инженер (он разработал проекты строительства метрополитена в Москве и Петербурге), агент фирмы в России, Петр Балинский. Министерство активно поддерживало заказами царицынский завод, где у Виккерса имелся существенный пакет акций. В результате пулеметы российская армия получала по цене на 43 % выше, чем та, которую запрашивали на тульских заводах.

Старинный приятель Сухомлинова Николай Федорович Свирский — проигравшийся в казино владелец мебельной мастерской, некогда изготовившей обстановку для дворца великого князя Владимира Александровича, для Александровского и Зимнего дворцов, императорской яхты «Полярная звезда». Его сын, крестник Сухомлинова Георгий Свирский, представлял интересы французской фирмы Поля Жиро. Ей оборонное ведомство поручило выпуск двенадцатидюймовых снарядов, артиллерийских запалов и прожекторов.

Ходили слухи, что не просто так получили заказы на самолеты «Илья Муромец» Русско-Балтийский завод, на подряд на три тысячи автомобилей банкир Нелькен, а завод Лебедева на 63 самолета Дюпердюссена.

Генерал Сухомлинов занят делом государственной важности: готовит страну к войне. Почти не бывает дома, живет фактически на казарменном положении. В начале лета 1914 года Сухомлинов опубликовал сенсационную статью «Россия хочет мира, но готова к войне». 1 августа 1914 года война действительно началась. А Сухомлинову еще припомнят его самоуверенность.

У военного министра — множество могущественных врагов. Среди них главнокомандующий русской армией, великий князь Николай Николаевич, министр внутренних дел Николай Маклаков, глава влиятельной партии октябристов Александр Гучков. А еще и Распутин, и Андроников. Это значит: воевать Сухомлинову придется сразу на нескольких фронтах. И с внешними, и с внутренними врагами.

За пару недель до войны друг Сухомлинова австрийский поданный Александр Альтшиллер исчезает из Петербурга и объявляется в Вене. Изгнанный с позором со службы, Сергей Мясоедов по протекции Сухомлинова назначается в разведку 10-й армии, которая действует против Германского рейхсвера.

А Катя — Екатерина Викторовна — практичная и ловкая, даже из войны — беды для всей страны — извлекает для себя выгоду. Молва связывает ее с Леоном Манташовым — миллионером, нефтепромышленником, банкиром, благотворителем, владельцем 200 чистокровных скакунов и трех «роллс-ройсов» В 1914 году его жеребец Галуст со всадником-негром Вингфильдом по прозвищу Чёрный маэстро выиграл Скаковое дерби 1914 года. Он «проиграл в карты» Екатерине Викторовне несколько десятков тысяч рублей. Говорят, что он даже делал ей предложение, предлагая развестись с мужем.

Война дала Сухомлиновой шанс попасть наконец в высший свет. Катя в светском обществе изгой, но ведь и первая леди страны — императрица Александра Федоровна — в непростых отношениях со светом. У нее свои политические игры.

Императрица использует Катю с определенной целью: враги моих врагов — мои друзья. Раз Сухомлиновых не любят Гучков и великий князь Николай Николаевич — надо ей покровительствовать.

Екатерина Сухомлинова теперь заведует Складом имени императрицы Александры Федоровны и огромным лазаретом для раненых. Ее фотографии — наконец-то — в иллюстрированных журналах, она — гранд-дама, принятая при дворе.

Во время войны Екатерина Сухомлинова заведует Складом имени императрицы Александры Федоровны и огромным лазаретом для раненых

Леон Манташев жертвует на лазарет полтора миллиона рублей. Госпитали переполнены ранеными. Солдаты, потерявшие руки и ноги, ослепшие, стонут от боли. Не хватает ружей, снарядов, пушек, обмундирования. Фронтовое офицерство и командование в отчаянии.

Днем Катя в скромном платье, выражение лица — скорбное, фотографируется на фоне умирающих. А вечером — в роскошном французском наряде весело кутит в ресторанах с кавалерами.

Ненависть к Сухомлиновым — всеобщая. Но поссорить с ними царицу может только один человек — Григорий Распутин. И он это делает. Счастье Катиной придворной жизни продолжается недолго.

Фотографии Екатерины Викторовны публикуются в иллюстрированных журналах

Под влиянием Распутина императрицу начинает все больше раздражать Катина активность и слава. Ведь это ее лазарет, Ее Царского Величества, — ее, а не какой-то безродной девки!

26 ноября 1914 года Сухомлинова организовала сбор средств в пользу раненых.

Царица по этому поводу написала мужу, находящемуся на фронте: «Я не желаю Сухомлинову зла, наоборот, но его жена в самом деле очень mauvais genre и всех, в особенности военных, очень озлобила, так как она меня "подвела" своим 26-го.

Она говорила, что этот день очень подходит и что певцы хотят даром петь в ресторанах, чтобы собрать деньги для ее склада. И я позволила. К моему ужасу, я увидела в газетах объявление, что во всех ресторанах и кабаре (с дурной репутацией) будут продавать напитки в отдел ее склада (мое имя помещено большими буквами) до трех часов утра (теперь все рестораны закрываются в 12), будут танцевать танго и другие танцы в ее пользу. Это произвело убийственное впечатление. Ты запрещаешь (слава богу) вино, а я, выходит, способствую пьянству ради склада. Это ужасно, и все имели право быть в ярости, раненые также. А адъютанты министра должны были собирать деньги.

Уже не было возможности остановить это, поэтому мы просили Оболенского приказать, чтобы рестораны были закрыты в 12, за исключением только приличных.

Эта б… вредит своему мужу и ломает себе шею. Она принимает деньги и вещи на мое имя, а выдает их от своего имени. Она ему очень вредит, так как он ее слепой раб. И все это видят…»

В начале 1915 года Сухомлинова находилась в Львове после занятия его русскими войсками и раздавала подарки. Вскоре австрийцы и немцы отбили город у русской армии.

Царица об этом писала так: «Вчера я видела м-м Гартвиг, она рассказала мне много интересных вещей о том, как они оставили Львов, и печальные впечатления о солдатах, приунывших и говоривших, что они больше не вернутся, чтобы драться с врагом голыми руками. Ярость офицеров против Сухомлинова безмерна. Бедняга — они ненавидят самое его имя и жаждут, чтобы его прогнали.

Ну, в его собственных интересах, прежде чем поднимется скандал, было бы лучше так и сделать. Это авантюристка-жена совершенно разрушила его репутацию. Он страдает из-за ее взяточничества и т. д. Говорят, что это его вина, что нет снарядов, — а теперь это наша гибель (проклятие).

Я тебе это говорю, чтобы показать тебе, какие впечатления она привезла».

С ранней весны 1915 года русская армия терпит поражения. Главный, роковой для фронта удар немцев приходится на долю 10-й армии, в которой служит Сергей Мясоедов. В Думе, обществе и Ставке уверены: поражение — следствие измены. Сергею Мясоедову предъявляют обвинение в шпионаже в пользу Германии. Немецким шпионом, по мнению большинства историков, он не был, надо было найти и покарать кого-нибудь, чтобы свалить на него ответственность. А такой скомпрометированный, имевший множество врагов человек, как Мясоедов, — идеальная жертва.

Он отрицал свою вину до конца, прямых доказательств не было, но 18 марта 1915 года его приговорили к смертной казни и повесили.

Казнь Мясоедова по обвинению в предательстве бросила тень на его многолетнего покровителя Сухомлинова. Имя военного министра связали с разоблаченным шпионом. А ведь был еще Александр Альтшиллер… Военным министром великой Российской империи не может быть покровитель предателя.

Кадетский Цицерон Павел Милюков спрашивает в своей знаменитой речи депутатов Думы: «Что это — глупость или измена?» Депутаты хором отвечают: «Измена!».

Патриотически настроенную общественность охватила шпиономания. В измене теперь подозревают многих — императрицу, Распутина и даже — военного министра. Кто должен был готовить армию к войне? Отчего у нас не хватает артиллерии и ружей?

Генерала ненавидят решительно все. Даже император не в силах ему помочь. Последней каплей стало «разочарование» Александры Федоровны в Кате Сухомлиновой. Государь, по собственным словам, страшился истерики жены больше, чем неверного политического жеста.

В июне 1915 года, меньше чем через год после начала войны, Сухомлинова отправляют в отставку. Сухомлиновы покидают свой роскошный особняк и переезжают в квартиру на Офицерской улице.

Генералу обещают место в Государственном совете и хорошую пенсию. Но обещанное не сбывается. Их теперь не принимают нигде. Почти все друзья отворачиваются. Катин любовник Манташев находит себе другую пассию.

Наконец случилось то, чего в России страстно желали многие. В апреле 1916 года Сухомлинова арестовали по обвинению в казнокрадстве, преступных ошибках при подготовке к войне, а главное — государственной измене. Контрразведка основывала свои подозрения на весьма сомнительных уликах. Министр, возможно, бывал нечист на руку, но не совершал сознательных ошибок, руководя военным ведомством, не передавал противнику секретной информации.

Но жандармы провели на его квартире многочасовой обыск. Владимир Александрович оказался в одиночке Трубецкого бастиона Петропавловской крепости.

Английские дипломаты иронически удивлялись: «Видно, силен ваш государь, если он арестовывает своего военного министра».

У Сухомлинова не остается покровителей. Спасти его может только Катя. Сухомлиновой к тому времени 33 года, она в расцвете своей красоты. Единственным выходом может стать протекция недавнего врага — всесильного Распутина. И генеральша отважно отправляется к нему на Гороховую улицу.

Слежка зафиксировала 69 посещений Сухомлиновой квартиры Распутина. Старец перед смертью говорил, что он любит только двух женщин, кроме «мамы» (так он называл императрицу): Анну Вырубову и Екатерину Сухомлинову.

После встреч Екатерины Сухомлиновой с Григорием Распутиным случилось невероятное. Посреди войны с немцами министра, обвиненного в шпионаже в пользу врага, отпустили из тюрьмы под домашний арест. Екатерина Викторовна умела добиваться своего.

Но в собственной квартире Сухомлинов провел только 4 месяца. Следствие по его делу продолжалось.

Вокруг Сухомлиновых, непривычно притихших, по кирпичику рушилась империя. Дело против старого генерала стало для Думы сигналом к атаке на власть. Самодержавие теряло равновесие. Убит Распутин. В марте 1917-го свергнута монархия.

Чуть ли не первым из царских сановников арестовали 70-летнего Сухомлинова. Военным министром новой свободной России стал его заклятый враг Александр Гучков.

В августе 1917 года в доме Офицерского собрания армии и флота на Литейном судили супругов Сухомлиновых. Атмосфера в зале суда оскорбительна для обвиняемых. Множество солдат, готовых растерзать судей в случае оправдательного приговора. Против Сухомлиновых свидетельствовали их бывшие нахлебники и деловые партнеры. Обвинение в государственной измене хотя и было признано доказанным, но выглядело неубедительным, зато факты коррупции казались очевидными.

При чудовищной неразборчивости в связях и преступном легкомыслии Сухомлинова все, кто мог получить военные секреты от министра, их получали.

Но если мы вслед за Милюковым спросим: что это — глупость или измена? Ответ будет: глупость.

Защитник Е. В. Сухомлиновой М. Г. Казаринов произнес речь, которая вызвала бурные аплодисменты в зале суда: «Я спрошу, где эта роковая женщина, как обрисовали ее, что она разбила жизнь первого мужа, что она тратила громадные капиталы, что она увлекла второго мужа на какие-то преступные пути. Где же эта зловещая женщина, несчастная мать, несчастная жена, несчастный человек?… Адвокат должен быть там, где попираются священные права человека, там его место. Эти священные права во всех странах, при всяком образе правления одинаковы. Это право на честь и на свободу. И я поднимаю свой голос: нет, она не виновна перед обществом, перед законом и перед тобою, русский солдат».

Бывшего военного министра приговорили к пожизненной каторге, Екатерину Викторовну оправдали.

После процесса Сухомлинов оказался в хорошо знакомых казематах Петропавловской крепости.

Екатерина Сухомлинова, наплевав на общественное мнение, носила передачи мужу все время его заключения. Редкие сохранившиеся знакомые будут удивляться: ее невозможно сломать, внутренняя сила и жажда жизни в ней никуда не пропали!

Пока Владимир Сухомлинов сидел в тюрьме, страна, за которую он еще недавно воевал, полностью изменилась. Провалился заговор Корнилова, выстрелила «Аврора», Керенский сбежал из Петрограда, а большевики, захватившие власть, заключили «похабный» мир с австрийцами и немцами. В марте 1918 года большевики неожиданно объявили амнистию.

Старик Сухомлинов оказался на воле, но у ворот тюрьмы его никто не встречал. Через немногих оставшихся в Петрограде знакомых он выяснил адрес Кати и обнаружил, что его не ждут. Екатерина Викторовна любила жить весело и в достатке и сошлась с предпринимателем, инженером Владимиром Константиновичем Бабаевым.

Кем был новый избранник Сухомлиновой? Если верить тувинским историкам, он родился 12 декабря 1886 года в Степанцминде, был дворянином, окончил Владикавказскую классическую гимназию. С 1908 года по 4 февраля 1911 года служил в Переселенческом управлении в Акмолинском районе (в должности временного гидротехника). В его документах при этом было указано, что он студент Оксфордского университета.

23 февраля 1911 года он обратился с прошением к заведующему переселенческим делом Тургайско-Уральского района о предоставлении ему места производителя работ младшего оклада в Тургайско-Уральском районе. Уже 7 марта 1912 года Габаев назначен производителем работ старшего оклада. В январе 1913 года Габаеву В. К. предоставлен месячный отпуск с сохранением содержания. Он приезжает в Петербург и по указанию начальника Переселенческого управления Глинки готовит отчет «О землеотводных работах в Андижанском уезде». Тут же его привлекают к разработке плана землеотводных работ в Сыр-Дарьинской области. А после этого направляют в Урянхай. Уже в 1913 году он коллежский регистратор, чиновник особых поручений 6-го класса при Переселенческом управлении. 15 марта 1913 года был откомандирован в Енисейский район для заведования новым Урянхайским подрайоном, и ему установлено денежное содержание в сумме 3000 рублей.

Протекторат России над Тувой (Урянхайским краем) был объявлен 17 апреля 1914 года. Главное управление землеустройства и земледелия поручило Владимиру Константиновичу Габаеву выбрать место и приступить к основанию и строительству переселенческого, торгового, промышленного и прежде всего административного центра. Так в 1914 году был основан Белоцарск, нынешний Кызыл.

Сергей Минцлов, чиновник особых поручений при Министерстве земледелия, писал о Габаеве: «Человек исключительной энергии, деятельности и подвижности; в работе он кипит с утра до ночи, и сделано им для края много».

1 мая 1915 года Габаев пишет рапорт, в котором просит откомандировать его в один из южных переселенческих районов, так как пребывание в северном климате вредно сказалось на его здоровье. Он телеграфирует в Переселенческое управление: «Чувствую себя переутомленным физически и нравственно, нуждаюсь отдыхе, ходатайствую по приведении отчетности в порядок о двухмесячном отпуске».

Ему предложили место по заведованию подрайоном водворения и устройства переселенцев в Семиреченской области. Но болезнь прогрессировала, и он подал прошение об увольнении. В 1916 году был призван в армию. В. К. Табаев проходил службу в армии в качестве военного чиновника Главного интендантского управления.

О дальнейшем мы знаем из воспоминаний академика, химика Алексея Ипатьева: «Главным владельцем маленького завода на Охте, изготовлявшего сахарин, был г. Габаев, грузин, с которым я познакомился в январе 1918 года. Осенью 1919 года я был вызван к телефону г. Табаевым, и он просил меня поговорить с ним об одном деле. При нашем свидании он объяснил мне, что все его компаньоны по химическому заводу просят меня быть консультантом по изготовлению сахарина. Мои условия были приняты, и я вступил в должность консультанта этого кустарного предприятия, помещавшегося на Охте, на задворках бывшего дровяного склада, на берегу Невы.

Удалось наладить производство, и на деньги, вырученные от продажи сахарина, не только амортизовать затраты, но и получить достаточный доход, вследствие чего завод мог просуществовать около 2 лет. Но главному владельцу этого предприятия не удалось увидать расцвета последнего, так как его самого большевики отправили к праотцам уже в конце 1919 года.

Вскоре после моего приглашения быть консультантом на заводе по изготовлению сахарина Габаев пригласил меня к себе в гости на обед. Я помню, что мне не хотелось заводить близкое знакомство с человеком, которого я мало знал, но когда он сказал мне, что меня очень хочет видеть его жена, которая много наслышана о моих подвигах, то я очень заинтересовался узнать, кто она. Тогда я получил ответ, что она — бывшая жена военного министра В. А. Сухомлинова, который дал ей развод, а сам он находился в Финляндии, куда ему удалось пробраться тайно от большевиков. Легко понять, что желание поговорить и кое-что узнать от этой роковой женщины пересилило все опасения, которые невольно рождались в моей голове, и я дал согласие прийти на обед.

После Февральской революции Сухомлиновой было опасно держать деньги в банке на свое имя, и она обратилась к своему хорошему знакомому из банковского мира за советом, что ей делать. Знакомый посоветовал перевести деньги на имя другого лица, которому она хорошо доверяет. Так как у Е. А. в тот момент подходящего лица не нашлось, то банковский ее знакомый предложил ей познакомиться с находившимся случайно в банке господином Табаевым, которого он мог ей рекомендовать как лицо, заслуживавшее доверия. Таким образом состоялось знакомство, за которым последовал перевод всех денег В. А. на имя Табаева, а затем развод и в конце концов бракосочетание.

Обладая хорошими средствами, чета Табаевых поселилась в роскошной квартире на Захарьевской и, несмотря на сильный продовольственный кризис, имела возможность доставать не только необходимые съестные припасы, но и редкие деликатесы и великолепные вина. Такого обеда, которым они меня угостили, я уже давно не ел.

Сама хозяйка, как женщина, произвела на меня чарующее впечатление. Великолепно сложенная, несколько выше среднего роста, блондинка с выразительными большими серыми глазами, великолепными волосами и с хорошо сохранившимся цветом лица для своего, вероятно, 45-летнего возраста, она, несомненно, могла привлекать к себе внимание многих мужчин. Ее речь была очень привлекательна и сразу обнаруживала большое уменье и привычку вести и направлять разговоры на интересные темы. Но вместе с тем нельзя было отделаться от чувства, что это — властная женщина, знающая цену жизни, способная на разнообразные авантюры и не останавливающаяся ни перед какими препятствиями, чтобы достигнуть поставленной цели. Несомненно, что Габаев мог занять место мужа только при особо сложившихся обстоятельствах революции, и, конечно, он был слишком для нее маленький человек, могущий исполнять разве только ее поручения наподобие приказчика; понятно, он не мог дать ей того положения, которое она занимала, будучи женой военного министра.

Мне пришлось быть в гостях у Табаевых два раза: второе приглашение я принял, потому что Ек. Ал. по телефону сказала мне, что у нее будет ее хорошая подруга, А. Вырубова, которая в то время еще жила в Павловске. Как было устоять против искушения познакомиться с такой исторической личностью, и я, конечно, согласился провести вечер в этой интересной компании. Но, к сожалению, мне не пришлось увидать Вырубову, так как она была нездорова, позвонила в моем присутствии по телефону и сообщила, что у нее сильно повышенная температура и она не может рисковать выйти из дома.

Во время моих посещений Табаевых я узнал, что он занимается разными коммерческими делами и не только в Совдепии, но ведет дела и с Финляндией: ввиду недостатка бумаги он закупал бумагу в Финляндии и продавал ее большевикам, зарабатывая на этом громадные деньги.

Очень скоро после моего посещения Табаевых — не более чем через месяц, — он был арестован Чекой, обвинен в шпионстве для Финляндии и расстрелян. Ек. Ал. тоже вскоре была арестована и отправлена в начале 1920 года в Москву. Об этом ее аресте я узнал гораздо позднее от одной моей знакомой, Z., которая рассказала мне про свое знакомство с Сухомлиновой в Московской тюрьме».

Это последняя супружеская измена Кати Сухомлиновой. Бывший военный министр Сухомлинов сначала бежит в Финляндию, а оттуда эмигрирует в Германию, где проживет в полной нищете еще несколько лет, напишет воспоминания. Зимой 1926 года тело замерзшего 78-летнего старика найдут в Берлине на скамейке парка Тиргартен.

Чем закончилась жизнь Екатерины Гошкевич — Бутович — Сухомлиновой — Табаевой, мы точно не знаем. Владимир Коковцев и Василий Шульгин уверяли: ее видели в эмиграции. Княгиня Татьяна Куракина заявляла, что сидела с ней в 1920-м в концлагере в московском Андронниковом монастыре и что позднее та была расстреляна большевиками. Об этом же свидетельствовала и информантка уже упомянутого нами Алексея Ипатьева.